Михаил Сергеев

Последняя Женщина

Уважаемый читатель! Если вам меньше 35-ти лет, бросьте эту книгу, все равно вы это сделаете максимум на сороковой странице. Тем же, кому уже 35, предоставлена возможность, оценить не только собственную степень нравственности и порядочности, но и тех, кто идет рядом.

Эта книга о том, как мы расстаемся со своей душой. Как гоним ее от себя, не желаем говорить с ней. Как понемногу, по капельке уходит из нас добро. А душа не хочет такого конца. Ей жаль того, с кем она появилась в этом мире. Ее существование — в скорби о нас.

Но есть и те, кто, стараясь прогнать ее от себя, не желая иметь ничего общего с ней, бьют душу кнутом, прямо по лицу. Но она не уходит и только плача стоит перед ними. Лишившись разума, мы не можем понять, что ей некуда идти. Уйти можем только мы. Это и есть "безумие твари".

Но за все приходится платить. Гнал ли ты ее тысячелетия назад, сейчас, или на пороге гибели человечества — не важно. И хотя за страшным процессом расставания с душой, стоит чудовищная по своей силе личность, добро сильнее и оно торжествует. Непременно.

Книга будет переносить вас из времен Римской империи в недалекое будущее; прочитав ее, вы будете участвовать в его рождении. Вас, больше не оставят равнодушными многие вещи, на которые прежде вы не обращали внимания. Вы станете лучше, я очень надеюсь на это.

Тайна же откроется совсем немногим.

Кроме того, должен сообщить вам, что в романе использована музыка из первого концерта П. И. Чайковского. Вы обязательно почувствуете это место.

И еще. Не дарите книгу женщине, в которой не уверены. Вы расстроите ее.

С уважением Михаил Сергеев.

— Кто нашептал тебе эту книгу?

— Я написал ее сам.

— Нет, человек сам может услышать только ветер.

— Пусть так. Пусть я услышал только ветер.

— Так кто же нашептал тебе ее?

О вещая душа моя!

О сердце, полное тревоги,

О, как ты бьешься на пороге

Как бы двойного бытия!

Ф. И. Тютчев

СМЕРТЬ

Все произошло просто и неожиданно. Седьмая полоса пешеходного перехода, хорошо знакомый визг тормозов, мокрый от дождя асфальт на щеке. Асфальт почему-то удивительно теплый. Какая-то женщина сидит рядом и почему-то сильно кричит. А кругом — люди, люди, люди.

Лера ощутила дискомфорт, вызванный всеми этими "почему-то", даже скорее досаду оттого, что все вокруг, бегая и суетясь, делали это явно сознательно. Невероятным усилием воли ей удалось успокоиться. Нужно наконец понять, что происходит. Нельзя же просто так стоять и ничего не делать. Вдруг ее осенило. Это шок. Ну конечно, она видела такие случаи десятки раз: ее окна выходили на перекресток с переходом, и почти каждый вечер она слышала визг, ставший знакомым за эти годы, затем глухой удар, иногда их было два; потом она подходила к окну и каждый раз повторяла одно и то же: "Боже мой!" С годами она пробовала приучить себя не смотреть на такие случаи, но ощущение чьей-то боли где-то рядом не позволяло ей оставаться равнодушной.

Обычно кто-то тормозил у перехода, кто-то проезжал мимо, и заканчивалось почти всегда одним и тем же: два человека начинали активно обсуждать свои неприятности по мобильным телефонам. Правда, бывало и по-другому, но вспоминать об этом не хотелось.

Вот и сейчас чувство дискомфорта не покидало ее, но причиной тому было не очередное вечернее происшествие; просто Лера видела знакомую картину как-то иначе. Обычно собравшаяся толпа зевак не давала рассмотреть сразу, что же все-таки произошло, но сейчас она видела все. И это не был вид из ее окна, что уже ненормально. Ненормальным казалось и другое.

На цветном пешеходном переходе, каких сейчас в Москве много, лежала женщина в странной позе. Странность заключалась в том, что поза была "удобной". Обычно так отдыхают: на боку, положа руку под голову. Но асфальт не трава, да и сумочка скорее валялась, а не лежала на некотором расстоянии. Все было как-то неуместно. Мысль, что какая-то важная деталь ей знакома, медленно проникала в ее сознание. Ну да, это случилось сегодня, по пути домой, у овощного киоска; она поцарапала свою любимую сумочку, содрав позолоту с замка. Еще подумала: "Надо же, как неудачно: так долго подбирать пряжки на туфлях к этой сумке, и на тебе".

И тут Лера поняла все. И сумочка, и красная юбка, сшитая совсем недавно, и рука, лежащая ладонью кверху, были ее. "Это я, — отозвалось эхом в сознании. — Это я, и это происходит со мной! Но почему мне не больно? Ах да! Я же читала у Моуди: человек во время клинической смерти видит себя со стороны и ничего не чувствует. Но почему смерть? Зачем она? Может, это просто сон?"

Постепенно крики людей и вой "скорой помощи" начали быстро удаляться и перешли в рокочущий гул. Стало страшно. Гул оборвался, наступила гнетущая тишина; ощущение невероятной легкости и безразличия наполнило ее.

Лера ощутила полную перемену вокруг. Глубина этой перемены чувствовалась везде и касалась абсолютно всего. Сознание прояснилось. Она находилась в прозрачной, как ей показалось, сфере, заполненной меняющимися картинами: тоже прозрачными, но не призрачными — живыми и вместе с тем неподвижными! "Какая удивительная феерия", — мелькнуло в голове. Цветущие яблоневые сады, спешащие куда-то люди, которых не заслоняли стоящие перед ними здания, тоже прозрачные. Плывущие корабли и стада антилоп, океаны и горы, города мира и континенты сменяли друг друга перед ней в этой сказочной неподвижности.

Неожиданно она заметила, что, если смотреть в одну сторону, взгляд открывал одно за другим новые видения. Снежная равнина сменялась торжественным органным залом, наполненным людьми, и тут же — кувшинками на водной глади. Причем люди не исчезали и тоже оставались перед нею. Но не они удивляли ее и даже не то, что новые видения не сливались с остальными. Нарастающее ощущение того, что она становилась частью их величественного калейдоскопа, чего-то необъятного, что рождалось на ее глазах, — вот что завораживало Леру. Все еще находясь в оцепенении, она заметила невероятное: ожившие картины уже сами смотрели на нее и видели ее.

Описать и представить это в обычном сознании было невозможно. Удивительность происходящего поражала.

Вдруг у нее мелькнула догадка: "Я вижу мгновение времени! И я в этом мгновении".

— Ты угадала, — отозвалось в сознании. Но это был не ее голос.

— Кто это? — спросила Лера и удивилась отсутствию страха.

— Я буду здесь с тобой.

— Что значит "со мной"?

— Я буду сопровождать тебя здесь.

— Но кто вы? Человек?

— Нет.

— А кто?

— Ты поймешь позже. А пока считай меня твоим проводником. Здесь тебе многое предстоит пересмотреть и все переоценить.

— Что "все"?

Лере показалось, что она задала вопрос, не дождавшись окончания фразы.

— Не смущайся, это нормально; здесь все происходит одновременно: мы уже вне реки времени. Что касается твоего вопроса, тебе предстоит дать новую оценку своей жизни. От нее будет зависеть все.

— Что же здесь может зависеть от меня?

— Путь твоего восхождения к Свету.

— Свет? Что это?

— То, ради чего мы появляемся в этом мире. Он ждет каждого из нас. Но у каждого — свой путь к нему, и этот путь человек определяет сам: таков закон творения. Все предопределено в этом мире, кроме нашего пути к Свету, и в этом главный замысел Творца. Выбор пути — наша миссия и смысл нашего существования.

* * *

"Как странно", — подумала Лера. Она была довольно известной писательницей, считала себя верующей и, конечно же, задавалась вопросом: зачем, для чего она живет? Для чего вообще живут люди, рождаются на свет, становятся взрослыми, учатся, работают, любят, куда-то стремятся, а затем стареют и умирают? Все так смирились с обыденностью происходящего, что просто не замечают течения времени, отпущенного вовсе не на то, чтобы повзрослеть, состариться и умереть.

В этой безысходности было что-то ненормальное, и иногда, очень редко, оставшись наедине с собой и вспоминая прожитые годы, она испытывала чувство, что все здесь не так, неправильно. В ее восприятии и попытке обустроить мир вокруг себя была какая-то незаконченность и неудовлетворенность. Такое ощущение приносило ей только дискомфорт. "Это пройдет", — говорила она себе. И действительно, время всегда возвращало ее в привычное русло жизни. Дом, работа, издательство, презентации, поздравления, улыбки друзей. А дальше — море, отдых, чайки над головой. И трогательная вера в то, что чайки — это души погибших моряков.

Все или почти все было прекрасно в ее мире, но существовал и другой мир. Мир, где миллионы людей ложились спать голодными, где насилие стало нормой, где были несчастные семьи и больные дети. Мир, кричащий, взывающий о помощи, неудобный, и она в нем жить не хотела.

Вдруг ей стало невероятно стыдно за то, что много раз в своей жизни она пыталась убежать от неприятного присутствия рядом чего-то ущербного, недостойного, да и просто не имеющего отношения к ней. Она даже нашла выход из таких неприятных ситуаций: если мне что-то непонятно, но мешает жить, нужно избегать всего этого. И она избегала. Старалась не ездить на метро, где можно встретить неприятных и не-

опрятных людей, избегала подземных переходов, где сидели нищие, старалась не смотреть передачи про брошенных детей, умирающих стариков и несчастных женщин. Много раз, видя попрошайку, она спрашивала себя: дать или не дать? "Я только что помогла старушке на углу, на сегодня достаточно". Этот ответ не удовлетворял ее. "Но что же, подавать всем, кого я встречу? Вон их сколько", — успокаивала она себя.

Ответа не было.

Довольно часто она бывала за границей и видела другой мир, избавленный от того, что ее так раздражало. Но тогда ей и в голову не приходило то, что стало ясно позже: они живут так потому, что сотни миллионов других людей живут хуже, чем должны жить. Очень просто: одни живут за счет других.

Одно время она даже пристрастилась читать популярную литературу о нравственном и физическом совершенствовании, статьи о психологии и парапсихологии, эзотерике, шаманизме и о многих других "измах", которыми так напичканы модные глянцевые журналы. Но поскольку она получила достойное образование и воспитание, во всяком случае, она так считала, то, проанализировав подобные измышления, пришла к заключению, что все они — суть профанация, имеющая одну цель: отнять у нее деньги. Таким выводом она осталась довольна и даже немножко гордилась тем, что не свихнулась на всяких бреднях, как ее подруга Ленка.

Но сейчас, в это мгновение она стала прозревать совершенно иную сторону, казалось бы, уже минувшего периода ее жизни. Неожиданно она поймала себя на мысли, что знает, почему так увлекалась таким чтивом: оно давало ответы, которые ее устраивали, советовало и помогало избегать тех неудобств и нравственных сложностей, какими так наполнена наша обычная жизнь.

К примеру, если от вас ушел муж, дело поправимое. Вы просто не умеете хорошо выглядеть, говорили авторы этих публикаций. Но мы здесь и уже готовы вам помочь. Вызывающая одежда, чуть откровеннее, чем обычно, открытая грудь, броская прическа — вот, пожалуй, и все, что необходимо. Появилась даже телевизионная передача с успешными девицами, которые учили, как привлечь мужчину. Пожалуй, они искренне считают, что делают хорошее дело, думала она. Привлечь — да! Но заставить таким образом полюбить нельзя ни одного мужчину в мире. Любовь здесь подменялась суррогатом. Да и цель, пожалуй, у таких девиц иная: оставаться узнаваемыми. Ведь без этого они просто прохожие. Как все. Подумать только, и она с таким удовольствием смотрела подобные передачи по вечерам. Да, с удовольствием, но оттого, что у нее-то все нормально, а брошенные — где-то там, далеко, и ее это не касается.

"Всегда кажется, что только чужой, а не твой, ребенок может выпить уксус", — вспомнила она слова бабушки.

Бабушка, милая бабушка. Она умерла совсем недавно.

"Если человека обманули и он потерял квартиру, а затем оказался на улице, он виноват в этом сам!" — кричали многочисленные авторы. "Если он оказался без работы и не сумел ее найти, после чего распалась семья, дочь и жена ушли, а он побирается в пригородных электричках, — он виноват в этом сам!" — вторили им другие. Различны были только способы объяснения его вины — от кармы до сглаза, неправильных, по их мнению, поступков ("Не помогай ближнему, если не просит"), даже проклятием рода или расплатой за что-то содеянное. Но главной приманкой в таком чтиве были вовсе не объяснения, а то, что вас учили: забудьте, вашей вины тут нет, можете спокойно отвернуться и пройти мимо. Совесть ваша будет чиста, мы вам поможем.

"Вот тут была нестыковка. Лера, конечно, проходила мимо. Не обращала внимания. Все делала, как призывали эти наставники. Но совесть не становилась чистой. Неизменно оставался какой-то осадок, который понемногу накапливался. Да, так жить было гораздо легче: главное — побыстрее на что-то отвлечься и забыть. До чего просто! И действительно, вновь приходило ощущение комфорта, и радости уже не отягощались неприятными воспоминаниями. "Время лечит", — говорила себе Лера и открывала новую книгу.

"Вот для чего люди читают весь этот обман: убежать, уйти, отгородиться от мира бездомных, больных, голодных", — вдруг осенило ее.

— Ну, вот и твоя первая ступенька здесь, — отдалось эхом у нее в мозгу.

— Но для чего же я здесь?

— Тебя интересует смысл твоего пребывания здесь? А там? Разве там ты не задавала себе этот вопрос?

Конечно, она спрашивала себя об этом. Когда ей исполнилось тридцать, она впервые пошла в церковь. Ее родители так и остались неверующими — обычная вещь в большом городе. Наступила зима, и ее младшенький сильно заболел, затем ему стало еще хуже. В больнице, где она лежала с малышом, все очень переживали за его здоровье, и какая-то нянечка посоветовала сходить к священнику. Батюшка посетовал на испорченные нравы, побеседовал с ней и настоятельно рекомендовал крестить ребенка по выздоровлении, да и самой креститься. Она поставила свечку и вернулась в больницу. Все, к счастью, обошлось.

Но после этого жизнь ее стала другой. Она, конечно же, последовала совету, и вся семья крестилась, даже муж. Впрочем, в его жизни ничего не изменилось. Но за собой она заметила, что начала обращать внимание на то, что прежде не представляло для нее никакого интереса. Ловила себя на мысли, что у нее стали возникать вопросы, казалось бы не связанные напрямую с ее жизнью, жизнью ее семьи.

Почему есть богатые и бедные и кто позволил богатым быть таковыми? Почему есть слабые и сильные? Почему один человек красивый, а другой нет? Во всем этом чувствовалась какая-то несправедливость и неправильность. Вопросов было очень много. Наконец, почему один человек может убить другого, и почему есть люди, которые не могут сделать этого: конечно же, она имела в виду прежде всего себя. Иногда напрашивалось простое объяснение: убивают в гневе, в злобе, с целью ограбить кого-то, наконец защитить себя, но все эти объяснения пасовали перед фактами бессмысленной и немотивированной жестокости, которую все чаще можно было увидеть по телевизору. Чем и перед кем виноваты маленькие дети, которых нацисты сжигали в газовых камерах во время войны?

Ответа на эти страшные вопросы не было.

Иные вопросы прямо касались ее жизни и жизни ее близких. Например, почему ей суждено было родиться в Москве, в благополучной семье, рядом с такими известными людьми: ее отец был редактором крупной газеты, а его брат стал академиком в тридцать лет. Другие жили очень скромно и вообще не так, как они. Почему столь неправильно устроен мир? И может ли он быть устроен иначе? Она даже зачастила в церковь, но само по себе это не давало ответа на то, что ее заботило.

— На все эти вопросы ты получишь ответ здесь. Для того человек и приходит сюда, но не только…

Лера попыталась что-то возразить, но тут произошло неожиданное. Картины, которые нащупывал ее взгляд, вдруг стали меняться с такой скоростью, что, случись такое на земле, у нее просто закружилась бы голова. В этом бешеном круговороте видений невозможно было разглядеть ничего, кроме ярко вспыхивающих сцен, напоминающих мгновения ее прожитой жизни. Вот она совсем маленькая, в деревне у бабушки, вся в слезах, покусанная пчелами, а вот линейка в первом классе, больница, где женщина в белом халате повторяет одно и то же: "До свадьбы заживет", а сама почему-то бегает и суетится, прижигая разбитый качелями лоб. Вот море, и снова море. Сколько раз в детстве она бывала там: родители брали отпуск, и они каждый год ездили в Крым. Вот похороны дальнего папиного родственника, где все молчали и, только подходя по очереди к женщине в черном, что-то ей шептали. И вдруг — огромный арбуз, красный и сочный, с черными семечками, который папа привез домой, сказав, что это самый большой арбуз в мире. Лера помнила его всю жизнь.

А вот и первая любовь, город, работа, свадьба. Жизнь в одно мгновение. Где-то она уже это слышала, пронеслось в голове. Внешне она уже почти не менялась, зато как быстро на ней менялась одежда. "Забавно", — успела подумать Лера и неожиданно почувствовала то, на что череда картин не позволяла до этого обратить внимание: все, что ее окружало, быстро проваливалось куда-то вниз. Вдруг она поняла: нет, это она летит вверх, и этот полет, это мгновение было самым сладостным, самым восторженным и приятным из всех мгновений в ее жизни.

"Наверное, таким и должен быть полет души", — подумала она, и вдруг все замерло, наступила темнота, и Лера почувствовала резкую боль. Чувство устремления ввысь исчезло. Боль медленно отступила. Неожиданно ослепительная вспышка света озарила все вокруг. Совершенно незнакомое чувство охватило ее. Она ощутила легкий холодок ветра за спиной и жаркий, обжигающий губы поток света, бивший в лицо. Каждая ее клеточка задрожала; нет, это была не дрожь, а трепет, трепет ее души. И она поняла, что перешагнула порог какой-то тайны и, перешагнув, стала причастна ей. Она знала, что это было. Перед ней во всей своей беспредельной глубине и грандиозности открылась величественная картина мироздания.

СНЕГ

"Открылась бездна, звезд полна, звездам числа нет — бездне дна", — первое, что пришло ей в голову.

Увиденное потрясало. Там, на земле, человеческое воображение не могло бы представить себе всю удивительную необычность этого мира. Здесь ничто не подчинялось тому, чему повиновалось и следовало бытие прежде. Потребовалось некоторое время, чтобы потрясение прошло. Ей вдруг захотелось закричать, и это желание с невыразимой силой вырвалось наружу. "Что же это? Что со мной? — Крик провалился в пустоту. — Я живу? Я существую? Или все это кошмарный сон?!" Она инстинктивно попыталась закрыть глаза, стараясь уйти, убежать от происходящего, как сделала бы там, но ничего не получалось.

— Существует твоя личность, — зазвучал голос ее собеседника. — Твой дух. Но у тебя нет тела в том понимании, к которому ты привыкла.

И только тут она обратила внимание, что руки ее прозрачны, а тело сохранило лишь контур, мерцающий голубоватый контур.

— Здесь невозможно закрыть глаза и спрятаться.

Ответы шли ниоткуда, но она отчетливо слышала их.

— Это духовная часть мира. Здесь нет места плоти, а значит, нет места не только ее требованиям — воздуху или пище, но и ее желаниям. Все это ты оставила там, в том мире.

Грандиозен и недоступен пониманию человека замысел Творца. Существует бесчисленное множество тварных миров. Вы, в своем земном мире, называете их параллельными, хотя это не совсем верно, это миры низшего порядка. Сущности, обитающие там, да и сами эти миры не нужны полноценной личности. Отторжение, неприятие этих субстанций мироздания есть точка отсчета, момент становления и начало взлета человеческого духа. Более того, такие субстанции опасны для души. Велик соблазн заглянуть туда, узнать свою судьбу, прикоснуться к этим мирам с сомнительными целями. Такое возможно. Но берегись, человек! Легко запутаться и заблудиться там. Страшны темные тропинки и закоулки этих миров, куда увлекут тебя их обитатели и где жизнь твоя может трагически оборваться.

И если человеку удалось преодолеть искушение, он способен пойти по правильному пути.

"Все это как-то сложно, — подумала Лера. — Ведь столько людей увлекаются спиритизмом, оккультными науками и не видят в этом ничего дурного". И вдруг в ее голове пронеслось: она мыслит!

— Это от неверия, — перебил голос. — Здесь все просто. Человек не доверяет Творцу, не верит, что нет ничего случайного в его жизни, и стучится не в те двери. Но и оставить этот путь никогда не поздно. Создатель заточил в этих мирах все темные воли, которые когда-то бушевали в мироздании.

При создании Мира произошла мегакатастрофа. Одна из сотворенных воль, не поверив, что она входит в замысел, пошла против воли Творца и, столкнувшись с ней, разлетелась брызгами на миллионы мелких субстанций, пронзив и наполнив ими Вселенную, повергая все в хаос и распад. Имя этой воли — Сатана.

Ты, наверное, слышала о черных дырах, поглощающих материю Вселенной и не отдающих обратно ничего? Это и есть остатки таких брызг. Но, накопив колоссальную энергию, они в конце концов взрываются, и рождается Свет. Всепобеждающая сила Света торжествует везде. Тьма загнана в угол, и этот угол — мир, откуда ты пришла.

"Мой мир?" — еще до конца не понимая сказанного, подумала Лера. А впрочем, там, откуда она пришла, зло совершается постоянно, мелькнуло в ее голове.

— Но почему они появились, для чего нужны были эти воли, которые каждую секунду там, на земле, приносят несчастья людям и миру?! — воскликнула Лера.

— Это главная тайна Творения. Она скрыта от нас. Мы можем только предполагать, что полноценное становление духа, его взлет ввысь по какой-то причине неизбежно должны происходить в борьбе и испытывать чье-то сопротивление.

Лера огляделась. Неожиданно она почувствовала некоторое облегчение, как будто что-то ненужное и неприятное оставило ее, вернее, она это оставила. И тут же с удивлением обнаружила, что в ее зрительном восприятии все-таки есть нечто, напоминающее ей элементы из той жизни.

Прежде всего, свет. Он заливал весь горизонт, лежащий перед ней и тонущий в его ослепительной белизне. Поверхность же под ее ногами состояла из белых вытянутых сгустков, похожих на перистый туман. В них не было овальных форм, поэтому назвать их облаками было нельзя. Все они, колеблясь, тянулись в сторону света. Эта перистая, дышащая равнина медленно перемещалась в сторону горизонта, а край ее, лежащий позади Леры, постоянно пополнялся новыми сгустками.

— Это души всех живых существ на земле.

— Так животные тоже здесь? Как и мы?

— Нет. Человек — это личность. Дух. И именно Его представляешь здесь ты. У животных есть только психика и эмоции. Они живут, повинуясь инстинкту. Но у них нет воли. Просто один инстинкт: например, защита потомства побеждает другой — самосохранения. Они могут бояться, радоваться, даже страдать. Но их страдание — это не наше сострадание. Их привязанность — это не наша любовь. Они делают только то, что необходимо им для выживания, человек же — многое из того, в чем нет необходимости, но на что есть воля его. Бездонная пропасть лежит между ними.

— Я знаю: человек пишет картины и сочиняет стихи, в общем, занимается творчеством. В этом нет биологической необходимости. Он не умрет, отказавшись от этого, как если бы он отказался от пищи.

— Верно. Добавь сюда еще и стремления не только к знаниям, но и к богатству, к власти. Но я назову тебе и другие, пострашнее, они знакомы тебе.

— Какие же?

— Например, человек, как и животные, истязает себе подобных, но в отличие от них может испытывать при этом радость. Более того, человек способен получать удовольствие от истязания самого себя. Ты знаешь, о чем я говорю. И конечно, никогда не увязывала такое свойство с его способностью к творчеству.

— Конечно. Но я никогда и не задумывалась так глубоко над этим.

— Разве? Ты же задавала себе вопрос, зачем один человек убивает другого. Ведь биологической необходимости в этом нет. Он не рискует умереть от голода, как животное, убивая себе подобных.

— Получается, что человек — какое-то чудовище?

— Так оно и есть для некоторых особей этого вида.

— Почему же такое происходит с человеком?

— Ты получишь ответ, хотя он был рядом всю твою жизнь. Желание написать поэму или посмеяться над человеком, унизив его, построить приют или подчинить себе миллионы людей — всего лишь средства испытать удовлетворение от содеянного. Только в первом случае от того, что ты подарил людям, а во втором — от того, что отнял.

Чего они хотят и что ищут? Непрерывности этого чувства. Каждому кажется, что тут-то и есть счастье. Найти неуловимую, мифическую субстанцию бытия — вот желание, которое роднило всех живших на земле. Только задумайся: ты не можешь это поймать, спрятать, запереть на ключ и сохранить. Это можно лишь испытать. И ради этого человек способен на многое: один написать симфонию, а другой убить. Хотят достичь его оба, но испытать может только один.

Истина в том, что мгновение радости можно получить даже от солнечного луча, но счастье — лишь в результате душевного порыва помочь ближнему. Даже достигнув всего, к чему он стремился, человек может почувствовать только радость. Счастье же придет к нему только в одном случае: если он направит приобретенное на помощь людям. В этот момент душа человека, пусть даже ее маленькая частица, сбрасывает гадкую черную слизь, которая налипала на нее каждый раз, когда человек не отдавал, а отнимал.

Именно поэтому Нобель был так несчастен до конца жизни — ведь он изобрел динамит. Его последняя попытка искупить содеянное — его премии.

— Нобелевские премии известным ученым — всего лишь попытка?

— Скоро ты поймешь, что по-настоящему выдающиеся личности в них не нуждаются. Уже есть люди, которые отказались и откажутся от этих денег.

— То есть, если бы у него была возможность изменить завещание, находясь здесь, он сделал бы это?

— Безусловно. Ведь миллионы людей по-прежнему умирают от голода. А получают их те, кто обогащает знаниями будущих убийц человечества, совершенствуя их оружие. — Помолчав, собеседник добавил: — Тело не может получить счастье — а именно к нему стремятся люди. Пережить его может только Дух.

Сколько раз человеку казалось, что он поймал это мгновение, это переполняющее его существо чувство. Но удержать его не удавалось еще никому. Вновь наступают холодный вечер и опустошение.

Вот главная трагедия человека — неуловимость желаемого, мимолетность испытанного, неумолимое возвращение к потухшему огню.

— Но почему? Почему не может быть по-другому? — воскликнула Лера.

— Ты все поймешь, все.

Счастье! Как много значило это слово для нее. Как хотела она быть счастливой там, на земле. Она понимала, что ничем в этом желании не отличалась от других, но ей всегда казалось, что она сможет быть счастливой, что оно придет к ней, рано или поздно. По-другому просто не могло быть. Зачем же тогда жить?

Долгими зимними вечерами, когда вьюга затихала за окном и снег начинал медленно падать большими хлопьями, укрывая пышными шапками лапы елей в сквере напротив, она, поджав ноги, уютно устраивалась в большом кресле своей гостиной. В эти минуты она любила поразмышлять о предстоящих делах, о недавних событиях, волновавших ее, о своих детях. Никто не мешал ей. И эта погода, и полумрак, и чашка все еще теплого кофе в руках погружали ее в легкое забытье.

Именно так, однажды сидя в любимом кресле, она задумалась о счастье. Не счастье людей, а ее личное счастье, что это такое?

Эти мысли приходили к ней и раньше. Конечно, она понимала, что это не достаток в доме, и не хорошая работа и даже не отсутствие проблем. Такое определение счастья было для нее пройденным этапом. Она понимала, что это только брызги, осколки, лишь некоторые составляющие мечты. Сейчас она думала о том, нужно ли стремиться, чтобы их было больше, или есть какой-то другой путь, делающий ощущение счастья полным и постоянным.

Раньше она всегда останавливалась на первом, мирилась с неизбежностью чередования черных и белых полос в ее жизни. Она боялась думать об этом глубже, опасаясь прийти к выводу о невозможности жить по-другому. Сейчас же такой вывод показался настолько и так очевидно неправильным, что был просто вычеркнут из ее рассуждений. Потому что истина существовала внутри едва видного ореола и была главной составляющей счастья. "Может быть, это свобода, — подумала Лера. — Не та, о которой пишет каждый, в том числе не уважающий себя журналист. А полная, истинная свобода. От всего…"

Лера не заметила, как быстро пролетело время. На улице стемнело. Снег по-прежнему медленно падал вертикально вниз. Она еще раз попыталась собраться с мыслями. Ничего не получалось.

В ее рассуждениях чего-то недоставало. Какое-то звено или его отсутствие мешало сделать окончательный вывод. Мешало решить жить по-другому. Это ее очень расстроило. "Ладно, додумаю в другой раз", — сказала она себе, поднимаясь с кресла.

Другого раза уже не было.

МАРК КВИТАНИЙ

Она уже не казалась ему просто подземкой. "Какой-то дьявольский лабиринт", — лихорадочно подумал он, вспомнив миловидную девушку за стойкой, четверть часа назад тщетно пытавшуюся объяснить ему, как просто пользоваться московским метро. В отчаянии петляя по мрачным и длинным коридорам станции, под площадью трех вокзалов, Джо Барроу неожиданно оказался на широком, переполненном людьми перроне, своды которого можно было принять за подземелья замка Клу близ Амбуаза, если бы не великолепные фрески. Фрески решали все.

Неожиданно путь ему преградил высокий и крепкий мужчина в черном плаще.

— Вам сюда, — на чистейшем английском языке сказал он, указывая на открытые двери вагона.

Словно повинуясь чьей-то неведомой воле, Джо медленно проследовал в вагон. Он развернулся, чтобы поблагодарить незнакомца, и тут же застыл в изумлении. Только сейчас он увидел, что был совершенно один на платформе. Вся эта толпа и многоголосие, сводившее его с ума еще секунду назад, куда-то исчезли.

— Следующая станция… — Голос диктора привел Джо в себя, и сразу несколько человек, пытаясь удержаться на ногах, вонзились локтями ему в тело. Резкая боль в правом боку заставила его стиснуть зубы.

"Ничего, — пронеслось в голове, — то, ради чего я здесь, стоит дороже".

— Библиотека имени Ленина, — ожил динамик, и огромная толпа, подхватив его, словно щепку, вынесла на улицу.

Четырнадцать колонн из мрачного серого мрамора в упор смотрели на него. "Как долго я ждал этого". Двадцать восемь — в библиотеке Конгресса, двенадцать — в Лондоне, и наконец…

* * *

— Постойте! — Легат поднял правую руку. Стражники остановились. На носу галеры, крепко ухватившись руками за флагшток, который был его естественной защитой, стоял человек. Свежий морской ветер раскидал по его лицу смоляные волосы. Подойти к нему по узкой паррели было практически невозможно. Его можно было только убить. Человек знал это.

Все произошло в какие-то доли секунды. Невероятным образом освободившись от сковывавших его ноги цепей, один из рабов по-обезьяньи быстро вскарабкался на борт судна. На глазах изумленных товарищей он, пробежав вперед и оттолкнув стражника, засмотревшегося на горизонт, оказался на носу. Четверо легионеров, услышав крик, бросились к нему.

Квитаний узнал его. Вообще из двухсот гребцов, день и ночь сменявших друг друга, он знал только его.

После двух попыток побега закон требовал перевода раба на галеры. Побеги происходили каждый день, из года в год. Вроде бы ничего необычного. Но этот случай был особый. И не потому, что раб, грек по происхождению, был белым, а совсем по другой причине.

Его привезли из последнего похода. Квитаний был знаком с трудами греческих мыслителей, хотя и не разделял некоторые их взгляды. Скорее из уважения к этому народу, чем из-за первого впечатления (молчаливость раба он расценил как наличие ума), Квитаний приказал предоставить ему относительную свободу. Да и работой тот загружен не был.

Однако уже через месяц раб исчез. Побеги случались и раньше. Дело в Риме обычное. Управляющий передал запрос в префектуру, и о нем забыли.

Каково же было всеобщее удивление, когда он вернулся сам.

Сто ударов плетью, казалось, поставили точку в этом деле. Но заковать его, как настаивал управляющий, Квитаний не дал.

Теперь он стал изгоем уже у своих.

Жизнь пошла своим чередом. Наблюдая за ним и помня тот случай, Квитаний понимал, что это не просто раб. С молчаливым упорством он ухитрялся не менять привычного поведения. Не позволял себя унижать. Поручения выполнял спокойно и точно, хотя и тяготился ими. Этот человек был умен и мыслил не как все. Именно это вызывало у Квитания интерес. Он явно благоволил к нему и даже вознамерился привлечь к воспитанию своих детей, что вызвало недовольство домочадцев и ропот челяди.

Но тот снова ушел.

Это была вторая попытка. Когда он вернулся, Квитаний приказал привести его к себе. Раб стоял перед ним, глаза его смотрели куда-то в пустоту. Казалось, он никого не замечал. В его позе не было ни раскаяния, ни страха.

— Зачем ты сделал это? — спросил Квитаний.

Ответом было молчание.

— Ты убегаешь второй раз, — продолжал хозяин. — Ты знаешь, что тебя ждет. Чего тебе не хватало тогда, когда тебя привезли сюда? Давить виноград — работа, о которой мечтают все. — Квитаний вспомнил слова матери о том, что еще ее отец занимался этим делом и не считал его зазорным. — Еды у тебя было достаточно, а то, что ты делал, делал и мой дед и не гнушался этой работой. Так чего же тебе не хватало?

— Свободы, — прохрипел раб.

Квитаний смутился. Он не ожидал такого ответа на вполне логичный вопрос, помня, что тот вернулся сам. Быстро взяв себя в руки, он продолжил:

— В чем же твоя свобода? В том, чтобы ты мог идти куда захочешь? Ты ведь и так мог уходить в город, покупать себе одежду, да и вообще тебя не держали на цепи. А ведь это права вольного гражданина. Даже давали денег, — помолчав, добавил он. — Мог ложиться спать, когда хотел. Ты имел свободное время и проводил его, как хотел. Ты мог говорить то, что думаешь, за это в Риме тебя давно бы повесили. Таких прав нет ни у одного из рабов, — после небольшой паузы продолжил он. — Так чего же ты хочешь?

— Свободы.

— Но для чего тебе она? И почему тогда ты вернулся?

— Став свободным, я обрету счастье.

Квитаний посмотрел на него с удивлением.

Разве свобода приносит счастье? Он не считал себя счастливым человеком. Конечно, любой раб гораздо несчастнее своего господина, это очевидно. Но делает ли она сама по себе человека счастливым? Нет. К тому же этот раб имел почти все, что Марк называл свободой.

Его размышления прервал начальник стражи.

— Посыльный консула! — объявил он.

— Пусть войдет.

Вошедший преторианец, статный мужчина средних лет, был лишь ненамного моложе его.

Охватывающая его живот лорика — кожа, обшитая иссеченными стальными полосами, — носила следы многочисленных ударов. А четыре наградные фалеры, начищенные до блеска, говорили о том, что перед ним заслуженный ветеран.

— Слава легату Марку Квитанию! — громко сказал посыльный и опустился на колено, протягивая вперед свиток.

— Встань, солдат. Здесь по достоинству ценят твое мужество.

Квитаний сорвал печать. Пробежав глазами первые строчки, он бросил старшему:

— Завтра выступаем, — и повернулся к стоявшему перед ним рабу: — Вот видишь, я не более свободен, чем ты. Я тоже не могу взять и уйти, куда глаза глядят, и не хочу этого. И вряд ли захочешь ты, если тебе позволить. Я тоже подчиняюсь приказам консула и выполняю все, что мне поручают. Да и имел ли ты то, что называешь свободой, там, на родине? Как видишь, мы с тобой в одинаковом положении, только у тебя нет такого большого дома, как у меня, нет земли и рабов. Но разве в этом свобода? А может быть, в этом?

— Нет.

— Так в чем же?

— Когда ты не хочешь никуда уйти, это ты не хочешь. Когда исполняешь приказы, то делаешь так, потому что хочешь их исполнять. И ничто не может помешать тебе. Вот отличие между нами. Но оно не главное. Потому что с этим можно смириться.

— А что же главное?

— Ты такой же раб, как и я. Ты не можешь бросить свою землю, свой дом. Не можешь оставить свою семью. Одно это перевешивает все то, что ты можешь. Но и это еще не все, чего ты не можешь себе позволить. К тому же тебя так же могут повесить. Ты несчастнее, чем я. Прости.

Квитаний задумался. Он много прошагал, защищая свободу Римской империи, но была ли это и его свобода, да и вообще, за свободу ли он воевал? Раньше он в этом не сомневался. А если за свободу, то чью? Свободу превращать людей в рабов, свободу казнить и миловать тех, кто прежде жил своим укладом и даже не слышал, что "стесняет" кого-то своим образом жизни. Много раз жизнь сводила его с учеными людьми, да и сам он, прослушав курс в школе философии, считал себя мыслящим человеком. Собственно, поэтому Квитаний и "возился", как выражалась его жена, с этим рабом. Но главное — он считал себя свободным человеком, и никогда никакая иная крамольная мысль не посещала его ум. Да разве нормальный человек может быть несвободным?!

А тут он услышал: может. И от кого? От своего раба! Было над чем поразмыслить.

— Тогда чего же ты хочешь, скажи!

— Ты не можешь дать мне того, что мне надо. Я не хочу быть гражданином и не хочу быть рабом. Я хочу быть свободным!

Квитаний понял, о чем идет речь. Закон допускал освобождение раба, давая ему статус гражданина Римской империи. Но третьего варианта не было. Закон его просто не предусматривал.

Ответ раба поверг его в недоумение.

— Так что же я могу для тебя сделать?

— Ничего.

В тот вечер легат Марк Квитаний приказал оставить его одного. Большой зал из белого мрамора, где он любил размышлять вечерами, нравился ему своей тишиной. Потрескивающий в камине огонь, сладкие оливы и большой кувшин вина помогали залу делать свое дело.

Вся его жизнь действительно прошла в подчинении. Он всегда исполнял чьи-то приказы. На протяжении многих лет посторонние воля и точка зрения руководили его действиями. Он всегда был ограничен в своих желаниях. Его также наказывали, а в начале карьеры даже лишили всего, что он имел. А это больше, чем сто ударов плетью. Но он никогда не испытывал того, о чем говорил раб. С другой стороны, он тоже отдавал приказы и наказывал. Очевидно, вот эта, другая сторона его жизни уравновешивала то, в чем он был ограничен, что он терпел. Казалось, несвобода уравновешивалась свободой. И все-таки что-то здесь было не так. Ведь если тебя могут повесить, это не уравновешивается тем, что ты можешь с кем-то сделать то же самое. В чем же ты, полная свобода? Где же ты?

А если бы он действительно оставил все: дом, семью — и ушел, сделало бы это его свободным? Квитаний рассмеялся. Первый же преторианец на заставе за городом потребовал бы пояснений, кто он такой, и он вынужден и обязан был бы все рассказать о себе. А как же иначе?

"Но пока знаешь, что вынужден делать и кому обязан, ты не можешь считать себя свободным, — подумал он. — Выходит, раб прав: я не свободный человек. — И вдруг его осенило. Мысль даже взбодрила его: — Но мне и не надо этого! Мне достаточно той свободы, которую я имею! Я доволен тем, как я живу. И та свобода, о которой мечтает раб, мне не нужна".

От внезапно найденного, как ему казалось, ответа, он воспрянул духом и с чувством удовлетворения осушил большой серебряный кубок.

"Но почему все-таки он бредит ею? Жаждет того, чего не хочу я?

Просто есть люди с обостренным чувством свободы, — продолжал размышлять он. — Это чувство, должно быть, впитано с молоком матери. Им недостаточно для счастья того, что имею я. Что ж, разумно. Но если вначале это не так уж плохо, то потом может привести к преступлению. Ведь подчинение закону — уже несвобода. А нужно ли ему подчиняться?"

Он развивал крамольную мысль, углубляясь все дальше и дальше с каждым новым глотком вина.

"Ну, нет. Ведь полная свобода есть полное неподчинение закону. Сначала человек будет красть, потом грабить, а потом убивать. Что-то чуждое нашим стремлениям. Нет, пожалуй, не каждый пойдет убивать", — подумал он.

Значит, каждому случаю соответствует своя степень обостренности этого чувства. И где-то есть предел. Кто-то остановится на краже, а кто-то не совершит и ее. Но тогда он не будет абсолютно свободен. Нет, несвободными останутся люди, остановившиеся от страха перед наказанием. Но есть и другая половина: они остановятся, потому что получили всю "свою" свободу, достигли предела, степень обостренности исчезла.

И тут его поразила страшная догадка: "Если все дело в чувстве свободы, в степени его обостренности, то ведь человек не виноват, что у одних оно превращается в жажду, а другим, как он, например, достаточно малого! Тогда за что же мы судим преступников? За силу такого чувства? Ведь человек крадет, потому что не хочет работать. То есть он освободил себя от такой обязанности. И имеет на это право! Никто не может обязать его поступать, как все. Ведь я сам создал закон, удобный для меня, но не для него. Он ни в чем не виноват! Он просто не согласен.

Тогда нет граждан и преступников. Есть люди, нетребовательные к обстоятельствам, и люди с обостренным чувством свободы. Вот и все. И переводить вторых в положение, которое занимаю я, было бы насилием".

— Чушь какая-то. Преступников не существует. Надо же до такого додуматься! — пробормотал он. Вина было выпито уже много. — Однако что же мне с ним делать? Гражданином быть он не хочет. Просто отпустить? Да и долго ли он проходит на воле?

К тому же такой пример может оказаться заразительным для других рабов. Да и он сам, его хозяин, нарушит закон, который требует — на галеры!

Ладно, завтра он отплывает в Александрию, а там видно будет.

Ветер усилился. От удара волны в борт нос галеры резко качнулся, и раб с трудом удержался за своим укрытием. Вздувшиеся на крепких руках вены лишь подчеркивали твердость его намерений.

Квитаний подошел ближе. Глаза их встретились.

— Ты по-прежнему хочешь свободы? — громко, сквозь шум ветра прокричал он.

Тот кивнул головой.

— Я знаю место, где она есть, твоя свобода!

— Я тоже, — был ответ.

— Ты знаешь цену?

— Да!

— Тогда плати и получи ее!

Раб прыгнул в воду. Стража бросилась к борту.

— Не надо! Он не вынырнет. Это не в его планах, — задумчиво проговорил Квитаний.

Уже на склоне лет, командуя легионом в Африке, он объявил его мятежным. Он перестал подчиняться приказам и раздал добычу и все, что у него было, солдатам. Но, перейдя через край, так и не испытал чувства свободы. Счастья же у него никогда не было. Зато было другое — ему постоянно снился один сон. Сон, где он, раб, стал свободным.

Легионеры, получив ультиматум от Сената, сами забили его камнями и палками.

Консул Марк Лициний Красс перед расформированием легиона казнил весь командный состав. Это был единственный случай в истории Римской империи.

Так встретились два человека: раб поневоле и раб по призванию.

* * *

— Что это было? — Лера медленно приходила в себя. — Почему я видела все это? И для чего?

— Так ты будешь здесь очищать сердце, иногда не только видя, но и совершая.

У них были разные пути к свободе. Но нашли они ее в одном месте.

— Но если так… — Лера помедлила. — Он ведь не хотел жить как все, у него просто было обостренное чувство свободы? А жить не как все — значит преступать законы, по которым живут все? Тогда люди с обостренным чувством свободы неизбежно становятся преступниками?

— Ты осознала тяжелый дар свободы.

— Значит, это плохо?

— Желание быть свободным присуще всем людям, различие только в предмете свободы. Свободы от чего? От необходимости помогать брошенным тобой матери и ребенку? Свободы не разделять взглядов власти или общества? Так это одно и то же. Ценность имеет только одна свобода — свобода выбора. Но такая свобода уже дана каждому и поровну, и стремиться к ней смысла нет. Она дана ребенку и старику, нищему и богатому, хорошему и плохому, всем людям. Ее нельзя отнять, даже убив человека. Она и сейчас с тобой.

— Так какую же свободу нашли те, двое? К какой свободе стремится человек?

— Мне казалось, ты поняла.

— Но если люди все-таки стремятся к свободе, — повторила Лера, — они все преступники?

— Если законом считать свод правил, по которому живет общество, то да. Вдумайся, ты ведь преступила закон, перейдя дорогу в запрещенном месте? Или искупавшись там, где это запрещено?

— Ну да.

— Значит, стала преступником.

— А если человек что-то украл или обманул кого-то и завладел его имуществом, он просто более опасный преступник?

— По вашим законам так и получается. И одни преступники судят и наказывают других преступников. Иногда случается, что убийца судит обманщика или совсем невиновного.

— А есть другие законы?

— Это заповеди.

— Я помню: не убей, не укради…

— Верно. Только смысл вкладывается разный. Человек, позволяющий себе убивать тысячи людей, точнее, отдающий приказ это сделать, преступником себя не считает. И по вашим законам таковым не является. Пока снова один преступник не объявит преступником другого. Но оба они — преступники.

— Что же их ждет?

— "Приказывающий убивать будет убит по приказу".

— А "не укради" ведь совпадает с нашим законом.

— Что можно украсть на земле? Чью-то собственность? Ведь кто-то объявил ее своей и написал об этом закон. А если человек считает, что берет не чужое, а свое? То, что принадлежало всем поровну и дано было Творцом всем? Земля, вода, горы и все то, что дают они. Если кто-то более сильный объявил все своим, это не значит, что оно стало чужим для остальных.

Все преступления у вас — только друг перед другом. И начались они с той минуты, когда первый из людей назвал что-то своим. Он же и издал закон, объявив другие мнения на этот счет преступными.

— То есть преступник по нашим законам — по библейским законам не виновен?

— Преступая ваш закон, он может оставаться невиновным. Но если он виновен по заповедям — он таковой и на земле, даже если ваш закон делает его героем.

— Что же тогда кража по заповедям? Впрочем, мне кажется, я догадываюсь. Если ты украл деньги у того, у кого их много, — ты украл не его деньги. Ты украл деньги тысяч людей, у которых украл тот, издав закон, назвавший эту кражу заработком. И если такие деньги добавят людям доброты, сделают их счастливее, твой поступок никогда не станет преступлением?

— Я ничего не отвечу тебе на это, только скажу: не убьешь душу свою, не украв тепла ее.

Лера молча слушала.

— Но есть и другие кражи. Если ты сталкиваешь человека с пути добродетели и тем более тянешь его за собой в пропасть, ты крадешь частицу его души, которая принадлежит Богу. Страшно подумать, что ждет такого человека.

— Выходит, у человека два закона, и исполнить оба, и тот и другой, невозможно? — Лера задумалась. — Значит, они должны совпасть?

— Вот видишь, ты уже у самой двери, осталось только приоткрыть. Законы, написанные человеком, будут постепенно упрощаться, стряхивая с себя отмирающие ветви страстей, вызванных одним лишь желанием быть лучше других, неважно в чем: в общественном положении, в состоятельности, в популярности или просто в образе жизни. И наконец оба закона совпадут.

Между прочим, желание быть первым возведено в культ целыми нациями, считающими себя острием культуры. Эта чудовищная инфекция, медленно отравляя, калечит душу ребенка с самой колыбели. Они забыли, что было с другими, также считавшими себя исключительными.

— Неужели они, пусть постепенно, не поймут, что цель не та?

— Ты верно подметила: для этого нужно всего лишь уступить. Не просто не быть первым, а поставить такую задачу: не быть!

— То есть признать все свои достижения и успехи не тем, что необходимо человечеству?

— Конечно.

— А разве готовы они к этому? Нужен кто-то, кто поведет их за собой.

— Он давно их ведет. Но мы говорим о нации, а те, кто следует такой цели, не нация и объединены они не границами. Они по всему миру. И с каждым днем их все больше.

— А как же наказание? Пусть будет другой закон, но преступление потому и преступление, что влечет за собой наказание?

— Самым страшным наказанием в будущем будет не приговор суда, а потеря связи с Богом. Когда ты оставляешь Его. Когда Он перестает быть тем единственным, к кому ты можешь обратиться, зная, что там тебя ждет протянутая рука. Даже тогда, когда от тебя отвернулись и бросили все. Даже когда ты на самом дне, в наркотическом или пьяном угаре, в полном отчаянии думаешь о самоубийстве или раскаиваешься об убитых тобой.

И нет ничего страшнее такого наказания…

Все, что Лера слышала, меняло для нее многое из того, что она считала пусть не верным, но по крайней мере само собой разумеющимся. Эти изменения земного понимания некоторых вещей привносили дискомфорт в упорядоченную систему ее понятий и ценностей. И этот дискомфорт, вызывая в ней внутреннее противодействие, выражавшееся в желании вновь поставить все на свои места, порождал новые и новые вопросы.

— Но как же, как же тогда достичь свободы? — вырвалось у нее, словно она вспомнила, с чего начинались ее размышления. — Как это сделать, не нарушая закона?

— Свободы? Такой цели у человека нет, и он ее никогда не получит. Есть только те, кто хочет увлечь его этим словом, преследуя собственные интересы. Иногда искренне заблуждаясь.

— Выходит, добившись всего, чего он хотел, к чему стремился всю жизнь, человек никогда не станет счастливым, даже уединившись в пустыне? — прошептала Лера.

ДОКТОР

Разбивая копытами мерзлую осеннюю грязь, лавина двинулась на юг.

Лавр Георгиевич поправил портупею и перекрестился:

— Господи, почему здесь нет храма? Здесь. Посреди листьев и дождя.

Генерал проснулся от удушья. Распахнув окно, жадно глотнул ночного воздуха. "Зачем приходил он из тех, далеких? Или это я потревожил его?" И потом запах, такой знакомый с молодости запах портупеи. Его взгляд остановился на неловко перекинутом через спинку кровати куске сыромятной кожи. В ночной тишине вместе с непонятным, нарастающим гулом просыпалась степь. В этом наполнявшем бескрайнюю равнину звуке он отчетливо услыхал лязг металла. Этот лязг генерал узнал бы из миллиона других.

Ну да, ведь уже четыре утра. В трех километрах от них танковая колонна выстраивалась для марша. И тут его осенило! Вот что хотел спросить его непрошеный гость:

— Ну почему, почему здесь до сих пор нет храма, генерал? Здесь. Посреди листьев и дождя.

Геннадий Николаевич и сам задавал себе этот вопрос уже много лет.

Он подошел к кровати, поправил портупею и перекрестился.

* * *

На проезжей части, слабо освещенной только фарами все еще работающих мотоциклов, лежал человек. Неестественно вывернутая грудь по отношению к нижней части тела выдавала безнадежность ситуации.

Лицо его скрывал шлем, который лихорадочно пытался снять один из подбежавших к нему товарищей. Другой, подошедший секундой позже, напротив, с каким-то непонятным и, пожалуй, неуместным в такой ситуации хладнокровием, молча, лишь слегка расстегнув молнию куртки, ощупывал горло лежащего.

— Надо что-то делать! Господи, что же это! Звоните в "Скорую"! — кричала одна из двух девушек, то прижимая, то отпуская ладони от лица.

— Вот черт. Надо же, — выдавил из себя один из только что подъехавших парней — в темно-коричневых кожаных брюках и такой же, только с болотным оттенком, куртке.

Тот, что проверял пульс, медленно встал. Прошло уже полминуты с момента, как он понял, что торопиться незачем.

Окружающие молчали.

— Может, попробовать массаж сердца? — не унимаясь, словно не веря в случившееся, кричала, размазывая слезы по лицу, та же девица.

— Да, да… попробуйте, — негромко сказал парень. Его слова были восприняты как распоряжение, и еще двое, скинув шлемы, бросились к лежавшему товарищу.

Он тихо отошел в сторону. Поправив рукой волосы на голове и достав пачку сигарет из бокового кармана, парень закурил.

Он уже привык к этому. Сколько раз случалось такое за эти годы, за всю его жизнь. Особенно ему запомнился первый случай.

Мысли перенесли его в то далекое время, когда при ремонте дорог не выставлялись даже знаки, не говоря уже об ограждениях. Они еще только начинали, и все им было нипочем. Каждый на своем мотоцикле, тогда еще не сверкающем хромом, забыв все на свете, летел по пустым в те годы проспектам, и его переполняло чувство причастности к команде отчаянных парней, не ставшей еще легендой.

Слава была впереди. И не все до нее дожили.

Андрюха, широкоплечий парень в темно-синих "левисах", резко дал газу и, сразу прибавив оборотов, вырвался вперед.

Он знал это чувство бесшабашности. Это ни с чем не сравнимое ощущение полета, когда кровь стучит в висках от возбуждения, весь мир остается где-то позади и кажется, что тебе все подвластно. Чувство на грани рассудка. Несколько раз в молодости он сам переходил эту грань. Быть частью команды и не перейти ее было невозможно.

Когда красный огонь заднего габарита неожиданно вильнул вправо и исчез, неприятное чувство тревоги и мгновенно сдавивший горло воротник куртки заставили его резко остановиться. Машинально расстегнув молнию, что тут же освободило набухшие от напряжения вены, он побежал вперед.

Андрюха лежал на асфальте, откинув одну руку. Другая была у него за спиной.

Так он впервые увидел смерть. Она оказалась гораздо ближе, чем думали он и каждый из них. Тогда еще не было мобильных телефонов, и, остановив первую проезжавшую машину, они довезли его до Первой Градской.

Когда им сообщили жуткую правду, они несколько минут стояли молча. Сейчас он знал, о чем они думали. Сейчас он уже все знал. В такие минуты думают об одном и том же. А тогда был просто шок. Он не верил, что это вообще может быть с ними. Просто не думал об этом.

Одного из них уже не было. Еще час назад он жал им всем руки. Еще час назад подкалывал Серегу за чихающий у того то и дело мотор, а затем со смехом вытащил им же засунутую тряпку из воздушного фильтра. Еще час назад после хохота, сопровождавшего каждый его анекдот, Андрей, дав на нейтралке полный газ, словно проверяя своего коня на послушание, застегнул шлем и крикнул: "Ну, едем, что ли!" И они, разрезав слившимся ревом моторов городскую тишину, вырвались на проспект. Устрашающей, как им казалось, группой, пугая шарахавшиеся от них редкие автомобили, они волной покатили в сторону спальных районов.

Шлемы тогда еще были не у всех и считались особым шиком. Фирменные краги были вообще недоступной мечтой, а привезенная чьими-то предками из-за бугра металлическая бляха с соответствующей символикой вызывала страшную зависть.

Сейчас они молчали. Молчали, пережив то, чего не пережил до этого никто из их сверстников. Многие из них не испытают этого чувства вообще никогда.

Что они скажут его родителям? И кто скажет? Они, наверное, сейчас спят. Что скажут своим, и как это сделать?

— Ну что, ребята, пойдем, что ли? — Тогда он сказал это первым.

В ту ночь они стали взрослыми.

Тот первый в его жизни случай вспомнился ему не потому, что парень, у которого он только что щупал пульс, лежал с заломленной рукой, как тогда Андрюха, а по другой, одному ему известной причине.

В тот первый раз они просидели на скамейке до утра. Решив пойти все вместе, они молча направились к дому, где жил Андрей, чтобы сообщить о его гибели матери и отцу. Они еще не знали, что тем все стало известно еще ночью.

Дверь в квартиру была не заперта. На широком диване, закрыв руками лицо, молча сидела мать. Рядом, обняв ее и прижавшись лбом к ее плечу, сидела еще одна женщина. Из кухни, где были какие-то люди, вышел отец. Он попробовал остановиться, но, как-то странно взглянув на них, молча проследовал дальше.

"Я позвонил брату, они завтра приедут", — услышали они его голос.

Только тут мать, отняв руки от лица, увидела их. Выдержать этот взгляд было невозможно. Он запомнил его на всю жизнь. Запомнил, потому что услышанное отныне не отпускало его. Мать медленно подняла голову, плечи ее распрямились, и, глядя им прямо в глаза, она произнесла: "Это вы во всем виноваты. Во всем виноваты вы".

Сколько времени прошло с тех пор? Это потом они введут запрет на спиртное, потом будут выработаны правила элементарной безопасности. Пройдут годы, и они станут знаменитыми. Но ничего из этого не принесло ему счастья.

Сколько раз он видел искореженные мотоциклы и искалеченные тела. Сколько раз на его глазах медленно умирали люди. Каждый умирал по-разному. Но одно оставалось неизменным. Что пришло к нему тогда, в первую ночь, с тех пор никогда не отпускало. Его не покидало чувство вины за каждого из них, чувство причастности к тому, что случилось.

Сначала он старался избавиться от него, убеждал себя, что он здесь ни при чем. Ему даже удавалось это. Но до очередной жертвы. Именно поэтому они ввели свои правила.

Наконец он решил просто не думать и не вспоминать. Ничего не помогало. Избавиться от неприятных мыслей удавалось только на время. "Ты сильный, ты все выдержишь", — говорил он себе. Временами ему казалось, что душа огрубела настолько, что освободила его от воспоминаний. Может, это выход? Может быть, защитная реакция организма и есть спасательный круг? Но реакция лишь предавала его снова и снова.

Как он не спился? Примеров было достаточно, и он подозревал причину. И вот опять. Этот парень был совсем молодым. Он вспомнил, что подумал об этом, когда увидел его в первый раз. Парень очень хотел быть с ними. И он это заслужил. Весь совет был "за". Но решение принимал он.

Один из ребят тихо подошел к нему, но, глянув в его лицо, не сказал ни слова и отошел.

Разве не он повел их за собой? Разве не для того, чтобы быть похожими на него, они здесь? Разве не он, став идолом для тысяч, продолжает вести их? А сколько их смотрели бы и сегодня на восход солнца, стань он простым аспирантом, как того хотела его мать?

Если ты своим примером увлек хотя бы одного, ты ответственен за него, как бы ни убеждал себя в противном. Это он понимал. "Куда я веду их? Куда иду сам?"

Он давно уже стал самодостаточной личностью и, как всякая личность, был далек от мысли, что все достигнутое — лишь его заслуга. За этим стояло нечто иное, и с каждым разом он все явственней это ощущал.

"Нужно что-то делать. Нужно что-то делать, — повторил он про себя. — Иначе я сойду с ума".

Вой "скорой помощи" прервал его мысли. В этот вечер решение было принято.

Священник тяжело вздохнул и молча повел его в глубь храма.

Что происходит в ее сознании?

Воспоминание? Но о чем? Лера была обескуражена и подавлена. В ее короткой жизни не было таких знакомых. Более того, вид этих бесшабашных, угрожающего вида парней вызывал у нее страх. Правда, ничего плохого о них она не слышала. Но и не хотела бы, чтоб ее сын попал в их компанию.

"Хорошо, — подумала Лера, — он, несомненно, понял свою роль в этой трагедии. И приведет сотни молодых, здоровых ребят туда же. И хотя многие из них со временем вернутся к прежнему, какой-то след неизменно останется в их памяти. И обязательно сыграет свою роль. А иначе для чего же он пережил все это?"

— Вот именно! — раздалось за спиной. — В этом и разница между ним и обаятельным, улыбающимся актером, не видящим свои жертвы.

Лера вздрогнула от неожиданности.

* * *

"Актеры — убийцы, актеры — убийцы". Странные мысли волной нахлынули на нее. Любой, кто пытается подменить свою личность и хотя бы на время стать другим, убивает себя. Ведь личность — это часть души, а всякая подмена — предательство ее. И можно почти сойти с ума, хотя и выжить.

"А при чем здесь Догилева? — подумала Лера. — Ведь все мы делаем это".

РЕКА ВРЕМЕНИ

Как часто ей приходилось слышать: если Бог есть, почему на земле существует зло? Как Он мог допустить гибель тысяч невинных детей в концлагерях, ведь они безгрешны. Если есть плохие и хорошие люди, злые и добрые, убийцы и люди, не способные на убийство, почему еще там, при жизни, не наказать одних болезнями, страданиями и не избавить от этих бед других? Ведь тогда стало бы очевидным, что зло наказуемо.

— У таких утверждений есть авторы и ярые сторонники. — Голос был рядом. — "Болезнь — это всегда наказание за что-то, совершенное тобой", — говорят они. С разными болезнями связывают соответственно и поступки, причем у всех авторов они разные. Что движет этими "учителями"? Корысть? В большинстве случаев — нет. Если она и присутствует, то не на первом плане. Изначально возникшее желание протянуть руку, помочь человеку, объяснить, почему одни болеют, а другие нет, почему именно это болит и тревожит вас и как избавиться от страданий, — вот первая цель, которая почти всегда стоит перед ними.

Если бы все было так просто. Убийца — поражен проказой. Насильник — терзаем страшной болезнью. А человек, не совершающий ничего плохого, светится здоровьем.

Тогда получится, что к Богу приводит страдание: если вам стало больно от плохого поступка, значит, Бог есть? Неужели такой путь угоден Творцу?

Спросите себя, боролись бы вы тогда со злом? Зачем? Ведь оно и так наказуемо. Делали бы вы тогда добро? Накормили бы голодного? Наверное, да, но мотив был бы другой: избежать боли и страданий, болезней, которыми поражены другие, делающие зло. А это уже корысть.

Были бы вы счастливыми? Нет. Это чувство рождается только бескорыстным добром.

"Болезнь — наказание". Давая такие простые объяснения, иногда искренне стараясь помочь человеку, эти "учителя" на самом деле уводят его с пути истины. Вот чего человек должен опасаться больше всего. История знает примеры людей великой добродетели, которые страшно страдали от тяжелых болезней, а также отъявленных злодеев, бывших относительно здоровыми.

— Откуда же я могла узнать это, если в книгах написано не так?

— На свете есть только одна Книга.

Она понимала, о чем идет речь.

"И все-таки человек по-прежнему старается жить одним — достижением простых земных благ, — подумала Лера. — Он так и не верит до конца в бессмертие. Даже приходя в церковь и прося о чем-то, он в глубине души сомневается в Том, к Кому обращается. Конечно, каждый в свою меру. Его сознание требует доказательств. Почему же тогда не дать их ему? Ведь идущих по этому пути стало бы гораздо больше".

— Тогда выбор человека стал бы предметом торга. И даже насилия над ним. Ему дают доказательства, а он в ответ делает правильный выбор. Вера — это убежденность без доказательств. А с ними — уже знание.

Но мы отвлеклись. Сейчас ты стоишь на пороге изумительного мира, превосходящего все мыслимое и описуемое, — мира, который когда-то сотворил человека.

Лера снова огляделась вокруг. Ослепительно белый свет вдали по мере приближения к ней переходил в другие цвета, а над ее головой уже становился оранжевым. "Точно как радуга, только не полоской, а по всему небосводу", — подумала она.

За спиной свет переходил в сине-фиолетовый и превращался в ночь у самого горизонта. Черная его кромка была пронизана сотнями зарниц, пытавшихся, как ей показалось, разорвать границы этой тьмы.

— Там все зло Мира. Первые люди, покинувшие землю, застали зарницы еще здесь. Но добро, которое совершал человек, отодвигало границу все дальше и дальше.

Лера уже начинала привыкать к тому, что на любой возникающий в ее сознании вопрос получала ответ. "Но ведь мне и обещали это здесь", — подумала она и медленно перевела свой взгляд вниз.

Там, в глубине бездны, откуда только что ее вынесла неведомая сила, был виден тоннель в голубоватом ореоле. Огромным червем он как бы провисал над бездной, выходя ниоткуда и устремляясь в бесконечность. Внутри него что-то непрерывно происходило, напоминая кипящую лаву. По всей своей длине тоннель был пронизан сполохами, которые, как казалось, старались вырваться за его границы. Вдоль него очень медленно и едва заметно перемещался огненный обруч, фонтанируя мириадами светлячков.

— Это река времени, — услышала она. — А ореол вокруг — отражение бурлящих внутри нее событий — уже в пространство мироздания, за пределами времени. Всю жизнь ты была убеждена, что время может стереть совершенное кем-то и где-то. Здесь же отраженная в вечности истина, как посмертный слепок любого поступка, остается навсегда. Время стирает содеянное только с лица земли, из памяти того мира. Здесь ничего не пропадает и не проходит бесследно, все принадлежит Вечности. Правду можно увидеть и через тысячи лет.

— А огненный обруч?

— Это мгновение времени. Он перемещается, оставляя позади прошлое. Ты только что вышла из него. Одним из миллионов светлячков.

Лера еще раз посмотрела на мириады вспыхивающих огоньков. "Странно, ведь это мгновения смерти, — подумала она. — Но и рождение другой жизни, раз я все это вижу".

— Здесь все по-другому: нет ни сна, ни пищи. — Голос прервал ее размышления. — В этом здесь нет необходимости. И если почти всю свою жизнь человек тратит на добывание пищи и поедание ее — и, кроме этого, ничего не приобретает, то и взять с собой он ничего не может. Ему здесь становится страшно от невозможности заниматься привычным делом — ведь ничего другого он делать не умеет. А духовного багажа у него нет.

— Что же может взять с собой сюда человек?

— Многое. Например, свои переживания. Но не все. Здесь нет гнева, зависти, неприязни — они остались в той жизни, только там у тебя есть что-то, чего нет у других: деньги, талант, известность, наконец, обаяние. Обладая этими благами, ты невольно вызываешь у других как минимум желание уподобиться тебе.

— Получается, мой талант и обаяние — это плохо?

— Нет. Важны последствия того и другого. Ведь таковыми могут быть не только радость для тебя, но и зависть и неприязнь других. Закон неумолим: важно только то, что ты дала другим и что породила в них. Что испытываешь ты, важно лишь в том случае, если это следствие твоих добрых дел. Если ты ощущаешь радость оттого, что красива, — это пустое, не имеющее никакой ценности чувство. А если ты испытала радость, накормив голодного, — безмерной будет благодать, которую ты обретешь.

"Зависть, — подумала Лера. — Ну, обладание деньгами, достатком — понятно. Но мой талант публициста, писателя, мое обаяние, ведь я здесь ни при чем, и если у других все это вызывает зависть, разве я виновата?"

— А что такое обаяние, по-твоему?

— Ну, это желание и, наверное, способность выглядеть хорошо.

— Ты хочешь сказать, желание и способность выглядеть лучше других?

— Если я родилась красивой, разве в этом моя вина?

— Конечно, нет. Миллионы рождаются такими. Дело в желании использовать это свое качество. Иначе не было бы причины для зависти. Но, осознав, что он красив, человек испытывает огромный соблазн расценить свою красоту как превосходство над другими, и его поведение меняется. Он красивее, значит, лучше других, а если еще и оденется лучше остальных, то возвысится над ними еще больше. Логика примерно такова.

Что такое зависть? Ее родные сестры — проклятия и ненависть. Ты красива, хорошо одета и вышла на улицу. Люди оглядываются. У них ничего этого нет. "Как я хорошо выгляжу", — думаешь ты. На самом деле черным вязким шлейфом стелются за тобой грязные мысли и липкие сгустки зависти. Избавиться от них почти невозможно: рожденное тобой — твое! Сначала они тебя просто раздражают, но постепенно начинают проникать в твою душу и пронизывать ее, как червоточина свежее яблоко. Рано или поздно подобное темное выплескивается и окончательно перерождает тебя. Так наступает расплата. Но это ничто в сравнении с тем, что ждет тебя впереди.

— Такая, казалось бы, безобидная вещь — и такие последствия. Что же тогда говорить о звездах шоу-бизнеса и других известных людях, не сходящих с экранов телевизоров? Ведь им завидуют все.

— Там разные люди. Сложно позавидовать человеку, пусть даже просто размышляющему, но при этом излучающему добро. Тогда деньги не цель, они прилагаются.

Но есть и другие. Желание стать знаменитым, узнаваемым, приблизиться к кому-то из сильных мира сего побеждает, и человек даже гордится им. Разве подобные цели — кирпичики души? С этих мелочных интересов, с этой еле заметной тропинки начинается дорога в ад. И все чаще и чаще сбившиеся на нее будут поступаться порядочностью, продавать свою честь и топтать свою совесть. Дьявол уже поселился в их душе и там, в глубине, куда они всегда будут бояться заглянуть, станет нашептывать: "Ты все сделал правильно, ты просто талантливее и лучше других, ты смог многого добиться и достоин этого". Все. Конец. Тропинка привела к мощенной такими желаниями дороге. Единицы смогут свернуть с такого пути — слишком заманчивые блага обещаны человеку. И платят они за это каждый день еще там, на земле. Но настоящую цену дьявол назначает здесь. Забудь о них. Они несчастнее самого неимущего из смертных.

— Но ведь… все выглядят такими счастливыми!

— Это маска на несчастной, истерзанной душе каждого из них. Истерзанной ценой, которую они платят.

— Но разве может мой талант породить зависть?

— Нет. Сама способность творить — дар Бога. Именно в этом мы созданы по образу и подобию Его. Мы тоже творим. А вот пути и результаты творчества могут быть не от Бога.

— Но ведь любое творчество прекрасно! Так думают все.

— Абсолютное заблуждение. Так думают не все. Разве ты не слышала о демоническом искусстве? Способность творить дана человеку с одной целью: прекрасным, созданным вами образом увлечь человека на правильный путь — путь созидания добра на земле. Это добро должно быть не просто создано, оно должно проникнуть в сердце каждого, порождая новое добро для других. И не важно, в каком жанре создан этот прекрасный образ: в музыке, литературе или в живописи. Он может быть рожден человеком в самом себе, в его поступках, в примере его служения людям. Пожалуй, это самый трудный вид творчества. Иногда человек рождается только для того, чтобы написать одну книгу.

То, чем восхищается большинство, не всегда достойно восхищения. А для большинства все решает мнение кумиров. И не согласные — изгои. Запомни: важно только твое чувство.

Портрет евангелиста Луки так и провисел бы целую вечность в провинциальном музее под равнодушными взглядами посетителей, если бы ученые не признали его работой Халса. И все те, кто раньше равнодушно проходил мимо, стали им лицемерно восхищаться.

Как ты думаешь, отчего он не искал восхищения? Сколько вещей перестанут мучить человека, получи он ответ на этот вопрос. Посмотри на всеобщее фальшивое восхищение теми, кого объявили великими. Даже теми, кто выбрал для себя самый простой и самый позорный путь: стал ангажированным писателем толпы или власти. Почему большая редкость в галереях не чей-то шедевр, а честный человек?

— Мне сложно ответить сразу, — медленно произнесла Лера, скорее думая о своем, чем вникая в то, о чем ее спрашивали. — Но ведь бывает и по-другому, — продолжала она. — Я много раз бывала на концертах и видела тысячи радостных, веселых лиц. Разве их кумиры так же далеки от истины? Ведь они приносят людям радость.

— Сама по себе радость ничего не значит, важно то, что она дает человеку, каковы ее последствия. Радость бывает и от наркотиков. Если из тысячи ревущих от восторга большая часть на другой день после концерта просто пойдет на работу или по своим делам, а несколько человек — грабить и убивать, как они и планировали, она не дала людям ничего. Зато их кумирам она даст то, что они хотели. А хотят они одного: видеть ликующую толпу и оставаться знаменитыми. Это им греет душу. Кому-то хочется временное сделать вечным. Цена за это — несколько шагов по известной тропинке. Но есть нечто более страшное. Человек, не собиравшийся убивать, совершает убийство. И толкнуть его на преступление могут не только публичные кумиры, но и другие, вполне творческие особи.

Лера поняла, о чем идет речь. Она читала, как четверо мальчишек, посмотрев фильм, через неделю разъезжали на черном авто, жестоко убивая людей. Она знала, что не удовлетворенный виртуальными убийствами парень пришел в школу и расстрелял одноклассников. Помнила она и многое другое, и ее разум протестовал против всего этого. Вот она, ответственность художника, будь он даже просто издателем или продюсером. Это они навязывают человеку мерзость или добродетель, развращают или одухотворяют его. Теперь она знала: и первое и второе точно зачтется им. Ничто не пройдет бесследно. "Ответственность перед обществом", — говорила она себе и всегда восхищалась актерами, отказавшимися сниматься в сомнительных фильмах. Ну, понятно, хочется, но не любой же ценой. Однако никогда она не думала, что и к человеку, создавшему фильм, издавшему книгу, к актерам, к автору виртуальной игры и даже к исполнителям комедийных шоу, пославшим людей убивать, развлекаться или насиловать, возбуждавшим в них безумную ярость, неизбежно придет расплата. Они уже продали душу дьяволу. Сейчас она это знала точно.

Однажды на одном из блогов она увидела, что автор вывесил список, озаглавленный: "Предатели нации". Ее тогда удивило, что в нем было много достаточно известных людей: актеров, политиков, писателей, бизнесменов. Но поразило не это. Против каждой фамилии стояла причина, по которой, по мнению посетителей сайта, человек попал в этот список. Если он играл роль злодея или убийцы, вызывая однозначное осуждение или сочувствие зрителя, то просто становился предметом обсуждения. И напротив, если герой, убивая, вдохновлял на это других, заставлял восхищаться "справедливостью" совершаемого им суда — актер пополнял список. Лера была согласна с такой оценкой. Тот самый фильм буквально сгубил тысячи молодых жизней. Но это еще не все. В список попадали и те, кто просто пил и даже курил на экране, если он играл при этом положительного героя, которому, по замыслу авторов, должна подражать молодежь.

Сюда же попали режиссер и актеры известного фильма "Улицы разбитых фонарей" — за то, что чуть ли не в каждой серии в обязательном порядке, словно исполняя дьявольский заказ по уничтожению нации, легко и непринужденно из года в год упивались водкой. За то, что настойчиво убеждали зрителя в обыденности и нормальности происходящего в кадре, причем с таким завидным постоянством, словно сожалели, что убивать выстрелом с экрана молодое поколение невозможно. Оказалось еще как возможно! Кстати, автор отмечал, что платить за это они начали уже давно.

Были здесь и политики, если, по мнению автора списка, не принимали меры к искоренению пороков. "Непринятие мер по спасению нации" — так он это называл.

Видя, что творилось вокруг, сложно было не согласиться с ним. Лера не только не понимала таких "вершителей" искусства, но и спрашивала — среди ее знакомых был один такой: "Зачем они это делают? Для чего?"

— Ну что ты переживаешь так, ведь это жизнь, — улыбаясь, ответил тот. — Понимаешь, так бывает в жизни. Ты что, хочешь запретить показывать реальность? Знаешь, это попахивает диктатурой, а мы живем в свободной стране!

— Нет, это неправильный ответ на вопрос "для чего?". Если для реальности, то почему бы вам не снять фильм со сценами облучения узников "доктором смерть" Менгеле; эти документальные кадры человеческих мук видел каждый, но длятся они секунды. Кроме того, он впрыскивал бензин в сердца своих жертв, оставлял больных без органов и делал все это без наркоза. У бесчеловечных экспериментов была цель: посмотреть, как скоро наступит смерть. Ведь это тоже ваша "жизнь". Снимите полнометражную ленту: человек умирал долго и в страшных муках. Какое-то время жил без глазниц и печени с вывороченным животом! Растяните эту сцену — получится самая что ни на есть реальность. Или покажите, как сжигали людей живьем в печах. Возьмите, например, детей: они тоже умирали не сразу, и это были даже не муки тела, а муки души. Ребенок умирает не сразу и не от огня, а от ужаса непонимания! А чудовище, заталкивающее его в печь, ничем не будет отличаться от чудовища, которое снимет художественно эту сцену.

От желающих посмотреть не будет отбоя — вы их уже наплодили. Поэтому на вопрос "Для чего?" ответ "Потому что это жизнь" не годится. У человека, а не у чудовища, ответ другой. Я снимаю, пишу, играю роль только для одного: чтобы мир стал добрее, чтобы человек не просто уважал, а любил всех вокруг. Чтобы ему было жалко последнего муравья на этой планете, гибнущего со своей соломинкой в лесном ручье. И это неправда, что жалость унижает человека! Она протягивает ему руку. Вот мой ответ таким, как вы.

Лера помнила, что это был тяжелый разговор. Знакомый больше ей не звонил. Потом он спился и умер. Но за все эти годы она ни разу не пожалела о своих словах, хотя двоякое чувство своей причастности к его смерти еще долго преследовало ее. Двоякое оттого, что она не могла понять: это вина или заслуга ее перед людьми?

И вдруг Леру охватило непреодолимое желание разорвать цепь событий, в которой она оказалась, броситься обратно, закричать, предупредить, спасти хоть кого-нибудь. Но она оставалась неподвижной. Все стало ясно. В выбор людей вмешаться было нельзя. Они делали его сами.

— Где они в старости? — продолжал голос. — Одни ушли в небытие, другие еще цепляются за свой выбор, не веря, что временное проходит. Пальцев на одной руке хватит, чтобы посчитать тех мастеров, кто дарил людям добро и зажигал в их сердцах неугасимый огонь. Эти тысячи сердец начали новую жизнь. И чем их было больше, тем сильнее наполнялось их собственное сердце радостью и счастьем, тем легче и стремительнее был их путь здесь.

Впрочем, желание увидеть ликующую и ревущую толпу было и у других, добившихся известности кумиров, скажем у Адольфа Шикльгрубера. И хотя это уже совсем другая история, история падения в бездну, именуемую "власть", что-то и кто-то роднит их, вновь и вновь открывая им двери к человеку.

После этих слов Лера почему-то снова посмотрела вниз, туда, где огненные сполохи по-прежнему не давали застыть гигантскому тоннелю. Казалось, этот огромный червь был единственным живым существом во тьме обволакивающей его бездны.

— Но мы опять отвлеклись. Ты спросила, что можно взять сюда с собой? — Голос заставил ее оторвать взгляд от неприятной картины. Неожиданный поворот в разговоре вернул ее к действительности.

— Ты можешь взять только то, что представляет собой кирпичики мироздания, — твои духовные успехи и добродетели. Ты несешь с собой боль за других, сожаление и чувство сострадания к ближнему: они неразрывно связаны с твоим духом. Чем больше таких кирпичиков тебе удалось насобирать в той жизни, тем ближе к свету начало твоего пути здесь. И еще ты берешь с собой память. Память обо всем. Память — это твое страдание здесь, твои муки, твой крест и покаянная сторона твоей души.

— Но почему страдание и почему покаянная?

— Эта сторона памяти будет преследовать тебя здесь, пока не сотрется в твоей душе, не сожмется в комок, как шагреневая кожа.

Помнишь девочку, которой ты исписала каракулями школьный дневник просто за то, что она была не из вашей компании и училась, как вы считали, слишком хорошо?

Лера почему-то действительно помнила этот не очень приятный эпизод из ее жизни и, сознавая незначительность события, не могла понять охватившее ее теперь волнение.

Возникла небольшая пауза.

— Твой поступок многое изменил в жизни той девочки. В тот вечер она побоялась прийти домой. Родители бросились ее искать. Они подняли на ноги всех: милицию, родственников. У ее бабушки тогда не выдержало сердце, а закончилось все тем, что они вынуждены были переехать в другой район. Девочка уже никогда не встретила того парнишку, соседа по парте, а ведь они должны были пожениться, родить четырех детей, и одному из них предстояло стать выдающимся медиком, который подарил бы миру лекарство от рака. Ничего этого не случилось. У нее сложилась другая судьба.

Даже самое маленькое зло порождает большее и меняет предначертанное в худшую сторону. Испачканный дневник изменил и скомкал судьбы многих людей. Ты ведь помнишь, чем закончилась для тебя эта история?

Конечно, она все помнила, и не только это.

В огромной цепи всплывающих перед ней воспоминаний одно она увидела почему-то особенно ярко. Мучительное чувство отвращения к себе смешивалось с непониманием связи между ними.

Это случилось много лет тому назад. Все происходило настолько банально, что она давно бы забыла тот случай, но приятные воспоминания, тешащие ее самолюбие, снова и снова возвращали ее к событиям, которых в ее жизни уже не было, да и, пожалуй, не могло уже быть.

Тогда она еще только начинала свою карьеру в журналистике. Целых два года Славка ухаживал за ней, да как! Женщины в отделе сходили от всего этого с ума. Он не просто дарил ей цветы чуть ли не каждый день, он не давал ей проходу и прилюдно неоднократно признавался в любви. "Все равно ты выйдешь за меня замуж", — говорил он на весь офис, стоя у открытой двери, чтобы слышно было в коридоре. Он ей нравился. Нет, она его любила. Ее нисколько не раздражало его поведение, даже в чем-то восхищало. Останавливало другое. У Славки не было ничего. То есть вообще ничего. Откуда пришел к ней этот прагматизм? "Мне в жизни нужно другое, — убеждала она себя, — то, к чему я привыкла и от чего не хочу отказываться. Комфорт, благополучие, достаток". Ей казалось, что со Славкой ничего этого она не получит. А жить по-другому ей не хотелось: "по-другому — значит, хуже", — нашептывал кто-то внутри.

Нет, она не забыла, как выходила замуж и что тогда сказала Кнопка. Так звали ее лучшую подругу Ленку. Воспоминания о проведенных вместе часах в кафе и забегаловках по дороге от редакции до Чистых прудов, где обычно их забирал муж Кнопки, нахлынули на нее. Восемь часов в день отбывая свои секретарские обязанности, а иначе это назвать было нельзя, Ленка любила порассуждать:

— Не валяй дурака, Лера. В двадцать восемь лет ты не нужна никому из твоих ровесников. Все неженатые мужики после тридцати, кроме такого дурака, как Славка, страдают одним комплексом: их волнует, сколько и кто тебя лапал до него. И поверь, твой возраст не лучший твой аргумент. В сорок это уже не так важно для них, а в пятьдесят не имеет значения вообще. Такова мужская психология. Тебе, кумушка, пора устраивать свою жизнь. А то с твоими породистыми предками отмечать тридцатилетие одной как-то не к лицу. Да и потом, весь хороший товар давно раскуплен. Ты посмотри: на сайтах знакомств — одни женатики.

