Евгений Сухов

Власть и масть

Часть I

БОЖИЙ СУД

Глава 1

МЕСТО ВЗРЫВА

Георгий Волостнов сидел в милицейском «уазике» и, прикладывая вдвое сложенную салфетку к рассеченной щеке, молча наблюдал за работой оперативников. Оцепили красной лентой место взрыва, потеснив на достаточное расстояние многочисленных зевак, и принялись укладывать осколки в пластиковые мешочки. Действовали грамотно, слаженно, без суеты. В каменных лицах – ни тени удивления, ни любопытства, один лишь голый профессионализм. Невольно создавалось впечатление, что с подобными вещами они сталкиваются едва ли не ежедневно.

Скоро подъехал начальник четвертого отдела МУРа полковник Сагалов. Волостнов его знал по нескольким совместным операциям, особой дружбы не завели, но друг к другу обращались накоротке.

Невысокого росточка, неизменно в джинсовом бледно-синем костюме, совершенно неотличимый в толпе, как и всякий оперативник, Сагалов мгновенно приковал к себе внимание, как только перешагнул за темно-красную ленту. Подошел к обугленной машине, поднял валявшийся в ногах осколок и тщательно принялся его рассматривать, переворачивая короткими пальцами. Передав улику одному из оперативников, вытащил блокнот и черкнул какую-то запись. Затем подсел к Волостнову и, закурив сигарету, констатировал:

– Могло быть еще хуже.

– Что ты имеешь в виду? – невесело буркнул Волостнов, отнимая руку от щеки. На салфетке оставался кровавый след.

– Под машину заложили тротил. А вот, скажем, если бы был фугас, то мы бы с тобой сейчас не разговаривали. Так что тебе повезло. Могу сказать, что эти люди работали в спешке, толком даже не подготовились, хотели просто убрать тебя. Заряд был заложен под пассажирское кресло. Ведь не думали же они, что тебе самому захочется сесть за руль!

– Возможно.

– Парня жаль, – протянул полковник. – Ведь сегодня даже не его смена. Накануне ему позвонил напарник и сказал, что приехать не может, болеет мать, попросил подменить. Вот и подменил…

– Мать действительно у него болеет? – насторожился Георгий Волостнов, отерев лоб тыльной стороной ладони. На пальцах остались следы запекшейся крови. Осколки лобового стекла, разлетевшиеся во время взрыва, порезали и лоб, правда, не сильно, но кровоточащая рана неприятно досаждала.

Отмахнувшись, полковник отвечал:

– Проверяли, здесь все в порядке. Он работает давно, так что к твоему делу никакого отношения не имеет.

Голова побаливала, очевидно, все-таки получил легкую контузию, но с этим придется смириться, через какое-то время пройдет. Не открой он люк на крыше, через которую вверх ушла взрывная волна, страшно было подумать, что бы с ним произошло, – просто разорвало бы на куски!

На пассажирском кресле сгоревшего автомобиля, наклонившись в сторону, лежало обугленное тело. Волостнова невольно передернуло от жуткой мысли, что на его месте должен был находиться он сам. Парня жаль. Случившееся можно списать на судьбу, вот только легче от этого не становилось.

– Эвакуатор вызвали?

– Скоро должен прибыть. В лаборатории машину осмотрят более детально.

Подъехало еще два автомобиля. Одна белая – «Вольво», а вот другая, с проблесковым маячком, – «Мерседес». Пустил синие блики в собравшуюся толпу и аккуратно подъехал к самой ленте, шурша по битому стеклу широкими шинами, – это начальник управления. К нему, как овцы на заклание, потянулись начальники отделов.

Но главный герой дня Георгий Волостнов – невероятный везунчик, потому что вместо гробовой доски ему досталось всего-то пара несерьезных царапин.

– Меня интересует другое, каким образом на правительственную машину им удалось установить тротил. Ведь не могли же подлянку сделать в гараже.

– Этот вопрос мы выясняем, – сдержанно отвечал полковник, равнодушным взглядом проводив коллег, зашагавших к начальству. Сагалов был настоящим профессионалом, а потому ему прощались некоторые служебные вольности. – Тебя прослушивали, на твоей телефонной трубке обнаружили маленького «клопика». Так что ты под наблюдением уже давно. Правда, не совсем понятно, что это за люди. Но подслушивающее устройство поставлено со знанием дела. Я бы даже сказал, работал настоящий специалист. Кстати, ты не можешь знать, когда именно это могло произойти?

– Даже затрудняюсь сказать, – задумался Георгий. – Чужих я к себе не пускаю, замки у меня хорошие, установлена серьезная сигнализация…

– Ты забываешь о женщинах, – напомнил Сагалов. – Такой «клопик» могла поставить любая из них.

– Хм… Тоже верно.

– Ладно, мы еще проверим эту информацию. А потом, здесь не обошлось без предательства. Тебя пасли, прослушивали твои телефонные разговоры. Ждали подходящего случая для устранения, и вот дождались. Просчитали, что тебя должны вызвать. Не исключено, что очертили даже круг водителей, которые за тобой приедут. Узнали привычки этих водителей. А у погибшего имелось обыкновение останавливаться у табачного киоска, где работала его подруга. Достаточно всего-то минуты, чтобы подложить под капот тротиловую шашку, он же у нее задерживался побольше.

– Так вы уже беседовали с этой девушкой?

– Да.

– Однако много вы уже нарыли.

– Работа такая.

– А где эта женщина?

– Видишь молодую женщину в светлом плаще?

Посмотрев в указанную строну, Волостнов через плотную толпу собравшихся разглядел девушку с хрупкой фигурой: плечи худенькие, как у подростка, не вполне оформившаеся грудь, вот только поворот головы невероятно знакомый и необычайно трогательный. На какое-то время на второй план отошла головная боль, все более досаждавшая, Георгий позабыл даже про взрыв, все его внимание было приковано к этой девице.

Стараясь не показать нахлынувшего волнения, Волостнов произнес:

– Вижу.

– Вот это она и есть.

– У них что… Были какие-то отношения?

– Говорит, что собирались пожениться.

– Ах, вот оно что. Тогда понятно.

– Что с тобой? Тебе плохо?

– Пройдет. Пустяки. Она мне напомнила кое-кого…

Будто почувствовав к себе интерес со стороны Волостнова, девушка шагнула в сторону, мгновенно спрятавшись за спины подошедших людей.

Несмотря на позднее время, народу здесь было много. На месте криминального события старались отметиться все ведущие телеканалы города и, перебивая друг друга, стремились опросить очевидцев случившегося. Слава богу, что на пути к его машине, в которой он находился, стоял кордон из четырех омоновцев, а то отражать кавалерийские наскоки прессы пришлось бы трудновато.

– А сам что ты думаешь по этому поводу? – спросил полковник. – А то все больше молчишь. Тебе ведь как никому другому должно быть понятно, за что тебя хотят убрать.

Волостнов хотел было без утайки рассказать о событиях последних дней, поделиться невеселыми сомнениями, но помешал взгляд полковника, с откровенной пытливостью застывший на кровоточащей ране.

Лучше всего допрашивать на месте преступления, об этом скажет любой оперативник. Злоумышленник, терзаемый раскаяниями, может признаться в правонарушениях, а свидетель, под впечатлением случившегося, обычно рассказывает о злодеяниях в красках. Пройдет какой-то день-другой, и он не будет помнить даже половину из того, что поведал под впечатлением. А что, если полковник, не доверяя ему, просто допрашивал? Пришедшая мысль была неприятна.

– Пока ничего сказать не могу, надо собраться с мыслями.

– Тоже верно. Но ты все-таки подумай как следует, может, этих подлецов нужно брать сейчас. Завтра уже может быть просто поздно. Ведь кто-то им покровительствует. Скажу откровенно, такое дело могут и замять. Не все здесь так просто, как кажется на первый взгляд, уж ты поверь моему оперативному чутью. И советую тебе поберечься. Тебя кто-то очень сильно не любит.

– Пойду, – скомкав салфетку, Волостнов сунул ее в пепельницу. – Надо немного отлежаться. Ну и подумать.

Выбравшись из машины, Волостнов только сейчас почувствовал, как сильно устал. У самой ленты его слегка качнуло, – не хватало еще растянуться на виду у начальства! Не оглядываясь, он вышел за огражденную территорию и потопал по тротуару в сторону дома.