— Да, чем порядочнее мужчина, тем тяжелее оковы, — с усмешкой вздохнула Лера.

Подруга не унималась:

— Помнишь того лысого мужика, что приезжал с твоим отцом в редакцию? Очень даже ничего. Можно сказать, импозантен. — Ленка прыснула. — Он ведь ни на кого, кроме тебя, не смотрел. По-моему, даже забыл, зачем приехал. А ведь он ого-го! — И она показала пальцем вверх.

Возразить было нечего.

Через три месяца Лера вышла замуж за уютного лысеющего добряка, в котором не было никаких недостатков, кроме его сорока трех лет. Он был глава небольшой, но уважаемой в литературных кругах компании.

— Только не говори, что ты вышла за него по любви, — язвила Кнопка некоторое время.

Затем прошло и это. Все наладилось. Лера родила сына, начала писать, а муж помог с изданием. В общем, можно было сказать, что жизнь удалась. Но Лера по какой-то неведомой причине, по какому-то дискомфорту в душе сказать этого не могла. Что-то ей мешало. Теперь она увидела, что именно. И увидела это здесь.

Славка две недели пил, потом его уволили, и он исчез из ее жизни — как тогда она думала, навсегда. Теперь он появился вновь. С какой-то холодной неотвратимостью провидение прокручивало весь этот ужас.

Он завербовался добровольцем в Сербию. Война. Крики раненых и плач детей. Босния. Страшные бои, грохот, убитые, и снова грохот, и снова убитые. Вдруг тишина. Пауза. Плен. Сначала ему отрубили руки…

Лера потеряла сознание. Туман отступал медленно.

— Но ведь я ничего этого не знала и не могла знать! — зарыдала она. — Не могла знать, что так произойдет!

— Да, ты не знала. — Голос был рядом. — Если бы люди могли предвидеть все последствия своих поступков, как легко было бы жить! Они бы их просто не совершали, но не потому, что стали бы добрее, а потому, что боялись бы слишком больших последствий таких безобидных, по их мнению, шалостей.

Но это противоречит замыслу создания человека. Творец дал нам возможность, отказавшись от мелкого зла, победить гораздо большее. И человеку дана возможность приступить к этому всегда, даже в минуты полного отчаяния, после самых тяжких поступков. В том-то и суть выбора, который дан человеку. Выбора, который он должен делать каждый день и каждую минуту в его жизни. Таково его соучастие в творении мира, звезд, вселенной, ведь оно продолжается даже в эти мгновения. А главное — его помощь Создателю в уничтожении всякого зла.

Здесь же ты будешь знать, помнить и чувствовать последствия всех твоих поступков там. Иногда ужасные.

— Но ведь я поступала так, потому что никто, слышите, никто мне не подсказал, как я должна поступать.

— Это не так. Две тысячи лет назад Творец заговорил с вами человеческим голосом. Так появилась та единственная Книга. Нет вопросов у человека, на которые там не было бы ответа.

— Но ведь я ее не читала.

Повисла тишина.

Она, конечно, пробовала, и не раз. Но почти ничего не понимала и, конечно, расстраивалась. Спросить же батюшку стеснялась. "Задать один вопрос — да. Но кто же будет помогать мне, если каждая страница рождает новые вопросы?" Такие выводы только расстраивали Леру. Ни родственники, ни друзья не помогли ей в этом, впрочем, и она им.

И вдруг она вспомнила, как один из знакомых отца, видя ее интерес, однажды сказал:

— Возьмите книжку "Отец Александр Мень отвечает на вопросы", она очень легко читается.

— Не забивай себе голову, — вмешался в разговор отец.

Если бы она тогда заупрямилась! Нет, к сожалению, она выросла достаточно послушной девочкой. Теперь она понимала, насколько меньше было бы исковерканных судеб на ее пути. Но тогда… Значит, кто-то вмешался в ее судьбу, как и она в судьбу той девочки, изменил предначертанное ей еще в детстве. И это были самые близкие ей люди.

Конечно, она понимала своих родителей. Они жили во времена, когда вера, мягко говоря, не приветствовалась. Боязнь за свою карьеру и благополучие, между прочим и за ее тоже, должна была стать и стала их оправданием в той жизни. Но только в той, и только для них. Для нее же все уже было решено. Был ли выбранный ими для дочери путь тем единственно верным, который дан человеку на земле?

Размышляя так, она не могла и представить себе, как ошибалась. Того, кто вмешался в ее судьбу, ей предстояло еще узнать.

Взгляд ее снова остановился на тоннеле. Яркие вспышки внутри, казалось, заставляли содрогаться его содержимое.

— Что это?

— Эти сполохи — мгновения особых злодеяний Сатаны. Иногда они охватывают целый отрезок тоннеля. Ты находишься вне времени и можешь увидеть прошлое. Смотри, видишь залитый сполохами промежуток? Это мировая война. Они убывают к ее окончанию.

— А откуда вон та яркая вспышка в конце?

— Это ядерный взрыв. Впервые в истории мироздания человек испепелил сотни тысяч себе подобных в одно мгновение. Между прочим, человек, сделавший это, написал на борту самолета имя своей матери. Впоследствии он сошел с ума.

Никогда до этого в истории человечества обруч так не пульсировал, не раскалялся и не извергал такое количество огня.

Лере стало страшно. Ей было знакомо это чувство, но такой страх, такой ужас нельзя было сравнить ни с чем.

— Господи, что за чудовище стоит за всем этим? Кто за этим стоит?

* * *

В огромном концертном зале шел юбилей примадонны. Сотни ненавидящих взглядов были устремлены на сцену. Взгляды ее коллег по цеху.

"Скорая" рванула с места.

— Опять приступ сердечной недостаточности! — громко прокричал кому-то в телефон мужчина в белом халате. — Жить будет.

На другом конце с раздражением бросили трубку.

ПЕРВАЯ ЖЕНЩИНА

Он давно задумал это. Так давно, что даже память начала ему изменять. Иногда ему казалось, что не он, а кто-то, постоянно находившийся рядом с ним, заставлял его думать о ней. Последние годы все настойчивей. Неужели время, отпущенное на замысел, уходит? Неприятная мысль стала приходить ему в голову все чаще. Или оно просто наступило? Несколько раз он вообще решал отказаться от задуманного. "Для чего? — спрашивал он себя. Кому это будет нужно? Да и не шаг ли это за предел, положенный ему, человеку? Но неведомый заказчик снова и снова напоминал о себе. Тягостная тревога начинала мучить его. Он давно отвык от этого чувства, да и не хотел испытывать его вновь, не понимая, что же не дает ему покоя.

Неожиданно под гулкими сводами собора Святой Анны раздались шаги. Никто не смел нарушить его одиночество во время работы. Седовласый старик отложил кисть, вытер руки и медленно повернул голову. В соборе никого не было. Он сделал несколько шагов. Шаркающий скрип туфель заставил его вновь вспомнить о своем возрасте. Он не любил таких мыслей. Уже с раздражением старик огляделся. Он был один.

Первый раз мысль о ней пришла ему в голову, когда он заканчивал Цецилию. Оставалось всего лишь закончить руку. Всего каких-то несколько дней. У него ничего не выходило. Совершенства не получалось. "Уж не тронулся ли я умом, — с усмешкой подумал он. — Ведь это всего лишь рука. Может, ее несовершенство — только плод моего воображения? Может, так и есть на самом деле и мне лишь кажется?" Спросить? Но кого? И что подумают о нем? Нет, он решит это самостоятельно. Легкий стук в дверь прервал его мысли.

— Да.

Дверь бесшумно отворилась, и темноволосый юноша, его подмастерье, неслышно появившийся в проеме, тихо произнес:

— Ужин накрыт, синьор.

Юноша не стал самым талантливым из его учеников. Но его способность быть незаметным была бесценной. А потом — он был так красив! Тихий подмастерье состоял у него на службе единственным помощником.

— Скажи, Франческо, — старик кивнул головой на холст, — есть ли тут какая-то дисгармония?

Тихо сделав несколько шагов, юноша подошел к картине.

— Простите, синьор, я вижу только, что портрет полностью готов, — почтительно произнес он. И немного помедлив, добавил: — Он так же прекрасен, как и все, что вы делаете.

С этими словами юноша сделал шаг в сторону, уступая дорогу, и слегка наклонил голову.

Уже через несколько лет, вновь увидев свое творение, художник испытал такое потрясение от портрета, что, не выдержав, вздрогнул, и это не прошло незамеченным.

— Да, маэстро, каждый раз, глядя на нее, поражаюсь волшебству вашей кисти, но неужели и вы? Ведь столько времени прошло и столько написано после этого. — Голос герцога слегка дрожал.

— Да, да. Вы правы. — И, бормоча что-то невразумительное, художник быстро перешел в другую залу.

Как же он не увидел этого тогда! Рука была не ее. Чужая рука! Кто стоял рядом с ней? Как он позволил себе не заметить этого?! Или кто-то не дал ему заметить. Для чего и кому это было нужно?

Он вспомнил об этом сейчас в соборе и понял, что мучило его, вернее, кто. Тот самый заказчик, что убеждал его работать каждый день. Он приходит к нему без стука бессонными ночами и уже много лет лишает его уединения, которое он так ценит. А приходя, говорит ему одно и то же: "Она — твой замысел, главное, что ты должен сделать в своей жизни. И до тех пор ничто не будет тебе удаваться до конца. Пока ты не напишешь ее, удовлетворения от совершенного не наступит". Кто он? Зачем она нужна ему?

"Ты все-таки сходишь с ума, — подумал старик. — Рядом с тобой никого нет. Ты сам давно задумал эту картину и желаешь ее написать".

На следующий день он приступил к работе.

Когда много лет назад он наконец открыл собственную мастерскую и впервые в жизни был счастлив, ему казалось, что все еще впереди. О, Флоренция! Как разгадать, что связывает человека с прошлым, какая невидимая нить? Для чего она связывает тебя с ним и почему рвется, когда ты возвращаешься туда? Темно-синие виноградники Тосканы, желтые поля и лазурное небо, где настоящее и прошлое сливаются в мирной гармонии. Прекрасные воспоминания! Они манят куда-то вдаль — и вновь возвращают тебя в обыденность, не давая сбежать от нее.

Люди рождаются и умирают. Создают прекрасные образы и разочаровываются в своих творениях. Обнажив шпагу, идут друг на друга, а рядом с величественными соборами, роскошными дворцами, расцветая другими красками, живут нищета и мерзость. Что движет этой круговертью событий? Неужели собственная природа человека? Нет, то, что его окружает, просто существует, и изменить ничего он не в силах. Человек может только познавать действительность и жить в ней. Когда он впервые подумал так, ему стало легче. К чему страдать? Прочь ненужные переживания. Ты столько можешь свершить. От этих мыслей, от осознания своей молодости и силы захватывало дух. О да! Он давно уже заметил: то, что увлекает его, не интересует никого из тех, кто рядом. Не было травинки в этом мире, которую бы он не хотел потрогать, которая не удивляла бы его. Не было уголка, куда он не хотел бы заглянуть. Не было события, которое бы не пытался понять или объяснить. И в этом люди ему были не нужны. Все, что свершается, свершилось бы. Он начал удивляться эмоциям. Падшее и возвышенное, безобразное и вызывающее восхищение, трагическое и радостное едины. Две стороны одного и того же бытия, а потому равнозначные в этом мире. Нет достоинств красоты и недостатков уродства, а есть гармония, которая исчезнет, если убрать любую из этих половин.

Изумленные горожане нередко видели его стоящим возле виселицы с листом бумаги в руке, куда он с невозмутимым видом зарисовывал несчастного, не упуская ни малейшей детали. А его привычка бродить по улицам в поиске некрасивых лиц и, увлекая их в свой дом, делать с них наброски?

"Да у него и впрямь нет сердца", — шептались в местных кабачках.

Ему было все равно. Он давно решил для себя все.

Никто не мог связать его имя с женщиной. Отношения с церковью были сложные. Атмосфера накалялась. Он уехал в Милан.

Ни относительная свобода, ни пять тысяч дукатов годового жалованья, положенных ему герцогом, не принесли счастья. Наверное, оно ему было и не нужно. Он вообще не хотел тратить время на обретение недостижимого.

Фрески собора внезапно вспыхнули и тут же погасли. Через секунду оглушительный раскат грома наполнил своды.

Все, на сегодня хватит. Старик положил кисть и накрыл холстом краски. Сняв фартук, перепачканный алебастром, он медленно двинулся к выходу. Новый раскат грома, наполняя каким-то ужасом пространство вокруг, вопреки всему не затихая, а ударяясь о стены и усиливаясь, заставлял своим чудовищным грохотом содрогаться весь собор. Казалось, огромный купол, венчающий сооружение, сейчас развалится на части и рухнет вниз. Ему стало не по себе. Ускорив шаг, он споткнулся, охваченный неприятным чувством: казалось, кто-то мешает ему побыстрее покинуть это место.

Неожиданно сполох молнии вновь осветил незаконченные фрески. Ослепительная вспышка выхватила из кромешной тьмы круглую кафедру, висящую над залом. И тут он увидел его.

Он стоял прямо под кафедрой. Длинная сутана и капюшон скрывали все, что могло выдать в нем человека. Старик замер, не в силах пошевельнуться. Раскаты стихли, наступила тишина. Все погрузилось во мрак.

— Я оставляю тебе эту кисть. Только ею ты можешь закончить то, ради чего пришел в этот мир. Но смотри, у тебя мало времени. Все, что я дал тебе, имело целью только одно — создание этой картины.

— Кто вы?

— Неважно. По отношению к тому, для чего ты живешь, это неважно.

Старик понял все.

Ливень был такой силы, что превратил опустевшие улицы в реки. Страшный ветер заставлял его удерживать шляпу двумя руками. Ни одного прохожего на пути, будто гроза застала в городе только его. Мокрая и грязная собака, жалобно скуля от страха, который завладел всеми живыми существами в эти минуты, отчаянно жалась к его ногам.

Движимые страхом, в каком-то сумасшедшем порыве укрыться и спастись каждый от своего ужаса, они оба, слившись в единое целое, бежали, сами не зная куда.

Достигнув дома и оставив внизу ошарашенного слугу, который только и понял, что нужно запереть все двери и окна, он, не снимая промокшей одежды, поднялся к себе. У самой постели силы оставили его.

Конница, стоявшая слева, и конница справа были равны по силе. С трудом удерживаемые всадниками, лошади рвали копытами землю. Внезапно от войска слева отделился красный всадник в сверкающих доспехах и поскакал на середину. Навстречу ему рванулся черный конь со своим всадником. Под грозный рокот с обеих сторон они сшиблись в смертельной схватке и пали замертво. Еще один красный всадник отделился от своих и поскакал на середину. И снова навстречу ему вылетел черный всадник. И вновь оба упали замертво. И в третий раз поскакал красный всадник навстречу черному, и гул пошел по небу, и заколыхались обе стороны, и замерли…

— Синьор, синьор, что с вами? — Слуга стоял на коленях перед ним, пытаясь поднять его с пола. Солнце ярко освещало комнату.

Он молча переоделся и, не притронувшись к завтраку, быстро вышел из дома. Прочь, прочь из этого города.

— Мне очень жаль. Мне действительно очень жаль. — Герцог говорил нарочито медленно, словно пытаясь понять причину столь странного решения. — Тешу себя надеждой, что вы еще измените свое решение и вернетесь. Мы всегда будем рады видеть вас здесь, — с искренним сожалением добавил он.

Замок Клу близ Амбуаза, где размещалась королевская резиденция, мало был похож на то, что он привык видеть в Милане. Хотя для того, что его привлекало, место подходило, может быть, больше. Несколько недель, словно желая отойти от испытанного потрясения, он ничем не занимался.

Франциск I явно был доволен своим новым приобретением. "Ни в чем ему не отказывать!" Это приказание, открывавшее многие двери, обеспечило ему благоволение света и заткнуло рот злопыхателям. Жизнь при дворе не претила ему.

Однажды утром он зашел в свою новую мастерскую. Франческо, давно ожидая его, стоял молча, смущенно улыбаясь.

Старик окинул взглядом расставленные мольберты, медленно обошел помещение и остановился у растирочного стола.

— Что это за кисть? Откуда она? — Он с недоумением посмотрел на ее позолоченную ручку.

— Она лежала поверх холста, которым вы накрывали ваши инструменты там, в соборе. Когда я собирал их, взял и ее, — виновато добавил подмастерье.

— Никогда не прикасайся к тому, что не принадлежит нам! Разве я не говорил тебе об этом? Почему ты не сказал мне сразу? Тогда! Почему?!

Старик был вне себя от ярости. Воцарилось молчание.

— Что ты наделал, Франческо, — с глубокой горечью добавил он.

Ученик не узнавал своего учителя.

"А ты надеялся, что этого не было. Глупец", — подумал старик.

Мысленно он не раз возвращался к событиям той ночи. Честно говоря, он не верил в то, что это было наяву. Но и удивляться случившемуся не хотел. Проникая все глубже и глубже в накопленные человечеством пласты знаний, изучая труды великих мира сего, листая древние фолианты, он порою испытывал ни с чем не сравнимое ощущение, что, прикасаясь к чему-то неизведанному, неизбежно вступает в контакт с этим неизведанным. И всегда чувствовал по ту сторону чью-то личность.

На следующий день, вернувшись из Амбуаза усталый, он приказал привести в порядок свой новый кабинет. Тяжело ступая по винтовой лестнице, ведущей наверх, он вошел в слабо освещенную комнату. Это была единственная башня в замке с единственным окном на юг, к родной и такой далекой Италии. Отодвинув стул, он присел на него, взял в руки книгу и глубоко вздохнул. Он приобрел ее случайно, давным-давно. Эта магическая книга самым невероятным и удивительным образом заставляла вновь и вновь пульсировать его когда-то бунтарскую кровь, порождая знакомое, сладостное чувство в самых отдаленных уголках уже стареющей души. Но и она ломала что-то в нем.

Пламя свечи, дрожа, колыхало причудливые тени от предметов на столе. Сотни раз он открывал эту книгу, стараясь понять, что двигало ее автором. Столько же раз он бросал читать ее. Но никогда с ней не расставался.

"Августин Аврелий, "Исповедь"", — еще раз вздохнув, прочитал он, шевеля губами.

"Я собирался произнести похвальное слово императору. В нем было много лжи, и людей, понимавших это, оно настроило бы благосклонно ко мне, лжецу. Я задыхался от избытка изнуряющих размышлений. И вот, проходя по какой-то из медиоланских улиц, я заметил нищего. Он, видимо, подвыпил и весело шутил. Я вздохнул и заговорил с друзьями о том, как мы страдаем от собственного безумия. Хотим достичь только одного: спокойного счастья. Этот нищий опередил нас; возможно, мы никогда до нашей цели и не дойдем. За несколько выклянченных монет он получил то, к чему я добирался таким мучительным, кривым, извилистым путем, — счастье преходящего благополучия. И он, несомненно, веселился, а я тосковал; он был спокоен, меня била тревога".

Старик оторвался от книги и с тоской посмотрел на догорающую свечу.

— Вот так и твоя жизнь, — вздохнул он и вновь зашевелил губами:

"Прочь от меня те, кто скажет душе моей: "Есть разница в том, чему человек радуется. Тот нищий находил радость в выпивке; ты жаждал радоваться славе". Нищий должен был в ту ночь проспаться от своего опьянения; я засыпал и просыпался в моем. Так будет и впредь… Сколько дней!

Только радость верующего и надеющегося несравнима с этой пустой радостью.

Разумеется, он был счастливее, и не только потому, что веселье било в нем через край, а меня глодали заботы, но и потому, что он раздобыл себе вина, осыпая людей добрыми пожеланиями, я же ложью искал утолить свою спесь".

"Так же, как и я, — подумал старик. — Как все одинаково в этом мире. Почему я никогда не задавал себе вопрос, зачем живу? Почему то, что мучает других, не трогает меня? Кто я и чему служу на этом свете? Видя в смерти всего лишь угасание жизни, я жил, просто наблюдая за ней. Думая, что учусь жить, учился умирать".

Эта мысль все чаще посещала его.

Он вспомнил вечер, проведенный с графом Кастильоне, — еще во время его службы в Ватикане. В то время они были проездом в одном из южных городков, стоящем у подножия невысоких гор, покрытых виноградниками.

Разговор зашел о неизбежности происходящего с каждым. Накануне они стали невольными свидетелями трагедии. Молодой человек, решивший перейти улицу, был сбит экипажем, который почему-то прямо перед ним резко повернул к стене дома. Несчастный погиб на месте.

Поздно вечером, после ужина, они сидели в тишине у камина, где сама обстановка, без сомнения, располагала к размышлениям.

— А ведь в этом происшествии не было ничего случайного, — произнес Кастильоне. — Молодой человек, очевидно, вышел из дома и, наверное, вспомнив про забытый зонт, вернулся, а затем торопливо направился по делам, которые ждали его в тот день. По пути, уже на улице, он увидел, что его обувь несколько грязна для предстоящих визитов, и остановился, чтобы почистить ее. В результате он подошел к этому ужасному месту именно в тот самый миг, когда экипаж стало заносить к стене дома.

Возражения, которые можно привести, на первый взгляд, кажутся нормальными, — продолжал он, — этого могло бы не случиться, если бы он не забыл зонт и загодя почистил обувь. Но только на первый взгляд. Ведь по-другому и быть не могло. Он не мог не забыть зонт, потому что по характеру был забывчивым, а обувь не могла быть почищена по причине природной неряшливости хозяина, а также в силу установившейся привычки не следить за одеждой. Что тоже, в свою очередь, есть черта характера, и по-иному он поступить не мог. Следовательно, случившееся было предопределено его постоянными чертами, присущими только ему. И события могли развиваться только так, и не иначе. Для того чтобы события пошли по-другому, ему следовало быть другим человеком. Этот принцип можно распространить на всю человеческую жизнь. И когда кто-то сожалеет, говоря: "Поступи я тогда по-другому, все бы пошло иначе", — говорит пустое. Не мог он поступить иначе, а его поступок был единственным из возможных в силу только ему присущих черт характера, взглядов, убеждений. Других вариантов просто не было. Не так ли, дорогой друг?

Огонь тихо потрескивал в камине.

— А как же быть, если он забыл зонт, потому что его отвлекла горничная? — Старик помнил весь тот разговор. Медленно, отстраненно, глядя мимо собеседника, он продолжил: — А если молодой человек решил почистить обувь, потому что ее забрызгал проезжавший мимо экипаж? Характер здесь ни при чем. Нет. Логика поступков, вытекающих из его норм поведения, пересекается с логикой поступков других, той же горничной, также вытекающих из ее характера. Даже с логикой поведения экипажа: некормленные, озлобленные лошади не могли не ослушаться возницу.

Он сделал паузу и, уже глядя Кастильоне прямо в глаза, произнес:

— Но кто заставляет пересечься эти пусть логические, но совершенно независимые цепочки событий? Не человек. Его там уже нет. — Снова помолчав, он добавил: — Все-таки здесь присутствует какая-то третья сила. Страшная сила. Если случай распорядился жизнью человека, это сделано кем-то сознательно и с определенной целью. Любое событие есть результат кем-то поставленной цели. Вам только кажется, что вы строите свою жизнь. Нет. Кто-то незримо и безжалостно управляет вами.

— Даже учитывая ваши соображения, суть не меняется. Получается, от человека ничего не зависит.

— Так и есть.

— Но это делает бессмысленными эмоции. Зачем переживать, если все предопределено и от тебя ничего не зависит? Даже казнь несчастного есть неизбежное следствие его сути.

— Всю жизнь я именно так и думал.

— И сейчас?

Старик ничего не ответил.

— Не кажется ли вам, что для творения под названием "человек" унизительно так думать? Неужели вы не хотите что-то значить на этой земле или попытаться противиться чужой воле? Хотя бы попытаться изменить ход неизбежного?

— Я не знаю, что такое творение. Что до остального, все суета. Человек происходит из природы и в ней же заканчивает свой путь.

— И это говорит человек, который одарен, как никто другой в нашем мире! Не знай я вас, можно было бы подумать, что вы никогда не читали Священного Писания! Упаси вас Боже признаться в таком открыто.

— Вы что же, хотите сказать, что капитан не мог не стать адмиралом?

— В этой стране, на таких просторах и с таким народом — безусловно. Все определено. Обстоятельства неумолимо привели его к власти — иначе и не могло быть.

— Ваша логика верна, но только для тех случаев, когда она не касается смерти. Если события вокруг происходят в такой последовательности, что в результате в один прекрасный день вы взяли в руки скрипку, согласен. Но если они повлекли за собой смерть хотя бы одного человека, а в стране, о которой вы говорите, погибли сотни тысяч, значит, не только обстоятельства причастны к такому финалу. Значит, кого-то все-таки уговорили продать свою душу — в вашем примере за чин адмирала.

— А как же личность? Или бездарность? Ведь она возникает в последний момент. Неужели не как логическое завершение цепочки событий? А ее значение, неужели и его вы не признаете?

— Вот в эти последние мгновения и происходит борьба между тем, кто созидал обстоятельства и кто желал черного финала. И чаша Созидателя на весах перетягивает. Решает все монета, брошенная на другую чашу. И бросает ее человек. Только он может получить самую дорогую монету, и только за единственное, что есть у него.

В возможности совершить такое, стать повелителем весов — великое доверие к человеку; для него же это тяжелый дар свободы. — Старик замолчал. — Но иногда люди отказываются от платы. Пытаются распрямиться и встать. В этом и есть их великое предназначение. Смысл жизни. Иного смысла нет.

— Теперь я понимаю, почему вы до сих пор на свободе, — произнес Кастильоне. — Но до конца понять вас невозможно, ведь только что вы говорили иное. Кто же внутри вас "вы"? — уже тихо добавил он.

Воспоминание об этом разговоре приходило к нему дважды. Последний раз — после событий той ночи. Он перевернул страницу. Везде были его пометки.

"Я натолкнулся на ту… безрассудную женщину… которая сидела в дверях на кресле и говорила: "Спокойно ешьте утаенный хлеб и пейте краденую вкусную воду". Она соблазнила меня, видя, что я живу во сне".

"Во сне, — повторил он. — А желаю ли я просыпаться? Желаю ли вообще чего-нибудь? Иногда мне кажется, что и работаю-то я, движимый и направляемый кем-то. Может, и другие живут так же?" Пожалуй, нет, он видел страсти и эмоции людей, чуждые и непонятные ему. Да и сейчас перед ним в этих строках другой, непонятный ему человек. Что же так тянет его к нему? И кто отталкивает?

Он медленно закрыл книгу.

Старик очнулся. Он все еще стоял перед ней, не двигаясь. В мастерской стемнело. Ни одного штриха за весь день. Порой ему казалось, что любопытство, с которым она изучающе смотрит на него, переходит границы дозволенного. Та тень издевки, которая иногда виделась ему в выражении ее лица, заставляла его еще больше желать только одного — быстрее покончить с портретом. Он не мог ничего поделать с ее взглядом, не выходило и второе. "Пожалуй, тебя можно принять за мужчину, — подумал он и самодовольно усмехнулся. — Что ж, она, как ни одна женщина, была близка к тому, единственному мужчине. Эта мысль стала посещать его все чаще. Правда, неприятное слово не вязалось с их отношениями. Да, от нее не уйти. Она не отпускала его даже в те редкие минуты, когда его не было рядом. Он сделал шаг назад и закрыл руками лицо. Нет, с этим надо кончать".

— Ты думал так сотни раз! Пора действительно нанести последний штрих. — Чужой голос был спокойным и твердым и, как всегда, появился неожиданно.

Старик уже не удивлялся его присутствию в такие минуты. Он давно ничему не удивлялся. "Какая разница, если я живу, сходя с ума, я ведь все равно живу. Да и кому это мешает?" А вот в том, что кому-то это нужно, он был уверен. Знать бы, кому.

Его мысли вновь вернулись к портрету. Как она некрасива! Нет, не то. Безразлична и бесчувственна! У нее даже нет бровей. А зачем ей быть красивой? Ведь страсти еще не существовало. И вообще, было ли тогда такое понятие применимо к человеку? Ведь красота — результат сравнения. А с кем можно было сравнить первообраз? Да, все правильно, подумал он, таким и должно было быть творение. Первая женщина рая.

Он вновь подошел и наклонился к холсту. От полотна повеяло холодом. И вдруг совершенно определенно он увидел очертания черепа. Отчетливо проступая, череп словно надвигался на него. Старик отшатнулся. Глазницы смотрели прямо на него. В них была пустота. Одна пустота. Ничего живого. Неожиданно его осенило. В ней же нет души! От этой мысли, которая давала ответ на многое, у него перехватило дыхание. Конечно, как он не догадался раньше? И тут его осенило: "А я ведь и не хочу вкладывать в нее душу. Или не могу? Или кто-то не дает мне это сделать? А может, она не нужна ей? Что движет мной? Кто хозяин моих рассуждений?"

— А разве в других твоих картинах была душа? — Вкрадчивый голос мягко прервал его мысли. Он снова был рядом. Ощущение его присутствия на сей раз было почти осязаемым.

Старик ужаснулся. А ведь он прав. Все, что ты делал в своей жизни, ты делал бесстрастно. И всегда считал это правильным. Но тут страшная мысль поразила его: неужели именно поэтому выбран он? Вот для этой работы. Для нее! Нет, он не хочет такого конца! Он собрался с духом и громко произнес:

— Запомни, я не боюсь тебя! Нет твоей власти надо мной! И я не буду, слышишь, не буду заканчивать ее портрет!

С этими словами он с раздражением бросил кисть в угол. В это мгновение ему показалось, что она с какой-то злобой посмотрела на него. "Что тебе надо от меня? Что? — Глаза их встретились. — Ты просто мертвый холст! А я… — острая боль в груди не дала ему договорить. — Франческо, — успел прохрипеть он и потерял сознание.

— Надо приготовиться к худшему. — Лекарь наклонился к нему и тихо проговорил:

— Я все-таки не теряю надежды, — и оскалился в улыбке.

Боже! Он уже видел этот оскал! Уже слышал этот голос. Ему давали последний шанс.

— Прочь! Прочь! Франческо, сожги ее, — выдавил он из себя.

Лекарь отшатнулся.

— Он бредит. Это конец.

Слова звучали как приговор.

"Кто не карает зла, тот способствует его совершению. Разве ты следовал тому, что записано в твоих дневниках? Где дух не водит рукой художника, там нет искусства. Разве это не о тебе? Недописанные образы, неоконченные картины, невоплощенные мечты. Бездушные персонажи немногочисленных полотен. Ни семейного очага, ни радости, ни горя. Ничего, тревожащего сердце. Кто может сравниться с тобой в количестве неудач? — Из его глаз покатились слезы. — И все это результат битвы за твою душу. Битвы, которая шла шестьдесят восемь лет. Ты так и не услышал звона ее мечей".

Стоящие у постели засуетились. Кто-то приоткрыл окно.

"Бог продает все блага ценою усилия — не ошибался ли ты? Неужели только таким образом? Почему ты не понял этого раньше? Ты, кому предстоит терзать восхищением сердца будущих поколений — ведь ты рассчитываешь только на них. Но можно ли желать восхищения? Допустимо ли? Разве это достойная цель? Да и цель ли? Поздно. Поздно открываться людям, поверять им свои тайны. Поздно шагнуть им навстречу. Поздно раздавать свои мысли, изложенные в дневниках, написанных левой рукой в зеркальном отражении. Для чего и от кого таясь? Все поздно". Старик попытался приподняться, но мог лишь чуть-чуть пошевелить пальцами руки. "Там… там…" Стон от пронзившей его боли не дал ему закончить. Увидя шевеление губ, Франческо, не в силах сдержать рыдания, бросился к нему.

— Там… возьми… Нужно прочесть наоборот, прости… Все простите.

И вдруг, помимо его воли обретая видимые очертания, мучаясь и клокоча так же неукротимо, как металл, разливающийся из плавильной печи, образ той, что стояла перед ним все эти годы, заполнил его сознание, уничтожая каждую клеточку мозга. Старик страшно закричал. Тело содрогнулось. Глаза застыли.

Так, не отдав душу дьяволу, умер Леонардо.

— Скажите, — придя в себя, проговорила Лера, — продолжается ли битва за душу человека после его смерти? Или смерть ставит в ней точку?

— А как ты думаешь, что будет на земле, если однажды родится последняя женщина?

— Последняя женщина? Я знаю лишь ее имя — Хельма.

— Да. Другого имени у нее быть не может.

ВРЕМЕННОЕ И ВЕЧНОЕ

— Так что за чудовище стоит за всем этим? — громко повторила она.

Ей почему-то показалось, что голос был не ее и уже не спрашивал, а требовал ответа. И он не заставил себя ждать:

— Прием у дьявола всегда один — временное объявить вечным. И первой ценностью стало золото.

Всегда находились те, кто говорил: в мире вечно одно — золото! Так оно и есть, шептал им дьявол. Стремясь обладать им, они сначала просто забирали его себе, затем грабили и убивали, а позднее сталкивали ради желтого метала в смертельных схватках тысячи людей. Так продавалась дьяволу их душа.

Другие, получив золото, видели то, чего им не хватает, что было подороже золота, — власть! Ведь обладание властью давало, кроме золота, нечто большее. И не только превосходство над людьми. Возможность даровать жизнь или предавать смерти позволяла человеку мнить себя сверхчеловеком, и дьявол снова шептал ему: "Так оно и есть". Человеческий разум не в состоянии придумать преступление, на которое не смогли бы пойти они ради власти. Страны и континенты горели в огне ради обладания ею. Интриги и страшные предательства, младенцы в газовых камерах, чудовищные убийства собственных матерей — все это ничто по сравнению с тем, на что был готов пойти человек, стремившийся к этой цели.

Власть — уже иная ценность, она многолика. Власть над золотом только одна из ее личин. Да и власть над людьми не предел устремлений. Власть над природой, Вселенной, над всем сущим — поистине нет границ у этой категории зла. И люди снова и снова продавали дьяволу свою душу.

Но, получив золото и власть, они начинали понимать, что смерть все отберет у них. Казалось бы, бренность этих целей становилась очевидной. Но и тут находился выход. "Вечная жизнь, — говорил дьявол, — вот главное условие обладания всем". И ее тут же им предлагали. Фараонам золото клали в гробницу, убеждая, что они будут жить и там, а оно исправно будет продолжать служить им. Но человек умнел, и дьявол был начеку: еще совсем недавно он предлагал ему уже эликсир вечной молодости, но промахнулся: в его сети не попали миллионы людей, не имеющих золота и достатка и не могущих приобрести чудодейственное средство. Тогда вся сатанинская рать с воем и визгом бросилась исправлять положение. И сегодня многочисленные издания, перекрикивая друг друга, так же как расплодившиеся секты, обещают бессмертие и вечную жизнь каждому, кто последует за ними, но призрак власти над смертью, который уже маячил перед глазами человека, так и остался призраком.

Ничего не изменилось за века: товар у дьявола один и тот же. Разнятся только способы его предложения.

Страшны последние секунды прозрения перед смертью. Дьявол приходит за оплаченным, и люди видят его в этот миг. Все на свете отдал бы человек в такие мгновения, чтобы избрать другой путь. Но поздно, время неумолимо уносит все в небытие. Он уже продал душу дьяволу.

— Кстати, ты помнишь фамилию "Гробовой"? Он предлагал матерям Дагестана воскресить их погибших детей. Дьявол явно не стоит на месте.

* * *

— Покупайте свежие газеты, покупайте свежие газеты! Вступайте в переговоры с совестью!

Мальчишка-разносчик, весело выкрикивая заученные слова, бежал по Ильинке.

Он подошел к нему.

— Постой. Сейчас из Гостиного двора повалит бизнес-элита, и ты заработаешь кучу денег. Только возьми еще и это. Он протянул ему две книги.

— Покупайте свежие идеи! Вступайте в переговоры с совестью! — весело закричал тот снова и запрыгал вокруг него.

В это время мужчина невысокого роста, отделившись от спускающихся с крыльца людей, подошел к ним. Охрана слегка отстала.

— Ты действительно считаешь, что это свежая идея? — спросил он, обращаясь к мальчику.

— Для вас — абсолютно, — вместо него ответил человек, стоявший рядом.

— Простите, а вы кто?

— Я - автор идеи.

— Так платить вам или мальчику? — Мужчина вопросительно посмотрел на обоих.

— А вы не можете представиться?

— Да, да. Простите. Господин… впрочем, губернатор самых крайних территорий. Бывший, — уточнил он.

— Отдай господину книгу бесплатно, — сказал мужчина, обращаясь к мальчику.

— Вы считаете, мне нужно прочесть?

— Я даже думаю, у вас нет выбора.

— Тогда позвольте еще одну.

— Ее придется уже купить.

— Согласен, — и он отсчитал деньги.

Мальчишка заулыбался и, скомкав, сунул их в карман.

— Если не секрет, вторая для кого?

— Да этому… в Лондон, господину…

— Я понял, — перебил покупателя мужчина и задумчиво добавил: — Пропали деньги.

— Вы так считаете?

— Без вариантов.

— А кому рекомендуете вы?

— Попробуйте в Испанию.

— Свежие газеты, покупайте свежие газеты! Вступайте в переговоры с совестью! — разнеслось уже дальше по улице.

* * *

Гробовой… Такой переход к недавней действительности будто хлыстом ударил по сознанию. Пауза длилась недолго. Потрясение от увиденного, леденящий душу ужас медленно проходили. Она уже снова была здесь.

Неужели такое возможно? Ну, конечно же, все это она знает. История была ее любимым предметом. Только изучала она совсем не то.

— Все становится запутанней и изощренней, — мягкий голос собеседника снова был рядом. — Всегда человек отдавал жизнь не столько за право самому обладать лишним куском земли — такие личности, конечно, были, — сколько за чье-то право владеть ею. Тысячи и миллионы людей отдавали свою жизнь за стремление кого-то обладать властью, убивали друг друга за торжество придуманных кем-то идей. Коммунизм, капитализм, интернационализм. Все эти "измы" придуманы в прошлом. А сейчас они отнимают чужие жизни "за победу справедливости", "за торжество демократии", "за искоренение геноцида"… да и вообще просто за право стать гражданином одной из благополучных стран. Не правда ли, дьявол виртуозен? На самом деле, за всем этим стоит просто чье-то желание обладать одной из ценностей, выброшенных на распродажу.

— Иди и отдай свою жизнь, иначе диктатор в той далекой стране останется у власти, а он не наш.

А сатана откликается эхом:

— Иначе мы лишимся нефти и потеряем прибыль, которую так исправно получали.

— Отдай нам свою жизнь, мы хотим установить там демократию.

Но эхо поправляет:

— Иначе там победят левые, а мы не хотим делиться с ними властью — главным, что греет нашу душу.

— Отдай свою жизнь, угроза нависла над человечеством.

Эхо:

— Они хотят иметь то же, что и мы, но ты ведь знаешь: только мы умеем распоряжаться этим правильно.

И за все они просят только одно: вашу жизнь. Вашу священную жизнь. Представляешь, с какой легкостью и ради какой пустоты вы расстаетесь с нею.

Но шабаш только разгорается. Сатана сам начал сходить с ума и сводить с ума человечество. Царство дьявола здесь, в этом мире, но только в этом, и ставить ему здесь больше нечего. На кону главный куш: раздел мира. Его ва-банк — души миллиардов. Конец близок.

— Неужели никто в мире не может крикнуть, чтобы услышали все: не отдавайте им свою жизнь — они ненасытны! Они будут требовать все новых жертв! Неужели там, на земле, все безумны! Почему отсюда вы не можете сделать этого? — Лера была в отчаянии.

— Знаешь, сколько людей, попав сюда и узнав все, умоляли дать им возможность предупредить хотя бы своих близких. Но человеку дана свобода выбора: накормить или отобрать, убить или защитить, отдать кому-то свою жизнь или нет. И он это должен решить сам. Впрочем, все могло быть гораздо хуже.

Но всегда и везде есть матери. Только их любовь к собственным детям остановила на земле половину злодеяний.

Ей стало вдруг безумно, до нестерпимой боли жалко весь мир, всех людей с их чудовищными страданиями, которые были еще на земле, которые еще могли что-то исправить, может быть, всего одним поступком. И это неимоверно сильное, страстное желание что-то сделать, как-то помочь всем им там и вместе с тем испепеляющее душу бессилие перед бессмысленностью всего происходящего порождало в ней еще большее отчаяние.

Что-то неотвратимо возвращало ее в этот кошмар. Услышанное не отпускало ее, рождало все новые вопросы, словно она пыталась отстоять хотя бы свою прожитую жизнь и взгляды, которыми она еще совсем недавно оправдывала ее.

— Но ведь жизнь полна примеров, когда человек сам пытается решить: жить или умереть. — Лера попыталась зацепиться за все более странную и все более отдаляющуюся от нее человеческую логику. — Один завел врагов в болота, зная, что погибнет, другой закрыл товарища от пули своим телом. — И таких примеров она знала много. Неужели и это все зря?

— Человек сам поставил себя перед таким выбором, приняв решение идти убивать. Если бы решение было иное, то и жертву приносить не понадобилось бы.

— Я не знаю, — растерянно проговорила Лера, удивленная, что эта тема вообще могла возникнуть здесь. — Ну, пусть в гражданскую это было не нужно и жертвы напрасны. Но война с фашизмом: как же можно назвать их ненужными? Выбор защищать свою родину был правильным. Тут я уверена.

— Этого выбора не существовало бы, если бы люди не приняли решение убивать своих братьев в первой войне. А значит, напрасны не только те жертвы.

Неправильное решение скрывает ложный выбор под маской справедливости. И на убийство брата не может быть воли того, кто создал человека.

— Но ведь так думают все!

— Нет, не все. Даже в нацистских лагерях томились немцы, отказавшиеся воевать.

Возникла тяжелая пауза.

— Но если каждому выбору предшествует решение, которое в свою очередь является тоже выбором, — медленно начала Лера, — выходит, должно быть первое? Первое неправильное решение?

— Ты удивила даже меня. На земле для понимания этого требуется пятьдесят два года.

"А самоубийцы?" — вдруг подумала Лера. Она слышала, что это не только тяжкий грех, но и удел малодушных и трусливых людей. Но ведь такое происходит? — спросила она скорее себя.

— Если человек задумал совершить его с одной целью — уйти из жизни, это не малодушие и не трусость, а самый мужественный поступок, если он совершен в полном сознании. Сказку о малодушии придумали те, кто никогда не стоял на краю. Это всего лишь расхожая болтовня. Струсив, можно совершить убийство. В самом слове "малодушие" — бездна презрения, а человек на краю нуждается в другом. Но правда и то, что всякий задумавший покончить с собой должен помнить: это вызов Создателю, попытка поставить свою волю выше Его воли. А именно с этого началось падение человека в этом мире. Он не должен лишать себя жизни, иначе его душа попадет в петлю времени. Причем то, что толкнуло его на это, от чего он хотел уйти, останется с ним навсегда.

— Что такое петля времени?

— Душа навеки остается в этом мгновении и становится недоступной для других душ. Прерывается ее связь с миро-

зданием. Мгновение имеет две фазы: тьму и вспышку. Так вот, она застревает во тьме, в ледяном ужасе одиночества, не видя и не чувствуя ничего. Там нельзя даже сойти с ума. Душа обречена оставаться в сознании внутри этого безмолвия, помня и постоянно испытывая ужас, толкнувший ее на этот шаг.

Человек подошел к пониманию, что пожизненное заключение хуже смерти. Теперь ты можешь представить несравнимо большую трагедию души.

— Что же делать тем, кому эти мысли приходят в голову? Страшно подумать, но ведь некоторых из них можно понять!

— Идти в церковь. Ни один из решившихся на самоубийство даже не представляет, что давно существуют надежные способы уберечь человека от этого шага. Незнание — тоже подарок зла. И бежать нужно прежде всего от него.

— А что же происходит с теми, кто заставлял людей отдавать свои жизни, теми, кто принес миру только зло? Они тоже здесь?

— Да.

— И много их, приговоренных?

— Много. Ты все увидишь.

* * *

Внезапно Лера услышала глухие рыдания. Она обернулась. В глубине зала, прямо под сводчатым потолком, вполоборота к ней стоял человек. Его плечи вздрагивали.

— Что с вами? — услышала она свой голос, позабыв, что происходило с ней всего несколько минут назад.

Он повернулся и удивленно посмотрел на нее.

— Я не могу отмыть их! Я никак не могу отмыть их! — Его голос сорвался, и он показал на забрызганные кровью морские эполеты. — Я не хочу больше заколачивать гвозди! — Он умоляюще посмотрел на нее, не переставая вздрагивать.

Только тут Лера увидела зажатый в огромном кулаке позолоченный молоток. Ничего не понимая, она отчаянно закричала:

— Так бросьте же его!

Он обреченно покачал головой:

— Я пробую это сделать с девятнадцати лет. А ведь скоро конец.

И плечи его снова затряслись.

ДВА ПРЕЗИДЕНТА

Наверху, в спальне ее сына Майкла, слышались глухие рыдания. Маргарет тихо вошла к нему.

— Как ты могла допустить такое? — Он посмотрел на мать. — Я никогда, слышишь, никогда не прощу тебе этого!

Маргарет медленно опустилась на стул.

"У железной женщины должен быть такой же сын", — вспомнила она свои слова. Ужас наполнил ее сердце.

Март две тысячи пятьдесят третьего года выдался невероятно теплым. На земле остался только один человек, помнивший его.

Вертолет мягко коснулся земли. Овальный люк, тихо урча, медленно откатился назад, освобождая выход. Яркий луч осеннего солнца ударил ей в глаза. Маргарет зажмурилась. Огненно-рыжие волосы в свете яркого солнца выдавали ее скандинавское происхождение.

Старший офицер охраны, стоявший рядом с послом, взяв под козырек, попытался подать ей руку.

— Не стоит, — даже не глядя в его сторону, произнесла она.

Ни ясная и теплая погода, ни мягкость травы, которую она ощутила, ступив на землю, не изменили ее настроения.

Маргарет Олсон, премьер-министр Великобритании, быстрым и не по-женски решительным шагом направилась к Белому дому. Посол едва поспевал за ней.

У нее были причины для огорчений.

Русские, контролирующие основной объем добычи энергоресурсов, отказались от расчетов в единой валюте, а за поставки сверх контрактных объемов запросили двойную цену. И это после того, как вот уже десять лет половина потребляемого топлива в Европе выходит за рамки контрактных соглашений. Но то был лишь завершающий аккорд. За последние три года Россия сделала ряд шагов, повлекших за собой пересмотр основополагающих, как считали в Европе, принципов мироустройства. И Совет был вынужден пойти на уступки. Каких-нибудь двадцать лет назад такое решение могло присниться разве что в кошмарном сне. Кроме того, они продиктовали ряд новых условий, которые иначе как политическим шантажом она назвать не могла.

Последние восемь месяцев переговоры шли с большим скрипом, но все-таки шли. Этот вопрос оставался главным в повестке дня ее кабинета с того самого дня, как она стала его главой. Сама проблема назревала много лет. Все ее коллеги в правительствах союзных стран понимали, почему это произошло. Да, Россия стала сильной, как никогда.

Тридцать лет назад, когда появились первые ростки мирового топливного кризиса, выяснилось, что она обладает самыми большими запасами углеводородов на планете. Об этом стоило задуматься. Тридцать лет — большой срок для решения любой проблемы, однако эта проблема решена не была. Пожалуй, впервые в истории западный мир столкнулся с реальной угрозой утраты тщательно построенной "системы благополучия", как ее называли академические мужи в университетах. Еще недавно никто не ставил под сомнение незыблемость этой системы. По крайней мере ей так казалось. Все изменилось за два дня. Русские предложили перевести переговоры в иную плоскость и на новых условиях. Их меморандум ошеломил весь мир.

Почему так случилось? Как они могли допустить это? Почему много лет назад никто не принял решений, исключающих такой финал? Что и когда они проглядели? Впрочем, она понимала, что бессмысленно задавать себе эти вопросы. Те, кто должен был принимать решения, сейчас красовались на портретах в правительственной галерее.

Вчера они получили "черную метку", как сказал один из членов Совета.

Два дня она постоянно размышляла только об этом. Из всего случившегося следовало, что только экстраординарные и немедленные меры могут сохранить статус-кво. За этим она и прибыла в Вашингтон.

Шторы в овальном кабинете отсутствовали. С этой, как и с другими причудами нового хозяина Белого дома Джона Тайлера-старшего, прислуга давно смирилась.

— Отличная погода, миссис Олсон. С прибытием. — Президент широко улыбнулся и, шагнув вперед, подал ей руку.

Какой большой и грузный человек! Она встречалась с ним много раз, но сейчас неожиданно это особенно бросилось ей в глаза.

— Мне кажется, вы слишком благодушно настроены, господин президент, а между тем для этого нет никаких оснований, скорее напротив, — произнесла Маргарет, словно не замечая его приветствия.

— Вы слишком встревожены. Неужели перелет вас так расстроил? Ведь сейчас он не занимает столько времени. Вот когда я был молод, как вы…

— Оставьте, господин президент. Вы прекрасно знаете, чем я встревожена, и перелет здесь ни при чем. Давайте сразу приступим к делу.

— Как скажете, но позвольте предложить вам кофе, а уж потом обсудить наш вопрос. — Улыбка не сходила с его лица,

— Будьте так любезны. Только вряд ли это можно назвать вопросом.

Следующие четыре минуты, пока принесенная чашка кофе не опустела, прошли в тишине. Маргарет действительно почувствовала, что ей необходимо сосредоточиться. То, что она должна была сейчас сказать, она повторила сотни раз, прежде чем войти сюда. От этой встречи зависело все.

Джон Тайлер благодушно и, как ей показалось, с оттенком любопытства поглядывал на нее, сидя напротив. Три пальца его правой руки тихо отстукивали какую-то мелодию.

Она отодвинула чашку.

— Итак, как я уже сказала, вряд ли можно назвать вопросом ту проблему, которая привела меня сюда. Я пока не называю ее неразрешимой. Пока, — добавила она. — Как вы знаете, я — председатель Совета Европы. Так вот, на вчерашнем заседании мне предоставили все полномочия для разговора с вами. Наши с вами договоренности должны лечь в основу решения, которое Совет обязался принять ровно через неделю. Надеюсь, что разногласий у нас не будет. Скажу прямо: мы готовы на самые крайние меры — дело за вами.

С этими словами она быстро открыла маленькую папку и вынула оттуда голубоватый лист бумаги.

— Это их меморандум. Мы получили его вчера. Вчера же состоялось и заседание Совета. Иначе как ультиматумом его не назовешь. Прочтите. — Она резким движением подвинула к нему листок.

— Я знаком с этим документом, — произнес Тайлер.

Маргарет удивленно вскинула брови, но не потеряла самообладания.

— Тем лучше. Тогда я вообще не понимаю вашего благодушия, господин президент. Ведь он касается всех.

— Что же вы предлагаете, госпожа Олсон? — Тайлер помедлил. — Воевать?

Такого неожиданного поворота Маргарет не ожидала. Она, конечно, готова была обсуждать все возможные шаги, вплоть до угрозы применения силы, но самое большее, на что она надеялась, — медленно подвести к этой теме их разговор. Но чтобы так сразу…

— Ну почему же сразу воевать? Мы готовы на самые решительные действия, и вариантов этих действий достаточно и без самых крайних мер. Хотя их мы тоже не исключаем, — тут же поправила она себя.

— Значит, все-таки воевать. — Улыбка исчезла с лица Тайлера. — А госпожа премьер-министр знает, что такое война? Вам наверняка известно, что задолго до того, как я стал сенатором, совсем юнцом я участвовал во второй Иракской кампании. Так что войну я знаю не из мемуаров наших генералов и не из учебников, которые вы листали в колледже. После ранения и отставки я занялся историей. И вот эта история сегодня совершается здесь, в этом кресле. — Он выразительно кивнул в сторону своего стола. — И делаю ее я. К сожалению или к счастью, как вам будет угодно.

Я бы мог вам рассказать много нового о войне, — после некоторой паузы добавил он.

— Я вас не понимаю, господин президент. Мы с вами не принимаем решения об обмене ядерными ударами, и разговор у нас сейчас не об этом.

— Об этом, дорогая миссис Олсон. Именно об этом.

Маргарет была поражена. Только сейчас она заметила, что Тайлер был чем-то раздражен, даже озлоблен. Его неожиданный пассаж в начале их разговора свидетельствовал о том, что он не просто ждал ее приезда, а жаждал этой встречи, и тон его последних слов не предвещал ничего хорошего. Было понятно, что настроить его на конструктивный лад будет нелегко. Она давно изучила Тайлера и знала, как с ним разговаривать. Во всяком случае, ей так казалось. И все-таки Маргарет не могла избавиться от неприятного ощущения, вызванного таким поворотом. "Ничего, — подумала она. — Других вариантов у меня все равно нет. Только не перебивай. Надо дать ему высказаться, пусть выпустит пар". Этому приему ее научила еще бабушка.

— Не будем лукавить, — продолжал Тайлер. — Какие бы меры мы ни приняли, какие бы заявления ни сделали, знак минус на знак плюс без применения силы не поменять. Россия не может пойти на компромисс.

— Почему не может? Вы что, вообще исключаете такой вариант? Я вас не понимаю.

— Исключают из колледжа за неуспеваемость, дорогая Маргарет. Но судьба посмеялась над нами, и эти бездарности закончили обучение.

— Кого вы имеете в виду?

— Наших предшественников. Тех, кто и тридцать, и сто лет назад должен был принимать решения; что поделать, национальная британская черта — бестолковость. — Едва заметная усмешка мелькнула на его лице. — И сегодня нам предстоит это расхлебывать. Я правильно понимаю, что вы именно за этим прилетели? — Тайлер уже не скрывал раздражения. — Понимаете, решения! А не толкаться с двумя дивизиями между курдами и пуштунами, пытаясь втолковать бедуинам смысл слова "парламент". Вот когда это нужно было делать, — чуть понизив тон, добавил он.

— Господин президент, — Маргарет старалась говорить спокойно, — безусловно, ошибки допускают всегда, особенно в большой политике. Поэтому я отчасти с вами согласна, но только отчасти. Я считаю, что Запад не сделал ни одной серьезной ошибки в те годы, за исключением, пожалуй, одной: когда дал объединиться России с Беларусью и Казахстаном.

— А почему вы считаете это ошибкой? Ведь они сделали то, что вы сделали в Европе, — немедленно отреагировал Тайлер. — Они оставили им внешнюю политику. Они оставили их президентам возможность заседать в ООН на равных с ними правах, встречаться с главами других государств и чувствовать себя равными.

Они убрали только таможни и установили единую границу, точно как в Европе. Кстати, сделай они это раньше для своих союзных республик, история пошла бы по-другому. Но стоять на мостике — не значит управлять кораблем. А бездарных капитанов хватает в каждом порту. Им же, в отличие от нас, удалось все-таки сменить вахту. Почему вы считаете, что это плохо? Для них это было хорошо.

— Плохо для нас. Вы прекрасно меня понимаете. — Маргарет чуть не потеряла над собой контроль. "Стоп!" — сказала она себе и уже другим тоном добавила: — Именно поэтому мы и получили такой результат сегодня.

— То есть, по-вашему, все правильно, если хорошо для нас, даже если это плохо для других?

— Это не плохо для других.

— Так считаете вы, а они считают иначе.

— Если кто-то и считает иначе, то ошибается. — Маргарет старалась говорить мягче. — Как бы наши действия ни оценивались в момент их совершения, в конечном итоге они имели положительное значение для народов. Так было всегда.

— Всегда? — Тайлер задумался. — А договор с Гитлером, подписанный в Мюнхене вашим коллегой? Вы ведь сдали ему пол-Европы и поощрили его к дальнейшей экспансии. Помните, ваш коллега вернулся в Лондон со словами: "Я привез людям мир!" Или тогда в Англии слово "мир" и "Вторая мировая война" значили одно и то же, — саркастически добавил он. — Будьте осторожны со словом "всегда". Как любит повторять моя жена: "Говоришь "люблю", добавляй — "сейчас"".

После долгой паузы Тайлер отстраненно посмотрел на большой палец правой руки:

— Вам не кажется, что тезис "мы всегда правы" содержит некий изъян? Ведь если вы говорите это собеседнику, то у любого нормального человека возникает чувство отторжения.

— Оно возникает у тех, кто хочет сохранить власть любой ценой. Например, у тиранов и диктаторов.

— Осмелюсь настаивать, и у нормального человека тоже. К тому же клише наших идеологов не приблизят нас к решению проблемы, как это и случалось последние тридцать лет.

— Вы предлагаете поменять идеологию?

— Я предлагаю поменять мозги. Точнее, наконец вспомнить, что они есть. По-моему, кто-то нам это уже предлагал.

Их глаза встретились, но уже через секунду он продолжил:

— Что касается сохранения власти любой ценой, разве мы не стремились всегда к этому? Или у вас появились ценовые ограничения по степени планируемых к применению мер? Ограничения, за которые вы не выйдете? Если так, тогда что-то действительно изменилось в этом мире.

— Но, господин президент, мы даже еще и не приступили к их обсуждению, — она попыталась повернуть разговор к цели, ради которой была здесь.

— Нет, что-то здесь не так, изъян налицо, — пробормотал Тайлер, явно не замечая ее реплики. — Полагаю, "всегда правы" — утверждение из наших учебников, которое вы добросовестно выучили, — сыграло с нами плохую шутку.

— Знаете, я тоже изучала историю. Конечно, Мюнхен был ошибкой, и мы это признали. Но, во-первых, это было давно…

— Остерегайтесь слова "давно". Простите, — тут же поправился он. — Как знать, может быть, о решениях, принятых в наши десятилетия, и о том, что мы решим сегодня, ваш коллега лет через пятьдесят скажет: "Конечно, решения были ошибочные, но это было так давно…" История любит смеяться над самонадеянностью, и вы только что сами привели этому доказательство.

— Господин президент, к вам председатель начальников штабов. — Голос из селектора нарушил тишину. Тайлер, явно сожалея о прерванном разговоре, осторожно ступая по мягкому ковру, направился в глубь кабинета.

— Разве он не знает, что встреча перенесена на завтра?

— Мы ему сообщили об этом еще вчера. Он настаивает на аудиенции сегодня.

— Ну, хорошо. Проводите его в зал для совещаний, я сейчас выйду… Простите мэм, я с вашего разрешения ненадолго вас покину.

Маргарет согласно кивнула. Она вовсе была не против паузы в их разговоре. Ведь он пошел совсем не так, как ей представлялось всего несколько часов назад. Тайлер был намного ее старше, да и два срока президентства, хотя и подходили к концу, были весомым аргументом в пользу его опыта. Но то, что она услышала сейчас, выходило за рамки основополагающих принципов международной политики, которые она считала незыблемыми. Так ее учили, она так была воспитана. Сейчас человек, считавшийся несомненным авторитетом в мировой политике и в западной системе ценностей, ставил их под сомнение. К авторитету ее собеседника прислушивалась и другая часть мира, исповедовавшая другие ценности. Уважение, с которым везде относились к нему, было несомненным. Она даже подумала, что скепсис Тайлера — просто игра. И вдруг ее осенило: возможно, ей не известно то, о чем прекрасно осведомлен ее собеседник. Неужели что-то произошло за эти несколько часов? Но что? Что могло произойти, что вынудило его говорить такие вещи? "Гадать бесполезно, — подумала она. — Он сам скажет, когда сочтет необходимым. Какую же позицию занять мне? Ведь без решения я отсюда уйти не могу. Что ж, пожалуй, выбор невелик. Очевидно, нужно потратить время на такую фазу переговоров, как выслушивание ничего не значащих реплик. А там посмотрим".

Дверь бесшумно открылась, и Тайлер поспешно, как ей показалось, прошел к своему столу. Он явно был чем-то озабочен. Сделав пометку на одном из документов, он поднял на нее глаза.

— Еще раз простите. Так на чем мы остановились? Ах да. На тезисе "мы всегда правы!"

Маргарет молча смотрела на него.

— Давайте слегка отвлечемся, госпожа премьер-министр. Сегодня, обсуждая адекватность мер, мы будем опираться на понятия "морально" и "не морально". — Он сделал ударение на слове "будем".

— Безусловно, господин президент. Ведь это и есть наша главная ценность — моральность действий.

— А как вы определите, морален ли поступок? Или мы всегда правы? Тогда я возражаю против использования этого постулата в принятии решения.

— Я удивлена, господин президент. Простите, но вы рассуждаете, как адвокат другой стороны. — Она с трудом избежала слова "противник". — И я вынуждена напомнить вам, что по другую сторону стола сидят представители коммунистов. У них вместе с Россией сегодня одна задача! Еще во время учебы я побывала в Шанхае и прослушала курс лекций известного апологета этой теории. Знаете, меня он не вдохновил.

— Вы были плохой ученицей, если так оцениваете мои рассуждения. Знаете, у русских есть детская книжка "Что такое хорошо и что такое плохо?". Советую прочесть. Вы убедитесь, что их идеология пользуется теми же понятиями "плохо" и "хорошо", что и наша.

— Я не буду этого делать, но отвечу на ваш вопрос. Для человека, воспитанного на наших ценностях, совершенно ясно, что их главное мерило — человеческая жизнь. Коммунисты, погубившие огромное количество людей в лагерях, такие же чудовища, как Гитлер.

— Человеческая жизнь? Отлично, кто может поспорить? — Тайлер встал и, сделав несколько шагов к окну, обернулся.

— Мы, конечно так и думали, сбрасывая ядерную бомбу на Хиросиму. Осмелюсь напомнить, что в мировой истории Америка навсегда останется первой державой, применившей ядерное оружие против мирного населения. Между прочим, там были женщины и дети. За несколько секунд от них остались лишь тени на асфальте. Назовите мне ценности, оправдывающие подобные жертвы. Или это тоже "хотя и было ошибкой, но было так давно"?

— Мы это сделали, чтобы быстрее закончилась война, чтобы исключить ненужные потери среди наших солдат.

— Значит, дети — нужные потери? Вы хотите сказать, что для решения поставленной перед вами задачи — избежать ненужных потерь — оправдано убийство сотен тысяч ни в чем не повинных людей? Тогда это и впрямь западная ценность. Гитлер тоже хотел побыстрее закончить войну и уничтожал в лагерях миллионы военнопленных. А чтобы решить другую задачу, сжигал евреев. И все это он делал у нас, на Западе.

— Эти задачи нельзя ставить на одну доску! — Маргарет резко встала.

— Вот суть ваших убеждений, госпожа премьер-министр. Есть цели, не оправдывающие массовое уничтожение, а есть другие, ради которых можно отправить на тот свет тысячи женщин и детей. Так это вы — коммунист, мэм. Вы забыли, что я историк. Коммунисты первыми провозгласили: "Морально только то, что способствует победе пролетариата". И освободили своих сторонников от такого досадного понятия, как совесть. Неужели вы, женщина, не чувствуете, что разницы здесь нет? — уже тихо добавил он.

— Я не пацифистка, господин президент. Я — премьер-министр своей страны и обязана защищать ее интересы.

— А я не желаю быть ястребом. Знаете, так спокойнее на душе. С возрастом понимаешь, что гармония с собой неразрывна с твоим отношением к человеческой жизни. К жизни своих детей. С этого надо начинать в своих рассуждениях и заканчивать жизнью всех людей на земле. Это от многого удерживает. Ну, еще страх.

— Страх? Перед чем?

— Перед Богом. Мне известны вопросы, которые нам будут задавать там. — Он выразительно показал пальцем вверх. — А теперь давайте приступим к делу, — он вернулся к столу.

Маргарет Мэй Олсон, премьер-министр Великобритании, облегченно вздохнув, достала из папки еще несколько листов и положила их перед Тайлером.

— Вот наши предложения.

Несколько минут Тайлер молча изучал документ. Наконец поднял голову.

— Они не пойдут на это, — слишком спокойно, как ей показалось, сказал он.

— Что же нам делать? Мы не можем не принять никакого решения.

— Мне это ясно вот уже восемь месяцев. Знаете, Маргарет…

Она с удивлением посмотрела на него: он впервые назвал ее по имени.

— Не сегодня, а гораздо раньше я понял, что решение здесь возможно только в одном случае.

— В каком?

— Только в случае, если мы будем исходить из двух простых и понятных вещей. Первое. Решим для себя, что мы, как и они, всегда делали ошибки и, как и они, были много раз не правы. С другой стороны, они часто поступали правильно, хотя мы так не считали.

— Пусть будет так. А второе?

— А второе — это закон. Любое наше предложение должно учитывать их интересы чуть больше, чем наши собственные. Тогда есть какой-то шанс прийти к согласию.

— Но почему? — Маргарет показалось, что ее голос перешел на высокий тон.

— Здесь все очень просто. Прежде мы всегда поступали наоборот и свои интересы учитывали больше, чем их. Несравненно больше, думаю, вы согласны. А сейчас нам нужно их понимание. И этот шаг они бы оценили. Есть и другой момент. — Тайлер сделал паузу. — Они сильнее.

— Сильнее? Я вас не понимаю, господин президент.

— А я вам поясню. Вы ведь женщина и исходите из того, кто сколько раз сможет уничтожить друг друга. К этому мы еще вернемся. Я же исхожу из способности и готовности воевать. И здесь, к сожалению, счет не в нашу пользу.

— Вы считаете, наши способности ниже?

— Способность — не только умение, но и готовность. И если свою способность вы оцениваете выше, а каждая из сторон так и поступает, то готовность воевать всегда разная.

— Я что-то не улавливаю разницы.

— Понимаете, история России всегда была связана с большими человеческими жертвами. Вам известна жестокость их царя Петра: только на строительстве Санкт-Петербурга погибли сотни тысяч человек. Далее — бесконечные войны. Я думаю, вам небезынтересно будет узнать об одной великой тайне. Она тщательно охраняется нами, ибо способна перевернуть представления о нашем противнике.

— Интересно узнать, в чем она.

— А тайна в том, что, начиная с девятнадцатого века, русские ни на кого никогда не нападали первыми, а только защищались. Угадайте, от кого? От нас, европейцев. Они никогда не выходили за свои границы, за исключением трех случаев. Первый раз, когда в девятнадцатом веке освобождали Балканы от турецкой оккупации. Затем они сделали то же самое на Кавказе, сохранив армян как нацию. Любой неангажированный историк подтвердит это. И, наконец, Афганистан в двадцатом веке. Но у нас нет точной информации о том, что происходило там. Они утверждают, что был договор и просьба о введении войск. Мы таких документов не находим.

— Ну, знаете! Может, это мы были главным агрессором два с половиной века?

— Для русских — да. На них всегда нападали мы. Посудите сами. Сначала нашествие Наполеона, потом Англия и Франция вторглись на их территорию на юге и захватили Севастополь — базу Черноморского флота России. "Севастопольские рассказы" — одно из первых произведений Льва Толстого. Советую прочитать, там все задокументировано.

Затем Первая мировая война, которую развязали не русские, а мы, европейцы. Ну и, наконец, Вторая мировая, которая пришла к ним тоже из Европы. Четыре года оккупации их территорий, война, в которой они потеряли двенадцать миллионов только солдат. Замечу, что наши потери в Европе измерялись сотнями тысяч. Причем путь от Ламанша до Берлина, который можно проскакать за ночь на лошади, мы так и не прошли даже за год. По сути, спасением Европы мы обязаны ненавистным русским. — Тайлер глухо кашлянул. — А что мы сделали после войны? Приписали себе победу. Это вам скажет любой школьник. Мы даже тщательно вымарываем в учебниках, кто взял Берлин. Кстати, не кажется ли вам, что было бы справедливо, нет, хотя бы честно — добавить на "железную" скамейку кроме Рузвельта и Черчилля еще кое-кого? Или фальсификация истории морально оправдана, если это соответствует вашим интересам? — Тайлер внимательно посмотрел на нее. — А потом мы опустили железный занавес, заставив их развиваться, опираясь на собственные силы. Кстати, мы им здорово помогли этой ошибкой.

— Зачем вы мне это рассказываете?

— Затем, дорогая Маргарет, чтобы вы знали, что думают о нас русские. Мы для них всегда захватчики и символ угрозы с Запада. Не правда ли, у них есть все основания так считать? А завтра нам предстоит их убедить в обратном. И вам придется участвовать в переговорах и очень постараться, потому что если мы не сможем этого сделать, то войны не избежать. А я не хочу войны. Надеюсь, вы тоже. Оцените трудность задачи!

Тайлер с раздражением отодвинул голубой лист.

— Так что вам придется выслушать меня до конца, чтобы узнать их завтрашние аргументы.

В послевоенный период от нас тоже следовали одни угрозы. Заметьте, мы всегда угрожали первыми, а они только реагировали на них. Во всяком случае, абсолютно в этом уверены. Надеюсь, вы помните, кто изобрел атомную бомбу, крылатые ракеты, кто формировал по их периметру пояс нестабильности, кто создал НАТО. Завтра они вам скажут, что только отвечали на ваши шаги. И будут правы.

— А как же Карибский кризис в двадцатом веке? Русские пытались разместить свои ракеты на Кубе, и лишь твердая позиция Запада не позволила им этого сделать.

— Верно, только вы перепутали причину со следствием. К тому времени мы уже разместили такие ракеты в Турции, у них под боком. Как бы вы поступили на их месте? Я серьезно предостерегаю вас от таких экспромтов на переговорах. Так можно все испортить.

Тайлер замолчал и, медленно поднявшись, направился к селектору.

— Принесите еще кофе и несколько сэндвичей, — распорядился он. — Я что-то проголодался, — понизив голос, обратился он уже к Маргарет.

— Давайте немного отвлечемся. — Тайлер с хитринкой посмотрел на нее. — Еще в начале века, под новый две тысячи десятый год, Канада объявила заповедными территории, прилегающие к Северо-Западному проливу. — (Маргарет недоуменно посмотрела на него.) — Забота об эскимосах, их традиционном образе жизни, фауне, как источниках их существования, ну и так далее.

— Разумное решение. Мы и до события, о котором говорите вы, всячески старались сохранить традиции, стиль жизни и взгляды этноса, какими он видел их применительно к себе.

— То есть, другими словами, по вашему мнению, существуют народы, которые не нуждаются в горячей ванне по вечерам, в собственных яхтах и сейфах, набитых деньгами?

— Ну… — Маргарет запнулась, — скажем, так.

— Почему же вы считаете, что Ираку или Афганистану нужен парламент, в "западном" его понимании. Почему Китай и Россия должны не просто разделять, а неукоснительно следовать "западным" ценностям. Поверьте, они могут предложить миру ценности неизмеримо большие и, несомненно, более "нужные", чем ваши. Почему же вы не оставите их со своими традициями, стилем жизни и взглядами, скажем, на те же формы демократии, в покое? Опять делите народы на достойные и не достойные своих убеждений? Существует, хотя и не уважаемое нами, но другое мнение на этот счет.

— Убеждения их лидеров — это не мнение народов. А убийства собственных граждан? Наконец, желание свободы.

Тайлер поморщился.

— Пуштуны? Свободы? Разве что от вашей опеки. От русской они освободились давно…. Я забыл, вы ведь лучше, чем их лидеры, знаете, чего хотят люди. А убийства… оставьте скелеты в шкафу, этого нет уже как сто лет. Да, и если копнуть чуть поглубже, мы тоже окажемся в этом котле. Но не их мнения и взгляды я имел в виду.

— Чьи же?

— Несомненно, более правильные, чем наши. Библейские.

— Наши мнения и взгляды совпадают…

— Осторожнее! Осторожнее с этим, — перебил ее Тайлер. — Там, — он поднял указательный палец вверх, — не ненавистные вам русские, и ошибки, произнесенные вслух, безнаказанными не остаются.

— "Он верит в это!" — мелькнуло в голове у Маргарет. Селектор неожиданно пискнул, но тут же стих.

— Я просто хотел сказать об удивительной избирательности вашего мнения. — Тайлер внимательно посмотрел на нее. — О легкости, с которой вы принимаете решения отправить на тот свет миллион-другой представителей нашего рода.

— ???

— Да, да. Именно такой выбор будет стоять перед вами завтра. Даже сейчас. Подумайте хорошенько.

Четверть часа прошли в полной тишине.

— Вернемся к готовности воевать, — снова начал Тайлер. — Русские, в силу обстоятельств, изложенных мной, готовы на жертвы. Они, как бы помягче сказать, к ним привыкли. Они их терпели и в мирное время. Вы знаете, сколько людей погибло после развала Советского Союза от наркомании, которой прежде практически не существовало, от бандитизма и много еще от чего? И это все подарили им мы. Они годами не получали зарплат и пенсий, а цены ежегодно взлетали до небес. Приходится удивляться, как они вообще выжили в такой нищете. Интересно было бы посмотреть на нашего обывателя в подобной ситуации. Разве вы не считаете… не как ответственный политик, а просто как женщина, что им нужно было помочь?

— Я всегда прежде всего ответственный политик!

— В том-то и беда.

— Вы что же, думаете, что мы должны были осуществить второй план Маршалла в отношении России?

— Безусловно, если мы хотели мира. Но мы хотели лучшего мира только для себя. Вы уже не помните, наверное, что они просили включить их в Атлантический Союз. Да, да, не удивляйтесь, мы им отказали. Так вот, они все терпели в мирное время — и уж тем более готовы терпеть в военное.

— Вы что же, считаете, наши народы не готовы к этому?

— А вы, вы сами готовы? Или вам так только кажется? Задайте себе этот вопрос серьезно. Это ведь не посылать стратегические бомбардировщики в Ирак и Афганистан, сидя на веранде с чашечкой кофе где-нибудь в Йоркшире.

Тайлер встал, подошел к столу, взял графин с водой и налил полный стакан. Сделав глоток, он, осторожно держа его пальцами, медленно, чтобы не расплескать воду, вернулся назад:

— Я располагаю секретными исследованиями на эту тему. Скоро триста лет, как мы не знаем, что такое оккупация. Война, согласно опросу населения, — это победные сообщения с экранов телевизоров и в средствах массовой информации. Полная уверенность в нашей легкой и быстрой победе в любом конфликте с любым противником. Но самое главное, и в этом суть исследований, наши люди даже мысли не допускают, что ядерный кошмар может поразить их родной город и они погибнут. Такие вопросы все, подчеркиваю, все без исключения расценили как провокацию! Они не готовы к этому. Не готовы воевать. Пропагандируя свою доктрину непобедимости, мы сформировали человека, живущего в придуманном нами мире. И человек этот любит лишь сытно жрать и сладко спать, простите за прямоту. И так было всегда, даже когда миллионы умирали от голода в Африке и Азии.

Этот человек не просто не готов терпеть неслыханные, по его меркам, трудности, он даже не допускает вероятности этого. А ведь современная война будет не локальным конфликтом, а войной всемирной. Так вот. Когда первые наши города покроет ядерный пепел, деморализация людей достигнет апогея в первые же часы конфликта. Хороший пример устойчивости наших ценностей дал еще Новый Орлеан, затопленный в результате стихийного бедствия в начале этого века.

В трех часах езды отсюда Нью-Йорк. Город, пронизанный насилием, город, который сконцентрировал в себе распад и деградацию морали не только в Америке, но и во всем мире. Спросите у людей на его улицах, готовы ли они воевать? Не солдаты, а они лично. Готовы ли они что-то защищать? Наконец, погибнуть? Нет. Наш человек другой.

Тайлер помолчал.

— Должен сказать, что русские проводили аналогичные исследования. — Голос его звучал глухо. — Я был поражен их инфантильным отношением к собственной жизни. Результат опросов сводится к ответу: воевать так воевать. Они привыкли переносить любые трудности. А главное, готовы к ним. — Он протянул руку к стакану и залпом осушил его. — А теперь поставьте себя на место их президента. Ведь они, в отличие от нас, только начали жить нормально в нашем с вами понимании. Они никогда не жили так, как мы. Сначала коммунисты, а затем их новые лидеры обещали, что они вот-вот заживут лучше. Но этого не происходило, в том числе и по нашей с вами вине, или заслуге, как вам будет угодно. И вы хотите это у них отнять. — Тайлер кашлянул. — Теперь угадайте: готовы ли русские заплатить любую цену, чтобы такого не случилось? — Он сделал паузу. — По-моему, надо размяться. Я все-таки не так молод, как вы.

С этими словами президент встал и медленно, заложив руки за спину, прошел до входной двери и обратно. Тяжелое дыхание выдавало его волнение.

— Теперь о ресурсах и экономической стороне вопроса. Вспомним историю, истоки этой проблемы, дорогая госпожа премьер-министр. Как развивались события? Помните железный занавес? Ведь это не они, а мы опустили его. Результат — их экономика развивалась изолированно с явным преобладанием военных отраслей. А мы? Разве мы не оказались в изоляции, только в собственной, западной? И все было нормально, пока мы были самодостаточны. Но вот наступили времена, когда ресурсов стало не хватать: Техас не вывезет троих! И мы стали постепенно интегрировать части мировой экономики в свою. Начали с арабской и иранской нефти. Затем вынуждены были приподнять и занавес. Так в Европе появилась русская нефть, а в конце двадцатого века — газ. Далее возник острый дефицит, а следовательно, взлетела цена. Что же в этом удивительного? Они собственники товара — они и устанавливают цену.

— Ну, это уж слишком! — не выдержав, перебила его Маргарет. — Мы живем в двадцать первом веке, и само понятие права собственности на ресурсы, необходимые для развития мировой экономики, должно быть пересмотрено!

— Для развития вашей, вашей экономики, госпожа Олсон. Экономике России пересмотр не нужен. Вы, вероятно, постарались забыть, что, когда западная экономика процветала, мы не торопились помогать русским. Да уж будем говорить откровенно: поступали ровно наоборот.

— И это было правильно: мы ослабляли коммунистический режим!

— Господь с вами! Я говорю о посткоммунистической России. Теперь мы поменялись местами. Что ж, если посмотреть на это философски, тут есть некая справедливость. Вспомните, как они сдали нам Германию?

— Объединение было неизбежно.

— Я не о том. Потсдамские соглашения никто до сих пор не отменял, и, следовательно, их западные группы войск на вполне законных основаниях могли бы стоять посреди Европы и сегодня. А если бы такое произошло, во-первых, не факт, что объединение Германии прошло бы в такой форме, да и все объединение Европы не случилось бы так скоро. А во-вторых, в этом случае они вряд ли позволили бы так над ними издеваться, как это делали мы в конце прошлого века, да и в начале этого.

— Что вы имеете в виду?

— Посудите сами. Они просто ушли из Европы. Они нам подарили мир. Все, что Европа приобрела потом, было опосредованным результатом ухода русских из Германии и восточных стран. Они не попросили ничего взамен. А могли бы, более того, имели право! Ведь, в конце концов, они победили в войне, затратили на это свои, прежде всего людские, а также другие ресурсы, и немалые. Да что там говорить, мрачный КГБ и тот почти распахнул двери. Они могли многого потребовать, но не стали. И поверьте, Запад за ценой не постоял бы! За столько столетий — и такой шанс!

А какой был наш ответ? Мы никуда не ушли. Наши войска остались там же. Если не против русских, то, наверное, охранять бедных старушек в Германии, другую цель даже сложно придумать.

— Но мы другого и не обещали!

— Зато обещали не расширять НАТО на Восток. Была такая промашка. Мы их просто обманули и придвинули свои ракеты вплотную к их новым границам, поближе к Москве. А затем профинансировали вспышку антирусских настроений в их бывших республиках. Разве это не издевательство? Ведь коммунистов давно уже там не было. Наступил конец. Шанс был упущен.

Джон Тайлер медленно отодвинул стул и, снова заложив руки за спину, сделал несколько шагов в сторону окна.

— Да, кое-чего мы не обещали, верно. Но если мы хотели построить новый мир везде, а не только в Европе, разве так должны были поступить? Все наши предшественники делали одно и то же: ухудшали отношения с Россией. Наступил период, нет, целая эпоха "стычек". Не брезговали, простите, и мелочью, чтоб уколоть их. Один латиноамериканский диктатор сказал очень точно про наши выборы: "Мы всегда передаем горящий шар в руки новой администрации". Посмотрите на мои руки. — С этими словами он протянул их к ней: — Они все в волдырях!

— Господин президент! Это уже переходит все мыслимые рамки! Мне начинает казаться, что вы не глава форпоста западного мира, а правая рука президента России!

— Не горячитесь, мэм. Никто здесь не оценит ваш патриотизм. Нас здесь двое. А говорю я все это вам с одной целью. Когда вы услышите то же самое от русских, у вас будет одно преимущество. Вы это уже знаете и не произнесете всяких женских глупостей, которые я услышал от вас сегодня. А это будет многого стоить завтра, поверьте.

Тайлер тяжело вздохнул и выразительно посмотрел на Маргарет.

— Почему мы не помогли им? Ведь в результате уровень жизни в России упал до уровня времен Второй мировой войны. И такое падение было прямым следствием их шага навстречу нам. Или такие последствия тоже укладывались в нашу мораль? Да, нам мысль о помощи даже в голову не приходила. Тогда какой мир мы строили? А наша внешняя политика в те годы? Мы просто плевали на устав ООН, а уж на Россию и подавно. Хотя нет, мы считали: чем хуже для России, тем лучше для нас. Они стерпели и это. Итак, все, что делали русские, было в наших интересах, а все, что делали мы, — в ущерб их интересам. Так что все-таки мир, который так возмущает вас сегодня, — построили мы. Это к вопросу о нравственной стороне дела. У нас много любителей порассуждать на подобную тему. Воистину, "пряников сладких", как и прогресса, всегда не хватает на всех. Кажется, так оценила нашу политику одна заметная фигура русской публицистики уже тогда!

— Я не знакома с русской публицистикой!

Тайлер нахмурился.

— Напрасно. Не зная менталитета противника, трудно угадать его реакцию. Угроза нашей безопасности налицо.

Понимаете, достижения цивилизации и достижения культуры, которые делают страну благополучной — а вы ведь считаете наши страны такими, — не одно и то же.

— Разве? — Маргарет в который раз была удивлена поворотом в их разговоре.

— Именно. К достижениям цивилизации относится и создание ядерного оружия.

Да и факт его применения. Мы ведь "достигли" такого момента в истории. А вот культура…. каким бы странным ни показалось, служителей искусств я здесь вообще не вижу. Человек так же, как и тысячи лет назад, писал книгу или создавал полотна, думая и вкладывая в них то же, что и сейчас.

— Тогда что, по-вашему, делает страну культурной и благополучной? — Она решила принять правила игры.

— Уж точно не количество театров или золота в Форт-Ноксе. Последнего мы лишились в один день, когда русские синтезировали наш тысячелетний символ благополучия. Но хуже мы жить не стали. А число писателей, актеров и художников за последние двести лет увеличилось в сотни, если не в тысячи раз. И люди, прикасаясь к их творениям, увеличили до немыслимого количество убитых на земле. Так что роли никакой…

— Что же, по-вашему, есть благополучие? — невольно прервала его Маргарет.

— Не поверите. Совершенно простая вещь. Когда вы помогаете, не убивая. И с этой точки зрения, а я разделяю ее, в мире многие народы гораздо благополучнее, чем наши.

Неожиданно он рассмеялся.

— Вы только представьте, что было бы, окажи мы им экономическую помощь? Восстановили бы экономику за наши кредиты, приняли бы их в Атлантический Союз, Всемирную торговую организацию, изменили стандарты их вооружений, а потом разместили бы на обоюдной основе опорные военные базы на своей и на их территории. И исключили бы возможность конфликта — исчезла бы сама причина. Да и возможность такого развития событий. Мы связали бы их жесткими обязательствами, включая общую собственность на ресурсы, о чем вы так любите говорить. Тогда это было возможно. Они автоматически становились лишь частью общего механизма.

Он серьезно посмотрел на нее:

— Мы все проспали. Я уже не говорю о главном: мы проспали Китай. Пока мы мелко гадили друг другу, Китай запустил человека в космос и стал крупнейшей мировой державой. Вы, кажется, упомянули, что бывали в Шанхае? Тогда не будет излишним напомнить вам расстановку сил. Если бы тогда, когда все еще начиналось, мы опередили русских и пошли на стратегическое соглашение с Китаем, у нас не было бы причин сегодня встречаться. Ведь предложение, с которым выходили мы, было простым: создать межконтинентальный экономический картель, своего рода Экономический Совет Безопасности из трех представителей, предложить Китаю присоединиться к нему и даже сделать его председателем этой мировой структуры! Предложение, от которого трудно было отказаться. Если бы удалось это сделать, не было бы никаких препятствий к тому, чтобы заставить Россию безвозмездно поделиться шельфовыми запасами с картелем. Однако все пошло не так, и я напомню вам, почему. Ваша страна, ваш премьер не захотели пойти слишком далеко, как они выразились, в отношениях со страной, не устраивающей их по ряду причин. Вся эта болтовня о правах человека, которой можно было поступиться хотя бы на время — а вы, Маргарет, делали такое не раз, — тогда была оплачена слишком дорого. Русские опередили нас всего на месяц! Они сами предложили Китаю совместное пользование этими запасами в обмен на военно-стратегический союз! Это было единственно правильным для них решением. Вот что значит вовремя поступиться частью, чтобы сохранить целое! Вот что значит адекватное мышление. Правда, их президент заплатил за это креслом, но поверьте, он знал, что это не цена — он был действительно патриотом!

Тайлер замолчал.

— Знаете, когда все изменилось? Не десять лет назад, а гораздо раньше. В две тысячи восьмом году произошли два не очень важных, как казалось тогда, события. Одно из них вам известно — пятидневный конфликт на Кавказе. А вот второе мы даже не заметили. По-моему, в сентябре в России главой госкорпорации нанотехнологий был назначен один человек. Россия вообще исторически делала рывки, опираясь на личность, а не на систему. И тогда это решило все. Значение нанотехнологий в то время было сравнимо с атомным проектом в двадцатом веке. История давала шанс всем странам начать бег с нуля, независимо от того, производили они "мерседесы", высокотехнологичные линии и даже космические корабли или нет. Это сродни программированию: успехи в нем слабо зависят от уровня технологической базы в отдельной стране. Вы можете не производить, а просто купить компьютер и превзойти всех в качестве программного обеспечения. И доля такого, извините за образное выражение, "богатства" должна была в перспективе вытеснять долю материального воплощения высоких технологий. Видно, Россия это отчетливо понимала, раз сделала такой удачный ход. Да и сам их президент резко тогда изменился. Как будто где-то побывал и что-то узнал. Наверное, посмотрел одну пьесу. Вы помните, он ведь был приверженцем стабильности, об этом пишут многие биографы. А тут вдруг прорыв! Вот что значит резко и вовремя. Не послушал обеспокоенных сохранением собственного благополучия. Понял, что о своем пекутся. Да… Не каждому дано распознать главное дело жизни.

И если известный конфликт означал, что их терпение лопнуло, то второе решение превратило их в передовую технологическую державу. А все остальное — это история наших жалоб на результаты тех событий. Вот так, дорогая Маргарет.

Тайлер тяжело вздохнул.

— А теперь подумайте, какова вероятность того, что их президент пойдет на наши условия? Да его просто не пустят обратно в Россию. Такой шаг повлечет за собой резкое снижение доходов и уровня жизни людей. Потерю того, о чем мечтали еще их родители, а получили они. В тот момент, когда они считают себя сильными, как никогда, они пойдут на все, подчеркиваю — на все, лишь бы не потерять завоеванного. Не питайте иллюзий.

— Даже если бы я согласилась с вами, все, о чем вы мне рассказали, уже в прошлом, и нам его не изменить, — устало проговорила Маргарет.

— Зато мы можем изменить течение истории сегодня, чтобы наши потомки не сказали о нашем с вами прошлом то же самое.

— Что вы имеете в виду?

— Мы можем пойти на все требования русских.

— Что?

Маргарет не верила своим ушам. Эмоции, казалось, вот-вот захлестнут ее разум. Она изо всех сил сжала пальцы левой руки в кулак. Прием, отработанный годами, выручил ее и сейчас.

— Позвольте! — Маргарет собралась с мыслями. — Позвольте, — повторила она. — Но если другого выхода нет и война неизбежна, нужно, нужно просто выиграть ее! В конце концов, наши силы ядерного сдерживания, насколько мне известно, способны не только поразить намеченные цели, но и могут не допустить ответного удара! Или, во всяком случае, свести его к минимуму. Разве это уже не так?

Самообладание покидало ее.

— Вы меня пугаете, госпожа премьер-министр. Возьмите себя в руки. Вы ведь не на телеобращении к нации, да и я не народ. Ни один из наших генералов, если он, конечно, в своем уме, не даст никаких гарантий. А даже если бы и дал! Я что же, по-вашему, должен опираться на его мнение? Есть и прямо противоположные.

Я дважды просмотрел доклады Совета по Национальной Безопасности за последние несколько лет. Даже если не обращать внимания на предвзятость и желание составить приятный для слуха анализ, можно сделать ряд выводов.

Все наши авианосцы, а к ним для охраны и обеспечения привязаны основные силы флота, хороши только для локальных конфликтов. Где-нибудь у берегов Сомали. Ну, еще для телерепортажей. В случае ядерной войны эти плавучие бочки с порохом будут уничтожены в первые двенадцать минут. А вместе с ними — и все их сопровождение. Значение будет иметь только количество ракет стратегического назначения, способных преодолеть оборону противника. И даже если у нас этот процент будет шестьдесят, а у них всего десять — им хватит. А ведь это будет не так!

Второй вопрос, еще более банальный, — вопрос оккупации. Да, да, не удивляйтесь. Как в старые добрые, простите, недобрые времена. Ведь это им на наших территориях ничего не надо. Добавлю, как всегда. А наша конечная цель — не уничтожение противника, это промежуточный этап, а завладение ресурсами. А ресурсы на их территории. Напомню, что Россия в два раза больше, чем Европа и Америка, вместе взятые. И ядерное оружие здесь не помощник. Добавьте сюда Китай. Так что после обмена ядерными ударами вам придется заняться и этим. Вы уверены, что у вас найдутся люди, способные не ставить такую задачу, а исполнять ее после того, что произойдет? Сомневаюсь. И как в реальности вы это представляете? Резервисты для такой операции составят половину нашего населения. С пляжа Майами в сугробы Сибири? — Он хмыкнул. — Это ж как надо родину любить! Да еще после ядерного удара.

Честно говоря, странно, что мы вообще обсуждаем такое развитие событий. Ведь все пойдет совершенно не так!

— Вы допускаете такой вариант?

— Допускаю? Да я просто уверен!

— На чем же основана ваша уверенность, господин президент? — с оттенком сарказма в голосе спросила Маргарет.

— На знании истории, госпожа премьер-министр. И не надо женских эмоций. Был когда-то, еще в Советском Союзе, академик Сахаров. Известный диссидент, лауреат Нобелевской премии, один из отцов русского атомного проекта.

Тайлер сделал многозначительную паузу, как будто приготовился сообщить нечто важное.

— Так вот, во время Карибского кризиса у русских было недостаточно средств для доставки ядерных зарядов, которыми они располагали. Они не имели такого количества стратегических бомбардировщиков, как мы. На совещании в Кремле этот Сахаров предложил уничтожить Америку очень просто: достаточно вдоль нашего Восточного и Западного побережья, на расстоянии сто миль от берега и на глубине двести метров разместить цепь термоядерных зарядов. Всего около тридцати. Если их подорвать одновременно, поднимется цунами, которое смоет Америку. Вот так. Поверхность, на которой стоит Белый дом, да и все, что у нас построено, расположена всего на несколько метров выше уровня моря, а кое-где и ниже. Прерия! А семьдесят процентов промышленных предприятий располагаются вдоль побережий. Огромные массы воды, столько раз защищавшие нас от мировых войн, сыграли бы с нами зловещую шутку. Для России такой опасности нет. Мы всерьез рассматривали этот вариант, а после некоторых событий считаем его главной угрозой.

— Каких событий?

— Несколько лет назад мы случайно нашли один из таких зарядов образца прошлого века. Они все-таки установили их, а затем сняли. Этот почему-то был утерян. К сожалению, источник радиоактивности настолько мал, что не представляется возможным начать планомерные поиски. Хотя кое-что мы предпринимаем.

Маргарет не сразу пришла в себя.

— Невероятно! А наши военные знакомы с этой информацией?

— Нет. Мы ведь ничего, по сути, не знаем, кроме того, что такой способ поражения в десятки раз эффективнее против нас с вами, чем против России.

— Включите, пожалуйста, свет, — еле слышно попросила Маргарет. Они не заметили, как стемнело.

В овальном кабинете Белого дома воцарилась зловещая тишина.

Тайлер снова тяжело вздохнул.

— Сколько таких штуковин размещено вокруг нас? Семь? Семьдесят? Семьсот?

— Но то же самое может случиться и в Европе! — неожиданно громко воскликнула Маргарет.

— Там с этим вообще плохо, — с досадой произнес Тайлер. — Я не говорю о цунами. Всего несколько таких зарядов способны изменить направление Гольфстрима. А это значит, что в течение года север Европы станет Аляской, льды Гренландии растают, и от Канады не останется ничего, да и нам достанется. Кстати, на Балтике русские давно уже держат лишь мелкие суда. Почему? А на их Северном флоте — одни субмарины. Один из возможных ответов: Балтийское море замерзнет, если то, о чем мы говорим, станет реальностью.

— Вы думаете, они готовятся? — Маргарет была потрясена услышанным.

— Готовятся услышать наше "нет", вы хотите сказать?

— А мы? Получается, мы не готовы?..

— Ну, не совсем так, дорогая Маргарет, однако это вынуждает меня сделать кое-что уже сегодня. Хотя признаюсь, случись такое, последствия были бы ужасными.

Селектор снова ожил:

— Господин президент, Москва на прямой связи. Президент России.

— Переведите звонок в специальный офис, — распорядился Тайлер. — Простите, мэм.

И он быстрым шагом скрылся за дверью.

Лицо президента сияло. Он давно не испытывал такой радости. Тайлер остановился, не дойдя двух шагов до Маргарет.

— Мадам, у меня хорошая новость для вас. Я договорился с президентом России. Мы с вами не станем людьми, развязавшими Третью мировую войну.

— Что??

— Я пошел на все требования русских. Я же обещал вам кое-что сделать уже сегодня!

* * *

Что предотвратило тогда войну? Самоуверенность Тайлера или ее неспособность переубедить его? Этот вопрос она задавала себе много лет. В конце концов, она могла бы убедить Совет принять ее позицию, и события могли развиваться иначе. Она этого не сделала. Что-то помешало ей, но не слова Тайлера. В ней заговорила мать.

Но дело уже было сделано. Тому, кого она вырастила, прежде чем поменяла свои убеждения, исполнилось двадцать лет. Он уже знал, чего хочет. Рука провидения, сделав невообразимый зигзаг, вернулась в исходную точку.

"За все надо платить", — думала она, читая его статьи, больше похожие на призывы. И, уже смертельно больная, часто повторяла: "Это ТЫ вырастила его для людей". Может быть, от чувства бессилия изменить то, что была обязана изменить, она ощущала себя несчастнейшей женщиной на свете. Несчастнее последней нищенки, которым за всю свою жизнь она так и не научилась смотреть в глаза.

Ширина кремлевской стены вмещает только тройку лошадей. Но если лошади неказисты, пройдут и четыре. И все-таки с этой огромной высоты Лера разглядела ее.

Между двумя рядами частокола зубцов из красного кирпича она увидела двух мужчин. Они медленно шагали от Спасской башни в сторону Александровского сада. Один из них шел чуть впереди. Эти люди неторопливо разговаривали, точнее, как показалось ей, договаривались.

— Простите, — проговорил мужчина, шедший сзади. — Мне кажется, нам в другую сторону.

Первый остановился, задумчиво посмотрел на площадь и безмолвный погост, лежащие у его ног, и тихо проговорил:

— Отгремели страсти, барабанов власти.

И к погосту тихому мертвые бредут.

Вам действительно это только кажется. Поверьте. — И он отступил в сторону, освобождая дорогу.

Наконец! Наконец она увидела недоуменно поднятую бровь первого лица.

Второй вздохнул и молча проследовал вперед.

ДОЛИНА ВЛАСТИ

Дьявольский совет заседал второе полнолуние подряд. Решение не приходило. Раздражение главного, красноглазого, демона передавалось присутствующим. Два объявленных перерыва не привели ни к чему, и сейчас все с нескрываемым ужасом ожидали слов председательствующего.

— Я предупреждал вас об опасности говорить мне "нет"? — Угрожающий рык раскатисто ударил по ночному небосводу и потонул у его ног, где замерла толпа.

— Да! — отозвалось снизу, и толпа загудела.

— Постигли вы мысли и разум человека в обычной его смерти? — вновь прогрохотал голос.

— Да! — заорала толпа.

— Видели ли вы метания души его в этот момент? Постигли, что пытается унести она с собой?

— Да!

— Знаете ли вы, что именно унесенное она бросает там на весы?

— Да!

— Почему же тогда не все достается вам и ей удается вырвать спасение человеку? Разве не это поручал я узнать?

Толпа разом отхлынула, словно предчувствуя последствия ответа и боясь их.

— Могу ли я остановить ее? — прорычал красноглазый и указал на желтый диск луны.

— Нет! — снова взревели демоны и в страхе затихли.

Но наказания не последовало. Красноглазый с усмешкой обвел их взглядом:

— Значит, есть у нас время?

— Нет! — уже завизжала толпа.

— Вы пытались похитить эту тайну?

— Да! — Толпа заколыхалась.

— И так и не смогли! Почему? Что это, нежелание или неспособность? — Красноглазый чуть подался вперед, глаза демона налились кровью. — Что же вы молчите?

Он с хрустом сжал кулак левой руки. Красноватая жидкость с черными сгустками просочилась сквозь его пальцы. Все замерли. Неожиданно в толпе произошло какое-то движение, и из нее, прихрамывая, вышел неказистый демон со шрамом на левой щеке.

— Позволь, о великий!

Несколько секунд тот молча смотрел на наглеца, затем поднял голову на луну и пророкотал:

— Что ж, говори. — Ухмылка, проскользнув на его лице, тут же исчезла.

— Мы испробовали все, великий! И простую смерть, и убийства, и даже массовую гибель.

Поднимали людей на борьбу за свободу, будь она четырежды клятая, подбивали людей на самоубийства, сталкивая с галер, на бунты против власти со времен цезарей и до вчерашнего дня, ну а уж сколько сожгли заживо, и не упомним.

Ни свобода, ни память, ни даже возможность избежать смерти не ценны для души. Только для тела и разума. Ну, подкинули им идею свободы духа, ну, бьют они друг друга до смерти за эту свободу. Заняли их безделицей, а своего-то поймать не можем. И нигде, ни в одном случае не обнажилась их душа, ни разу не раскрыла она тайну, что уносит с собой, вырывая людей из наших рук. А времени ждать у нас нет — вы сами сказали, — пока поубивают всех, скольких еще заберет она? И нас осенило! — Он обернулся и посмотрел на остальных. — Все есть в смертях человеческих — и ужас разума, и муки тела, но нет в них момента, когда содрогается душа, когда она потрясена и теряет контроль над собой. Нужны не просто муки плоти, а сверхпереживания души. Когда смерть из "чудовищной" превращается в невозможность умереть, потому что душа, лишившись рассудка, не покинет человека. Вот тогда, в это мгновение, и постигнем мы ее тайну и овладеем ею! — Он снова оглянулся. — Нужна не просто гибель, а смерть с необычайным напряжением духа, чтобы потрясение человеческое выплеснулось в этот момент и передалось душе его. — Он замолк.

— Так ведь пробовали уже, — главный демон прищурился. — Такие бойни трижды в столетие устраиваем! Последний раз даже войны не понадобилось. Весь мир, всю власть бросаем им под ноги. И идолами делали, и поклонения добивались. Одна Хиросима чего стоит! У вас-то кишка тонка в одно мгновение стольких испепелить, здесь кропотливая работа требуется. Хотя туда им и дорога. У самого волосы дыбом встают от способностей этих тварей! Учитесь! — И он снова с хрустом сжал кулак. А она и после такого вырывает людей у нас. — И помедлив, словно что-то вспомнив, пробормотал: — Не то, не то надобно нам. Не получается!

— Не совсем, о великий.

Красноглазый с удивлением посмотрел на демона со шрамом.

— И мир не до конца им отдавали, и те, кто отдавал до конца, не верили тем, кому себя вручали. "Чудовищности" и "удовлетворения" до конца никто еще не получил. Разве что для тела… — Он смолк и, чуть поколебавшись, добавил: — Для столь грандиозной задачи уступки и хитрости не годятся. Вот, если бы одному дать все… весь мир, всю власть над ним… — Хромоногий даже присел от страха за столь дерзкие слова и тут же поправился: — Ну, хотя бы полную иллюзию… А другому — возможность предотвратить такую катастрофу, дать ему полную власть над собой — здесь обманывать нельзя! Но убедить, чтобы не мешал первому, чтобы сам пришел к полезности такого шага. Да позволить всему свершиться так, чтоб второй понял в момент свершения, чего натворил. Именно он, а не первый! И зная последствия! Вот это падение! — Хромой заторопился: — Первого можно было бы взять кого-нибудь из наших, например…

— Я знаю, — прохрипел красноглазый. — Как это вас угораздило додуматься до такого? — Его голос смягчился.

— Так ведь было один раз, — явно ободренный похвалой, улыбнулся хромой демон.

— С кем?

— На Его имя — печать на устах наших.

— Хм, а вы не так бездарны, как кажетесь.

— А вот со вторым… — оскалясь, протянул хромоногий.

— А "творческих" пробовали ловить? Чую, с ними полегче — столько раз нам помогали. Ни одной бойни без их участия не вышло бы!

— Прошу минуточку терпения, о великий! Появился тут у нас на примете один книгописец… — он усмехнулся и подобострастно добавил: — Предвидя, так сказать ваши пожелания.

Главный демон задумчиво посмотрел на уходящую луну. Взгляд его стал отрешенным.

— Что ж, пробуйте. А я займусь первым. Да и для второго на всякий случай есть у меня на примете женщина… большие надежды питаю!

Неожиданно веки его полыхнули, тело, охваченное фиолетовым пламенем, запульсировало и, теряя очертания, стало исчезать. Сопровождавший эту фантасмагорию низкий гул постепенно стих. Все погрузилось во мрак.

* * *

"Что-то происходит", — мелькнуло в сознании. Лера почувствовала, что внимание ее привлекло действие или какое-то движение позади нее. Предчувствие чего-то нехорошего примешивалось к растущему желанию осмотреться, обустроить свое восприятие необычного для нее мира. Она оглянулась.

Внизу, по направлению к черному горизонту, по другую сторону невидимой черты, на которой она стояла, в гигантской чаше раскинулась шевелящаяся, как ей показалось с этой высоты, коричневая масса. В эту массу, в этот гигантский резервуар в нескольких местах вливались какие-то потоки, но рассмотреть она их не успела. Ее внимание отвлек голос:

— Мы называем это место долиной власти.

— Здесь собраны сильные мира? — Вопрос, сразу же показавшийся ей наивным, потонул в странном звуке, который нарастал по мере того, как взор охватывал всю панораму. Этот звук на мгновенье оживил воспоминания молодости.

Давным-давно, в походе с однокурсниками. Сокращая путь, они пошли поперек вспаханного поля и попали под жуткий ливень. Каждый ком земли, который разваливался у них под ногами, просто кишел червями. Сейчас она услышала тот самый звук чавкающей грязи.

— Почти все, но не только. — Голос вернул ее обратно. — Здесь собраны души тех, кому дороже всего была власть.

Лера пристальней вгляделась в шевелящееся месиво и вдруг увидела глаза. Сотни, тысячи глаз, с нескончаемой мольбой обращенные к ней. Некоторые из них, источая ужас, неожиданно исчезали, погружаясь в зловонную трясину. Другие, делая судорожные движения, словно пытаясь освободиться от чего-то, не сводили с нее взоров.

Бесконечная жалость к этим умоляющим глазам заставила ее содрогнуться.

— Они просят меня о чем-то?

— Да. Они просят о помощи.

— Разве я могу им чем-то помочь?

— Такая возможность есть. Но ты не должна сейчас думать об этом.

— Почему?

— Потому что помощь, которую они от тебя ждут, только в том, что ты можешь передать им часть своей доброты и этим вызволить их оттуда.

— Я готова.

Лера непроизвольно сделала шаг вперед.

И вдруг сквозь равномерный странный звук она отчетливо услышала нарастающие ритмичные удары. Лера пригляделась. Поверхность, казавшаяся ей зловонной жижей, становилась прозрачной. Насколько хватало взгляда, по дну этой фантастической чаши двигались люди. Видение стало совсем четким.

Открывшаяся равнина была усеяна тысячами крестов. У каждого из них на приступке стоял человек, а у его ног копошилось еще несколько десятков. Человек ритмично взмахивал молотком, прибивая что-то к кресту. Один из них был ближе всех к ней.

И тут Лера увидела на кресте чьи-то руки. Тело уже почти безжизненно вытянулось и повисло. Голова обреченного с измученным страданиями лицом была наклонена вниз, но полуоткрытые глаза смотрели прямо на нее.

Забрызганный кровью мужчина снова и снова наносил страшные удары тяжелым молотком. Лицо его, мокрое от слез, было искажено гримасой ужаса. Гвоздь давно вошел в тело, но молоток мозжил и мозжил кости несчастного.

С каждым ударом стоявшие внизу вскидывали руки и что-то кричали.

М… бац! М… бац! Звук ударов нарастал вместе с исступленными криками толпы, превращаясь в набат.

— Еще! Сильней! Сильней! Сильней!

М… бац! М… бац! Молот впивался в мокрое мясо.

Вдруг справа ее внимание привлекла картина, которая не вписывалась в логику происходящего и явно диссонировала с ним. Пара огромного роста мужчин, гулко чеканя шаг, приближалась к месту, где стояла она, еще более увеличиваясь в размере. Два гигантских сапога одновременно, с хрустящим грохотом, опускались, вниз, сотрясая равнину. Ух… ух. Странный звук, исходящий от их поступи, становился все громче, заглушая удары молотков. Но скрипом сапог назвать его было нельзя. Вот гиганты уже поравнялись с нею. Два генерала в парадной военной форме явно из разных времен, глядя только вперед и не обращая внимания на то, что происходило у них под ногами, проследовали перед ее взором. Только тут, к своему изумлению, Лера увидела причину странного звука. Каждый раз сапоги, опускаясь на землю, давили беснующихся у крестов, превращая их в кровавое месиво. Хруст костей несчастных и был "странностью" в звуке шагов. Ух… ух… Хруст начал удаляться, и через минуту оба генерала скрылись за горизонтом.

От этой страшной картины, от этих ударов, от рева беснующейся и гибнущей толпы дикая боль, оглушительно нарастая, стремительно сдавила виски. И вдруг страшная догадка пронзила ее. На каждом кресте был распят Христос. Такого ужаса она еще никогда не испытывала.

В то же мгновение мысль о том, что если сейчас же, в этот миг, она ничего не сделает, то ее голову просто разорвет, заставила Леру отпрянуть назад. Видение исчезло.

— Вот так из века в век они продолжают делать свою работу, — раздалось у нее за спиной. — Они это делали всю жизнь, так что навыки у них есть. Некоторые выбирают молот потяжелее, чтобы быстрее покончить с этим и умереть. Но их помощники, когда-то избранные ими, дают им тогда гвозди потолще, и отказаться от них нельзя. Посмотри направо, видишь того, невысокого, у него молот с позолоченной рукояткой? Даже здесь он не смог отказаться от своего пристрастия. Никогда им не закончить страшную работу.

— А те… двое?

— Они выносят приговор. Каждый имеет право вынести свой собственный приговор.

— ???

Словно не заметив ее удивленного взгляда, он продолжил:

— Ну как? Ты по-прежнему готова поделиться добротой, не зная, что они совершили?

Все еще в ужасе от увиденного, под взглядами тысяч умоляющих глаз, Лера судорожно сглотнула. Через мгновение она тихо прошептала:

— Да.

— Тебе придется все узнать. Тогда ты должна будешь взять у них часть этого зла. И начало пути здесь, место твоей первой ступени будет зависеть от его количества. Поверь, оно будет далеко отсюда, и нам придется расстаться. Кроме того, полученное зло уйдет к твоим близким и изменит их судьбу. Причем большая часть достанется твоему младшему сыну. Тебе же твоя жертва не зачтется.

При жизни у Леры часто опускались руки, и привыкнуть она к этому не смогла. В такие минуты ей ничего не помогало. Она просто уединялась или убегала. От кого или от чего — над этим она не задумывалась. Но такой подавленности и опустошенности она еще не испытывала. Таких бесчеловечных условий ей еще никто не ставил. Ужасная мысль мелькнула в голове, но она сразу же прогнала ее прочь как невероятную.

— Поверь, каждый получает здесь по заслугам, исключений нет.

— Но это ужасно. Жестоко.

— Память о них там, на земле, держит здесь их вместе. Слишком много горя они принесли людям, чтобы она стерлась. Они получили свой срок и будут отбывать его, пока жива память о них. Ты многое должна узнать, прежде чем решишься на это, — голос звучал ровно и спокойно. — Тысячи лет они правили миром, возвышаясь над человечеством. Они сознательно ставили себе эту цель и шли к ней всю жизнь. Диктаторы и завоеватели, премьеры и президенты, правители всех мастей были объединены в своих жизнях одним — жаждой власти.

Мелкие предательства и обман, интриги и унижение, подлости и убийства и даже заклание собственных детей — вот их верные спутники на этом пути. Здесь же они суть звенья цепей, тянущих их на дно.

Многие из них стремились к власти, чтобы сделать жизнь людей лучше. Многим казалось, что они достигли цели. Но чистой дороги туда нет, и не замараться нельзя. Сколько всего на этом пути они старались вычеркнуть из памяти, порой обещая себе сделать это в последний раз.

Тщетно. Все повторялось снова. У Сатаны цепкие лапы и мертвая хватка.

Вначале это даже не жажда, а желание. Желание возвыситься над теми, кто находится рядом. К этому, еще маленькому, ручейку дьявол приводит на водопой тысячи людей. Каждый день. Из века в век. И кто глотнул отравы хоть раз, будет мучиться жаждой всю жизнь, отдавая за глоток все.

Власть — особая категория зла. Пьянство, разврат и другие пороки могут объединять людей. Тут они могут быть даже друзьями. Власть же не терпит объединения. Ее родная сестра — зависть. Нельзя завидовать вдвоем, и двоим нельзя получить то, чему завидуешь. И хотя всегда найдутся люди, которые будут помогать властолюбцам, даже пособники обречены. Заразившись таким же желанием, они будут уничтожены. Здесь царствует главный сатанинский закон: хочешь власти — не дай ее другим. Иным путем ее не получишь. Только шагнув в ад.

Тут все по-другому. В этой жиже, как звенья зловещей цепи, обнажаются тайные помыслы и цели, что связывали их по рукам и ногам, когда они старались забыть о них навсегда. Как хотят они сейчас вырваться из трясины под названием "власть", которая некогда была слаще молока матери. Наконец она собрала их всех в одном месте. За одно лишь прикосновение к Божественному свету они готовы претерпеть любые муки. И пройти через эти муки — единственная для них возможность покинуть эту долину.

Среди множества граней у власти есть главная лицевая сторона. Как только человек становится у кормила, он тут же начинает вершить судьбами. Причем судьбами не только тех, кого он наградил, послал на бойню или просто уничтожил, пусть даже словами, а судьбами людей, которых он никогда не видел, не знал и не мог знать. Изменив судьбу лишь некоторых, он невольно, но неотвратимо меняет судьбы их близких, друзей, просто знакомых и вообще всех окружающих его людей. И это — только видимая часть чудовищного механизма. В действительности же, как движение руки по водной глади порождает расходящуюся вдаль зыбь, так и любое действие властей предержащих невидимо и тайно для них отражается в душе каждого живущего на земле.

Это и есть великая мера ответственности за обладание властью. Соответственно ей и плата. Неотвратимость этих зловещих последствий не зависит от ранга или положения и действует всегда безотказно, будь ты президентом или просто режиссером в театре.

— Режиссером? — Столь неожиданный поворот в разговоре смутил ее. Но, быстро взяв себя в руки, она удивленно заметила: — Какая же это власть? Разве что отказать в роли?

Лера была знакома с некоторыми представителями артистических кругов не только в силу своей профессиональной деятельности, но и благодаря родителям. Даже слыла театралкой. Конечно же, она бывала в театрах. Конечно, знала это действо и, как она считала, изнутри тоже. Порой ей вообще казалось, что театральная жизнь происходит скорее за кулисами, чем на сцене, во время спектакля, когда ненужные в этот момент страсти умолкают и наступает перемирие. Она старалась поддерживать свой имидж тонкого ценителя, причем самыми оригинальными способами.

— Как вы думаете, почему возник спектакль "Принцесса Турандот", для чего вообще он был поставлен Вахтанговым? — ставила она в тупик очередного обожателя или напыщенного знатока. Это была чужая мысль, она вычитала ее в книге одного известного режиссера. Прием был безотказным, и это ее забавляло. Но она никогда не связывала театр с властью, он был чем-то другим в ее жизни.

Между тем голос не замедлил себя ждать:

— Режиссер имеет нечто иное, чем просто власть приказать, заставить и даже убить. Театр может неизмеримо больше. Манипуляции с сознанием — пройденный этап. Театр — это средоточие знаний обо всех доступных человеку способах воздействия на дух. Даже не через эфир или экран, а непосредственно! А управляет этим режиссер. И оттого, как он это сделает, как смешает и подаст волшебный напиток, станет ясно, что изготовил он: яд или эликсир жизни. Последнее не удавалось никому. И так было во все времена. Лишь выдающиеся представители этого воинства способны не только прикасаться к духу, менять подсознание человека, отделять его истинное "Я", но и чувствовать ответственность за свои действия. Но только чувствовать! Нельзя сделать свой полет стремительнее, а дух чище, воздействуя на чужой. А вот дает это то, что и хотят они получить — пережить настоящую, а не поставленную драму. Ведь они вмешиваются в дело Творца. Помогают они ему или мешают? И нужна ли вообще их помощь? Ведь помощь одному неизбежно отражается на других. Отражается, но как? Может быть, болью или трагедией?

Каким образом это происходит, скрыто для них. Это и есть главное сомнение настоящего художника, его бессонные ночи, его ответственность перед людьми. Его ад. Если такое сомнение его никогда не посещало, в творении молчит душа. И эта тишина висит во всем театре мира. Прислушайся, как тихо в твоем городе, и только кое-где можно услышать удары молотков.

Если бы эти таланты могли впустить в зрительный зал нацию, они перевернули бы мир, разжигая и без того негаснущие страсти. Но такой зал есть только один, и хода туда им нет. У остальных же — талант на альтернативной службе. Срок — тот же, а служить легче.

— Так что же им делать?

— Разойтись по домам. Они ведь там уже давно, только не замечают.

— Но ведь так или иначе страсти, муки на сцене вызывают сострадание! Разве это чувство не есть то, что делает тебя человеком? Ведь именно оно заставляет задуматься! Неужели плохо и это?

— Сострадание не было чувством, данным Творцом первому человеку. Боль сострадания человек получил, придя в этот мир, создавая его для себя. И множить эту боль не надо. Не для того дано людям творчество как часть духа.

Лера была ошеломлена. И не только от столь резкого поворота. Если бы такое произошло раньше и она прочитала или услышала что-то подобное, то нашла бы десятки доводов, опровергающих подобную ересь. Да, да, она бы так и назвала эту чушь. И у нее точно уж хватило бы решимости дать достойную отповедь автору таких утверждений на страницах одного из уважаемых ею журналов. Но сейчас, сейчас она смутно понимала, что речь идет вовсе не о том, чему она собиралась давать отповедь. Речь о чем-то, что гораздо чище и выше обыденных и привычных ее представлений, и не только о театре. И вообще, это то, что не может прийти в голову даже самому искушенному критику или публицисту. Перечень попадающих под их взгляд сторон, углов и плоскостей этого действа был огромен. Они могли вывернуть наизнанку любого мастера и его постановку, любое событие. Критике и обсуждению подлежало все, но главного в том перечне не было. Особенно же ее поразило то, что она услышала это здесь, в таком ужасном месте. Ее пребывание тут и то, что она узнала, никак не увязывались в сознании.

"Везде висит тишина. Какая громкая тишина, — подумала Лера, вспомнив грохочущий мегаполис. — Грохот… нет, стук… А ведь верно, тихо как на кладбище, только стук молотков, — пронеслось в голове. — Я об этом подумаю завтра", — решила она, но тут же опомнилась. Этот прием безотказно работал, когда она в чем-то была не уверена. Но работал он ТАМ. Здесь "завтра" не существовало. Все нужно было делать сейчас.

Выход нашелся неожиданно.

Ну хорошо, с тем, что искусство способно менять людей, не согласиться невозможно. В конце концов, ее смущало лишь то, что оно меняет их в худшую сторону. Но насчет власти… бывает разная власть, и приходят туда разные люди. Она помнила свое отношение к ним, и оно было разным. Ведь среди них были и те, кто несомненно, хотел жизнь других сделать лучше. Неужели всех их здесь уравняла лишь принадлежность к ней? Никакой логики тут не было.

Лера могла перечислить с десяток имен, которые не заслуживали столь очевидной несправедливости и снискали народную любовь. "Разве можно их сравнить и поставить на одну доску с генералиссимусом, ефрейтором и иже с ними? А тем более с многими лидерами других стран, ушедшими в мир иной и не сделавшими ничего дурного.

А как быть с адмиралом?"

— Тогда он был капитаном, — вмешался ее собеседник.

— Пусть так. — При всем двояком отношении к нему Лера считала, что он много сделал для ее соотечественников. Правда, она помнила слова одного уважаемого ею человека: "Если в результате задуманного тобой или твоих добрых намерений погибнет хотя бы один человек, твоим действиям не просто грош цена, ты услужил злу. Потому что всегда есть другой путь".

Эти слова казались ей тогда слишком категоричными. Но она хорошо помнила тот разговор. Даже пыталась защищать его. "В конце концов, он покончил с холодной войной, ему удалось сблизить совершенно разных людей из разных стран, — говорила Лера. — Помните, как толпы людей в Европе окружали его с улыбками, скандируя его имя, а он протягивал им руки".

Но ее знакомый был чересчур, как она тогда посчитала, прагматичен:

— Конечная цель — сделать жизнь лучше — роднит тиранов и тех, кто отправлял людей на тот свет непреднамеренно. Благими намерениями вымощена дорога в ад. И тех и других какое-то время люди носят на руках. И тех и других считают незаменимыми.

После секундной паузы, словно перечеркивая возможные аргументы оппонента, он произнес:

— Незаменимые — все на кладбище.

В этой фразе сквозила неоспоримая логика.

— А как же свобода? Ведь он дал людям свободу. Разве не это, в конечном счете, должно определять ваше отношение к нему?

Ее знакомый был тверд:

— Свободы не считать себя частью Пушкина, Чайковского, Достоевского, Гоголя?

— Гоголя?

— Он считал себя русским писателем. Понимал, что такое духовное единение славян. Что касается других свобод, люди получили не намного больше, чем имели. У них достаточно и отняли. И дело не в количествах, а в сути приобретенного и потерянного.

— Но все-таки они ведь получили больше, чем потеряли?

— Чего? Свободы слова? Во-первых, она была отвоевана до развала страны. Крови для этого не потребовалось, но кровь она принесла. Или цена уже не важна? В ней остро, и это можно понять, нуждалась лишь незначительная часть населения. Важно, что, появившись, она отняла у остальных людей. Для них ведь важнее были другие свободы. Свобода растить детей и быть спокойными за их будущее. Свобода получить бесплатное образование и гарантированную занятость. А по истечении времени пусть не роскошную, но квартиру, и бесплатно!

"А ведь сейчас власть даже не ставит таких задач", — подумала Лера.

Он продолжал:

— И чтобы иметь все это, требовалось только одно: просто жить и работать. И тогда это мог делать каждый. Да вся их свобода слова, всех их, вместе взятых, со всех концов земли, не стоит жизни простой дворняги, забитой подонками в темном переулке. Людей же они отправляли на тот свет прямо под растяжками транспарантов, объявляющих, что она, эта свобода, наступила. И поверьте, все, получившие ее, теперь, бессонными ночами видя, что принесла она другим, убеждают себя, что они здесь ни при чем. Более того, находят виновных и клеймят их! Лгут себе каждый день своей жизни! Слишком страшна правда, слишком ужасны последствия ее признания. Они будут мучиться до последней минуты. Но эта последняя минута наступит. Все будет как у Ивана Ильича.

Лера удивленно подняла брови: поворот был неожиданным.

— В общем, наверное, вы правы, — помолчав, ответила она тогда. — Сталинские лагеря в те времена уже канули в прошлое. И мы — я имею в виду общество — осудили это прошлое. Я соглашусь, тогда была уже совсем другая страна. И в ней не было домофонов и запертых подъездов. — Это она помнила тоже.

— А те, с кого нас призывали брать пример, в это время сжигали на кострах своих чернокожих соотечественников. Вы помните Ку-клукс-клан? У них не помнит никто! И утюжили напалмом часть континента под названием Вьетнам. Сейчас они это осудили, наверное, именно потому нам и следует брать с них пример? — с усмешкой добавил он. — Убивай, но кайся. Наши нынешние правозащитники даже сейчас навязывают такой пример для подражания. Кстати, там снова творят подобное, очевидно, для будущего покаяния.

Знакомый помолчал.

— Конечно же, пяти процентам населения, желающим и способным стать супербогатыми, не давали свободы сделать это. Сейчас они ее получили, отняв остальные свободы у других. Думается, был другой способ дать им желаемое. Спросите у любой матери: променяет ли близкие ей свободы на сомнительную свободу слова? И если хоть одна скажет "да", добавьте сюда свободу спиться от безысходности, так и не найдя работу, свободу для сотен тысяч детей быть бездомными и голодными, проститутками и сутенерами, свободу умереть в страшных муках от наркотиков, свободу растлевать ее детей каждый день с экранов телевизоров. И если опять ответ не изменится, задумайтесь, мать ли перед вами.

Забыть о собственном народе ради одобрительных улыбок других — разве это удел настоящего лидера? Повергнуть сотни миллионов людей в хаос, который не мог присниться им даже в кошмарном сне, — разве это торжество добродетели? Сотни тысяч погибших в собственной стране в мирное время — здесь нужен особый, сатанинский талант. Все спившиеся, умершие от наркотиков, погибшие от пуль — все они чьи-то сыновья, дочери и отцы, неужели людские проклятия ничего не значат для тебя? Иногда я задумываюсь — как ему спится? Зловещие мракобесы двадцатого столетия никогда не убивали сами. Простите, — ее оппонент посмотрел на часы. — Продолжим как-нибудь в другой раз, хотя если честно, желания у меня нет.

Он вышел, оставив ее наедине с собой, со своими мыслями.

Но эти мысли, словно проснувшись, продолжали извлекать из памяти совершенно, как ей раньше казалось, малозначительные факты и события. Одно из них прямо касалось их разговора. Совсем недавно Лера прочитала, как одна женщина, литературный критик, в интервью заявила: "Для меня свобода дороже социальной справедливости!" После того, что она услышала, согласиться с нею было невозможно.

"Интересно, на сколько сотен тысяч жизней дороже, — подумала она. — Сколько убитых, спившихся и умерших ты готова простить ради свободы? Десять? Пятьдесят? Сто тысяч? Где ты остановишься и скажешь: хватит! Слишком дорого!"

Ей пришла на память неприятная картина, которую однажды, еще в девяностые годы, ей довелось увидеть в метро. Неприятной она показалась только в самом начале. Сначала Лера просто обратила внимание на девушку, почти девочку, сидящую в углу вагона. На нее смотрели все. Закрыв лицо руками, она наклонила голову так низко, что поза казалась совершенно неестественной. И тут началось. Лера никогда еще не видела наркоманов так близко. И сейчас она снова вспомнила ту девушку, которую выворачивало и корежило от наркотиков, ее стоны и смотрящих на нее в немом ужасе людей.

"Это вам не бразильский сериал с выдуманными страстями, которые прекращаются нажатием кнопки. Из вагона не выскочить. И по крайней мере две минуты ужаса вам придется разделить с ней", — подумала она, выйдя на поверхность. Тогда эти минуты длились вечность.

Уже за ужином, рассказывая мужу об увиденном, она заметила:

— Наклеил бы, что ли, усы, да проехал на метро, а еще лучше — сходил бы в Ржевские бани. Иногда полезно послушать, что о тебе говорит народ. — Она имела в виду того, кого чаще всех тогда показывали по телевизору.

А сейчас вокруг было тихо. Так, задумавшись, она простояла несколько минут.

Почему тот странный разговор и это событие пришли ей в голову именно сейчас? Прямо дьявольщина какая-то.

— Выходит, тупик? Если ты пришел к власти, значит, не можешь принести счастье людям? — произнесла она то, к чему привели ее размышления. — А как же слова: "Всякая власть от Бога?"

— Власть, но не ее представители. Всякий, кто идет туда, несет в руке молоток. Власть и служение добру — несовместимы.

Сейчас Лера взглянула на жизнь по-другому. То, что она узнала, изменило все. В мгновение ока исчезли пусть маленькие, но надежды. И прежде всего надежда на то, что власть может быть хорошей. Надежда на то, что кто-то сделает их жизнь счастливее. Надежды, которыми жила Лера и ее друзья, оказались дымкой, призрачным туманом, который исчез. Но все-таки один вопрос оставался без ответа. Она не могла понять, почему человек, начиная хорошее, казалось бы, необходимое людям дело, заканчивает всегда плохо? Почему вместо благодарности за ним тянется ужас слез и людских проклятий? Почему все так происходит?

И вновь воспоминания, ее незримые помощники здесь, уносили ее туда, в уже далекую от нее жизнь.

Иногда их компания выезжала за город на выходные. Раньше — на дачу к кому-то из друзей. Но времена менялись, а вместе с ними — друзья и возможности. Все подмосковные пансионаты с их совдеповскими столовыми постепенно превратились в приличные дома отдыха, где москвичи, имеющие средства, проводили праздники, да и вообще свободное время. Лера и ее попутчики средства имели.

Отдых проходил как обычно: поздний ужин, утро, боулинг, обед, прогулки и снова поздний ужин со спиртным, количество которого можно было бы назвать значительным. Веселый смех, шутки и анекдоты. Среди бесчисленных тостов ей вспомнился один, пожалуй, даже банальный. Один из мужчин что-то долго говорил, а закончил свою речь словами: "…и чтобы наши дети жили еще лучше".

И вдруг, после того как бокалы опустели и все принялись за закуску, одна из женщин, маленькая и хрупкая Тамара, жена одного из приятелей мужа, тихо сказала:

— Я помню, такие же слова звучали в моем детстве. Когда мне было десять лет, у нас дома собрались гости и кто-то сказал: "Пусть мы живем плохо, но это ради того, чтобы дети наши жили хорошо". Я потом спросила свою мать, почему они живут плохо, а мы должны жить лучше. На что она мне ответила: "Не верь, дочка. Если мы живем плохо, то и вы будете плохо жить". Но самое удивительное, что ровно то же самое говорила ее бабушка. Я запомнила это на всю жизнь и поняла: люди живут здесь и сейчас.

Раздались голоса, что жаловаться нечего, что все они живут хорошо, на что Тамара робко возразила, что имела в виду не их. Но пока остальные живут плохо, они тоже заблуждаются, оценивая так свою жизнь. На том и покончили.

Сейчас Лера поняла, что слова о будущей хорошей жизни детей, ради которой можно пожить плохо, придумали как раз те, кто всегда был сыт и одет. Те, кто боится не только думать о других — голодных и раздетых, но и страшится, как бы они не потребовали такой же благополучной жизни. Так родилась сказка о временных трудностях ради лучшего будущего.

— А можно ли все-таки сделать хорошей жизнь каждому и сейчас, а не потом и всем? Этих "А можно ли?.." она услышала в тот вечер много. Один из горячих и наивных, как показалось ей тогда, сторонников этой идеи под хохот собравшихся, с каким-то отчаянием отстаивал право человека на все, что государство считало своим:

— Я не понимаю, почему все леса должны быть в собственности у государства. Ведь их гигантские запасы позволили бы прямо сейчас изменить бедственное положение народа. Раздайте каждому человеку долю его леса, его земли, просто поделив богатства нашей страны. Неужели после всех ужасов и лишений русский человек не заслужил этого? Ведь, в конце концов, это все его! К тому же такого шанса нет ни у одной страны мира — там все уже давно в частной собственности.

— И что же он со всем этим будет делать? — спросил кто-то с усмешкой.

— Не смейтесь! — не сдавался тот. — Продаст тому же государству, обменяет, начнет возделывать. Неважно. Главное, что хотя бы один раз за все время существования богатейшей страны мира он получит свое.

— Зачем? Он же просто не сможет этим распорядиться как следует.

— Это вы так думаете? Тогда добавьте: "по моему мнению". И конечно же, по вашему мнению, те, кто наверху, могут всем распоряжаться — не своим, а чужим, "не плохо, а хорошо, вернут же не сейчас, а потом, и не сразу, а в рассрочку, и не деньгами, а сахаром", — приведя слова знакомого банкира, души компании, уже как-то обреченно закончил мужчина.

Лера не раз слышала рассуждения о неспособности народа распорядиться принадлежавшим ему богатством. Она знала, кто так рассуждает, и теперь видела, к чему это приводит.

— Но почему же такое происходит? Почему человек у власти неизбежно совершает зло? Сколько же это будет продолжаться? Неужели бесконечно? Неужели на земле никогда не появится правитель, творящий добро?

— Это будет продолжаться тысячелетия, пока не изменится сам человек. — Голос снова был рядом. Лера облегченно вздохнула.

— Что же должно измениться в нем?

— В нем всего лишь должно умереть желание быть лучше и выше других. Вот почему умрет даже спорт.

— Спорт? — Она удивленно подняла глаза вверх, но тут же, словно спохватившись и поняв бессмысленность поиска невидимого собеседника, опустила их.

— Я всегда хорошо относилась к людям, которые увлекались им. Что плохого в спорте?

— Да, спорт. Дух соревнования разлагает человека. Быть сильнее, быстрее, наконец умнее, например в шахматах, — значит быть лучше других. Что поделать? Целые поколения людей считали, что в здоровом теле — здоровый дух.

Сначала отомрут наиболее одиозные виды спорта, где человека калечат и даже могут убить. Затем исчезнут и остальные вместе с их неизменным спутником — рождающимся в эти мгновения желанием быть первым.

— Но ведь спорт объединяет людей и даже страны.

— Объединяет в желании, чтобы их кумир стал первым? Эта инфекция передается другим мгновенно, даже тем, кто секунду ранее был безразличен к происходящему и пришел поглазеть просто за компанию. Страсть — вот то, что отвлекает человека от главного — помощи ближнему. И как раз отдаляет людей друг от друга. Такова оборотная сторона этого удовольствия. Особый прием дьявола. А сближение стран — такой же миф. Скорее наоборот, спорт делает их соперниками. Что он воспитывает в человеке? Умение отодвинуть, обойти, посильнее ударить другого. Такие цели ставит только одна категория зла, ты уже это знаешь. Люди должны состязаться лишь в добрых делах. Да и слово "состязаться", пожалуй, здесь неуместно.

— Наверное, — помолчав, прошептала Лера. Боже, сколько же времени нужно человеку для такого самосовершенствования, для того, чтобы прийти к своему идеалу?

— Это будет не его работа. И время будет определено не им. Что касается самосовершенствования — это выдумка дарвинистов. Ты-то, надеюсь, понимаешь, что человек произошел не от обезьяны? Человек убежден, что он сам способен сделать себя лучше. Если бы ты читала Платона, то поразилась бы — человек совершенно не изменился за тысячелетия. Он просто стал больше знать. А это не одно и то же. Лучше его может сделать только Создатель. Способность любить, сострадать ближнему, приходить ему на помощь дается человеку при рождении. Эта способность может возникнуть и потом, даже у последнего разбойника, но ее можно и потерять. "Получаем" свыше, но теряем сами. А жажда самосовершенствования — есть гордое противопоставление себя Творцу.

Лера задумалась. Все, что она узнала за это время, не пришло, а просто обрушилось на нее. Все услышанное потрясало и меняло устоявшиеся взгляды, но вместе с тем казалось простым и понятным. Почему она не задумывалась об этом раньше? И все-таки что-то создавало дискомфорт от всего услышанного и рождало новые вопросы.

Да, на земле очень много плохих людей, но между злодеями тоже есть разница. Уравнивание их или простое деление на совсем и не очень плохих как-то не вязалось с обычной логикой.

— Кто-то уничтожил миллионы людей, а кто-то — одного. Неужели вина одна? Ведь содеянное неодинаково? Если воздаяние одно, то в чем тогда справедливость? Пусть не там и не тогда, а здесь?

— Человек — сам кузнец своего несчастья, — с сожалением произнес ее собеседник.

— Неужели всех, кто сегодня находится у власти, ждет одно и то же? Ведь есть личности, которые пользуются уважением сограждан. И как мне кажется, заслуженно.

— Это только кажется. Очень часто люди считают своего лидера благодетелем. Именно его и именно сейчас. Но почему-то никто не может назвать благодетеля из прошлого. История даже знает примеры, когда кумиры купались во всенародной любви на протяжении всей своей жизни. Но сограждане — это не только те, кто живет с тобой в одно время, но и те, кто рождается после тебя. Неизбежное разочарование — вот их удел.

Заметь, ты не можешь вспомнить ни одного правителя из далекого прошлого, который принес людям счастье! Ты ведь рассуждаешь только о современниках.

— Пожалуй, да, — задумчиво произнесла она.

— Разве можно назвать добродетельными Александра Македонского, Юлия Цезаря или, наконец, Наполеона? А ведь всех их современники носили на руках. Ты, наверное, помнишь и совсем свежие примеры.

Она помнила. Но сейчас вспомнила не только те не очень приятные разговоры с родителями о совсем недавней истории своей страны. Сожаление и обида, с которой мать произнесла однажды слова "Что же, мы жизнь прожили зря?", поставили точку в этих разговорах. Теперь она только слушала. Но сейчас, именно сейчас, она вдруг увидела то воскресенье, когда утром по одному из телеканалов показывали фильм по мотивам повестей Гайдара. "1946 год", — мелькнуло на экране. Она не смотрела такие фильмы. Но запомнилось то утро по другой причине. Отец, о чем-то задумавшись, сказал:

— А ведь именно эти мальчишки потом поехали на великие стройки Сибири, как мои мать и отец. И Сталин здесь ни при чем. Они поехали добровольно, по зову сердца, такие фильмы не давали сердцу угаснуть. Разве коммунистическая идея двигала ими? Нет, они ехали туда, веря в свои силы и возможности, желая, чтобы жизнь людей стала лучше, — жизнь других людей, в том числе и родных, оставшихся далеко. А помощь ближнему — вполне христианская идея. "Человек человеку друг, товарищ и брат". И хотя коммунисты, говоря такие слова, могли убивать миллионы, простые люди жили и следовали этому вполне христианскому принципу. Где, в программе какой партии, в какой цивилизованной стране это звучит как цель? Быть самым успешным, быть всегда первым — где здесь человеколюбие. — И помолчав, добавил: — Наше прошлое еще будут изучать все социологи мира. С историков довольно!

Их соседка Вера Петровна, сидевшая в то утро с ними за чаем, с сожалением заметила:

— Это же надо, просрать такой порыв масс.

На что отец, усмехнувшись, сказал:

— Такой правдой можно разрядить любую обстановку, не поехать ли нам в кино?

Сейчас это тоже было в прошлом.

Только тут Лера поняла, что, в сущности, ничем не отличалась от них по своим взглядам, по оценке событий, которые происходили уже при ее жизни. Разве она не испытывала восторг еще совсем недавно, и разве не сменился он разочарованием? Разочарованием, которое заставило ее думать прежде всего о себе, о том, как она будет строить свою жизнь без оглядки на очередного лидера. Она даже как-то поймала себя на мысли: "Пусть теперь другие походят на баррикады к Белому дому — с меня довольно обмана". Если бы она знала, что лишь повторила слова, сказанные миллионы раз за человеческую историю.

Но вокруг нее, да и не только, всегда находились те, кто восхищался очередным кумиром. Это стало ее раздражать. Не думать, не обсуждать, постараться избегать общения на эту тему. Изобретенный ею рецепт почти никогда не давал сбоя. Но оставались душа и мысли. От них уйти нельзя.

Лера умела анализировать. К тому же была умна и слышала это от коллег неоднократно.

— Да, я в университете получила не только диплом, — с гордостью отвечала она на такие комплименты. Но сейчас это качество играло с ней дурную шутку — оно возвращало ее в студенческие годы.

Лера хорошо помнила, что за неделю до краха страны никто не мог даже представить себе такое. Это исключалось — так подсказывала логика, да и сама жизнь. Однако "такое" свершилось в один день. Однажды утром она проснулась в другом мире. Всегда может случиться то, что не может произойти никогда. Этот первый серьезный урок она запомнила на всю жизнь.

"Так ли уж невероятно, что завтра война? Вовсе нет", — что-то подсказывало ей. Ведь, как и много лет назад, люди не верят, что такое может произойти. Конечно, где-то там, далеко, но не здесь, не у порога твоего дома. Какая наивность! Это может случиться в любой момент.

Он уже здесь и сейчас. Готов залить кровью и нефтью целые континенты, но только не те — за океаном, а здесь, рядом с ней. Ему снова нужны чьи-то жизни. На этот раз — бесценные жизни ее детей.

Что ждет их? Что она сделала, чтобы не допустить беды? Что должна была сделать вчера? Для чего тогда я родила их, зачем сама родилась и жила — чтобы вот так бессмысленно закончить свой путь и обречь на то же самое своих детей?!

Ужас от мысли, что она может заглянуть вперед и увидеть ЭТО, железным обручем сковал ее волю. Остатки душевных сил покинули ее. И вдруг, словно чувствуя, что сейчас, в это мгновение ее может услышать весь мир и такой возможности у нее больше не будет, Лера закричала:

— Где же вы, их женщины? Пожалейте их! Остановите своих мужчин сегодня, сейчас, в это утро. Скажите им те слова, которые вы давно забыли и которые они так ждут, но никогда не признаются в этом: "Брось все. Я и дети не просим тебя ни о чем. И никто нам не нужен на этом свете, кроме тебя. Мы хотим, чтобы ты просто любил нас. Ведь мы тоже любим тебя. И не хотим твоей смерти. Мы хотим, чтобы ты жил! Чтобы продолжал жить здесь!" Скажите им это! Спасите их.

СВЕТ ДАЛЕКОЙ ЗВЕЗДЫ

Но главное, звездочка еще раз сказала,

как восхитительно меняться и менять мир.

М. Озерова

На далекой-далекой планете, на самом краешке вселенной жила девочка Юля. Каждое утро она просыпалась оттого, что нежные лепестки цветов, купаясь в первых лучах солнца, ласково щекотали ее лицо. "Вставай. Вставай же, — говорили они ей. — Тебя ждет твой родничок. Пчела уже дважды приносила его голос. Сегодня вода его особенно прозрачна и тепла".

Она слышала эти слова каждое утро, день за днем.

Открыв глаза, она улыбнулась солнцу, и оно, словно отвечая ей тем же, радостно заколыхалось в серебристых струях восходящего воздуха. Чей-то маленький влажный нос прикоснулся к ее щеке.

— Я встаю уже, Фонсо! — произнесла девочка и, сладко потянувшись, села на колени. — Здравствуй, моя милая полянка, — сказала она, и та ей радостно ответила:

— Здравствуй девочка. Я сегодня накрывала тебя ромашками, чтобы ты лучше спала. Чувствовала ли ты это?

— Нет! — весело ответила девочка. — Но все равно спасибо тебе!

Рядом с ней, преданно глядя на нее маленькими глазками, сидел песик. Его пепельно-серебристая шерсть отражала лучи солнца так сильно, что пролетавшие мимо бабочки и стрекозы, ослепленные солнечными зайчиками, опускались рядом и укоризненно качали головами, прежде чем продолжить свой путь дальше.

Песик — единственное существо на планете, кто постоянно был рядом. Вот и сейчас две мигающие черные точки, еле видимые сквозь пушистые брови, говорили ей: "Ну что, пошли?"

— Пошли! — ответила она, и они вместе направились к ручью. Эту дорогу она знала наизусть и поэтому всегда удивлялась, глядя на Фонсо, который, то принюхиваясь, то радостно лая, делал круги в одних и тех же местах, вдоль одной и той же тропинки. Утро всегда было одинаковым, зато день — день приносил что-то новое.

Она была одна на этой планете и давно научилась понимать птиц и тех маленьких зверюшек, которые населяли ее. Хищников на планете не было. Да она и не знала, что это такое.

Каждый раз, умывшись и поговорив с родничком, она уходила все дальше и дальше от своей полянки, но неизменно возвращалась на закате назад.

Проходя по лесу, ставшему таким знакомым за эти годы, она слышала пение всех живущих в нем птиц. Каждое утро они пели одну и ту же песню: как прекрасны солнце и воздух на этой планете, как сладки ягоды в лесах и свежа в ручьях вода! А их птенцы вторили им своим щебетанием: как добры и счастливы живущие здесь, как радостна наша жизнь! И как хорошо, что здесь нет людей!

Людей на планете давно уже не было. Она знала это от родничка, который каждое утро рассказывал ей новости.

Юля пыталась узнать, почему это хорошо, но птицы неизменно отвечали ей:

— Мы не знаем, так пели наши родители и так учили петь нас.

Впрочем, это не особо ее волновало. Она даже не знала, кто они такие, эти люди.

Каждый день, минуя островки леса и знакомые горные ручейки, она подходила к широкой и быстрой реке, которую перейти не могла. И каждый раз река, приветствуя ее, останавливала свой бег, обнажая сверкающие чистотой камни, словно показывая, как она потрудилась, и приглашая ее на другой берег. Там, на другом берегу, был уже другой лес и росли другие деревья. Их стройные верхушки скрывала легкая дымка тумана, и только на опушках сияло солнце. "Смотри, какие мы высокие и стройные. Нам видны отсюда все голубые дали этой планеты", — говорили они ей. А ежик, хозяин большого леса и глава такого же большого семейства, переваливаясь и пыхтя, подходил к ней, каждый раз одобрительно глядя на Фонсо. "Где ты взяла и как приручила его? — спрашивал он. — Хорошо бы и нам такого друга: он так быстро находит грибы и к тому же не ест их. Очень ценное качество".

Девочка громко смеялась, и они двигались дальше. Высокие деревья сменялись яблонями, и окружающий воздух благоухал чудным ароматом плодов, которые никогда не переводились.

— Попробуй мои яблоки, — слышала Юля.

— Нет, мои слаще! — вторило ему другое дерево.

— А мои сочные и с кислинкой, — уговаривало третье.

Съев яблоко и разделив второе с песиком, она весело продолжала свой путь.

Сегодня ей предстояло подняться на вершину туманной горы и посмотреть, что за ней. Девочка уже стала взрослой и обошла все вокруг, каждый раз узнавая что-то новое. Но сегодня она должна была подняться на гору. Слишком долго она откладывала это. Смущало же только одно: родничок постоянно отговаривал ее, не советуя ходить туда.

— Но почему? — спрашивала девочка каждый раз.

— Ты увидишь свет далекой звезды. А этого делать нельзя.

— Почему?

— Это тайна. Так мне говорила моя мать.

— А почему я не помню своих родителей? Почему я не помню своей мамы? Если они есть у всех, то должны быть и у меня.

Родничок ничего не отвечал на это.

Шли годы. Казалось, она знала уже почти все на своей планете. Но тайна далекой звезды влекла ее, и время от времени она возвращалась к разговору:

— Скажи, что будет, если я увижу ее?

Что может случиться? Ничего и никогда не случалось здесь. Все вокруг было пронизано покоем, солнцем и радостью.

Ответ был неизменным:

— Не знаю. Но делать этого нельзя.

Тропинка вывела ее из леса. Перед ней расстилалась зеленая равнина. Живая ее поверхность, колыхаясь и шелестя колосьями трав вперемешку с разными цветами, словно звала девочку насладиться красотой. В этом сказочном великолепии, в калейдоскопе красок, которые могла создать только природа, приглядевшись, можно было увидеть множество маленьких озер, которые, словно капли утренней росы, случайно разбросанные госпожой Ночью, отражали нетронутую нежность голубого неба над ними.

И каждый цветок, колосок, травинка и озеро, наполняя друг друга красотой, радовались тому, что могут подарить ее и девочке.

— Здравствуйте, озера! — прокричала девочка.

— Здравствуй, здравствуй, — ответило эхо.

— Здравствуйте, мои травы!

— Здравствуй, здравствуй, — услышала она ответ.

— Здравствуйте, цветы!

— Здравствуй, девочка!

Юля всегда останавливалась на этом месте. Точнее, что-то всегда останавливало ее.

Дальше идти она никогда не решалась. И не потому, что чего-то боялась. Просто так говорил родничок.

Песик весело залаял на того незримого, кто так смело и громко отвечал его хозяйке. Вдали, у самого края равнины, можно было разглядеть подножье горы. Вершина ее была всегда окутана туманом. Поэтому девочка называла гору Туманной.

— Ну что, Фонсо, пойдем туда, — спросила девочка, — и указала на вершину.

И тут же в ее голове прозвучал ответ:

— Но родничок не велит делать этого. С другой стороны, ты же знаешь, что я пойду за тобой куда угодно. — Его глаза смотрели хитро и с прищуром.

— Да ты и сам хочешь туда, проказник, — подмигнула ему девочка и прокричала:

— Перенесите нас туда!

В одно мгновение, едва заметив, как внизу промелькнули луга и озера, они оказались у подножия таинственной горы.

Путь не занял у них много времени. Поднимаясь, они видели все ту же картину, к которой так привыкли там, внизу. Ничего необычного на их пути не было. Все вокруг так же верещало, жужжало и пело, дополняя живописную картину зеленых холмов и редких ущелий. Вскоре они вошли в плотную полосу тумана, укрывающего вершину. Пройдя еще немного и уже настроившись, что ничего нового ей увидеть не удалось, девочка заметила, что туман начал редеть и расступаться. Немного погодя они вышли на небольшую вершину, покрытую травой. Сделав еще несколько шагов вперед, девочка вдруг увидела огромную зеркальную гладь, простиравшуюся до горизонта. Ничего подобного она раньше не встречала.

— Смотри, сколько воды! — прошептала она.

"Наверное, это и есть тайна, о которой говорил родничок", — подумала девочка.

Несколько минут они молча любовались фантастической картиной.

Неожиданно что-то сверкнуло на горизонте и стало медленно подниматься над ним. Звезда!

"Так вот где она", — мелькнуло у нее в голове.

Чуть оторвавшись от горизонта, звезда вдруг вспыхнула и выпустила луч. От яркого света девочка зажмурилась, но звонкий лай Фонсо заставил ее открыть глаза.

То, что она увидела, было незнакомо ей и ничего не напоминало.

На большом полупрозрачном экране, возникшем прямо перед ней, рассыпались горящими искорками мириады звезд.

— То, что ты сейчас увидишь, и есть человек, — услышала она.

Искорки медленно погасли, и она увидела изображение, которое каждый день видела в родничке, когда умывалась. Правда, не точно такое, но похожее и знакомое ей.

Пред ней стоял человек. "Так вот какие они, люди", — подумала она. Почему же все их боятся?

— Я твой отец. — Голос исходил "оттуда". — И если ты видишь меня, то надежда еще есть. Тысячи лет назад я отправил тебя на эту планету, где нет вражды и зла, где никто никого не пожирает. Ни животные, ни люди друг друга. Я поместил тебя в идеальный мир ценой жизни моих друзей. Это должно было остаться тайной, и выполнить это удалось бы лишь при одном условии: никто не смог бы вернуться назад. Они согласились доставить тебя туда, потому что срок их жизни подходил к концу. Они должны были погибнуть на пути назад, но, пораженные красотой твоей планеты, решили хотя бы умереть возле нее — все же лучше, чем навеки остаться в ледяном безмолвии. Спуститься с тобой мои друзья не могли — таков был уговор. Все они и сейчас где-то рядом с тобой, на одной из орбит.

Я отправил тебя на эту планету, чтобы ты продолжала жить. На земле все было обречено. Единственным результатом развития цивилизации стало самоуничтожение. И если Дарвин был прав и наша эволюция происходила только за счет естественного отбора, то и на твоей планете должно произойти то же самое. И ты погибнешь. Но ты погибла бы и здесь. Другого способа спасти тебя у меня не было. Я давал тебе шанс. Ты так и не узнала, кто такие отец и мать. Я лишил тебя этой радости. Прости…

Человек на миг отвернулся и провел рукой по лицу.

— Тебя привела сюда жажда познания. И если ты сейчас все это видишь, моя теория оказалась правильной. У человека нет причин меняться в худшую сторону, если он не заражен злом. В этом случае эволюция вовсе не прекратится, а пойдет только в одном направлении — в направлении развития добродетели. К сожалению, на земле этого не произошло.

Ты не поймешь все сразу, но снова и снова можешь приходить сюда и слышать мои слова.

В нашем обществе они настолько крамольны, что тот, кто посеял на Земле естественный отбор, завтра казнит меня. Пришло его время, и ты видишь меня в мой последний день. Прости, что говорю тебе это. У меня была последняя возможность спасти тебя. Хотя это не важно, если ты жива.

Человек какое-то время молчал, словно колеблясь.

— Но и это еще не все. На другой стороне этой большой воды живет мальчик. И если он еще не нашел тебя, то может быть одно из двух. Либо он еще не увидел свет далекой звезды, либо он мертв. В любом случае тебе нельзя плыть туда. Там все могло пойти по-другому.

Еще раз прости меня за все.

Он снова и снова что-то говорил ей.

За какие-то двадцать восемь мгновений девочка испытала, пережила и узнала все, что на земле называется потрясением. Она зачарованно стояла, не понимая и не осознавая услышанного. И все-таки какая-то частица, какой-то смысл этих слов запечатлелся в ее душе, и она поняла, что не всегда была одинока в этом мире, что у нее тоже есть родители, как у всех, кто окружал ее здесь, что она, может быть, и не будет одинока. Она также почувствовала, что потеряла — не испытала чего-то самого главного в жизни. Но и приобрела нечто бесценное.

В последние секунды, когда видение стало исчезать, она, рыдая, прокричала:

— Что же мне делать! Что мне теперь делать? Как мне жить дальше?

— Жда-а-ать. — Ветер унес ответ ввысь.

* * *

Весь этот год она приходила на гору и вновь и вновь с замиранием сердца смотрела на луч далекой звезды и плакала.

Но однажды, поднявшись на вершину, она увидела его. Он пришел к ней. И он улыбался.

Так было побеждено зло.

"Победить зло — значит обрести счастье. Неужели возможно и то и другое?" — тихо произнесла Лера. Она вспомнила, как однажды долгим зимним вечером, когда вьюга затихла за окном и снег медленно и задумчиво падал большими хлопьями вниз, она размышляла об этом. Да, счастье — это непрерывная череда мгновений радости. Но как его обрести? Где найти? Ведь даже сейчас она не чувствовала себя счастливой.

И в эту минуту она неожиданно подумала, что некоторые вопросы не имеют ответа и здесь. Затянувшаяся тишина заставила ее усомниться в присутствии невидимого собеседника.

Но вот — не торопясь, словно обдумывая каждое слово — голос зазвучал вновь:

— Человек всегда стремился представить себе сказочную страну. Поиском чудесных островов, неоткрытых земель занимался человек, как только душа его обрела сознание, как только он столкнулся со злом. История отчаянного бегства от зла полна печали, но это и есть история человечества.

Сколько раз раздавался радостный крик кормчего: "Земля! Райская земля!" Но разочарование не заставляло себя ждать.

— Но мир и сейчас полон обещаний счастливой жизни! — воскликнула Лера. — Я тоже ее искала. Я считала и была уверена, что она есть, что нужно лишь найти единственно правильный путь. Ведь успех именно в поиске. И ограничен он лишь невозможностью прочитать, познать все, использовать все возможности, чтобы понять "как"? И ведь где-то написано, уже написано, как достичь ее! Не так ли? Люди в это верят!

— Это единственное, что они делают правильно. Вера и делает из людей человека. Но вера в призраки также успешно уводит его от цели. Все, что предлагают человеку сегодня, — лишь отголоски идей великих, но ошибавшихся вдохновителей прошлого. С незапамятных времен, до Будды и Заратустры, до философов древней Эллады, человеческая мысль искала великую истину. Конфуций был убежден, что люди страдают от царящего в мире хаоса; чтобы избавиться от него, нужно предусмотреть все до мелочей в обустройстве общества. Тогда исчезнут все беды. Он же одним из первых отправил на казнь несогласного с его взглядами. Платон считал нормальным навязанное добро и возможность привести железной рукой человечество к счастью. Последователей у него было еще больше.

Пытаясь порой сопоставить несопоставимое, провозглашая принцип ненасилия, милосердия, Будда запретил допускать в свой орден калек и больных, создав тем самым прообраз "недочеловека". И если Конфуция в конце жизни постигло разочарование, то Сократа убил собственный народ, а Аристотель только чудом избежал казни.

Но все-таки это была дорога вперед, проложенная желанием объяснить мир и сделать его лучше. Оно не дало образоваться пустоте, которая обязательно была бы заполнена другим. И все же никто из великих мыслителей не смог дать целостной, законченной картины мироздания, его первопричины, его исходного начала. Никому не удалось сделать это.

— А как же мгновения радости? Отблеск мечты посещает человека хотя бы раз в жизни, — после некоторой паузы произнесла Лера. — Пусть совсем ненадолго, пусть на краткий миг. Я видела людей, которым ничего больше не требовалось в такие мгновения. Они были действительно счастливы. Это были их небеса.

— Да, раз в жизни это дается каждому. Человек прикасается к тому, что может быть вечным, и только для одного: чтобы он знал — счастье есть! И в такие секунды, когда душа человека озаряется этим чувством, он способен совершить чудо.

Иногда одного мгновения достаточно, чтобы испытать счастье, которое озарит всю прожитую жизнь. В такой момент человек вне времени, это взлет его над собой. Но полнота счастья на земле всегда разбивается о его временность.

— Но почему? Почему человек не может быть счастлив постоянно? Как сделать, чтобы такие мгновения длились вечно? Разве это невозможно? Неужели мы обречены? Неужели страна грез так и останется мечтой? Неужели такого места нет?

— Есть. Именно память о том, что люди уже были там, прикасались к чуду, не дает им смириться с окружающим миром. Мир, где царствуют смерть и страдание, — чужой для них мир.

Две тысячи лет назад они встретились с человеком "не от мира сего", с человеком "оттуда". И узнали, что их там ждут, что они не могут умереть и исчезнуть в вечности. Поняли, что они не пыль под ногами, а бесценные и любимые детища Творца. К ним обращена вся безмерность Его любви, все милосердие Вселенского разума. И впереди их ждет жизнь рядом с Ним.

Так была побеждена смерть.

ЭЛЬЗА

Теперь Лера примерно представляла, где она находится. Но это не объясняло, что ей предстоит сделать. Еще не отойдя от пережитого, она смутно догадывалась, что должна куда-то идти. Просто идти. Она ощущала свободу и легкость при этой мысли, словно не должна была ничего выбирать, а просто шагнуть вперед. После некоторого раздумья Лера осторожно ступила ногой на перистую дымку перед ней и тут же отпрянула назад.

Под ее ногами зажглась и сразу же погасла узкая розовая полоса. Лера успела заметить, что она простиралась влево и вправо от нее до горизонта. Это чем-то напомнило ей светящийся пол в ночном клубе, но здесь он вспыхивал, захватывая пространство над собой, и в нем, в этом пространстве, она могла поклясться, были видны люди.

— Что это было?

— Это лестница добра, ведущая к полноте человеческого счастья. На этой ступени, здесь — твое место, с которого ты можешь сделать первый шаг. Оно определено Книгой Жизни. На этой первой ступени, вернее в ее пространстве, ты можешь увидеть других людей. Их место здесь предопределено соразмерностью добрых дел на земле и тяжестью совершенного когда-то зла.

— Что же я должна делать?

— Здесь никто никому ничего не должен. Ты можешь ничего не делать и остаться здесь навсегда. А можешь идти вперед или назад, — добавил голос после минутной паузы.

— Как? Просто шагая по ней?

— Да. Но выйти за ее пределы ты можешь, только помогая другим. Или если кто-то поможет тебе. Здесь торжествует добро. И торжество его заключается в том, что ты можешь поделиться им с другими и тем самым помочь им. Тебе не удастся никому причинить зла. Но ты можешь не отдавать добро, с которым пришла сюда. Можешь сохранить его для своих близких. Все приходят сюда в назначенный день.

— Но в этом случае я не буду идти вперед?

— Пока кто-то не пожелает сделать то же самое для тебя.

— Как же я могу поделиться добром?

— Прикоснувшись к кому-то, можно попасть внутрь события в той, прежней жизни, которое отбросило человека назад и заставило его страдать и испытывать душевные муки здесь. Спасая его, помогая ему, ты отдаешь частицу своей души, частицу себя. Но при этом становишься соучастником происшедшего, переживаешь его сама и, главное, заставляешь человека пережить событие вновь. Если же, увидев случившееся, ты не сможешь или не захочешь помочь ему, просто попроси у него прощения. Спасая, ты сумеешь сделать еще один шаг вперед и оказаться чуть ближе к Свету. И так — каждый раз. Помни, что там, впереди, тебя уже ждут. С каждым шагом душа твоя будет все больше наполняться радостью.

Но знай: отдавая кому-то частицу света от своей души, ты вместе с тем забираешь ее у своих близких там, на земле. Прежде всего у своих детей. Частицу того, что дала им там. Она настолько маленькая, что ничего страшного не произойдет. Но если это повторится не раз, то может изменить их судьбу в худшую сторону.

— Когда же это произойдет?

— У каждого свой запас свободного Света Души. Каждое доброе дело там, в том мире, пополняло этот запас здесь. Теперь он в твоем распоряжении.

— Но я смогу увидеть тот момент, тот предел, за который не решусь переступать?

— Конечно.

Лера облегченно вздохнула. Она хотела помочь всем, кто нуждался в этом, всем и сразу. То, что она пережила за короткое время здесь, рисовало ей ужасную картину таких же переживаний других людей. Но их положение могло быть и хуже. Ведь многие наверняка оказались здесь позади нее, ближе к грозовой полосе. Она это понимала.

Конечно, она постарается избавить людей от страданий, но не потому, что это позволит ей идти вперед, а потому, что этого требует ее сердце. Она решилась.

Сполох света, на долю секунды ослепивший ее, сопровождался красивым и низким звуком органа.

Полоса была гораздо шире, чем ей показалось вначале. Мягкий розовый свет исходил из двух зеленоватых линий, ограничивающих полосу впереди и позади Леры. Одновременно он заливал пространство над ней. В этом пространстве на разной высоте и по обе стороны от нее были люди. Мерцающие оболочки, повторяющие контуры тел, были разных оттенков — от светло-желтых до темно-синих. Она заметила, что все они находились в движении. Кто-то медленно перемещался, а кто-то стоял на месте с отрешенным взглядом. Какие-то секунды почти все, кто был поблизости, смотрели на нее, но неожиданно новый сполох позади и звук органа отвлекли их внимание. Лера оглянулась. Рядом с ней возникла немолодая женщина с застывшим в глазах ужасом. Лера поняла все. Она попыталась улыбнуться, сказать теплые слова. Но сделать ей это не удалось. Где-то вдалеке снова послышался орган.

— Вот и все, что можно увидеть и услышать здесь. В этом месте нельзя обменяться эмоциями. Все они ждут не просто сочувствия, а чьей-то конкретной помощи, иногда такое ожидание превращается в вечность.

Ты легко можешь определить это по их контурам. Кто достаточно долго находится здесь, имеет фиолетовый оттенок.

— Разве они не пытались помочь другим? Ведь тогда можно шагнуть на следующую ступень. Так?

— Так. Но их решения были другими. Может, они отказались от мысли помочь человеку, когда, прикоснувшись к нему, увидели, за что нужно отдать частицу их души. У других истощился запас свободного Света, и они не хотят принести зло своим близким там, на земле.

— Чего же они ждут? Вернее, что ждет их?

— Помощи. По другую сторону бытия существуют только две возможности — дарить добро и получать его. Остальное — последствия.

Лера еще раз огляделась. Ее внимание привлек мужчина, стоявший к ней вполоборота. Его склоненная голова упиралась в пальцы рук, сжатые замком. Взгляд был неподвижно направлен вниз. Ей даже показалось, что он тяжело и как-то безнадежно вздохнул. Его мерцавшее тело было синего цвета.

Лера медленно приблизилась и прикоснулась к нему. Мужчина вздрогнул и с удивлением в глазах обернулся. Ей показалось, что он прошептал чье-то имя. Страшный вихрь, ломая и перекручивая ее тело, бросил ее вниз. Когда оглушительный шум, похожий на шум леса во время бури, затих, она увидела площадь.

Казни всегда происходили после полудня. Когда Франсуа с новым знакомым вышел к площади, она уже была полна народу.

Целый месяц он болтается в Дижоне. А ведь всего-то и нужно было несколько дней, чтобы доставить провиант да развезти его по местным трактирам. Вот уже восемь лет он делает это. Не бог весть какая работа, но старики довольны, да и ему кое-что перепадает. Однако месяц — это уже слишком. Все из-за проклятых вербовщиков. Поговаривают, что испанцы снова зашевелились и в рекруты можно попасть прямо из местного кабачка. Но Франсуа нечего бояться, у него охранная грамота. Дело в том, что одну из подвод каждую неделю он доставляет здешнему епископу, передавая поклон от кюре их деревенского прихода. Епископ и снабдил его бумагой, по которой он освобождался от податей и вообще чувствовал себя уверенно с представителями власти, изводившими его столько лет непомерными поборами. Подумать только, он состоит на службе у самого епископа! К тому же кюре обещал сменить гнев на милость по поводу Эльзы. Вот уже два года он уговаривает его обвенчать их, но тот почему-то впадает в такой гнев при этом, что Франсуа становится не по себе. Год назад Эльза предложила ему уехать в местечко Сен-Поль под Лиможем, к ее дальним родственникам, да как-то не сладилось.

— Рано тебе еще, да и грешен ты, сын мой, — только и твердит святой отец.

Как же рано: ему уже под тридцать, а грешен в чем же? Собаки за жизнь не пнул, мухи не обидел, недоумевал Франсуа.

— Вот искупи хотя бы часть грехов, тогда и думай о женитьбе, — сказал как-то осенью кюре. — Скоро, глядишь, и невеста тебе сыщется.