Глава 2

ПРЕДАННЫЙ ВАССАЛ

1276 год, 20 апреля

О том, что Фридрих Второй Барбаросса не умер своей смертью, в народе говорили и прежде. Германцы дожидались его появления, как евреи ждут Мессию. От баронов до крестьян все мечтали о том, что Фридрих, возникнув из небытия, объединит разрозненные княжеские земли в единое государство.

Порой до императора Рудольфа Габсбургского доходила молва о том, что в разных концах Германии появляются люди, выдающие себя за почившего императора. Подобные слухи опасны тем, что способны всколыхнуть чернь, а уж она-то не знает удержу. Так что к таким вестям король относился весьма серьезно. Посланные им отряды истребляли изменников и дважды привозили головы самозванцев в корзинах. Но то было в пределах империи, где он был полновластный хозяин. В этот раз Лжефридрих объявился неподалеку от Константинополя, в замке Манцикерт. Выдавал себя за короля бродячий монах отец Григорий.

Отчего-то эта новость встревожила Рудольфа не на шутку и, посовещавшись с министрами, он под видом странников отправил в Константинополь четырех лазутчиков разузнать о странном старце.

Вернулся лишь один, барон Паппенхайм.

Явившись во дворец в грубом рубище и босым, отпрыск древнего рода не сразу был узнан и оттого грубо выставлен со двора стражей. Простояв у ворот до самого вечера, подивив невиданной смиренностью всякого, он был признан канцлером, а еще через несколько минут о его прибытии было доложено императору.

Рудольф Габсбургский пожелал видеть посланца немедля, едва о нем было доложено. Глянув на некогда блистательного рыцаря, король невольно поморщился, не сумев сдержать накатившие чувства. От прежнего великолепия осталась только оболочка, запечатанная в старое рубище. Видно, под Константинополем с ним многое приключилось, если он отважился предстать в таком виде.

Стараясь не смотреть на посуровевшее лицо императора, барон Паппенхайм, преклонив колено перед его величеством, заговорил встревоженным голосом:

– Великий король, трое моих спутников, уверовав в силу Лжефридриха, остались при нем и теперь являются самыми ярыми его сторонниками.

– Какими же посулами самозванец сумел уговорить их отречься от клятвы, данной королю?

– Он говорил, что на него сходит дух короля Фридриха, и был так убедителен в своих рассказах, что они поверили. А кроме того, он очень похож на Барбароссу. Я даже сделал его рисунок.

Король Рудольф невольно скривился:

– Он у тебя с собой?

– Я специально взял его на встречу.

– Покажи.

Развязав сумку, барон достал небольшой холст, на котором был изображен немолодой человек с рыжей бородой.

– А много там таких, кто верит… этим бредням? – вернул король холст, стараясь не показать охватившую его тревогу.

– Каждый день к нему прибывают десятки людей…

– У них есть оружие?

– Немало и таких, что приходят и с оружием.

– Хм, если дело так пойдет и дальше, то он сумеет собрать вокруг себя целую армию… Ты, видно, устал с дороги. Ступай, отдохни, мои слуги выделят тебе покои.

– Слушаюсь, мой король, – поднялся барон, понимая, что предложение погостить больше напоминает арест.

Барон удалился, но сказанное зародило в душе Рудольфа Габсбургского нешуточную тревогу.

Странным выглядело еще и то, что рисунок поразительным образом походил на Фридриха Барбароссу. Вот только вместо рыцарских лат он был облачен в монашескую рясу, и оставалось лишь удивляться чудачеству природы, гораздой на подобные изыски.

Проворочавшись без сна до трех часов ночи, император Рудольф повелел позвать к себе в опочивальню маркизу Франсуазу Перек, являвшуюся официальной фавориткой императора уже второй год. Высокая, красивая, с великолепной фигурой, невероятно искушенная в любви, она всегда находила средства, чтобы отвлечь Рудольфа от навалившихся переживаний. Пикантность ситуации заключалась в том, что до дверей королевской спальни маркизу непременно провожал законный супруг Жак Перек и, целуя ее на прощание в выпуклый лоб, убедительно советовал не расстраивать его величество.

Столь же терпеливо маркиз Жак Перек дожидался выхода жены из спальни и всякий раз беззастенчиво интересовался, сумела ли она выполнить государственный долг. Томно опущенные глаза неизменно свидетельствовали о том, что Рудольфу Габсбургскому не в чем будет упрекнуть маркиза при встрече.

Столь невиданная преданность маркиза Перека позволила ему значительно расширить земельные владения, а с недавнего времени он даже числился в лучших друзьях короля. А кроме того, некоторая вольность супруги позволяла ему иметь собственные крохотные слабости: в пристрое рыцарского замка он поселил для увеселения трех молоденьких крестьянок.

Маркиза и вправду была весьма искусна в любви. Ее фантазии простирались столь широко и оказывались так беззастенчивы, что, находясь на вершине блаженства, король Рудольф Габсбургский всякий раз со страхом думал о том, что с такой высоты можно сорваться только в самое пекло.

А вот там огненная геенна!

Маркиза появилась немедленно. Склонившись в полупоклоне, она произнесла:

– Ваше величество, я к вашим услугам.

Не тратя время на долгое вступление, он повелел маркизе снять платье, а после того, как она разделась, поманил ее к себе обеими руками.

В этот раз Франсуаза превзошла себя. Король, растревоженный ласками маркизы, так громко кричал, что переполошил дворцовую стражу. Бренча тяжелыми алебардами, они вторглись в покои короля и, заприметив прыгавшую на нем маркизу, неловко ретировались, пряча в отвислые усы довольные усмешки.

Несколько часов кряду, уложив голову на живот маркизы, Рудольф проспал, обессиленный. Проснувшись, он почувствовал себя необыкновенно счастливым. Теперь он знал, что ему следовало предпринимать.

Поднявшись, он, не стесняясь наготы, под пристальным взором маркизы направился к зеркалу. Покрутился немного вокруг него и нашел, что сложен весьма недурно. Возможно, что некоторые найдут его слегка располневшим, но лишний вес легко убирается усиленными упражнениями с мечом.

Странно, но его любимая нижняя рубашка, расшитая итальянским жемчугом и шелком, валялась под кроватью неопрятным комком. Король даже не помнил, в какой момент он сорвал ее с тела (вот что значит настоящая страсть!). Затем накинул на себя верхнее платье, котту, едва достигавшую щиколоток. Рукавов у котты не было, помнится, вчера вечером вместе с кошельком он подарил их одной из своих возлюбленных, белокурой зеленоглазой красавице, вот только никак не мог вспомнить ее имя.

Достав рукава фиолетового цвета, он пристегнул их к верхнему платью. А вот теперь можно надеть и парадное сюрко с эмалевыми застежками. Три самые верхние, украшенные сусальным золотом, были для него особенно дороги. На них красивым почерком в стихотворной форме были выведены признания в любви. С одной из этих застежек, на которой был укреплен крупный изумруд, он не расставался с самого отрочества: подарена она была кузиной его матушки, ставшей не только его первой женщиной, но и большим опытом взрослой жизни. Даже сейчас, перешагнув сорокалетний рубеж, женщина не потеряла своего очарования, и Рудольф всякий раз смущался, когда сталкивался с ней в длинных коридорах дворца. Невольно радуясь и тому, что в пору взросления ему повстречалась именно такая опытная и мудрая женщина.

В этой даме было немало загадочного, если вокруг нее по сей день продолжали увиваться восемнадцатилетние любовники.

Застегнув рыцарский пояс, император вышел из спальных покоев. Маркиз Перек, будто бы ожидавший короля, согнулся в глубоком поклоне. Подумав, Рудольф Габсбургский протянул руку для поцелуя, нацепив одну из самых любезных улыбок. Даже с рогоносцем-мужем следует быть предупредительным, в конце концов, он его вассал и при всех своих слабостях весьма неплохой рыцарь.

Почувствовав на коже прикосновение влажных губ, король едва не передернулся от отвращения.

– Франсуаза выйдет попозднее, она что-то неважно себя чувствует, – в голосе короля было много сочувствия.

Голова маркиза склонилась ниже, едва не касаясь прядями мраморного пола:

– Я ее обожду.