Последние слова тогда удивили его.

— Что же ее искать? Вон она, всего в двух шагах от моего дома.

— Все мы в двух шагах от чего-то, — пробормотал кюре и уже как-то зло добавил: — Не задерживайся, завтра же поезжай!

И скрылся за дверью. "Вот так и живу, так и искупаю, доставляя горбом нажитое в город", — подумал Франсуа, отправляясь на ночлег на постоялый двор здешнего монастыря.

Эльза живет с матерью на окраине селения, и хотя слывет девушкой со странностями, Франсуа это нипочем. Ведь уже, пожалуй, третий год, возвращаясь из города, он неизменно заворачивает к ним. Каждый раз, привозя девушке какие-нибудь сладости или безделушки, после искорок радости в ее глазах и страстных поцелуев он неизменно натыкается на укоризненный взгляд матери, старой ворожеи. Он и сам понимает, что давно пора завершить дело свадьбой, да вот вышла незадача с кюре, уперся и твердит одно: "Не ту пару ты себе выбрал для богоугодного дела". Как же не ту, когда все дни он только и думает о ней? Мила она ему, да и посмотрели бы вы, сколько доброты у нее в глазах. И родители его непреклонны: кому же, как не кюре, знать лучше. Да и мать ее им не по душе.

Они уже были старые, и Франсуа не обижался на них. Сам же из кожи лез вон, чтобы угодить святому отцу. Ведь это он сам вызвался поставлять свои собственные припасы в городской приход, дабы угодить Всевышнему и снискать расположение церковного начальства. Кюре это предложение понравилось, и вот уже год, как Франсуа исправно возит епископу копченую ветчину и рыбу.

Наконец совсем недавно кюре пообещал, что все скоро разрешится и жизнь его изменится к лучшему. "Много же ветчины да солонины потянуло прощение моих грехов", — подумал тогда Франсуа. Он нисколько не расстраивался из-за своих вынужденных обязанностей, раз так угодно святой церкви, и был на все готов ради своей милой. Лишь бы поскорее.

И вот сейчас, кажется, все пошло на лад. Если бы не вербовщики, подписавшие его подводы на месяц на гарнизонные работы, все бы уже закончилось. По крайней мере он надеялся на это.

Позапрошлой ночью ему приснился странный сон. За чугунной оградой приходского кладбища петляла едва заметная тропинка, освещенная полной луной. С погасшей свечой в руке, испуганно озираясь по сторонам, он медленно двигался по ней, не понимая, где же выход. Неожиданно путь ему преградил человек. Человек стоял молча, всматриваясь ввысь, словно ища что-то в ночном небе. В руках он держал ржавый заступ. Вдруг свет померк и луна скрылась за темными облаками.

— Пора, — произнес человек и протянул Франсуа заступ.

Он отпрянул назад, пытаясь повернуться и убежать, но ноги, будто прилипшие к застывающей смоле, не слушались его.

— Копай, — повторил человек, указывая на разрытую могилу.

— Но она уже разрыта, — выдавил онемевший от ужаса Франсуа. — Да я и не вижу ничего.

Человек достал из-за пазухи камень и чиркнул им о край могильной плиты. Посыпались искры.

— На, запали свечу, — проговорил он и бросил камень ему под ноги.

Франсуа наклонился, чтобы поднять его, и тут же услышал:

— Не надо. — Красивая светловолосая женщина стояла чуть поодаль. — Не надо хоронить двоих в одном и том же месте, — повторила она. — Все и так уже сделано до тебя. Она уже давно готова. Не надо поднимать камень. Не надо прикасаться к ней.

Франсуа стремглав бросился прочь. Уже у самой ограды, продираясь сквозь кусты, он остановился как вкопанный: прямо на него шла его невеста.

— Я вижу тебя, — произнесла Эльза, — вижу каждый твой шаг ко мне. Я вижу твои глаза, милый, и жду тебя, — прошептало видение и медленно растаяло.

Франсуа проснулся. Яркое утреннее солнце заливало каморку. Никогда прежде он не испытывал такого облегчения. Это всего лишь сон! Было такое ощущение, будто тяжелый камень, который он носил с собой, свалился с плеч. "Может, и впрямь дела пойдут на лад", — вспомнив примету, подумал он.

Всю эту историю он рассказал своему новому знакомому, с которым встретился в трактире, куда заглянул перекусить на другой день. Работы после обеда не было, и Франсуа не мог отказать себе в удовольствии выпить бутылочку славного бургундского из местечка Шаньи, что в десяти верстах отсюда. Знакомый, который оказался из той же деревни, откуда родом были родители Франсуа, приехал в город на заработки и чуть было не попался вербовщикам, правдой и неправдой набиравшим рекрутов.

Самое время было срочно подаваться домой, от греха подальше, но тут Франсуа предложил ему уехать с ним завтра, благо подневольство заканчивалось, а с его охранной грамотой им обоим ничего не страшно. Тот сразу же согласился. Парень оказался славным малым, и уже через час они хохотали, вспоминая разные истории, которые становились известными во всех окрестных деревнях задолго до того, как заканчивались.

Неожиданно дверь в трактире распахнулась, и на пороге появился сержант с солдатами. "Всем на площадь! — раздался его зычный голос. — Живо собирайтесь, оборванцы! Сегодня объявлена казнь. Всем надлежит быть там".

— Держись меня, — прошептал Франсуа, и они быстро выбрались из душного подвала.

Друзья добрались до площади, когда она уже была запружена людьми. Пока Франсуа с приятелем пробирался вперед под брань и тычки окружающих, глашатай зачитал приговор. Услышав слова "Да будет так!", друзья оказались в первом ряду зевак.

Прямо перед ними на возвышении стоял привязанный к столбу человек. Вязанки хвороста с сухими осенними листьями были сложены у его ног. Человек был завернут в красное полотнище с головы до колен. Ниже висел обрывок какой-то ткани, из-под которой торчали порванные башмаки. Только узкая прорезь для глаз выдавала, что под всем этим человек. Но из толпы глаз видно не было.

— Проклятая ведьма, — услышал Франсуа позади себя.

— Из-за такой у Ларсена-старшего родилось двое уродов, — добавил кто-то.

Глашатай поднял руку. Все замолчали.

— Есть ли желающий искупить свои грехи и очиститься от скверны житейской? — прокричал он. — Кто хочет начать новую жизнь во благо своей семьи и во славу Господа нашего? — Голос прорезал воцарившуюся тишину. — Кто свершит зажжение святого огня, освободив нас от мерзостей сатаны?

Франсуа вдруг вспомнил все упреки кюре, гнев и нежелание священника сочетать его брачными узами с любимой якобы из-за его грехов, и внезапно в голову пришла дерзкая мысль. Если он сейчас сделает это, то искупит все грехи и у кюре не будет никаких причин отказать ему. Не пойдет же святой отец против церкви. У Франсуа перехватило дух. Само провидение привело его сюда.

Какая-то неведомая сила вытолкнула его из толпы. Он не помнил, как ему сунули факел, как затрещал хворост и пламя охватило одежду еретички.

Первой стало обгорать легкое полотнище. Языки пламени охватили всю фигуру и резким порывом ветра ткань сорвало с приговоренной. Люди увидели лицо. Рот у женщины был завязан, чтобы не вводить в искушение собравшихся.

— Не-е-е-ет! — закричал Франсуа.

Толпа с гулом отхлынула от него.

— Не-е-е-ет!

Люди долго не решались подойти к рухнувшему наземь мужчине…

Так он сжег свою Эльзу.

"Она видела меня. Она видела каждый мой шаг к ней. Видела, как я наклонился и поднял факел. Смотрела в мои глаза…" Вспомнил он и ее слова той ночью.

Его новый знакомый и слуга вместе с хозяином, навалившись, прижали его к полу. Мокрый от пота и сильной боли, Франсуа открыл глаза.

— Ну, если бы я не знал, кто ты, то давно бы… — зло проговорил хозяин, видя, что тот пришел в себя.

— Ты так кричал во сне, что мне стало не по себе, — сказал здоровенный половой, все еще держа его за руку, будто опа-

саясь нового припадка.

"Так я и не просыпался", — мелькнуло в голове.

— Да-а, — протянул его вчерашний друг. — Время-то обеденное, пошли, что ли, спустимся в трактир.

Через десять минут они уже весело разговаривали, вспоминая утреннюю сцену. Но неприятный осадок от сна у Франсуа остался.

Неожиданно дверь в трактире распахнулась, и на пороге появился сержант с солдатами. "Всем на площадь! — раздался его зычный голос. — Живо собирайтесь, оборванцы! Сегодня объявлена казнь. Всем надлежит быть там".

Франсуа, опрокинув стол, в ужасе бросился наружу.

— Держите его! — закричал сержант, явно понимая, что на площади того не дождаться.

— У меня грамота! У меня грамота! — завопил Франсуа, размахивая листом бумаги. Мне нужно быть у епископа!

Повертев на всякий случай бумагу в руках и явно не желая обнаружить свое невежество, сержант раздраженно скомандовал:

— Отпустите его. Проваливай!

Никогда в жизни Франсуа так не гнал лошадей.

Только на следующий день он узнал, что случилось.

Ничего не говоря родителям, Франсуа слег, быстро зачах и на пятый день умер.

В который раз Лерой овладел ужас, сковавший тело. Ужас оттого, что она смотрела в его глаза в эти последние секунды. Ужас оттого, что именно она была в эти мгновения на месте Эльзы. Что произошло? Зачем ее заставили пережить все это? Разве недостаточно мук она уже испытала?

— Скажи, что ты испытала в те секунды, когда он увидел, кого сжег? — Голос был чужим и неприятным. Повеяло холодом. — Когда вы смотрели в глаза друг другу, — добавил он.

У Леры перехватило дыхание.

— Кто вы? И почему он до сих пор здесь? Почему он не поднялся со своей ступени дальше? Неужели никто не протянул ему руку?! — закричала она. — Ведь он так давно ждет помощи. — Лера закрыла лицо руками.

— Желавшие ему помочь находились всегда. Они отдавали ему часть себя. Но он тратил полученное на других, прикасаясь к таким же, как он. Здесь такое право дано всем, — ответил уже хорошо знакомый голос. — Более того, он каждый раз видит и переживает свою беду снова и снова. На этот раз он пережил это вместе с тобой.

— Господи, нельзя же обрекать себя на вечные страдания!

— Он ждет ее. Она давно простила его.

— Но за что? Да и ее ведь здесь нет. Она там, впереди.

— А разве ты не догадываешься? Он не знал, что она впереди.

— Не знал? А сейчас знает? Откуда?

— Ты сказала ему.

Силуэт мужчины медленно растаял у нее на глазах.

— Он все-таки ушел отсюда! — радостно закричала Лера и почувствовала, как счастье от совершенного наполнило ее сердце.

ДВА ПУТИ

— Когда ты убил первого человека, что творилось в твоем сердце?

— Ничего. Я просто повернулся и ушел.

— Прости тебя Господь. Что же было дальше?

— Нет, отец мой, я хочу рассказать, как это было.

Маленькая девочка, едва поспевая за матерью, кружилась вокруг нее, весело мурлыча что-то себе под нос. Скача то на одной, то на другой ноге, она выписывала замысловатые круги, которым позавидовали бы ее сверстницы. Сегодня не нужно было делать уроки и не нужно было идти в школу. Сегодня был праздник.

Ночью прошел дождь, и еще влажные тротуары только добавляли свежести в весеннее солнечное утро.

— Мам, а мы долго будем у тети Лиды?

— Нет, я только заберу у нее наброски.

— Мам, а они с нами не пойдут? Мы бы с Таней поиграли вместе.

— Не знаю. Они могут быть заняты.

— Давай позовем их.

— Прекрати скакать и дай руку.

Они подходили к переходу.

— Мам, а на качелях мы тоже покачаемся?

— Лена, дай руку, — уже серьезно повторила мать.

На другой стороне улицы, спустившись в подземный переход, они быстро направились к входу в метро.

Порывшись в сумочке, мать протянула дочери монету.

— Возьми.

Но дочь ее уже не слышала. Все еще держась за ее руку и глядя вперед, в сторону входа в подземку, словно потрясенная чем-то увиденным, она прошептала:

— Мам, смотри, он снова здесь.

Там, впереди, прямо напротив дверей, отделяющих турникеты от перехода, сидел пес. Рыжая, сбившаяся в колтуны шерсть все еще выдавала признаки какой-то породы. Черные глаза, еле заметные из-под нависших густых бровей, неотрывно смотрели на двери метро, словно боясь что-то пропустить. Каждый выходящий из дверей неизменно ловил на себе этот взгляд, полный надежды и печали. Так продолжалось уже несколько недель.

— Мама, а почему он его бросил?

— Кто?

— Хозяин, так говорит папа.

— Ну, во-первых, папа говорил, наверное, другое. Может быть, все было не так. Может, человеку стало плохо и он лежит в больнице.

— Где стало плохо? В метро?

— Или на работе. Держи, — и она снова протянула дочери монетку.

— А почему он не попросит его забрать?

Мать не ответила.

Они уже были у самого входа. Все это время девочка не отводила глаз от собаки. Неожиданно пес, словно заметив ее внимание, слегка повернул голову и посмотрел на нее. Их глаза встретились. Этот взгляд, который продолжался всего лишь мгновение, она запомнила на всю жизнь. Пес тяжело вздохнул и скрылся из виду за пластиком входных дверей.

— Мам, а он вздохнул и заплакал.

— Не говори глупостей, собака не человек и вздыхать не может. Она просто ищет знакомое лицо.

Но девочка уже знала, что это неправда.

Так продолжалось еще два месяца. Потом собака исчезла. Однажды, идя уже со старшей сестрой, девочка увидела, что пса нет. Она изо всех сил потянула сестру к дежурной, стоявшей у дверей.

— А, пес. Его убили. Какие-то молодые подонки. Мы ведь выгоняли его на ночь. А посиди-ка весь день голодный. Вот и приманили на кусок колбасы. — Дежурная повернулась и пошла в глубь перехода.

Девочка молчала несколько дней. Эти несколько дней решили ее судьбу.

Много лет спустя, став известной далеко за пределами своей страны личностью, которую почитали за честь принимать главы государств и правительств, она подумала, как может одно, незначительное на первый взгляд событие определить целую жизнь. Она всегда помнила тот день и тот ужас, который испытала. Оказалось, что жизнь совсем не только то, что она видела прежде. Оказалось, что бывает и по-другому. Но тогда она еще не знала главного: одно и то же обстоятельство может сделать человека гением или убийцей.

Со временем боль утихла. Но даже сейчас она не знала ответа на вопрос: почему так бывает? Кто определяет в этом зловещем пасьянсе, кому стать Каином, а кому — ярким лучом в мире, пронизанном злом.

— Послушай, Лена, здесь один человек хочет с тобой встретиться. — Голос мужа заглушался шумом проезжающих автомобилей.

— Для чего?

— По-моему, поговорить о твоем творчестве. Я тоже тебя плохо слышу. Ладно, поговорим дома.

— Здравствуйте.

Молодой человек был в твидовом поношенном пиджаке и голубой рубашке с красным галстуком.

— Здравствуйте, — ответила она. — О чем вы хотели поговорить?

Молодой человек слегка растерянно и, как ей показалось, недоуменно посмотрел на присутствующего в кабинете мужчину.

— Это мой муж, — предваряя вопрос, сказала Елена.

— Понимаете, — словно обдумывая, с чего начать, проговорил посетитель, — я написал книгу. — И немного помедлив, добавил: — Книгу о добре, радости и счастье. Ну и, конечно, о том, что есть зло.

Она вопросительно посмотрела на него.

— Видите ли, в чем дело, — все еще неуверенно продолжал он. — Я увидел ваши картины и, как бы точнее выразиться, вынужден кое-что изменить в своей книге. Некоторые установки, утверждения. Еще некоторое время назад такое было исключено. Честно говоря, меня это пугает. Я человек с достаточно устоявшимися взглядами, да мне и не тридцать лет… Но менять надо, — уже твердо, после некоторой паузы, произнес он. — А для того, чтобы сделать это, я должен поговорить с вами.

— Что же вас заставило прийти к такому выводу?

— То, что я увидел в ваших картинах. Понимаете, после первого знакомства с ними я просмотрел много материалов о вашем творчестве, и это только подтвердило то, что я надумал сделать. А после знакомства с вашими взглядами, пусть даже заочного, сомнений не осталось вообще. В одном из своих интервью газете "Балтимор" вы говорите, что считаете совершенно необходимым, чтобы картина давала человеку явный положительный заряд. Я с этим полностью согласен. Более того, я бы убрал из Третьяковки такие полотна, как "Утопленница", "Проводы покойника". В этой галерее бывает очень много детей, и я не вижу, что такие картины могут им дать. Разве что пробудить что-то темное. Многие могут возразить: там показана суровая, нелицеприятная сторона жизни — она такова. Я категорически не согласен. — Он заговорил быстро: — Во-первых, я, как и все люди, каждый день сталкиваюсь с этой ее стороной. Каждый день, если не сказать — постоянно. И я не хочу, чтобы, придя в галерею, мне напоминали об этом. Для чего? Чтобы я не забыл? Кто решил за меня, нужно ли мне забывать такое? Думаю, напротив, люди приходят сюда, чтобы уйти от горькой правды, получить радость, улыбнуться. А что такие картины делают с детьми? Вопрос вообще из области психологии, но никто и никогда не занимался его изучением. Может, угнетают их? Или озлобляют. Кого растит такое искусство? Или, может быть, они дарят им радость? Навязывают, как бы сказать деликатнее, сумрак, тьму. И есть конкретные люди, которые опять решают за нас. Давайте оставим такие картины, например, тем, кто изучает технику живописи. Право, такие произведения не должны делать нас своими заложниками. Может, русский человек потому и готов был веками жить в грязи и убожестве, что его иногда сознательно убеждали: "Чем ты недоволен? Посмотри, какой ужас творится в жизни других". А еще совсем недавно такой подход вообще был государственной политикой.

Он помолчал.

— Когда вы, там же в интервью, говорите, что много раз видели картины, источающие зло, то, смею утверждать, галереи так же, как библиотеки, хранилища не только добрых, но и злых мыслей. Опасно, если там остались те же люди и те же идеи.

Она с любопытством посмотрела на него.

— Какие же картины вы предлагаете показывать?

— Например, вашу картину "Выход из синагоги".

— Ах, вот я здесь при чем.

— Да. Именно так. Или детей, ставших цветами на ваших картинах.

— Но ведь цветы есть у многих художников, — она улыбнулась.

— Верно. Даже почти у всех. Есть все: великолепная техника, свет, наконец радость. Но ни у одного их них нет того, что есть у вас.

— Чего же?

— Милосердия.

Елена задумалась. Конечно, она это знала. Но привыкла к восхищению ее техникой исполнения, сюжетом и гордилась этим. "Помилуйте, — говорила она себе, — кто же откажется от сравнения с великими голландцами?" Она еще раз внимательно посмотрела на него.

— А кто вы по образованию?

— По первому — инженер, по второму — финансист.

Елена удивленно подняла брови.

— Понимаете, это даже лучше, — горячо продолжил молодой человек. — Будь я специалистом, я выразил бы мнение узкого круга посвященных. Но я совершенно обыкновенный человек. Значит, вам это удалось!

— Что удалось?

— Да как вы не понимаете? — Он снова заговорил быстро. — Я вынужден многое изменить в своей книге. Человек рождается и живет для того, чтобы нести добро и радость людям. На этом построен сюжет. Так я думал раньше. Но оказалось, что смысл жизни совсем другой.

Я люблю Моне, мне нравится Синьяк. Меня трогает "Домик в Мурнау" Кандинского. Но все это — лишь ступени к главной теме, которая зовется милосердием.

Ваши картины его источают, — уже спокойнее добавил он. — Когда я смотрю "Мальчик с книгой", во мне не возникает ощущение радости, но рождается что-то, что делает меня ближе к каждому человеку. Делает его для меня дороже. И это не просто добро, и не восхищение картиной, и даже, повторяю, не радость. Это милосердие!

А разве вера не призывает нас возлюбить ближнего своего? Если и есть цель, к которой идет человечество, — он выразительно протянул руку вперед, — то над ней светится именно это слово.

Елена немного опешила от такого напора.

— Вы знаете, я полностью вас поддерживаю, — неожиданно вмешался ее муж. — Это главная проблема общества, но, к сожалению, оно с трудом воспринимает ее. В Библии сказано: "Иди и раздай все нищим". Елена раздает свое милосердие. Главное, что у нее оно есть и никогда не иссякнет. Оно всегда будет восполняться Всевышним.

— Я сегодня написал стихи, позвольте я прочту… — Голос молодого человека звучал тихо и ровно.

Несколько минут Елена смотрела на него, стараясь понять, что значит, казалось бы, случайное появление его здесь. Она давно уже убедилась, что ничего случайного в жизни не бывает. За любым событием стоит некто или нечто, даже если у тебя просто сломался каблук или ты по забывчивости оставила где-то сумочку.

— Где вы видели мои картины?

— В Ленинской библиотеке. Случайно. Закрыли на ремонт зал, где я работал, вынужден был подняться на третий этаж и обомлел! Ваша "Богоматерь под дождем"! Что это? Откуда эти капли росы на челе ребенка, но уже не младенца! Из каких неведомых миров? Или ведомых лишь Ему одному. И если Он позволит, к ним прикасаются и другие. Но дверь в этот мир открыта не всем. Ваши картины — милоточащие иконы. — Он помолчал. — Потом через Интернет я узнал, что у вас галерея в Нью-Йорке, ну а дальше пришел к вам.

— Для чего же вам я?

— Понимаете, я должен убедиться, что вы не изменились за эти годы. Я имею в виду ваши взгляды. Мне важно знать, что вы думаете о простых житейских вещах. Я бы очень хотел понять, что за человек способен создавать такое искусство.

— Вы преувеличиваете. В мире полно талантливых художников, прекрасных картин.

— На самом деле не так много. Но главное, таких нет. Понимаете, одни произведения — картины, книги, постановки и даже роли актеров — руководства к жизни. Как у Занусси. Другие — руководства к смерти. Вторыми забиты все полки, сцены и кинозалы. — Он помолчал. — А вы… вы себя недооцениваете. Я запомнил высказывание о вас одного авторитетного человека: "Это невероятное явление. Невероятно само его существование в этом наполненном злом мире". Полностью соглашусь с ним, потому что возникнуть, родиться такой феномен может, но выжить и остаться в картинах — таких примеров нет. Конечно, многие художники подходили к теме милосердия, касались ее. Но сделать ее главной в своем творчестве не удалось никому! Я даже догадываюсь или почти уверен, кто мешал им.

— Прямо мистика какая-то, — улыбнувшись, вопросительно посмотрела на него Елена.

— Можно было бы с иронией отнестись к моим словам, исходи они от экзальтированной дамы. Но я знаю, что говорю. Поверьте мне. Я это понял, когда писал свою книгу. Я понял, что в процессе создания таких полотен можно и умереть. Я не шучу!

— Ну да, — тихо проговорила она.

— По-моему, ваша недооценка себя происходит от недооценки женщины обществом. "Такая вещь, как "Страшный суд" Микеланджело, для женщины совершенно недоступна" — ведь это ваши слова. По-вашему, такой заряд энергии может рождать только мужчина. Уверен, что дело не в количестве энергии и даже не в ее видах. Вспомните гигантские марширующие колонны с факелами на стадионах нацистов. Вот какой заряд могут выдавать представители "сильной половины человечества".

— Но заряд может быть положительным! — вырвалось у нее.

— Если главная цель — милосердие, то ничего больше и не нужно. Не нужен заряд, не нужно увлекать или вдохновлять даже на благородные подвиги. Просто достаточно быть милосерднее не только к собственным детям сегодня, но и к другому человеку завтра, а к чужим детям послезавтра. А дальше — ко всем. Главное — идти по этому пути. Пусть Микеланджело — борьба, свет, тьма, мятеж, как сказал один из нас. Но милосердие — истинная высота! И у мужчин с этим туго.

Я бы вообще поставил женщину выше мужчины именно благодаря такой способности. Одно смущает.

— Что же?

— Все-таки женщина была вторым по счету творением. Правда, из одного и того же материала. И первый грех пришел все-таки через нее. Я согласен с вами, что эмансипация ничего ей не добавляет, кроме агрессивности, а агрессивность отнимает частичку души, которая могла стать милосердием. Но я против того, чтобы умалять ее роль.

— Может быть, вы и правы, даже наверняка.

— У меня еще к вам вопрос, — уже менее запальчиво продолжил он. — Испытывали вы когда-нибудь боль, создавая картину? Я имею в виду не только душевную, но и физическую боль. Когда что-то подступает к горлу, когда слезы душат и ты чувствуешь, что должен немедленно отвлечься, иначе эта боль просто порвет сосуды в твоей голове? Когда, наконец, ты не можешь сдержать слез?

Женщина задумалась. Конечно, она помнила такие минуты. Как давно они были. И сейчас, в эти мгновения, она вновь пережила то щемящее чувство, когда кажется, что что-то сжимается в твоей груди и сразу понимаешь — нужно отложить кисть. То ощущение, что мир и ты — разное и в эту секунду существуют только ты и твое творение. Вы являете собой единое целое, словно мать и еще не родившееся дитя. И только ты понимаешь, чего оно стоит, что оно забирает у тебя, и ни о чем не сожалеешь.

— Елена Николаевна, что с тобой? — Муж, молча наблюдавший за ними, тревожно посмотрел на нее. Все происходящее, поначалу вызывавшее просто любопытство, теперь с невероятной силой втягивало его глубже в нечто знакомое и делало уже не просто наблюдателем. Внезапно нахлынувшее чувство необъяснимого волнения овладело им.

Слушая молодого человека, полностью соглашаясь с ним внутренне, чувствуя их духовную близость, он с удивлением осознавал, что некоторые вещи, которые говорил мужчина о хорошо известных картинах, оказались для него самого чем-то новым… Именно это его и удивляло. "Неужели и вправду свежий взгляд так важен? — подумал он. — Неужели человек, уверенный и постоянный в своих ощущениях, безвозвратно что-то упускает? Стоп. Надо подождать три дня. Этот опыт, который приносят только годы, он не променял бы ни на какие слова".

Разговор длился уже более двух часов.

Неожиданно зазвонил мобильный телефон. Они замолчали.

— Да, да. Это я. Простите, — и с сожалением глядя на гостя, муж быстро вышел в соседнюю комнату.

Возникла неловкая пауза.

— Лена, нас уже ждут.

Молодой человек поднялся первым, не дожидаясь приглашения откланяться. Взяв в руки пальто, он неожиданно остановился:

— Простите, не могу не задать вам последний вопрос. Он не займет много времени.

Елена благосклонно кивнула.

— Понимаете, когда человек открыто становится на защиту добра, несет его людям и когда сила, с которой он делает это, начинает взламывать стену косности, то неизбежно возникает противодействие зла, воплощенного в реально существующей личности. И это страшное противодействие способно наносить ощутимый, иногда ужасный урон такому человеку. Я имею в виду не только его духу, но и жизни. Земной жизни. Приносить боль, страх, наконец несчастья. Причем они могут нарастать, что сложно заметить сразу, а могут выражаться в каких-то событиях. Они оставляют шрамы на всю жизнь. Понимаете, за все надо платить. Крайним же проявлением злой воли может быть… — молодой человек запнулся. — Не было ли чего-то подобного с вами? — после короткой паузы добавил он. — И если было, связывали вы это со своим творчеством или такую мысль вы услышали только от меня и сейчас?

Елена задумалась.

— Мне очень сложно ответить на этот вопрос сразу. И даже кажется, мне не следует на него отвечать, — помолчав, с сожалением сказала она.

— Понимаю. — Молодой человек застегнул пальто и, взяв в руки портфель, повернулся к ее мужу. — До свидания. Рад был познакомиться. До свидания, — уже обращаясь к Елене, повторил он.

— Всего хорошего. — Муж пожал протянутую руку.

— Постойте! — Все еще сидя, она повернула голову вслед уходящему гостю. — А как же другие силы? Добра. Ведь они тоже существуют. И, конечно же, помогают таким людям! И это противодействие должно быть сильнее того, о чем вы говорите. А, следовательно, и событий таких, о которых вы говорите, может и не быть!

Мужчина обернулся и, глядя ей прямо в глаза, уже улыбаясь, ответил:

— Не только сильнее. Если человек поверил Богу, пришел к Нему, стал соучастником Его творения, то между ними возникает такая прочная связь, что все силы мира — ничто по сравнению с этим.

А сегодня я понял главное, ради чего пришел! Вы не писали "Последнюю женщину". И вам не предлагали сделать это.

Ослепительный снег, лежавший у ее ног, заставил Леру зажмуриться. Склон вершины, на которой она стояла, уходил вниз, в бесконечность. Бездонные пропасти, покрытые льдом, возвышающиеся над ними исполинские утесы и эти бесконечные сверкающие снега вызывали забытый, радостный, детский восторг.

— Какой чудесный ветер из каких былинных сказаний принес меня к вам?! Где ты, ветер? — прокричала она. Но ответа не было.

"Как странно, мне совсем не холодно, — подумала Лера. — Наверное, это сон". Медленно поднимающиеся облака постепенно скрыли голубоватые дали.

Вдруг она увидела удивительную картину. Три женщины, стоящие спиной друг к другу, молча смотрели вдаль. Горящая свеча в руках одной из них освещала глубокие морщины на ее лице.

— Вот ты где, — неожиданно услышала она. Только сейчас Лера заметила наплывающие очертания еще одной женщины. Удивительное чувство блаженства нарастало по мере ее приближения.

Наконец мягкая дымка облаков расступилась.

— Откуда вы меня знаете? — Лера с удивлением смотрела на нее.

— С чего вы взяли?

— Я на вашей картине. Та, четвертая женщина, что вверху.

— На какой картине? — Ее улыбка показалась Лере знакомой.

— Я знаю, вы — фея. А это и вправду небесная жизнь?

— Это был мой сон. А вас я не знаю. — Женщина нежно коснулась губами ее лба. — Да ты еще совсем ребенок.

Видение медленно растаяло. Чудо родилось.

— Я, конечно, допускал, что они не оставят меня, будут приходить по ночам. Но даже в этих кошмарных снах мне не могло привидеться, что я обречен испытать. Если бы я только знал! И в этом виноваты вы. — Он впервые поднял глаза. — Вы обязаны были сказать мне о последствиях! — Его голос уже не дрожал. — Где вы были? Где вы сейчас, когда другие задумывают то же самое? Здесь. А люди — там! — Он указал рукой на выход. — Если вы не можете сказать это всем здесь, идите туда!

Он осекся. И уже устало добавил:

— Делайте, меняйте же что-нибудь.

Священник достал платок и вытер выступившие на лице капли пота.

— Все, что вы рассказали, конечно, страшно. Но это было потом. Вы хотели рассказать, как убили первого человека.

— Да, первого. — Немного помолчав, он добавил: — Так вот, отец мой, когда я забил до смерти ту собаку, я и убил первого человека. Это был я.

ГАУДИ

Сполох и звук органа повторился, и она поняла, что поднялась на одну ступень выше. Розовый свет стал заметно светлее, чем прежде. Заполненное им пространство тоже изменилось. Она заметила это не сразу. Постепенно картина, открывшаяся перед ней, приобретала зримые очертания.

"Словно Акрополь, парящий над Афинами, возвышается над миром античной мысли здание философии Платона". — Эти слова невольно пришли ей в голову, как только она внимательно огляделась.

Слева и справа от нее возвышались две гигантские колоннады. Уходя вдаль и скрываясь в тумане, они напоминали фантастическую античную галерею. Обе колоннады состояли из потоков розового тумана, уходящего ввысь. Эти струи издавали гул, который обычно должен быть слышен при падении гигантского метеорита, разрезающего воздух. Лера никогда не видела ничего подобного, но была уверена, что слышала именно этот звук.

— Как только шагнешь вперед, будь осторожна! — Голос звучал громче, чем прежде, как будто старался быть услышанным. — Берегись черных теней!

— Кто это такие? — прокричала она в ответ.

— Они меняют не только судьбу избранного тобой, но и тебя тоже! Они будут… — Эхо унесло конец фразы.

От грохота, гула и всей фантасмагории происходящего она застыла в оцепенении.

"Тебе нужно идти вперед. — Повторяя, как заклинание, эти слова, Лера пыталась осмыслить происходящее. — Иначе зачем ты пришла сюда? — пытаясь придать хотя бы какой-то оттенок логики своим поступкам, мысленно твердила она себе. — Ведь впереди не видно ничего ужасного, там вообще ничего нет, кроме необычности этой картины".

Прошло еще несколько мгновений, пока наконец она не успокоилась. Гул колонн по-прежнему создавал ровный и какой-то вибрирующий фон. И все-таки Лера не могла избавиться от ощущения, что в этом звуке присутствовал настораживающий оттенок. Вокруг никого не было, но это не вязалось с общим ощущением и тоже настораживало. И хотя само- обладание вернулось к ней, она не могла отделаться от мысли, что на нее с неумолимой неизбежностью надвигается нечто страшное. "Ну же, смелее, иди". — И она, стиснув зубы, медленно двинулась вперед.

Постепенно стало открываться пространство, прежде скрытое туманными колоссами. Внезапно черная тень чего-то бесформенного возникла в просвете между колоннами и замерла, не приближаясь к ней. Что-то угрожающее было в этом видении. Между тем в ней стремительно росла уверенность в том, что кто-то или что-то изо всех сил пытается заслонить от нее именно пространство за колоннами. Лера сделала еще один шаг и увидела, что черная масса переместилась ровно настолько же. Она оглянулась. В каждом проеме противоположной галереи стояли такие же тени. Они явно закрывали от нее что-то.

Лера сделала шаг по направлению к одной из них и неожиданно почувствовала сопротивление своему движению. Как будто она натолкнулась на шар, наполненный воздухом.

"Что это? — пронеслось в голове. — И почему молчит мой спутник?" Лера только сейчас поняла, что ее проводник был для нее не только голосом, но и некоей защитой. Она могла положиться на него, и он мог всегда прийти ей на помощь. Сейчас Лера поняла, что была уверена в этом все время, проведенное здесь. И тут она с ужасом осознала, ЧТО изменилось. Его не было рядом.

"Где же ты? Что мне делать? Куда я должна идти? — Мысль работала лихорадочно. — Они явно пытаются не пустить меня за галерею. Что же мне, идти вперед?" Но если что-то плохое не дает ей сделать то, что она хочет, то, наверное, она поступает правильно? "В конце концов, я видела и пережила столько, что хуже вряд ли будет. Но даже если это не так, что же, мне теперь стоять на месте? Нет, не для того я здесь". И она снова медленно двинулась к проему.

Видение зашевелилось, словно заволновалось от ее крепнущей настойчивости. Сила, удерживающая ее, нарастала, но все-таки она двигалась вперед. Эти несколько шагов показались ей вечностью. Вот она поравнялась с колоннами. "Уйди, — прошептала она, — уйди с моей дороги, я все равно пройду туда".

Вдруг бесформенная масса, висящая перед ней, заколыхалась и с неприятным, режущим слух шипением стала уменьшаться в размерах и разваливаться на лоскуты. Эти лоскуты становились светлее и постепенно таяли, но Лера успела заметить, что в каждом из них, как на негативе, проступили части человеческого тела. Раздался хлопок. Все исчезло. Наступила тишина.

И тут Лера… увидела детей. Они были над ней. Сотни их, а может быть, тысячи, сидели на голубой зеркальной поверхности, простирающейся до горизонта. И хотя она была зеркальной, Лера заметила ее полупрозрачность. Никто из них не обращал на нее внимания. Каждый занимался своим делом. Ей даже показалось, что дети любуются своим отражением. Неожиданное облегчение, которое она испытала, было даже похоже на радость. Лера легко и свободно вздохнула.

До любого из них, как ей показалось, она могла дотянуться рукой. И это было ее первым желанием, после того, как она окончательно пришла в себя. Чувство радости и наслаждения настолько овладело ею, что она даже не допускала мысли, что за этой безмятежной картиной может скрываться что-то другое. Медленно двигаясь под сказочным небосводом, Лера вдруг заметила, что вокруг нее появились люди: они проходили друг сквозь друга, двигаясь каждый в своем направлении, оставаясь до времени незамеченными. Все они что-то искали. Но это не нарушало красоты картины.

Непроизвольно, повинуясь материнскому инстинкту, она прикоснулась к маленькому мальчику.

— Господи, что же здесь делаешь ты?

И тут неведомая сила подхватила и вынесла ее наверх. Она стояла уже рядом с ним.

Мальчик, до этого сидевший на зеркальной поверхности и что-то чертивший на ней, вдруг поднял глаза и увидел Леру. В его взгляде был страх одиночества. Необъяснимым образом Лера почувствовала это. Страх, что возникшее видение может исчезнуть, что он опять останется один. Словно боясь упустить спасительный для него образ, мальчик с трудом приподнялся и бросился к ней. Лера невольно отступила назад.

— Тетенька! — Мальчик обхватил ее своими ручонками. — Не оставляйте меня здесь! Не бросайте меня! Я не буду делать ничего дурного! Не уходите!

У Леры сжалось сердце. Ей показалось, что мальчик обхватил ее так крепко, что, и пожелай она освободиться, это вряд ли бы ей удалось.

— Ну что ты, милый, куда же я уйду? — Голос ее становился все громче. — Мы будем вместе! Ты больше не один! Не бойся ничего! — уже почти прокричала она.

— Все так говорили! Не берите в руки эту книгу! — голос его перешел в рыдания. Мальчонка прижался к ней еще сильнее.

Да что же это такое! Что же это! Нет имени такому злу! — Лере показалось, что сейчас она готова на все, лишь бы избавить его от чудовищного страха. В этот миг отказали все защитные механизмы ее сознания.

Неожиданно она почувствовала невероятный прилив сил. Этот эмоциональный подъем, этот всесокрушающий порыв духа в одно мгновение сделал ее тем, обо что должны были разбиться все зло, все те силы, которые заставляли мальчика так страдать. Она была уверена в этом как никогда. Ничто не могло заставить ее отступить.

Командировка закончилась.

Сергей давно не летал в таком прекрасном расположении духа. Тихое, не по-майски теплое утро, тишина и запах пробуждающегося весеннего леса — все придавало необычность и даже сказочность происходящему. По дороге в аэропорт, проезжая с детства знакомые места, где когда-то они с мальчишками знали каждое, казалось бы, самое укромное место — спуск к заливу, к открывающейся глади моря, пещеру под скалами или гору, непонятно кем названную "монастыркой", он вновь прикоснулся к этому чуду. За окном мелькали березки, которые выросли вместе с ним, поседели и стали уже рощей. Приветливо покачиваясь и что-то шелестя, словно приглашая в воспоминания о навсегда ушедших школьных годах, всю прелесть и значение которых для себя начинаешь понимать именно в такие минуты, они шептали какое-то слово.

Дорога стремительно взлетела на вершину сопки и на секунду застыла, давая полюбоваться удивительной картиной у подножия. Машина остановилась. Он вышел. Все стихло. Со всех сторон, глядя на Сергея, затаило дыхание его детство, словно понимая, что видит его в последний раз. И только прозрачный воздух в звенящей тишине еще не проснувшегося городка медленно и нехотя струился между домов, расползаясь по голубому зеркалу залива.

Все как это и было тридцать лет назад. Ничего не изменилось в этой стране.

Но сегодня все было прекрасно, и ясное небо, и ослепительное утреннее солнце, и капелька детства, которая, как свежая утренняя роса, только добавила этому ощущению легкую ностальгию. Сергей закрыл глаза.

Самолет легко оторвался от полосы, покидая это заколдованное место и чудо, которое никогда не повторится.

Лера очнулась от тишины. Мальчик по-прежнему крепко обнимал ее, но уже спал.

С трудом вспоминая произошедшее, она с удивлением увидела перед собой огромную, как ей показалось, книгу, которая лежала раскрытой и источала зеленоватые лучи. Действительно как книга, только страницы ее были зеркальные. Каждая из них отражала другую, накладывая ее на себя, словно порождая незыблемую связь событий не только на этих страницах, но и всего на земле. Она поняла это, глядя на левую ее сторону — ту, что была темнее. Отражаясь друг в друге, события оживали, заставляя книгу медленно колыхаться. И чем дольше Лера смотрела на нее, тем больше ей казалось, что перед нею живое существо.

"Что это? — подумала она. — Почему я не участвую в событии, которое произошло с мальчиком?"

— В том, что произошло с ним, его вины нет. Поэтому ты не можешь уничтожить зло, которого он не совершал.

— Но почему же он здесь, а не там, впереди? Разве он не достоин вечной радости, если никому не сделал зла?

— Если ты хочешь знать правду и участвовать в событии, прикоснись к книге.

— Что это за книга?

— Книга Летавра. Слева в ней отражено все, что было, а справа — все, что должно было быть. Открыта же она на событии, куда попадешь ты.

— То есть справа — правильный ход событий? — произнесла Лера, о чем-то смутно догадываясь. — И я могу вернуться назад?

— Можешь. Кроме того, на этой ступени, где ты находишься, тебе дано право изменить ход истории, сказав: "Пусть…" и далее то, что ты желаешь изменить. И если такое изменение совпадет с правой частью, левая посветлеет. Но такое право дается только один раз, так что хорошо подумай.

— Значит, если книга станет одного цвета, в мире наступит гармония?

— Так и было в начале времен.

— А над чем я должна подумать?

— Над тем, стоит ли тебе вмешиваться. Ведь ты используешь единственную возможность. Подумай о своих близких. Ты можешь помочь им. Вдруг их ожидает нечто ужасное.

— Да, да, конечно. — Лера лихорадочно осмысливала услышанное. — А что же будет с мальчиком?

— Ты просто оставишь его здесь.

— Но ведь многие так и делали, он помнит об этом!

— Да. У тебя непростой выбор.

— Кто же заставляет меня делать этот выбор? — с отчаянием в голосе почти закричала Лера. — Я не хочу делать выбор! Я просто хочу им помогать!

— Это нужно было делать там. Ты могла жить по-другому. Могла сотни раз поступать не так, как поступала. Это были твои решения. У тебя был шанс оказаться не здесь, а гораздо выше, не видя этих страданий. Впрочем, ты можешь помочь ему. Выбирай.

"Вот в чем дело, — с горечью подумала Лера. И снова комок безысходности подкатил к горлу. — Я обречена на такой выбор. Он постоянно будет преследовать меня здесь. Он не оставит меня". Слезы душили ее.

"Ну хорошо, пусть так. — Лера взяла себя в руки. — Да, пусть будет так. Пусть я это заслужила, но я должна что-то делать здесь. Должна хотя бы здесь подать им руку. Нет, я не могу оттолкнуть его", — сказала она твердо и прикоснулась к книге.

На подмосковной даче в Подлипках веселье было в самом разгаре. Еще бы: три дня разговоров и подготовки к этой поездке изрядно вымотали всех. Кому-то было поручено закупить продукты, кто-то обеспечивал транспорт, хотя электричка ходила рядом, а кто-то просто подогревал настроение впечатлениями от прошлой поездки сюда же.

Лера никогда раньше здесь не была. Дача — огромный двух- этажный дом — принадлежала одному из их аспирантов — Косте Хомякову, точнее, его родителям.

Была зима, огромные ели подступали к самому дому. Сугробы и деревья во дворе загораживали забор и казались естественным продолжением леса, добавляя колорита рядовому по сути событию. В жарко натопленном зале с развешанными по стенам головами кабанов и оленей стоял огромный стол со снедью. Они уже дважды покидали его, принимаясь весело танцевать под немыслимую смесь музыки, от диско до джаза.

Каждый раз, когда они возвращались к столу, кто-нибудь поднимал предусмотрительно наполненные Константином бокалы и произносил очередной тост.

— Ну где же наше шампанское? — в который раз жеманно протянула его подруга Верочка. Эта театральность и откровенная напыщенность ее поведения стали слегка раздражать Леру. Она не была с ней знакома, но не могла, так сказать, по привычке удержаться от легкой провокации:

— А что, без "Клико" и Модильяни поди и в постель сегодня не ляжешь?

Верочка недоуменно пожала плечами, не зная, что ответить. Их взгляды встретились. Лере и самой показалась неуместной двусмысленность ее шутки, но желание поставить на место очередную фею взяло верх. Она слегка подняла брови и улыбнулась еще шире.

— Вовсе нет, — как бы не замечая саркастического оттенка в вопросе, парировала та. — Просто я не люблю ждать обещанного три года.

"А ты не из тех, о которых можно сказать: она пораскинула умом", — с удовлетворением подумала Лера и тут же, как ни в чем не бывало, переключилась на "даму приятную во всех отношениях", сидевшую справа от нее. Так Лера называла женщин, не успевающих следить за возникающим рядом мизансцен — то ли по глупости, то ли от чрезмерной заботы о собственном муже. Эту женщину, приехавшую именно с супругом, Лера сразу оценила как наиболее безвредное существо среди присутствующих дам.

— Так будет оно наконец сегодня или нет? — уже более развязным тоном, как бы подчеркивая незначительность произошедшего, плаксиво протянула Верочка.

Нечаянным виновником этого легкого инцидента был припозднившийся Кирилл. "Тот еще тип", — подумала о нем Лера. Он должен был купить и привезти шампанского, и все об этом знали, поэтому вопрос звучал глупо.

"Может быть, сломалась машина? А может, в пробке застрял?" — посыпались предположения. Напряженность, невольным соавтором которой была Лера, возрастала и требовала немедленной разрядки. Помощь пришла неожиданно. Из-за другого конца стола поднялся Сергей, лысеющий близорукий парень, который слыл не только оптимистом, но и неисправимым добряком.

— Друзья! — сразу обратив на себя внимание, громко произнес он. — В оренбургском гарнизоне меня научили пить водку в лучших традициях русского офицерства: пить стоя, медлить с закусыванием и никогда не морщиться! За здоровье наших дам, друзья! — И он залпом опустошил стакан.

Все как будто только и ждали этого тоста. Весело чокаясь, под одобрительные возгласы компания последовала его примеру. Музыка заиграла громче, все вошло в свою колею.

"Молодец", — подумала Лера. Она одобрила эту бескорыстную помощь и хитро подмигнула Сергею, дав понять, что оценила его поступок чуть больше других.

"Однако ты стерва", — промелькнуло у нее в голове.

Среди общего веселья никто не заметил прихода долгожданного гостя.

Отряхивая с куртки снег, с большой сумкой через плечо в зал ввалился Кирилл.

— А вот и шампанское! — заверещала Верочка. — Ура!

Компания засуетилась. Радость была явно выше требуемой, но, учитывая количество выпитого, вполне объяснимой. Все снова расселись за столом. После пары бокалов по обыкновению наступила минута, когда всем хочется просто посидеть и поболтать.

— Вы как будто вовремя завершили приятные хлопоты? — обращаясь к Кириллу подчеркнуто на "вы", поинтересовалась Лера.

— Проклятые пробки — начиная с Садового и до самой Кольцевой. Как будто все сговорились ехать в одно и то же время. Вот что значит праздник.

— Думаю, предусмотреть это было несложно, даже не напрягая свою мысль. Хотя такое напряжение не совсем обычное для вас состояние? Не так ли? — Лера рассчитывала насладиться собственной иронией только сама, не надеясь быть понятой до конца. Она считала, что каждый, виновный в неудобстве других, должен получать свое, пусть даже не понимая этого.

— Я знал, но думал, проскочу. Ты-то, наверное, давно уже здесь? — с вызовом добавил он.

"Клюет!" — с удовольствием отметила про себя Лера.

— Да вы не оправдывайтесь, — будто не замечая вопроса, продолжила она. — А потом, точность — вежливость королей. Не встречали такую фразу в сборниках анекдотов? Или вы стали разнообразить свое чтение? По глазам вижу, что да. Тогда понятно, почему в вашей голове не отпечаталось, что существуют метро и электрички, а от станции сюда меньше трех минут ходу. Свободное место в ней оказалось занято последним "порно".

Собеседник был явно не в состоянии скрыть свою злость и раздражение.

— Да я лучше два часа проведу в пробке, чем поеду в вонючем метро, — последовал ожидаемый ею ответ. Капкан захлопнулся.

Лера не только хорошо знала Кирилла, она достаточно часто сталкивалась с таким образом мыслей. Он принадлежал к типу мужчин, чьи оценки определялись всего лишь одним соображением: интересно, последует ли за этим раздача денег? Больше их не интересовали никто и ничто. Они ее не просто раздражали. За наплевательским, а порой и откровенно презрительным отношением к другим она отчетливо видела нечто иное.

И сейчас Лера испытала удовольствие от появившейся возможности изолировать этого хлыща, как она его называла, хотя бы на время от компании с участием ее величества мысли. А заодно и развлечься.

— Вонючее — это, по всей видимости, потому, что там люди?

— Да какие там люди! Сказала мне тоже. Грязь и вонь! Стоять противно.

— А вы, наверное, сначала пользуетесь писсуаром, а только потом моете руки?

— Ну да.

— Я так и думала! — С этими словами она восхищенно посмотрела на него. Ее лукавую улыбку заметил только Сергей. Он неодобрительно покачал головой.

Лера прекрасно понимала всю психологию таких людей, как Кирилл. Разделив всех на тех, кто ниже, и тех, что выше, они готовы лезть из кожи вон, чтобы пусть с безнадежной одышкой, но все-таки бежать ноздря в ноздрю с теми, другими.

Демонстрация внешнего благополучия — гораздо важнее результата. Это их девиз. Они обязательно будут стремиться попасть в компанию людей со статусом ни в коем случае не ниже, чем их собственный. Они обязательно будут хвастать пусть даже шапочным знакомством с известными людьми. И уж обязательно купят себе престижный джип, хотя в легковой машине им гораздо удобнее. Удобнее, но не комфортнее. Лера усмехнулась, вспомнив, как один из "этих" всерьез обосновывал перед ней свою слабость к тупорылым монстрам.

— Я не специалист в этом вопросе, но просто уверена, что вы умнее всех этих богачей на Западе, которые предпочитают вашему джипу уютный "мерседес", — ответила она. — Или вы ночуете у лесников?

И как обычно, перешагнув лужу, в которую только что посадила зарвавшегося недоучку, Лера переключилась на более достойное ее внимания.

Для человека, у которого комплекс неполноценности переходит все мыслимые пределы, важно только одно: мнение окружающих. Причем такой субъект изо всех сил пытается это скрыть. Более того, старается убедить и себя, что это не так. Лера давно вывела формулу этого комплекса: неспособность действовать без учета чужого мнения. Она помнила забавный случай, когда у их редактора, который находился на совете директоров в пяти минутах езды от места работы, Кнопка, будучи еще секретарем, попросила его персональную машину: нужно было встретить кого-то важного в аэропорту.

— А как же я? — недоуменно спросил шеф.

— А мы пришлем за вами такси, — нашлась та.

На другом конце провода, помолчав, как-то растерянно ответили:

— Я не могу на такси — здесь ведь все директора. — Телефон был включен на громкую связь, и свидетелем этого разговора стала не только Лера.

— Кнопка, тебя уволят, — не без юмора сорвалось у нее, — переведут на курсы собаководов.

— Это еще зачем? — уныло промямлила та.

— Чтобы развить нюх. Этой чертой от шефа несет за версту. Он не может демонстрировать такси вместо персонального автомобиля. Кроме тебя об этом знают, пожалуй, все.

Подруга пригорюнилась.

— Да ладно. Не бери в голову. У тебя есть неоспоримое преимущество: ты по праву можешь попасть в круг друзей одной голливудской кинозвезды.

— Скажешь тоже, — выдавила из себя Ленка.

— Я серьезно. Олег Тактаров. У него на свадьбе Де Ниро гулял.

— Я-то здесь при чем?

— А Тактаров как-то сказал, что тех, кто не ездит на метро принципиально, среди его друзей нет. Смекаешь? — Лера весело рассмеялась. — Вот это настоящий мужик!

Тот случай тогда здорово позабавил ее.

Что подумают, если у меня будет квартира или машина хуже, чем у них? А как я буду выглядеть, если не поеду, как они, на этот курорт? Не дай бог решат, что у меня возникли проблемы. Эти установки были ориентирами и маяками в той жизни, к которой совсем недавно они принадлежали.

Несчастные, это же надо жить, так мучаясь. Лера понимала, что именно на таких людей рассчитаны слова, кричащие со всех плакатов: "Ведь это твое! Ты этого достойна!" И они будут пить кофе, который им никогда не нравился, обязательно рассказывать, что ходят именно "в тот самый фитнес-клуб", из кожи лезть вон, чтобы их пригласили "на ту самую тусовку", покупать то же, что и другие, лишь бы удержаться в седле, а потом сожалеть о потраченных деньгах.

Самодостаточности — вот чего не хватало им. "Самодостаточность — это отсутствие необходимости твоей оценки извне", — вспомнила Лера. Без такой оценки они не могли сделать и шагу. Даже чашка кофе на людях превращалась в замысловатый ритуал.

"Пойми, — как-то учила она Ленку, — люди покупают "Гальяно" только с одной целью — приглушить комплекс неполноценности. Тысячи производителей выпускают точно такие же удобные и красивые вещи. А завтра их будет сотни тысяч. Но если человек болен заниженной самооценкой и тонет в комплексах, известный бренд — спасательный круг. Ты, надеюсь, здорова?"

Лера помнила, как при этих словах смерила взглядом отлично сидевший на подруге новый костюм от "Дольче и Габбана".

Она встречала таких людей всегда, но раньше их было гораздо меньше. "Откуда они взялись?" — задавала себе вопрос Лера. Она была воспитана по-другому, и ее отшлифованная воспитанием натура четко реагировала на них.

Этих людей появилось несметное количество в девяностые годы. Большинство из них, раньше ничего не представлявших из себя, резко взлетели по социальной лестнице. Один из таких ее знакомых вспоминал, что его отец, шахтер, каждый день, возвращаясь с работы, выпивал бутылку водки. И эти мрачные воспоминания детства были определяющими. Нищета была у них в крови. Иногда ей казалось: "чем дальше они убегут от прошлого, тем быстрее забудут".

"Во всяком случае, надежда умирает последней", — как бы оправдывая их, думала Лера. Она выросла в достатке, не в роскоши, а именно в достатке. В их доме всегда было то, чего не было у многих ее школьных подруг. На столе всегда стояли шоколадные конфеты. Она помнила, как столь обычная вещь поразила Таньку Сторублевцеву — старосту их класса. Она тогда стала понимать, что все живут по-разному.

Потом, много лет спустя, поняла, почему не стала такой, как те, другие. Почему обстоятельства, поломавшие столько людей, оказались бессильными перед ее убеждениями. Причина в том, что ее жизнь не претерпела особых изменений. Она и прежде жила хорошо, и с приходом новой власти для нее почти ничего не изменилось.

Лера понимала, что тут не ее заслуга, так сложилась жизнь. Но она так и не смогла оправдать этим фактом поступки многих людей, которые раньше жили иначе.

"Ну хорошо, — считала Лера, — в конце концов, бытие определяет сознание. Стали жить лучше — должны и сами измениться к лучшему". Но это оказалось не так. Большинство, по ее мнению, становились ублюдками. Уступить место старшим, помочь донести сумку, наконец, просто защитить женщину — такие порывы практически напрочь исчезли из сознания этих людей, с маниакальной настойчивостью старавшихся проникнуть в ее мир.

Им это не удавалось. Пусть живут в том мире, в компании таких же, твердо решила Лера. Их отпрыски, впитывая, как губка, такую самооценку, только удваивали ее чувство омерзения. Глядя на иных из них, она с усмешкой думала: "Если завтра Сидни Кроуфорд появится в рекламе у напомаженного трактора, то эта будет в нем жить".

Она знала многих, достаточно обеспеченных людей, прежде всего женщин, которые ни за что не сядут в джип даже в качестве пассажира. Он вообще ассоциировался у них с бандитами, а кроме того, он отнимает женственность, говорили они, и Лера соглашалась с ними.

Один из членов Совета директоров периодически приезжал в редакцию на метро. Он жил в двух остановках от офиса и, естественно, был замечен сотрудниками. Его ответ "Мне так удобнее" повергал в недоумение очередного любопытствующего. Самодостаточность была дикостью даже для них.

Но эти факты неоспоримо подтверждали, что она не одинока в своих рассуждениях, и позволяли твердо идти по жизни своим путем.

В молодости она читала "Билль о свободах человека" Патриции Сатир и даже увлеклась им. "Человек имеет право жить так, как хочет, а не так, как следует жить. Человек имеет право думать так, как хочет думать, а не так, как следует думать". Эти слова производили впечатление на юную и еще восторженную душу. "Человек охотнее бунтует до сорока лет", — говорила она себе, повторяя высказывание известного режиссера. Правда, ее восторженность исчезла гораздо раньше — вместе с танками у Белого дома.

— А вы только в пьяном виде набираетесь смелости говорить людям "ты" или причина в предполагаемом равенстве социального статуса вас и собеседника?

— Чего? — промычал Кирилл.

— Ага, значит, первое, — с удовлетворением отметила Лера. — Так, по-вашему, виноваты дороги?

Реакция не заставила себя ждать:

— Да что там говорить! Посмотрите на них. Это же все объясняет!

Наживка была проглочена.

— Каждому дороги объясняют свое. Одних убеждают в ущербности нации, других — в умственной ущербности первых.

— В смысле? — Он насторожился.

— Я к тому, что в одной только Иркутской области уместится три Франции. Почему-то хочется верить, что этот факт вам известен.

— И что с того?

— А то, что, если бы плотность заселения России соответствовала европейской, там жили бы сто восемьдесят миллионов человек. — Она торжествующе посмотрела на него.

— Как вы думаете, какое в этой области тогда было бы состояние дорог?

Он недоуменно продолжал смотреть на нее.

— Ну же! — нетерпеливо выпалила Лера. — Или умственное напряжение для вас совершенно непривычное состояние?

Запахло скандалом.

— Может, я могу вам чем-то помочь? — явно не без умысла вмешался в их разговор Сергей.

— Мне кажется, Кирилл — человек самодостаточный, — не унималась Лера. — Он вполне способен оценить иронию моих слов. Не так ли?

— Ну да, иронию, — неуверенно пробормотал Кирилл.

— Предлагаю сменить тему, — явно жалея поверженного противника, громко сказала Лера и чарующе улыбнулась, обнаружив, что присутствующие внимательно прислушивались к их разговору.

— Ведь у нас есть петарды! Черт, чуть не забыли!

Константин, хозяин дома, стоял у входной двери, держа в руках два бумажных пакета. Он выходил на улицу и поэтому пропустил весь спектакль.

Веселое настроение вернулось, и компания с радостными криками начала одеваться.

— А что же вы?

Лера сидела, задумавшись, и этот вопрос вернул ее к действительности. Рядом стоял Сергей. Он и незнакомая пара остались за столом.

— Что-то не хочется, — ответила она.

"Кажется, ее зовут Любовь — по-моему, она так представилась, — подумала про себя Лера, глядя на откровенно жавшуюся друг к другу парочку за другим краем стола. — Странное имя".

— А я вот вспоминаю случай, — смеясь, прервал ее мысли Сергей, — когда однажды мы с другом, поджигая такую штуку, чуть не превратились в шашлык. Эта ракета вместо того, чтобы лететь вверх, упала на землю и стала вертеться, пока не нацелилась точно в нас. А мы на глазах у всех, наблюдавших из окон, позабыв, как выглядим при этом, бросились наутек. Возможность продемонстрировать выдержку была упущена, — шутливо закончил он.

— А надо ли было? — Лера посмотрела на него.

— Зря вы так с ним, — сказал Сергей и, улыбаясь, добавил: — Ведь такие неисправимы. Как говорила королева-мать Швеции, "каждому свое, и за коровами будет хороший уход".

Лера не разделяла такого сарказма. От него дурно пахло, она это чувствовала, но сказать не решилась. "Не ко времени", — подумала она.

— Знаете, правда, сказанная без любви, — это казнь.

— Так вы сознательно играли роль палача?

— Именно. Вы что-то здесь говорили о мужестве? — напомнила она.

— О выдержке, — поправил Сергей.

— Да, да. Выдержка и мужество, — рассеянно добавила Лера.

Она вспомнила рассказ ее знакомой из Питера, Светланы. Та оказалась случайным свидетелем суеты, происходившей в кабинете шефа.

Директор долго на повышенных тонах убеждал начальника лаборатории более требовательно, мягко говоря, относиться к подчиненным. Чаще заставлять их работать сверхурочно, чаще наказывать и вообще не принимать во внимание их семейные обстоятельства. Надо заметить, что в основном в лаборатории работали женщины. Тот не соглашался и наконец сказал:

— Я не могу так с людьми.

После минутной паузы директор произнес:

— Тогда вам придется уволиться.

Тот молча поднялся и вышел.

Светлана, выйдя следом, отчаянно пыталась убедить коллегу согласиться, ведь ничего особенного от него и не требовалось. Но тот, спокойно выслушав, сказал, что так поступить не может.

Света была очень высокого мнения о своем директоре: "уверенный, твердый, мужественный…" Лера была не согласна.

— Понимаешь, в мозгах у людей все перевернуто с ног на голову. Это в ваших глазах директор твердый и сильный, а на самом деле слабый и нерешительный и вообще живет в воображаемом мире. Ведь отношения руководителя и подчиненных во многом искусственные. Все играют свою роль. И дать в этих условиях объективную оценку чертам характера практически невозможно. А вот заведующий лабораторией — совершенно другое дело.

Твердость в жизни — это не способность отстоять свою точку зрения, а способность сохранить ее, не отстояв. Как ты думаешь, кто был тверже в их диалоге? И кому нужно было проявить мужество, чтобы ее сохранить?

— Ммм… — неуверенно пробормотала Светлана.

— Сильный и мужественный, — продолжая наступление, усмехнулась Лера. — Мужество — это не способность довести дело до конца любой ценой, что вы так цените в директоре, а способность остановиться, сколько бы средств затрачено ни было. Вот попробовал бы он сделать это, да объяснить, но уже своему шефу, — вот это мужество.

А твой коллега достоин не просто уважения. Такие люди — просто золотой фонд, где бы они ни работали. Много ты знаешь своих знакомых, которые поступили бы так же? То-то. Вот они и защищают женщин, протягивают человеку руку и никогда, ни в каких обстоятельствах, не оставят его в беде. Это и есть сильные, мужественные и твердые мужики. А у ваших незаменимых твердость — только маска.

— Да, я помню: незаменимые все на кладбище. — Света процитировала любимое выражение Леры.

— Это здесь вообще ни при чем.

Все, что говорила Лера, представляло элементы ее твердого убеждения. Она иногда терялась в догадках, почему остальные не видят этого. Почему сильным называют ублюдка, который может прогнать другого, чтобы освободить себе или своим друзьям столик в летнем кафе или место для парковки, имея за спиной десяток бравых парней, а не того, который заставит какого-нибудь хама уступить место пожилому человеку в метро.

— Вы, наверное, по гороскопу Лев? — Сергей стоял с двумя наполненными бокалами напротив нее. Окно за его спиной озарилось яркой синей вспышкой. Эта вспышка, оглушительный вой петард и отчаянный лай собак отвлекли Леру от ее мыслей.

— Хотите выпить на морозе?

Она была не против.

Компания понемногу успокаивалась. Все уже порядком подмерзли, крики поутихли, и вместе с клубами пара в зал ввалилась уже изрядно подвыпившая толпа гостей.

Константин возбужденно говорил с кем-то по мобильному телефону, двое мужчин направились сразу на кухню, остальные занимали свои места за столом.

Лере и Сергею удалось незаметно выйти на улицу. Впрочем, все были настолько заняты собой, что никто не обращал на них внимания.

Легкий ветер раскачивал фонарь на столбе с болтающимися на нем остатками какой-то материи или бумаги. Слегка поскрипывая, фонарь превращал в живых сказочных чудищ огромные тени, которые метались по волнам сугробов.

— Вы мне не ответили.

— Нет, не Лев.

Чувствуя, что настаивать на более пространном ответе было бы неделикатно, Сергей направился в глубь двора.

— Смотрите, настоящая рябина! С ягодами! Да, не каждый день появляется возможность закусить шампанское мерзлой рябиной.

Лера подошла ближе. На его раскрытой ладони лежало десятка два красных ягод. "Просто чудо", — подумала она. Сталкиваясь с подобной красотой, она неизменно возводила ее в чудо. Лера ценила это качество в себе.

— Как будто кто-то наколдовал, — задумчиво произнесла она.

— Колдуют колдуны и шаманы, а это проделки Дедушки Мороза. Говорят, сегодня все астрологи при работе, особенный день. Не увлекаетесь?

— К шаманам, астрологам и колдунам ходят люди с пониженным статусом самооценки. Люди, которые способны легко поддаваться чужому влиянию. Для меня они являются как бы "менее" личностями. — Лера процитировала слова из какого-то модного журнала. — Я никогда не ходила к ним. Я сама по себе.

— Тем более церковь не одобряет, — соглашаясь, добавил Сергей. — Вы ведь верующая?

— Почему вы так думаете? Вроде мое поведение сегодня не давало для этого повода.

— Так, показалось. Однако давайте же выпьем под чудо.

— С удовольствием.

Где-то вдалеке залаяла собака.

— Скажите, — глядя мимо него, медленно произнесла Лера, — в какой момент в душу ребенка привносится дух? Или ты отдаешь от себя его часть? Тогда почему его не становится меньше? Кто его восполняет?

— Странная вы, — тихо ответил он.

— Понимаете, — вновь начала она, — среди всей палитры мироощущений у каждого человека своя личная вибрация души. — Лера вздохнула. — И если увиденное вами рождает чувство, совпадающее с этой вибрацией, вы прикасаетесь к душе. Вы плачете вместе с ней. — Она снова замолчала. — Но большинство людей никогда не услышат этот камертон и не заплачут. Никогда у них не замрет сердце. Настолько они инфицированы злом. А ведь когда-то они слышали эту музыку непрерывно. Вот что такое потерянное счастье.

Рябина показалась горькой, но это ей только показалось. Где-то далеко в ночи уносилась подмосковная электричка со звучащим в ней "Инвалидным романсом" Макаревича.

Предложение вернуться в город пришлось как нельзя кстати. Она утратила интерес к компании и к дальнейшему развитию событий. Чудо уже было, а это — главное, заключила она.

В городе они оказались уже через сорок минут. Улицы были пустынны. Светофоры одиноко мигали, словно приглашая несуществующих прохожих постоять рядом с ними. Они остановились.

— Это мой дом, — произнес Сергей. — Не хотите кофе?

Ветер стих. Снег медленно падал на землю. Честно говоря, домой ехать она не хотела.

Крохотная церквушка, что на Сергия Радонежского, привлекала своим одиночеством. Никому и в голову не приходило реставрировать закопченный фасад маленького здания, зажатого с двух сторон ярко сверкающими неоном магазинчиком и кафетерием. Внутри места было еще меньше. Так мало, что и батюшки-то там не было. Зато все иконы стояли на своих местах. Лера подошла к мужчине, следящему скорее за порядком, чем исполняющему церковные обязанности. Староста, подумала она и спросила, сколько стоит самая маленькая свечка.

— Положите, сколько сможете, — ответил тот, отвлекшись от разговора с явно чем-то расстроенной женщиной.

Лера взяла свечу, подошла к иконостасу и прошептала: "Да воскреснет Бог, да расточатся…"

— Да как же так! — Громкие слова позади прервали ее мысли. — Если он убил ребенка, он потерял право жить.

— Вы поймите, — услышала она голос мужчины, — еще до зачатия, еще до всего, что произойдет потом, Бог уже приготовил ему душу…

— Но это был уже взрослый ребенок! — возбужденно прервала его женщина. — Он должен умереть! Поэтому я только за смертную казнь!

Лера поняла, о чем идет речь. Разговор шел на повышенных тонах, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы закончить то, зачем она пришла. Поправив платок, она, внимательно глядя на женщину, медленно направилась к выходу. Тут ей почему-то пришла в голову мысль, что она обязана что-то сделать именно сейчас, в эту минуту. Поравнявшись с говорившими, неожиданно для себя она остановилась. Оба повернулись к ней. И тогда Лера, обращаясь к женщине и выговаривая каждое слово, будто все было обдумано заранее, твердо произнесла:

— Скажите, а вы, вы сами готовы нажать на кнопку электрического стула или на спусковой крючок пистолета, выстрелив человеку в затылок? Не призвать, а сделать?

Женщина была явно ошарашена. Секундой позже, уже овладев собой, она ответила:

— Знаете, наверное, я бы смогла. За то, что он сделал, смогла бы, — уверенно повторила она.

— То есть вы готовы стать убийцей? Породить еще один грех, причем взять его на себя?

— Мне кажется, есть случаи, когда это оправданно, — чуть подумав, ответила та. — И мой поступок может и не быть грехом. Как знать, может, я стану рукой справедливости, рукой провидения. — Голос женщины зазвучал тверже.

— То есть бывают случаи, когда убийство оправданно?

— Да.

— Считая так, вынося приговор человеку, который, по вашему мнению… — Лера сделала паузу, — именно по вашему мнению, потерял право на жизнь, вы должны помнить, что не одиноки в истории с оправданием убийств. Точно так считали нацисты. По их, я подчеркиваю, по их мнению, существовали группы людей, обычно по национальному признаку, которые потеряли такое же право на жизнь, какое имели они. Убивали, твердо веря, что Бог на их стороне. Я серьезно, они верили в это. Собственно, такие слова были написаны на пряжках их ремней.

Коммунисты, — с какой-то резкостью от невесть откуда взявшегося раздражения продолжала Лера, — считая так же, отменили общечеловеческую мораль. Язычники приносили людей в жертву и были убеждены, что делают доброе дело для других.

И все они считали, как и вы, что их мнение — единственно верное, а остальные ошибочны. Улавливаете общий подход? Все бы ничего, если бы просто "мнение" не оправдывало убийства.

А как быть с абортами — тоже к стенке? Не много ли? И только по вашему мнению. Или будем делить дальше. Аборты и убийства взрослых людей простим, а вот за ребенка будем отправлять на эшафот. Не переоценивает ли свою правоту такое мерзкое создание, как человек?

Женщина вдруг зарыдала. Мужчина, укоризненно посмотрев на Леру, принялся ее успокаивать.

Уже на улице, почти бегом, увязая в снежной каше, Лера, сама еле сдерживая слезы, подумала: откуда в ней взялась эта злость, с которой она высказала минуту назад женщине все, что пережила и носила с собой давно? Почему не сдержалась? Почему не смогла, сказав правду, в чем была твердо уверена, сделать это спокойно? Откуда такой холод в стремлении к справедливости? Ведь, в конце концов, она также озвучила лишь свое мнение. Когда говоришь "казнить", добавляй "по моему мнению", горько усмехнулась Лера. Тогда хоть избавишь следующих за тобой из убеждения, что так думают все. И не возьмешь греха на душу, увлекая их такой убежденностью. Ах, если бы все добавляли эти волшебные слова. Скольких бы людей они избавили от несчастий.

— Вот так, "благими намерениями", мы и убиваем, прости Господи, — уже вслух произнесла она. Настроение было испорчено.

Через месяц Лера поняла, что беременна. Это не входило в ее планы.

Прошло еще три недели. Неожиданно картины в ее сознании начали стремительно сменять друг друга. Больница, операционная, крики, кровь. Стоп!

— Зачем все это? Зачем мне напоминают об этом! Неужели, о, нет! За что? За что мне все это? Нет, этого не будет! Пусть этого не будет! — закричала она, прижав ладони к лицу.

Лера очнулась в тишине. Мальчик по-прежнему обнимал ее. Он крепко спал.

* * *

— Ты изменила событие. Твоя жизнь пойдет по-другому, — как-то задумчиво произнес ее спутник.

— Пусть, — не задумываясь, ответила она.

— Так же, не задумываясь, ты приняла решение. Не задумываясь о том, что твоя жизнь потечет иначе. У тебя будет другая семья. Ты лишила будущего своих детей. Они даже не родятся. Неужели тебе все это не дорого?

— Дорого. И бесконечно жаль, что так получилось. Но ведь все уже в прошлом? Все кончилось?

— Не совсем. То, что хотела, ты выполнила. Спасла мальчика, и он больше никогда не будет страдать, но останется здесь с нераскрытой душой. Его талант так и не расцветет, и люди просто этого не заметят. Ты пока еще в этом мгновении, и вы можете остаться в нем, если ты захочешь. А там все потечет по-прежнему. Твои дети вырастут, и жизнь пойдет своим чередом.

Лера задумалась. Все, что она сделала, сделала правильно. Она бы повторила это тысячу раз, если бы такое произошло вновь. Но сейчас она могла бы оставить жить своих детей там. Не отнимать у них право на жизнь. У своих милых, любимых, столь дорогих ее сердцу детей. Она вспомнила их добрые беззащитные глаза, полные доверия к ней. Их немую и трогательную надежду на нее. "Мама все знает и всегда защитит" — вот что читала она в их глазах каждый раз, когда они смотрели на нее. Каждый раз, когда она их целовала. А сейчас ей предлагалось…

И вдруг она по-настоящему поняла, какой выбор должна сделать. Будто кто-то, неумолимо подавляя сопротивление, заставлял ее дать ответ на страшный вопрос: кого ты решишь лишить права на жизнь — их или его? Этот вопрос стоял перед ней, как и тогда, много лет назад. Он никуда не делся и не исчез, хотя она так старалась об этом забыть. Он всегда преследовал ее и всегда был рядом. Ей так и не удалось сбежать от себя.

— Господи! Что же мне делать? Боже, помоги мне! — взмолилась Лера. — Я не могу решить сама! Помоги же мне, Господи!

Ее стон потонул в грохоте колонн.

Жизнь она оставила ему.

— Ты выбрала правильный путь, хотя это далось нелегко.

"Нелегко. Какое ужасное несоответствие этого слова тому, что только что произошло со мной", — прошептала Лера.

— Он станет великим архитектором. Его назовут вторым Гауди. Весь мир будет гордиться им. Он опередит свое время, и память о нем будет жить тысячелетия. Но главное, он появится здесь далеко впереди тебя, избавленный от тех душевных страданий, которые ты уже испытала здесь и которые еще предстоят тебе. Он пойдет к Свету не истерзанный и без ран на теле. И будет знать, что в этом ему помогло материнское сердце. Но так будет только в том случае, если он вырастет у себя на родине, а не вдали от дома.

— Что же может помешать этому?

— Твой неправильный выбор.

— Выбор. Каждый раз выбор. Ведь я его уже сделала! Почему это так? Разве нельзя жить и существовать без этого? Разве у человека нет другого пути?

— Вся жизнь человека — ежесекундный выбор. Она состоит из цепочки решений. Выбрать тот или иной шаг в следующий момент. Уйти ли домой или посидеть еще? Доехать или прогуляться пешком? Что приготовить на ужин? Люди просто не задумываются над этим. Не задумываются, потому что подобные решения не касаются пограничных состояний. Они начинают думать совершенно по-другому в экстремальных состояниях. Ты сама писала об этом.

— Но разве это выбор между добром и злом?

— Выбор между добром и просто поступком — одно и то же. Здесь действует одинаковый закон.

— Какой закон?

— Любое действие добра вызывает противодействие зла, и кто-то в результате страдает. И страданий иногда больше. В отдельной схватке зло может одержать верх. Но это не значит: "Не делай добра — не получишь зла". Кто-то, может быть даже ты, обязательно получает добро. Важно другое. Конечный результат всегда неизменен: принесенное всем добром всегда, пусть чуть-чуть, но больше, чем отнятое всем злом в результате такого противодействия. Это и есть стержень миропорядка, незыблемо поставленный Творцом в эпицентре великого столкновения сил добра и зла. В эпицентре этой непрерывной схватки. Этот стержень — одна из трех составляющих Закона Устройства Мироздания.

Вторая составляющая закона — необходимость такого столкновения, такой борьбы.

А каждый идущий к Творцу вносит свою частицу души, свою лепту в укрепление этого стержня. И вместе с каждым пришедшим ствол становится все выше и тверже, возвышаясь над мирозданием, приближая человека к его первообразу. И этот процесс — третья составляющая закона.

Лера задумалась. Как все просто. В своей диссертации она приводила пример принятия решений человеком в одной и той же ситуации, постепенно усложняя ее, доводя до крайности. Но каким примитивным показалось ей это теперь.

— Нужно ли предложить место старушке, зашедшей в автобус? Девять из десяти, а именно такое соотношение отражает количество психически здоровых молодых людей, говорили: конечно!

Лера усложняла задачу: зашла просто женщина. Ответ был такой же.

— Тогда вам — шестьдесят, а зашла девушка двадцати двух лет с молодым парнем, и они весело разговаривают. Нужно ли ей уступить место?

Возникает пауза. Ответы неоднозначны.

— Вам — шестьдесят, зашла компания двенадцатилетних девчонок, они смеются и хохочут, — не унималась Лера.

— Наверное, нет, — был типичный ответ.

— И, наконец, вам шестьдесят, вам физически трудно ехать стоя. Нужно ли предложить место молодой женщине?

Лера изучала вариантность логического мышления в принятии решений. Начинала она от ясных и простых ситуаций и заканчивала пограничными, обостряя все условия.

Работа ей нравилась. "Остается только найти возраст, с которого можно не выпрямлять свои ноги, но это уже докторская", — смеялась она.

Сейчас ей было не смешно. Сейчас она знала, что предложить место нужно всегда, и это не зависело от логики. Это зависело совсем от другого, того, что не признается наукой как измеряемая вещь. От степени нравственности.

— Верно. Но такая ситуация далеко не пограничное состояние, выбор человека бывает гораздо серьезнее. За все надо платить. Уступая место, ты платишь комфортом. А если нужно платить жизнью близкого человека? Или своей? Иногда поступаешь вовсе не так, как думаешь и как поступил бы, будь ты сторонним наблюдателем. У тебя такое тоже случалось. — Голос собеседника вдруг стал холодным. Лера насторожилась.

"Я уже прошла через самое худшее, — повторила она про себя. — Спокойно".

— Когда твой ребенок умирал в больнице, там умирали еще двое. Необходимо было очень редкое лекарство. И оно было, но только на одного. Твой отец знал главного врача, и ты умоляла его сделать все возможное. Лекарство досталось твоему ребенку. Из тех двоих один выжил. Другой умер, ты убила его.

— Вы хотите сказать, что я виновна в его смерти? — Голос Леры задрожал. — Но если бы я отдала лекарство другому, умер бы мой ребенок! — уже почти прокричала она.

— Может быть, так. А может быть, и нет. Но твоей вины в этом не было бы. А вот смерть другого ребенка уже совершилась.

— Но как же быть с материнской любовью? Моей любовью к моему собственному ребенку?! Даже знай я заранее, что так произойдет, я бы все равно отдала лекарство своему ребенку! Разве не так поступила бы каждая мать?

— Нет, не каждая мать поступила бы так же.

Лера закрыла глаза.

— А если бы я не знала, что там лежат еще двое? — запинаясь, произнесла она.

— Тебе не повезло. Пограничное состояние. Цена объявлена. — И уже совсем тихо, словно сожалея о случившемся, голос добавил: — Видишь, как легко превращает человека в убийцу порыв сделать добро.

Все еще с закрытыми глазами Лера почему-то вспомнила, что читала про религиозные секты, члены которых не позволяют лечить ни себя, ни своих детей. Тогда ей казалось это безумием.

И вдруг медленно, твердо выговаривая каждое слово, она произнесла:

— Так значит, каждый может быть убийцей, не сознавая этого?

— Ты их видела жизнерадостными каждый день.

Молчание длилось несколько минут. Лера стояла, закрыв лицо руками.

— Неужели человек приносит зло людям даже в минуты, когда он искренне помогает ближнему? Неужели невозможно делать добро, не порождая зла? И где взять силы для такого выбора?

— Добро можно делать, только не отнимая. Ты не первая. Все началось очень давно, в тот день, когда, спасаясь, человек отдал предпочтение себе. Зло зародилось и существует. А должно выродиться и исчезнуть.

— Но кто должен подсказать ему выбор, если сам человек думает по-другому?

— Никто. Пусть у него не было времени подумать в тот роковой момент. Но сколько времени у него впереди по сравнению с этим мгновением. И если он не затопчет это воспоминание, не прогонит мысли о нем, то наступит момент, когда он поймет, почему есть другие люди. И займет место среди них. И тогда отдаст то, что отнял.

Воцарилась тишина.

Ее проводник, чуть помедлив, словно выжидая, когда она закончит размышлять, добавил:

— И когда это поймет каждый, на земле исчезнут аборты и войны. Ведь хладнокровно убивающий человек отличается от водителя, по неосторожности сбившего пешехода, только степенью нравственных страданий. От их отсутствия — до невозможности жить с этим. Поверь, аборт гораздо ближе к первому.

Это было так ясно сейчас. Повисла пауза.

Неожиданно для себя Лера произнесла:

— Могу ли я хотя бы на мгновение заглянуть в его будущее? Пусть самое близкое будущее?

— И в свое тоже. Ты получила такое право. Прикоснись к книге и отлистай пять страниц.

Лера протянула руку… и… она могла поклясться, что левая сторона книги неожиданно посветлела. От сильного волнения и переполнивших ее чувств она невольно отдернула ее. "Я ведь могу увидеть не то, что жду, — мелькнуло в голове. — Вдруг это снова какой-то ужас. Я не знаю, как все пошло дальше".

— Смелее. — Голос звучал ободряюще.

Сгусток туманной пыли вырвался прямо из-под ее пальцев. Окружающее исчезло.