– Как вам будет угодно, – сдержанно отвечал король, рассмотрев на самой макушке вассала небольшую проплешину.

Теперь он знал, что ему следует предпринять.

– Вы, кажется, из-под Константинополя, маркиз?

– Да, мой дед был оруженосцем у Фридриха Второго. После его смерти он не пожелал возвращаться на родину. Там я родился… Мне было уже пятнадцать лет, когда мой отец стал служить при дворе вашего батюшки.

– Я это помню, – сдержанно отозвался король.

Теперь он стоял в полупоклоне, не смея глянуть в темные глаза короля. Маркиз Перек был высок, широкой кости, пригож собой, избалован вниманием многочисленных фрейлин, столь жадных до любовных приключений. По двору блуждали упорные слухи о том, что он был не менее изобретателен в любви, чем его супруга.

– Посмотрите на меня, маркиз, – пожелал король.

Медленно, как если бы ему стоило немалого труда, маркиз Перек приподнял подбородок. Рудольф Габсбургский увидел учтивое и красивое лицо вассала, – его тонкие красивые губы с коротенькими черными усиками разошлись в любезной улыбке. А вот в глубине зрачков отчетливо проступала душевная боль.

Как надо было любить своего короля, чтобы закрывать глаза на баловство законной супруги. Рудольф подумал о том, что более преданного человека ему не отыскать во всем королевстве.

Решение пришло мгновенно:

– Вы хотите послужить мне, маркиз?

– Разве я не доказал своей службой, что моя судьба и жизнь всецело принадлежит вашему величеству?

В словах вассала послышался легкий упрек. Что ж, не стоит придавать сказанному значение, в конце концов, маркиз Перек имеет на это право.

– Пройдемте со мной в кабинет, – предложил король, уводя маркиза по коридору.

Стража, стоявшая у дверей, отступила, почтительно пропуская короля и его вассала.

Кабинет Рудольфа отличался аскетизмом. Суровую обстановку смягчал разве что широкий ковер, лежавший в самом центре помещения. Напротив двери, на трех высоких ступенях, стоял огромный дубовый трон. Когда-то с него великий Фридрих Барбаросса управлял своей империей. У самого окна висел его портрет в полный рост, написанный придворным художником. Темные бордовые портьеры, прихваченные с обеих сторон ламбрекенами, мешали проникать солнечному свету в глубину комнаты, и лицо Фридриха Барбароссы, остававшееся в тени, теперь выглядело разгневанным. Он как будто был высечен из одного куска металла. Хитрый, умный, державший в плену самого римского папу, король сумел приблизиться в своей империи к абсолютной власти, и вот уже полвека являлся своеобразным ориентиром для подавляющего числа потомков.

Король Рудольф Габсбургский, подставив под взгляд маркиза прямую спину, уверенно поднялся по высоким ступеням к трону. Привычно сел, подправив рукой верхнее платье, а сильные пухлые ладони мягко успокоились на высоких подлокотниках. Пальцы хищно вцепились в самый край.

Столь сильные руки внушают уважение, вряд ли они упустят дарованную власть.

Фигура короля оказалась на границе света и тени, только лицо, заметно усталое, было подсвечено лучами восходящего солнца. Маркиз Перек невольно перевел взгляд на портрет Фридриха Второго, отмечая невероятное сходство короля с его предком, полное впечатление того, что славный Барбаросса шагнул в королевский кабинет: высокий слегка выпуклый лоб придавал его лицу благородство; рот плотно сжат (такие губы могут быть только у человека, наделенного немалой душевной силой), а крупные глаза, взиравшие на собеседника прямо, невольно парализовывали чужую волю.

И вместе с тем во внешности императора присутствовала какая-то тайна. Надо полагать, что в королевстве нашлось бы немало женщин, желающих сорвать с его лица покрывало загадочности.

На какое-то время король Рудольф, вдруг превратившись в статую, молча сверлил вассала пронзительным взглядом. Маркиз, чуток опустив голову, наблюдал за пальцами короля. Вдруг пришедшие в движение, они то разжимали подлокотники, то вдруг вновь стискивали их с еще большей силой.

Может, затянувшееся молчание – очередная проверка перед серьезным делом? Маркиз, стараясь не встретиться с королем взглядом, приподнял голову.

– Маркиз, – наконец произнес Рудольф, заставив Перека распрямиться.

– Да, ваше величество.

– Вы один из немногих людей в королевстве, которым я доверяю всецело.

– Я всегда был вам предан, ваше величество.

– Мне это известно, именно поэтому я хотел бы с вами поговорить откровенно. У меня есть ощущение, что на окраине империи зреет государственный заговор… Уже который год подряд мое королевство преследует дух Барбароссы. – Маркиз слегка кивнул, давая понять, что разделяет опасения короля. – То в одном конце империи, то в другом объявляются его двойники. – Рудольф Габсбургский приосанился, сделавшись еще более величественным. – И каждый из самозванцев грозится, что сбросит меня с трона, чтобы взойти на него.

Следовало как-то утешить короля, и маркиз нашелся:

– Это невозможно, ваше величество, вы занимаете трон по воле божьей.

Левый уголок рта благосклонно дрогнул.

– То же самое говорят и самозванцы. Беда в том, что народ в своем большинстве глуп и невежествен, им можно внушить все, что заблагорассудится. Сейчас один из самых заклятых моих врагов находится неподалеку от Константинополя, в замке Манцикерт. Вокруг него собираются сторонники. Уверен, что не пройдет и двух месяцев, как там окажется целое войско. Вот тогда он двинется к Вене!

– Ваше величество, ему не сладить с вами.

– Маркиз, у меня много недоброжелателей. Его могут использовать в своих целях мои враги.

– Я готов ко всему, ваше величество.

– Принесите мне его голову в мешке! Я хочу взглянуть на того человека, кто посягнул на королевскую власть.

Королю можно многое простить, но только не унижение, – он рыцарь, а не палач! Его дело – турниры и честные поединки. Одно дело схлестнуться с достойным соперником в равном бою и совсем иное – резать зачинщика спящим в постели.

Вот оно – главное испытание, через которое следовало перешагнуть. Брови маркиза Перека недовольно изогнулись и сошлись на узкой переносице. Королю следовало отказать.

– Я сделаю все, что в моих силах, ваше величество, – поспешно заверил маркиз.

– Но сначала нужно опозорить его, пусть каждый узнает, что он мошенник и плут.

– У вас есть какой-то план, ваше величество?

Губы короля мстительно изогнулись.

– Имеется. Самозванец утверждает, что в него вселился дух Фридриха Барбароссы. А раз так, то ему должно быть известно, где находится Священное копье, пропавшее во время Второго Крестового похода. Пусть он укажет это место!

Голова маркиза склонилась в примирительном поклоне:

– Я сделаю все что нужно, ваше величество. Сначала я обесчещу его, а потом принесу вам его голову.

На лице короля промелькнуло нечто похожее на облегчение, а может, ему все-таки это показалось?

– Я не сомневался, маркиз, в вашей преданности. Остановитесь в замке барона Вольфгера Криста, он надежный человек, я ему доверяю.

– Я готов выполнить любое распоряжение, ваше величество.

– Но прежде чем отправиться за головой изменника, я бы хотел, чтобы вы выполнили еще одну мою просьбу.

Спина у Рудольфа Габсбургского была распрямлена, подбородок горделиво вскинут. С каких это пор императоры обременяли вассалов просьбами? Неужели Переку следует пройти еще через одно испытание?

– Как вам будет угодно, ваше величество.

– В соседней комнате находится один из моих подданных. Вчера вечером он вернулся из-под Константинополя и утверждает, что этот самозванец похож на Фридриха Барбароссу гораздо больше, чем я. – Губы Рудольфа Габсбургского обиженно скривились. – Это тот случай, когда не всякая правда может понравиться королю. Вместе с ним я отправил еще троих надежных вассалов. Не знаю, что там произошло… но они предпочли перейти в лагерь этого самозванца. Теперь поймите меня, маркиз, как я могу доверять такому человеку? – По губам короля пробежала легкая волна. – Может, он явился в мой дворец, чтобы убить меня?

– Как я могу помочь вам, мой король?

– Я бы хотел, чтобы вы придушили его. – Вытащив из кармана платья шелковый шнур, король продолжил веселым голосом: – Я даже припас для вас подходящее орудие.

Маркиз Перек, глубоко запрятав страх, рассмеялся. У королей шутки, от которых кровь стынет в жилах. К ним тоже следует привыкнуть. Только протянутая рука, с которой свисал длинный желтый шнур, свидетельствовала о том, что государи шутят серьезно.

Вот так король поступает с преданными вассалами. Сначала он делает их своими сторонниками, а потом превращает в обыкновенных палачей. Брови маркиза недовольно вскинулись. Но уже в следующее мгновение рука потянулась за протянутым шнуром, – приняла бережно, как желанный дар.

– Ваше величество, я сделаю все, что от меня требуется. Где находится изменник?

Маркиз Жак Перек намотал шнур на кулак, почувствовал, как шелк охотно впивается в мякоть, доставляя телесные неудобства.

– Он в соседней комнате. Тебя проводят до его покоев. Сейчас он спит, так что тебе не сложно будет исполнить… просьбу короля.

– Я готов, ваше величество, – удивился маркиз собственной решимости. Вот только никак он не мог разобраться в собственных ощущениях: это было падение, из которого не бывает возврата, или доверительное расположение короля?

– Маркиз, вы не спросили имени человека, который должен умереть?

Крохотное движение головой, которое еще более усилило его сходство с Фридрихом Барбароссой.

– Кто же он, ваше величество?

– Это барон Паппенхайм.

Прошло долгих несколько минут, прежде чем застывшее лицо маркиза размякло и приняло прежнее любезное выражение.

– Ах, вот оно что, не ожидал, – тихо и растерянно произнес Перек.

Рыцарь Паппенхайм некогда был любовником маркизы.

Вот как платит за верную службу король, он разрешает лично душить любовников неверной жены. Некоторая плата за преданность. Прежде жена короля не отличалась особой разборчивостью, и поговаривали даже, что она предпочитала пажей и конюхов, так что Рудольф Габсбургский прекрасно должен понимать, что чувствует обманутый муж, когда его любимая женщина находится в объятиях другого.

Губы маркиза невольно дрогнули, а ведь когда-то он думал о том, с какой радостью накинул бы удавку на шею любовников своей супруги, завязал бы их в единый узел и скинул бы в Дунай. Похоже, что мечтам суждено осуществиться.

Маркиз Перек вдруг поймал себя на мысли, что затянул бы шелковый шнур на шее еще одного соблазнителя… Совершенно не пугаясь пришедших мыслей, он принялся отыскивать на шее короля подходящее местечко для веревки.

О господи! К чему только не приведут грешные мысли!

А что, если король способен читать грешные думы?! Стараясь придать своему лицу как можно более благоприятное выражение, маркиз Перек произнес:

– Я сделаю это с большим удовольствием.

– Считайте, маркиз, это мой вам подарок.

– Спасибо, ваше величество.

– Стража! – гаркнул король. А когда в тронном зале возникли два рыцаря, звякнув о мраморный пол алебардой, приказал: – Отведите маркиза к нашему гостю… У него имеется для барона очень важное сообщение.

– Слушаюсь, ваше величество!

Брякнув грудой железа, развернулся, колыхнув при этом факельный огонь, и копоть, сорвавшаяся с длинных красных языков, неровным черным облачком воспарила к сводчатому куполу, где и осела узорчатым пятном на сером потолке. Стражник, выбивая рваную мелодию золотыми шпорами, заторопился в соседнюю комнату. Остановившись перед массивной дубовой дверью, он терпеливо подождал поотставшего маркиза.

– Он за этой дверью, маркиз, – сочувствующим голосом произнес рыцарь.

Маркиз Перек невольно перевел взгляд на стражника, – его встретило непроницаемое лицо. Знает ли он о приказе короля?

– Хорошо.

– Король приказал подождать вас. А потом, когда все закончится, я должен вывести вас из дворца. Так нужно.

Где-то под сердцем у маркиза неприятно сжалось. Выходит, что все-таки знает. Голова маркиза учтиво склонилась:

– Как вам будет угодно, сударь. Я не разочарую его величество.

С минуту маркиз стоял перед порогом, как если бы набирался решимости, после чего потянул дверную ручку. Легко повернувшись на петлях, высокая дверь распахнулась, как если бы ожидала появления маркиза. Ступив за порог, Жак Перек осмотрелся. В комнате было сумрачно: окна занавешены тяжелыми гардинами; у входа стоял старинный грубоватый секретер, на котором в золоченом канделябре догорала короткая свеча, подчеркивающая царивший полумрак; у противоположной стены за низким темно-бордовым балдахином просматривались очертания высокой кровати.

Маркиз Жак Перек глубоко вздохнул. За спиной неслышно закрылась дверь.

Каково это – быть в роли палача? С минуту маркиз стоял у порога, пытаясь разобраться в собственных ощущениях и отыскать в них хотя бы нечто, похожее на душевный трепет или отголоски того, что называют божьим гласом. Но ничего не почувствовал, если не считать гадливого осадка мести, а там, где некогда находилась совесть, теперь лежали неряшливые куски замерзшего льда.

Чувство ревности, которое, казалось бы, уже давно подзабылось, всколыхнуло самые глубокие пласты его душевных переживаний, подняв застоявшуюся муть.

Удержав стон, уже готовый было вырваться наружу, маркиз Жак Перек шагнул вперед.

Подошвы сапог утонули в густом ворсе персидского ковра. Приблизившись к ложе, Перек приподнял балдахин: на высокой пуховой подушке, слегка запрокинув голову, безмятежно посапывал барон Паппенхайм.

Последний раз они повстречались год назад на рыцарском турнире, устроенном королем в честь отъезда своих любимцев в Константинополь. Тогда барону Паппенхайму удалось выиграть турнир, и в знак признания его мастерства он получил из рук самой королевы белый платок.

За прошедшее время внешность барона приобрела еще большую мужественность, теперь его красивое лицо украшала короткая ухоженная бородка, волосы отросли, придав ему еще большее очарование, а разметавшиеся по подушке локоны напоминали извивающихся змей. В какой-то момент маркиз даже приостановился в суеверном ужасе. Вдруг губы барона дрогнули в легкой улыбке, – наверняка в этот момент ему снилась любимая женщина. Может быть, даже маркиза Франсуаза. Теперь ревность была совсем невыносимой: «Интересно, у барона был столь же безмятежный вид, когда он посапывал под боком Франсуазы?»

Маркиз смотал с ладони шнур. Свесившийся конец заколыхался, цепляя длинной бахромой атласное одеяло спящего. Так раскачивается маятник, отсчитывающий последние мгновения бытия. Горло барона было совсем близко.

Маркиз слегка тронул за плечо барона, давая ему возможность пробудиться. Хотя Паппенхайм и обесчестил его рыцарское имя, но он все равно оставался доблестным рыцарем, прославившимся в походах, и не должен быть задушен во сне.

Проснувшись, барон с удивлением взирал на подошедшего маркиза, пытаясь отделить явь от грез. В какой-то момент он рассмотрел в лице маркиза нечто такое, что заставило его расширить глаза от ужаса. Приподнявшись, он натолкнулся горлом на упругий шелковый шнур, который в мгновение захлестнул его шею. Маркиз Перек, скрипя зубами, принялся затягивать шнур, с наслаждением наблюдая за тем, как он безжалостно врезается в кожу барона, оставляя на ней глубокие полосы. Еще какое-то время Паппенхайм, хрипя, отчаянно боролся за жизнь, пытаясь крепкими ладонями дотянуться до убийцы, но затем огонек в глубине радужки померк, а руки, сжимавшие край покрывала, разжались, и он затих, уставившись неподвижными зрачками на маркиза.

Размотав с шеи шнур, Перек брезгливо отшвырнул его под кровать. Правосудие состоялось. Кто же будет следующим?

Открыв дверь, он застал у самого порога стражника, оперевшегося о стену. Маркиз натолкнулся на его безучастный взгляд. Во внешности маркиза не было ничего такого, что могло бы вызвать у него интерес, – на его веку встречались и более поразительные вещи. От души немного отлегло, – тайное убийство не самое похвальное ремесло для рыцаря, но вряд ли стражник кому-нибудь об этом расскажет, – король подбирает для своей охраны самых преданных вассалов.

Стараясь придать лицу озабоченный вид, маркиз произнес:

– Передайте королю, что барон очень крепко спит.