— Мама! Мама! Смотри, я научился правильно писать слово "артихектура"!

В комнату вбежал маленький мальчик. "Где-то я уже его видела", — успела подумать она и прижала его голову к себе.

Вошел муж.

— Что-то случилось? Почему ты плачешь?

— Это от радости, — голос, прорывающийся сквозь глухие рыдания, был еле слышен.

— Я уезжаю в посольство, нужно сдать документы. Сегодня последний срок. Французы народ необязательный, еще месяц наверняка протянут, а мой контракт начинается как раз с тридцатого сентября. Надо спешить.

— Мы никуда не едем. — Лера собрала остатки сил.

— Как не едем?

— Мы никуда никогда не поедем. Мы останемся здесь. И не задавай мне больше вопросов. Она решительно поднялась и, оставив Сергея Ивановича остолбеневшим, вышла из дома.

Стояла зима. Над голубым куполом мусульманской мечети рядом с ее домом сияло такое же голубое, только морозное московское небо.

* * *

"Даунята не наказание и рождаются не случайно. Они не могут грешить. Может быть, это дети из будущего, родившиеся не в то время? — почему-то подумала она. — Но кто посылает их к нам? Кто проверяет нас отношением к ним? Кто отбирает из нас лучших?"

ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕНЩИНА

На XI Международном конкурсе артистов балета, где китаянка Вентинь превратила зеленоватую ящерицу в околочеловека, "Косточка", как ее называла Елена Петровна, получила первую премию.

Наконец наступил год, когда ни одна мать не оставила новорожденного, ни один ребенок не был сдан в приют. Страна не удивилась ни тому, ни другому.

* * *

Старуха умирала. Она делала это уже десять лет. Она не знала, сколько прожила на свете. Ей было все равно. Да и разве можно назвать жизнью ее последние годы? Она отчетливо помнила только две вещи. Одна из них — момент, когда в первый раз ей захотелось умереть. И никак не удавалось. Все эти годы. Чем была ее жизнь? Как и у всех, за одним исключением.

Рука со вздувшимися венами среди складок морщинистой кожи медленно потянулась к стоящему рядом стулу. С трудом расправив маленький и такой же старый платок, она с видимым усилием поднесла его к глазам. "Пожалуй, плакать — единственное, что ты не разучилась делать искренно", — подумала она. По стеклу большого арочного окна напротив постели барабанил уже почти невидимый дождь.

— Сегодня рано стемнело, и ты снова остаешься одна в этой комнате, где произошли два главных события твоей жизни. — Ее губы зашевелились. — Впрочем, и днем ты была одна". Так было и вчера, и месяц, и год назад. Только листья деревьев и птицы разделяли ее одиночество, но не ночью. Птицы… Оставшееся чудо. С них все и начиналось. Это она помнила тоже.

Десять лет назад умер ее сын.

— Полноте! Колонизация Вселенной возможна только в отмирании и гибели семьи — ячейки современного общества. Долговременные экспедиции на десятки, сотни лет невозможны без непрерывного воспроизводства человеческого материала. Да, да материала, будьте честны. Материала, необходимого для полноценного исследования космоса. Вспомните, что при освоении только Солнечной системы, когда полеты длились в среднем по десять лет, распались почти все семьи экипажей. Ну а послать несколько десятков тысяч семей — тот необходимый минимум, который обеспечивает выживание группы в силу психобиологических особенностей человека, — нецелесообразно и технически невыполнимо. Впрочем, и сам минимум может быть на порядки выше, в противном случае мы рискуем отправлять нашпигованные современными технологиями гробы, где в конце концов количество человеческого материала дойдет до единицы.

Человек в коричневом костюме встал и медленно подошел к картине на стене. Это была одна из лучших работ Беллоли.

— Непостижимо. Как быстро умирает то, что казалось незыблемым, — в полной тишине добавил он. Окружающие смотрели на него с некоторым удивлением. — Однако не все так трагично, — он повернулся к гостям. — Я, с вашего позволения, продолжу.

Вы и сами видите, как отмирает семья. Уже сейчас большинство супружеских пар заводит детей просто потому, что так принято. Никто не хочет, точнее, не стремится рожать. Через пятьдесят лет будут рожать только за деньги, а пройдет еще лет двадцать — и за деньги не станут. Содержание и уход за престарелыми родителями превратился в архаизм и в большинстве цивилизованных стран уже отсутствует как явление. На смену пришли благотворительные фонды, созданные для указанной цели. Исчезла забота — главная цепь, связывавшая детей и родителей на протяжении тысяч лет. Мир изменился. Будущее человека перестало связываться с продолжением рода, нации или иной общности. А ведь это был главный мотив даже в доисторические времена: рождение и воспитание помощника, который вместе с тобой будет добывать пищу и защитит тебя, когда придет время. Еще в недавнем прошлом все обстояло именно так, передавалось лишь наследство, дело. Вы только подумайте: люди рожали детей, чтобы сохранить нажитое!

Легкая ухмылка, появившись, тотчас исчезла с его лица.

— Конечно, сейчас этого почти нет, — продолжал он. — Когда изменились экономические основы общества, данный мотив исчез. Единственная реальная ценность, за которую люди, как бы это сказать, состязаются друг с другом, — возможность руководить остальными. Это было и остается почетным правом каждого. Повторю, единственная ценность для всех, даже служителей… — он с выражением настороженности посмотрел на одного из присутствующих и после паузы с сарказмом добавил: — …Мельпомены. Но такие перемены в обществе только ускорили процесс исчезновения семьи. Убежден, это естественно и закономерно.

Почему исчезает влечение полов? — Он вновь посмотрел на картину. — Думаете, гены все чаще и чаще дают сбой? Ничего подобного. Процент родившихся не той ориентации был и остается примерно постоянным. Почему человек спал с женщиной? Потому что он видел, что так делают все, и понимал: так положено. Был пример! За последние сто лет у него появилось гораздо больше других примеров. По воспоминаниям одного известного музыканта, который, будучи совсем молодым и нормальной ориентации (а это он утверждает категорически), во время учебы попал в комнату с неким студентом. Сначала он с возмущением отвергал его сексуальные предложения, но всего лишь через полгода решил попробовать. Последователей было еще больше. Многие об этом явлении тогда думали: живи, но не вовлекай! Они проиграли. Миллионы сказали "Нет!" ортодоксальной библии.

Возникла неловкая пауза. Каждый подумал о своем, но это "свое" было одинаковым. Политкорректность дискуссии оказалась под угрозой. Шестеро из девяти присутствующих не имели детей и не состояли в браке.

Мужчина в коричневом костюме слегка смутился, но уже через мгновение как ни в чем не бывало продолжил:

— Не будем касаться нравственных оценок, они давно устарели. Да и по утверждению большинства, смена ориентации — нормальное явление. Нас интересует тенденция. Тенденция — это закономерность. А из тенденции следует, что, может быть, это вообще люди будущего? Может быть, роль женщины, которую она играла в этом мире, исчерпала себя и она нужна сейчас совсем для другого? Ну а то, что нам грозит вымирание, почти очевидно.

И словно уловив все возрастающий интерес, он воскликнул:

— Да что там будущее! Вот вам пример из жизни. Я только что от одной дивы, звезды шоу-бизнеса, занимающей верхние строчки в хит-парадах. Простите… я не о том, — будто спохватившись, пробормотал он. И тут же, придя в себя, продолжил:

— Ведь человечество просто перестанет нуждаться в детях. Чувство материнства исчезнет. Деторождение потеряет смысл. Все. Конец. И это время не за горами. Напомню, что уже пятьдесят лет мировой прирост населения отрицательный.

Сухой кашель заставил его прерваться.

— Вы нарисовали нам совершенно пессимистическую картину, коллега. К чему вы затеяли весь этот разговор? — Мужчина в синем костюме смотрел на него с едва скрываемым раздражением. Было заметно, что некоторые акценты говорившего расходились с его собственными убеждениями. — И вообще, простите, вы какой-то странный сегодня. Существующая проблема известна, как и предлагаемые варианты ее решения. Вы явно обостряете вопрос.

С этими словами он оглядел присутствующих, ища поддержки.

— Что ж, согласен, — явно не желая дожидаться реакции остальных, скороговоркой продолжил человек в коричневом. — Пусть я несколько обостряю проблему. Но делаю я это намеренно. Известные варианты обречены хотя бы потому, что десятилетиями существуют лишь на бумаге. Я же предлагаю немедленно, повторяю, немедленно приступить к ее решению. Именно этого от нас ждет Высший Совет. Если хотите, интересы человечества в ваших руках. Проект меморандума перед вами.

К такому натиску присутствующие были явно не готовы. Пауза была просто необходима. Словно поняв это, мужчина неожиданно улыбнулся.

— Господа, не забывайте, наша встреча неформальна, я имею в виду приватность обстановки: сегодня вы у меня в гостях. И этот разговор, хотя и серьезен, всего лишь дополнение к вечернему кофе, на который вы приглашены. Главное, — он вновь настороженно посмотрел на одного из них, — чтобы это отложилось у вас в сознании. Каждый свободен в выражении своих мыслей и в действиях. Вплоть до принятия решения. Обычная практика, — не прекращая улыбаться, добавил он.

— Что вы предлагаете? В отличие от того, что известно нам, конечно. — Мужчина в сером костюме сделал выразительный жест руками. Остальные одобрительно закивали.

— Миллионы образцов человеческой спермы уже сейчас находятся в банках хранения. Пора организовать сдачу яйцеклеток всеми здоровыми женщинами. Я полагаю, за определенную плату найдется достаточное количество желающих. Думаю, общество к этому готово.

— А если не найдется? Пусть не сейчас, а через некоторое время? Ведь такое развитие событий нельзя исключать, — раздался чей-то голос.

— Напротив, это предусмотрено в предлагаемом проекте! — ободренный интересом к затронутой теме, воскликнул говоривший. — Изъятие по принуждению. Но я думаю, о таком варианте говорить рано, тем более что он не войдет в основную часть меморандума, а будет его дополнением, не подлежащим публикации.

— Что еще не подлежит публикации? — Человек в сером костюме был настроен скептически.

— Вопросы, касающиеся регулирования количественных пропорций животного мира. Думаю, разумно начать оба проекта одновременно.

— Животных? — Кто-то усмехнулся.

— Да, да, вы не ослышались, животных. Правда, за исключением птиц.

За круглым столом возникло оживление. Мужчина в синем издевательски покачал головой. Вдруг некоторое возбуждение присутствующих, возникшее по ходу дискуссии, остудила неожиданная реплика:

— Странно, что вы не употребили выражение "количественные пропорции" по отношению к человеку. Было бы так естественно услышать это от вас.

Красная мантия на плечах говорившего выдавала его принадлежность к духовенству. С ним никто не был знаком и никто не видел его в этом доме раньше.

— Спасибо — сохранили свободу птицам, — продолжал не-

знакомец. — Полагаю из-за невозможности всех выловить? Оставить естественное зачатие хотя бы одному виду — большая уступка с вашей стороны.

С этими словами он указал на открытое окно. Все обернулись. На конце большой дубовой ветви, прямо под аркой оконного проема, сидел огромный дрозд. Он неподвижно смотрел на присутствующих своими черными немигающими глазами, словно сомневаясь, люди ли это…

* * *

— Что тебе, дорогая? — Хозяин, повернувшись, посмотрел в глубь овальной комнаты. И только тут все заметили маленькую девочку, стоявшую у приоткрытой двери и внимательно слушавшую взрослых.

— Вас приглашают на кофе, на террасу, — запнувшись от неожиданного вопроса, почти прошептала та.

— Скажи маме, что мы сейчас будем. Ступай же, — повторил отец, видя замешательство дочери.

Он был раздосадован. Произошла ошибка. У этого, в мантии, не могло быть приглашения. Но, тут же взяв себя в руки, он произнес:

— Ваш сарказм излишен. Все понимают, что контролировать процесс развития плода гораздо проще и безопаснее в лабораторных условиях. Полная гарантия выживаемости, что, несомненно, тоже важно…

— Говорите прямо: процент брака нулевой. Ведь вы только что сказали "всеми здоровыми женщинами". А как быть с нездоровыми? У вас даже мысли не возникает, что их можно лечить, — вновь прервал его незнакомец.

В воздухе повисла тишина.

— Данный вопрос достаточно изучен, и наука позволяет осуществлять это в масштабах общества. Тем более что такой вариант становится необходимостью, — будто не заметив "неудобной" реплики, продолжил мужчина в коричневом. — В конце концов, это необходимо для спасения самого общества, не так ли, господа? — обращаясь к остальным, добавил он.

— Вот и опять — спасение общества. Сколько раз это было в истории человечества. — Человек в мантии, столь бесцеремонно вступивший в разговор, был представителем департамента проблем личности, до недавнего времени входившего в состав Высшего Совета.

— В тридцатые годы двадцатого века все больше и больше людей в Европе разделяли взгляды Гитлера, Муссолини и им подобных. Налицо была тенденция. По вашей логике, это тоже была закономерность?

— В общеисторическом плане — да. У меня нет ни малейшего сомнения! Общество нуждалось в таких лидерах. Но к сегодняшней проблеме это не имеет отношения.

— Позволю себе не согласиться! Имеет, и прямое. Да и общество никогда не нуждалось в самоуничтожении. Людей просто обманули. И вы, я подчеркиваю — не такие, как вы, а вы лично — причастны к этому!

Запахло скандалом.

— Господа, успокойтесь! — Мужчина в сером костюме с растерянным видом развел руками. — Откровенно говоря, мне совсем не хочется, чтобы мы поссорились. Вы расходитесь во мнениях, я тоже несогласен со всем, что здесь было изложено, но это же не повод…

— Еще какой повод! — Человек в мантии и не думал отступать. — Раньше поводом для переоценки ценностей была война. Неужели вам опять придется задуматься над этим много лет спустя? Вам сейчас абсолютно открыто и преднамеренно навязывают античеловеческую идеологию! Вам, от кого зависят судьбы и жизни людей. Сначала они поставят на поток производство человеческого материала только из здорового исходного сырья — именно так они это называют! Потом начнут регулировать соотношение женщин и мужчин, затем начнут брать яйцеклетки и сперму не у всех, а только у определенных особей. Вы до сих пор не поняли, что это селекция? Вам ничего это не напоминает? Каждая ДНК индивидуальна, и значит, людей с одинаковыми качествами быть не может, а им, поверьте, понадобятся люди определенных качеств! Ведь им нужны люди для конкретных целей. Освоение космоса! На что только такие "селекционеры" не пойдут, чтобы замаскировать свои истинные намерения, — усмехнувшись, добавил он. — Или вас еще нужно убеждать в этом?

— Вы переходите границу! — резко прервал его хозяин. — Я имею в виду ваши слова о маскировке. Это выходит за рамки наших правил! Повторяю, наших! — Намеренное ударение не осталось незамеченным.

— Я не вижу границ. И у меня нет с вами никаких общих правил! Мы служим разному.

Вы лишаете ребенка индивидуального воспитания в семье хотя бы в начале жизни, — уже обращаясь к присутствующим, продолжал незнакомец. — "Выдавая" массы новорожденных, так сказать, инкубаторским способом, вы обрекаете их на коллективное воспитание таким же, — он кивнул в сторону хозяина. — А взгляды и установки, которые будут формироваться в коллективе, совсем не то, что дает новорожденному ребенку семья. Любой коллектив формирует лидера, подавляющего личные, индивидуальные особенности каждого человека.

— Но позвольте! Все мы так или иначе попадаем в коллектив и живем там. — Мужчина в коричневом костюме, казалось, не собирался уступать. — И ничего страшного с нами не происходит!

— Не факт, судя по вам. Впрочем, для того чтобы понять это, надо детей любить. Всех. Но любовь к другим детям, а не только к собственным, невозможна без веры. Потому что только она дает силы любить всех людей так же, как одного, самого близкого человека. Люди уходят все дальше и дальше. Даже слушая меня сейчас, вы, наверное, думаете только о "странности" звучащего из моих уст. Материнская любовь — первоисточник доброты для ребенка — для вас уже почти пустые слова, если вы слушаете их! — Он указал на мужчину в коричневом. — Они заменят ее суррогатом — одинаковым отношением ко всем. Мне возразят: одинаково хорошим. Обмануть с ходу — устаревший прием. Такое отношение быстро заменится целесообразностью. Целесообразность вывода новых пород людей, более сильных, более голубоглазых. Затем хорошо бы ограничить направление их мыслей и развитие умственных способностей. Это мы уже проходили.

Человек в мантии с некоторым сожалением, навеянным равнодушием, которое читалось в глазах присутствующих, уже спокойно продолжил:

— Даже матери, лишающие ребенка своей любви, заменяя ее хорошим отношением няни, — уже не матери. С этого все и начиналось. Достаток — исчадие зла, он сделал мать и дитя чужими. Вы же хотите пойти еще дальше. Чем дольше ребенок находится в семье, чем позже он попадет в группу себе подобных, тем более устойчивыми будут его установки, полученные в детстве. Будет более свободен и, следовательно, более независим в своих поступках, когда вы или подобные вам начнут навязывать ему свои бредни, — снова обращаясь к хозяину, произнес он. — Не допустить этого — ваша главная цель! И вы ее тщательно скрываете.

— Господа, остановитесь! Мы не планировали обсуждать такие вопросы, мне даже кажется, что и общество не готово обсуждать их. Давайте закончим этот разговор, — не оставляя попыток исправить ситуацию, уже настойчиво вмешался мужчина в сером.

Но было поздно. Во взглядах присутствующих уже можно было заметить осторожное любопытство и не совсем искреннее отношение к спорщикам, точнее, к одному из них. Не каждый мог позволить себе так разговаривать с хозяином дома. И это только усиливало интригу.

— А женщина? Для чего вообще нужна будет женщина? — Человек в красной мантии старался говорить ровно, но получалось с трудом. — Раньше для того, чтобы выносить плод и воспитать ребенка, нужно было передать ему частицу материнской любви. Это процесс бесконечный. А в ваших планах ему места нет. Они ограничены узким кругом особей, необходимых для изъятия яйцеклетки, а основная функция женщины исчезнет. Что же тогда вообще прикажете понимать под "женщиной", если уже сейчас общество столкнулось с перепроизводством ее синтетических "заменителей"?

— Я вообще склонен не так упрощенно подходить к этому вопросу, — неожиданно вмешался в спор мужчина в синем. — Почему не предположить, что выработка организмом спермы каким-то образом связана с влечением к женщине? А при отсутствии такового со временем отомрет. Что делать тогда? Из чего вы будете формировать банк? И как вы хотите компенсировать половое влечение в обществе, где женщин почти нет? Кто просчитает последствия и возьмет на себя ответственность за правильность выводов? Да и что понимать тогда под словом "взятие ответственности"? С какой стороны не подойди, все еще очень сыро.

— Но ведь надо же что-то делать, коллеги! — Человек в коричневом костюме вновь попытался перехватить инициативу. — Надо начать, а там посмотрим. Если потребуется, по ходу реализации проекта внесем коррективы.

— Тот, кого вы цитируете, — перебил его человек в мантии, — сказал: "Надо ввязаться в драку, а там посмотрим". — Это было в начале двадцатого века, и подсказали эти слова вы!

— Но это не просто известный, а неоспоримо правильный подход!

— На футболе в Нью-Джерси, но не в уничтожении человека! — Человек в красной мантии резко встал и направился к выходу.

— Кто же его уничтожает? Наоборот! Мы спасаем его от вымирания. — Хозяин злобно посмотрел вслед оппоненту.

— Человек может спасти себя только сам, — обернувшись, ответил незнакомец. — И уж точно не нуждается в такой заботе, какую приготовили ему вы. Истоки вашего заблуждения, существующего тысячелетия, в убеждении: "В здоровом теле — здоровый дух". Тело у вас выше духа. Но это только истоки. Автор всего остального — лично вы! Гармоничная личность, индивидуальность складываются из таких соотношений и черт, которых вы хотите их лишить. Вы лишаете человека свободы выбора. Сначала ее ограничите, а потом лишите вовсе. А то, что получите, уже вообще не будет человеком. Так что, будьте любезны, называйте эту особь как-то иначе.

— Но ведь нас действительно становится все меньше! И семья действительно исчезает. Так или иначе это потребует решения, — раздались голоса тех, кто явно не хотел такого завершения разговора. — Вы можете предложить что-то свое?

— Прощайте, господа. Надеюсь, вы запомните сегодняшний вечер и сделаете правильные выводы. — Человек в красном решительно вышел из зала.

— Я провожу вас! Коллеги, прошу всех на кофе, сюда. — С этими словами мужчина в коричневом указал на дверь, противоположную входу. Гости, тихо обсуждая происшедшее, направились туда.

— Посмотрите, — громко сказала девочка, давно стоявшая на освещенной террасе. — Странно: весь город лежит во тьме, а у нас свет!

— Действительно, странно, — раздались голоса.

— Скажи, а разве у ребенка может не быть мамы? — уже тихо спросила девочка женщину, стоявшую рядом.

— Да что ты, милая, забудь все это. — И та ласково потрепала ее по волосам.

— Я все-таки провожу вас.

— Меня? Избавьте.

— Не волнуйтесь, я просто хочу подышать свежим воздухом. Да и время мое истекает, — пробормотал хозяин. — Что же вы прямо не сказали им, что…

— Что, рождая себе подобного, похожего на него младенца, человек творит новые миры? — перебил его человек в мантии. — И если насильно здесь можно сделать все, то заставить человека поделиться духом не в вашей власти?

— Ну да…

— В такой компании это бесполезно.

— Скажу откровенно, я опасался. Обычно таких слов бывает достаточно. С вашими-то доводами. Моя задача попроще. Тогда к чему было все это? — уже с сарказмом заметил хозяин.

— Только к тому, чтобы там, — человек в красном выразительно поднял указательный палец вверх, — когда им будут задавать последний вопрос, они не могли сказать, что не знали, куда это может привести!

— Что ж, не мой день. Ну ничего, зато верные мне люди давно ждут меня у самого Кремля.

И вдруг он, будто спохватившись, лихорадочным движением ощупал свою грудь. Боцманская дудка была на месте.

— До встречи, — прохрипел хозяин и, быстро схватив зонт, вышел наружу.

— Что-то поздняя нынче у вас прогулка. — Сосед, придерживая на поводке почему-то вдруг ощетинившегося серебристого шнауцера, приветливо помахал ему рукой.

Тот зло усмехнулся, надвинул черный капюшон и, резко повернувшись, продолжил свой путь.

Почти одновременно с этим другой человек в таком же коричневом костюме появился на террасе.

— Я вижу, вы не стали меня ждать, — улыбаясь, обратился он к гостям. — И правильно сделали. Почему-то все предместье во тьме, добраться в город было чертовски сложно. Наверное, что-то случилось на электростанции. Простите за вынужденное опоздание. Но к кофе я успел.

Он с удивлением оглядел присутствующих.

Все смотрели на него, онемев от изумления.

Десять лет назад умер ее сын. Почему так случилось, что он ушел первым? Он был единственным ее ребенком. Но не только ее. Всей этой планеты. Впрочем, это было мало кому интересно. Пожалуй, вообще только ей одной. Его матери. Последней матери последнего ребенка.

Ему уже не позволили иметь детей. Как и всем людям задолго до него. Когда она забеременела, от нее тщетно пытались узнать имя отца. Она не сказала ничего. Ее спасло только высокое положение деда. Но разве можно было назвать спасением то, что произошло потом? Их сразу же разлучили на много лет. Сколько раз в те прошедшие годы она всматривалась в спокойные, равнодушные глаза других детей, тщетно пытаясь узнать среди них его, ища хотя бы подобие радости, которая появляется у ребенка, когда он понимает, что его любят. Такую радость не спутать ни с какой иной. Зато в них было другое. Уверенность, от которой веяло холодом.

Сколько слез пролила она бессонными ночами, вспоминая и пытаясь удержать в памяти его глаза. Радостные, озорные глаза своего сына.

Когда они встретились, она его не узнала и он ее тоже.

А дальше был ад. Она решила бороться до конца. Скорее умерла бы, чем отдала бы его им опять. Иногда она готова была это сделать. Сколько лет потратила на то, чтобы в этих, казалось, уже потухших глазах разжечь огонь! Огонь, который наполняет человека, если ему отдают частицу своего собственного тепла. Последнего на земле тепла матери.

Однажды утром она увидела старого дрозда, который прилетел с маленьким птенцом прямо к ее окну. И этот день стал главным.

Он подошел и посмотрел на нее.

— Мама.

Она потеряла сознание. И долго не приходила в себя, словно боясь, что это лишь сон. Но это оказалось правдой. В его глазах мать снова увидела отражение ее безмерной любви к нему.

Она поняла, что будет жить.

Потекли годы. Однажды сын сказал, что есть тайна, которой он после долгих лет раздумий решил поделиться с ней. Он не успел этого сделать. Несчастный случай. Но мать не верила в случайность. Внутри что-то оборвалось. Больше она никуда не выходила.

В давно заснувшем доме был слышен лишь шаркающий звук ее шагов. Старая женщина тихонько открыла дверцу потайного шкафа и достала маленькую книгу. "Одна и та же закладка столько лет", — подумала она, и губы ее зашевелились:

— "И младенец будет играть над норою аспида". Когда же, когда?

Женщина опустилась на кровать и потушила свет. "Зачем ты это делаешь? — подумала она. — Все равно не уснешь. И вообще, зачем ты живешь на этом свете? Будто ждешь чего-то". — Бормотание было слышно только ей одной.

Наступило утро.

Ее разбудил странный звук, как будто кто-то барабанил по стеклу. Она открыла глаза. Прямо перед ней, на подоконнике, сидел молодой дрозд. "Жизнь продолжается", — подумала женщина и постаралась ему улыбнуться.

Вдруг она услышала шаги. В комнату вошли трое молодых людей — двое парней и девушка. Видя, что женщина не спит, вошедшие остановились. Она с удивлением посмотрела на них.

Один из молодых людей, переглянувшись с остальными, медленно подошел к ней.

— Здравствуй, бабушка, — осторожно сказал он и, опустившись на колени у ее кровати, положил голову на ее руку. Она услышала глухие рыдания.

— Где же ты был? — прошептала она.

Он поднял голову.

— Нас много таких, — он кивнул в сторону стоявших рядом. — Мы не могли… раньше. Прости нас. У тебя еще есть внучка. Она далеко. На другой планете. Она не может быть здесь. Мы уже никогда тебя не оставим, родная.

Молодой человек не мог и представить, как он был прав.

В ту же ночь женщина умерла.

— Неужели, даже поступая по совести, я принесу людям такое будущее?

Неужели, все, что делает человек, неизменно влечет за собой зло?

— Это так. Но, если человек искренне делает добро и желает его всем людям, в это мгновение оно остается с ним навечно.

Что-то заставило Леру поднять голову и посмотреть вверх.

— Ты поняла правильно. Да, на этой чаше весов всегда остается место для него.

— Значит, делая добро, я не отвечаю за последствия?

— Отвечаешь. Ведь именно они ведут в ад.

Она обескураженно вздохнула.

Лера стояла с отцом на возвышении, перед крутым обрывом. Впереди, до самого горизонта, простиралось море. Было еще темно, но в утренних сумерках влажный морской воздух уже ласково и весело теребил колосья травы у ее ног.

Ах, этот воздух — с особенным, утренним ароматом.

Во всем — в колыхании травы, в трепетном дрожании листьев на ветках олеандра, в затаившемся штилем море — чувствовалось приближение утра.

— Смотри, не пропусти первый луч, — сказал отец. — Иначе получится, зря вставали в такую рань.

Лера давно просила показать ей восход. Она верила в старую легенду о том, что с первым лучом появляется не только солнце. С этим лучом начинается новая жизнь.

Узкая, стремительная полоска света, разрезая водную гладь, выплеснулась на берег. Звонкий, переливистый птичий хор, разом заполнивший висящую дотоле тишину, радостно возвестил о новой жизни.

КАТАСТРОФА

Негромкий равномерный звон в ушах. Картина теряет очертания. Солнце и запах моря. "Не упусти это сладостное мгновение! Удерживая его изо всех сил!" — уже почти кричит она. Окружающее вновь приобретало прежний вид.

Она стояла в центре правильного круга, точнее, окружности, потому что поверхности никакой не было, а эта окружность была очерчена стеной застывшего огня. Непонятно, насколько он далеко от нее. "Вспышка плазмы", — пришло ей в голову. Полное равнодушие ко всему. Над головой бездна. Она безразлично посмотрела вниз — бездна. Свет померк, и Лера медленно провалилась в темноту.

— Кажется, прошла целая вечность. Где я была все это время? Вокруг та же картина.

— Ты в обруче мгновения времени. В самом его центре. Шаг назад — и ты в прошлом. Шаг вперед — и…

"Неужели отсюда я могу заглянуть в будущее?" — было первое, что пришло ей в голову.

— Ты получила такую возможность. Каждый, кто делает три таких выбора, которые сделала ты, получает это.

— Но я вмешивалась в события только дважды.

— Верно, но у тебя на руке браслет времени. Это значит, что ты заслужила такое право уже сейчас, и оно будет действовать еще на двух ступенях. Если ты, конечно, действительно этого хочешь. Подумай как следует.

"Что же тут думать, — мелькнуло у нее в голове. — Конечно, хочу".

Лера только теперь обратила внимание на странный, переливающийся всеми цветами радуги обруч на запястье ее правой руки. Он действительно был похож на браслет. Обруч представлял из себя прозрачную, очень широкую, сверкающую золотую ленту, состоящую из звеньев. "Такие широкие браслеты любят на Востоке", — почему-то подумала про себя Лера.

— Их десять. На каждом звене цифра. Набором этих цифр определяется год, и ты увидишь его главное событие.

"Это важно, — подумала она, — год имеет значение".

Она не представляла, что хотела получить от этого путешествия, если его вообще можно было так назвать.

Не представляла, потому что такая возможность никогда не приходила, да и не могла прийти ей в голову. Там, где она жила, это было исключено. Сейчас же, в первый момент, такая возможность показалась ей заманчивой.

"Реши, где хочешь оказаться, и — вперед. Даже как-то забавно", — подумала она. Но чем дольше она размышляла, тем сильней колебалась.

Куда? Ну, положим, на триста лет вперед. А зачем? Что я хочу там увидеть? Наверное, там одни роботы, а люди летают по Вселенной на каких-нибудь космолетах. А может, вообще без них мгновенно перемещаются в пространстве, с планеты на планету? Нет ни мобильных телефонов, ни поездов. Конечно, любопытно. Ну, увижу что-то непонятное, а дальше? Это ведь все не для меня. Я ведь не смогу там жить, даже если было бы возможно.

Моих родственников и близких, которые так дороги моему сердцу, там нет. Разве бы я обрадовалась, если бы ко мне из времен Ивана Грозного прилетел мой прапрапрадедушка, пусть и в молодом возрасте? Мы бы, наверное, с удивлением разглядывали друг друга, и только.

Ну и задача! Лера была в некоторой растерянности.

"А вдруг еще хуже: я там ничего не увижу? Может, к тому времени человечество погибнет от какой-нибудь катастрофы". Она вспомнила, что уже думала об этом. Ведь раз в сто лет мимо Земли проносится гигантский метеорит. "Какой ужас! Нет, я боюсь заглядывать так далеко, да и ни к чему. Нужно попробовать поближе: что ждет моего ребенка или внуков? В конце концов, это мне действительно небезразлично. С другой стороны, — размышляла она дальше, — что я ни делала здесь, каждый раз прикасалась к трагедии. Может быть, и там меня ждет то же самое. А может, нечто еще более ужасное?" При мысли об этом внутри у нее похолодело.

"Все равно нужно что-то решать, — подумала она, но решение почему-то не приходило. — Да ты просто боишься. Да, боюсь. Ну и что? Пусть так. Простой человеческий страх — не самое плохое чувство. Но после всего пережитого новый ужас — слишком высокая плата.

Кто знает, что ожидает меня там и выдержу ли я это?"

И вдруг поразительная догадка мелькнула у нее в голове: "Если бы такая возможность представилась людям там, на земле, они рассуждали бы точно так же, большинство побоялось бы воспользоваться ею. Вот почему большинство людей отказываются от гаданий, даже если им предлагают".

А если это не гадание, а серьезное предложение? Сложно представить причины, по которым человек решился бы заглянуть в свое будущее: а вдруг оно трагично? Как жить с этим знанием дальше? По большому счету, если узнать свое будущее, теряется смысл жизни. Если ты узнала, как все будет, зачем напрягаться и ставить перед собой цели? Ведь все пред- определено и уже известно.

Вот почему человеку не дано такой возможности. А все эти гадалки и астрологи — выманивание денег. К такому выводу она пришла еще там. Лера даже зауважала себя. Ведь это понимали не все. Те, кто ходил узнавать свое будущее, попадались еще раз на удочку. Им говорили: "Мы сказали вам, что вас ждет, и это вас не обрадовало. Но вы можете его изменить. А поможем вам — мы. Конечно, за деньги. За ваши деньги". Эта нехитрая формула работала безотказно тысячи лет.

И все-таки она допускала, что нормальный человек может решиться узнать будущее при каких-то исключительных, критических обстоятельствах. У нее таких обстоятельств не было.

"Пожалуй, я подожду", — подумала Лера.

Непроизвольно возникшая пауза в этот раз была нарушена с некоторой особой, как ей показалось, деликатностью:

— Но ведь ты каждый раз вмешивалась и спасала ситуацию, — в оттенках голоса ей послышалась просьба, — и даже однажды изменила обстоятельства и ход событий. И потом, тебе ведь не предстоит мучиться оттого, что ты узнаешь, как было бы на земле. У тебя ничего не может измениться без твоего желания. Согласись, это принципиальное отличие.

— А разве там, в будущем, я смогу сделать то же самое?

— Я не вправе сказать тебе сейчас. Это нарушило бы чистоту выбора.

Лера задумалась. "Если там все в порядке, то и менять ничего не надо. А если плохо, то, останься я здесь, ничего не изменится. А вдруг все-таки там у меня появится возможность что-то изменить? И потом, в прошлый раз она всего лишь не поехала во Францию.

И медленно, все еще сомневаясь, она четыре раза прикоснулась к браслету. На ее запястье засияли цифры 2081.

Это была даже не высота птичьего полета. Определить, где она находилась, было невозможно. Темные изогнутые линии то и дело проступали сквозь смрад и копоть, висевшие над землей. Смутно догадываясь, что это очертания континентов, Лера почему-то мысленно сравнивала увиденное с теми чарующими фотографиями, сделанными из космоса, которые она так часто видела на страницах познавательных журналов.

Лазурная гладь океанов, спирали зарождающихся циклонов, зелень девственных лесов — все то, что завораживало ее прежде, не существовало. Сквозь редкие окна в страшном мраке она могла разглядеть реки: они были красными.

"Боже, что это? Что произошло? Ведь прошло не две и не три тысячи лет! Неужели Земля все-таки столкнулась с каким-то астероидом? — первое, что пришло ей на ум. — Или с чем-то, еще более ужасным? Или это последствия каких-то иных катаклизмов?" — Мысль работала лихорадочно.

— Да, столкнулась, — услышала она. — Столкнулась со злой волей человека. И все, что ты видишь, порождено тоже им. На земле идет великая война за воду.

— За воду? Почему?

Лера никогда не сталкивалась с этой проблемой, и то, что она услышала, звучало дико.

— Но ведь совсем недавно воду было некуда девать! Я вообще не задумывалась над этим! Да и потом, я видела передачу о Байкале — только в нем одном огромная часть мировых запасов пресной воды. Я даже помню: в нем четыре Балтийских моря! Этого хватило бы всем людям планеты!

— Нет, не хватило. Даже когда ты была еще там, сотни миллионов людей испытывали нехватку воды, а миллионы ежегодно умирали от недостатка продуктов, которые не могли вырастить из-за отсутствия воды для орошения. Уже при тебе река Хуанхэ в Китае девять месяцев в году не впадала в Желтое море. Ее разбирали на поля. К середине века число гибнущих от жажды исчислялось сотнями миллионов. Вся вода уходила на орошение. Стакан воды стал дороже золота.

— Но почему человечество не решило этой проблемы? Ведь у нас так много ученых!

— Оно не дождалось каких-нибудь тридцати лет.

— Тридцать лет имели значение?

— Да. Через тридцать лет был бы найден способ синтеза не только воды, но и пищи.

— Что же им помешало?

— Нетерпимость. Им было не до науки. Уже десять лет как шла великая война за ресурсы.

— За какие ресурсы?

— Нефть и газ.

Все началось с "Декларации независимости совести", которую опубликовал в своем труде профессор Калифорнийского университета Джо Барроу. "Сумасшедший Джо" — так его после стали называть коллеги.

— Я знаю про "Декларацию независимости", с нее начиналась Америка.

— То была независимость от порабощения, а это — независимость от необходимости помогать другому. "Если двоим не хватает пищи, отбери ее у слабого. Если двоим не выжить, убей второго. Если воды не хватает на двоих, пусть один умрет".

В какой-то момент перед цивилизованной половиной человечества встал выбор: слиться в единое целое или дать умереть другой половине, продолжив свое благополучное существование.

Мир нуждался в какой-то точке зрения на то, что происходило, в новой идее жизни на земле. И она появилась.

— Бред какой-то.

— Так и думали многие. Но не все. На земле родился человек, которому идея не просто была по душе. Он хотел разделить пополам все человечество. Ему это удалось. Половина пошла за ним.

Гигантская воронка диаметром в тысячи километров зияла прямо под ней, нарушая естественную границу между Европой и Азией. "Здесь были Уральские горы, — мелькнуло в голове. — Переместив с ужасом взгляд ниже и вправо, она увидела вершины Тибета, покрытые вечным снегом. Они были кровавого цвета. Вся территория Северной Америки потеряла четкие очертания и напоминала гигантское коричневое озеро с низвергающимися из него дельтами тысяч желтых рек.

— Это результат цунами. Десять гигантских цунами смыли все живое с равнинной поверхности материка. Хватило всего десяти водородных бомб, взорванных на дне океана, недалеко от берега.

— А как же ракеты?

— Они никому не понадобились. Все было кончено в первые четырнадцать минут.

Она снова посмотрела вниз. Мощные тектонические сдвиги земной коры породили гигантские трещины на огромных территориях. Аляска, отколовшись от материка и перекрыв пролив между двумя континентами, сместилась на широту Японии. И теперь когда-то вечная мерзлота, тая, необозримыми болотистыми потоками стекала в океан. В разломы на его дне провалились целые континенты.

Уровень воды на планете, резко поднявшись, оставил от цветущих еще вчера просторов болота с торчащими тут и там зубцами гор. Магнитные полюса сместились. Миллиарды птиц и рыб, потеряв вековечные ориентиры, метались в поисках пристанища и, не находя его, медленно погибали. Огромная масса метана, который выделяла гигантская трупная масса их сородичей, отравляя то, что раньше называлось фауной, и насыщая атмосферу, окрашивала ее в зловещий оранжевый цвет. И только гигантский купол Антарктиды, безмолвно возвышаясь своими обледенелыми хребтами, оставался нетронутым в этом чудовищном торжестве зла.

— Какой ужас! — прошептала она. И, подчиняясь непроизвольно возникшему чувству узнать все, вскрикнула:

— А где же Европа? Я не могу найти Европу.

— Ее больше нет. Континента с таким названием больше не существует.

— А люди? Хоть кто-то остался? Кто-то жив? Что с ними?

— Да, остались. Их уже некому спасать, и они не понимают, что произошло. Но есть еще и такие уцелевшие, у которых сейчас одна мысль: побыстрее умереть. Ты хочешь посмотреть на них? Или, может, хочешь заглянуть дальше?

Шок от увиденного не дал ей ответить сразу.

"Нет! Этого я не хочу, — уже с какой-то безнадежностью подумала, но так и не произнесла Лера. — Для чего? Что я получу, увидев будущее?" — с горечью и отчаянием, обращаясь больше к себе, проговорила она.

Она уже пожалела, что вообще согласилась на такой поступок. Ведь сейчас она потеряла главное — надежду. Все, что она прошла и испытала здесь, не коснулось только одной части ее сознания. Той части, где жила надежда, что после этих кошмаров, которые были неизбежны на ее пути, с которыми она смирилась, из которых все-таки смогла выйти и остаться собой, не были тем страшным и последним, что ожидало ее здесь. Не были концом всего. Она все-таки верила, что впереди восторжествует свет и радость. И это чувство, эта надежда помогали ей все здесь пережить, вели вперед и поддерживали ее. Теперь надежда исчезла. Конец.

Неимоверным усилием воли она снова попыталась заставить себя осмыслить случившееся. Но то, что удавалось без особого труда там, оказалось невозможным сейчас. Все, что она увидела, было выше ее понимания — понимания человека, родившегося и жившего когда-то вместе с людьми там, внизу. И это новое чувство, что сейчас она потеряла нить, связывавшую ее с миром, сменилось ужасом. Ужасом одиночества и пустоты в этом бывшем ее мире, мире, которого уже не было.

Где та планета, та земля, которую она знала? Где люди, с которыми она жила, мечтала и задумывала свои будущие книги? Где сейчас ее мама? Где сиреневые сады, вдохновение и запах весны? Где ее любовь и думы о будущем детей? Где убаюкивающий шум прибоя? Где вы, любимые ласточки? Какими ненужными показались ей сейчас все эти искания, размышления и порывы. Какими мелкими — собственные желания и цели. Какими низкими были требования и придирки к своим близким! "Зачем я жила так? Зачем жила вообще?" В доли секунды исчезло все. Все оказалось тщетным и ненужным. Все было лишь призраком, который назывался "жизнь". Все обратилось в прах.

* * *

— Где! Скажите, где эта библиотека! — Джо Барроу буквально набросился на двух мужчин.

— Зачем вам она? — недоуменно спросил тот, что покрепче. — Ведь каждая из них — хранилище не только добрых, но и злых мыслей. И всем только кажется, что они дремлют. Опасно оказаться внутри этой бездны. Кто знает, что они перевернут в вашей душе? И что вы натворите на земле.

— Так вы скажете, где она? — В его тоне послышались угрожающие нотки.

— Ах, библиотека! Вон там, — и оба указали в сторону Кремля.

ПАДЕНИЕ

— А разве не следует ограничить установку изваяний?

— Не только следует, но даже необходимо.

Из разговора двух патрициев

Хрясь! Широкий медный обруч вокруг горловины огромной бочки, скрипнув, занял свое прежнее положение. Большая деревянная колотушка покатилась по палубе.

"Прости, Господи!" Дин Джеймс Харрисон, старый боцман на флагманском фрегате ее королевского величества, вытер пот со лба. Никогда прежде ему не приходилось запечатывать в бочку с ромом собственного адмирала.

В библиотеке было полно сумасшедших. Он не вкладывал в это понятие ни капельки зла. Странные люди — и по внешнему виду, и по поведению — то появлялись в ее залах, что-то бормоча себе под нос, то исчезали. Порой навсегда. Он догадывался, что это ее старые посетители, бывавшие здесь тридцать-сорок лет назад и так привыкшие к царившей в ней тишине и спокойствию, что изо всех сил тянулись сюда и теперь. Да и идти по большому счету им уже некуда. Никому они не нужны. Друзья и родственники давно умерли, а молодые просто забыли о них.

Вот и сегодня один из таких посетителей в обтрепанных брюках, незаметно подойдя к столу, за которым он работал, и, глядя поверх голов, но обращаясь именно к нему, произнес:

— Как вы думаете, был ли флорин когда-нибудь денежной единицей Польши?

Бесцеремонность, с которой с ним заговорили, смутила Сергея. Но через секунду он понял, что тот не замечает этого, и с любопытством посмотрел на странного человека. А еще через секунду решил поддержать разговор:

— Знаете, я пытаюсь вспомнить, где он был денежной единицей, но в Польше вряд ли.

— Нет, был одно время, — по-прежнему не глядя на него, пробормотал тот. — А как вы считаете, если один учился очень хорошо, а потом сорил деньгами всю жизнь, а другой трижды поступал… Может, ошибка в документах?

Шансов поговорить не было.

— Извините, я занят, — с сожалением произнес Сергей, и тот, не сказав ни слова, медленно побрел дальше.

* * *

"Прошла целая вечность. Проходит целая вечность. Мимолетно проходит", — неслось в голове. Слова, целые сгустки слов, образовав нечто вроде вращающегося волчка, неспособные сформировать мысль, все увеличивали нарастающий ком в ее сознании. Мозг, казалось, был неспособен справиться с этим.

"Кажется, всё", — были первые внятные слова, которые произнесла она. И это вернуло ее к жизни. Именно так она назвала бы случившееся.

— Неужели ты до сих пор не поняла неизбежность такого финала? — Раскатистое эхо этих слов оглушило ее. — Финала… — снова отдалось эхом за ее спиной, и это не был голос ее проводника. Безотчетный страх заставил ее медленно повернуться. Лера подняла голову. На лиловой полусфере небосвода стоял он.

Гигантская тень, точнее, колышущиеся темные очертания, проступающие на фоне тускло мерцающего ореола, не давали разглядеть его лучше. Но это сейчас и не требовалось.

— Я спрашиваю тебя!

— Кто вы? — Неожиданно для себя она вдруг почувствовала неизбежную необходимость предстоящего разговора. Странное чувство помогло ей взять себя в руки.

— Неправильный ответ. И ты знаешь, кто я.

— Так это все вы?..

— Конечно. А разве не лучший вариант?

Повисла пауза.

— Как долго я тебя ждал! Хотя обычно бывает наоборот.

— Зачем? — вырвалось у нее.

— Если бы такое случилось раньше, у них было бы время, да и возможность переубедить. Сейчас же тебе известно все, и поэтому твое решение дорогого стоит. Дорогого! Впрочем, пустое. Я продолжу. Ты видела все. Скажи, а неужели было бы лучше, если все так и продолжалось бы? Муки и страдания, измены и предательства, истязания и убийства. Даже там человек иногда сомневается в целесообразности своей жизни и очень часто задает себе именно такой вопрос. Но ты-то сейчас должна была понять, что лучше покончить с ней разом. Ведь согласись, избавить не только живущих людей, но и будущих детей от ожидающего их кошмара — разве это не акт милосердия? Или ты на стороне тех, кто, не мучаясь, живет на свете?

Неужели после всего, что видела, ты считаешь, что и дальше можно испепелять людей, лишь заменив печи Освенцима ядерным смерчем?

Лера была ошарашена таким поворотом. Но все еще отчасти находясь в том, предыдущем состоянии, помня о нем, она почти автоматически проговорила:

— Нет! Я не могу считать так! — И уже удивляясь тону, с каким сказала это, еле слышно добавила: — Ведь и было один раз в истории.

— Верно. А раньше людей разрывали живьем на части. Хочешь, я предположу, что их ждет в будущем?

— Не надо.

— То-то же.

Привычка ничему не удивляться, несомненно, помогала ей. Но она так и не научилась понимать сразу, для чего, с какой целью происходит то или иное событие здесь. Тем более сейчас, после того, что увидела. Она знала, что осмысление всегда приходило позже. Именно по этой причине она не задавала себе первый вопрос: зачем?

— Я не могу принять того, что вы предлагаете взамен. Это не лучше их существования. — Лера старалась говорить ровно. — Пусть несовершенного, но существования. Я знаю, что у человека есть тысячи минут жизни без боли. Есть минуты радости и восторга. И я никогда не буду считать, что лишить его всего этого лучше, чем мгновенная смерть. — Она сама удивилась спокойствию, с каким были произнесены слова. Лере показалось, что осознание необычайной важности происходящего помогало ей справиться с волнением.

— Что ж, давай поразмышляем. — Голос уже звучал миролюбиво. — Такие минуты, конечно, у человека есть, но только тогда, когда он не думает о других, когда гонит такие мысли прочь. А разве это не одно и то же, что сказать: "Пусть они мучаются и умирают, лишь бы я не знал об этом и не видел этого"?

Считая лучшим, соглашаясь с правомерностью такого существования, ты ставишь новые цели в их жизни. Ты что же, думаешь, более гуманно не выходить на улицу, а выезжать, чтобы не видеть всего этого? Отдавать приказы, а не исполнять, чтобы вращаться в искусственно созданном обществе таких же избранных? Так это уже есть. Так живут в Беверли-Хиллз, да и, пожалуй, по всему миру. Сегодня ты не видишь попрошайку, завтра жестокое убийство, а потом спокойно спишь, не видя истязаний миллионов? Что-то новое в добродетели!

— Я не могу сказать, почему! Почему мгновенная и несвоевременная смерть хуже. Может быть, сейчас, может быть, пока. Все во мне протестует против так ого финала. Не таким он должен быть.

— Так подумай, как было бы правильно. Может, я именно так и сделаю? И ты станешь соучастником конца. Впрочем, я сам могу предложить тебе варианты. Давай сделаем их конец радостным! Например, во всеобщем веселье. Я это могу устроить.

— Нет! — Лера ужаснулась от одной мысли стать соучастником. Она не была к этому готова. Какая разница, в каком состоянии находится человек, если смерть мгновенна! — Это же так ясно, — добавила она.

— Вот видишь! Я уже сделал им подарок! Ты сама поняла это. Согласись, я мог бы устроить по-другому. Так что намерения у меня самые гуманные. Человек может написать только одну книгу. Поставить только один спектакль. Лишь умирать человек может многократно. Пойми же, нет никакой разницы между фильмом, убивающим нравственность, и фильмом, убаюкивающим ее, например комедией. Так что я против роспуска режиссеров по домам. Где же я ухахатываться буду? Да и прожить человек должен только свою жизнь, а шалуны актеры, запускающие в свою душу вымышленный образ и чужие страсти, совершают прямо-таки духовный подвиг! Не каждый пойдет на такое. Ведь ежедневные попытки расставания со своей личностью — суть предательство души. И чем талантливее человек, тем дальше от себя, от своей личности уходит он. А если еще и страстно желает ощутить чудо, сладостное мгновение взлета, я подвожу его к самой границе, к самому краю этой бездны и часто, очень часто он с восторгом делает шаг вперед. Уже сам! Никогда я не оставляю такие желания без ответа. Нет, актеры — мой ударный отряд и получают сполна. Вот где настоящие трагедии! Вот театр! А вы — Шекспир! Шекспир!

Прекратить его муки — не высшая ли цель гуманизма?

— Только одну книгу, — медленно прошептала Лера, осознавая услышанное.

— К примеру, "Русский ответ бразильскому раздражению Смирновой", — перебил он.

— Да, но финал! — словно очнувшись, воскликнула она. — Совершенно иной!

— Меняет все! — с воодушевлением поддержал ее визави и уже спокойнее продолжил: — То, чем восхищается большинство, не всегда достойно восхищения. И наоборот. А для большинства все решает мнение кумиров. И не согласные — изгои. Запомни: важно лишь твое чувство. Твоя правда. Помнишь портрет евангелиста Луки?

— А предлагают твою ложь, — задумчиво, словно не слыша последних слов, произнесла Лера. — Ею тоже можно пользоваться. Удобнее.

— И никаких нервных срывов. Какова польза! Восхитись!

— Но комедии… мне кажется, человека отвлекать необходимо. Иначе он просто раньше умрет. Или сойдет с ума. Он настолько инфицирован злом, что нужен спасательный круг. Слишком глубоко зло проникло в его душу.

— Верно! Слишком много на руках крови братьев. По ночам даже можно увидеть в окнах вспыхивающие огоньки — Каины сгорают от ненависти. Но нужен ли такой круг, и вообще, нужно ли ему жить — так, как он живет сейчас. Нет! Прекратить, прекратить! Запомни, человек умирает всегда вовремя. Жизнь одинакова. Как начало и конец. А разные судьбы — лишь иллюзия разнообразия, так же как надежда изменить себя к лучшему. Это я расставляю ему ловушку.

— Но для чего? Разве это правильно?

— Ну… я неудачно выразился. Конечно же, это не ловушка, я бросаю именно спасательный круг. Только чтобы быстрее прекратить их жизнь там. Ведь многих ждет совершенно другая жизнь здесь. Ты увидишь ее. Разве это не гуманно?

— Но я видела тут и других.

— Что ж плохого? Сколько еще натворили бы они, останься там хотя бы на один день дольше? Я могу вернуть одного из них! Нужно только твое слово. И если тебя это устроит, я приму твой совет!

— Нет! Не надо ничего делать для меня. Я просто вижу их мучения и хочу, чтобы они прекратились.

— Напрасно. Все они попали сюда добровольно. Может быть, этот факт изменит твое желание?

— Я понимаю, — медленно произнесла Лера, — никто не заставлял их делать то, что сделали они!

— Нет. Решение принять муки они принимали уже здесь.

— Здесь? — Ее словно ударило током.

— Да, сами. Как видишь, меня ни в чем нельзя упрекнуть. Я вообще всегда только стремился избавить род людской от ненужных страданий. Разве это не было видно там? Или сейчас?

— Сами, — повторила Лера.

— Да. Именно здесь они наконец осознают, что лучше быть простым мусорщиком, чем президентом. Где же еще понять это, не в кресле же Белого дома? Только здесь они видят, что прилипло к ним там, и избавиться от этого можно лишь одним способом.

— Но ведь "прилипло" вашими стараниями!

— Именно так. Ускорял конец. Ускорял! Избавлял от будущих страданий миллионы людей.

— Но ведь вы — демон зла. Вы не можете нести добро. Это неестественно!

— Многие несут добро. Я же это делаю из прагматичных соображений. Назови мне разницу, которая смутила бы меня. К тому же такой метод эффективнее. Не требует, так сказать, времени на "раскачивание" души, на подготовку. Результат, а он один и тот же — попасть сюда, достигается быстрее. А зла, которое они могли бы принести там, все меньше. Какой же я демон? Что ты на это скажешь? Только представь, сколько вы избежали войн благодаря мне!

— Я не знаю, — тихо проговорила Лера.

— Вот видишь. Уже ближе.

Она была в растерянности. Что происходит? Зачем ей этот разговор? Для нее все решено. Она сделала выбор и знает, куда идти. Что может изменить в ней такая встреча? Где-то в глубине души осознание ее ненужности медленно перерастало в нежелание участвовать в происходящем. И где ее спутник? Почему он молчит? Значит ли это, что все происходит по какому-то неведомому ей, но предписанному и обязательному закону? Сомнения не уходили. Если так, ну что ж, во всяком случае, здесь нет места тем ужасным видениям, которые преследовали ее, и, раз ей положено выслушать его, пусть так и будет. Почти овладев собой, Лера громко спросила:

— Зачем вы говорите мне все это? Для чего вам я?

— Буду откровенен и честен: чтобы получить твою душу. Ведь и здесь она может забрести не туда и натворить дел. Согласись, когда у нее есть выбор, многое можно совершить.

Леру ошеломила обыденность тона, которым были сказаны эти слова. Она, конечно, читала о такой сделке, но никогда ни в той, ни тем более в этой жизни не могла и предположить, что услышит такое. И столь безапелляционно. У нее перехватило дыхание. Неожиданно для себя вместо подступившего к горлу возмущения, которое должно было выплеснуться слезами, криком, чем угодно, Лера с трудом выдавила:

— А разве моя душа уже не принадлежит вечности?

— Глупая. Она никому не может принадлежать. Она того, кто управляет ею.

— Так все-таки борьба за душу продолжается и здесь?

— Какая борьба? Право, оставь эти выдумки великих мракобесов! Помощь душе человека может идти отовсюду. И только те, кто хотел бы иметь монопольное право на нее, назвали такую возможность борьбой!

Утверждения, что злодеи продали свою душу, — всего лишь расхожие домыслы. Представь, сколько людей погубили бы и замучили они еще, не очутись они здесь. А так они давно, и добровольно, слышишь, добровольно искупают свою вину.

— Так чего же вы хотите? Лишить меня выбора?

— Хм, ну почему же? — Ей вдруг отчетливо показалось, что собеседник смутился. — Как раз напротив, я предлагаю тебе сделать, может быть, самый главный выбор в жизни.

Она молчала. Такой неожиданный поворот в их разговоре вновь сделал ее на какое-то мгновение беспомощной, и она не могла понять, что ей сейчас следует сказать, чтобы не совершить ошибку. И тут она нашла выход — в виде вопроса, который задал бы каждый на ее месте. Медленно, будто бы не слыша его слов, она прошептала:

— А как вы приходите к людям там, на земле? Так же?

— Только не думай, что прихрамывая, в окружении котов. — Он явно не почувствовал ее замешательства. — К ним я являюсь в другой ипостаси.

— В какой же?

— Меня устраивают ваши заблуждения на этот счет. Обычно, конечно же, без мистики не обойтись. Иначе кто поверит в мою силу и возможности? Все же выдумки про кровь — чушь. Достаточно одного слова. Ведь оно было первым, не так ли?

— Но ведь вы предлагаете искушаемым что-то взамен?

— Ничего. Я просто им помогаю делать то, что они хотят сами, только гораздо успешнее. Так что в принятии решений моей воли нет. Меня просят. Причем горячо, порой всю жизнь. Иногда безуспешно. Мои возможности тоже не безграничны.

К примеру, я не могу возвратить солнечную тень назад. Зачем же мне излишне напрягаться перед теми, кто и так следует моим указаниям?

— Кто же это?

— О! Огромная армия моих помощников. Всех не перечислить. Ну, например, те парни из детективного агентства, что наблюдают по мониторам, как репетитор занимается историей с дочкой, а с матерью — совсем другим. И ловят, ловят, ловят! Захватывающее зрелище, ты не находишь? Здесь все: и муж заказчик, и исполнители, и действующие лица — все наши люди! Зачем же мне тратиться? Хотя просят меня об этом каждый день. Но иногда я им благодарен, и они тоже кое-что получают от меня. Согласись, было бы непорядочно оставлять их без внимания. Я не такой.

— Что же они получают?

— Я дарю им надежду на то, что когда-нибудь они станут знаменитыми, богатыми, да мало ли кем. Я даже иногда разрешаю им побыть такими. — Он помолчал. — Ну что, я убедил тебя стать лояльной к моим поступкам?

— Нет. Не убедили.

Лера вспомнила телепередачу об этом агенстве. Ничего, кроме брезгливости, она не вызывала. Но многим такой спектакль не просто нравился, они считали его полезным! Она не могла объяснить, почему так не считала. Скорее из устоявшихся представлений о том, что всякая добытая нечистоплотным путем правда не может служить добру.

— Вы не убедили меня, — повторила Лера.

— Может, не совсем удачный пример? — Он озадаченно посмотрел на нее. — Наверное. Последнее время я огрубел, деликатность, так сказать, столь необходимая раньше, куда-то исчезает, — с сожалением добавил он. — Меньше требуется. Ведь такие, как ты, — редкость. Да, потерял нюх. Но все-таки конкретных возражений у тебя нет. Я правильно понимаю?

— А можно спросить у тех, кто находится здесь? — неожиданно вырвалось у нее. Лера действительно не находила возражений в ответ на его доводы, но чувство ненормальности такой "помощи" все еще не покидало ее, и она хотела утвердиться в своем мнении.

— Что спросить? — насторожился собеседник.

— Благодарны ли они вам за то, что оказались здесь, за то, что вы сделали для них там?

— Нет! Это невозможно, это исключено, — зачастил он. И тут же взяв себя в руки, добавил: — Здесь невозможно разговаривать с ними. Ты ведь сама знаешь. — Он выжидательно посмотрел на нее.

И снова неожиданно для себя, будто по подсказке кого-то незримого, находящегося рядом с ней, четко выговаривая каждое слово, она произнесла:

— А для чего вам моя душа?

Повисла пауза.

— Вообще-то сама душа мне не нужна. — Было заметно, что разговаривающий с ней рассчитывал ответить на этот вопрос позже. Ты ведь не можешь передать мне ее, — усмехнувшись, добавил он. — Нужно только, чтобы ты не наделала глупостей.

— Как же я могу их избежать? Что мне нужно сделать?

— Ничего. Ты будешь приятно удивлена, но ничего особенного делать не нужно. Не надо только поддаваться на уговоры и причинять себе боль. Просто делай то, что ты делала до этого. Иди вперед. Как видишь, мои пожелания искренни. Не надо ничего потрясать. Не надо приносить себя в жертву "возвышенному". Большие дела — большие последствия. Ты ведь поняла, что не можешь их предвидеть, так зачем же добавлять неприятностей не только себе, но и другим? А потом снова мучиться. Пожалей их. Будь разумной. Вот и вся моя просьба. Разве ты сама этого не хочешь? Разве не этого ты хотела всю жизнь?

— Я всегда поступала так, как мне подсказывала совесть.

— Совесть? Что же это такое, если ты следуешь ее указаниям и не сомневаешься, что делаешь правильно? Неужели ты не допускаешь иного в ее советах? Ведь если есть вещи, в незыблемости которых ты не сомневаешься, ты недалеко ушла от тех, кто считает незыблемыми, но уже другие установки. И убеждены, что только они и правы! Или их кумиры, считающие, что только им удалось поймать истину за хвост. Их много, хочешь быть одной из них? Ты же знаешь, такие убеждения ложны! Зачем еще раз наступать на грабли, оставленные на земле?

— Не знаю, — неуверенно начала Лера. — Но не было случая, что бы я пожалела, послушав голос совести. — Она помолчала. — Сейчас мне кажется, что такое имя было у моего первого Я, первозданного, неискаженного, не убитого горем и страданиями, не отягощенного безумием, которое захватило людей, — тихо проговорила она.

— Ну, пожалуй, не все так трагично, — словно испугавшись, что их разговор подходит к какой-то незримой истине, торопливо перебил собеседник. — Подумай, сколько людей поступает, по-твоему, неправильно, но ведь они так не считают. Почему же ты считаешь, что твоя совесть правильнее, чем их?

— Поступая так, они слушают не свою совесть. Точнее, не слышат ее. Потому что "Я ни о чем не жалею" — девиз самых несчастных людей на земле.

— А ты ее слышишь? Ты что же, лучше других?

— Нет, конечно. Я просто хочу услышать ее больше, чем они.

— За что же такая привилегия? Может, ты знаешь, почему они не хотят этого так же сильно? Или почему она вообще молчит у других? Кого же они тогда слушают?

— Себя. Но других себя. Чем больше таких нас в себе, тем труднее услышать первого. Наверное, во мне их не так много. А слышать свою совесть не привилегия, а мука.

— Так если в них ее меньше, значит, им легче жить?

— Совесть — единственное чувство, которое живо, пока болит. И мертво, если вы не ощущаете его — верный признак собственной кончины. Я точно знаю. И мертвые просто ходят рядом с живыми. Даже разговаривают. Но разве это жизнь?

— Ты ушла от ответа. Ведь им легче?

— Наверное, но там, на земле.

— Выходит, они счастливее тебя?

— Если думать только о жизни там — может быть.

— Так люди-то и думают только о жизни! И девиз их правильный. Они стремятся жить здесь и сейчас! Разве ты не слышала таких слов?

— Слышала, к сожалению.

— Да почему же "к сожалению"?

— А потому, что убивать и не мучиться — это и есть безумие твари! Потому что потом все эти "немучения" придут к тебе здесь одновременно. Как же не "к сожалению"?

— Это говоришь не ты. — Он озабоченно посмотрел вокруг и пробормотал: — Однако… ты меня прижала, давай-ка сменим тему.

Для начала, смею утверждать, что человек не изменился со времен католической инквизиции и даже за тысячелетия! Это так же неизменно, как неизменны плохие новости на НТВ, — он захохотал.

Лера ошалело посмотрела на него. Такой реакции от того, кто сейчас стоял перед ней, а человеком его назвать она не могла, ожидать было бы безумием. Ей даже на секунду показалось, что она не здесь, не в этом кошмаре, а в своей компании там, на даче в Подлипках, далеко-далеко отсюда. Но это длилось только секунду.

— Да, вы не стали лучше, чем ваши предки сто лет назад, — как ни в чем не бывало, с напором продолжил он. — И хотя большинство людей в цивилизованных странах уверены, убеждены в противном, это не так. Что изменилось? Изменилось расстояние между бедными и богатыми, исчезла пропасть. У человека стало гораздо меньше причин ненавидеть соседа, завидовать ему. Но разве он стал лучше? Нет, стали лучше окружающие обстоятельства, а это не одно и то же. Стоит какой-то социальной группе вырваться вперед по условиям и благам жизни настолько далеко вперед, что это становится очевидно остальной массе людей, — и вы тут же видите последствия. И увидите их, если не последуете за мной! — воскликнул он. — Зависть и ненависть никуда не делись. Человек снова готов убивать ближнего. Люди способны менять обстоятельства, но не самих себя. Сам себя человек совершенствовать не может. Тот, — он выразительно показал пальцем вверх, — не дал ему права самосовершенствоваться. Я-то знаю. А теперь главное. По моему глубокому убеждению, человек становится все хуже. Иначе почему наступит Апокалипсис? А он наступит, поверь, я — главное действующее лицо! Не потому же, что человек совершенствуется и становится добрее! В этом случае я ничего не мог бы сделать. Как раз напротив. Это и произойдет по причине нравственной деградации людей. С чем ассоциируется популярное в цивилизованной части общества утверждение: "Мы стали лучше"? Она, эта часть, считает, что все больше людей убеждены — убивать нехорошо, убийство отвратительно. Это база их мнения о себе. Обидеть человека тоже плохо, мы стали добрее и так далее — это уже производные. Но так ли? Они по-прежнему убивают других. Одного — за то, что он диктатор. Солдат за то, что посмели защищать его. А кого-то просто за то, что были не согласны с ними в том, что диктатора нужно убить. Помнишь войну в Ираке? Там было убито в восемнадцать раз больше людей, чем за все время диктатуры. И большинство считающих, что они стали лучше за последние сто лет, одобрили ее. Они как будто сказали себе: "Убивайте, но дайте успокаивающие нас мотивы убийства!" А миллионы обокраденных ими людей на других континентах дохнут оттого, что эти, "цивилизованные", просто не готовы обуздать свой аппетит. Разве это рассуждения и позиция человека? Это рассуждения чудовища. А разве имеет он право продолжать жить? Для чего? Чтобы убивать или давать лицензии на убийства? Последнее — исключительно мое, и я не уступлю, хотя желающих масса! Раньше убивали за виноградники, за руду, золото, за территорию. Сейчас все больше за взгляды и убеждения. Прогресс налицо. Цивилизованные общества только сменили повод. А цель-то осталась прежняя — золото! Только называть его стали по-разному, да упрятали подальше, чтоб не разглядеть. Если ваша душа принимает существование поводов для убийства человека и согласна с ними, конец света неизбежен. Именно отсутствие их в вас позволяло бы считать человека лучше, а не возможность сладко спать и сытно жрать, слаще, чем сто лет назад, прости за грубость. Так что ком все стремительнее катится вниз, обрастая грязью все больше.

А теперь скажи… — говоривший на секунду замолк, — я повторю свой вопрос, скажи, не благородно ли я поступаю, стремясь положить этому конец? Разве не совершаю акт милосердия по отношению к людям?

Лера неожиданно вспомнила слова о том, что человек может стать лучше только в одном случае: не приобретая блага, а отказываясь от них. И сделать это, прийти к такому убеждению он сам не может. Она с трудом силилась вспомнить, где слышала их, но ей никак не удавалось.

Не дождавшись ответа и как-то странно на нее посмотрев, он вдруг воскликнул:

— А здесь, умоляю тебя, не надо углубляться, не надо трепать свою и без того истерзанную душу! Ведь все очевидное просто. Это же так понятно! Зачем копаться без надежды найти истину? Надо просто жить! Понимаешь, просто жить. Ведь ужасные, как ты говоришь, поступки совершают люди, стремящиеся чего-то достичь. Но если ничего не потрясать, просто жить, то и мучиться не за что! Ни там, ни здесь. Между прочим, только этого я и хочу от тебя! Честное предложение: меня не в чем упрекнуть.

Лера молчала. Это было так. Но что-то не устраивало ее. Ответ на какой-то еще неясный для нее вопрос отсутствовал. Ведь сейчас ей предлагалось пересмотреть не кое-что. Само по себе это не пугало. Что ж, может, это только здесь и возможно. Тем более и пересматривать, в сущности, нечего. Если дело обстояло так, как говорил ее визави, то вообще-то он предлагал ей успокоиться и отдохнуть. Что тут плохого. Но зачем? И для нее? Тогда действительно нужно согласиться, что добро достигается самыми разнообразными путями и запретов здесь нет. В общем, такой вывод вытекал из его, да и уже из ее рассуждений. А может, ей просто казались незыблемыми какие-то вещи? Может, и они ей искусно навязаны, пусть с добрыми намерениями? И нет ничего страшного в том, чтобы следовать другим советам. Ведь очевидно плохого в них нет. Стоп. Это ведь не совет. Это предложение. Предложение касается ее души. Если она примет его, то когда, в какой момент ее душа окажется во власти другого? И главное, для чего? Вот вопрос, ответ на который она так и не получила.

— Скажите, а зачем вам это нужно? Какая у вас цель? И почему нельзя обойтись без меня? — В ее голосе послышалась настороженность.

— Понимаешь, — явно сожалея о том, что вынужден объяснять свои замыслы, медленно начал собеседник, — в мире есть люди, которые мне служат за гроши, я говорил тебе о них, и есть те, которым я помогаю серьезно.

— Кто же это?

— Да разные гении, президенты, лауреаты, просто очень состоятельные люди.

— Вы хотите сказать, что гении — ваша заслуга?

— Нехорошее слово "заслуга". Гений — одно из моих удачнейших изобретений. Я дал вам смысл, а определение дали вы. Так что мы — сотоварищи. Хотя мое определение гения отлично от вашего, я достаточно великодушен, чтобы не замечать этого. — Он явно был рад сменить тему.

— По-моему, здесь нет ничего мудреного, — не уловив подмены, заметила Лера. — Гениальность — высшая степень одаренности художника.

— Не скажи. Сразу много вопросов: высшую степень всяк понимает по-своему. И нет двух абсолютно совпадающих взглядов.

— Ну и что? Это не делает человека менее одаренным.

— Еще как делает. Ведь гениальность — это только мнение окружающих. Мнение о тебе. И если его нет, будь ты хоть сто раз одаренным, гениальным тебе не быть. За первое ничего не скажу, а второе — от меня!

— Я не понимаю, к чему вы клоните, — растерянно проговорила Лера. — Если общество считает человека гениальным, то, скорее всего, это так и есть, но где тут ваша заслуга?

— Прямая. Одаренным человек может родиться, но гением его могу сделать только я!

— Я, кажется, понимаю, о чем вы.

— То-то! Но это не все. Мое определение гениальности, как я уже говорил, отлично от вашего и небезынтересно.

— Какое же?

— Никогда личность не будет гениальной, если хотя бы один, повторяю, хотя бы один человек не согласен с этим!

— Почему?

— Давайте порассуждаем. Если один человек из миллиона будет считать не так, вы ведь все равно станете называть… скажем, художника гением?

— Конечно.

— А если сто?

— Даже если сто тысяч, — подумав, решила Лера.

— А если половина общества?

— Не знаю, — смутилась она. — Но почему этому придается такое значение? Я не могу понять.

— Как бы тебе сказать?.. Я все время занят поиском свободных людей. Есть некая ценность в противлении установленной воле. Они никак не хотят влиться в стадо моих овец.

— Но зачем они вам?

— Все эти "гении", куршавелевские стайки, еще те, что от страха трясутся над своей "незабываемостью" на экранах, — кормятся от меня. Вообрази, как они корчились бы в своих комплексах, не подавай я им каждый день. Но есть и гении… ну по-вашему, — он запнулся, — плюющие на признание их таковыми! А рядом живут и те, кто безразличен к millionaire fair1, хотя завалены приглашениями! Они, вместе с настоящими талантами, мой особый интерес. И отсутствием комплексов ничего не объяснить. Болтовня о свободе слова для них пустое, она для тех, кто пожиже. Тут иная, необыкновенная ее форма, но и цена такой свободы — вдесятеро. И готов ведь заплатить, да не берут; тут убеждением надо, убеждением… — Словно опомнившись, он резко замолк.

Лера тоже молчала.

— Тебе это сложно сразу понять. Да и ни к чему, — наконец пробормотал он. — Ну а что касается значения… если есть хотя бы один несогласный — гений просто объявленный.

— Тогда их просто нет, выходит так? — Ей действительно были непонятны его размышления.

— И не может быть. Но они есть. Их памятники стоят на каждой площади, а их имена выбиты повсюду. И сделали это люди.

— А при чем здесь вы?

— Я обещал им это! И сделал их вашими руками. Я всегда держу слово! Еще один аргумент, чтобы ты мне поверила. Миф, пыль, дымка! Но заметь, они всегда желали этого сами. И если ты где-то или когда-то слышала: "Плох тот солдат, который не мечтает стать генералом!", — это зовут меня, меня там ждут, и я всегда рядом с ними! Ты сама так говорила, еще в молодости.

Тут Лера вспомнила, как в студенчестве на вечеринке один знакомый ее подруги, курсант, с увлечением и восторгом говорил о великих битвах, маршалах и героях. Причем сообщал столь интересные и малоизвестные факты, что окружающие волей-неволей поддавались его энтузиазму. Прервать его, как обычно, смогла только она, предложив тот самый тост.

— Ну а герою — геройская смерть. Сама понимаешь, — мрачно добавил собеседник. — Так что, как видишь, меня всегда кто-то зовет. Зовут со всех помостов, трибун и площадей, со всех торжеств, экранов и газет, молодые и седовласые, поодиночке и толпой, амбициозные и не очень, меня зовут со всех сторон света, да что там, вопиют! И я ни разу не подвел их. Во работенка, — с воодушевлением произнес он. — Кто бы оценил? Только представь, будь я лишь мифом, кто помог бы несчастным? Как бы все затянулось? Правда, иногда и те и другие становятся великими, совершенно не желая этого. Тогда провал.

Лера услышала тяжелый вздох.

— Ну, пожалуй, есть более несчастные, — возразила она.

— Там есть кому помочь. Так сказать, разделение труда, отличные мысли проскальзывают у вас, у людей.

— Поиск свободных людей, — думая о своем, медленно произнесла Лера.

Ее растерянность не осталась незамеченной.

— Ну, предположим, вы должны идти на юбилей, скажем, примадонны. Ненавидите, но нужно. Одна мысль о том, что вы не попадете в список приглашенных, повергает вас в ужас. Так сказать, своеобразная сторона солидарности коллег по цеху, — ухмыльнулся он.

— Что ж, нормальная реакция на тех, кто отнимает у тебя долю твоей популярности. Тяжелая дань твоей причастности к этому обществу. Когда они будут у вас на концерте, они тоже будут улыбаться. Что здесь удивительного?

— Разница между свободным человеком и тем, кто обязан улыбаться. Улыбаться, ненавидя. Подчиняться, не желая. Исполнять, мучаясь при этом. Каждый раз плюя себе в лицо. Пара таких вечеров — и он мой.

Существование этой разницы восхищает и вдохновляет меня многие тысячелетия! Но не они мне нужны. Именно по ней я определяю… — задумчиво протянул он и запнулся. — Вот ты смогла бы попробовать?

— Что?

— Улыбаться, ненавидя.

— Для чего?

— Чтобы обделить себя.

— Вы говорите загадками.

— Той самой свободой.

— Никогда! И ради чего?

— А ради чего полотно Халса "Евангелист Лука" лишило ее себя? — как-то отсутствующе пробормотал он. — Раньше оно смотрело на людей, а теперь люди восхищаются им! Знать бы причину, как прикуп, — можно было бы не работать! — Собеседник рассмеялся. — Впрочем… — он спохватился, — мне известно, что нет такой силы, которая заставила бы тебя… поэтому я и… — он снова запнулся. — Вот это и есть главная удача! К счастью, все реже и реже… или к сожалению? Нет, все-таки первое.

— Вы меня запутали. И в чем же здесь моя удача?

— Твоя? — усмешка появилась на его лице. — Впрочем, и твоя тоже, — добавил он уже серьезно. — Именно это дает тебе право разговаривать со мной сейчас. И возможность! Возможность, о которой весь этот муравейник даже думать не смел!

Оба замолчали. Лера, будто не слыша последних слов, сосредоточенно о чем-то думала. И тут, словно почувствовав, что хватил через край, он, смягчив голос, сделал попытку прервать ее размышления:

— А вот хотя бы передача о жизни звезд шоу-бизнеса. Один человек посмотрит и просто плюнет. Другой — позавидует. А третьи пойдут убивать, чтобы жить так же.

Ответь на мой вопрос: чья вина больше: убивающих или звезд? А может быть, тех, кто снял об этом фильм? Ну-ка, ответь мне.

— Мне кажется, что, безусловно, тех, которые убивают. Ведь два других действия несоизмеримы с убийством.

— Не поверишь, но я тоже думаю именно так! А то один тут мне выдал такое! Да ты и сама читала — известная книжонка начала прошлого века.

— Кто же это?

— Один страшно известный у вас, да и у нас писатель. Ох, как любил рулетку! Но я ему отомстил.

— Неужели кто-то может считать по-другому? — воскликнула Лера, но, заметив, что должна была удивиться совсем иному в их разговоре, опустила глаза. — И как же он это объяснил?

— Не просто по-другому. А объяснил прелюбопытно. Он-де считает, что вина последних не больше, чем вина тех, кто толкнул их на убийство. Но не этим он поразил меня. Он утверждал — применительно к нашему случаю, конечно, — что и на них эта вина не заканчивается, а простирается на тех, кто делал рекламу к этой передаче, на тех, кто принимал решение о ее показе. Но главное, на бесчисленное множество людей, так или иначе причастных к ней: на тех, кто производил оборудование для съемки, изготавливал пленку, наконец, кто кормил весь этот персонал. Короче, на всех, кто на этом сделал деньги. Но даже сюда он притянул массу других, ни в чем не повинных людей. Он объявил виновными всех, кто сталкивался с вышеупомянутыми лицами в жизни и одним этим учил их, пусть даже просто не препятствуя, создавать такое. Только представь себе, сюда попадают и те, кто родил их, и даже те, кто был хоть как-то знаком с их родителями!

— Так это же все человечество!

— Именно так, на всех он и делил вину. Причем поровну! То есть убийца виновен не больше, чем посторонний человек, мирно поедающий салат по утрам. Я, конечно, дослушал этот бред, но мы расстались. А какое было у меня к нему предложение! Закачаешься!

Лера медленно подняла глаза и тихо сказала:

— То есть каждый из нас виновен во всех преступлениях мира одинаково?

— Представь себе! Все и во всем! А значит, одни виновные судят других, не более виновных, чем они.

— Где-то я уже это слышала, — тихо, будто про, себя прошептала Лера.

— Что мы все о судьях да о виновных? — возбужденно продолжал он. — Сейчас я реформирую массовую культуру, больше того — массовое сознание! Вот это размах. Только сейчас появились такие возможности. Спутниковая связь, передача голографического изображения, Интернет! Дух захватывает! И использую все это только я. А те, — он ухмыльнулся, — те от народа так же далеки, как и сто лет назад. Нет, по-моему, даже дальше. Скоро начнем жечь книги! Ты не представляешь, как быстро люди забудут Достоевского. А эти глупцы! Думают, напомнив о нем сериалом, станут сильнее, возродят нравственность? А когда будет десять тысяч каналов, десять тысяч сериалов, где же взять-то тысячи идолов? Посмотри на книжные полки! Только я спасаю положение, это же так очевидно! — Он радостно потер руки. — Я…

И тут же осекся: ошарашенное выражение лица женщины неожиданно напомнило ему, для чего он здесь.

— Ты ведь еще там могла заметить, что на первое место уже выходит действо, зрелище, а не талант? — несколько виновато пробормотал он.

Лера выдохнула. "Держись", — мелькнуло в голове и с трудом сдерживаясь, проговорила, — ничего не поделаешь. Скажем, внешность певца или его голос, конечно, все менее важны. Звезду может сделать технический и медицинский прогресс! Честно говоря, жаль, что пробиваются не самые достойные и талантливые.

— Да как же ты не понимаешь? Идет кропотливая, ювелирная работа — целенаправленное уничтожение позитивного творческого начала в человеке.

Лера удивленно подняла на него глаза.

— Да, да. Я же говорил, что мы думаем одинаково. Поверь, я твой единомышленник здесь. Идет замена творческого начала искусственно вызванными эмоциями, страстью. И люди хотят этого, иначе они будут видеть мир таким, как он есть. А это, согласись, неприятное зрелище. А если у тебя еще есть склонность к состраданию… Мука! А так часть времени ты вне мира. Если так пойдет и дальше, на что я надеюсь не без оснований, скоро не нужен будет талант художника, писателя, а все время человека займу я! Да что там художника! Врача, повара! Все будет заменено приятным для людей суррогатом. Му2ка превратится в блаженство! Предлагаю поучаствовать.

— Но ведь страсть — это не только то, о чем вы говорите. Это еще и любовь!

— Верно. Когда основатель мрачного КГБ говорил одному из своих соратников: "Знаете, сколько людей привела в революцию любовь?" — он не лукавил.

— Другими словами, вы хотите сказать, что…

— Ты угадала! "Знаете, сколько людей любовь сделала убийцами?" — вот что имел тот в виду.

Неожиданно собеседник внимательно посмотрел на нее.

— Эй, ты что, окаменела? Здесь такое бывает. Не каждую переоценку можно выдержать.

С этими словами он дважды щелкнул перед ее глазами крючковатыми пальцами. Лера подняла на него глаза.