Легкий кивок и слегка надменная улыбка – быть тайным палачом его не заставит даже сам король.

– Хорошо, я так и поступлю, – с холодной учтивостью отвечал стражник и, потеряв интерес к маркизу, затопал далее по коридору, негромко позвякивая золотыми шпорами.

Глава 3

ЛЖЕФРИДРИХ

1276 год, 10 сентября

К приказу короля маркиз Перек отнесся с подобающей серьезностью: уже через месяц он собрал небольшой, но боеспособный отряд из рыцарей и оруженосцев и, спросив благословения епископа, тронулся в неблизкий путь к Константинополю. Уже через две недели дороги они столкнулись с многочисленным отрядом сарацинов, в сражении с которым полегли пять доблестных рыцарей. Еще два оруженосца утонули во время переправы через горную реку, а один молодой виконт умер от укуса гюрзы во время кратковременной стоянки.

К замку Манцикерт подошли через три недели. Пренебрегая крепостными стенами, маркиз Перек повелел разбить лагерь у небольшой горной речки, – рассказывают, что близ этого места погиб великий Фридрих Барбаросса. В этот же вечер он пригласил к себе трех бывших баронов, отважившихся поменять рыцарский пояс на рясу странствующих монахов.

Шагнув в шатер, они смиренно застыли, перекрестившись на огромное распятие Христа, висевшее в самом углу. Маркиз, сидящий в походном кресле, невольно подивился их непохожести. Монах, застывший в центре, с длинным уродливым шрамом через всю левую щеку, был из знатного германского рода, некогда герой войны с сарацинами, а ныне ревностный аскет. Слева возвышался польский рыцарь. Не наклони он голову, так и уперся бы макушкой в потолок. Прежде он был известен как отчаянный поединщик и непобедимый боец на королевских турнирах. Третий, совсем еще юноша, принадлежал к Габсбургскому дому. Небольшая бородка, клочками пробивавшаяся на худых щеках, только подчеркивала его юный возраст, а на гладкий лоб небольшим завитком спадала желтая прядь. Вот они: огонь и пламя, разрушение и созидание, стихия и покой, столь непохожие в жизни, теперь стояли рядком, едва касаясь плечами друг друга. Что их объединяло, так эта смиренность позы, с которой они слушали посланника императора. Но в молчании чувствовалась скрытая непокорность, которой так славны странствующие монахи. Могут развернуться, не дослушав наставления, и потопают в свою сторону, ни на кого более не глядя.

– Чем вас прельстил этот Лжефридрих?

– На этот вопрос трудно ответить одной фразой, маркиз, – ответил самый старший из них.

– Ведь он мошенник! Он выдает себя за короля, но все мы знаем, что славный император Фридрих Барбаросса был доставлен мертвым со Святой земли на родину и похоронен в Шпейерском кафедральном соборе.

– Отец Григорий никогда не выдавал себя за короля, он всего лишь говорит о том, что в него вселилась душа короля Фридриха Барбароссы, – приподнял голову германский рыцарь.

Получилось чуток нервно, как если бы монах бросал вызов королевскому посланнику. Маркиз слегка нахмурился, – не вызывать же монаха на поединок!

– Вы бросаете тень на королевский дом, неужели вы забыли о том, что служите Рудольфу Габсбургскому, императору Священной Римской империи?

– В первую очередь мы служим Богу, а он выше любого из королей, – достойно отвечал юноша.

– Вижу, мне вас не убедить, – развел руками маркиз. – Вы сами выбрали свою судьбу. Не думаю, что она будет для вас сладкой.

– Нам другой не нужно, – отвечал высокий рыцарь. – Значит, такова воля Господа.

Голос у него оказался необыкновенно низкий: ветром прошелся по широкому шатру, невольно потревожив пламя свечей.

Следовало доказать им обратное.

– Если в него и вправду вселилась душа Фридриха Барбароссы, тогда он должен знать, куда делось Копье судьбы, которое он повелел спрятать одному из своих оруженосцев незадолго до своей смерти, – улыбнулся маркиз.

– Мы передадим ему ваши слова, – пообещал аскет. – Думаю, что он сам тебе скажет, где находится Копье судьбы. А теперь нам нужно идти, подходит время молитвы.

Перекрестившись на распятие, монахи, не сказав более ни слова, вышли из шатра.

* * *

Третью ночь подряд отца Григория мучил один и тот же сон. Монаху снился император Барбаросса. Он выглядел точно таким же, каким его запечатлел придворный художник, – сейчас этот портрет висел в Тронном зале короля Рудольфа, – невероятно крепкий старик в рыцарских латах, сжимавший обеими ладонями рукоять меча. Лицо у короля было худым, но не изможденным, такое обычно бывает у людей, привыкших к аскетизму. Узкий, заостренный подбородок украшала рыжая густая борода, спадавшая на грудь.

Неожиданно в кустах возник огромный бурый медведь, который, оскалив пасть, готов был броситься на ничего не подозревающего короля. Отец Григорий, в облике рыцаря, самоотверженно устремился на выручку Фридриху, но, к своему ужасу, не мог сделать даже малейшего шага, – его ноги вдруг отяжелели, как если бы превратились в корни и вросли в каменистую твердь.

Наконец его крик был услышан, и Фридрих Барбаросса, подняв высоко меч, направился прямо на оскалившегося медведя. В какой-то момент показалось, что зверь бросится на короля: встав на задние лапы, он намеревался обрушиться на него всей мощью своего тела, но потом вдруг попятился и, развернувшись, бросился прочь от наступающего короля.

Дважды отец Григорий просыпался в холодном поту именно на этом самом месте и всякий раз с облегчением думал, что это всего лишь сон.

В третий раз отец Григорий решил досмотреть сон до конца. Он осознавал, что не увидел в нем чего-то главного, что могло бы определить его дальнейшие действия, – сон должен быть вещим.

И не ошибся…

Король улыбнулся своему ненамеренному спасителю и неторопливой широкой поступью направился в его сторону. Сняв с себя широкий кожаный ремень, он протянул его рыцарю, упавшему перед королем на колени.

– Возьми, это тебе за верную службу.

– Спасибо, ваше величество, – принял монах королевский пояс.

– У меня к тебе есть еще одна просьба.

– Все что угодно, ваше величество.

– Не удивляйся, что я обращаюсь именно к тебе, но именно ты единственный способен ее выполнить.

– Я сделаю все, что вы повелеваете, чего бы мне это ни стоило.

Король едва заметно кивнул:

– Я не сомневаюсь в твоей преданности, сын мой. Встань. – Отец Григорий поднялся. – Ты знаешь, что после Второго Крестового похода Копье судьбы пропало.

– Да, мне известно об этом, ваше величество.

– Я тебе могу сказать, где оно спрятано. После того, как я погиб, на нас напали сарацины, и мы потерпели поражение. Незадолго до моей смерти во мне проснулся дар предвидения, и я понял, что если я не спрячу Копья судьбы сейчас, то его захватят сарацины. Они всегда охотились за ним. Будут охотиться и впредь!

– Где же вы его спрятали, ваше величество?

– Под стенами Дозорной башни замка Манцикерт. Запомнил?

– Да, ваше величество.

– Как только ты его отыщешь, так тотчас передашь посланнику короля. Копье должно вернуться в королевский дом.

Ответить отец Григорий не успел. Очертания короля поблекли и стали размываться, как если бы он шагнул в туман, а потом и вовсе растворились, оставив после себя только серое облачко.

Отец Григорий проснулся в подавленном настроении. Некоторое время он смотрел в сводчатый потолок, пытаясь осмыслить сновидение, а потом, облачившись в рясу, позвал послушника.

На зов монаха явился худощавый высокий юноша. Образа он был благочинного, характера смиренного, трудно было поверить в то, что в его жилах течет кровь непримиримого врага сарацинов иерусалимского короля Гвидо де Лузиньяна. После падения Иерусалима рыцарь востока Салах-ад-дин держал в цепях иерусалимского короля и отпустил его восвояси только после того, как тот дал ему слово, что более никогда не поднимет оружия против мусульманского мира. Однако и года не прошло, как прославленный рыцарь Гвидо де Лузиньян нарушил данное слово и вторгся на территорию сарацинов с новым воинством.

Монах пристально всмотрелся в смиренного послушника: а что, если этот юноша унаследовал вместе с доблестью и дурную кровь? Никогда не знаешь, что следует ожидать от человека, который не сдерживает своих обещаний.

– Вы меня звали, святой отец?

– Да, сын мой, я хотел спросить у тебя, не прибыл ли к нам королевский посланник?

Рот юноши от удивления приоткрылся, – вот сейчас в него влетит большая черная ворона, да и угнездится за зубом мудрости. Весь последний год юноша старался походить на монахов, был столь же сдержанным и невозмутимым. В какой-то мере ему это даже удавалось, но стоило подивить очередным прорицанием, как через напускную холодность просматривалась откровенная юношеская непосредственность.

– Но откуда вы знаете об этом, святой отец? Посланник короля со своим отрядом подъехал недавно и тайно. Об этом еще никто не знает.

Монах Григорий слегка улыбнулся. Ему совершенно не нужно знать об этом, достаточно лишь на полчаса смежить глаза, чтобы явилась истина.

– Я просто это знал, мой сын, – не стал вдаваться в подробности монах. – Ты ведь уже успел с ним поговорить?

Юноша часто закивал, – от этого старца ничего не скроешь.

– Да. Он вызвал нас к себе в расположение, и мы с ним разговаривали около часа.

– Вы разговаривали с ним о Копье судьбы, которое пропало сразу после смерти Фридриха Барбароссы, – продолжал монах.

– Верно. Он сказал, чтобы…

– Не продолжай, я знаю и так. Он сказал, что если я такой святой, то почему бы мне тогда не найти потерявшееся копье.

Юноша пал в ноги монаху.

– Так оно и было, отче! Он не поверил, что вы святой человек. Докажите ему это!

Монах лишь печально вздохнул:

– Я не собираюсь ничего доказывать. Жизнь каждого из нас красна праведными делами… Впрочем, я сделаю так, как он говорит. Копье нужно вернуть христианскому миру. А теперь проводи меня к посланнику.

Уже выходя из комнаты, монах вдруг увидел на скамейке, стоящей у самого изголовья, пояс с королевским гербом Фридриха Барбароссы. Не далее как вчера вечером этот ремень ему передал в дар странствующий монах. В краткой истории он поведал о том, что этот ремень достался его предку за доблесть. «Чудны твои деяния, господи!» – только и подумал монах, шагнув за порог.

* * *

Едва монах вошел в большой шатер королевского посланника, как по тонким губам маркиза невольно пробежала лукавая улыбка. Гость не впечатлял: над головой отсутствовал ореол, и не было ровным счетом ничего такого, что могло бы указывать на его святость. Даже внешне отче выглядел весьма заурядно. Такими святыми старцами забиты все доминиканские монастыри, а сколько их бесцельно шастают по дорогам Европы, выпрашивая милостыню, – только одному Богу ведомо! Черты лица у него были заостренные, кожа на щеках сухая, обветренная, побитая оспой; роста был невеликого, а склоненная в покорности шея и вовсе делала его карликом. Оставалось только удивляться тому, как этот внешне невыразительный человек способен воздействовать на искушенные умы.

И только когда он заговорил, негромким, но необычайно сочным голосом, пришла пора удивляться:

– Я знал, что ты сегодня прибудешь, маркиз. Тебя прислал король Рудольф, чтобы я сказал, где находится Копье судьбы.

Маркиз Перек постарался не высказывать своего удивления.

Монах так и остался стоять у порога, не желая углубляться внутрь шатра, а у маркиза не было желания усаживать его за стол. Выпив бокал вина, он отер тыльной стороной мокрый рот и произнес, не скрывая иронии:

– И ты мне укажешь, где находится Священное копье?

Уже сегодня вечером этот шут будет мертв, так что можно потешить себя праздными разговорами.

– Я могу показать даже сегодня.

Пожалуй, что такие интонации могут ввести в транс. Отцу Григорию следовало бы играть шутов в королевском театре. Знать ценит подобных паяцев.

– Откуда же ты можешь знать об этом? Ведь свидетелей не осталось. Все его оруженосцы, что спрятали копье, немногим пережили своего господина и погибли в ближайшем бою с сарацинами.

– Ты забываешь, маркиз, что я совершенно не нуждаюсь в свидетелях. О том, где находится Священное копье, мне сообщил сам Фридрих Второй.

«Ничто не помешает убить его сегодня вечером, интересно будет понаблюдать, как он будет отыскивать Копье судьбы».

– Ах, да, конечно, как же я мог об этом забыть, – язвительно произнес маркиз Перек, наливая второй бокал вина. Пожалуй, в этот раз стоит довольствоваться только половиной, здешний климат весьма вреден для здоровья, если даже ящерицы, столь привычные к зною, попрятались под камни. – Может, вы хотите вина, отец Григорий? – пододвинул маркиз второй кубок.

– Я тронут вашей заботой, маркиз, но обойдусь без пития. Сейчас настолько жарко, что даже ящерицы попрятались под камни.

Бокал вина остановился у открытого рта: всего лишь случайность или странный монах действительно сумел прочитать его мысли?

– Не удивляйтесь, это получилось ненароком.

Сделав глоток, маркиз поставил кубок на стол. Поморщился. Нашел, что вино было на редкость кислое, странно, что он не подавился им, выпивая первый бокал.

С этим монахом следует быть поосторожнее: возможно, что за маской простака скрывается врачеватель невиданных возможностей, способный воздействовать на сознание.

– Хм, вы знаете, о чем я подумал?

– Знаю.

– Каким же образом?

– Тут нет никакого секрета, просто я увидел ваши мысли, – произнес монах, как если бы говорил о чем-то самом обыкновенном.

– Какого же они были цвета? – ехидно поинтересовался маркиз.

– Красного, – последовал быстрый ответ.

Теперь понятно, почему число его сторонников так стремительно растет. Маркиз Перек невольно посуровел: немного пообщаешься с этим странным монахом, так еще и сам пополнишь ряды его сторонников. Холодную учтивость отшельника расплавила легкая улыбка.

Этот затворник, видно, опять сумел увидеть его мысли.

– Неужели это возможно? – неуверенно отозвался маркиз.

– Нет ничего проще, – заверил монах, – увидеть мысли может каждый. Для этого нужно выжить на поле боя после смертельных ранений, слезно искупить все свои грехи и вести праведный образ жизни.

– Хм, признаюсь откровенно, более странного человека мне не приходилось встречать за всю свою жизнь, – тихо произнес маркиз. – Так вы готовы показать, где находится Копье судьбы?

– Да, мы можем отправиться туда прямо сейчас.

– Вот и отлично, – согласился маркиз. – Тогда давайте приступим завтра утром.

– К вашим услугам, маркиз, – смиренно отвечал монах, откинув полог шатра.

Потянувшись за куском мяса, маркиз случайно задел локтем бокал. Опрокинувшись, бокал покатился по столу, обливая вином платье маркиза.

– Вино было кислым, – выразительно поморщился монах, как если бы ощутил его на своих губах, – не правда ли, маркиз Перек?

Маркиз хотел было ответить, но визитер уже покинул шатер. Откуда монаху известно его имя, ведь он ему не представился?

* * *

Весть о том, что монах Григорий будет искать Копье судьбы, мгновенно распространилась по всей окрестности, а потому не было ничего удивительного в том, что уже ближе к полуночи крепость не могла вместить всех желающих и вновь пришедшие становились под ее стенами огромным лагерем. К вечеру запалили огромные костры. Где-то в центре бивака призывно прозвучала труба, а на окраине, умело вторя каждому аккорду, застучали барабаны.

Люди продолжали прибывать даже после полуночи. Длинные обозы, запряженные ослами и лошадьми, с поклажами до самого верха, прибивались к лагерю, добавляя в общее настроение собственное веселье. Места хватало для всех. Каждый хотел быть свидетелем чуда, чтобы впоследствии поведать о нем своим детям и внукам.

К биваку прибывали целыми семьями с престарелыми родителями и грудными детьми на руках; приходили как пешие, так и конные; как молодые, так и старые; здоровые и калеки, опирающиеся на суковатую клюку.

Все перемешалось!