— Ну вот, а то напугала ты меня. Так я продолжу. Сначала я попробовал заменить талантливые картины низкопробными сериалами — удалось! Человеку очень понравилась замена диалога с совестью другими диалогами. Чудный природный голос я заменил искусственным, подарив такую возможность любому. Тяжелые для него романы — бульварной стряпней, чтобы занять время в пути. Попробуй оторви от книги взгляд, увидишь такое! Я уж не говорю о развлечениях плоти — изумительный эффект! Ну а дальше пошло-поехало! Сейчас я отниму хлеб у композиторов, и все пойдет как по маслу. Одна проблема — с критиками. Ну да придумаем что-нибудь!

— Но ведь это будет совсем не то, ради чего жив человек!

— Во-первых, людям нравится. Во-вторых, жизнь становится легче. А облегчить им ее — моя главная задача. Конечно, я не приветствую таланты. Точнее, отношусь двояко. Посуди сама, что давал талант людям? Имея голос или талант художника, человек вкладывал в исполнение душу. Он говорил с людьми. Он звал их. Он дарил им способность разговаривать с собой, способность отличать добро от зла. Это не входило в мои планы. Для того, чтобы занять людей другим, этого не требуется. Зато как мешает!

Ты не представляешь, каких трудов мне стоило внести раскол в эту лавину талантов. Особенно в эпоху Возрождения. Честно говоря, почти потерял надежду. Если бы я не нашел тогда одного флорентийца… Одним незаконченным его произведением я и сейчас отвлекаю миллионы. Да, были времена. Но я отвлекся.

Однажды я нашел беотказный прием для своих целей. Человек очень падок на чужое мнение, особенно когда уже трое сказали, что это — черное, а не белое, как на самом деле. Любой засомневается. Важно, чтобы говорили это нужные мне люди. А таких — огромная армия, я рассказывал тебе о них. Так вот, надо нарисовать всего лишь изогнутую линию. Если на этом закончить — толку ноль. А вот если выставить вещь в солидной галерее и попросить моих верных союзников найти идею художника — а все они, несомненно, известные и влиятельные люди, — найдут. Найдут даже больше! И люди поверят. Почти все. Вот это способ! Вот это одурачивание! Помнишь картину "Черный квадрат"? То-то! А знаменитый "сюр"? Сам был поражен простоте изобретения. А книга обо мне… впрочем, там было спецзадание. И тиражированию не подлежало. А они фильмы пробуют ставить. Ничего не боятся. Глупцы! Но все равно тащатся ведь! Сработало! Ну а дальше покатилось!

— Но вы уничтожаете творчество, а без творчества нет истории человечества.

— Ну-ка, еще раз. Что-то очень сложно для моего понимания.

— Человек рождается творцом. В этом его сходство с Создателем. А еще он должен отделять добро от зла! Только этим он отличается от животных. Больше ничем!

— Ах, вот ты о чем. Я творчество не уничтожаю, да и таланты тоже. Я их просто правильно использую. Попробуй замени голос на искусственный. Разве создание таких технических возможностей не искусство? А организовать шоу, устроить эпатаж, подарить человеку бурю эмоций, заменяя на время его страдания удовольствием? Разве способность организовать всякое такое — не творчество в чистом виде? И разве не нужен при этом талант? Я уже не говорю о литературе. Нет, творчество — это по мне. Более того, оно мне необходимо. Оно будет творить зло!

— Какова же ваша цель в этой подмене?

— Самоуничтожение человека! Представь себе идеально злую группу людей: они поубивают друг друга гораздо быстрее, чем делающие то же самое, но обремененные нравственными страданиями.

— Мне не нравится слово "обремененные".

— Ну хорошо, страдающие при этом. А финал один. Все равно они перебьют друг друга. Так зачем мучиться? Неужели и тебе не хотелось бы побыстрее прекратить их страдания вместо того, чтобы умножать их?

Лера задумалась. Все ее возражения были обоснованы, но и его доводы не лишены логики. Страшной, но логики. То, что она видела в тамошнем мире, то, куда катился мир, подтверждало его слова. У нее не хватало аргументов. Погруженная в свои мысли, все еще находясь во власти этого ужасного и, как ей все больше казалось, безнадежного разговора, она произнесла:

— Скажите, а ведь вы заставляете замолчать душу человека. Но раз она говорила с ним изначально, значит, для чего-то это было нужно? Была какая-то цель. Не может же это не иметь смысла?

— Ты говоришь слишком сложно. Я напомню, у меня нет двух высших образований, как у большинства людей, отлично понимающих меня. Впрочем, мы и так забрались слишком глубоко. Давай вернемся к делам сегодняшним.

— Я не понимаю, почему мы вообще говорим об этом?

— Ты сама предложила тему.

— Ах да. Вы говорили о двух категориях людей, о тех, кто служит вам за гроши, и тех, кому вы помогаете серьезно. И что же?

— Ну, есть еще третья, — после некоторой паузы, почему-то явно разочарованно начал он. — Это те, чья помощь мне необходима. Без нее не обойтись. Большая удача, то есть большая редкость эти люди, потому что они способны на несравненно большее, чем все остальные. С десяток таких мне бы в помощь, эх! Так устроен мир.

— Вы хотите сказать, что я?..

— Именно.

— И вы до сих пор не набрали и десяти?

Он развел руками.

— Но почему я? Ведь должны же быть какие-то явные причины!

— Ну, если хочешь знать, во-первых, ты из страны, которую я боюсь больше всего. Ни Толстой, ни Достоевский не могли быть католиками. Католицизм — это вера, трудолюбие, бизнес. Сколько стоило убедить их считать последнее добродетелью, а успех целью жизни. — Он оскалился. — Пост христианская эра — вот мой звездный час! А вы, православные, страшнее. Вера, душа и еще раз душа. Чувствуешь разницу? Цени мою откровенность. Все, что мне может помешать, придет оттуда! Так сказано в книге Летавра.

Лера вздрогнула, но тут же взяла себя в руки.

— А что во-вторых?

Он закрыл глаза, будто не слыша ее.

— Один из вас почти прикоснулся к моей тайне, испытал, сволочь, возрождение, но не успел. Я все превратил в фарс! Всего-то восемьдесят лет! И снова книга! — Голос его задрожал. — Нет у вас смерти для меня! Нет!

Неожиданно его тело, если так можно было назвать едва видимые очертания, запульсировало, мерцание ореола усилилось, и низкий тяжелый гул, нарастая, начал исходить от его гигантской тени. Переходя в рокот и наполняя необъяснимой тревогой пространство вокруг, этот гул пронизывал невидимыми иглами ее тело. Веки его вспыхнули.

Внезапно в ее голове появилась боль, которой не было места здесь — секунду назад Лера в этом не сомневалась. Все вместе, адская боль и непонимание ее природы, заставило ее почувствовать, что сознание и собственная сущность стали раздваиваться, отдаляясь от того, что оставалось рядом с ним. Она ощутила, как начали рваться последние нити, связывающие ее с тем, что ей уже не принадлежало, но помогало и здесь оставаться единым целым, оставаться человеком.

— Я не актриса! — вдруг закричала она. Голос ее оборвался. Все стихло. Ей стало страшно. С каким-то животным ужасом она почувствовала, что именно сейчас, в эти секунды, она была в шаге от полного небытия, от полного исчезновения в ней человека. В шаге от бездны, о существовании которой она только что узнала.

Понимание этой чудовищной, титанической силы, которой обладал стоящий рядом, могло уложиться только в одно определение случившегося. Позади был миг, когда ее лишали собственной смерти. Лишали возможности умереть, не сознавая этого.

Оставаясь недвижимым еще несколько мгновений, он медленно открыл глаза. Прошло некоторое время, прежде чем Лера вновь услышала его голос.

— Извини, когда я приближаюсь к черте, разделяющей меня и их, свободу и добро, гибель и возрождение, я раскалываюсь пополам. Ведь Он оставил мне это! — почти прокричал он. — И я невольно прикасаюсь к своей тайне. И все вокруг гибнет. Ты оказалась рядом не по своей воле. Но через это нужно было пройти. — Он помолчал. — Кто-то остановил все. И я знаю причину. Его воля совпала с моим желанием сохранить тебя.

Теперь понятно, почему именно ты! И это, во-вторых!

Дрожащим от ужаса голосом Лера прошептала:

— А если бы не остановил?

— Так и было от начала веков со всеми, кто заговаривал со мной.

Теперь молчание длилось необычайно долго. И она понимала, почему он не прерывал его. Не потерять ясность мысли сейчас, в эти минуты, для нее было подвигом. А она была нужна ему в здравом рассудке.

— Скажите, — тихо начала Лера, — а те, кто считает иным правильный путь к добродетели, какие у вас отношения с ними?

— А, с колеблющимся ангелом?

— С кем?

— С колеблющимся ангелом. Ты беседовала с ним. — Он с любопытством посмотрел на нее. — Думала, есть только черное и белое? Увы, сам хотел бы того же.

Волей обладают только люди и ангелы. Душа же — безвольна. Воля людей — их способность действовать вопреки инстинкту. Воля ангелов — вопреки замыслу. Но есть ангелы в раздумьях, их и зовут колеблющимися. Так вот об отношениях — самые серьезные. — Было видно, что он рад любому ее вопросу. — За них говорить не буду, я считаю, что всегда должна быть альтернатива, так сказать, демократия. Ведь наши установки почти одинаковы.

— ???

— Ну, они говорят: совершив зло, прощен будешь. А я говорю: совершай зло, все равно прощен будешь! Разницы почти никакой, а практическая польза — сама понимаешь. — Он снова сделал выразительный жест руками. — Ведь и там, и там, совершая зло, мы приближаем конец, только я хочу это сделать быстрее, избавив мир от лишних жертв. Кто осмелится возразить мне, если у него с головой все в порядке?

— Почему же тогда вы до сих пор не набрали этих десяти?

— В этой истории еще не было совпадений, чтобы и с головой в порядке, и думали так, как я, — с видимым сожалением произнес он. — И не забывай! Надо еще удивить меня, оставшись живым! Ты — первая. Впрочем, для столь важного дела мне было бы достаточно и одного. Так что вся надежда на тебя.

— Для какого дела?

— Ты видела его.

Она стояла неподвижно, не силясь ни понять того, что происходит, ни стараясь избавиться от всего этого. Ей показалось, что в таком состоянии она чувствовала себя более защищенной. По крайней мере, сейчас.

И вдруг, будто находясь в это мгновение не здесь, а где-то далеко-далеко за горизонтом, медленно, словно намеренно показывая свою отстраненность, Лера произнесла:

— Нет. Они еще предлагают человеку услышать пение лесных птиц.

— А человек выбирает квартиру площадью триста шестьдесят семь метров! — уже раздраженно воскликнул он.

Лера вздрогнула.

— Я вижу, что еще не убедил тебя? — Голос снова стал ровным. Лера покачала головой. — Ну, хорошо, приведу тебе самый свежий пример. Помнишь, когда ты была на месте Эльзы и увидела глаза любимого, я спросил тебя, что ты почувствовала в это мгновение.

— Так это были вы? — вырвалось у нее.

— Да, мой голос был чужим в том монологе. В монологе, но не в действии.

— Так вы… принимали участие?

— Да, вмешался, правда не самым удачным образом. Помешали.

— Кто?

— Ты.

— Я?

— Да ладно об этом, — переходя на миролюбивый тон, ответил он. — Вопрос в сути, точнее, в цели. Я хотел помочь им, а ты своим вмешательством помешала этому. И если ты согласишься с тем, что я тебе сейчас расскажу, это будет еще одним аргументом в пользу того, чтобы ты ничего не потрясала здесь, а спокойно и легко шла вперед.

— Вы что же, считаете, что если бы он… сам… сделал это, было бы лучше?

— Скажи, а чем отличаются самоубийцы от тех, кто погиб, бросившись спасать человека?

— Это же ясно. У них не было цели покончить с собой. А у первых такая цель была.

— А если человек ищет смерти, ну, например, на поле брани? Скажем… — он задумался. — Возьмем что-нибудь этакое романтическое, учитывая, что ты женщина. Вот маршал Ней у Наполеона. Он искал смерти в битве при Ватерлоо, искренне искал. Да таких примеров множество. Можно ли его назвать самоубийцей?

Лера задумалась.

— Ага, уже ближе, — обрадовался он. — Тогда следующий вопрос. А как быть с теми, кто убивает себя, не ведая об этом? При этом не спасает никого и не ставит такой цели?

— Если он сделал это невольно, то не может быть самоубийцей!

— А что же тогда происходит в те мгновения, когда он видит, кого сжигает, и она еще жива и смотрит ему в глаза!

Ее лицо исказилось от ужаса.

— Ведь согласись, в душе человека в этот момент не могут происходить обычные процессы. Они сверхнеобычны. Ведь не может же неимоверное напряжение человеческого духа в эти мгновения быть мертво и неподвижно! Что порождает оно в душе? Согласись, что если перед тобой женщина, которую ты любишь, ради которой живешь, — ты убиваешь себя сам. Если бы он узнал любимую потом, через некоторое время, самоубийством это назвать было бы нельзя. Но он убивал ее живую и сознавал, что делает, хотя бы одно мгновение!

— Замолчите! Замолчите! — закричала Лера. — Я не хочу больше этого слышать! — Окружающее поплыло у нее перед глазами.

Когда она пришла в себя, лиловое мерцание ореола по-прежнему не давало разглядеть его лучше. Но это сейчас и не требовалось.

— Сверхнеобычно… согласна. Да, я согласна, сверхнеобычно.

— Так что же, что оно меняет в человеке? Какие пласты в его невидимой для меня глубине приходят в движение? Ведь что-то невероятное происходит там, в вашей душе, и это невероятное меняет все. Почему он становится другим и я не узнаю его? Объясни!

Самообладание уже полностью вернулось к ней.

— Я знаю, что происходит там… теперь знаю. В это мгновение в нем рождается вера. Нет, возрождается! Она есть в каждом из нас, только дремлет. И чтобы разбудить ее, одному надо просто остановиться, а другому пережить смерть. Свою или любимого человека. Вот и все.

— Вера? Но… но не торопись. Наверное, все-таки такое потрясение дает человеку другое, нечто вроде сверхспособностей. Видеть там… через стену или влиять на других людей. Я ждал по меньшей мере такого ответа. И я всегда стараюсь поддержать человека в этот момент. Я протягиваю ему руку — вот с чем ты должна согласиться.

— Да, я поняла, вера! — словно не слыша его слов, повторила Лера. — Но не все из них это понимают и берут иногда другое…

— Ну какая еще вера? — Он раздраженно и резко поднял руки. — Что за блажь! Ну скажи, что дает человеку эта вера? Что?!

И вдруг Лера почувствовала необычайную легкость, как будто не было этих последних мгновений, как будто по чьей-то неведомой воле силы, только что оставившие ее, вернулись, наполнив ясностью уже помутившийся разум. Она неожиданно поняла, что знает ответ на этот вопрос:

— Вера? Вера не дала бы Лойко Зобару воткнуть нож в сердце любимой! И жизнь их была бы легендой в песнях. Вера остановила бы тысячи других кинжалов, а главное — весь этот чудовищный конвейер смерти ваших любимых, и люди забыли бы слово "война"! Вера сделала бы всех мужчин мира отцами, а слезы тысяч матерей превратила бы в слезы радости. И самым дорогим на свете стали бы глаза их брошенных детей.

Вера делает из ада — пепел! Вера подарила бы каждой женщине любовь, без которой нет ничего живого на этой земле. Вот что дает вера!

Он разочарованно развел руками. Молчание длилось около минуты.

— Пора определяться. Другого выхода нет.

— Какое это имеет отношение к тому, что происходит сейчас? — выдавила из себя Лера. — И неужели было бы лучше, если бы я не вмешалась тогда?

— Твой второй вопрос содержит ответ на первый. Но все-таки… давай еще раз и… по порядку. Я вынужден повторить свой вопрос. Ответ очень важен для меня, да и для тебя тоже. А мне он еще недоступен. Ведь у меня нет души.

Она вздрогнула.

— Да, да. Именно это я и хочу понять. Что это такое, с чем вы так боитесь расстаться? Что за тайну, недоступную мне, хранит ваше сердце? Что это за сущность, которую нельзя потрогать и увидеть, но которая бывает для вас дороже жизни, своей единственной жизни, столь необходимой не только вам, но и вашим родным, близким? Как же вы расстаетесь с ней, не думая о них, но сохраняя душу? Что за субстанция, перед которой меркнут все сокровища мира и чем я не могу обладать? Чем она так дорога вам?! Что дает она вам такого, чего не могу дать я?

Он помолчал и тяжело выдохнул:

— Так что же ты почувствовала в то мгновение?

Лера закрыла глаза и после паузы, собравшись с силами, произнесла:

— Мне стало безмерно жаль. Я простила его. Моя любовь простила его. Но перед этим я сошла с ума.

— Именно так я и думал! — воскликнул он. — Значит, его прощала уже твоя душа! Ты та, что нужна мне! — В его голосе чувствовалось неподдельное возбуждение. — А раз так, разве эти чувства не соединили бы их здесь? Любовь и прощение? Разве ее прощение не приблизило бы этот момент? И, наконец, главное! А разве возникло бы оно, будь на его месте другой? Представь, твой любимый погиб под колесами автомобиля где-то далеко от тебя, разве ты захочешь смерти, чтобы быть рядом с ним! Так что же даю им я? И что наделала ты?

— Я сделала бы то же самое, окажись там снова! — вырвалось у нее. — Ведь если каждый начнет убивать своих любимых, родных и близких, что же такое будет, какой-то хаос, кошмар. Это не может называться жизнью.

— Значит, ты выбираешь не хаос, а порядок?

— Конечно!

— Значит, не воссоединение, а разлуку? А как же тогда стремление человека к свободе? Ведь порядок — это нормы и правила жизни, обеспечиваемые насильственным путем. Например, законом, который диктует, что ты можешь делать, а что — нет. Ваша история знает и другие примеры обеспечения такого порядка.

— Что же, по-вашему, хаос лучше?

— Если цель человека — свобода, истинная свобода, то это единственный вариант. Полная свобода ото всего.

Она снова задумалась. Подобная логика противоречила ее сознанию, ориентирам, полученным при жизни, отличалась от привычного мышления. Выходит, бросив факел к ее ногам, он породил чувство прощения? Неужели другими действиями нельзя вызвать его? Но прощение всегда возникает в ответ на какое-то зло, это его необходимое условие. Значит, тот, кто сейчас перед ней, прав? Нет, ты что-то перепутала. Зло и прощение — разные категории. Зло и добро — вот мерило поступка. Зло, породив прощение, не может принести добра, не может сделать людей счастливыми. И она твердо произнесла:

— Нет. Вы предлагаете хаос и зло. А я выбираю добро и порядок.

— Добро и порядок, — он усмехнулся. — Как это совместить?

— Я не знаю.

— Значит, на самом деле людям свобода на земле не нужна. Неужели я ошибался? Ты, что же, веришь больше Ему? — задумчиво добавил он.

— Да.

— Он поклялся, что воды Ноя не придут более на землю. Как ты думаешь, почему Он сделал это?

— Это же так понятно. Ему стало жалко людей.

— Если это чувство свойственно Ему, как же быть с миллионами, претерпевшими страшные муки? Нет, здесь что-то другое.

— Наверное, у Него иная логика, — неуверенно произнесла Лера.

— А раз так, неужели непонимание этой логики не оправдывает вас? Все, все без исключения поступки людей!

— Оправдывать добрые поступки нет нужды.

— Я о них и не говорю. Я хочу, чтобы ты поняла: Он обещал это по другой причине.

— По какой же?

— Так же приближая конец, как это делаю я, избавляя людей от мучений — а именно такая преследовалась цель, — Он совершил ошибку. Нельзя было оставлять даже одного. Помнишь гениев? Даже один решает все. Он и предавший ангел. Христос и Иуда. Один решает все! То, из-за чего все было сделано, повторилось в гораздо более худшем виде. И в каких масштабах! Так что и здесь задачи у нас совпадают. Мы делаем общее дело. — Он на мгновение задумался. — Наверное, я покажу тебе это.

— Что? — Она удивилась равнодушию в своем голосе. — Я устала. — Почему вообще это чувство возможно здесь? И почему не прекращается их разговор? Мысли путались, и, понимая это, Лера еще больше ощутила свою беспомощность.

— Много столетий я не решался никому это показать.

— Что показать? — К ее усталости добавилось раздражение.

— Пантеон падающих героев.

— Героев? Чьих героев? И почему падающих?

— Ваших, ваших героев. Тех, кого вы носите на руках. Тех, кем восхищаетесь — иногда всю свою жизнь. Тех, кто стоит над вами, кто владеет не только волей, но и вашими мыслями, вашим умом.

— Кто стоит у власти? — Ее раздражение нарастало.

— Власть многолика. Это те, о ком ты подумала, но и другие. Писатели, вожди, артисты, композиторы, всякого рода преступники, хотя в принципе это одно и то же, наконец, просто лидеры. — Вдруг он громко захохотал. Лера невольно вздрогнула. — Все люди всю свою жизнь падают и поднимаются. — Голос его стал ровным. — Многим удается подняться на тот уступ, с которого упали. Некоторым даже чуть выше, но о них мы говорить не будем, ведь в следующий раз они могут и не вскарабкаться, верно? Надежда умирает последней, так кажется, говорите вы, — мрачно добавил он. — Но есть и те, кто почти никогда не достигнет первого уступа. Они будут падать все ниже и ниже. Именно такие люди и есть мой главный интерес. Именно их вы чаще всего возносите к небесам, ими восхищаетесь, их делаете своими кумирами. И я делаю то же самое. И здесь мы опять вместе, прошу заметить! Но есть одна тайна: они должны упасть, чтобы вы их вознесли! И они должны возжелать вашего обожания. Сами возжелать! Согласись, никакой логики, а ведь она у нас с вами одинакова.

Это, как ни крути, уже наши герои. И если с тобой мы просто близки, то, будь у меня душа, — он снова захохотал, — с этими героями меня можно было бы назвать родственными душами! — Он замолк. — Но ее нет у меня! Именно поэтому я и стараюсь понять, что за тайна движет тобой, что ослепляет тебя и делает глухой! И эта тайна не в твоем теле и не в твоем мозгу. Будь это так, я бы сразу понял. Это в твоей душе! А здесь я бессилен. Представь себе всесильного во всем и беспомощного в понимании одной лишь вещи! Поэтому я и хочу понять, что творится в душе человека в моменты сверхпереживаний. Потому что эта тайна поклонения и восхищения, тайна неверия ни в смерть, ни в жизнь после нее, ни в возмездие, тайна, делающая в мгновение ока проповедника чудовищем, — там, в самой ее глубине. Человеческий Грааль! И если я доберусь до него, если постигну недоступное, я смогу смотреть вашими глазами, думать вашими мыслями, дышать вашими переживаниями, стучать в ваше сердце. Жить! Жить внутри вас, а значит, владеть… то есть, — он быстро поправился, — понимать человека.

— Неужели понять душу нельзя по-иному?

— Я не Толстой. Да и Вагнера тот не любил.

— При чем здесь он? Найти то, что вы ищете, не удавалось никому.

— Он подошел к тайне ближе всех. Даже потрогал. А это вам не прогулка Фауста. Лишь один человек сожалел о принадлежности к "князьям мира сего". Но уже сто лет титулы уступили место "положению". И разве живо сожаление хоть в единой душе их? Оглядись, из лимузинов, отталкивая друг друга, на трибуны спешат мертвецы, и у каждого в руке маленький молоток. Неужели ты оставишь их там, на земле? Или их место все-таки под сапогами? — Он замолк. Лере даже показалось, что она услышала жуткий, похожий на скрип, шорох его одежд. — Что касается тщетности поисков, — в голосе послышался сарказм, — их герои умирали по-тихому. Да и они сами. Вот причина. Нужны сверхстрадания. Только тогда душа обнажается и гибнет рациональный разум.

Хотя мыслить опасно — тоже искусство. Подумай только, игра с разумом на границе с безумием! Даже когда пишешь единственную книгу. И такую игру веду я! Именно в моменты сверхпереживаний ее кульминация. Никогда не догадаться вам об этом!

— А мне кажется, что как раз в такие моменты человек наиболее разумен! — попробовала возразить Лера.

— Ты что же, понимаешь, о чем я говорю, — удивился он, — или только догадываешься? — в голосе появились угрожающие нотки.

Мурашки пробежали по ее спине. Лера закрыла глаза. Там, внутри нее, в глубоких нескончаемых лабиринтах все еще живого сознания лежала спасительная мысль о счастливом исходе происходящего с ней. Даже в самые отчаянные моменты она чувствовала исходящую оттуда помощь. Надежда — единственное, что оставалось у нее.

— Ну хорошо, — начала она негромко, — Если вы узнаете, что происходит в такие моменты в душе человеческой, что будет дальше, для чего это нужно вам?

— Тогда я смогу понять главное.

— Что же вы сможете понять?

— Среди миллионов таких состояний было одно мгновение, главное событие, так сказать, эпицентр горнила бурлящих эмоций. Это случилось две тысячи лет назад на Голгофе. И Он сказал тогда: "Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?" — помнишь?

— Конечно. Я помню эти слова еще и потому, что подумала, такого не может быть, — не мог Отец оставить Сына, и Он не мог не знать об этом, они просто вырвались в момент мучительной боли.

— Видишь, как опять близки наши рассуждения! Я тоже считаю, что в нем говорил человек!

— Но так и было! Что ж с того?

— Только то, что человек в Нем допустил слабость и усомнился в Предвечном. А значит, возможен был и другой ход событий.

— Боже! Какой же? — воскликнула Лера.

— Он мог усомниться раньше, и тогда… тогда не было бы Голгофы!

— И что? — в ужасе прошептала она.

— Исход один — конец света, — уже спокойно закончил ее визави.

— Вам-то что с того? — снова прошептала Лера.

Пауза длилась долго.

— Ты плохо знаешь Библию, — медленно начал он и снова замолк. — Перед концом света должен прийти я. Наступила бы моя власть, и все народы поклонились бы мне! Но не произошло. Значит, момент такого сверхнеобычного состояния не может наступить случайно, и тяжесть состояния здесь ни при чем. Но что же тогда вызывает такой поступок, что делает его падением? Не я же! Мне трижды не удавалось это. Но и не Он, иначе альфа и омега поменялись бы местами. Тогда какая личность стоит между нами, кто? И почему, мешая ему, он не помогает и мне? Однажды уже казалось, я близок к истине. Между нами тот, кто идет рука об руку с сумасшедшим, подумал я, в том получеловеческом состоянии — полупадший-полусвятой. Колеблющийся ангел. И человек на своей голгофе близок к такому же состоянию.

— Наверное, он может сойти с ума? — пробормотала Лера.

— Или умереть, — он усмехнулся. — Что за категории? Пустое! Упасть или вознестись! Ведь посуди сама: что такое "сойти с ума"? Кто хозяин действий сумасшедшего? Один тих и безропотен, другой готов перегрызть горло. Когда удается расколоть человека пополам, его покидает личность и он перестает управлять собой. Но иногда те, — он посмотрел вверх, — другие, лишают разума людей, спасая их. И рушат наши с ними планы на будущее. А вот третьи — их три миллиарда.

— А кто же с ними? — словно что-то поняв, воскликнула Лера.

— Тот же колеблющийся ангел. Впрочем, находятся глупцы, которые считают нормальными только безропотных. Ведь они не знают слова "смерть", так сказать "адамчики" вне рая, — злая усмешка мелькнула на его лице. — А настоящими сумасшедшими — вас, ведь вы можете убивать себя сами, — ухмыльнувшись, отрезал он.

Но так ли это? Вот вопрос, на который нужен ответ! Я и бьюсь над ним двадцать столетий. Мне ведь тоже страшно, — голос его задрожал, — потому что знаю — впереди только один шанс, и он близок. И если мы сможем быть вместе с тобой… то есть, я хотел сказать, вместе с этим ангелом, если он станет на мою сторону… мы решим все! Теперь понимаешь, почему почему мне так нужна твоя помощь?

Она, словно онемев, смотрела на него. Воцарилась тишина.

Через несколько секунд он еле слышно заговорил снова:

— Никто никогда не видел этого. Даже лучшие из моих избранников! Они лишь знали, что пантеон существует. Название же знал только я. До сегодняшнего дня. Стоило мне только повторить его, я потерял бы всех! А кто пополнял бы тогда ушедших? — Голос его снова стал угрожающим. Он поднял голову вверх и, будто обращаясь к кому-то неведомому, громко повторил: — Кто!? Но тебе за то, что ты приблизила меня к разгадке, я покажу его. Покажу, — твердо повторил он. — Смотри же!

Неожиданно стемнело, и, теряя равновесие, Лера поняла, что твердь уходит из-под ее ног, — но ведь там, внизу, ничего нет, мелькнуло в голове. Вдруг вспышка фиолетового света озарила пространство под ней.

Гигантский каньон с почти вертикальными кручами скал из горного хрусталя был слабо освещен лучами нежно-голубого света. Свет пробивался откуда-то из глубины, так же освещая сполохами редкие вкрапления серых уступов. Она пригляделась и увидела, что исходил он из-под бирюзовой реки, которая извивалась у подножия скал. Он вырывался из воды, но дна видно не было. Сполохи пробивали бурлящий поток и плясали на утесах в тех местах, где мощная стремнина была перегорожена завалами обрушившихся камней, похожих на глыбы серого гранита. Вода, казалось, изо всех сил с ревом и стоном старалась преодолеть эти преграды. Огромные водовороты, порожденные ударами накатывающих друг на друга волн, превращали сполохи в блики, выхватывающие тут и там каменных истуканов на вершинах скал. Сверкающий хрусталь, истуканы и чудовищная пляска бликов превращали всю картину в зловещую феерию.

Он указал рукой вдаль:

— Они называют ее рекой жизни. А я — рекой надежд. Их у меня много. Когда-нибудь нам удастся обуздать этот поток. А теперь смотри! — воскликнул он и выкинул вперед руку. Лера увидела блеснувший кристалл перстня на его указательном пальце, но тут же перевела взгляд на завораживающее зрелище вокруг. Страшная мысль, что в этот самый момент он, она и этот зловещий перстень становились единым целым, поразила ее. И хотя эта мысль только усилила пугающее чувство собственной беспомощности, она вдруг захотела досмотреть действо до конца!

Перстень вновь вспыхнул, и в то же мгновение его кисть, став лилово-прозрачной, вздрогнула. Ослепительная молния вырвалась из кристалла и с оглушительным грохотом ударила в основание ближнего к ним утеса. Изваяние, стоящее на нем, дрогнуло, зашаталось и с отвратительным, режущим слух треском, расколовшись на несколько кусков, рухнуло в бездну.

— Видишь, все-таки они падают! — прокричал он.

"Падают… падают"… Раскатистое эхо потонуло в отчаянном реве воды, которая, силясь не то отбросить черные обломки статуи к основанию скал, не то поглотить их, закружилась в чудовищном водовороте.

Он вновь простер вперед руку. Все повторилось, и новое изваяние, только поменьше, обрушилось в реку.

— Там, за горизонтом, она впадает в Долину Власти, смывая и унося обломки былого величия.

Лера невольно закрыла глаза и неожиданно ощутила, что шум начал стихать. Приятное чувство, напоминающее пробуждение, медленно разлилось по телу.

— Ну что? — Спокойный голос заставил ее открыть глаза. Все было как прежде. Он устало посмотрел на нее и, поймав удивленный взгляд, с сожалением поморщился: — Что ты хочешь, даже мне это дается не просто так! Тысячи лет я низвергаю их. Но проку мало — сейчас я знаю, что нужен не просто герой, а самый достойный, самый великий герой всех времен, который вместил бы в себя все презрение мира, его надменность, зависть и ненависть. Да, да, не удивляйся, я всегда говорил им, что "они этого достойны!" Мои слова — самая сладкая пилюля для совести. Да и ты не раз слышала такое с экранов. Сначала, достойны того, что им обещают люди. И когда это маленькое чувство вырастает в гордость за себя, они достойны уже моего внимания. Углубить и расширить самооценку не составляет труда.

Гримаса вновь исказила его лицо.

— Внимание же свое я маскировал под их собственные желания. Но одних моих усилий всегда оказывалось недостаточно. И человек сам пришел мне на помощь. Сам! Только им достигнутые успехи, и только сейчас, дали мне в руки современные технологии, невиданные доселе ресурсы! Только представь, сколько толковых людей я упускал всего сотню лет назад — только из-за того, что они не знали об успехах других где-нибудь за тысячу километров от них. Да что там, живя рядом! Такое положение не пробуждало в них ничего приличного. Люди не знали, что можно жить лучше. Не знали, что можно получать еще больше восхищения! Правда, при этом потерять саму жизнь. Но второе я скрыл от них. Ай-яй-яй, сколько времени упущено, — он неприятно зацокал языком.

— А теперь одна только весть о новой шикарной яхте в единое мгновение доступна миллионам! Некогда запретные к просмотру темы — вот они, пожалуйста! А бесчисленная армия блоггеров! Что делают, что делают! Нельзя было и мечтать о такой удаче, — он с воодушевлением потер ладони. — И, наконец, я нашел его!

Леру вдруг осенило:

— Так что же, вы хотите сказать, что я и есть тот самый…

— Да, что ты, что ты, — перебил ее он. — Как ты могла подумать! Ты другая, ты выше, гораздо выше! И роль твоя несравнима с его ролью. Ты — моя правая рука, моя надежда! Тебе предстоит спасти мир, а ему — разрушить. Но это еще впереди, не забивай себе голову сейчас, — будто пожалев о сказанном и наклоняясь к ней, быстро прошептал он. — Сейчас ты просто должна понять, для чего это нужно, почему необходимо миру, людям.

Он распрямился.

— Так решай! — Голос его стал твердым.

— Что решать?

— Присоединяйся и помоги нам. В твоем поступке не будет ничего неверного. У тебя ведь нет никаких аргументов. Или есть?

— Не знаю, — тихо сказала Лера.

— Их нет!

— Я их просто не знаю. Это не одно и то же, — добавила она.

— Ладно, — в его голосе вновь послышалась усталость. — На чем же еще будет основываться твое решение, как не на том, что ты знаешь? Правильное решение строится не на догадках!

— Да, не на догадках.

— Вот и умница!

— Но и не только на знаниях.

— Что же может быть более реального в этом мире? Если не знания, то что же?

— Я не знаю, как сказать. Просто на чувстве, что нужно сделать именно так. Это идет от сердца.

— Ну да! Поэтому ты спасла своего ребенка в больнице! Разве ты сейчас считаешь абсолютно правильным свой выбор?

— Нет.

— Но он же шел от сердца! Определись! Наберись мужества и признай, что я прав. Это очень трудно. Именно потому я и выбрал тебя! Но разве не так нужно поступать, как подсказывает душа?

Лера бессильно вздохнула.

— Наверное.

— Так что же?

— Ну а если я соглашусь? — неожиданно вслух подумала она.

— Ты уже решила?

— Нет. Но если я сделаю такой выбор? Что произойдет со мной?

— С ними или с тобой?

— Со мной.

— Ты все-таки меня радуешь. И так неожиданно. Правильный вопрос: что будет с ними, ты видела. Так вот, ты не получишь, конечно, самой большой в мире яхты, несомненно, помогающей мне приблизить конец, но станешь главным спасителем человечества. И его благодарностью будет несравненно более высокое твое положение здесь! Ты станешь равной… Не правда ли, это достойнее, чем обладать всем там?

— Но для чего оно мне? Я и так делаю то, что подсказывает мне совесть. И вовсе не ради того, чтобы подняться на ступень выше.

— Я немного не так выразился. Твое место будет не на этой лестнице, а несравненно более высоким. И это тебе подтвердят те, кто будет спасен! Ты же знаешь, я держу слово. Неужели ты не хочешь спасти их?

— Хочу, — скорее автоматически произнесла Лера. — Если так, я хочу этого, — уже уверенно произнесла она.

— Вот и прекрасно! Помни, я надеюсь на тебя! И обязательно помогу.

Эхо слов растаяло так же неожиданно, как и сам он.

* * *

Сергей любил одиночество. И никогда не курил. Два бокала шампанского лучше одной сигареты, считал он и следовал этому принципу, бывая в маленьких ресторанчиках в обед, точнее, чуть позже, когда там никого не было. Особенно ему нравился в эти минуты дождь за окном. Но не скоротечный, а долгий и непрерывный. Монотонность знакомого шума давала возможность погрузиться в себя. И даже нечто большее.

Вот и сейчас он сидел в маленьком зале уютного кафе в Чертольском переулке, а за окнами шел дождь. Сергей ждал человека, которому доверил самое сокровенное в своей жизни.

Мужчина неожиданно появился в зале и, глянув на него, сразу понял, что попал именно туда.

— Здравствуйте. Андрей Семенович, — представился вошедший. Некоторая порывистость движения, с которым он отодвинул стул, не ускользнула от внимания Сергея. Это не прибавило ему настроения.

В тот же самый момент еще один мужчина, зайдя в зал, уверенно направился к ним.

— Простите, — произнес он и, придвинув стул, сел за их столик спиной к входу.

Первый гость даже не обратил на него внимания, из чего Сергей только укрепился в догадке, что они пришли вместе.

— Я прочитал вашу книгу, — начал первый. — Что ж, она удивила меня. Правда… — он многозначительно посмотрел на Сергея, — вряд ли она найдет многочисленных читателей. Им сейчас нужно другое. — (Второй усмехнулся.) — Хотя, честно говоря, я никогда не считал это важным. И если это вас устроит, то я не вижу никаких проблем.

Он замолчал. Авторитет собеседника не вызывал сомнений. Однако Сергей попробовал возразить:

— Нет, как раз это не устраивает меня. Я хочу, чтобы книгу прочитало как можно больше людей. Она своевременна… — он запнулся, поняв, что сказал глупость. Несвоевременным бывает только понос, почему-то подумал он и с досадой поморщил лоб. — Впрочем, главный мой вопрос не в этом. Собственно, из-за него я и просил вас о встрече. Дело в том, что есть еще одна глава, называется она "Падение", и я сомневаюсь, нужно ли ее включать в книгу. Всего тринадцать страниц. Не могли бы вы прямо сейчас прочитать ее? — И он протянул Андрею Семеновичу большой почтовый конверт. Тот углубился в чтение.

Повернувшись, Сергей заметил, что второй мужчина, улыбаясь, дружелюбно смотрит на него.

— Я так понимаю, отсутствие тиража вас не остановит? — вмешался он в разговор.

— Я буду печатать ее в любом случае. Деньги меня не интересуют. Цель моя — донести…

— Если так, я могу порекомендовать вам несколько мест, где с радостью возьмутся за небольшой тираж, раз уж мы прошляпили. Разумеется, за ваши деньги. — Он снова улыбнулся.

— Но я хочу все-таки предложить книгу серьезному издательству. Они способны представить ее более широкому кругу, — не совсем поняв сказанное, ответил Сергей.

— На что же вы надеетесь? Ведь риск потерять деньги с большой долей вероятности остановит их. А время будет упущено. Злободневность пройдет. Я считаю, если уж вы точно решили печататься, нужно действовать быстро.

— На что я надеюсь? Скажу честно, надеюсь на то, что риск потерять деньги не страшнее, чем будущая плата за такой отказ. Ведь издатель обязан думать и о своей душе. И печатать не только на потребу, ради золотого тельца, но и жертвовать чем-то для людей, хотя бы для собственных детей, для их будущего. Оно тем хуже, чем меньше людей прочитает эту книгу сейчас.

— И все-таки настоятельно советую вам поторопиться, вы уж извините. — С этими словами мужчина протянул ему лист бумаги. — Здесь все телефоны. По любому номеру готовы вам помочь… Молодой человек, что с вами? Молодой человек! — Голос звучал настойчиво. — Вы что, не слушаете меня? — Сосед тряс его за руку.

— Простите, — вырвалось у Сергея. За столиком никого, кроме них двоих, не было. — Простите, Андрей Семенович, со мной такое бывает, — пробормотал Сергей, разглядывая зажатый в кулаке лист бумаги.

— Я прочел эту главу. Скажите, а почему вы сомневаетесь, включать ли ее? — после некоторой паузы произнес собеседник.

— Видите ли, — медленно, словно собираясь с мыслями, начал Сергей, — когда вы пишете диалог с таким… такой сущностью, это значит, что вы решаетесь на разговор с ним. Даже больше, когда вы говорите от его имени, а тут уж автору никуда не деться, вам необходимо не то что перевоплотиться, но хотя бы побыть в подобном образе. А значит, неизбежно прикоснуться к нему. А эту роль не сумел сыграть еще ни один актер. У них другие задачи. Это ведь не прочитать речь по тексту, помучившись над интонацией и эмоциональным настроем. Но главное то, что бесследно для тебя такое пройти не может. В этом я убежден. Иначе все, что написано в этой книге, — неправда.

— Вы что же, боитесь?

— Да.

— Простите, конечно, но мне кажется, я вас могу успокоить. Ваши сомнения беспочвенны.

— Все бы так, но он только что был здесь.

— Здесь? — Его собеседник удивленно поднял брови. — Но я никого не видел! — Он как-то подозрительно посмотрел на Сергея.

— А если вы ошибаетесь насчет беспочвенности моих сомнений, — словно не замечая его взгляда, продолжал тот, — вы понимаете, какую ответственность берете на себя?

Оба замолчали.

Прошло несколько месяцев. За окном снова лил дождь. Он сидел один у себя дома. Теплое, уютное кресло и полумрак располагали ко сну. Но спать не хотелось. Часы громко отбили полночь. Сергей взял телефон и медленно набрал номер.

— Мы готовы помочь вам, — раздалось на другом конце. Мужской голос показался приятным.

— Но я…

— Мы все знаем. Выходите прямо сейчас на улицу, к углу вашего дома.

— К пешеходному переходу через проспект?

— Да, да, туда, где постоянно гибнут люди.

Мягкий баритон умолк.

Под бывшим музеем, что на Красной площади, в сводчатом подвале где теперь ресторан, за большим столом полукругом к нему сидели четыре человека. Помещение тускло освещалось мерцающим голубоватым светом ламп. Каждый называл себя по очереди.

— Дин Джеймс Харрисон-младший, — представился один из мужчин.

"Где-то я слышал это имя", — подумал он, сразу решив, что перед ним англичанин.

— Что? Вспомнил косточки моего адмирала? Редкая был скотина. — Все дружно захохотали.

— Присаживайтесь. Второй раз здесь не приглашают, — елейным голосом пролепетал человек небольшого роста с аккуратной рыжей бородкой и шрамом на левой щеке.

— У вас здесь что-то типа суда? — Сергей попытался выглядеть бодрым.

— Ну да! Суд четырех! Только лошади остались на стене!

— В демстране!

— Где, где? — Лицо со шрамом расплылось в подобострастной улыбке.

— От слова демонстрационная! — крикнул кто-то.

— Нет! Демоверсия! — Они снова покатились со смеху.

— Если это и суд, — прохрипел стильно одетый мужчина, сидевший прямо напротив него, — то, поверьте, суд безапелляционный. Самый безапелляционный суд в мире!

— А Мишу, Мишеньку помните? Ну, совсем молоденький!

— Прямо с курорта! — рявкнул боцман.

— И как пошел, как пошел! — Рыжая борода затряслась.

— А как наслаждался, наслаждался-то как! Тот, с книжкой, пожиже будет, смотрите, мол, ничего личного! — Он скорчил издевательскую рожицу.

Сергей огляделся, не находя стула.

— Охота, как в Париже, присесть в кафе, на уличной площадке? Не выйдет!

— Да! — Снова рявкнул боцман. — И вам долго еще не увидеть чистых машин, даже в пределах Садового кольца! Слишком воздух грязен, и не только выхлопными газами. Люди-то не те!

Под сводами раздалось гулкое эхо:

— Не те! Не те!

— Хотя сам-то! — Все укоризненно закачали головами. — Но зато какое блестящее окружение! Породистое!

— А кто подбирал?! А? Сам! — завизжал человек с рыжей бородой.

Хохот не умолкал.

"Какая-то фантасмагория, — подумал Сергей. — А стульев-то — четырнадцать, — отметил он про себя. Где же остальные?"

— Ох, — шмыгнув носом и вытирая выступившие от смеха слезы, выдавил сидящий напротив. Что-то выдавало в нем старшего. — Что у него там? — прохрипел он.

— Роман. Прямо по нашей части, — пролепетал маленький со шрамом.

— Понимаю, а что ему надо?

— Напечатать.

— И только?

— Непременно в крупном издательстве.

— Хм, совсем обмельчал народ. Как он вообще попал к нам? Что они там вообразили, раз подкидывают таких сюда. Раньше всё сенаторы шли.

— Валили! — буркнул англичанин.

— Может, особый случай? — предположил рыжий.

— Да какой там особый! Он хочет обмануть нас. А как же поиски островов? Тех самых. Не выйдет! Цена всегда равна желанию. Падать, так насмерть! Ну так что?

— Я согласен.

— Цена названа.

— Согласен, — повторил Сергей.

Было видно, что все наконец успокоились.

— Вот видите! — снова воскликнул старший. — Не знаю, как у вас, а у меня на сегодня увлекательные планы, там, на кремлевской стене, так что времени на дальнейшие уточнения нет. Берите и печатайте!

— Прекрасненько, прекрасненько, — защебетал рыжий. — Простите, а сколько вам лет?

— Зачем вам это знать?

— Не поздно ли? Я имею в виду, что обычно все моложе, моложе. Так сказать, с перспективой, чтобы пораньше, пораньше получить, ну сами понимаете.

Его отвратительная привычка повторять некоторые слова была неприятна Сергею и что-то напоминала. "Странный персонаж", — подумал он.

— Знаете, проигрыш воспитывает характер, а выигрыш пополняет гардероб, — вдруг совершенно не к месту вырвалось у Сергея. Выглядеть бодрячком ему явно не удавалось.

— Что, что, простите? Ах да! Ах да! Что ж, подходите, вас будут ждать.

— Где?

— Там, где вы были в последний раз. — С этими словами он хлопнул в ладоши и, усмехаясь, принялся растирать кисти рук…

Неожиданно Сергей услышал нарастающий гул. Своды и стены зала зашатались, пошли трещинами, и из них, словно проступающая вязкая смола, показались чудовищные силуэты. Отчетливый звук падающих тел заполнил подземелье. Одного из них, зацепившегося за крюк, торчащий из потолка, и безуспешно старавшегося освободиться, он узнал. В руках тот по-прежнему держал книгу. Его знали все, и эти "все" не давали ему упасть. Сергей застыл в оцепенении. Зрелище, медленно расплываясь, словно призрачное видение, исчезло так же неожиданно, как и появилось…

Приемная директора издательства резко контрастировала с обшарпанными коридорами.

Сергей вспомнил, что уже был здесь месяца два назад.

— Входите, — помощник положила трубку и кивнула на дверь с табличкой.

Он вошел.

— Прошу. — Человек в полосатом сером костюме указал на стулья, стоящие вдоль длинного стола для совещаний.

— Я прочитал вашу книгу, хотя это не входит в мои обязанности, — начал он. — Коллегия приняла положительное решение, и все-таки я просмотрел ее. Роман хороший, и мы сделаем все, как вам и обещала главный редактор. Вы уже бывали у нас?

— Да, мне знакомо ваше издательство. Книгами, что напечатаны здесь, завалены полки "Библио-Глобуса".

— Ну, так уж и завалены. — Он усмехнулся. — Как вы думаете, почему мы издаем этих писателей?

— Я не могу ответить на ваш вопрос, потому что не знаю, что они дают читателю. Что несут людям.

— Что несут? Свободу. Свободу понимать иное, чем предписано понимать.

— Все равно не ясно. Впрочем, причины меня не интересуют.

— Я все-таки скажу. Потому что они не вписываются в каноны общепринятой литературы. Их произведения вне классических рамок. Они как бы символы свободы. Свободы формы и способа выражения своей мысли. Возьмите, например, "Вишневый ад". Да и ваша, простите, книга далека от классики.

— Вы еще забыли "Полет пчелы". Но разве свобода формы и способа выражения — главная цель человека, берущего перо или кисть?

— А какая же цель, по-вашему, главная?

— Помогать другим. Все просто. И если этого нет, произведение, журнал, газету можно использовать, простите, только как туалетную бумагу.

— Так мы и помогаем человеку обрести свободу. Стать свободным. По-моему, тоже просто.

— Мне трудно представить между желанием помочь ближнему и самой помощью такое препятствие, как отсутствие свободы. Нищему и голодному надо просто дать денег или накормить. Вряд ли он поймет вас, если сначала предложить ему "освободиться".

— Но вы тоже не кормите, а пишете.

— Верно. Но после моей книги один из тысячи прочитавших начнет строить приют. Хотя и не помышлял об этом.

— То же будет и после наших книг.

— Нет. Не разбудят. Пропала вишня. Впрочем, зачем мы об этом?

— Действительно. Давайте оставим. — Директор снял часы с правой руки и начал крутить механизм завода. — Видите ли, есть одна небольшая, прямо скажем, несущественная деталь. Не могли бы вы пойти нам навстречу?

— В чем же?

— Там, в конце, этот эпизод с розой, всего-то четырнадцать строчек, не могли бы вы его, как бы поделикатнее выразиться, убрать? Понимаете, книга и так изобилует не очень приятными сценами, а тут еще… в общем, вы меня должны понять. — Директор смущенно посмотрел на него.

— Сожалею, но я не могу этого сделать. Ради этого написано почти четыреста страниц.

— И все-таки подумайте. Ведь совсем несущественная правка.

— Но принципиальная. Я имею в виду смысл, ради которого писатель вообще берется за дело!

— И все-таки.

— Исключено. Тогда лучше не печатать.

— Так-то оно так, но вам известна, надеюсь, плата за отказ от соглашения?

— От чего? — Сергей внимательно посмотрел на его лицо. — Вдоль всей левой щеки протянулся неровный шрам. Он готов был поклясться, что до этой минуты его не было!

— Плата! — уже прошипел тот.

* * *

— Вы что же, не согласны с ней?

— С кем?

— С Озеровой.

— А, лиможские тарелки. — Сергей посмотрел на раскрытый журнал. — Пожилая супружеская пара сидела в шезлонгах на берегу моря. А ведь это она, мелькнуло в голове. — Нет, — вспомнив вопрос, ответил Сергей. — Но она выбросила ваш номер, не дождетесь.

— Как же так, ведь сама же не могла понять, как она без страха отражается в зеркале! Поздно. Теперь она уже на перекрестке.

— Мира и Капельского?

— Шутите? Мы ведь так старались!

— Я разочарую вас. Она разговаривала со звездой, и та ей сказала, как восхитительно меняться и менять мир, чтобы идти вперед.

— С какой еще звездой?

— Надо следить за периодикой, а не только увлекаться ловлей душ. А теперь вон отсюда!

ГОРЯЧИЙ ОКЕАН

Артур медленно открыл глаза. Всю ночь он не мог заснуть. Неприятные сны, снившиеся и раньше, не давали ему сомкнуть глаз. Впрочем, он никогда их не помнил, да и бывало это редко. Сегодня все было по-другому. Кошмар снился ему с неизменной регулярностью. Каждый час, когда все-таки удавалось заснуть, он видел одну и ту же картину. Какая-то незнакомая улица неизвестного ему города с полуразрушенными стенами домов с одной стороны и совершенно не тронутыми временем, как могло показаться, — с другой, представала перед ним снова и снова. Ракурс, с которого он видел улицу, был одинаков в каждом из моментов появления картины. Огромные строения и застывшие в оцепенении автомобили были покрыты красивым оранжевым снегом — легким как пух. Порывы ветра то и дело взвихряли его. Но на поземку это не походило.

С первого взгляда картина могла показаться талантливой декорацией к фантастическому фильму. Необычный пейзаж, имея определенное воображение, можно было дополнить сказочными персонажами многочисленных романов, прочитанных на станции за время зимовки, если бы не обыденность зданий, не тронутых временем. Тех, которые высились на другой стороне улицы.

Но и сказочной декорацией Артур назвать такое не мог. Каждый раз, когда его посещало видение, он вскрикивал и просыпался. Кричал он так громко, что Кейт — англичанин, спавший в соседнем боксе, — дважды приходил к нему и, видя его глаза, удивленно и с явным непониманием молча удалялся к себе после одних и тех же слов: "Все в порядке, Кейт".

Он никак не мог понять, почему сон казался ему тревожным. Ощущение после пробуждения было настолько тяжелым, что не оставалось никакого сомнения в том, что с ним что-то неладно. Такого никогда с Артуром не было.

Наконец до него дошло. Причина тревоги — неизвестность финала. Кто-то или что-то не дает ему досмотреть сон до конца. Там должен быть ответ, для чего он все это видит, что все это значит. Словно неведомое существо, пытаясь оттянуть нечто страшное, каждый раз прерывает череду сновидений и заставляет его просыпаться.

Предрассветный сон самый крепкий. Артур знал эту прописную истину. Но сейчас, после шести часов бессонницы, короткая передышка не принесла ему облегчения. Он знал, что именно сейчас он получит ответ. И эта мысль заставляла его отчаянно бороться с наступавшей и уже нежелательной неизбежностью. Он снова и снова, страшась заснуть, ворочался с боку на бок, из последних сил сохраняя остатки сознания.

Наконец Артур был сломлен.

На одной из сторон улицы, у самого подъезда полуразрушенного дома, сидели на асфальте три человека. Это был подъезд его дома. Но не оттого он содрогнулся. Он узнал людей, застывших в отчаянии в таком неудобном месте. Наташа, его жена, сидела на земле, прижав к себе младшего сына, держа его на руках, словно пытаясь защитить от чего-то страшного, надвигавшегося на них. Второй рукой она обнимала дочь, которая, прижавшись к ней спиной, смотрела с ужасом в противоположную сторону.

Обрывки оранжевой снежной ваты покрывали их тела, свисая с кистей рук и одежды. Открытыми, словно для опознания, были только лица. Будто кто-то, придя из страны вечной справедливости, предоставил им в этом аду последнюю возможность вынести приговор виновникам безвестной трагедии.

Так он не кричал никогда в жизни.

Кейт буквально ворвался к Артуру, но тот был уже не один. Над ним во весь свой огромный рост стоял Эдгар — их синоптик.

— Спокойно, спокойно. — Эдгар прижал его руки к кровати и навалился на него всем телом.

— Ребята, со мной все в порядке. — Слова, едва слышимые сквозь порывистое и частое дыхание, звучали неестественно даже для него самого.

— Мы послали за врачом. Ты посмотри на себя.

Только тут Артур обратил внимание, что был весь мокрый. Простыня, на которой он лежал, представляла собой скомканную тряпку, на которую словно вылили ведро воды. Крупные капли пота на лбу не оставляли никаких сомнений у его друзей.

— Я еще ночью почувствовал неладное, — сказал Кейт, будто продолжая неоконченный разговор между ним и Эдгаром.

— Бывает. Сейчас Рихард даст ему успокоительного и чего-нибудь еще, и все будет в порядке, — спокойно отреагировал тот.

Он равнодушно наблюдал, как врач приставил фармоджет, заряженный лекарством, к его шее, чуть ниже уха, и, уже проваливаясь в темноту, услышал обрывок фразы Рихарда:

— Вы еще не знаете новость?

* * *

Он попал в восьмую международную экспедицию в Антарктиду после того, как была опубликована его диссертация. "Артур Андреев, микробиолог, в том числе и по призванию", — любил представлять он себя. Конечно, он был талантливым ученым, но среди его знакомых других не было. А попал все-таки он. Поговаривали, что не обошлось без протекции его тестя — вице-президента Агентства по исследованию Южного полюса.

Что ж, пусть болтают, решил тогда он.

Нынешняя — не первая его экспедиция, так что опыта ему было не занимать. Артур не сомневался, что заслужил свое назначение.

Сложность и необычность проекта заключалась не только в том, что отправлялась их группа, вопреки общепринятой практике, весной, когда в Антарктиде наступала зима. Это автоматически порождало ряд трудностей, которые делали начало не очень комфортным. Впрочем, о каком комфорте могла идти речь, если ты уплываешь на несколько месяцев от семьи, от зеленой травы, от всего, что окружает тебя в привычной жизни. Он знал, что через три недели люди ко всему привыкнут и жизнь на станции потечет своим чередом. Так и произошло. Но главным и самым интересным была цель экспедиции. Четыре предыдущие вахты подготовили все для решающего момента — проходки полярной мантии.

Стояла середина антарктической зимы. Восемь модулей станции располагались на глубине двух километров в толще льда, на восточном склоне подледного хребта Чилингарова, который тянулся от противоположного края материка и пересекал полюс точно в его геофизическом центре. Девятый, самый большой, модуль располагался на поверхности в двух милях от главной шахты, на берегу бухты, где, вмерзший в лед зимовал в автономном режиме плавучий атомоход. Одновременно судно было их резервной базой на случай непредвиденных обстоятельств. Во время длинной зимы, когда солнца не видно, нет особой разницы, где проводить свободное время — наверху или в глубине. Тем более что всеобщая любимица — папоротниковая оранжерея — находилась внизу. Пожалуй, только синоптики были вынуждены в силу необходимости подниматься каждый день на поверхность для визуального контроля.

Седьмой и восьмой производственные модули находились немного в стороне. В двух тоннелях, уходящих от них в глубь хребта, круглосуточно кипела работа. Со дня на день они должны были достичь земной мантии. Свободные от вахты члены экспедиции с нетерпением ждали новостей. Томительные часы переходили в дни, но сообщение "Есть касание" не приходило.

Миллионы лет назад горная цепь поднялась на четыре мили над уровнем моря в результате столкновения двух континентов. Почему это произошло, когда все другие части суши на земле расходились, было непонятно. В сущности, они здесь оказались для того, чтобы ответить на этот вопрос.

Но вчера все изменилось. Лазерные буры уперлись в необычайно твердую породу, и два из них, не выдержав отраженного тепла, вышли из строя. Причем столкновение с породой произошло настолько жестко, что сейсмографы зарегистрировали ее колебания. Такого в практике буровиков никогда не наблюдалось, а опыт у персонала был огромный. Это необъяснимое препятствие представляло собой идеально гладкую плиту. Просто невероятно! На земле не существовало материи, которую не могла бы резать плазма, сведенная в фокус лазерным лучом. И это само по себе было открытием. Только ради этого стоило затевать столь дорогостоящий проект.

После сообщения в Центр управления полярных исследований проходчики, получив добро, приступили к поиску края платформы, чтобы обойти ее. Одновременно главная лаборатория станции пыталась отсканировать состав породы, которая заставила внести столько изменений в задачи экспедиции.

Результаты сканирования изумили всех. Платформа оказалась всего в шесть миллиметров толщиной. Но главным было то, что она состояла из отвердевших молекул ДНК человека. "Базальтовое кладбище ДНК", — окрестил его один русский.

Работы немедленно прекратили. Нужно было понять, с чем они столкнулись. Все члены совета понимали, что торопиться нельзя. Сообщение ушло в Центр сутки назад. После этого связи с ним не было.

Иржи Сток — руководитель экспедиции — стоял в центре большого округлого блока информации, куда он направился вместе с членами совета, не дожидаясь результата. Перед ним на фронтальной стене располагалась главная информационная матрица, которая представляла собой огромный экран с выведенными на него параметрами работы всех узлов станции. Информация, исходившая отсюда, как и сутки назад, ничем не отличалась от заданных программой параметров. На станции все было в порядке. Все, кроме одного. В правом верх-нем углу экрана голубоватой синевой отливало чистое поле жидких кристаллов. Это окно отвечало за внешнюю связь.

— Вы пробовали вызвать станции на шельфе?

— Да. Никто не отвечает.

— Ни одна из пятидесяти?

— Ни одна.

— Сигнал от нас уходит?

— Да. В поверхностном модуле его принимают свободно.

— Но ведь это значит, что не у них, а у нас что-то не в порядке. Это мы их не слышим, а не они нас, — заметил кто-то из присутствующих.

Иржи уже подумал об этом. Но чувствовал также, что остальные, сознавая эту очевидность, почему-то ждали именно его реакции.

— Кто-то еще принимает наш сигнал? — автоматически спросил он, думая о другом.

— Да. Полярный спутник связи на геостационарной орбите. И шесть из военной группировки над полюсом. — Старший инженер блока отвечал как-то отстраненно. — Первый не принимает никаких сигналов, кроме нашего, остальные отвечают одинаково, — продолжал он.

— Что значит "одинаково"?

— Все сигналы военных шифруются, но раз ответ один и тот же, они, скорее всего, передают либо SOS, либо сигнал одного и того же сбоя.

— Что может означать этот сбой?

— Можно только предположить, что это сигнал "Я вас не слышу" или "Я вас не вижу", что-то в таком роде.

— И каковы могут быть причины такой "одинаковости"?

Старший инженер пожал плечами.

Иржи повернулся к стоявшим сзади и отыскал взглядом Владимира Полоскова. На каждого из присутствующих он имел подробное досье и знал, что, энергетик по образованию, Владимир уже много лет занимался проблемами связи. Более того, на основании того же досье он допускал, что тот имел автономный выход на свое агентство. И хотя это нарушало регламент, работе не мешало.

— Владимир, у вас есть какие-нибудь соображения? Вы что-то можете добавить?

Возникла короткая пауза. Все с удивлением посмотрели на Полоскова. Тот все понял.

— Мы точно так же принимаем только полярный и шесть военных спутников. Больше мне добавить нечего. Никаких соображений у меня пока нет. — Он посмотрел ему прямо в глаза.

— Хорошо. Сбор через три часа. Прошу всех подготовить предложения по ситуации. И, уже обращаясь к инженеру, добавил: — Пока для всех "сбой связи". Вывесите информацию на мониторах.

— Есть.

Через сутки все уже понимали, что на станции происходит что-то не то. И дело не только в сбое связи. Результаты лабораторных исследований не были закрытой информацией, и поступавшие новые данные обсуждались персоналом совершенно открыто.

Иржи сидел в кабинете и размышлял. В общем-то пока ничего чрезвычайного не произошло. Потеря связи не бог весть какая проблема. Это не эпидемия, не авария, не взрыв, наконец. Все живы. Работы, за исключением вахт на бурах, продолжаются. Сейчас надо дождаться результатов с шельфа. Час назад он на всякий случай отправил синоптиков со связистами наверх, и, если ничего экстраординарного не произошло, нужно ждать.

По регламенту ровно через двое суток к ним прибудет группа связи с резервной установкой. Он вспомнил, что так уже случалось, правда давно — восемь лет назад.

И все-таки что-то тут не так. Если бы они полностью утратили связь, было бы все понятно. Но она была, и не просто была, а двухсторонняя. Спутники отвечали. Значит, по крайней мере одну частоту они принимают. Почему же Центр не воспользуется ею для связи? И почему отвечает только полярная группировка?

Голоса входящих членов совета прервали его размышления. Когда все расселись, Иржи задал вопрос, которого они ждали.

— Какие будут мнения по ситуации? Прошу сразу вносить предложения, — добавил он, обводя взглядом присутствующих.

— Мы здесь уже обменялись мнениями и пришли к выводу, что пока ничего делать не надо, — начал один из них. — Двое суток — не та потеря, из-за которой нужно пороть горячку. Можно, конечно, послать группу на ближайшую станцию. Но, во-первых, это противоположное побережье, да и что они им скажут? У нас все живы и здоровы, но нет связи. Остальное там знают. А если связи нет и у них, тогда что? Короче, надо ждать.

— А если через сутки никто не прибудет? — спросил кто-то.

— Давайте решать проблемы по мере их поступления!

Ему сразу стали возражать. Было понятно, что этот вопрос неприятен всем.

— Господа… — Все повернули головы к говорившему. — Главный врач экспедиции, старина Морган, как все его звали, до этого не участвовавший в разговоре, вдруг громко прервал обсуждение. — Господа, я, конечно, слабо разбираюсь во всем этом, но люблю слушать музыку. Если честно, просто обожаю. — Присутствующие заулыбались. — Так вот, я тут посмотрел сводку и обнаружил, что связь исчезла в тот момент, когда плазма столкнулась с плитой.

— Да, понятно, мы это все знаем, — раздались голоса.

— Минуточку, господа, — продолжал доктор. — Мой приемник перестал принимать музыку тоже именно в этот момент, а он никак не связан с нашей системой связи.

— Да мало ли какая причина могла одновременно повлиять и на ваш приемник! — Возражающих явно утомляла неторопливая речь доктора.

— И все-таки я прошу выслушать меня, — снова начал тот, повернув голову в сторону председателя, словно ища у него поддержки.

— Конечно, доктор, продолжайте.

— Так вот. Час назад проснулся микробиолог, который почувствовал себя плохо, я вам говорил о нем.

— Да, да, этот русский.

— Да, тот, что обнаружил ДНК. Так вот, пока он спал, я полностью обследовал его. Он совершенно здоров.

— Ну и что с того? — раздались нетерпеливые голоса.

— Минуточку, господа, — доктор поднял руку вверх. — Этот русский утверждает, что на земле произошла ядерная катастрофа и что ему совершенно необходимо пообщаться с руководством.

В зале раздался сдержанный смех. Обстановка даже несколько разрядилась.

— Группа с шельфа, — раздался голос диспетчера.

— Пусть войдут.

В зал вошел старший — голландец огромного роста. Все его знали, но он все-таки представился:

— Синоптик Эдгар Крафт.

Все вопросительно посмотрели на него. Он медленно обвел присутствующих взглядом:

— В воздухе на поверхности резко уменьшается содержание кислорода.

Возникла недоуменная пауза. Затем он так же неторопливо добавил:

— Кроме того, обнаружены продукты сгорания и кратное превышение содержания других опасных веществ. Изменилась температура в океане.

— Что значит — изменилась?

— Он стал горячим. Здесь полный анализ, — он кивнул на экран.

Когда все молча повернули туда головы, он произнес:

— Выходит, русский был прав.

* * *

— Оставьте нас. — Сток кивнул двум сопровождавшим русского. — Мне сказали, что вам известно, что происходит. — Эти слова он произнес, глядя Андрееву прямо в глаза.

— Нужно отправляться туда, вниз, к базальтовой плите. Ответ там.

Большая прямоугольная кабина главного лифта была тускло освещена. Иржи вспомнил, что дал команду перейти на экономный режим энергопотребления. Хромированные детали отделки каждые девять секунд зловеще вспыхивали, отражая дежурный свет при прохождении каждого из восемнадцати технических уровней. Зеркальная стена лифта удваивала количество находящихся в нем людей, вернее, их теней. И вдруг он увидел отражение своего лица. На него смотрел совершенно другой человек. Другой человек с похожим на него лицом. Иржи стало не по себе. Тишина и полумрак что-то изменили в нем. Нет, не только тишина. То, что он начал понимать за последние минуты, пока они шли к шахте лифта, заставляло его меняться. И сейчас он увидел, что не только внутренне. Никогда еще он не смотрел так пристально в самого себя.

Что с ними будет? Что будет с этими людьми? Сколько еще им осталось? Он поймал себя на мысли, что высчитывает, сколько времени они еще будут живы. Он усмехнулся. "Нет уж, будь честен — сколько времени мы можем считать себя живыми?"

Последние двадцать шесть лет он руководил экспедициями. Ситуации возникали разные, такие же разные, как и люди, которые окружали его. Любая ситуация какой-то своей гранью отражает и касается людей, оказавшихся внутри нее. Их характеры, мысли, наконец, поведение при этом. И любое ее отклонение от стандартной грозило возникновением конфликта. Его задачей всегда был поиск выхода из них, приведение обстоятельств в привычную для человека форму. Это он считал своей обязанностью. И всегда справлялся. В конце концов, ему за это платили.

Сейчас же к этому добавилось чувство ответственности. Причем в таких обстоятельствах оно напрочь вытеснило его обязанности, заместило их. Ведь он обязан тем, наверху. Обязан делать то, что ему поручили. Сейчас он имел все основания подозревать, что над ним никого нет. А вот ответственность за тех, кто рядом… Но перед кем? Перед их семьями, родными? Если все, что происходит с ними, правда — вряд ли они живы. Тогда перед ними самими? Но кто тебе поручал или просил тебя об этом? Никто. Ты решил сам. Кто ты такой сейчас? Не льсти себе. Несколько минут назад ты стал для команды никем. Просто одним из них.

Само понятие ответственности за эти минуты неузнаваемо изменилось. Каждая следующая секунда, каждая новая вспышка улетающих наверх уровней, отсчитывая роковые мгновения, меняла его самого, его убеждения и привычные взгляды. Другое просто не могло прийти в голову. Но только не сейчас. Сейчас менялась его личность.

И вдруг он похолодел. Ведь это происходит с каждым из них. Одновременно и сейчас. Здесь. Ведь каждый из них думает то же самое. В эти мгновения на его глазах менялись люди. И он был невольным свидетелем этого.

"Хорошо, пусть так, — с легким раздражением подумал он. — Но что же все-таки делать? Если эти невероятные обстоятельства станут известны всему персоналу, а рано или поздно это произойдет, то люди неизбежно начнут искать выход, не доверяя никому. Топлива хватит больше чем на год. Но пища… Доставка свежих продуктов была настолько отработана, что осуществлялась каждые две недели. Неприкосновенный запас закончится через четыре месяца. А что дальше? Страшно было подумать, что могло произойти дальше.

Сток вспомнил о чудовищных фактах людоедства в истории человечества. Он знал их благодаря своему деду, автору "Энциклопедии нравов", которую в память о нем заставила его перечитать мать.

Теперь он не только вспомнил все. Теперь судьба предоставила ему чудовищную возможность пережить, а может быть, и испытать все это.

Конечно, кто-то покончит с собой, не выдержит. Кто-то погибнет от истощения. Но кто-то пройдет через это!

"Стоп! Отставить пораженческие настроения, — приказал он себе. — Почему ты рассматриваешь только один, худший вариант? — Он усмехнулся. — Ты еще что-то можешь.

Значит, ответственность перед другими не дается кем-то. Ты сам берешь ее на себя.

Вдруг он заметил, что зеркало отражало только его лицо. Кабина была пуста. "Чертовщина какая-то", — мелькнуло в голове.

Лифт плавно остановился. Створка бесшумно отъехала. Перед ним, расступившись, стояли члены совета.

— Мы думали, вы едете с нами, — тихо сказал кто-то.

Иржи взял себя в руки.

— Наверное, с вами ехал кто-то другой, — вздохнув, произнес он.

Они быстро подошли к зияющей широкой воронке. Ледяной холод обдал лицо. Черное, похожее на базальт, дно отливало металлическим блеском.

— Запросите мониторинг температуры плиты, — сказал Андреев, даже не обернувшись. Он стоял на самом краю.

— Дайте лабораторию, — попросил Сток.

— Дежурный лаборатории, — прогремел голос.

— Какова температура платформы?

— Минус семьдесят шесть по Цельсию. И она понижается.

— Почему не докладываете?

— Изменения зафиксированы в последние четыре минуты. Но градиент изменения нарастает.

— Какова скорость нарастания?

Последовала непродолжительная пауза.

— Один градус в час.

— Медленно, — задумчиво произнес Андреев.

— Вы знаете, почему она меняется? — Сток повернулся к русскому.

— По моим подсчетам, уже через сутки она должна быть с температурой абсолютного нуля. Тогда интенсивное намораживание шельфа начнет образовывать новые ледники и сталкивать старые в океан. Примерно по площади Австралии ежедневно, — ответил Андреев.

— Что это за процесс? — спросил кто-то.

— Реакция платформы на повышение температуры. Можно сказать, инстинкт самосохранения.

— Она что, живая?

— Не знаю. — Андреев пожал плечами.

Все оживленно заговорили. Ответ "Не знаю" в сложившихся условиях означал "Да".

— Главное — последствия, — продолжал тот. — В течение месяца вся суша скроется под водой.

— Последний раз такое было на земле десять тысяч лет назад.

— В каком смысле?

— В Библии это названо всемирным потопом.

— Вы что же, думаете механизм, породивший наводнение тогда и сейчас, один и тот же?

— Не сомневаюсь.

— Не хотите ли вы сказать, что каждые десять тысяч лет происходит ядерная катастрофа?

— Сейчас это очевидно. Хотя в периодичности мы можем ошибаться.

— Это что, бесконечный цикл?

— По всей видимости, до того момента, когда кому-то из людей удастся выжить или по крайней мере сохранить информацию о причинах катастрофы, чтобы избежать ее в будущем.

— Вы хотите сказать, что никому не удавалось выжить на протяжении всей истории?

— Ну, почему же. Например, нам. Нам пока удалось.

— Что?

— Нам.

— Но это же бред.

— Может быть, и так. Но если и бред, то похожий на правду. Посудите сами. Выйти нам некуда, да и, пожалуй, поздно. Ледяная шапка, сместившись, скорее всего, перекрыла выход из тоннеля. Мы замурованы. Хотя в этом должен быть какой-то смысл.

— Почему вы так думаете?

— Почему? Сейчас, наверное, можно сказать об этом. Вы знаете, что наша станция "Восток" уже более ста лет стоит в точке геомагнитного, а не географического, полюса Земли. Именно точка расположения на материке — главное отличие ее от всех других станций. Само по себе это ничего не давало, кроме больших возможностей для измерений. Но четыре года назад, во время пробного бурения шельфа, уже пройдя поверхность грунта, проходчики наткнулись на нечто, что повлекло немедленное засекречивание этих работ. Насколько мне известно, там обнаружили одну или две конструкции, явно выполненные разумными существами.

Он замолчал.

Все онемели.

— Фиксируем смещение магнитных силовых линий Земли. — Голос и лицо диспетчера напомнили им о том, что шок — их субъективное состояние.

— Направление? — Сток, казалось, пришел в себя.

Все уставились на экран.

— Точка с широтой и долготой нашей станции!

— Что еще?

— Пока не можем понять. Перебои связи с модулем на поверхности.

Повисла тягостная тишина.

— По-моему, я догадываюсь, что это были за конструкции. — Голос Андреева заставил всех вздрогнуть. Все вновь повернулись к нему.

— Почему?

— Потому что все или почти все совпадает.

— А именно?

— Через некоторое время полюс окажется в нашей точке. Мы, так сказать, поменяемся с "Востоком" местами. Точнее, станем очередным магнитным полюсом.

Но мы находимся ниже уровня твердых пород. Сползающие льды не тронут нас.

— Вы хотите сказать…

— Да, — уже с трудом выдавил он. — Очевидно, там нашли модули, аналогичные нашим.

— Вы знали это? — выкрикнул кто-то. — Вы все знали!

— Я узнал это сегодня ночью. А сейчас знаю то же, что и вы. Если бы информация, которая хранилась в тех модулях на "Востоке", была бы правильно расшифрована, сегодняшней катастрофы могло бы не быть. Но мы не успели.

— Вы хотите сказать, что всякий раз, когда человек соприкасается с плитой ДНК, на земле происходит катастрофа?

— Ну, по крайней мере так было дважды, как нам сейчас известно. Хотя, может, и наоборот. С приближением катастрофы люди выходят на контакт с плитой. Или их выводят на такой контакт. В противовес тем, кто очень хочет поторопить человечество с концом. Первая попытка была неудачной. Правда, это вряд ли добавит нам оптимизма, — чуть помолчав, заметил Андреев.

— Так что же с нами произойдет? Чем все это закончится?

— Я не Господь Бог.

Артур отошел в сторону.

* * *

Иржи Сток, главный руководитель проекта, организатор и мозг крупнейшей международной экспедиции, сидел один в своем огромном кабинете. Он был один уже четырнадцатый месяц. Ничто и никто не мог нарушить его уединения.

Когда начался голод, он провел основные системы управления в свое убежище. Да, с того времени он так кабинет и называл. Люди постепенно начали терять контроль над собой.

Наконец наступил момент, когда нужно было принимать решение. Он обесточил линии управления резервуаров с главного пульта и открыл кингстоны. Газ почти мгновенно заполнил весь объем станции. Он невольно опустил голову, когда увидел, как заметались на пульте люди. Это длилось несколько секунд. Они испытали весь ужас непонимания того, что с ними происходит. Но он не мог поступить иначе. Другого способа умертвить станцию у него не было. Отбирая у них жизнь, он оставлял им надежду. Пусть призрачную, но надежду.

Когда все уснули, он стал понижать температуру в помещениях. Через семь дней она опустилась до абсолютного нуля. Все были мертвы. Он знал, что необходимо удалить кровь и наполнить сосуды раствором, чтобы их не разорвало. Но он не мог этого сделать. Оборудование станции было предназначено для других целей. Никто не проектировал машин для убийства. Это не входило в задачи экспедиции. Он понимал, что нарушил регламент такой процедуры и просто всех убил. Впрочем, "правильность" и "регламент" не были признаны наукой. Сам же он в такую процедуру не верил, что только осложняло его диалог с самим собой.

Он верил в другое. Он жил этим.

Если они вообще кому-то нужны, если есть хоть кто-то в бесконечной Вселенной, кому небезразлично, чем и как закончится их жизнь, он придет к ним.

Если есть смысл в их существовании, то кто-то должен знать это. Ведь тем, другим, на Земле, не дали времени для раздумий. А ему для чего-то дали.

Для того ли, что совершил он?

Думая только об этом, он начал медленно сходить с ума.

Если же не было ни цели, ни смысла существования человека, а их станция просто случайность — тогда все равно. В таком случае он поступил правильно.

Это произошло сегодня, когда хронометр пробил шесть часов вечера. Он сел за стол и взял чистый лист бумаги. Все, что он обдумал за эти месяцы, уместилось в шести строчках. Рука уверенно вывела первое слово:

"Приговор".

Буквы запрыгали у него перед глазами, и, делая неимоверное усилие, он написал:

"Судья — Сток".

"Присяжный — Сток".

"Обвиняемый — Сток".

Вопрос к присяжному: "Считаете ли вы убийцей г-на Стока? "

Ответ: "Да".

Ручка выпала у него из рук. Стены кабинета, теряя очертания, неожиданно начали таять, расползаясь по серому холоду пола. Потолок посветлел, и легкий дымчато-оранжевый свет заструился сверху, обволакивая и погружая его в зловещую дремоту. "Вот так, наверное, и начинается сумасшествие", — успело мелькнуть в голове. И вдруг из разверзшегося над ним малинового небосвода бархатным и низким звуком, размеренно, словно рождаясь и тут же умирая от безысходности, поплыли слова:

— Что же мне делать-то с тобой? Ведь было! "Было… было…" — ответило эхо.

Сознание погасло.

Когда он пришел в себя, то вспомнил, что не дописал главного. Иржи Сток знал, что должен написать. С трудом придвинув к себе бумагу, он склонил голову и в ужасе отпрянул. Ниже написанного им он прочел:

"Но убийца ли он?"

Это был не его почерк. Уже четырнадцать месяцев Сток считал себя таковым.

* * *

— Вот ты и увидела живых. — Голос вернул Леру к действительности. — Время, куда ты попала, — это черта, за которой начнется сначала разрыв в уровне жизни, а затем массовая гибель людей, не обладающих ресурсами, которая выльется в самую страшную войну: не за Землю, территории и власть, а за возможность продолжать жить.

Человечество должно было договориться раньше. Это его точка невозвращения. Каждый самолет может вернуться обратно, домой, истратив половину горючего. Это и есть точка невозвращения. Перелетев за нее, вернуться нельзя. Человек — единственное разумное существо на земле — договориться не мог. Существовала только одна возможность жить дальше в мире: богатые страны должны были поделиться с бедными, при этом уровень жизни их граждан упал бы. Другого пути не было. Это была бы своего рода проверка: развитые государства подтвердили бы свои слова о гуманизме не посылкой нескольких самолетов с поношенными вещами и продуктами в помощь бедствующим, а реальной потерей достигнутых благ и привилегий. Привилегия жить лучше других не может принадлежать никому, потому что в этом случае ты отнимаешь ее у кого-то.

— Они ведь ее получили именно за счет бедных! Это они сделали их земли своими колониями сотни лет назад, не дав им развиваться, а затем отобрали и использовали их природные богатства на благо своих граждан и государств. Это они властвовали над ними только ради собственных интересов. И построив на этом собственную экономику, лицемерно стали говорить о гуманизме и других "ценностях цивилизации"! Они просто должны отдать то, что задолжали!

— Верно. Но этого не случилось. Когда ты должен доллар, хозяин положения тот, кому ты должен. А когда ты должен миллион, хозяин уже ты. Это нехитрое утверждение очень подходило той, второй половине, которая поддержала того сумасшедшего. А разве это произошло впервые в истории человечества? Каждый раз менялся только масштаб. Ловушка, которую расставил дьявол, захлопнулась. Только в этот раз в нее попали все. Случилось то, что ты видишь.

— Боже, чем же это закончилось? Неужели это конец жизни на земле? Неужели это и называли концом света!

Лера замолчала. Все, чем жили люди, чем жила она каждую минуту своей жизни, было напрасным.

Все эти полочки с книгами в огромных библиотеках, эти кладези человеческой мысли о великом и возвышенном, о сути и смысле человеческого бытия, рассуждения великих мыслителей, потративших жизнь на поиски пути к лучшему, все эти театры с их попытками обнажения пороков и страстей, с их поисками и устремлениями — все это в одночасье оказалось пустым и ненужным, все оказалось суетой и тленом. Платоны и Вольтеры, Эйнштейны и Аристотели, поэты и художники — весь авангард человечества вел его не тем путем и привел не туда. Она видела финал пути. "Неужели так бесславно человечество закончило свой путь? Для чего же тогда люди рождались, жили и умирали? Для чего жила моя бабушка, для чего жил мой сын? Зачем все это было?

Как такое могло случиться?

Какое счастье, что я умерла раньше и не увидела конца. Нет, все-таки увидела". Ею медленно овладевала опустошенность и чувство безысходности. Что-то в ней отчаянно сопротивлялось такой реальности. Боролось, отвергало ее, и эта неестественность происходящего, невозможность принять его и смириться с ним вылились в крик, простой человеческий крик. Уже в который раз она почувствовала, как нестерпимая физическая боль разрывает изнутри все ее существо.

— Господи! Я не хочу видеть это! Н-е-е-ет! — вырвалось у нее. — Но это был не ее голос. Это был крик уже другого человека. Человека, которым она стала.

Сознание медленно возвращалось. Она снова была здесь.

— Я хочу посмотреть на тех, кто привел мир к такому концу!

Она была поражена твердостью своего голоса.

— Ведь они тоже здесь?

И вдруг услышала:

— Да! Они здесь! Неужели ты никогда не смотрела в зеркало?

В ее глазах снова потемнело.

* * *

Меж двух гигантских колоннад, прямо напротив нее стояла женщина все с теми же огненно-рыжими волосами. "Как странно", — подумала Лера. Перед женщиной маячили три черные тени, не давая ей пройти в галерею. Она повернула голову. Глаза их встретились. В них было отчаяние. Чувствовалось, что она почти оставила свои попытки.

— Ее зовут Маргарет. Она хочет убить своего ребенка, — услышала Лера.

После того ужаса, который она только что пережила, удивляться не было сил.

— Может быть, так и надо? — выдавила она. — Почему вы не поможете ей?

— Потому что дело не в ее ребенке, а в ней. Лучше бы не родиться ей.

КНИГА ХАОСА

Всего в пятистах метрах от Кремля, рядом со знаменитым Домом Пашкова, известного своим мистическим прошлым, возвышается огромное серое здание — Библиотека имени Ленина. Гигантское хранилище достижений человеческой мысли всех времен и народов молчаливо стоит, с укором взирая на древние стены цитадели русских императоров. Четырнадцать колонн из мрачного серого мрамора подпирают главный вход в этот пантеон знаний. Словно вырастая из мрачных подземелий, где расположен главный лабиринт книжных хранилищ, день и ночь из года в год стоят эти часовые, охраняя главную свою тайну.

* * *

Квинс — район в Нью-Йорке, не пользующийся дурной славой. Но, расположенный в сорока минутах езды на метро от Манхэттена, это все-таки не самый освещенный пригород города-монстра. В девять вечера улицы становятся пустынными, фонари блекнут, и жизнь повсюду замирает. Неброская и редкая неоновая реклама расположенных вдоль проезжей части магазинов не меняет общей унылой картины. Их двери в такой час остаются неподвижными. И все-таки проезжающие машины стараются миновать этот район без остановок. Причиной тому — прошлое.

Это знал человек, неторопливо, но уверенно шагающий по безлюдным улицам пригорода. Он специально не брал такси и приезжал из Манхэттена на метро. В девять вечера этого лучше не делать, советуют все туристические проспекты. Нью-йоркская подземка — не место, где в такое время можно расслабиться. Но ему там хорошо думалось, а это было сейчас необходимо. А главное, человек знал — с ним ничего не случится.

Все повторялось каждый день вот уже две недели. Утром он уезжал на место, где когда-то высились небоскребы-близнецы, и неподвижно стоял там несколько часов. Но ответ не приходил. Чувствуя особую ауру места, где в одно мгновение окончились жизни тысяч людей, человек ждал ответа. Это был его последний шанс.

На земле много мест массовой гибели. Места сражений, крушений поездов, извержения вулканов, землетрясений. Но эти места не устраивали его. Все они были растянуты во времени. Те же, где тысячи или сотни тысяч людей погибли в какое-то мгновение, были особыми местами, с их особой, страшной концентрацией ужаса. Их можно пересчитать по пальцам одной руки. Хиросима и Нагасаки. Он был там. Был и во многих других. Но они не дали ему ответа.

"Терпение сильнее, чем меч самурая", — твердил он себе. И наконец его озарило. Как же он раньше не догадался, что есть еще одно место! И оно рядом с ним. Он бывал там много раз. И вот он снова здесь. Теперь каждый день. Он будет ждать. Ждать столько, сколько потребуется.

Он называл это место "самым свежим". Все было бесполезным.

Череда фонарей закончилась. Человек зашел в холл отеля, кивнул портье и, медленно повернувшись, направился в лоббио. Сквозь приглушенное освещение зала в темноте проступали очертания фортепиано. Вокруг никого не было. Портье, удивленный, что постоялец направился не в номер, неслышно подошел к нему сзади и спросил:

— С вами все в порядке?

Человек вздрогнул, как показалось, от неожиданности.

— Простите, — извиняющимся голосом пробормотал портье.

Но человек вздрогнул не от этого. Резко повернувшись, он бросил:

— Первый самолет на Москву. Один билет.

— Одну секунду, сэр, — пролепетал портье и почти бегом бросился к своей стойке.

* * *

"Дамы и господа! Наш самолет приземлился в аэропорту Шереметьево города Москвы". Мягкий голос стюардессы вернул его к действительности. Эта фраза была единственным, что он разобрал, и не потому, что английский экипаж оставлял желать лучшего, нет, просто некоторые из слов стали уже частью его мыслей.

Неопрятного вида мужчина что-то настойчиво пытался ему втолковать, пока не понял, что тот не понимает ни слова. "Такси", — наконец услышал он что-то знакомое. Он предлагал ему такси. "Да, да", — поспешно произнес Барроу одно из двух знакомых ему русских слов.

После нескольких поворотов и непонятных манипуляций со шлагбаумами машина выехала на широкое шоссе и быстро набрала скорость. На ломаном английском водитель попытался выяснить, куда его доставить. После нескольких попыток уточнить, правильно ли он его понял, русский уяснил, что тот впервые в Москве, у него нет брони ни в одной из гостиниц, но ему обязательно нужно где-то остановиться. Сказав "о'кей", водитель резко повернул влево и выехал на трассу, полную автомобилей.

Уже через полчаса они мчались по Москве. Все, что он видел, его удивляло. Вдоль улиц мрачной стеной стояли многоэтажные дома, впрочем хорошо освещенные. Все это так контрастировало с одно- и двухэтажными домиками, заполонившими американские города, что невольно наводило на мысль, что какая-то иная логика диктовала местным архитекторам правила и законы градостроительства. Но именно это вселяло в него уверенность, что он на правильном пути.

Такси выехало на мост через широкую реку, и на другой стороне взору открылся вид на величественное здание, чем-то напоминающее пирамиду с освещенным прожекторами шпилем, уходящим в ночное небо.

"Это тебе не "Эмпайр Стэйт Билдинг" или небоскребы-близнецы", — подумал Барроу, разглядывая огромные, ярко освещенные скульптуры, украшающие башни этого гиганта. У тех — только высота. Здесь же чувствовалась угрожающая помпезность и величественность. Каково же было его удивление, когда, выехав на большую площадку, таксист резко затормозил у главного входа в здание.

— Украина, отель, Сталин, — сказал он, обернувшись, и почему-то с гордостью, как ему показалось, посмотрел на пассажира.

"Да, случайностей не бывает. Вот то, что мне нужно. Именно в таком городе должна быть эта книга. И только я могу найти ее".

* * *

— Почему двадцать седьмой? Я хочу выше.

— На верхних этажах, к сожалению, нет свободных номеров, — невозмутимо ответила девушка и протянула ключ. — Лифты через зал налево.

"Никакой улыбки. Так и должно быть", — подумал он.

С ним не было ничего, кроме документов и денег, и он точно знал, что не будет спать в эту ночь. Поэтому, нажав на последнюю кнопку в лифте и оставшись один, Джо глубоко вздохнул. "Я увижу все из холла. Хочу посмотреть на ночной город, мне необходимо это сделать именно сейчас".

"Дзинь" — раздалось в кабине, и дверь бесшумно открылась. Длинный коридор с высокими потолками поворачивал несколько раз направо. Вдоль левой стороны шли номера. Окон не было. "Странная архитектура", — с досадой подумал он, остановившись перед стеклянной дверью, ведущей на пожарную лестницу. "Может быть, этажом ниже". Джо повернул ручку.

Уже сделав шаг вниз, он остановился. На лестничной площадке, слева от него, была еще дверь. Скорее по наитию, чем осознанно, Барроу толкнул ее.

Перед ним простиралась огромная смотровая площадка, которая неизменно запиралась на ночь. Но в эту ночь, в его ночь, она была открыта. Сегодня все было открыто для него, и он знал, почему.

Медленно подойдя к опоясывающей площадку балюстраде, Джо остановился у подножия одной из тех неподвижных фигур, которые он заметил еще там, внизу.

С осторожностью, словно боясь высоты, Барроу положил руки на каменные перила. Сильные порывы ветра заставили его еще сильнее сжать их. Под ногами, насколько хватало глаз, простирался хорошо освещенный гигантский мегаполис. Огромные реки проспектов с движущимися автомобилями направлялись к его центру. Так щупальца спрута, раскинувшиеся в разные стороны, втягивают добычу в его ненасытную утробу.

Влажный ночной воздух пьянил. Он глубоко вдохнул и прокричал: "Ну, где же она? Покажи!"

И вдруг, разрывая страшным скрежетом ночную тишину, огромная чугунная рука скульптуры медленно поднялась и вытянулась над ним. Джо в ужасе отпрянул. Затем осторожно, словно опасаясь чего-то, повернул голову туда, куда указывал чудовищный монстр.

В чистом ночном воздухе, вдали, в центре, мерцали красные звезды.

Очнувшись, он взглянул на статую. Она стояла в прежнем своем положении и была, как и прежде, неподвижна.

"Конечно, показалось", — пронеслось в голове. Все еще оглядываясь на нее, Барроу резко повернулся и бросился прочь.

Забежав в номер, он зажег настольный абажур и ничком упал на кровать. Его лихорадило. Холодный пот выступил по всему телу. Вдруг озноб прекратился, и голову пронзила мысль: нет, ему не показалось. Тот незваный ночной гость только что был рядом.

Ночью ему почему-то приснилась Джоконда.

При чем здесь женщины? — подумал он и тут же прогнал эту мысль. По привычке. Но на сей раз Барроу поступил необдуманно.

Джо долго не мог понять, что объясняет ему миловидная девушка за стойкой. Наконец до него дошло: библиотека сейчас называется по-другому. Он пожалел, что потратил время на выяснение такой абсолютно неважной детали. "Скорее, скорее", — стучало в голове.

Нет, ему не надо такси, он поедет на подземке. Удивленная девушка что-то неуверенно чертила на карте метро.

"Библиотека имени Ленина", — раздался голос диктора, и огромная толпа народа, подхватив его, словно щепку, вынесла на поверхность.

Четырнадцать колонн из мрачного серого мрамора в упор смотрели на него. "Как долго я ждал этого. Двадцать восемь в Библиотеке конгресса, двенадцать в Лондоне, и наконец…"

Его отец работал простым рабочим на стройке, как и его дед. Заработка хватало лишь на то, чтобы выжить. Профессия, мягко говоря, не очень популярная, он это почувствовал еще в школе. Рано или поздно группы подростков делятся либо по лидерству, либо по имущественному признаку. Первым Джо не обладал, второго не имел. В гости к ним никто не ходил из-за скверного характера отца. Даже мать — домохозяйка — время от времени, глядя на мужа не то с сочувствием, не то с раздражением, ворчала: "Пошел бы, что ли, шофером, вон сосед хотя и бывает дома редко, но зато при деньгах".

Огромная, сверкающая хромом фура раз в месяц задерживалась у соседского дома на несколько дней. Мальчишки с немым восхищением собирались возле нее, любуясь отражением деревьев в глянце дверей кабины. Среди них был только один, кому позволялось забраться внутрь, — сын соседа. Страшная зависть охватывала тогда подростка.

— Он ведь не работает, он живет там, в грузовике, надолго ли его хватит? — раздраженно бросал отец, но эти возражения были неубедительными.

— А твой отец? Сколько ему было лет, когда он погиб на стройке?

Мать вздыхала и уходила на кухню. Она все понимала. Не понимал он, тогда еще совсем юный подросток.

Однажды на баскетбольной площадке за домами его жестоко избили чернокожие парни из соседнего района. При их появлении все его друзья разбежались, а он остался.

— Завтра в пять будь дома, пойдем разбираться. — Отец по природе был не робкого десятка, к тому же силы ему добавляла постоянная злость на неудавшуюся жизнь, на окружающих его людей. В округе его побаивались.

— Не надо, папа, я сам как-нибудь.

— Это уже который раз? Никогда никому ничего не прощай, я говорил тебе это, говорил? — В голосе отца послышалась угроза.

Лежа в ту ночь с окровавленными губами в своей комнате, Джо с отчаяньем и злобой подумал: "Нет, я буду таким, как отец, все будут меня бояться. Я обязательно этого добьюсь".

— Обязательно! И сделаешь это сам. — Голос в темной комнате заставил его вздрогнуть. — Не переживай. Я помогу тебе. Ты добьешься не только этого, но и гораздо большего, ты даже не можешь себе представить, чего! — Говоривший стоял в полумраке посреди комнаты. Капюшон на голове прикрывал часть лица так, что был виден только острый подбородок. Одеяние, напоминавшее плащ, ниспадало до самого пола.

— Кто вы? — с усилием выдавил юноша. Страха не было.

— Ну, наверное, ты и сам догадался, что не враг. Так ты сам отомстишь обидчикам или тебе нужна помощь отца?

— Сам.

— Точно? Хорошо подумал?

— Да, — твердо произнес юноша.

— Отлично. Тогда возьми вот это. — В его руке появился пузырек с порошком.

— Зачем он мне?

— Не бойся. Ты ведь помнишь, на какой машине они ездят?

— На серебристом "форде".

— Завтра в три они будут в кафе на перекрестке, в квартале от твоего дома, и, пока они будут сидеть там, открой бензобак и всыпь порошок туда. У них просто заклинит двигатель, и ты отомстишь. Вот и все. Да, и еще я оставляю тебе список. — С этими словами он небрежно бросил на стол запечатанный конверт.

— Список чего?

— Тех, кого ты хотел бы столкнуть с обрыва.

— Но я…

— Не торопись отказываться. Все, что даю я, пригодится.

Утром парень проснулся с тяжелой головой. Приснится же такое! Он скинул с себя одеяло и встал. Ремень на свалившихся с постели джинсах ударился пряжкой об пол, и что-то покатилось к двери.

— Это еще что за склянка? — Голос матери, стоявшей в дверях и поднявшей катящийся пузырек, окончательно привел его в чувство. — Тащишь в дом что ни попадя, — проворчала она, ставя пузырек на тумбу. — Вставай, уже одиннадцать, — донеслось с кухни.

Джо стоял раздетый, ошалело глядя на порошок. Какая чушь!

Он видел все. Компания села в автомобиль, пронзительно завизжала резина, и "форд" резко набрал скорость. Вдруг раздался хлопок, колеса заклинило, автомобиль развернуло, и, перекувырнувшись несколько раз, он врезался в выезжавший на перекресток грузовик. Из лопнувшего от удара бензобака тяжелой фуры прямо на лобовое стекло полился бензин. В салоне "форда", отчаянно пытаясь открыть заклинившие от удара двери, метались люди. Наконец одному из них удалось выбить лобовое стекло, и он выкарабкался наружу.

Струя била прямо в него. Водитель грузовика, спрыгнувший на капот легкового автомобиля и помогавший ему, вдруг поскользнулся и упал. В этот момент машина вспыхнула. Два факела бросились от нее прочь. Свидетели аварии с ужасом услышали крики сгоравших заживо. Потом был взрыв.

Через четыре часа, когда все было кончено и утих вой машин "скорой помощи", а бульдозеры растащили искореженные автомобили, Джо все еще стоял там. Был уже вечер. "Пойдем домой, — сказал подошедший отец. — Надо же, как не повезло соседу: только отъехать от дома — и такое".

Неделю он просидел, запершись в комнате.

— Не трогай его, — юноша услышал голос отца. — Увидеть такое не пожелаешь и врагу, а в его возрасте…

С возрастом отец ошибался. Не было уже того мальчика, которого он учил жить. Этот мальчик отомстил всем, и за него тоже.

Постепенно все улеглось. Он снова пошел в школу, и скоро эта история забылась на долгие годы, как будто ничего и не было.

Но в нем самом произошла перемена. Джо понял, что, если очень сильно захотеть кого-то отодвинуть, оттолкнуть, затоптать, это получится быстро и легко. Гораздо легче, чем отпустить птицу на волю. Но с тех самых пор парень постоянно носил с собой список тех, кого хотел бы столкнуть с обрыва.

С этого момента на жизнь нечего было жаловаться. Все шло успешно. Университет, магистратура, он уже известный в своих кругах специалист по теологии. Первая же работа принесла ему успех. Но иногда Джо Барроу — так его уже называли — ясно чувствовал, что к уважению к нему примешивалась настороженность коллег. Семьи так и не появилось.

Шли годы. Все переменила его статья "Я скомандую "Стоп" эволюции!". Это был полемический ответ на давнюю публикацию одного священника из Санкт-Петербурга почти с таким же названием. Только слово "Кто" он заменил на "Я" и убрал знак вопроса. Настороженность коллег, сменившись опасением у одних и восторгом у других, разделила их на две группы. Возможность увлечь людей за собой наполняла его сладостным ощущением власти над ними, не сравнимым ни с чем, что он испытывал прежде.

В прессе поднялась буря, в обществе возникло напряжение, и руководству университета пришлось уговорить его взять отпуск.

"Отлично! Пока они грызутся, я буду наслаждаться уединением".

Крутой съезд вправо, и Сто первое шоссе осталось позади. Он медленно миновал Мэлроуз. Дорога, петляя по побережью, извивалась между подступающей водой слева и скалистыми обрывами справа, если ехать на север, в сторону Сан-Франциско. По склонам лепились разноцветные домики, защищенные со стороны океана высокими и прозрачными пластиковыми заборами. Постоянные зимние ветра продували насквозь все, что находилось выше кромки воды. Редкие бухты — тихие гавани судов, да и судеб местных жителей, чья жизнь так или иначе была связана с океаном, чередовались с узкими полосками диких галечных пляжей. Сейчас, в ноябре, они были пустынны.

Дорога резко рванула вверх. Когда тяжелые металлические ворота сомкнулись за ним, словно отсекая враждебный для него мир, Барроу заглушил машину и медленно направился к обрыву.

Эту виллу строил он сам, и нравилась она только ему. Ничто не защищало ее от ветра. Ветер тоже ему нравился. Редкие друзья, побывав здесь, уже никогда не возвращались. Это он придумал звуки реквиема, встречавшие тех, кто ступал на порог дома.

Впрочем, он был доволен их невозвращением. Здесь была ЕГО крепость. Его и ветра. Погода портилась. Далеко внизу, петляя меж скал, как будто ничего не изменилось, виднелась лента шоссе. Но Барроу знал, что сегодня изменилось все.

Быстро темнело. Пройдя в овальную гостиную с огромным панорамным окном, выходящим на океан, он растопил камин и опустился в глубокое кресло.

Очнувшись от негромких, но резких ударов, Джо понял, что задремал. Одна из намокших от дождя веток, раскачиваясь под порывами ветра, тяжело била по окну.

"Хорошо бы выпить виски", — подумал он. Подойдя к огромному глобусу и приподняв его верхнюю половину, Барроу достал бутылку с голубой этикеткой. Стакан стоял тут же, на широкой ленте столешницы, опоясывающей экватор. Темноватая, похожая на коньяк, жидкость медленно поднималась к краю стакана. И вдруг на глобусе ожили и стали меняться очертания континентов и материков.

В себя его привел звук льющегося через край содержимого бутылки.

"Черт!" — вырвалось у него. Сделав небольшой глоток, Барроу взял салфетку и вытер сначала стакан, затем руку. Медленно, будто боясь чего-то, он перевел взгляд на глобус. На нем уже все было по-прежнему.

Держа стакан в руке, Джо подошел к окну. Плотные струи дождя разливались причудливыми потоками по стеклу, скрывая океан. Именно здесь, именно в такую погоду, под звук дождя и удары ветра, он написал свои лучшие труды. Его вдохновляла не просто плохая, а очень плохая погода.

Вдруг Барроу обратил внимание, что удары веток в окно стали громче и сильнее. Этот звук непрерывно нарастал и уже через мгновение перешел в набат. У него заложило уши. "Проклятое дерево", — подумал он и едва не ударил кулаком по окну, к которому еще секунду назад липли мокрые листья, впиваясь в ненавистное им стекло, словно стараясь его разбить.

Листьев не было. Напротив него прямо за окном стоял человек. В капюшоне.

— Я терпеливо ждал, когда ты насладишься картой мира. — Голос исходил из глубины зала.

Он обернулся. Человек уже сидел в кресле.

— Это не было наслаждением, — сдерживая волнение, произнес Джо.

— Все равно. Ты хочешь этого. И получишь. Как видишь, мне твоего ничего не надо, — с усмешкой произнес тот. — Наоборот, я выполнил все, что обещал. — Он наклонился, что-то увидев перед собой. — Интересуешься архивами?

Незнакомец взял со стола старую, потрепанную газету.

— Хм, 2009 год. "Восемь британских офицеров полиции и двое гражданских служащих назвали учение джедаев, которое упоминается в киноэпопее Джорджа Лукаса "Звездные войны", своим вероисповеданием, — сообщила Би-би-си 17 апреля, — прочитал он. — Как выяснилось, все десять джедаев работают в полиции округа Стратклайд в Шотландии. В 2008 году в Великобритании была основана Британская церковь джедаев. Ее члены практикуют религиозное поклонение Силе".

Он бросил газету обратно на стол.

— Да, — в его голосе звучала ностальгия. — Жаль, ничего не вышло. А какой захватывающий был проект! Какая атака на мозги! И разъедали, разъедали! — Незнакомец указал на конверт. — Хранишь его?

— Что? Список?

— Я не вижу там главного персонажа.

— Кого же?

— Неважно. Важно, что его нет, и пока это меня устраивает. Присядь, — гость указал на другое кресло, и в этот момент что-то сверкнуло на его руке.

Зеленый геккон с короной из черного алмаза на голове, злобно оскалясь, обвивал указательный палец своего хозяина.

"Так вот кто передо мной!" — мелькнуло в голове.

Кожаное кресло издало неприятный шипящий звук и, будто глубоко выдохнув, медленно опустилось под ним. Барроу не почувствовал ни страха, ни волнения. Как будто был готов и согласен отдать то, что когда-то получил в долг.

— И это было бы правильно, — словно подслушав его мысли, по-прежнему сидя, наклонив голову вниз, так что лица его не было видно, произнес незнакомец. — Но тебе я прощаю все. Более того, я принес тебе то, что тебе сейчас так необходимо.

— Но я ни в чем не нуждаюсь… кроме…

— Ошибаешься. Ведь все, что тебя окружает, и составляет то, в чем ты нуждаешься. А как ты добился этого? Ты имел все необходимое для достижения своей цели.

Возразить было нечего.

— Ты уже не нуждаешься в сладостном чувстве власти над людьми и возможности увлечь их за собой. Тебе нужно большее — власть над душами и возможность распоряжаться ими. Вот что тебе нужно сейчас! — Помолчав, незнакомец добавил: — Нельзя представить, сколько это стоит крови. Пора стать великим.

И он почувствовал, что это так!

— Но сделать великое из простого могу только я, — продолжал его визави. — Мне нужно лишь объявить вам, глупцам, об этом. Вспомни историю с Джокондой.

— Я не знаю этой истории.

— Четыреста лет это был просто портрет, как и тысячи других. Мало кто знал о нем. Но меня это не устраивало. У меня были большие планы на эту картину. Я украл ее. Украл уже в двадцатом веке. Все выверил. Она исчезла на три года. Но эти три года ее лицо не сходило с обложек журналов, да и газеты трещали о ней каждый день. Так я сделал ее великой. И с тех пор очередь к картине не иссякает. Где же вы были раньше? — Он усмехнулся.

— Но… зачем?..

— Я воздвиг памятник первой женщине, послушавшей меня! Правда, он так и не был закончен. Это меня страшно огорчает. Почему-то всегда есть какое-то препятствие. Ну да не последняя же это попытка. Я вообще люблю памятники. Как только человек создает новый монумент кому-то из людей, это греет мою… — он снова усмехнулся, — чуть не сказал "душу"… мою неплоть. Знаешь, в моем доме почти всегда холодно, несмотря на вашу уверенность в обратном.

Он поежился.

— Ну да, теперь понятно, почему вы особенно любите людей, которые сами заказывают свои портреты.

— Догадлив. Еще один мой союзник. Ну, тогда угадай, о чем думает человек, позируя художнику?

— О том, чтобы остаться в памяти поколений.

— Но для чего ему это нужно? Ну! Вижу, догадался. Он думает, что тогда не совсем умрет, а останется. Пусть даже напоминанием о себе, но останется. Заметь, иногда он даже искренне думает, что это будет память о его добрых делах, а не о нем лично. Глупцы! Пока последние воспоминания о человеке не сотрутся в памяти людской, эта память крепче морских канатов будет держать его в моей власти. Даже на том свете!

— Это я знаю. Так же как и то, что портреты сильных мира сего через год после их ухода можно найти только на помойках.

Незнакомец откинулся в кресле и громко захохотал.

— Что ж, другого способа утилизации ненужного хлама люди не придумали! Да-а, валяются среди смрада и вони. Эту мысль при жизни человек гонит прочь, убеждая себя, что временное — вечно!

С этими словами гость с удовлетворением хлопнул огромной ладонью по кожаному креслу.

Барроу испытующе поглядел на него.

— А как же быть с художником, предлагающим свои услуги… этим?

— Здесь не все так просто. К сожалению. Иногда художник вынужден это делать. Важна степень такой вынужденности. Впрочем, это всегда видно по портрету.

— А если он сам напрашивается на заказ? Ради денег или с расчетом?

— Нет, все-таки я не ошибся в тебе. Спрашиваешь, как быть с искусителем? Туда же! Он наш парень! — И громкий хохот, на этот раз перекрывший шум неутихающего дождя, заставил задрожать пустые стаканы, стоявшие напротив. — Жаль, что это касается только власти, а не портретов вообще, — злым голосом добавил он.

Вспышка молнии на мгновение выхватила черную грань алмаза, словно напоминая, зачем он здесь.

— Ладно, мы отвлеклись, оставим это. У меня к тебе…

— Я знал, что вы придете, — не дал ему закончить Барроу. — Вы должны принести мне книгу. Главную книгу хаоса.

— Ты говоришь, как равный мне. — Незнакомец усмехнулся. — Помни, я никому ничего не должен. С 1991 года, — добавил он. — Как видишь, еще совсем недавно я тоже ходил в должниках. Но я расплатился, — с издевкой произнес он. — Сполна. Насчет книги… Здесь все сложнее. Она находится у твоего предшественника. Да, да, не удивляйся, — словно угадав его мысли, продолжал он. — Ты ведь не первый, кто пытался осуществить написанное там. Но, к сожалению, почти безрезультатно. Нет, конечно, какой-то результат есть, но это совсем не то, что нужно мне, то есть теперь уже нам. Будем надеяться, что хотя бы ты… — Конец фразы потонул в раскате грома.

— Что же он сейчас с ней делает?

— Читает. Все еще читает.

— Как я могу взять ее у него?

— А зачем брать? Тебе нужно только прикоснуться к ней вот этим. — Он с явным усилием снял и протянул ему перстень. Ящерица злобно сверкнула на Барроу глазами.

Он отпрянул.

— Я читал, что к нему нельзя прикасаться. Это надо заслужить. Причем нужно совершить нечто ужасное… — Барроу запнулся.

— Во-первых, не обязательно совершить "уже". Во-вторых, ужасное для одних вовсе не означает ужасное для других. Не мне тебя учить. И потом, ты заслужил это своим желанием и согласием. Хм… А это поважнее, чем что-то совершить. Твои предшественники не знали, на что соглашались. Это я не давал им повернуть назад. Ты же желаешь и согласен — вот принципиальное отличие между вами. Разве это не главное? Может, поэтому у них ничего и не… — Голос вновь потонул в грохоте за окном.

— Так их было много?

— С Cотворения мира? Или за последние триста лет? Какая цифра тебя устроит? — уже раздраженно бросил незнакомец. — Но это не повод для сомнений, — продолжал он. — На сей раз я поведу тебя!

— Я и не сомневаюсь, я готов.

— Отлично. Помнится, твой предшественник был большой любитель посидеть в читальном зале. Там ты и найдешь его. К сожалению, я не мог отыскать его один. Мы можем это сделать только вдвоем. Известны лишь числа: четырнадцать колонн и двенадцать светильников из сорока четырех свечей каждый. Да, и не забудь про полюс…

Солнечный луч из багряной плоскости горизонта на океанской глади бил прямо в лицо. "Это же закат, — подумал Джо. — Я проспал почти сутки". Он медленно поднял руку, чтобы посмотреть на часы. Яркий сполох, отраженный от полированной грани алмаза, брызнул ему в глаза.

Три года он потратил на поиски. Начал с Лос-Анджелеса, где проживал много лет. В здании суда, подходившем по другим признакам, было пятнадцать колонн. Два месяца он провел в Капитолии, на обратной стороне которого возвышалось ровно четырнадцать колонн. Обошел все залы Библиотеки конгресса. Тщетно пытался найти нужное ему количество колонн на Публичной библиотеке Нью-Йорка и Мемориальном центре Линкольна. В Национальной Лондонской галерее их было десять. В Белом доме — пять. Наконец Барроу нашел их перед зданием Верховного суда. Ровно четырнадцать. "Символично", — подумал он. Уверенность вернулась к нему. Джо долго не решался войти. Разочарование было ужасным.

Даже собор Святого Петра в Риме он изучал целый месяц, деля пополам колонны левой четверти кольца, обрамляющего площадь, и складывая их с числом под ротондой. Все было тщетно. Постепенно отпали основные галереи и музеи мира. Тогда Барроу снова поехал в Нью-Йорк. Времени больше не было. Это он узнал из заметки в "Нью-Йорк таймс". В газете сообщалось, что 17 марта 2008 года на сайте www.youtube.

com компания "Бостон дайнемикс" представила первого четырехногого робота, который не падал ни при каких обстоятельствах, даже если его пинали и толкали. Он перемещался по льду, кирпичам, поднимался, глухо урча, по сугробам в гору, прыгал, как лошадь. Абсолютно все степени свободы контролировались компьютером.

Не успела просохнуть пленка от тиражирования "Терминатора", как началась эра роботов. Казалось, просто нужно сделать их тысячи и дать им оружие. Но все было не так просто. Робот должен был научиться отличать своего от чужого, а под эти понятия попадали не только люди, но и расы людей, их пол, возраст, взгляды, а также мосты, здания, животные, птицы, рыбы и еще тысячи, миллионы, десятки миллионов идентификационных факторов.

И только сегодня — он повторно услышал это в новостях, когда зашел перекусить в кафе на Сорок пятой авеню, — федеральное ведомство объявило о завершении работы. На нее ушло почти сорок лет. "Эпоха ядерного противостояния и страшного оружия подходит к концу. Новому роботу оно не страшно".

"Болваны, — подумал Барроу. — Зато оно по-прежнему страшно людям. Вы и раньше думали, что "Матрица" — просто фильм".

Ему было уже все равно. Он знал — конец близок.

Две стены из черного уральского мрамора и белый базальт лестницы, зажатой между ними, словно ограничивая и направляя ваш взор только вперед и вверх, сурово диктовали вошедшему свои правила.

"Нет, нет!" — единственное, что он мог понять из того, что, растерянно жестикулируя, объясняла ему маленькая пожилая женщина, показывая рукой на выход. Неожиданно появившийся молодой человек на хорошем английском языке уведомил его, что в библиотеку необходимо оформить пропуск. Таков порядок.

— Мистер?.. — явно испытывая трудности в обращении с его документами, вопросительно произнесла девушка, смущенно улыбнувшись.

— Барроу, Джо Барроу, — нетерпеливо ответил он.

Формальности были улажены.

Обе стены, как бы вырезая часть второго этажа, несли на себе такие же белые, как лестница, базальтовые ограждения. Через каждые десять метров этой балюстрады на огромных серых тумбах возвышались бронзовые светильники. Их было десять.

На то, чтобы увидеть и посчитать их, ушло всего несколько мгновений. Он даже не поднялся наверх.

Напротив, следуя системному подходу, выработанному годами, спустился вниз и, пройдя по залам электронной библиотеки, вновь вышел к лестничным маршам, которые поднимались в обоих направлениях вдоль стен, образовывая глубокую шахту на каждом этаже. Огромные, массивные двери вели в такие же, почти одинаковые читальные залы.

"Прошло уже целых три часа, — сказал он про себя. — Для меня это — вечность".

С одного из этажей короткий коридор вывел его в высокую ротонду, от которой в четыре стороны шли коридоры. Барроу усмехнулся. "Пойду по самому длинному", — и повернул налево. Коридор заканчивался все такой же массивной дверью, ведущей в зал номер три, как гласила вывеска. Не без труда потянув за бронзовую ручку, Джо почему-то вспомнил о сегодняшнем сне. Тяжелая плита одной из ее половин, словно сопротивляясь и не желая пускать его внутрь, медленно приоткрылась.

Двенадцать огромных четырехъярусных бронзовых светильников, расположенных строго против двенадцати огромных окон, нависали над этим гигантским залом. По всему его периметру двумя ярусами располагался величественный балкон из сибирской лиственницы, украшенный бесчисленными точеными балясинами. Балкон опирался на ниши для книг такого же цвета и переходил в паркет. Он поднял голову. Огромный белый потолок, украшенный лепниной, имел прямоугольное углубление, и над ним такая же огромная, но уже куполообразная ниша завершала величественную картину.

"Здесь. Это может быть только здесь". Сомнений не оставалось, все совпадало.

Только сейчас Джо обратил внимание на массу книг на полках и картотеки, хранящие информацию о еще большем их количестве. Сотни людей сидели за столами.

— Где же она? — В полной тишине зала его голос услышали почти все. Поначалу удивленные, взгляды один за другим медленно угасли.

Он направился вдоль рядов книг, названия которых ни о чем ему не говорили. Все они были на незнакомом языке. "Как же я найду ее? — Барроу остановился. — Если я прикоснусь к ней этой штуковиной, она обязательно выдаст себя. В конце концов, книга — только инструмент".

И он двинулся дальше, трогая и ощупывая каждую из них. Пройдя несколько стеллажей, снова остановился.

"Нет, что-то не то. Должен быть человек. Но как же его узнать, и вообще здесь ли он сегодня?" Проходя мимо погруженных в чтение людей, вглядываясь в их удивленные лица, Джо трижды останавливался. "Может быть, этот? Или тот? Как узнать его или ее?" Каждую минуту дверь зала приоткрывалась, впуская одного или нескольких посетителей, занимавших свободные места.

"Так может продолжаться до бесконечности. Нужно остановиться". Барроу направился к выходу и, встав к нему спиной, внимательно оглядел зал. Со стен молчаливо, как ему показалось, с издевкой и укором на него смотрели бюсты великих мыслителей.

Две девушки, бесшумно войдя, молча проскользнули мимо него. Одна из них со стопкой книг в руках, неловко по-вернувшись, попыталась его обойти. Стопка с шумом повалилась на пол. Обе бросились ее собирать.

Одна из книг лежала у его ног. Он наклонился и нехотя, скорее от чувства досады, чем желания помочь, поднял ее.

И тут внезапно увидел, как алмаз, посветлев изнутри, тут же угас. Его охватил ужас. Барроу еще раз машинально прикоснулся к книге. Все повторилось. Открыв ее, он с трудом прочитал: "Ленин".

Девушка смотрела на него, недоумевая.

— Где вы это взяли, где? — забормотал Джо.

— Вон там, — девушка улыбнулась, радуясь своему хорошему английскому, и указала на нишу в десяти шагах от него.

Он кинулся туда.

Полное собрание сочинений Ленина в пятидесяти пяти томах в темно-синем обветшалом переплете смотрело на него с полок ниши. Джо поднял руки и обеими ладонями прикоснулся к книгам. Все снова повторилось. Он быстро взял одну из них и открыл. Затем еще и еще одну. Тексты не менялись.

Барроу знал, что этот человек впервые в истории "освободил вооруженную партию нового типа от такого досадного понятия, как совесть".

Да, Джо использовал его цитату о том, что "морально только то, что способствует победе пролетариата", в своей статье, перевернувшей мир. Правда, последнее слово он заменил другим.

Барроу знал, что, даже если растереть все эти пятьдесят пять томов в пыль, пылинок окажется меньше, чем десятая часть убитых за и против написанного в этих книгах. Но все это не то. Мелочь. Не его масштаб. Ведь это были всего лишь люди. Ему же нужно другое.

Грандиозность задуманного захватывала дух. От такого должно было содрогнуться само ВРЕМЯ.

Он и представить себе не мог, насколько был прав.

Но неужели сейчас ему предстоит перевернуть всю массу статей и выступлений? Нет, здесь что-то не так. Джо уже делал это и нигде не нашел подсказки.

Медленно подняв голову и выпрямившись, он неожиданно для себя почувствовал, что уже близок к Книге, как никогда прежде.

— Надо вернуться назад, туда, где это произошло. — Неслышно ступая по ковровой дорожке, разделяющей зал на две половины, Барроу снова пошел к выходу. По мере приближения к огромным дверям с массивными колоннами шаг его замедлился. Как будто стараясь растянуть оставшиеся мгновения, словно давая книге возможность как-то проявить себя, он с удивлением услышал гул собственных шагов, на которые почему-то никто не обращал внимания. Четыре, три, два. Все. Он снова повернулся спиной к дверям.

И тут увидел его.

Ковровая дорожка, пересекавшая зал, упиралась в огромный двухъярусный постамент, где, возвышаясь надо всеми, сидел человек. Опустив голову, бронзовый гигант смотрел на книгу, лежавшую в его руке.

— Все! Вот она! Больше ста лет ты ждешь меня здесь. Я пришел.

Нечего было и думать взобраться туда средь бела дня. Это можно было сделать только ночью.

Светильники плавно, словно нехотя погасли. Удаляющиеся шаги дремавшего на ходу посетителя было последнее, что он услышал. Все погрузилось в гнетущую тишину.

Выйдя из своего укрытия, он по ступенькам украдкой поднялся наверх. Балкон подходил сразу ко второму ярусу постамента. Быстро преодолев его, Барроу оказался у самых ног гиганта. Выпрямившись, он встал. В этот момент статуя, как ему показалось, качнулась, и, чтобы не потерять равновесие, Джо ухватился правой рукой за какой-то выступ. Яркая лиловая вспышка озарила зал. Он замер. Его правая рука держалась за книгу. Холодный фиолетовый огонь, похожий на пламя газовой горелки, окаймлял ее бронзовый переплет. На обложке вспыхнули слова: "Главная книга хаоса".

Вдруг произошло нечто невероятное. Резкий звук органа, разорвав тишину, обрушился на него из-под сводов спящего зала. В тот же миг леденящий холод бронзового монстра, сковав движения Барроу, медленно начал обволакивать пространство вокруг, пронизывая все его существо. Как будто миллионы игл, сделанные из чудовищного сплава металла и ненависти, по чьей-то незримой воле впивались в то, что мгновение назад называлось плотью. Содрогаясь всем телом, Джо почувствовал, как, проникая все глубже и глубже, они впрыскивали в его душу какое-то сатанинское зелье, словно обезболивая и лишая ее тепла.

Но Барроу почувствовал и нечто иное. Ему показалось, что он стал им!

Словно это он сидел на постаменте и держал в руках книгу. Это у его ног простирались континенты и океаны и, как в ту роковую ночь, расплывались их очертания и реки становились красными.

Джо открыл первую страницу. На ее бордовом, показавшемся ему кровавым, фоне блеском расплавленного металла засверкали слова: "Декларация независимости совести". Строки запрыгали у него перед глазами.

Реквием смолк. Все было кончено. Передача совершилась. Он получил руководство к действию.

* * *

Геннадий Николаевич стоял на крутом обрыве, любуясь закатом. Могучая шапка Эльбруса синела на глазах.

— Красиво. — Голос был по-горски спокоен. Он обернулся. Позади него стоял бородатый пастух. Обеими руками он опирался на длинный посох.

— Здравствуй, Шамиль. — Тот кивнул. Минуту они стояли молча. — Скажи, зачем все это среди такой красоты? — Геннадий Николаевич повернулся к пастуху. — У тебя погибли два сына, у меня — сотни. Разве об этом они мечтали?

— Они хотели жить. Очень.

— Мечты одинаковы у всех. Знаешь, недавно я понял, за что можно отдать жизнь. За совесть. А все, кто погиб в этой войне, погибли за убеждения. Но убеждения не могут быть дороже жизни. Их столько же, сколько людей на земле, и если они важнее — жизни нет места.

— Это наша земля.

— Но двести лет мы живем на ней вместе.

— Нам никто не нужен.

— А если восемьсот? Кто тогда жил здесь? И каждый народ скажет то же самое. Неужели сейчас это стало бы дороже жизни? Наших с тобой детей.

— Мой прадед рассказывал отцу о таком же разговоре, но с другим генералом. Может, лучше было не начинать разговаривать? Словам больше чем двести лет.

— Так что же делать, отец?

— Продолжать жить.

— Как?

— Со своими детьми.

"Прошу пристегнуть привязные ремни". — Голос стюардессы прервал его размышления. Дети были совсем рядом.

ПАНТЕОН СМЕРТИ

— Ты действительно этого хочешь? — Голос окончательно привел ее в чувство. — Увидеть тех, кто привел мир к этому?

Лера вздрогнула и медленно подняла глаза.

И вдруг, вдруг… она увидела себя. Двойник — мелькнуло в голове. Она отпрянула. Видение исчезло. И только тут Лера обратила внимание на гигантское зеркало прямо перед ней.

Уходя во все стороны в бесконечность, его плоскость, словно мифическое живое существо, слегка прогибалась от расходящихся по ней зеленоватых волн. Невозможно было избавиться от ощущения, что натянутая тетива этой живой матрицы, исторгая очень высокий, еле слышный и звенящий в ушах звук, всей своей плотью сопротивлялась неведомой силе, удерживающей ее, и готова была лопнуть в любой момент.

— Это зеркало мира, — услышала она. — В нем отражено все, кроме смерти. Смерть лежит по ту его сторону. Там находится ее пантеон. Царство распада.

— Смерти? Но ведь это то, что ждет каждого человека? Все проходят через нее.

— Нет. Большинство людей никогда не увидят смерти. Так вы называете всего лишь гибель тела, ты убедилась в этом сама. Но к некоторым представителям вашего рода она действительно приходит. Приходит сама, и, только увидев ее, они умирают. Невозможно увидеть ее и не умереть.

Голос умолк. Звенящий высокий звук по-прежнему был единственным, что нарушало гнетущую тишину.

— Тогда что значит "умирают"?

— Там умирает их душа. Невозможно описать боль, страдания и муки, которые предназначено пройти попавшему туда человеку. Таких слов не придумал никто, потому что во все века никто из людей даже представить себе не мог этот ужас. Убить душу на земле не может даже сам сатана. Но самое страшное — бесконечность таких мук.

— Кто же попадает туда?

— Те, кто потерял Бога. Он отвернулся от них. Это конец. Живя на земле, человек невольно испытывает страх перед Ним. Одни больше, другие — меньше. Но испытывают все. Так и должно быть. Это говорит их память о том, что когда-то они были вместе и видели Его. Даже те, кто заявляет, что Его нет, даже самые отчаянные атеисты время от времени испытывают дискомфорт от внезапно подступивших слов "А вдруг все-таки…". Это их доля страха перед Ним. И чем меньше эта доля, тем дальше они от Него. Но ниточка, связывающая с Ним, пусть самая тонкая, существует всегда, пока человек остается человеком.

Тысячи лет назад дьяволу удалось исказить смысл этого страха. Люди стали бояться Его "наказания". Истинный ужас в другом — в страхе потерять Его, утратить с Ним связь. Человек остается один в мироздании. Помощь больше не придет. Его творение перестает быть человеком.

— Значит, там, по ту сторону, уже не люди? — выдавила из себя она.

— Нет, еще люди. Но уже другие. Их приводят туда в мантии дьявола. И смерть тела для них есть момент утраты души.

— Что же происходит с ними там? Что ждет их?

— Ты по-прежнему хочешь заглянуть туда? Последним, кто побывал там, был Данте Алигьери. Но это было еще при его жизни. Он сумел вернуться оттуда. Ты ведь и сама знаешь, кто там. Впрочем, я не могу здесь требовать ответа. Смотри!

Вдруг вся эта огромная колышущаяся плоскость стала надвигаться на нее. Неожиданно Лера вновь увидела свое отражение, и резкий обжигающий холод, проступив сквозь ее тело, сомкнулся позади.

Гигантский голубоватый купол, в основании которого она оказалась, состоял из тысяч бесшумно колеблющихся языков голубого пламени. Невозможно было определить расстояние до противоположной его стены, так велик был этот монстр. Свода у купола не было, его овальные стены уходили в округлую мрачную черноту, напоминавшую воронку. Словно гигантская газовая горелка слабо освещала пространство внутри. Казалось, в этом зловещем безмолвии никто не существовал и ничто не нарушало мертвой тишины.

Глядя на эту мрачную картину, она заметила, что каждый из языков скрывает стекловидные ниши с едва заметными очертаниями каких-то вкраплений.

"Нужно подойти ближе, — подумала она. — Но сколько же нужно идти?"

Расстояние определить было невозможно. Лера попыталась сделать первый шаг, но попытка ни к чему не привела. Кто-то неведомый стоял на пути ее желания. Такого с ней еще не было.

Неожиданно она поняла, что одна из стен находится прямо за ее спиной.

Медленно повернувшись, словно опасаясь, что и это ей не удастся, она подняла голову.

Прозрачная капсула с оплывшими неровными краями, чем-то похожая на огромную глыбу застывшего стекла, напоминающего саркофаг, свисала над ней. Тут Лера заметила, что голубоватое пламя, освещавшее пространство, исходит из самих капсул, а вся гигантская стена выложена ими словно сотами. Бесконечные колонны тускло мерцающих саркофагов уходили ввысь в чернеющую бездну. И если бы не это зловещее мерцание, увиденное внутри она приняла бы за ископаемых насекомых, когда-то попавших в горящую смолу и навеки застывших в ней, тех, которых она столько раз видела в янтаре.

Но внутри было нечто другое. Это другое заставило ее содрогнуться.

* * *

Джо Барроу вышел из Капитолия. Свершилось! Только что Совет начал войну. Через шесть часов все будет кончено. Земля, точнее, та ее часть, которая завтра увидит восход солнца, начнет жить по другим законам, установленным им. Хорошо бы эти сутки поспать. Пусть хоть раз Майкл Олсон, его правая рука, почувствует себя первым.

Спускаясь вниз по лестнице огромного здания сквозь живую стену телохранителей, он обратил внимание, что никого, кроме них, вокруг нет. Для чего же тогда охрана? "Майкл — параноик", — мелькнуло в голове. И потом эти черные шлемы… Он ненавидел, когда люди скрывали свои глаза. Атрибуты власти были ему не нужны, Джо был равнодушен к ним. Он обладал самой властью, причем высшим ее проявлением на земле. Кроме того, Барроу знал: с ним ничего не может случиться. Возможности того, кто его охранял, безграничны.

Неожиданно он оступился и, выронив маленькую черную папку, резко присел, чтобы сохранить равновесие. Несколько телохранителей бросились ему помочь. Один из них наклонился к папке и, взяв ее в руку, протянул ему. Движения показались ему неестественно медленными. И вдруг он заметил выбивающуюся из-под шлема ткань капюшона. Того самого капюшона. Леденящий ужас сковал его тело. Прошло столько лет…

— Вижу, узнал. Помнишь полюс? Забыл, мерзавец! Уже решил, что ровня мне? Теперь ты — главный персонаж списка! — Это были последние слова, которые он услышал.

Шесть выстрелов в лицо не оставили ему шансов.

* * *

Внутри саркофага был человек. Но назвать его человеком в привычном понимании этого слова было нельзя.

Он застыл в прозрачной магме в такой неестественной позе, которую в жизни увидеть было невозможно. Невозможно, потому что ни суставы, ни мышцы, ни само строение тела не позволили бы принять такую позу.

Его конечности были не просто вывернуты — они были выворочены невообразимым образом, так что локти, растянув несчастную кожу до предела и порвав ее, оказались на уровне плеч, которые также узнать было невозможно. Ниже кистей рук, с вывороченными фалангами пальцев, лоскутьями висела кожа. А разорванные веревки мышц напоминали чудовищное одеяние. Сквозь оставшиеся куски мяса, иначе назвать это было нельзя, в нескольких местах проступала застывшая стекловидная масса. Нет, она только казалась застывшей. Она двигалась! Медленно, периодически мерцая, словно отражая какие-то сполохи в глубине, она выползала из этих ран, растекаясь по остаткам кожи. Нетронутой была только верхняя половина головы. И тут она увидела глаза. Они были живыми!

В чьих глазах ужаса было больше — в ее или в его, когда взгляды их встретились, — Лера понять не успела. Все внимание переключилось на пространство между ними. Там что-то происходило. Какие-то видения и тени двигались, сменяя друг друга. На ее сознание надвигалась стена непонятного звука. Словно девятый вал в океане, накатываясь и приближаясь, он заставлял трепетать все ее существо. Вдруг Лера почувствовала, что кто-то, гигантскими тисками, нечеловеческим усилием сжимая ее тело, пытается проникнуть в ее душу.

Крики и стоны, душераздирающие вопли и скрежет, вместе с нарастающим гулом, медленно наполняли ее мозг. Только мозг. Она изо всех сил сдавила голову руками.

— Н-е-ет! — Этот крик остановил все.

Вокруг по-прежнему царило безмолвие.

— Где я? Что здесь произошло? Кто это сделал с ним? Кто обрекает его на нечеловеческие муки?

— Сам. Он сделал это сам. Ты попала в пантеон смерти. Здесь ее стихия, ее власть. Когда человека приводят сюда, ему дают новую плоть, такую же, как та, что он оставил на земле. В первые секунды он даже чувствует себя бессмертным. Но это последняя гримаса сатаны. Под этим куполом в чудовищном кинотеатре ему начинают крутить особый фильм ужасов. Фильм, где главный герой — он, но он не зритель! Человек ощущает точно такую же боль и страдания, как и персонажи страшного фильма его жизни. Это убиенные, сожженные заживо и замученные им люди. Такая боль не может сравниться ни с чем подобным на земле, потому что попавший сюда испытывает страдания не каждого в отдельности, а всех одновременно. Уже через несколько секунд она приходит и садится рядом с ним. Время сжимается в одно мгновение. И это мгновение длится вечно.

— Но если он сам никого не убивал?

— Убить не значит нажать на спусковой крючок. Достаточно одного слова, достаточно подписать указ, постановление, декларацию. Иногда просто написать книгу.

— Но как же те, за которых мы молимся о прощении, ибо "не ведают, что творят"?

— Их здесь нет.

Повисла пауза.

— Этот человек, испытав ужас, — продолжал голос, — в первые же мгновения выломал себе ребра, выворотил суставы и порвал мышцы… пытаясь умереть. Перед этим он успел разорвать зубами на себе кожу.

Здесь, содрогаясь, умирает душа. Каждая молекула воды в клетках тела, превращаясь в ядерный сполох, разрывает его плоть, источая это голубоватое пламя. Человек в его первозданной природе на земле не может вынести такую боль. Он умирает. Этот акт избавляет его от мук. Здесь же такой возможности нет.

Страшная температура, пройдя волной по его телу, выплескивается в капсулу, которая, оплавляясь, поглощает ее энергию. Процесс повторяется снова и снова. Он становится лишь частью бесконечного нестерпимого круговорота кошмара.

Так устроена вечность. Это и есть ад.

Шок от увиденного не проходил.

— Для чего мне дано это знать? — выдавила из себя Лера.

— Я обязан сказать тебе. Ты можешь занять его место.

— Зачем? — с ужасом спросила она.

— Имя этого человека — Джо Барроу. Он погиб в первый же день развязанной им войны. Она продолжалась еще десять лет. Потом все было кончено. Не осталось никого. Жертвы все придут к нему сюда.

— Но он это заслужил.

— А люди? Люди тоже заслужили? Ты можешь все изменить, — продолжал голос, — и люди будут жить дальше. Но можешь и вернуться, — немного помолчав, добавил он.

— Но почему я? И почему такой ценой! Неужели нет другого способа остановить этот кошмар? — уже закричала она.

— Даже мне не дано знать ответа. Когда здесь были другие, их голос оставался по ту сторону. Сейчас же с тобой здесь я, и не знаю, почему так.

Какова цена, такова и жертва, — уже тише произнес он. — Но знай, если ты сделаешь это, всем временам от начала до конца будет дано сжаться в несколько мгновений. И ты увидишь Смысл Жизни.

— Да кто же ты? Кто? — Слезы душили ее. — Ты, который шел со мной все это время, ввергал меня в чудовищные страдания, мучил меня! Разве я заслужила такое? Какое право ты имеешь вмешиваться и быть со мной рядом, вести меня за собой?

И вдруг она услышала:

— Я был с тобой рядом всю твою жизнь. Я так и не смог стать хранителем твоей души. Прости меня. Я не смог уберечь ее так, как желал пославший меня. Но да увидит он незаживающие раны тела моего. И да поймет он: сколько было сил защищал я тебя. Нет их больше. Закончен мой путь. Истекая кровью пославшего меня, умираю. Светло мне от сознания, что сделал все, что мог. Меня рвали вместо тебя. Но не получили и частички твоей. Живи же и помни обо мне.

— Да кто же! Кто послал тебя умирать?!

— БЕЗУМИЕМ ТВАРИ РАСПЯТЫЙ.

ВИШНЕВЫЙ АД

— А мне кажется, что люди, обладающие профессиональными знаниями о литературе, на порядок глубже, чем мы, понимающие ее предназначение, попадают в свое- образную ловушку. Они уже не могут отойти от сформированных когда-то стандартов такого понимания. Иначе и не может быть — ведь сформировали их такие же профессионалы. Это как компас, который вы держите закрытым, пока уверены, что идете на восток. Но стоит его открыть — увидите север. И ладно бы. Но беда в том, что небольшая часть этих действительно хороших специалистов монополизировала право формировать общественное мнение в этом вопросе, осознавая широкую палитру своих знаний о литературе, их глубину. Одни — выдавая "на гора" сами произведения, другие — критикуя их. И те и другие — отличные ребята. Большинство из них даже ставят нравственные ценности превыше всего. Профессионализм — их трагедия. Никогда они не увидят того, что видит взгляд простого человека. Никогда им не понять, почему он с упоением поглощает бульварное чтиво. А значит, никогда они не смогут направить усилия литераторов на преодоление человеком собственных слабостей и пороков. И быть бы ему вечно рабом, но… будущее литературы в руках и умах непрофессионалов.

— Да вас затопчут, забыв о нравственности, если вы заявите об этом открыто.

— Забьют молотками, заколотят. Сегодня. А через двадцать лет такое мнение никого не удивит, как и восход солнца. Скажу больше: будущее театра в руках "драматургов-дилетантов", как их сейчас называют. Так же как армия уже не в руках военных, а наука не в руках ученых. Хотя столетие назад было иначе. Просто подошла очередь и литературы. И такой, скажем, "боковой тренд" касается всех видов творчества, а не только искусства. Наша задача — поддержать его и не дать "профессионалам" свести на нет, как это бывало не раз в истории.

— Да ты поди начитался Эпштейна — "О будущем гуманитарных наук"?

— Не скрою. Перепил.

— "Методы безумия и безумие метода"?

— Угадал. Отличная работа!

— Так что же, опять революция? И опять из-за нас, как и сто лет назад?

— Получается так. Да и срок подходит.

— Тогда почему же вишню-то до сих пор выкорчевать не можем? Смотри — опять молодые побеги.

— Да черт с ней, с вишней. Ведь из-за нас же! Давай-ка выпьем.

— За Эпштейна?

— Не за Латынину же.

(Из разговора двух интеллигентных пьяниц)

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

Мальчик — пяти лет, наивен и искренен. В шортах, рубашке и в белых гольфах.

Убийца — спокойный и хладнокровный, в брюках и белой рубашке.

Марк Квитаний — римский полководец, легат, в одежде эпохи императора Тиберия. Иногда снисходительно позволяет себе шутить.

Раб — молчалив, считает, что понял недоступное другим, одет в перепоясанную тунику.

Мотоциклист — замкнутый, ничему не удивляется. Характер сильный. Одет в куртку и кожаные брюки, носит бороду и темные очки.

Сток — руководитель антарктической экспедиции. С интересом и некоторым удивлением наблюдает за окружающими, готов все обсуждать. Одет в белую рубашку с галстуком и джинсы.

Артур — член антарктической экспедиции.

Славка — свободен и раскован. Одет в камуфляжную футболку, голова очень аккуратно перевязана бинтом (для пижонства).

Леонардо — задумчивый старик, одетый в средневековую длиннополую одежду. Постоянно держит в руках книгу.

Маргарет — активно удивляется происходящему. Сначала считает все недоразумением. Одета современно, но строго. В руках красный маленький зонт.

Премьер-министр (далее: Премьер) — носит костюм без галстука. Считает все сном. Ничему не удивляется, активен.

Франсуа — крестьянин из Бургундии, в средневековой одежде. Боится всего, даже больше, чем надо. Подозревает, что ничего хорошего происходящее ему не сулит. Периодически хватает и взваливает на спину вязанку хвороста.

Джо Барроу — автор "Декларации независимости совести", одет в костюм и галстук. Самоуверен, надменен. В кулаке зажата большая роза.

Главный наци — одет в униформу, напоминающую нацистскую. Сидит, опустив голову, в руке жезл. Изредка поднимает голову, реагируя на некоторые реплики, иногда встает и чеканным шагом прохаживается по сцене. Часто бывает раздражен.

Демон — в лиловом плаще с капюшоном, с посохом в руке. Глаз почти не видно.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ И ПОСЛЕДНЕЕ

Полукруг сцены фиолетового цвета: светлый по краям и темный — в центре. Посредине стоят огромные кованые ворота с мощными деревянными щитами полотен. Ковка — только по периметру. Ворота заперты со стороны кулис. Закреплены они не очень жестко и могут при ударе "хлябать". На сцену глядят огромные пустые скобы для замка.

Посреди сцены — плаха и топор. Справа — столик для шахмат. От левого переднего угла сцены вглубь, к центру, протянута на высоте балка, на которой болтаются петли для казни. Размер петель и длина веревок увеличиваются к воротам. Такая же балка, оплетенная белыми кустами вишни, из правого угла сцены. Ближе к центру вишенник редеет, к краю сцены балка оплетена густыми ветками. Справа, на средневековом стуле со спинкой (далее все стулья со спинкой и подлокотниками), сидит Леонардо. Перед ним столик в виде консоли и на нем открытая книга. Читает.

Слева, вполоборота к залу, сидит на стуле Квитаний, облокотившись и подперев голову. Задумчив. Посреди сцены стоит Раб, спиной к залу, смотрит прямо перед собой.

Сцена тонет во тьме. Играет орган. Луч света освещает Квитания. Он жмурится, закрывает ладонью глаза и с трудом смотрит на прожектор. Снова звучит орган. Другой луч освещает Раба.

Квитаний (от удивления распрямляется). Ты??? Откуда? Как ты очутился здесь? Ах да. (Машет рукой и кивает несколько раз головой).

Звучит орган. Луч освещает Леонардо и всю сцену.

Квитаний (вздрагивает). Это еще кто? Эй, старик, ты откуда?

Леонардо (перелистывает страницу и читает). "Я натолкнулся на ту… безрассудную женщину… которая сидела в дверях на кресле и говорила: "спокойно ешьте утаенный хлеб и пейте краденую вкусную воду". Она соблазнила меня, видя, что я живу во сне".

Раб (скрестив руки на груди, медленно поворачивается к залу). Во сне. А желаю ли я просыпаться? Желаю ли я вообще что-нибудь? Иногда мне кажется, что и работаю-то я, движимый и направляемый кем-то. Может, и другие живут так же? Пожалуй, нет, я видел страсти и эмоции людей, такие чуждые и непонятные мне. Да и сейчас передо мной в этих строках другой, непонятный мне человек. Что же тянет меня к нему? И кто отталкивает?

Квитаний. Вы о чем?

Леонардо не реагирует и углубляется в чтение, шевеля губами.

Квитаний (безнадежно машет рукой и обращается к Рабу). Послушай, вот не ожидал, что увижу тебя еще раз. Впрочем, удивляться здесь отучают быстро. (Встает и идет по сцене.) Да, были времена. Когда ты прыгнул за борт за своей свободой, стражники хотели добить тебя, но я их остановил: сказал, что это не в твоих планах. Все-таки что-то я понимал в той жизни. И кое-что сделал для тебя. А знаешь, ты тоже мне многое дал, но и многое отнял. (Задумывается.)

Уже на склоне лет, командуя легионом в Африке, я объявил его мятежным. Я перестал подчиняться приказам и раздал добычу и все, что у меня было, солдатам. Но, перейдя через край, я так и не испытал чувства свободы. Счастья же у меня никогда и не было. Зато у меня было другое: мне постоянно снился один сон. Сон, где я, раб, стал свободным.

Легионеры, получив ультиматум от Сената, сами забили меня камнями и палками.

Консул Марк Лициний Красс перед расформированием легиона казнил весь командный состав. Это был единственный случай в истории Римской империи.

Но я ни о чем не жалею. После того как я узнал тебя, мне не нужна была такая жизнь. Странно, почему именно я взял тебя в плен? Почему ты попал именно ко мне? Ведь я стал другим, ты перевернул во мне все. Нет, не случайно, это и есть неизбежность случайности. Все вот так (он сжимает кулак) спланировано кем-то в этом мире. И этот кто-то — большой шутник!

Раб. Так кто же был рабом: ты или я?

Квитаний. Этот вопрос я часто задавал себе после твоего прыжка. С того момента ты уже был свободным, а я оставался рабом еще долгих восемнадцать лет. Но не до конца жизни. Я захотел стать свободным раньше. Ты звал меня.

Звучит орган. На сцену выходит Убийца. Он с подозрением оглядывает всех и останавливается за стулом Леонардо, опершись на спинку. Неожиданно видит раскрытую книгу и некоторое время смотрит в нее.

Леонардо (читает). "Я заметил нищего; он, видимо, уже подвыпил и весело шутил. Я вздохнул и заговорил с друзьями о том, как мы страдаем от собственного безумия… хотим достичь только одного: спокойного счастья… Этот нищий опередил нас; мы, может быть, никогда до нашей цели и не дойдем. Он получил за несколько выклянченных монет то, к чему я добирался таким мучительным, извилистым путем, — счастье преходящего благополучия. И он, несомненно, веселился, а я был в тоске; он был спокоен, меня била тревога…

Прочь от меня те, кто скажет душе моей: "Есть разница в том, чему человек радуется. Тот нищий находил радость в выпивке; ты жаждал радоваться славе…" Нищий должен был в ту ночь проспаться от своего опьянения; я же засыпал и просыпался в моем".

Убийца. Там этого нет! Он все выдумывает!

Леонардо. Прочь, прочь, Кастильоне! Прочь, черный доктор! Прочь все! (Делает широкий жест рукой.)

Квитаний. Оставьте старика, разве вы не видите, что он сумасшедший? Лучше скажите нам, кто вы?

Убийца. Я — убийца. Окаянный убийца.

Звучит орган. Страшный визг бензопилы. Слева от центра видна цепь, прорезающая большой прямоугольный проем в стене. Вырезанный кусок падает вперед. В проеме виден сидящий на стуле Главный наци. Все в изумлении. Убийца спокойно подходит к нему и со словами: "Давай, давай сюда" — выкатывает его из-за рухнувшей части стены. Тот сидит молча, потупившись.

Квитаний. К чему бы все это? (Пауза.) Впрочем, я догадываюсь, к чему. (Обращается к двум последним.) Ладно, полагаю, вы не горите желанием рассказать нам, почему вы здесь.

Убийца. Ну почему же? Я лишил жизни множество людей. Но еще больше раз я убивал сам себя. А для чего я здесь — не знаю. А вы? Вы знаете?

Квитаний. Черт его знает, хотя… Судя по растущему разнообразию компании, будет интересно.

Наци молчит. Смотрит в пол.

Звучит орган. На тросах, подвешенных к стреле башенного крана (она не видна, можно только догадываться), вдоль сцены быстро перемещается огромный крюк. На крюке сидит Сток. Держась за крюк, рядом бежит Славка, напевая на мотив песни Битлз "Yellow submarine":"Это, это двадцать первый век, двадцать первый век, двадцать первый век!"

Квитаний.. Что еще за конструкция? Эй, подите-ка сюда.

Сток слезает, оба поворачиваются, но не подходят.

Квитаний. В приличном обществе принято представляться.

Сток. Мы еще не решили, в какое общество попали. Подозреваю, что представляться не следует. Но если и так, делайте это первым.

Квитаний. Наглец! Попадись ты мне раньше, я бы испробовал на прочность твою шкуру плетьми. (Смеется.) Ладно, я — легат Марк Квитаний, а это (указывает на середину сцены) — мой бывший раб. Там — сумасшедший старик, а он — просто душегубец.

Убийца. Нет, не просто душегубец. Я изобрел самоличный способ накидывания петли, чтоб не выпутался.

Квитаний. Что-что?

Убийца. Самоличный способ накидывания петли, вы что, не читали "Улисса"?

Квитаний. Ммм? (Машет на него рукой.) Так вы?.. (Вопросительно смотрит на прибывших.)

Сток. Мы просто двое молодых парней из двадцать первого века.

Славка (добавляет). Из разного двадцать первого века.

Квитаний. Ого! Говорил же, что будет интересно.

На сцену решительным шагом выходят Премьер и Артур.

Премьер. Где эти двое? (Находит глазами.) Ладно, ладно. Я им верю! Пока. (Закладывает руки за спину и ходит изучая всех. Артур стоит, засунув руки в карманы.)

Славка (медленно подходит к плахе с топором. Все внимательно на него смотрят. Задумчиво обходит вокруг и тихо произносит.) А это здесь зачем?

Квитаний. А что? Палач у нас есть, осталось найти жертву. (Угрюмо добавляет.) Или жертвы.

Убийца. Я не палач! Я только изобрел самоличный способ накидывания петли, чтоб не выпутался. И потом, я убивал не каждого! (Идет по сцене и качает указательным пальцем.) Не каждого!

Квитаний. Погляди-ка, еще и смысл вкладывал. А все же убивал. Палач ты и есть палач, только свихнувшийся на самооправдании. А это, кстати, особый талант палача, редкость! Поважнее самого душегубства. Это как рубить между третьим и четвертым позвонком твою мать! А? Что скажешь?

Убийца опускает голову.

Славка (обращаясь к Стоку). Слушай, давай поднимем вот это (указывает на рухнувшую стену). Оттуда (показывает на кулисы) говорят, что надо было сделать это еще минуту назад. Блин, на каждой репетиции забывали.

Оба подходят и ставят стену на место.

Звучит орган. На сцену выходит, отряхивая пиджак и брюки, Барроу в белой рубашке и галстуке. Пиджак застегнут. Одна рука — в кармане брюк. Он невозмутимо всех оглядывает.

Барроу. Пылища за кулисами. Куда дирекция смотрит! За что деньги получают? (Требовательно обращается к присутствующим.) Кто такие? И вообще, что за сборище?

Квитаний подбоченивается одной рукой и хитро смотрит на него.

Славка. Да пошел ты, козел. Сборище! Тоже, наверное, из тех, кто рвется чистить американцам сортиры.

Квитаний (смеясь). Ну что же, тяжелые обстоятельства не помеха благородному мужу думать о высоком.

Барроу (Славке). Сам урод!

Славка резко поворачивается к нему, но его за руку ловит Сток и медленно, с силой опускает ее вниз. Славка вынужден остановиться и как-то обмякает. Тот отпускает его руку. Славка уходит в угол сцены.

Барроу (неожиданно). О! А я вас знаю. (Показывает на Стока.) Видел ваше фото, кажется, руководили экспедицией в Антарктиде? Н-да, неожиданная встреча. (Что-то вспоминает и, явно огорченный, подходит к Наци, заглядывает ему в лицо.) И вы здесь! Забавно, забавно. (Задумавшись, кладет руку на спинку его стула.)

За воротами раздаются звуки музыки. Играют гармошка и балалайка — что-то вроде "Эх, яблочко, да куда котишься…". Все изумлены. Так продолжается около минуты. На фоне музыки оттуда же раздаются голоса: "Эй, там, отворите! Слышите?", "Да постой ты", "Уйди, убью! Эй, слышите! Там, за воротами!".

Барроу (громко). Идиоты, у нас не заперто!

Звучит орган. Раздается грохот телеги. На сцену, впрягшись в телегу, въезжает Франсуа. Тянет телегу с ужасом в глазах, испуганно озираясь по сторонам, оглядывается. На телеге его скарб и вязанка хвороста. Он бросает оглобли и так же испуганно и растерянно берет и взваливает на себя вязанку. Делает шаг в одном направлении, но, передумав, кладет вязанку обратно и встает лицом к остальным.

Славка. (подходит и похлопывает его по плечу). Да не бойся ты так. Все в порядке.

Франсуа. Что?

Славка. Все в поряде, говорю. Сейчас привыкнешь, как мы. Откуда приехал-то? Поди из глубинки?

Франсуа (медленно). Я — Франсуа, крестьянин из Дижона, и никуда не ехал. И уже не хочу сюда, я никуда уже не хочу.

Славка. Ну, здесь уж тебя никто не спрашивает. (Хлопает его по плечу.) Так что держись, брат!

Барроу (с сарказмом). Да, ничего не скажешь, сборище.

Сток (перебивает). Да помолчите… уже. Послушайте, надо бы уточнить… что ли. Кто-нибудь вообще понимает, что происходит? Я-то сходил с ума, я это помню. Но сейчас вроде все реально. Куда мы попали, есть ли у кого соображения? Или это чудовищный сон, чудовищный своей реальностью — я ведь чувствую, когда трогаю себя. А остальные? (Обращается к Квитанию.) А вы?

Леонардо. Велика сила памяти. Господи, что-то внушающее ужас есть в многообразии ее бесчисленных глубин. И мои душевные состояния хранит та же память, только не в том виде. Я вспоминаю, не радуясь сейчас, что когда-то радовался. Воскрешаю в памяти прошлую печаль, сейчас не печалясь. Не испытывая страха, представляю себе, как некогда боялся.

Славка. Верно, старик! Вот поэтому люди и лицемерны. Все, особенно женщины.

Сток. Зря вы так.

Славка что-то хочет возразить, но вдруг слышит грохот: Наци неожиданно роняет жезл. Все вздрагивают и оборачиваются к нему.

Квитаний. Верно. Пора начинать. (Обращается к присутствующим.) Ну что, все отправившиеся и отправленные на тот свет, обсудим дела наши скорбные? Слова эти, как я догадываюсь, вам знакомы? Давайте, поделитесь соображениями, если соображать не разучились. Как оказались здесь, что натворили в своей жизни, а может, наоборот (усмехаясь) — чем гордитесь? Или считаете, что так и должно было быть, и ни о чем не жалеете? А может, брали от жизни все? В рекламе именно к этому и призывают. Тогда напомню: за все надо платить! И за то "все", что брали от жизни, тоже. А мы послушаем, может, и посочувствуем, правда, старик? Ну, кто начнет? (Обводит всех глазами.)

Звучит орган.

Квитаний. Ба! Да еще не все!

Появляется облако тумана, рассеивается, и все видят Маргарет и Мальчика.

Мальчик (не обращая внимания на остальных, дергает Маргарет за жакет, кричит). Тетенька, тетенька! А я вас знаю! Вы стояли там, у колонн. Вас еще черные тени не пускали к нам. Мы все видели это. Нам было так жалко вас!

Маргарет (озираясь). Мальчик, я тебя не знаю.

Мальчик. Я умер в больнице! Мне не хватило лекарства. Нас было трое, а лекарства хватило только одному. Его мама знала главного врача. Второй выжил, а я умер. Моя мама никого не знала. Но мне не было больно потом. Только маму жалко, она так плакала. Я же у нее один. Но у той мамы ребенок тоже был один. А вы, вы тоже умерли в больнице?

Маргарет. (смахивая слезы). Нет, я умерла дома. Но лучше бы умерла в больнице намного раньше.

Мальчик. Нет, что вы, дома лучше. Там папа, мама и игрушки.

Маргарет. (обнимает его и уводит за кулисы). Идем, идем, дорогой. Тебе не нужно на это смотреть. (Тут же возвращается и, думая о своем, несколько раз раскрывает и закрывает зонтик, пристально и сосредоточенно глядя на него.)

Барроу. Н-да, сборище. Надо же, а ведь дело случая.

Квитаний. Ну так кто начнет?

Славка. Давайте я, что ли. Разочаровался в любви. Девушка вышла замуж за другого. Завербовался в Боснию. Был убит.

Убийца. Не просто убит. Сначала ему отрубили руки.

Славка. Так и было. Сам тоже убивал. Много убивал. (Пауза.) В ад почему-то не попал.

Наци. Но почему? Ну скажите, пожалуйста, почему! (Вскакивает, раздраженно ходит по сцене. Неожиданно обращается в зал.) Может, кто-то из вас откроет мне, почему этот не попал в ад? Он ведь убивал… много убивал! Неужели и здесь… где же ее искать-то, справедливость? (Неожиданно подходит к Барроу, берет его двумя руками за плечи, заглядывает ему в глаза.) На вас, только на вас вся надежда. (Тут же спохватывается.) Ой, что это я говорю… что я говорю! (Опустошенно и устало опускается на стул.)

Квитаний. Понятно. Кто следующий?

За воротами снова слышится: "Эх, яблочко…" и шум глохнущего мотоцикла. Голос: "Наверное, моя очередь".

Мотоциклист (выходит на сцену, держа в руках рулевую колонку от мотоцикла с крылом. Снимает шлем). Значит, дело было так. Много друзей погибло вот на этом. (Хлопает рукой по крылу.) С каждым разом смотреть было все тяжелее. Думал, привыкну. Все они пришли туда за мной. Я увлек их. А значит, в гибели друзей есть часть моей вины. Я обеспечивал их смертью. Когда я это понял, их набралось уже два десятка. В ад тоже почему-то не попал. Наверное, потому что попал к батюшке. Вот, пожалуй, и все. Вопросы есть?

Барроу. Есть. С чего это вы вдруг так показательно вините себя? Ведь силой вы никого на эту штуку не затаскивали. (Показывает на мотоцикл.) Да, и позволял им это кто-то другой, может, родители были первыми. Они уже умели кататься, когда пришли к вам? Винить себя надо по делу, дорогой. (Ухмыляется.)

Мотоциклист. Вам это точно не понять. Так есть вопросы? (Оглядывает всех, неожиданно видит Премьера.) О! И вы здесь! Единственный человек, за двадцать пять метров до которого я снимаю шляпу! (Подходит, здоровается. Отходит.)

Квитаний. Все ясно.

Барроу. Будем считать, что пока вопросов нет!

Раб (вынимает лист и читает). "А вот что расскажу вам я. Я никого не убивал. Ни одна овца не может пожаловаться на меня. Но мой отец в детстве часто говорил: "Помни, счастье — это не радость свершений, это не семья и даже не любовь. Счастье — это свобода. В то время в нашей стране правил тиран, и отец, как и многие, заблуждался по поводу счастья. Я поверил ему. (Вздыхает.) И искал свободу всю жизнь. Поступал независимо и говорил что хотел. По крайней мере старался так делать, но ничего хорошего из этого не получалось.

Квитаний. Да, да. Помню, ты что-то рассказывал тогда об этом.

Раб. Меня бросали в тюрьму, били, и, кроме того, я всегда был кому-то что-то должен. А этого я не любил, это тоже была несвобода. И хотя наконец на меня плюнули и стали позволять говорить почти все, я снова опутывался этими "должен". Должен был искать червоточины у власти. Независимо, кто был у руля, тиран или просто вождь. Должен был искать только потому, что по-прежнему чувствовал себя рабом. Теперь это было со мной навсегда. Но и это не все. Приходилось рассчитываться за постой, а если его не было — искать себе место для ночлега, чинить одежду. Ну и, конечно, ругать и поносить власть — за дело или просто так, уже не имело значения. И опять со мной были эти проклятые "должен".

Я раздваивался между первым и вторым рабством и запутался совсем, прямо как тот академик — диссидент, помните?

И я ушел в горы. Ближе к солнцу и дальше от людей. Пил воду из горного ручья, ел дикие оливы, и, казалось, ничто не заботило меня. Но однажды я набрел на раненого ястреба. Он умирал. Я напоил его и выкормил. И вдруг я почувствовал вкус… нет, не тот вкус радости при мысли, что тирану плохо от моих слов, а привкус, едва уловимый привкус того, что искал все годы. Но это длилось лишь мгновение.

И как я ни старался впоследствии, уже никогда не мог нащупать той заветной тропинки, которая привела бы меня к ней. Зато я всегда был "должен".

Мотоциклист. А это и есть рабство, оно объединяет и раба, и легата. Да и нас с вами. Ему было, пожалуй, тяжелее, чем Убийце.

Квитаний Но, но! Полегче с обобщениями. Я помню слова великого скрипача: "Никто и не подозревает, как я ненавижу эту скрипку!" У меня — кресло, у него (кивает на Премьера) — должность. А у этого (указывает на Раба) — обязанности.

Славка (громко). Так, по-вашему выходит, честным быть тяжелее, чем убивать? То есть все мы рабы, но одни убивают, а другим еще хуже? До чего договорились!

Артур. Хуже только тем, кто всю жизнь мечтал стать знаменитым, мечтал о славе. Понимаешь, только им. Не важно, президент ты или лицедей.

Премьер. Слово какое-то мерзкое.

Славка. Хотите сказать, есть знаменитости, которые стали ими, не мечтая об этом?

Артур. Были. Например, мать Тереза.

Барроу (громко). А вот и не только были, но и есть! Адмирал, например! Он и не мог об этом мечтать, жидковат. Так что — в галерею! Нет, на утес! На утес его!

Леонардо. Он убил, но он не убийца! Если вы не согласитесь — сделаете шаг к людоедству. Одно его сожаление о содеянном может перевесить все.

Барроу (обращается к Леонардо). Ну, прямо поздний Бунин. Интересны высказывания мертвых о смерти.

Артур (не слушая Барроу). Ну хорошо. А если человек, даже согласившись с этим, скажет: "Пусть так, пусть что случилось, то случилось, но я ни секунды не жалею, что прожил именно такую жизнь!" — как говорят все.

Леонардо. Всякий говорящий такое попадает в ад! Можно стать свободным от всего, кроме совести.

Квитаний (задумчиво). А если и от совести?

Леонардо. Тогда зло станет личностью. Не было такого на земле.

Квитаний. А как же Нерон? А этот? (Показывает на Наци).

Леонардо. Не было такого на земле.

Воцаряется тишина.

Раб (не обращая ни на кого внимания, глядя куда-то вдаль, но как бы продолжая читать по листку). "Мучительные размышления привели меня к выводу: случись такое, что на мою жизнь хватило бы и плодов, и воды, и больше не нужно было бы ничего, — несвободным меня делала бы память. Память о той жизни, где наряду с огорчениями были и удовольствия. Она возвращала бы меня назад. Я жил бы воспоминаниями даже в таком счастливом месте. А расхожая логика упорно повторяла мне: раз свободы не было в прошлом, не может быть и в будущем. Так я уходил все дальше и дальше от того прекрасного мгновения. Стереть эту память в своей душе — или погибнуть — было мне уже не по силам. Я вновь и вновь повторял: раз свободы не было в прошлом, не может быть и в будущем". (В такт себе кивает головой, оторвав глаза от листка.) Раз свободы не было в прошлом, не может быть и в будущем, не может быть и в будущем, не может быть и в будущем…

Барроу (перебивает его). И второй туда же. Тоже свихнулся!

Леонардо. Тщетны поиски путей к справедливому обществу. Никогда не построить его на земле!

Славка. Так что же делать? Делать-то что, если тщетны!

Леонардо. Надменно сверкая, погаснуть! И в тварь превратиться, любви себе казнь приготовя.

Славка. Что значат твои слова, отец?

Леонардо. Источник зла — душа, а не тело, поскольку свободная воля есть часть души нашей. Но не тела! Наша воля на наше зло. Никто не заставлял.

Славка. Не ясно, но ответ где-то рядом! Да что же это такое? (Обращается ко всем.) Другого случая, чувствую, не будет!

Леонардо. Значит, не суждено нынче. Стучите же! Стучите, и отворят вам! (Поднимает голову и указательный палец.)

Пауза.

Раб. Одежда моя износилась, и я спустился в долину. Вскоре я попал в плен — вон к нему. (Указывает на Квитания.) Но я был уже заражен этим чувством. Однажды вкусив близость к свободе, жить по-другому уже не можешь. Мне стало ясно то, о чем говорил отец. Я даже убегал от него (кивает в сторону Квитания), но, не найдя ничего, возвращался. Тогда я понял, где я найду ее — мою свободу.

Сток. И где же?

Квитаний. Он прыгнул за борт галеры. Я не стал останавливать его.

Артур. Ну, по крайней мере одну свободу он получил, точнее, она была у него. Свобода принятия решения.

Квитаний. Нет. Свобода распоряжаться своей жизнью. Но здесь одна проблема. По-моему, именно эта свобода есть у каждого.

Артур. Так в чем же проблема?