Поддавшись общему ожиданию, к стенам крепости подошел отряд рыцарей из соседнего гарнизона. – Встали особняком, разбили шатры. А под самый вечер, когда начала одолевать скукота, принялись состязаться на мечах. Подогреваемые толпой сочувствующих, они бились как на брани, не обращая внимание на рубленые раны. Женщины, растревоженные всеобщим весельем, отдавались победителям за горсть мелких монет. А рукава от их платьев, которые они дарили в награду рыцарям за отчаянные поединки, возвышались над обозами на алебардах, как победные знамена.

В эти часы лагерь под стенами старинной крепости Манцикерт был самым веселым местом на земле.

* * *

Глянув из окна крепости на развернувшийся у ворот лагерь, маркиз Перек заметно помрачнел. Что же такого необычного было в этом темном монахе, что заставляло следовать за ним десятки тысяч людей? Ему с грустью подумалось о том, что власть императора под этими стенами будет ничтожной по сравнению с влиянием нищенствующего монаха.

Повернувшись, Перек натолкнулся взглядом на оруженосца.

– Народ все прибывает, господин маркиз. Вчера я проехался по окрестностям, так население в поселках как будто бы вымерло!

– Люди находятся под стенами крепости, чтобы своими глазами увидеть чудо. – Едко хмыкнув, маркиз добавил: – Возможно, что они его получат.

– Господин маркиз, вы верите, что этот безродный монах сумеет достать для короля потерянное Копье судьбы?

В голосе оруженосца он вдруг услышал надежду. Вот теперь крамола проникла в башни замка, – кто бы мог подумать, что ему придется одергивать собственную челядь.

– Если он отыщет Копье судьбы, тогда я стану его слугой. Если же он этого не сделает… тогда лично отрублю ему голову и воткну ее на кол перед воротами крепости.

– Пусть свершится божья воля, господин маркиз.

Вот только голос оруженосца прозвучал отчего-то нетвердо.

Утром следующего дня, дружно помолясь на поднимающееся солнце, приступили к раскопкам. Участок Дозорной башни был оцеплен нормандскими рыцарями, и всякого, кто стремился проникнуть за ограждения, не считаясь с титулами, выталкивали взашей. На предстоящее место раскопок можно было смотреть только сверху Дозорной башни и со стен, на которых, подобно гроздям винограда, свисали обитатели крепости.

Двое из них, сорвавшись с зубчатого гребня бойницы, разбились насмерть. Оттащили бедолаг в сторонку, да тотчас и позабыли, – ныне имелись куда более важные дела. Их место заняли другие, столь же ретивые. Бесстрашно свесившись вниз, они старались узреть то, что другим было не дано. Громко кричали, комментируя происходящее:

– Подошел монах Григорий… Молится… В карете подъехал маркиз. О чем-то разговаривают… Григорий указал место, где следует искать Священное копье.

Восторженно взревела толпа, стоящая под стенами. В порыве чувств задние ряды напирали на передние, пытаясь подмять рыцарей, вставших на страже. Прогнулся в легкую дугу строй из металла и людей, теснимый страждущими. Еще минута – и они будут вдавлены вместе с доверенным лицом короля в древнюю гранитную кладку.

Но уже в следующую секунду угрожающе лязгнуло железо, воздух со свистом резанул длинный меч, и на лица стоявших рядом людей брызнули кровавые брызги, и бесталанная голова одного из напиравших покатилась под ноги маркизу. Ахнув, толпа мгновенно отхлынула, будто морская волна с крутого берега. Брезгливо глянув на подкатившуюся голову, маркиз перешагнул через нее, едва не задевая шпорами безжизненного лица, и подошел к Григорию.

Кивнув на обезглавленное тело, лениво поинтересовался:

– Ты знаешь о том, что тебя ждет, если Копье судьбы не будет найдено?

Глаза отца Григория были глубоки и спокойны. Неужели этот недалекий и малообразованный монах может знать больше, чем все остальные? А если это действительно так, тогда откуда у него подобное преимущество?

Губы монаха дрогнули, и он негромко произнес:

– Я готов ко всякому исходу.

Четыре крестьянина, вооружившись лопатами, дружно поплевали на мозолистые ладони и, громко выдохнув, принялись долбить красную выжженную землю. Твердая, как гранит, она не желала поддаваться заточенному железу и, как могла, сопротивлялась насилию. Лопаты гнулись и злобно отскакивали. Крестьяне, не уступая почве в упертости, яростно молотили, выковыривая из грунта обломки копий, обрывки тканей, поломанное снаряжение. Попались даже золотая шпора и уздечка от лошади, а потом лопата звучно тренькнула обо что-то металлическое…

– Монах Григорий оказался прав! – взревели на крепостных стенах горожане. – Это Копье судьбы!

Взрыв восторга заставил дзинькнуть колокола. Каждому хотелось увидеть чудо первым. Городские подались вперед, едва не срываясь со стен. А те, кто выстаивал внизу, в едином порыве потянулись к святыне, готовые в одно мгновение подмять рыцарей, ощетинившихся на их пути длинными мечами.

– Назад! Назад! – кричал начальник стражи, нормандский рыцарь, напирающим на охрану людям. – Мы будем рубить каждого, кто сделает хотя бы еще один шаг!

Обхватив длинный меч руками, он дважды рубанул им, очертив опасное пространство. Рыцари, стоявшие по обе стороны от предводителя, проделали то же самое: каждый из них понимал, что людская толпа, подстегиваемая религиозным экстазом, будет куда страшнее непримиримых сарацинов. Стоит только показать слабость, как они тотчас сомнут оцепление и безо всякой жалости пройдут по головам, чтобы лицезреть Копье судьбы.

Угроза подействовала не сразу. Задние ряды, все еще продолжавшие напирать, вдруг уперлись в передние, не пожелавшие сделать даже шагу.

– Стоять! – кричал наследник викингов.

По тому, как в злобной муке исказилось его лицо, было понятно, что он ударит всякого, кто смеет ступить хотя бы на полшага. Полютовало людское море, да и успокоилось.

Невозмутимыми оставались лишь маркиз с монахом Григорием.

– Ты хочешь сказать, что это и есть копье? – скривился маркиз, показав на кусок железной пластины, выпиравшей из грунта.

– Надо копать дальше, – примирительно настоял монах. – Скорее всего, это снаряжение рыцаря.

Крестьяне, охотно воткнув лопаты в свеженасыпанный грунт, присели рядышком передохнуть. Не помешает перевести дух, даже если копаешь святыню.

– Ну, чего сели истуканами! – прикрикнул маркиз на крестьян. – Сказано же было, копать дальше!

Крякнув с досады, крестьяне разогнули натруженные спины и вновь взялись за лопаты, бормоча про себя ругательства.

Только теперь было понятно, что это не копье, – из грунта, сверкая потускневшим железом, торчал шлем рыцаря, а в нем – череп обнажил порченные землей зубы.

– Копайте осторожнее, чтобы не повредить его, – предупредил маркиз. – Он погиб за святое дело.

Сначала земля отпустила плечи, потом отрылась грудь рыцаря, спрятанная в рубашку из металлических колец, а уже затем показались ноги, слегка согнутые в коленях. В скрюченной ладони почивший сжимал обломок меча.

Вытянувшись в рост, рыцарь как будто бы даже после смерти продолжал стеречь какую-то тайну. А может, это всего лишь предупреждение о чем-то ужасном?

– Кто этот бедный рыцарь?

– Трудно сказать… На этом месте произошло большое сражение. Первое после смерти короля Фридриха Барбароссы… Почти весь его передовой отряд был разбит сарацинами, в живых остались только единицы. Наверняка это один из тех несчастных рыцарей, – отвечал маркизу оруженосец.

– У него должен быть медальон, – заметил маркиз, – я хочу точно знать, кто этот рыцарь, чтобы сообщить о нем родственникам и по достоинству воздать почести герою. Он до последнего мгновения не расставался с оружием… Хотелось бы мне знать, какую тайну он охранял, – заключил он в задумчивости.

Осторожно, стараясь не поломать костей, с головы сняли капюшон с металлическими кольцами, с груди – тунику, покрытую металлическими бляхами. Только теперь на ветхой рубахе был видел фаянсовый медальон, на котором проступала надпись.

Склонившись, маркиз прочитал имя усопшего:

– Оруженосец Ульрих, старший сын барона Филиппа Адальберта.