Квитаний (усмехнувшись). В том, что, если человек убил себя против воли небес, тогда не на все в этом мире воля богов. Если же по воле, в чем тогда грех? Ведь грех — это когда против высшей воли, не так ли, старик? (Поворачивается к Леонардо.) Зачем же его в ад? Объясни.

Леонардо. По Его воле человеку дан свободный выбор. И если выбрал ты путь запретный, то и на то, стало быть, воля Божья. Счастья же и свободы не может быть на этой земле. Иначе нет смысла в человеке. Только один испытал это и не выдержал.

Голоса присутствующих: "Кто? Кем он был?"

Леонардо. Первым.

Квитаний (вопросительно обводит взглядом сцену и зал, подняв руку ладонью кверху). Кто-нибудь что-то понял?

Мотоциклист (обращается к Артуру). Слушай, пойдем покурим?

Артур. Можно.

Мотоциклист (обращается в зал). Эй, там боковая дверь открыта? (Артуру.) Выйдем через зал, а то (указывает за кулисы) там уже скандал.

Квитаний (Славке). Тоже, наверное, из двадцать первого века? Вот наглючая молодежь. (Поворачивается к Рабу.) А все-таки у меня вопрос: нашел ли ты то, что искал?

Раб. Нет. Я нашел ад. Я побывал там.

Барроу. Что значит "побывал"? Тебя что, отпустили?

Раб. Да.

Барроу. Слушай, а почему ты по листку читаешь?

Раб. Слишком длинные монологи. Боюсь сбиться. Накажут.

Барроу. Кто?

Раб. Как кто? Режиссер.

Барроу. Во дает! Да ты спроси, может, разрешит? Поди не тридцать седьмой, дальше Читы не вышлют.

Из-за кулис голос: можно! Раб прячет листок за пазуху.

Квитаний. Слушай, неужели прыжок был лучше той, прежней жизни? Случись все сначала, ты бы сделал так же? Или же снова пустился бы в поиски, но уже других путей? А?

Раб. Я бы жил с людьми, и все новые обязанности перед ними наполняли бы мне душу радостью. (Чуть помедлив.) Именно в тот момент, когда я понял это, меня и отпустили.

Квитаний. Вот оно как! А постоянная борьба с властью? Ты ведь тогда сбил меня с толку. Я говорил тебе, чем это закончится. Нет, тебе следовало отрубить голову.

Барроу. Так в чем же дело? Топор есть, палач тоже.

Убийца. Я не палач. Я только изобрел самоличный способ…

Квитаний (Убийце с раздражением). Да погоди ты! (Обращается к Рабу.) И все-таки еще один вопрос. А если бы ты родился в свободной стране и стал императором, что искал бы ты тогда? Страна-то свободная.

Раб. Я бы получил награду за то, что добился такого положения, но отдал бы ее бедным. И ничего уже не искал бы, а продолжал бы дело тех, кто сделал ее такой.

Барроу. Ага! Значит, свобода в отдельно взятой стране? Знакомо. Это по-нашему!

Квитаний. Ах ты раб, твою мать! Как заговорил. Нет, дорогой, если ты только втащил свои чемоданы во дворец и достал платок, чтобы вытереть пот со лба, — это еще не повод сделать тебя Нобелевским лауреатом!

Леонардо (громко, подняв правую руку вверх). Но налицо и повод отказаться от премии, если ты свободный человек.

Барроу. Значит, проверка на вшивость? (Указывает на Раба рукой, повернутой ладонью вверх, и почти кричит.) Так он и не мог ее пройти! (Смотрит на часы, поворачивается в зал и возмущенно восклицает.) Тридцать минут морочил голову зрителям!

Славка (обращается к Рабу). Ты, видать, самый невиновный среди нас.

Барроу (усмехаясь). Вы еще предложите ему шампанского.

Квитаний. Протестую! Мы не слушали еще леди. Бизнес-леди.

Сток. А кто она?

Барроу (морщит лоб). А я думаю, что за реклама про салоны бизнес-ледей! (Делает ударение на вторую "е".)

Премьер. Действительно, кто вы?

Все резко поворачиваются к нему и одновременно к Маргарет.

Маргарет (выпрямляясь, смотрит на Барроу и, смерив его взглядом, спокойно и твердо обращается к Премьеру). Я такой же премьер-министр, как и вы. Только в Лондоне очень сыро. Как и вы, я принимала решения за миллионы людей. От меня, как и от вас, зависели их судьбы. Но однажды я забыла слова одного человека, который мог подарить нам мир.

Премьер. Какие слова?

Маргарет. "Когда пыль веков опустится на города, о нас будут вспоминать не за победы и поражения на поле битвы или в политике, а за то, что2 мы сделали для духовного развития человечества". (Пауза.) Каждого человека.

Премьер. Чьи же это слова?

Маргарет. Вы что, не смотрели телепередачи "В объективе Америка" Валентина Зорина? Я думала, это входит в ваши профессиональные обязанности.

Квитаний. Да, Кеннеди — это Кеннеди. (Обращается к Премьеру.) Не переживайте. Это было всего лишь минутное озарение. Он не следовал своим словам. Он делал совершенно другое и был убит собственным народом. Застрелен, прости господи, прямо в затылок.

Маргарет. Да, как и все мы.

Барроу. Что вы имеете в виду? Мы не следуем своим словам или будем убиты?

Маргарет. Кто-то не следует, а кто-то, например вы, будет убит. Но туда вам и дорога — жаль, поздно.

Барроу. Вот стерва. Может, ты для того и родила своего ублюдка, чтобы он сначала втерся в доверие ко мне, а потом меня убил?

Славка резко подается к нему, но его снова удерживает Сток.

Маргарет (спокойно). Разве для этого нужно рожать детей? А убийцами вы делаете их сами. (Подходит вплотную к Премьеру и, глядя ему в глаза, добавляет.) Вам позволяют сегодня это делать!

Барроу (ехидно). А почему же вы попали в ад? Я ведь видел вас там! Уверен, только из-за своего сынка. Из-за того, что вырастили из него убийцу!

Премьер (обращается к Барроу). Ну, не каждый из тех, кто убивал, попадает туда. С другой стороны, как мы узнали, не надо никого убивать, чтобы оказаться в аду. (Со злостью добавляет.) А с вами даже этот не может сравниться! (Указывает на Наци.)

Наци (восклицает). Неужели!

Барроу (подходит к Премьеру и, глядя тому в глаза, указывает на Квитания). А вот этого свои легионеры забили камнями!

Квитаний. Ну уж нет, повторяю, я против обобщений! Я всегда делал то, что хотел или считал необходимым. (Барроу смотрит на Квитания, указывает на него рукой и, кивая в сторону Премьера, дает понять, что тот делает то же самое.) Да и вообще — в чем был убежден. Думаю (оглядывает присутствующих), как раз так все мы и поступали, потому и здесь. А духовным, для человечества… (Задумывается.) Нет, не занимался. На это есть особая рать. Что касается моих легионеров, они просто выполняли приказ Сената, то есть власти!

Сток. А кто должен попасть в ад? Власть, которая отдает приказ убивать, или те, кто исполнял приказ?

Квитаний. Ну, судя по тому, кто находится здесь…

Убийца (перебивает его). Наверное, зависит от того, с каким чувством ты отдаешь приказы и как убиваешь! Вот я изобрел самоличный способ накидывания петли, чтоб не выпутался!

Славка. Заткнись!

Сток. Ну почему же? В его словах есть доля истины. Вопрос, который я задавал себе четырнадцать месяцев, был как раз об этом. Если вы способны лишить жизни людей, избавив их от страшных мучений, разве это не помощь? (Пауза.) Я посчитал это своей обязанностью перед ними.

Барроу (раздраженно). Так говорите прямо! Попали в ад или нет?

Сток. Я пока еще только схожу с ума. Четырнадцать месяцев. Но ад (вздыхает) мне уже снился.

Барроу. Ну вот, уже ближе! А то: "кто отдает, кто исполнял, с каким чувством". Убийца — он и есть убийца. Вот я пальцем никого не тронул (выразительно щелкает пальцами), а ведь попал! Видать, прав ты (кивает Наци) и там (кивает на ворота) тоже порядка нет. Впрочем, у меня, в отличие от вас, еще есть возможность изменить время. Так что я полон оптимизма!

Неожиданно раздается оглушительный грохот. Франсуа хватает, затем роняет вязанку и приседает за телегой. За воротами слышатся частушки, звучит гармошка и балалайки. Реакция компании соответствует происходящему. Кто-то за воротами бьет по ним страшными ударами, будто бревном. Ворота ходят ходуном.

Голоса: "Откройте! Откройте же! Мы не оставим вас в покое. Эй вы, там!" Все стоят онемев.

Леонардо (встает и, подняв руки, громко кричит). Замолчите! Замолчите!

Наступает тишина.

Леонардо. Разве вы не знаете (обращается в сторону ворот), что двери ада закрыты только изнутри и открыть их человек может только сам?

Свет медленно гаснет. Тишина. Яркий луч высвечивает Маргарет. Она стоит со Стоком, слегка наклонив голову к его плечу, и украдкой смотрит за спину. Их поза и положение рук — как в начальном па танго. Затем они начинают танцевать. Звучит припев к песне "Вино любви" в исполнении певицы Смольяниновой:

Пускай проходят века,

Но власть любви далека.

Она сердца нам пьянит,

Она как море бурлит.

Любви волшебной вино

На радость людям дано.

Огнем пылает в крови

Вино любви.

Повторяется вторая часть припева. Звучит музыка. Сток медленно, стоя лицом к Маргарет, убирает руку с ее талии и отходит в глубь сцены.

Музыка смолкает, Барроу, гримасничая, взмахивая в такт руками, поет:

Мы рубим, рубим, рубим, а вишня все цветет,

Когда ее загубим, вино любви умрет.

Перед последним словом делает секундную паузу и произносит его отчетливо, указывая пальцем на Маргарет.

Маргарет. А вы хотели бы этого?

Барроу (с издевкой). Страстно желаю!

Премьер (обращаясь к Квитанию). Что это было?

Квитаний. Ее мечта. Именно так она хотела бы прожить свою жизнь, начнись она сначала. К сожалению, ей это только снилось.

Барроу. Почему же "к сожалению"? Совершенно самостоятельная женщина добилась всего, чего хотела в жизни. Венец эмансипации! В то время масса дурочек увлекалась равноправием полов. Они нам здорово помогали, так что мое "мерси"! (Отвешивает поклон Маргарет.)

Сток. Но мы-то, мужчины, ждали от них другого.

Квитаний. Ну, положим, она добилась не только этого, но и того, чего не хотела. Да, уж прямо скажем, чего и в кошмарном сне представить не могла. Например, вырастить такого сына. Не правда ли, леди?

Барроу (со злостью). Здесь я согласен. Никогда не было желания поправиться на девять граммов. Этот ублюдок не только организовал мое убийство, но и не дал свершиться великому. Именно ему я поручал Полюс! (Брезгливо, почти брызгая слюной.) Подвел, Иуда, мразь, подонок. (С пафосом.) Но и даже это не помешает нам выпить! (Подходит к Наци, хлопает того по плечу).

Наци. За что?

Барроу. За то, чтобы она больше не выползала оттуда. Ее компания там! Пусть под балалайку пляшет! (Показывает на ворота.)

Сток (медленно повышая голос). Я, кажется, начинаю понимать!

Маргарет (перебивая). Да, все так. А это была моя мечта. Несбывшаяся мечта. (С грустью.) Но ведь могло быть и хуже — я могла бы не видеть ее и во сне.

Барроу (хлопая в ладоши и указывая на нее). Поразительно, поразительно. Идиотка. Все-таки бабы остаются бабами даже в премьерском кресле. На ее месте я бы этому Тайлеру проткнул шпилькой мозг через глазное яблоко, но заставил бы принять решение. Все пошло бы по-другому, эх! (В отчаянии машет рукой). Почему, ну почему же не выходит, не получается? (Плюет с раздражением.) Все равно — дура.

Квитаний. Какой Тайлер, ну какой еще Тайлер?

Премьер. Она не сговорилась с ним. Он не дал ей начать войну.

Квитаний. А-а-а.

Славка (нетерпеливо ходит по сцене, ожидая окончания диалога Квитания с Премьером. Обращается к Барроу). Знаете что, мне это начинает надоедать. Если вы еще раз оскорбите женщину, то помните, я Гарвардов не кончал, а там, где меня учили, падали в навоз с первого удара.

Барроу. Да кто ты такой! Неудачник! Ты такой же, как я, просто тебе не повезло, и ты не занял достаточно высокое положение. Поэтому и подался убивать. Ведь так! Ну, скажи! А я, между прочим, пальцем никого не тронул, разве что однажды…

Славка. Это так. Но бить подлецу в морду я не разучился!

Квитаний (хохоча поднимается, идет через сцену к Рабу). Господа или товарищи, как вас там? Мы же не за этим здесь, моралисты. (Слегка обнимает и треплет Раба за шею.) Араб, твою мать! (Возвращается обратно.)

Премьер. Это как сказать. Ведь если с ними все более-менее ясно, то вот с леди… скажите, так все-таки нужно было проткнуть шпилькой и заставить?.. (Обращается к Маргарет.) Или уже радуетесь, что не удалось?

Маргарет. Радуюсь. Но сердце болит от другого. Оттого, что понимаешь это потом.

Квитаний (весело). "Моя жена умна потом", как говорят французы. Верно, Франсуа?

Франсуа испуганно пожимает плечами.

Премьер. Положим, замечено такое. Была здесь одна учителка с рисовых полей. Между прочим, выдавала себя за мировой спецназ. Двадцать лет за ней расхлебывали.

Славка (восклицает). Баба?!

Премьер. Она. Вот вам и эмансипация, а вы — дурочки, дурочки.

Славка. Нет, от плиты ни на шаг. Ну, ладно, от семьи.

Премьер. В крайнем случае — от Петербурга. Все-таки "колыбель"!

Сток (обращается к Премьеру). Да уж, лучше слушаться мужа, вот у нас…

Премьер (с раздражением перебивает). А вы еще сошлитесь на Кончалова.

Сток. Кто это?

Премьер. Известный киношник. Мировая знаменитость.

Сток. А при чем здесь он?

Премьер. Да как-то в передаче он учил нас жить как в Америке.

Сток. В смысле?

Премьер. Говорил примерно так: "Вы сначала научитесь относиться к своей супруге, как они".

Сток. Ну и что в этом плохого?

Премьер. Приводить в пример нацию, которая до сих пор не считает даже недоразумением уничтожение сотен тысяч жителей Хиросимы? Замечу, они были испепелены мгновенно. Все, включая грудных детей. Также замечу, что Америка — единственная в мире страна, применившая ядерное оружие. Дважды! Морально ли после этого ставить свой образ жизни в пример другим — это, конечно, их дело, но нашим восторженным и потерявшим голову соотечественникам нужно быть все-таки осторожнее. Или степень восторженности так высока, что не видно предлагаемых таким обществом брендов? Самые продаваемые у них мотивы — секс, война и культ денег. Даже Лавин уловил, а ведь молод! (На сцене неожиданно появляется Артур.)

Артур. Да о чем вы говорите! Знаменитостям сложно унюхать миазмы гольф-площадок, особенно из Москвы! (Снова уходит за кулисы.)

Премьер. Верно. Публичным людям, тем более с богатым жизненным опытом, хорошо бы не выносить свои заблуждения из этой избы. (Стучит себе кулаком по голове.) Кстати, Толстой считал совершенно иначе. И неизвестно еще, кто сумасшедший.

Сток. Послушайте, я вообще не слышал о таком недоразумении. Но все равно такой ужасный факт не связан с тем, к чему призвал он, тем более в сегодняшней ситуации.

Премьер. В сегодняшней? Хотите, свяжу? Я бы ему ответил: "Зато у них дети не заботятся о своих родителях и не помогают им. Впрочем, как и те своим детям. Положим, он бы у меня спросил: "С чего вы взяли?"

Сток. И что бы вы ответили?

Премьер. Я? Вопросом на вопрос: "А с чего взяли вы, что у них примерные отношения между супругами? Что, знаете сотню американских семей лично? Или тысячу? Да хоть десять тысяч, в чем я сомневаюсь. Но даже если так, это не дает вам права ставить в пример одну нацию другой, невольно ее марая". Слишком широка палитра выражения "Что такое хорошо, и что такое плохо" у таких "примерных образцов".

Славка. Ну да, суки. Улыбаются, ненавидя. Я даже на войне не встречал такое. Готовы разорвать, а все чи-и-из! (Обнажает белые зубы.) Сущая дьявольщина.

Премьер. Девальвация целей. Кроме одной: деньги и успех. Она вытеснила естественные потребности. Например, улыбаться, только любя. Ведь стремление к изобилию пищи и денег — неестественные потребности. Стремление насытиться, а не пресыщаться — вот что в природе человека. А восторги от системы образования? Главный предмет нации, от Гарварда до последнего колледжа, — не физика и не литература, а успех — быть первым. Названий масса, а суть одна — обойти, оттолкнуть, растоптать. Оттого, как усвоил его, твоя цена в обществе. Самое естественное — раздавить. Даже обосновали красиво: "Ничего личного, только бизнес!" Человек стреляется после такого, а они — ничего личного! Лицемеры.

Славка. Это точно! Во Вьетнаме напалмом народ пожгли. За свободу. С пяти километров горящей смолой по роте солдат не попасть, так они по деревням. Ни один не успевал выскочить. Только скрюченные трупы матерей с детьми оставались. А на Корею сбросили больше бомб, чем на Германию. Как говорится, повеселились от души!

Барроу (смеется). Да уж, цель для таких средств жидковата. Про кого вы это? А, вот упомянули про естественное. Вы насчет женщин?

Премьер (с сарказмом). А вы догадливы.

Барроу. Так человек и живет, чтобы стремиться к лучшему для себя и большему в удовольствиях. Не так, что ли?

Премьер. Ну да, нужники золотые начали делать, улучшают естественный процесс, а заодно и обстановку — для себя, когда мы будем их в сортире…

Квитаний (хохочет). Эко вас занесло!

Премьер. Вы о диалоге? Самому не нравится, да что поделать, текст такой. А я дисциплинированный.

Сток. Ну да, желательно поэлегантней.

Премьер. Экспромт? Пожалуйста. Годится, опробовали. Теперь можно и в золотом, и главное — с удовольствием. (При этих словах несколько раз тычет рукой в пол. Квитаний снова хохочет.) А если поглубже, не на пятьдесят лет, как этот, советующий, то не у нас, а у них зародилась инквизиция. Коллективный орган, между прочим. Уже тогда "демократили"! Они, а не мы, сжигали на кострах собственных граждан. Россия не замаралась. А вот как их "ценности" поперли к нам — "Манифест коммунистической партии" был написан не у нас, а у них, тогда и начались все беды России. Лагеря-то были потом. Они же вынуждены были закормить собственные народы! Со страхом глядя на Восток. В ужасе оттого, что западная интеллигенция могла натворить в сердце Европы. И на фонарных столбах болтались бы их олигархи, а не наше дворянство. Так что благополучие народов — вынужденная мера "рокфеллеров". Сообразили суки. А сейчас преподносят это как достижение и заботу. Так что о традициях, культуре и вкладе в историю можно очень даже поспорить.

Из-за ворот раздаются громкие голоса: "Еще, себе, пас. Еще, себе, пас. Еще, себе, пас". Все начинают оглядываются.

Славка (чешет затылок, разводит руками). И давно они так играют?

Квитаний. Девяносто два года.

Славка (поворачивается в сторону ворот, кричит). Эй! Скажите народу, чтобы он наконец перестал говорить "Пас"!

Барроу (хохочет). Ведь говорили уже! Они тогда начинают кричать: "Ни шагу в лес, ни куба коммунистам!"

Славка. Лесорубы, что ли?

Барроу. А у них, если не кричать "Пас!", будешь рубить лес!

Квитаний. А что такое по-русски "куба"?

Барроу. Заноза в заднице!

Квитаний. У кого?

Наци. У союзников!

Квитаний делает удивленное лицо и разводит руками. Голоса за воротами не поют, а кричат: "Куба, любовь моя, остров зари багровой!" Голоса замолкают.

Маргарет. "У природы нет плохой погоды". Поторопился Рязанов. Есть и просто плохая и даже ужасная. Тогда и наступает время чудовищ.

Квитаний. Н-да. Прямо драматический спектакль. И почем туда билеты? (Показывает на ворота.)

Барроу. Адмирал предлагал свой и бесплатно. Но у него "кидалово" по жизни — читал у Маркуса Вольфа, да и бумаги-то все левые, пробовал — не пускают.

Квитаний (кивает на ворота). Ладно, покончили с этими. (Обращается к Премьеру.) На чем мы там остановились?

Премьер. Да. Я хотел сказать, что мне абсолютно не- понятно, почему душегубца отпустили. Ведь, надеюсь, никто не сомневается, что ему в аду самое место. (Обводит всех взглядом.)

Леонардо (вскидывая руку вверх). Есть и праведное убийство! (Пауза. Все внимают ему.) Праведное убийство — тяжелейший нравственный подвиг. Не каждому дано. И стремиться совершить его нельзя!

Славка. При чем здесь это? Видать, совсем плох старик.

Сток. Слишком трудно, отец, для понимания.

Леонардо. Ум должен иметь меру познания, чтобы не погибнуть! Верить не понимая — вот удел истинной добродетели!

Наци. Нет. Что-то в этом есть. Ведь солдат, застреливший Геббельса — кстати по его приказу, не в аду. Я там его не видел. (Подходит к Леонардо.) А что за книжка у вас, можно полюбопытствовать?

Леонардо медленно поднимает на него глаза.

Наци. Вот только не надо этого. Не надо! (Уходя). Никакого воспитания, а еще Ренессанс!

Убийца. Вы знаете, а я согласен! Послушать его, мы все только праведным и полезным занимались. Ведь правда? (Обводит всех взглядом). Правда? (На сцене появляются Артур и Мотоциклист, несут шахматы).

Квитаний (обращается к Убийце). Брось болтать. Все-таки почему ты здесь? Наверное, заслужил, колись, чем заслужил. Вспоминай, как прощение получил?

Мотоциклист. Да чем же можно получить прощение, укокошив столько людей? Не может такого быть. Сколько же нужно совершить разных дел, спасти от смерти людей, чтобы заслужить такое прощение! Иначе с весами (делает выразительный жест руками, показывая чаши весов) не выходит. А как же тогда справедливость?

Маргарет. Я думаю… мне кажется, достаточно спасти одного.

Мотоциклист. Это что же получается? Так все бы убивали, а потом раз — спасли кого-то, и на небесах? В раю? Нет, это несправедливо.

Барроу в это время ходит взад-вперед по сцене, думая о своем и вслушиваясь в разговор. Артур и Мотоциклист расставляют на столике шахматы и начинают играть.

Убийца. Во-первых, не все! Сначала нужно убить собаку, а на это не каждый способен. А во-вторых, не помню, ну не помню, чтоб кого-то спасал.

Премьер. Да, странно. Может, поступок какой? Подумайте хорошенько, а то как-то не вяжется.

Квитаний. Да нет. Все вяжется, раз отпустили. Ладно, думай!

Наци. А у меня, между прочим, тоже есть книжка. (Вскакивает с кресла и показывает всем книгу).

Леонардо (к Наци). Людоед! Людоед!

Наци воровато оглядывается и суетливо забирается в свое кресло.

Барроу (подходит к Наци, берет книгу в руки и читает). "О чуме крупного рогатого скота. Всеволодов. Тысяча восемьсот сорок шестой год". (Обращается к Наци.) Думаешь, с датой выпуска опечатка? Ровно на сто лет? (Отворачивается от него.) Идиот. (Делает несколько шагов в сторону Маргарет.) И эта сельская телефонистка… туда же, танго! Взялась, так доводи до конца! (Отходит на место.)

Славка (задумчиво). А у меня был человек. Я спас его.

Квитаний Мальчик. какой-нибудь? Где, кстати, он? (Оглядывается, ища глазами.) Не случайно же он здесь. Режиссер, как я погляжу, не дурак. Да и на войне всякое случается. Вот тебе и увязочка. А? Мастерство! (Пристально смотрит на Маргарет, та отворачивается. Барроу качает головой, словно желая сказать: "Ну, тупица!" Но не решается.)

Славка. Нет. Врага пожалел. Хозяин одного хутора много сербских семей выдал — в горах прятались. Детей их на огне жарили. Сам видел. Жена его выбежала, за колени мои ухватилась. Руки как тиски, аж больно стало. Что-то про детей причитала. Хочу освободиться, а не могу. И не потому, что она держит, а во мне что-то происходит. Ненависть горит, а на нее смотрю — пальцы не слушаются. Будто и не я это. Не могу убить его, и все. Отпустил, женщину жалко стало. Он меня и выдал. Так-то.

Барроу. Н-да… Все решает Он (указывает пальцем наверх) и предавший Его ангел. Христос и Иуда.

Премьер. А потом не мучались? Ведь он же ваших товарищей еще сколько раз… Им бы жить да жить! Не пожалели?

Маргарет. Да как же вы не поймете! Вот вы сказали: "Будто и не я это". Так в это мгновение именно самим собой вы и были, только таким, каким вас родила мать. Это потом мы цепляем всякую грязь и мерзость. До такой степени, что и себя не узнаем. (Обращается к остальным.) Это душа его была, та, первозданная, а она по-иному не может. Этим и прощен он!

Славка. Жалел ли об этом? Не помню, не успел. Убили меня. (Резко поворачивается, уходит в сторону.)

Убийца (вслед). Нет, нет! Сначала тебе отрубили руки!

Премьер. Да помолчите вы! (Задумывается.) Что же получается, и своих можно отдать ради чего-то, и это что-то выше и важнее, чем первое?

К нему подходит Франсуа. Кисти рук сомкнуты замком на груди. С удивлением смотрит на него и медленно обходит. Тот поворачивает за ним голову, недоумевая.

Франсуа (задумчиво). Своих. Свою. Я сжег свою любимую.

Барроу. Ну вот, и этот заговорил. Ну расскажи, как ты готовил свой главный шашлык. (Хохочет.) Или гриль? Наш парень! А чего трясешься-то, как кобель на помойке?

Славка подлетает и резко бьет Барроу в лицо. Тот падает. Подскочившие Сток и Мотоциклист, у которого перерыв в ходе, с криком "Прекратите!" разнимают их. Барроу встает, вытирает нос и зло смотрит на Славку.

Барроу. Ну погоди, гад.

Квитаний (обращается к остальным). Вы только посмотрите, ничего не изменилось за века! Ни преступление, ни наказание. Вот бы Федора Михайловича сюда! Вот уморился бы! (С интересом оглядывает окружающих.) Ха! (Хлопает в ладоши.) Попались! Я имел в виду этого крестьянина, а не их. (Показывает на Барроу со Славкой. Обращается к Славке.) А плетьми было бы лучше. И эффективнее. Проверено!

Раб (быстро, с ненавистью глядя на него, проходит мимо и зло говорит). Камнями не хуже! Хотя нет. Ума-то, я вижу, не прибавилось… За века точно ничего не изменилось.

Франсуа. Я не знал, что это она. Лицо было закрыто покрывалом. Думал, что ведьма. Их много тогда жгли на кострах.

Наци. Так обычно и бывает. (Все оборачиваются к нему.) Они на этом и ловят.

Франсуа (испуганно). Кто?

Наци. Демоны, демоны, дорогой. Сначала ведьму, по вашему мнению, недостойную жизни, потом насильника или убийцу. (Кивает на Убийцу.) Врагов своего народа тоже можно. А потом людей, и толпами, толпами…

Барроу. Прекратите! (Подходит к его стулу и толкает за спинку).

Наци (приходит в себя). Извиняться не буду. Вины перед вами нет.

Премьер. Это как посмотреть. Вы научили уничтожать человека в промышленных масштабах. На поток, так сказать, поставили. Попадись вы тогда в руки Иосифу, он бы живьем вас разорвал. И следовало бы.

Барроу. Бросьте! Просто пришло другое время, технический прогресс шагнул вперед. А он воспользовался его достижениями для своих целей, отсюда и масштабы. Впрочем, разве это масштабы?

Наци. Вот, вот.

Премьер. Какими достижениями? Сжигать людей в печах можно было и в Древнем Риме. (Кивает в сторону Квитания.) Однако это и в голову им не приходило. Цель уничтожить человека по внешнему признаку до него никем не ставилась. А он что плетет здесь? "Насильника, врагов народа". Урод. Таких мочить надо, и желательно как можно раньше, при первом самостоятельном посещении туалета.

Маргарет. Как же вы опять не понимаете! В нем просто демонов заговорило больше, чем в каждом из нас. В каждом! Ему не повезло. Он слабый и не мог им сопротивляться, как мы. Ведь в ваших словах ненависть, а значит, какие-то демоны вами уже овладели. В каждом их легион. А он был еще и при власти. Несчастный. На его месте мог оказаться любой.

Наци (с воодушевлением). Да, да, любой! Любой!

Артур. Да что вы тут комедию разыгрываете? (Показывает в зал.) Они в конце концов пришли смотреть драму! Зайдите на сайт "Враги человечества". Он же там первый! Какие демоны!

Премьер. Полностью согласен. Посмотрите на него: он даже не сожалеет о содеянном!

Наци (говорит медленно и четко, сидя и раскачиваясь всем телом). Вы не правы. Я уже близок к этому. Ведь я в аду. Вы знаете, что такое ад?

Премьер. Ад вы устроили детям Освенцима. А сами еще в предбаннике. Не придумано таких мук, которые я назвал бы для вас адом.

Наци (сокрушенно). Может быть, может быть. (Вдруг поднимает голову и потрясает указательным пальцем.) Но детей я любил! Да, да, любил! Ведь если не видеть, как они умирают, то можно любить. И не только детей. Например, в Альпах. На курортах. Я тоже там бывал. Есть, в конце концов, кинохроника (разводит руками). Можно и жалеть, и заботиться о близких. Если не видеть тех, убитых. А я ведь не видел. Разве это хоть как-то не оправдывает меня? Ну хоть как-то? (Оглядывает всех). Вот другие, там на месте, они ведь видели, что делают. Разве они лучше меня? А я почему-то первый в списке? Несправедливо. (Качает головой.) Ведь любая власть только отдает приказы, а другие убивают, убивают, убивают…

Сток снова толкает спинку стула. Наци замолкает.

Маргарет. Именно так мы все и поступаем. Если не видеть горе других, то и помогать не надо. Просто некому. Мы ведь не знаем о них. Если не видеть убитых по твоему приказу, если не слышать стоны матерей по детям, умершим в страшных муках от наркотиков… (Поворачивается к Премьеру.) Если не смотреть в глаза их дочерям, изнасилованным подонками, которые насмотрелись вашего телевидения, если не слышать рыдания по замученным вашими околоточными в их собственных застенках… Ну, просто не реагировать публично… А если вообще заткнуть уши, то и о бездомных не услышишь. А вы: девальвация целей, деньги и успех! Так что хуже? (Премьер отворачивается и отходит.)

Барроу. А если плавать все время на яхте? На самой большой в мире?

Маргарет. А если плавать все время на яхте, то и обо всех злодеяниях мира не узнаешь. И в своей вине, во всем происходящем не убедишься. И будешь тогда, как этот (указывает на Наци), вот так же сидеть, а сидеть будешь неизбежно, и бормотать: "А я ничего не знал, ну хоть как-то это оправдывает меня?" Жалкое зрелище.

Премьер. Да, пожалуй, вы правы.

Квитаний (обращается к Премьеру). А ведь мы с вами чем-то схожи. Вы так же, как и я, раздаете все своим и перестали подчиняться Сенату, то бишь как у вас он называется? Только помните, ваши… то есть мои… легионеры сами забили меня камнями.

Барроу. Я ему это уже говорил!

Артур. Как сказал Ришелье, предательство — всегда вопрос времени.

Премьер. Я знаю, но я-то раздаю все моему народу.

Барроу. Многие верят.

Квитаний (ухмыльнувшись). Многие верят. (Несколько секунд молчит.) Впрочем, даже если так, подобными темпами надолго не хватит.

Премьер. Какими темпами?

Квитаний. Я имею в виду письмо Капицы Сталину. Помните атомный проект? Оно сыграло решающую роль. Правда, мало кто об этом знает. В письме он убеждал выпустить из лагерей ведущих ученых. Я помню дословно! (Встает, вытягивает вперед руку и тычет пальцем в какую-то точку.) "Для того, чтобы выиграть скачки, нужны рысаки. А хорошие рысаки норовисты. Но без хороших рысаков скачки не выиграть". Рысаков тогда, помнится, допустили до принятия решений — и выиграли. Не побоялся.

Премьер. Вы что же, полагаете, что сейчас рысаки не допущены?

Квитаний. Всего два. Да и то потому, что не опасны. Скомпрометированы, так сказать, перед обществом. Ох, уж этот страх перед личностью! Ох уж этот страх. (Прикрыв рот ладонью, громко шепчет Премьеру.) Чего греха таить: сам побаивался. (Уже громко.) Остальные стоят в конюшнях запертыми и бьют копытами. А в ноздрях — огонь! В любой конюшне мира есть такие. (Неожиданно отвлекается и мечтательно смотрит вверх.) Вот, помню, у меня был конь… пардон. Так вот, только некоторые имеют мужество выпустить их. Они и входят в историю. А в вашей команде серые лошадки, а значит, и дела в яблоках. Ведь задача не выиграть, не прорыв, а стабильность, то бишь смерть! Нет, не лошадки, а уже табуны, с критической массой. Одному не остановить. Только со страной, а ведь обрыв все ближе и ближе. (Снова мечтательно.) А какие открывались перспективы! Долина Нила, уходящая вдаль! Тьфу! Да что со мной! Нанотехнологии! Все народы с одного старта. Как будто не было никаких "Дженерал моторс". Все с нуля. Раз в двести лет бывает. (Замолкает, задумывается. И уже твердо, с отмашкой рукой.) Но скачек не выиграть!

Премьер. Вот те раз! Приехали. Делаешь, делаешь. Стараешься, стараешься. А тут мало того, что грозят предательством своих, так еще и пессимизм нагоняют. Нормально. (Закладывает руки за спину и начинает ходить взад-вперед.) И потом, что такое критическая масса? Я никого не боюсь!

Квитаний. Это когда они уже сильнее тебя. А я тоже никого не боялся, было такое заблуждение. (Уже спокойнее.) Да не волнуйтесь вы так. Сами же говорите, иногда шаг вперед — результат пинка в зад. Подумаешь, скачки. Вы-то в респекте. Обстоятельства всегда найдут того, кого надо. Будет другой, поймет и выиграет. Вы же, надеюсь, радеете не за себя, не за место в истории, а за державу?

Премьер. Ну уж нет! Я еще не на свалке и способен стегать кнутом. Так что еще посмотрим! Хотя две попытки уже было. Когда я понял про рысаков, то приказал полку Кремлевской охраны маршировать под песню Цоя "Мы хотим перемен". На другой же день ко мне пришли восемнадцать генералов — и штатские, и военные, короче все, кроме двух. И знаете, они меня убедили подождать.

Мотоциклист. Невероятно. Обычно шею сворачивали им. Кресло в Кремле — не "Харлей Дэвидсон".

Премьер. Как сказать. Сворачивать всегда тяжело. Особенно штатским — партийная дисциплина. Да и кресла иногда проваливаются в подземелья. А потом возраст. "Человек охотнее бунтует до сорока лет". Захаров прав. Какая уж там "Юнона", одно "Авось".

Мотоциклист. А что дальше-то было?

Премьер. Дальше? А дальше статья Будберга, прямо под седьмое ноября, чтоб его… ну я и решился на вторую попытку.

Барроу (с сарказмом). Это же надо так родину любить.

Мотоциклист. И что?

Премьер. Меня затоптали свои же. Остаток жизни провел на рыбалке. Хариус на Ангаре отменный.

Квитаний (хлопает руками по коленям). Так это история стара, как очки моей бабушки. Я же рассказывал вам ее! Вот вам и не "боюсь".

Мотоциклист. Чем закончили-то?

Премьер. Плохого сказать ничего не могу. Лет десять помнили… Хотя портретов совсем не осталось. Предали, суки! А потом…

Барроу (хохоча). Суп с котом! Вот умора! Да, все по-

вторилось!

Премьер. Теперь я здесь. Но в аду не был. Говорят, вообще можно вернуться.

Барроу. А вот это странно.

Наци. Да, да. И несправедливо! Никакого уважения к истории! А ведь она повторяется, повторяется, повторяется. (Раскачивается. Все молча смотрят на него.)

Квитаний. Кстати, ширина Кремлевской стены до сих пор вмещает только четверку лошадей?

Премьер. До сих пор.

Квитаний. Вот видите! Попытка будет последней.

Леонардо (обращается к Премьеру). Помни! Помни! Чем сильнее человек, чем ярче личность, тем дальше он от Бога! В умалении близость.

Маргарет. Верно, конечно же, верно. Всю жизнь мы хотим стать сильнее, стать личностью. Это история о том, как мы расстаемся со своей душой. Как гоним ее от себя, не желаем говорить с ней. Как понемногу, по капельке уходит из нас добро. А она не хочет такого конца. Ей жаль того, с кем она появилась в этом мире. Ее существование — в скорби о нас. Но есть и те, кто, выполнив задуманное, старается прогнать ее от себя, не желая иметь ничего общего с ней. Бьют душу уже кнутом и прямо по лицу. Но она не уходит и только, плача, стоит перед ними. Лишившись разума, мы не можем понять, что ей некуда идти. Уйти можем только мы. Это и есть "безумие твари". Иногда, очень-очень редко, наступают мгновения, когда люди вдруг останавливаются и слышат этот плач. И с изумлением понимают, что есть в них нечто, о чем они давно забыли в чудовищной гонке. Их совесть.

Она напоминает о себе, если вы проходите мимо нищего, спокойно спите в теплой постели когда мерзнут бездомные, жуете омаров на виду у голодных, отворачиваетесь от глаз брошенных детей. (Секундная пауза.) Убиваете друг друга словом.

Но человек (показывает на всех), опять уходит и, время от времени поворачиваясь к ней, бьет свою душу по лицу. Наотмашь. Снова и снова.

Повисает тишина.

Барроу. Я не понял. Так что, казнь зеркальщика Гурда снова откладывается?

Наци (рассеянно). Видимо, видимо. Я ведь тоже думал, что с вишней все решено. А вон на тебе. (Указывает на молодые побеги.)

Раб (подходит к Премьеру). Как вы говорите: пинка в зад?

Барроу (хлопая тыльной стороной одной ладони по другой и поднося руку ко лбу, восклицает). Ба! А я думаю… ну почему джентльмены атакуют в смокингах! Жопу прикрывают!

Славка. Погодите, мы так и не дослушали этого парня (указывает на Франсуа). Ты говорил, что сжег свою любимую и не знал, что это она. Что дальше-то было?

Убийца. Тоже убивец, душегуб!

Квитаний. Что, поди прямо из ада?

Франсуа. Первым и очень быстро стало обгорать покрывало. (Наклоняется к телеге и выдавливает.) Нет, не могу.

Маргарет. Позвольте я. (Декламирует.) "Языки пламени охватили ее, и резким порывом ветра ткань сорвало с приговоренной. Все увидели лицо. Рот у женщины был завязан, чтобы не вводить в искушение собравшуюся толпу. "Не-е-е-ет!" — закричал он. Толпа с гулом отхлынула. "Не-е-е-ет!" Так он сжег свою Эльзу".

Франсуа. Она видела меня. Она видела каждый мой шаг к ней. Она видела, как я наклонился и поднял факел. Она смотрела в мои глаза.

Барроу. (обращается к Маргарет). Вы-то откуда знаете?

Маргарет. Я поняла это из романа. Мы все здесь из романа "Последняя женщина".

Квитаний. За что же такая немилость стать одушевленным? Страдали бы эти, бумажные. И кто, простите, эта "Последняя женщина"? Уж не вы ли? Автор что, спятил?

Маргарет. К счастью, не я. Ее имя Хельма, что означает — "власть".

Наци. Говорю же вам, несправедливо!

Квитаний. Ну, вы-то из истории.

Наци. Не только я, не только!

Славка. Тихо! (Обращается к Франсуа.) Ну и что?

Франсуа. Так лошадей я не гнал никогда в жизни. Ничего не сказав родителям, я слег, быстро зачах и на пятый день умер. А потом у нее спросили: "Скажи, чем отличаются самоубийцы от тех, кто убивает свою любимую?" Она сказала, что у меня не было цели убивать ее. Да и какой я самоубийца? "А как быть с теми, кто убивает себя, не ведая об этом?" И она ответила: "Если он сделал это невольно, то не может быть самоубийцей!" "А что же тогда происходит в те мгновения, когда он видит, кого сжигает, а она еще жива и смотрит ему в глаза!"

Маргарет. "Ее лицо исказилось от ужаса. А дальше она услышала:

"Ведь согласись, в душе человека в этот момент не могут происходить обычные процессы. Они сверхнеобычны. Ведь не может же неимоверное напряжение человеческого духа в эти мгновения быть мертво и неподвижно! Что порождает оно в душе? Согласись, что, если перед тобой женщина, которую ты любишь, ради которой живешь, — ты убиваешь себя сам. Если бы он узнал любимую потом, через некоторое время, самоубийством это назвать было бы нельзя. Но он убивал ее живую и сознавал, что делает!""

Леонардо. Так что же ты почувствовала в это мгновение?

Маргарет. "Тогда она закрыла глаза и, собравшись с силами, произнесла: "Мне стало безмерно его жаль. Я простила его. Моя любовь простила его"".

Наступает тишина.

Сток. Что же дальше?

Франсуа. А потом я умер.

Квитаний. Ну… и?

Франсуа. Наверное, я попал в ад, если так называть то место, где я помнил это… и переживал. И видел это беспрерывно. А главное… главное, испытывал и ее муки тоже.

Барроу. Ну наконец-то!

Маргарет. Если убиваешь себя, не ведая об этом… А если других, не ставя такой цели? А потом видишь, что натворил. Как с этим жить? Как смотреть матерям в глаза?

Славка. Это вы про перестройку и после?

Премьер. Ну, ты сказал!

Славка. Ну, я спросил! А что? Сколько пацанов в девяностые годы умерло от наркотиков и было убито? Сотни тысяч, не меньше! А в планы власти это не входило. Так что тот самый случай! Угрохали без умысла. Впереди еще разговор с родителями.

Барроу (с издевкой). Вы меня пугаете.

Раб. Опять память. Говорил же, не уйти от нее. Она и есть ад.

Квитаний. Ну, договорились!

Славка. А я, пожалуй, соглашусь. Когда совершаешь страшное, событие проходит, а память и через тридцать лет возвращает тебя туда. А если непрерывно… (Качает головой.)

Наци. Ну уж нет, какой же это ад?

Маргарет. У каждого свой. У одного за то, что сделал твой ребенок, а у другого… Наверное, ад — это то, что тебя мучает всю жизнь.

Убийца. Нет, это только приемное отделение. А там такое уже длится бесконечно! (Указывает на ворота.)

Снова раздается страшный грохот, ворота ходят ходуном. Все в оцепенении. Голос, хорошо знакомый, картавый: "Послушайте, если вы немедленно не откроете, я сию же минуту звоню Луначарскому! Ммм, простите, этому… ну да вы меня поняли".

Премьер. Вот это да! Не ожидал!

Квитаний. Вы знакомы?

Премьер (усмехнувшись). Кто же его не знает? Это тот, который сказал, что есть случаи, когда убийство не оправдано, а есть случаи, когда можно отправить на тот свет тысячи женщин и детей. Это он первым брякнул: "Морально только то, что способствует победе пролетариата". Вроде по-трезвому. И освободил своих сторонников от такого досадного понятия, как совесть. А этот (показывает на Наци) просто украл идею. (Ругается.) Госполитиздат, семдесят третий год. (Сплевывает.)

Квитаний. Так что же у него не хватает мозгов отпереть ворота самому? Сказал же старик…

Премьер. Не дай бог. Вот пусть это чучело и отвечает за всех. (Указывает на Наци.)

Леонардо. Гигил — скрип зубов. Мангигил — скрипеть зубами от злости.

Барроу. Что еще такое ты вычитал, старик?

Леонардо. Словарь тагальского языка. Полинезия.

Барроу. Ну, финиш! Здесь такое происходит, а он… (Качает головой.)

Квитаний. Почему же? Напротив, он самый нормальный. А свихнулись мы. Один или пара — на свободе. Другой — душегубец. Эта занята эмансипацией и карьерой. (Указывает на Маргарет.) А между прочим, результат один! (Ищет глазами, останавливается на Стоке.) Ну, того еще только снесло, но поди тоже готов на злодейство. Ну а владение миром — фишка вот этого. (Кивает на Барроу.)

Барроу. Душами! Душами!

Квитаний (машет рукой). Да ладно уж.

Маргарет. Я не знала…

Барроу (хохочет). Да, мадам, вас посетила плохая новость, знания не передаются половым путем.

Славка снова дергается.

Наци (громко). Я тоже слушал увертюру к опере Вагнера "Тангейзер" там, в бункере, в последние минуты.

Барроу. Час от часу не легче! Когда же это кончится?

Славка. А вы, кстати, тоже можете исповедаться. Или дергайте, пока при памяти. Так-то лучше будет.

Барроу. Щенок. Что ты понимаешь в лучшем! Может, я и родился на свет, чтобы сделать это "лучшее"! Я так долго шел вперед. Столько совершил. Мне единственному удалось расколоть человечество пополам. Я уже видел результат! (Встает в величественную позу, достает лист и читает.) "Гигантская, диаметром в тысячи километров, воронка зияла прямо под ней, нарушая естественную границу между Европой и Азией. "Здесь были Уральские горы", — мелькнуло в голове. Переместив с ужасом взгляд ниже и вправо, она увидела вершины Тибета, покрытые вечными снегами. Они были кровавого цвета. Вся территория Северной Америки потеряла четкие очертания и напоминала гигантское коричневое озеро с дельтами тысяч желтых рек.

Мощные тектонические сдвиги земной коры породили гигантские трещины на огромных территориях. Аляска, отколовшись от материка и перекрыв пролив между двумя континентами, сместилась на широту Японии. И теперь ее когда-то вечная мерзлота, тая, необозримыми даже с этой высоты потоками стекала в океан. В разломы на его дне провалились целые континенты.

Уровень воды на планете, резко поднявшись, оставил от цветущих еще вчера просторов болота с торчащими там и тут зубцами гор. Магнитные полюса сместились, и миллиарды птиц и рыб, потеряв вековечные ориентиры, метались в поисках пристанища и, не находя его, медленно погибали. Огромная масса метана, который выделяла гигантская трупная масса их сородичей, отравляя то, что раньше называлось фауной, и насыщая атмосферу, окрашивала ее в зловещий оранжевый цвет. И только гигантский купол Антарктиды, безмолвно возвышаясь своими обледенелыми хребтами, оставался нетронутым в этом чудовищном торжестве зла".

Я тоже видел этот сон! Может, кто-то еще его видел, но скрывает от нас? (Оглядывает всех. Подходит к Артуру, смотрит ему в глаза.)

Артур. Я видел. Когда был с этим (кивает на Стока) на станции в Антарктиде. Он убил весь персонал. (Делает ход. Обращается к Стоку.) Как тебе спалось четырнадцать месяцев?

Сток отворачивается.

Наци (радостно). Ну! Я так и знал! Кто я по сравнению с ними?! (Показывает на Барроу, Стока и на ворота.) Мелкий воришка! (Вскакивает со стула и, потирая руки, энергично начинает ходить туда-сюда.) Вот это смена! (Неожиданно останавливается перед Барроу.) А как у вас с приветствиями?

Барроу (раздраженно). Какими еще приветствиями? Нет никаких особых приветствий.

Наци. Это вы зря! (Многозначительно поднимает палец вверх.) А вот в ряде бывших республик с этим полегче. Имеет значение! Скажу честно, думал — оттуда(снова многозначительно поднимает палец вверх), а надо же! (Снова подбегает к Барроу.) А на пряжках ремней написали "С нами Бог"? (Барроу отворачивается.) Зря! Просто необходимо. А то догадаются! (Грозит вытянутым указательным пальцем.) Догадаются! (Заложив руку за спину, шагает прочь и вдруг резко останавливается и поворачивается в сторону Барроу.) Так, выходит, ничего из этого нет? Так не пойдет. Не пролезет! В таком случае (разводит руками) Вагнера заказывайте. Вагнера!

Барроу. Сумасшедший. Я ведь еще этого не сделал. И в аду не был. Если бы не ее сынок… (С ненавистью смотрит на Маргарет.) Я только подглядел сон. Но я еще жив, и надежду мне уже дали! (Неожиданно кричит.) Я вообще не понимаю, как оказался среди такого сброда! (Простирает руки вверх.) Помоги мне, помоги же! (Стонет.)

Премьер (угрожающе). Так вы здесь, дорогой, чтобы как раз не сделать этого. Неужели непонятно?

Квитаний (хлопает в ладоши). Браво! Браво! Во наворотили в будущем! Куда там нашим неронам! Прямо и не жаль, что умер-то, не дожив. Хоть доброго вина успел попить.

Маргарет (обращается к Премьеру). Чтоб не сделал этого? Только вряд ли толк будет. Мне уже ясно. Ведь мы с вами каждый день, из года в год растим таких. В наших фильмах ублюдки становятся притягательными. Жестокость и насилие — символ и объект для подражания. Вот вы (обращается к Премьеру), вы что делаете, чтобы ваши дети могли засыпать спокойно? Вы в детстве смотрели "Кота в сапогах", а что вы предлагаете им посмотреть на ночь сейчас? Монстров, чудовищ! Истязания людей! На худой конец порно! Искренне думаете, что они заснут в сладких снах? Что же они сделают с вашими внуками, когда вырастут? Не было времени подумать? Хотите, предположу?

Убийца (подняв руку, как первоклассник, и тряся ею). Можно я? Можно я предположу? У меня фантазия лучше! Я уже насмотрелся этих фильмов в молодости. Да и сам могу!

На сцену выбегает Мальчик и медленно в тишине подходит к Премьеру, трогает его за руку.

Мальчик. Сразу видно, что вы не читали Селли "Очерки по психологии детства". Ребенку будут сниться очень страшные сны. Он будет просыпаться и плакать. И убьет своих родителей. А потом своих детей. А потом всех. Пожалейте нас, дяденька. Я не хочу умирать еще раз, это было так больно.

Маргарет. (подбегает к Мальчику). Поймите же! Мы все здесь убийцы! Кто-то убивал сам, кто-то приказывал убивать, кто-то сам себя убил, кто-то толкал на убийство.

Мальчик. Тетенька, я никого не убивал. Мне детей жалко.

Маргарет. Ну что ты, родной. Про тебя никто и не говорит. И вообще дяди шутят. (Громко и резко, обращаясь ко всем, кричит.) Ведь так?

Все кивают. Голоса: "Так. Конечно, так. Да, да".

Маргарет. Они всю жизнь шутили. Играли в жизнь. А сейчас у них последняя возможность пошутить. Последняя. Пойдем, милый. (Уводит Мальчика со сцены.)

Премьер провожает их взглядом. Пауза. Тишина.

Наци (указывает на Барроу). Он говорит, что видел сон. Я тоже видел такое… (Встает и идет в центр сцены, обращается к залу.) Три дня после моей смерти я был еще здесь, на земле. Первые минуты не мог в это поверить. Поверить в то, что существую отдельно от тела. Когда солдаты вынесли меня из бункера и положили на землю, я видел, что моя рука, вот эта (показывает на руку), заломилась за спину. Это должно было быть так больно. Я закричал на них, чтобы они перевернули меня. Но никто не услышал. Тогда я перегородил одному их них дорогу, попытался схватить его и вернуть. Но он просто прошел сквозь меня. А затем меня облили бензином.

Эти три дня я видел руины городов, беженцев и крематории. Но они уже не дымили! Не дымили! (Молча проходит вдоль сцены.)

Барроу (пренебрежительно). Согласен, зрелище не из приятных.

Наци. Молчи, мразь!

Барроу. Чья бы корова мычала!

Наци. Он, да и они тоже (показывает на остальных) думают, что я ужаснулся увиденному. Да и вы (поворачивается к залу), вы тоже так подумали? Нет!

Я знал обо всем этом при жизни. Постепенно (с горечью) привыкаешь. К тому, что делаешь изо дня в день. Нет, я ужаснулся другому! Больше всего я был потрясен, что существую без тела! Продолжаю существовать!

Барроу. Ну и что в этом потрясного?

Наци (словно не замечая реплики). Когда я окончательно это понял, меня охватил неописуемый страх и ужас от сознания того, что в Библии написана правда! Значит, на девятый день я попаду в ад! А еще там сказано, что нет слов у человека, чтобы описать, что меня ждет там. Вот что происходило со мной! Ожидание этого испепеляло меня каждую секунду, каждое мгновение. Я ведь, как и вы (обращается к залу), как и все вы, был убежден в другом! Ведь я не верил в это так же, как и вы сейчас не верите! (Указывает рукой в зал.) Я цеплялся за любую соломинку. Я кричал себе: "Нет! Этого не может быть! Это все сон! Ты спишь. Нужно просто пробудиться от кошмара". А они всё показывали мне и показывали. Девять дней пролетели, как один миг. Геенна поглотила меня. И все пройдут через это. (Тихо и обреченно.) Все нераскаявшиеся.

Квитаний. Как же ты попал сюда? Для чего тебя выпустили?

Наци. Только для одного. Чтобы (указывает в зал) сказать им: если хоть один человек придет в храм ради души моей, то прощен буду. Слышите (тихо), хоть один. Неужели среди вас не найдется хоть один? (Уходит на место.)

Квитаний. Да, дела.

Убийца. Я вспомнил! (Все оборачиваются к нему).

Квитаний. Ну, кого ты спас?

Убийца. Нет, я всего лишь ходил на исповедь и все рассказал. Я уже не мог спать. Они начали приходить ко мне по ночам.

Барроу. Ты бы к прокурору сходил, там бы тебя еще и причастили.

Маргарет (громко перебивая). Да замолчите! Я же говорила: достаточно спасти одного человека! Как вы не понимаете? Он спас себя! А вы (обращается к Барроу), вы бросьте эту розу! Она не идет вам.

Барроу (с раздражением). Да знаю. Но она ведь тоже оттуда, из романа. Рад бы бросить, да впилась шипами, как будто прилипла. (Подходит к Убийце, зло шипит.) Не много же надо для прощения.

Премьер (задумчиво). Не скажите. Может, это сделать гораздо труднее, чем убить. Или отдать приказ. Или вообще почувствовать себя виновным в действиях, о которых не знал и не мог знать. Никому еще не удалось отделить от власти события, в которых власть невиновна.

Пауза.

Наци (неожиданно хлопает себя по лбу и подходит к Премьеру). Послушайте, я как-то не решался спросить. Как вам там в Кремле?

Премьер. Что в Кремле?

Наци. Ну, командуется после "этих"?

Премьер. Да пошел ты!

Наци (отходя и грозя кому-то пальцем). Нет, нет. Это остается. Проникает в душу! Это особые места, где принимают страшные решения. Там искривлен сам ход мысли. Хотя после Хиросимы из Белого дома тоже не съехали. В этом есть какой-то чудовищный смысл! (Потирает руки.) Страх как интересно!

Сток. Я все-таки начинаю кое-что понимать. (Обращается к Барроу.) Так это вы написали ответ на статью "Кто сказал "Стоп!" эволюции"?

Барроу (гордо). Я! Да, я, Джо Барроу, профессор Калифорнийского университета. Автор "Декларации независимости совести"!

Славка. Что, что?

Барроу. Что слышал, недоносок.

Славка. От чего независимость совести? Повтори. (Угрожающе делает два шага в его сторону.)

Артур. Подождите, подождите! (Славка поворачивается к нему.) Такой лозунг — "За свободу совести" уже был — у интеллигенции. Тогда еще большевики пришли к власти. И еще в перестройку, у нее же.

Славка (разворачивается снова к Барроу). Ах ты сука! Опять миллионы на алтарь!

Сток (перебивая их, обращается к Барроу). Так это все сделали вы! Это вы сделали горячим океан. Вы уничтожили все на земле! Вы заставили меня четырнадцать месяцев чувствовать себя убийцей! (Обращается ко всем.) Я был там, в аду! Чудовище! После катастрофы мы остались живы одни во всем мире, там, подо льдом в Антарктиде. (Достает лист бумаги, читает.) "Когда начался голод, я продублировал основные системы управления в свое убежище. Да, с того времени я так это и называл. Люди постепенно начали терять контроль над собой.

Наконец наступил момент, когда нужно было принимать решение. Я обесточил линии управления резервуаров с главного пульта и открыл кингстоны. Газ почти мгновенно заполнил весь объем станции. Я невольно опустил голову, когда увидел, как заметались люди. Это длилось несколько секунд. Они пережили весь ужас непонимания того, что происходит с ними. Но я не мог поступить иначе. Другого способа умертвить станцию у меня не было. Отбирая у них жизнь, я оставлял им надежду. Пусть призрачную, но надежду.

Когда все уснули, я стал понижать температуру в помещениях. Через семь дней она опустилась до абсолютного нуля. Все были мертвы. Я знал, что необходимо удалить кровь и наполнить сосуды раствором, чтобы их не разорвало. Но я не мог этого сделать. Оборудование станции было предназначено для других целей. Никто не проектировал машин для убийства. Этого не было в задачах экспедиции. Я понимал, что нарушил весь регламент такой процедуры и просто всех убил. Впрочем, "правильность" и "регламент" этого так и не были признаны наукой. И сам я в них не верил. Но это только осложняло мой диалог с собой.

Я верил в другое. Я жил этим.

Если мы вообще кому-то нужны, если есть хоть кто-то в этой бесконечной вселенной, кому небезразлично, чем и как закончится наша жизнь, он придет к нам.

Если есть смысл нашего существования, то кто-то должен знать его. Ведь тем, другим, на земле, не дали времени для раздумий. А мне для чего-то дали.

Но для того ли, что совершил я?

Думая об этом, и только об этом, я начал медленно сходить с ума.

Если же не было ни цели, ни смысла существования человека, а наша станция просто случайность, — тогда все равно. Тогда я все сделал правильно". (Закрывает ладонью лицо. Все замирают.) И я решил задать себе последний вопрос.

Леонардо (вскидывая руку и показывая пальцем вверх). Последний вопрос нам будут задавать там!

Пауза.

Барроу (громко). Что замерли, как коты на маслобойне! Расквасились. У-тю-тю-тю. Мальчик! Антарктида! А вериги не пробовали? Всё вы делали и делаете правильно. И я тоже! Жесткая логика. Иначе и меня бы не было! Страшно представить! Почистить бы вашу компанию немного, и вперед! Еще сгодитесь, не унывайте!

Славка. Пожалуй.

Премьер. Мочить?

Славка. Точно! Выхода нет!

Все бросаются к Барроу, начинается потасовка, Барроу валят на пол. Наци, сначала тоже бросившись с ними, останавливается и пытается вернуться. Затем снова в нерешительности оборачивается, топчется на месте.

Убийца. Постойте! Постойте! (Бегает вокруг них.) У меня ведь есть самоличный способ накидывания петли, чтоб не выпутался! Я же так старался! Ну, дайте же мне его!

Квитаний. Ну уж нет. Еще реанимируют. А здесь надежно! Голова с плеч — и готово. Проверено временем! (Помогает вязать Барроу.)

Подтаскивают его к плахе.

Леонардо (встает и громко говорит). Остановитесь! (Все на секунду отрываются от Барроу и смотрят на него с удивлением.) Остановитесь! Это же и есть безумие твари! (Пауза.) Венец справедливости? Его наказание? Тогда и мы служим твари вместо Творца. Что понесете вы после этого с собой? (Угрожающе.) Разве такой у него должен быть конец? (Пауза.)

Я уже писал такую картину. "Первая женщина Рая". Она была тогда во мне. Я не удивлялся его существованию. (Указывает на ворота.) Я тогда ничему не удивлялся. Устал. Какая разница, если я жил, сходя с ума, ведь все равно я жил. Да и кому это мешало? Я думал почти как он. Но у меня был конец жизни, я так и не закончил картину. А он…. (Снова показывает на Барроу.) Он успел! То и другое нужно было одному! (Указывает на ворота.) Так хоть вы остановитесь!

Мои мысли и сейчас возвращаются к этому портрету. Как она была некрасива! Нет, не то. Безразлична и бесчувственна. У нее даже не было бровей. А зачем ей быть красивой? Ведь страсти еще не существовали. И вообще, было ли тогда понятие красоты по отношению к человеку? Красота — это результат сравнения. А с кем можно сравнить первообраз? Да, все правильно, подумал я, таким и должно быть творение. Первая женщина Рая. Он (указывает на ворота) хотел увековечить ее. Но не удалось! Я увидел ее оскал! Даже здесь она не оставляет меня.

Барроу (которого все еще держат, но уже слабее, кричит). Так это твоя "Джоконда"! Она мне тоже приснилась! Выходит, я ни в чем не виноват!

Леонардо. Однажды я подошел к портрету и наклонился к самому холсту. От полотна повеяло холодом. И вдруг на нем проступили очертания черепа. Я отшатнулся. Глаза наши встретились. В ее глазах была пустота. Одна пустота. Ничего живого. Неожиданно меня осенило. В ней же нет души! От этой мысли, которая давала ответ на многое, у меня перехватило дыхание. Конечно, как я не догадался об этом раньше! И вдруг подумал: "А я ведь не хочу вкладывать в нее душу. Или не могу? Или кто-то не дает мне это сделать?" Моя работа нужна была для него! (Поворачивается и указывает на Барроу.) Когда я понял это, я бросил ее незаконченной. А вскоре силы оставили меня. (Громко.) Но если вы сейчас сделаете с ним что-нибудь — падете! Если сделаете что-нибудь — картина будет закончена! Тогда и его надо выпустить (указывает на кованые ворота). И все, все пойдет по-другому. И наказание таким не будет! Не будет!

Все шарахаются от Барроу.

Барроу (отряхиваясь и отбегая влево). Ну, старик, ну, спасибо! Ни черта, правда, не понял, вот это дела! Вот попал!

Свет гаснет. Раздается голос Смольяниновой. Луч высвечивает Маргарет. Звучит куплет песни "Любви волшебной вино".

Маргарет танцует одна. Музыка смолкает, она останавливается посреди сцены.

Квитаний (обращается к Маргарет). Вы тоже, как видно, не читали тех очерков, по психологии?

Маргарет. Не читала. Думала о стране, о людях. Точнее, о своей стране и о своих людях.

Квитаний. Результаты ваших раздумий мы знаем. Так слушаем.

Маргарет (поворачивается к залу, прижимает ладони к лицу). Господи, как мне начать? Где взять силы. Почему я не умерла тогда! Зачем вообще родилась! (секунд десять молчит, сглатывает.) Он был самый любимый мой сын. И единственный. Так хорошо учился. Говорил мне "мамочка". Смотрел его любимые фильмы! (Указывает на Барроу.) Потом я возглавила кабинет. Когда я упустила его? Он стал другим. Точнее, таким же, как его мать. Волевым, требовательным, нетерпимым. Я даже радовалась. В жизни легче будет. Легче действительно было… расталкивать, отодвигать, попирать других. Потом оказалось… и уничтожать. Я его потеряла. Он стал чужим. Это был уже не мой сын. Когда я поняла, что поздно, я… я покончила с собой. А он… он вот с этим (кивает на Барроу) натворил такое… Я увидела это уже здесь.

Попав в ад, я хотела… А мне сказали — лучше бы было мне не родиться самой. (Закрывает лицо ладонями. Достает платок, вытирает слезы.) Ну а сейчас, сейчас у меня появилась надежда… раз мы все здесь, значит, не самый конец? Ведь так? Так ведь? (Оглядывает всех.) Иначе зачем все это? (Уже кричит.) Скажите, зачем же все это тогда!

Все. (указывают рукой в зал и кричат). Для них! (Протягивают к залу обе руки). Для вас! (Прижимают руки к груди.) Для нас!

Барроу (кричит). Эй! Вы что? Подождите! А сынок-то ее остался. Он до сих пор среди них. (Показывает в зал.) Да вон он! (Указывает в глубину зала.) Так что не все потеряно! (В зал.) Помните! Не все!

Звучит тяжелая музыка, и ворота с оглушительным грохотом, медленно открываются. Из них появляется Демон. Ворота закрываются.

Демон. Ты прав! Ничто не потеряно, пока хоть один из вас верит мне. Пока хоть один хочет большего, чем у остальных! (Обходит всех. Останавливается вполоборота к залу.) Пока остается хоть один, кто считает себя лучше, красивее, умнее и достойнее других! Один решает все. Вы сами пришли к такому выводу! Что же вы забыли про меня? Про вашего постоянного здесь спутника? Я же всегда был с вами! С каждым из вас! В ваши самые трудные минуты жизни! Я всегда давал вам выбор. Что бы вы делали без меня? Оттолкнуть, ударить, изнасиловать, убить, растоптать… Даже украсть без меня не можете. Я всегда помогал вам. А каждый из вас шел мне навстречу. (Предваряя возможные возражения.) Шел! Без этого зачем я нужен? Нет, нужен, еще как нужен. Я вечный ваш помощник в подлостях ваших. Сами вы на них никогда не решитесь. Никогда! Кишка тонка. Поэтому я вам и нужен. Ты! (Указывает на Квитания.)

Квитаний. А что я? Я обходился без тебя! И вот такого (указывает на Наци) я не делал.

Демон. Умный? Думаешь, только из-за этого попадают туда? Ошибаешься. Продолжить? (Квитаний отворачивается и отходит.) Или, может быть, ты? (Обращается к Стоку.) Добропорядочный джентльмен. Тоже напомнить? (Сток опускает голову.) А ты? (Указывает на Премьера.)

Премьер. Да пошел ты.

Демон (поворачивается к Убийце). Иди сюда, дорогой. Ты меньше всех виновен.

Барроу. Я протестую!

Демон. А с тобой будет отдельный разговор — там, в книге, за три страницы до конца.

Барроу. До какого конца?

Демон. Узнаешь! Так вот (обращается к Убийце), с тобой у меня была проблема. Ведь ты никак не хотел сделать то, что совершил. Никак! Но меня озарило! Я показал тебе в одной передаче жизнь вот этих (кивает в сторону Стока и Премьера), жизнь звезд и преуспевающих с моей помощью дельцов. И понял, что зацепил тебя. "Какая несправедливость, — говорил я тебе, — ведь ты нисколько не хуже". И потом, эта великолепная фраза: "Ведь ты этого достоин!" Неужели ты смиришься? Ты отозвался. Я угадал в тебе поистине великого завистника. Смириться с этим ты не мог! Они сами создают палачей для себя и своих детей. Остальное было делом техники.

С ней (показывает на Маргарет) у меня ничего не вышло. Зато я подсказал ей, как воспитать "достойного" сына. Окупилось сторицей. Только он (показывает на Барроу) знает, сколько это стоило крови. С остальными было очень сложно. Но не сказать, что я оставался не у дел! Они о многом потом пожалели! (Указывает на зрителей.) А сейчас я уже с ними! Я каждый день с ними. Они ждут меня всегда! (Продолжает указывать на зал.) Когда не хотят уступать место женщине, когда их гнев берет верх над разумом, когда поднимают руку на человека, когда их мучают сомнения: кража ли то, что они совершили? Когда судят других. Когда становятся успешными и знаменитыми. Когда убивают, иногда просто словом. Даже когда убивают себя, я рядом, а делают они это каждый день. Помните, я рядом! (Поворачивается к залу.) Вы нуждаетесь во мне каждую минуту своей жизни! Кто поможет вам, кроме меня? Нет такой силы в мире, которая поддержит вас в трудную минуту выбора, успокоит вашу совесть, скажет вам: "Ты здесь ни при чем, в этом нет твоей вины!" И вы пройдете мимо нищего и бездомного, не увидите мольбы в глазах брошенных вами детей! Не услышите вопиющего к вам. Не откликнетесь. Только на вас вся надежда! А мои помощники будут каждый раз своим примером помогать вам. Всюду, где бы они ни находились: в Куршавеле и на Корфу, в советах директоров и в министерских креслах, в парламентах и сенатах! На телевидении и в киностудиях, на сценах концертных залов, На всех помостах и площадях! И все, кто просят, взывают ко мне, получат меня! Везде раздаются удары наших молотков! У каждого своя приступка на распятии!

Квитаний (прерывает его). Нет такой силы, говоришь? Врешь! Есть такая сила!

Мотоциклист. Удавим гниду!

Квитаний (обращается ко всем). Да у нас просто нет другого выхода, как затолкать его обратно в ад! Ну-ка, парни, подмогните. (Хватает топор с плахи, бежит к воротам и отпирает их.)

(Когда открываются ворота, видны вспышки яркого света. Славка, Сток, Мотоциклист и Франсуа бросаются к Демону. Тот угрожающе разворачивается, поднимает посох, раздается раскат грома. Все останавливаются, но, словно опомнившись, снова медленно подступают к Демону. Тот отступает к воротам.)

Демон. Хотите остаться без меня? Не выйдет! Ни одному человеку в мире еще не удавалось это! Я буду рядом с вами каждую минуту вашей жизни. Я ни за что не оставлю вас. (Угрожающе размахивает рукой.) Ни вас, ни ваших детей, пока вы сами не захотите! А такого я что-то не припомню!

Маргарет стоит в стороне от всех, прижав ладони к щекам, и с ужасом наблюдает за происходящим.

Леонардо. (поднимается со стула). А я помню! Это было на земле не раз!

Демон. оказывается на линии ворот, раздается гром, все, бросившись вперед, закрывают их.

Премьер. Замок! Быстро замок! (Вбегает Мальчик с замком, Премьер запирает ворота.) Мальчик, ты знаешь место (протягивает ему ключ), где его никто не найдет?

Мальчик. Конечно, дяденька! И вы тоже знали, когда были маленьким, но забыли. Ведь вы не будете больше показывать детям страшные фильмы на ночь? Знаете, они плачут по всей стране.

Премьер. Обещаю!

Мальчик убегает, все удовлетворенно расходятся.

Маргарет (обращается ко всем). Думаете, решили? Думаете, избавились? (К залу.) Вы тоже так думаете? Чтобы он сгинул там, любите не только своих детей. Любите не только друг друга! Любите весь этот чудный мир, окружающий вас, каждую веточку, каждый ручеек, каждую птицу. И только тогда, когда ваша жизнь станет счастьем и добром для других, только тогда вы сможете подарить чудо своим близким. И ангелы будут радоваться вместе с вами и петь! А они (показывает на ворота) уже не отнимут у вас счастья. И тогда у вас тоже вырастут крылья, а у ваших детей — крылышки. И они полетят высоко, высоко, вслед за вами, и никто не сможет больше обидеть их. И вам простится все. Понимаете, все!

Звучит песня "Вино любви" в исполнении Евгении Смольяниновой.

Занавес

ЖИЗНЬ

Дорога резко рванула вверх. Когда тяжелые металлические ворота сомкнулись, словно отсекая враждебный для него мир, он заглушил машину и, выйдя из нее, медленно направился к обрыву.

Эту виллу строил он сам, и нравилась она только ему. Ничто не защищало ее от ветра. Ветер тоже ему нравился. Редкие друзья, побывав здесь, уже никогда не возвращались. Это он придумал звуки реквиема, встречавшие тех, кто ступал на порог дома.

Впрочем, он был доволен их невозвращением. Здесь была ЕГО крепость. Его и ветра.

Далеко внизу, по-прежнему петляя между скал, словно ничего не изменилось, виднелась лента шоссе.

Лера стояла сзади. Она видела все то же самое. Сколько раз в своей жизни ей приходилось слышать крики чаек! Сколько раз она любовалась такими закатами, наслаждаясь нахлынувшим на нее в эти минуты радостным волнением. И сейчас для всего, что населяло этот мир, всего, что делало его прекрасным, наполняло его жизнью, она могла сделать главное.

"Господи, — прошептала Лера, — сделай же что-нибудь. Помоги мне".

Будто услышав ее, Джо Барроу резко обернулся. Его удивленный, колючий взгляд не оставлял ей надежды.

В этот момент грунт под ним неожиданно обвалился, и его левая нога соскользнула вниз. Шум осыпавшихся камней быстро стих в глубине обрыва. Потеряв равновесие, он упал. В последнее мгновение, чтобы удержаться, Барроу судорожно схватился за куст розы у ее ног.

— Дай руку, — прохрипел он. — Дай же руку!

И вдруг позади нее раздался раскатистый окрик:

— Что же ты делаешь! Ты сейчас можешь помочь миллионам! Ты же обещала!

Она оставалась неподвижной.

Куст розы медленно, с какой-то неумолимостью освобождался от его руки, раздирая шипами кожу на побелевших пальцах. Стебли лопнули, выпрямились и закачались, словно провожая протяжный крик в нарастающем вое ветра.

Озадаченный сторож, обнаруживший утром погибшего, долго не мог понять, откуда в его руке такая красивая роза.

* * *

— Мистер Сток, прибыла комиссия из центра. Можно войти?

Он медленно повалился на пол.

— Мистер Сток, мистер Сток, что с вами? Дежурных медиков срочно в бокс управления! — успел услышать он, проваливаясь в темноту.

* * *

Она стояла внутри пантеона. Гигантские своды вспыхивающих саркофагов, нависая над бездной, словно немые свидетели человеческих злодеяний, удивленно застыли, глядя на нее.

Вдруг Лера заметила какое-то движение. Оживший стекловидный монстр, угрожающе поблескивая изнутри, медленно двигался к ней. Она снова почувствовала приступ холодного, парализующего волю ужаса, в который раз сковавшего ее члены. Словно какая-то неведомая сила всасывала, затягивала ее внутрь. Уже обволакивая и сжимая в своих чудовищных тисках ее тело, масса вдруг заклокотала.

— Теперь назад ходу нет. Ты сама должна сделать шаг вперед! — Ей показалось, что голос уже кричал. — Только тогда жертва имеет цену. Прощай — было последнее, что она услышала.

Вот и все, ради чего я жила на этом свете. Вот и все, ради чего страдала, боролась, шла вперед, падала и поднималась. Вот во что превращаются твои мечты. Вот суть твоего существования. Вот куда я хотела прийти. Вот что я так хотела узнать и что ждало меня в этом мире. Неужели это и есть то, ради чего умирают люди, что они называют духовным подвигом!

В это мгновение она почувствовала, как все обиды и отчаяние мира, рухнувшие надежды и страдания всего человечества, все недолюбленное, недополученное, недосказанное, все упущенное в этой жизни самым непостижимым и чудовищным образом слилось воедино в ее душе и выплеснулось наружу простыми женскими слезами. Слезами обиды и горечи.

Она услышала, как миллионы таких же отчаявшихся сердец изо всех сил застучали одновременно в ее груди вместе с ее сердцем, яростно протестуя и не желая принимать такой конец.

Это рыдание и этот отчаянный стук — единственное, что она могла позволить себе.

— Боже! Спаси меня! Где же ты, Господи! Где же твоя всепрощающая сила? — закричала Лера и, закрыв глаза, шагнула навстречу смерти.

И вдруг сокрушительной силы взрыв разорвал массу изнутри. Отпрянув назад и застыв в изумлении, она успела заметить, как саркофаг, сначала расколовшись пополам, с оглушительным треском и грохотом рассыпался на мелкие кусочки. Неожиданно ее собственное тело начало двоиться, затем троиться, и вот уже пять, десять ее изображений, ускоряя шаг, начали отдаляться от нее. Машинально посмотрев на саму себя сверху, она заметила все более и более светлеющие контуры своей плоти. Застыв в оцепенении, она с ужасом увидела, как все эти сверкающие брызги и мириады осколков уже тысяч саркофагов вместе с ее двойниками с шипением, словно испуская дух, чудовищным вихрем по гигантской спирали засасывались в бездонную воронку купола пантеона. Все стихло.

И тут в неожиданной и торжественной тишине она увидела сидящего на земле человека. Голова его была опущена. Лера присмотрелась. Каждой клеточкой плоти, каждой частицей он был человеком.

Широко раскрытыми от удивления глазами она, онемев от внезапно нахлынувшего на нее восторга, увидела, как человек этот вдруг начал вставать, превращаясь в сказочного великана и заслоняя собою небосвод.

И распрямился человек этот во весь свой гигантский рост.

И раскинул широко он руки свои.

И мириадами новых звезд вспыхнула вселенная.

И задрожало от восторженных октав все окружающее его.

И ослепительной вспышкой торжества его духа осветилась вся тьма мира.

И рухнуло зло в бездну у его ног.

Яркий свет ослепил ее. Сотни, тысячи людей в белых одеждах, улыбаясь, протягивали ей руки. Все: и эта гигантская, словно выложенная горным хрусталем равнина, и теплый, обволакивающий ее свет, и ласковый ветерок, колыхавший ослепительно белые одежды людей, — источали невероятную доброту и любовь.

— Ты все-таки пришла к нам, — голос женщины показался ей безумно знакомым.

— Бабушка! Милая бабушка! — прошептала Лера.

* * *

— Какой же это обморок? — громко произнес дежурный медик, вставая. — Посмотрите, он ведь улыбается! И он сказал мне, что теперь знает, какого цвета счастье.

* * *

Сергей стоял на Красной площади лицом к кремлевской стене рядом с Мавзолеем.

Особая тишина вместе со свинцовым небом нависала над поседевшими от времени башнями цитадели. Даже свирепый ветер, рвавший в неистовстве облака, делал это бесшумно.

Нечто зловещее чувствовалось не только в этих исполинах, но и в самом его присутствии здесь. То, что исходило от них, что столько времени поражало все живое у своего подножия, сейчас, к невероятному, нарастающему его изумлению, оказывалось бессильным перед неведомой, но исходящей прямо из его сердца могучей силой. Сила, которая могла сокрушить все, что когда-то было рождено или создано теми, кто находился в мрачных катакомбах под этими стенами. Будто все тираны и злодеи земли собрались в эту минуту здесь, чтобы дать последний бой этой силе, помогавшей от начала веков биться сердцам людей.

Вдруг земля заколыхалась у него под ногами, словно предваряя то страшное и непостижимое, что должно было сейчас произойти, и он почти физически ощутил, что время ожило.

Неожиданно стена вздрогнула и медленно стала смещаться в сторону Васильевского спуска. Мелькнувшая в первое мгновение мысль, что это всего лишь наваждение, исчезла после того, как он заметил, что и Мавзолей, и погост рядом с ним начали удаляться от него. И тут Сергея осенило. Кремль поворачивался! Все это гигантское сооружение под раскатистый гул, доносящийся из-под земли, поднимаясь и проседая, изрыгало фонтаны темно-красной кирпичной крошки, сыпавшейся из трещин. Будто огнедышащий дракон, потревоженный временем, выползал из привычного лежбища поближе к животворящему свету.

И даже этот никому не видимый чудовищный механизм, приведенный в действие таинственной силой, словно сбрасывая ржавые оковы и передвигая вековые башни, тоже расставался с привычной несвободой.

И вот уже справа, со стороны Александровского сада, показались золоченые купола. Белокаменные стены соборов, приближаясь к месту, где стоял он, становились все выше и выше, поднимая свои сверкающие головы из тьмы забвения. Вдруг стена стала расступаться, открывая и делая все шире свободную дорогу к храмам. Солнечный свет, отраженный от этого золотого великолепия, становился все сильнее и сильнее, наполняя своим волшебным теплом лежащую перед ними площадь.

Сергей оглянулся и застыл в изумлении. Позади него стояли тысячи людей. Все они, закрывая ладонями глаза, наполненные слезами то ли от непривычно яркого света, то ли от нахлынувшей радости, шевелили губами, произнося одни и те же слова: "Как долго мы этого ждали".

Малиновый колокольный звон поплыл в небесах, наполняя добротой и спокойствием все сердца мира.

* * *

Резкий, пронзительный звонок в дверь буквально вырвал ее из постели. На пороге стоял улыбающийся Славка.

"Ты все равно выйдешь за меня замуж", — услышала Лера.

Она со слезами бросилась ему на грудь.

Все было у нее впереди. И шум моря, и крики чаек, и маленькая девочка, внучка ее сына, стоящая на освещенной террасе над погруженным во мглу городом.

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Вот и закончилась история Леры. Вот и поговорила она со своим ангелом, прошла предназначенный ей путь.

Но иногда ангелы спускаются на землю и спасают людей здесь. И тогда от спасенных зажигаются тысячи новых жизней, и память об этом чуде помогает им жить дальше, спасая уже других. Одного из таких ангелов на земле нарекли Николаем. Николаем Киселевым. Но об этом уже написано в другой книге. Книге, которую предстоит прочесть каждому.

Content

Михаил Сергеев
Последняя Женщина

СМЕРТЬ

СНЕГ

МАРК КВИТАНИЙ

ДОКТОР

РЕКА ВРЕМЕНИ

ПЕРВАЯ ЖЕНЩИНА

ВРЕМЕННОЕ И ВЕЧНОЕ

ДВА ПРЕЗИДЕНТА

ДОЛИНА ВЛАСТИ

СВЕТ ДАЛЕКОЙ ЗВЕЗДЫ

ЭЛЬЗА

ДВА ПУТИ

ГАУДИ

ПОСЛЕДНЯЯ ЖЕНЩИНА

КАТАСТРОФА

ПАДЕНИЕ

ГОРЯЧИЙ ОКЕАН

КНИГА ХАОСА

ПАНТЕОН СМЕРТИ

ВИШНЕВЫЙ АД

ЖИЗНЬ

ПОСЛЕСЛОВИЕ