– Это оруженосец короля Фридриха Барбароссы, – отвечал стоявший рядом рыцарь. – Говорят, что он был тем самым человеком, который закрывал королю глаза. Он был незнатного рода, его отец стал рыцарем за доблесть, но король Фридрих очень ценил его.

Маркиз с интересом рассматривал фаянсовый медальон. Обыкновенный. Вот разве что крышка увенчана золотом. Именно такие медальоны любящие женщины вручали своим возлюбленным перед крестовыми походами, втайне надеясь, что он сумеет уберечь их от болезни, рубящего удара сарацина и от нечаянной любви.

Не помогло. Возлюбленный не вернулся.

Отвечая на немой вопрос маркиза, монах произнес:

– Девушка так и не вышла замуж. Хотя у нее было огромное количество поклонников, все ждала своего рыцаря.

– Отнесите останки оруженосца от раскопок. Мы похороним его с подобающей честью, – распорядился маркиз.

С большим бережением прах Ульриха Адальберта уложили на носилки и отнесли в глубокую тень.

– И что ты на это скажешь? – спросил маркиз у монаха.

– Нужно копать дальше. Это знак. Мы на правильном пути.

– Копайте глубже, – махнул рукой маркиз.

Еще через два часа крестьяне натолкнулись на длинную палку. Поначалу они хотели рассечь ее топорами, чтобы погрузиться в грунт, но подошедший монах Григорий буднично произнес:

– Вот и добрались. Это и есть Копье судьбы.

Слова, сказанные негромко, были услышаны на крепостных стенах.

– Отче Григорий отыскал Копье судьбы!

Восторг, зародившейся на Дозорной башне, волной прошелся вдоль стен и, преодолев широкий ров, ворвался в толпу, усиливаясь многократно.

На поверхности торчало всего лишь древко, а наконечник, зарывшись в грунт, оставался все еще невидимым. Казалось, никто более не сомневался в счастливой находке… Вот разве что маркиз.

Нахмурившись, маркиз Перек перевел взгляд на монаха, опасаясь рассмотреть в его глазах торжество. Ошибался. Его взгляд натолкнулся на холодную учтивость.

– Как же вы можете доказать, что это именно то копье, которое мы ищем? Это может быть простая случайность.

– У Копья судьбы золотая муфта, под которой было высечено имя одного из владельцев.

– Вот как? И кто же этот владелец?

– Гай Кассий.

– Вы говорите так, как будто бы видели это копье раньше, – с сомнением произнес маркиз.

– Я этого копья никогда не видел, впрочем, так же как и вы, маркиз, – сдержанно заметил Григорий. – Мне о нем рассказал Фридрих Барбаросса.

– Он вам рассказал и про золотую муфту?

– И про нее тоже.

– Хм… Мне интересно взглянуть. Осторожнее, олухи, – предупредил маркиз. – Как-никак Копье судьбы копаете!

Древко оказалось трухлявым, прогнив, оно обломалось в двух местах, но наконечник, зарывшийся в темно-красный суглинок, не пострадал. Как и предупреждал монах Григорий, копье было упрятано в золотую муфту, не потускневшую от долгого пребывания в земле.

Григорий подошел к выкопанной яме и осторожно поднял копье, как если бы опасался причинить ему неудобства. Некоторое время он держал копье над головой, улыбаясь. Затем с почтением передал его королевскому посланнику. Тот взял копье столь же бережно.

В какой-то миг маркиза захватило всеобщее ликование. Более светлой минуты он не мог припомнить за всю свою жизнь. Копье судьбы, которое, казалось, было потеряно безвозвратно – вдруг обнаружилось самым чудесным образом!

И он к этому причастен!

Маркиз что-то говорил, но из-за криков радости, раздававшихся отовсюду, не слышал собственного голоса.

– Этого не может быть… Этого не может быть… Неужели это то самое Копье судьбы?!

– Можете не сомневаться, маркиз, – отвечал монах Григорий. – Другого такого нет во всем белом свете.

Только сейчас, глядя на бесновавшуюся толпу, стремящуюся воочию увидеть Копье судьбы, он осознал груз ответственности, свалившейся на его плечи.

– Что мне с ним делать? – растерянно спросил он у монаха.

– Для начала его нужно хорошо спрятать, – найдется немало желающих, чтобы заполучить Копье судьбы. В этом замке имеются глубокие подвалы, так что лучшего места для него не найти. Далее нужно поставить усиленный караул, я не исключаю того, что кто-то пожелает отбить это копье силой, потому что всем известна древняя истина: кто владеет этим копьем, тот владеет всем миром.

– Коня! – хриплым от напряжения голосом пожелал маркиз, понимая, что у него не хватит решимости убить монаха Григория. А стало быть, он нарушил королевскую волю.

Оруженосец, белокурый юноша лет четырнадцати, подвел под уздцы рыцарю его любимого иноходца, необыкновенно высокого, вороной масти. С таким конем легко рубиться на рыцарских турнирах, могучей грудью он легко сшибал любого жеребца. Даже взбираясь на коня, Жак Перек не отважился выпустить копье из рук, – приладил его к поясу и, обдирая платье об острый наконечник, взобрался на спину коня.

С высокого седла было видно, насколько широко разлилось людское море. Оно заполнило собой близлежащую поляну и тремя неровными языками уходило к лесу, где уже догорали кострища. Маркиз был уверен, что в ближайших селениях не осталось ни одного человека, – сейчас все от мала до велика находились под стенами крепости.

Подняв над головой Копье судьбы, он помахал им в восторженную толпу, почувствовав, как божественная сила реликвии проникает через руки прямо в его тело. В груди запекло.

Только бы выдержать наступивший жар!

– Распахнуть ворота! – выкрикнул маркиз, и под громкие крики толпы въехал в крепость.

Глава 4

НЕУЖЕЛИ ЭТО ОНО САМОЕ?

Приятно было осознавать, что лесок, находящийся в километре от твоего дома, принадлежит не кому-нибудь, а лично тебе. Вместе со всеми его грибами, ягодами и пичугами, что так голосисто орут поутру. А кроме того, в собственности еще две возвышенности, поросшие сочной травой, на которой пасется стадо пегих буренок. Да вот еще большая петля полноводной широкой реки и вытянутая дугой старица, всегда славившаяся отменной рыбалкой. Особенно значимый момент заключался в том, что ближайший сосед находится за три версты, которого ты даже не видел, собственно, и знать которого не обязательно.

Как же тут не прочувствоваться собственной значимостью!

Семена Григорьевича Родыгина всегда удивляла привычка олигархов селиться по соседству. Дома, едва ли не налепленные друг на друга, больше напоминают улей с сотами. До следующего дома можно буквально дотянуться рукой, – распахнул занавеску – и можешь наблюдать за тем, как прислуга готовит омлет твоему заклятому другу. Ну разве же это дело!

Мало им того, что они без устали толкаются на одном финансовом поле, вытаскивая изо рта друг друга жирные куски, так им не терпится еще и соседствовать бок о бок. Такое поведение иначе как стадным чувством не назовешь. Случись перемены, так в этих резервациях зачищать олигархов будет куда удобнее, чем где-нибудь в лесных просторах. Доросли до больших денег и могли бы вполне наслаждаться пространством, так нет же, их всех тянет в один тесный пруд, чтобы плескаться в пахучей тине.

Вот она красота!

Особняк, расположенный на самой макушке холма, огороженный многометровым каменным забором, успешно соперничал со средневековым замком. Вот только удобства в нем были таковы, что рыцарям средневековой поры подобное даже и не снилось.

Семен Григорьевич вышел на балкон. Глянул окрест. За несколько верст вокруг простор, глазу некуда упереться. Это не тот тесный двор его детства, где главной достопримечательностью была высокая голубятня, в которой они проводили большую часть своего времени. Хотя на голубятне тоже было здорово, именно в ней, под воркование птиц, он получил первый сексуальный опыт. Выиграв в карты шальной рубль, он был третьим в очередь на любовь.

Такое не забудешь.

Сейчас, когда он владел парой десятков концернов, оборот от которых сопоставим с бюджетом небольшого государства Европы, когда он может позволить себе скупать охапками лучшие модельные агентства Европы, шалая ребячья любовь была ему как никогда дорога. Да и сладость, что он получил от того грешного соития, более никогда не испытывал.

По грунтовой дороге, оставляя позади изрядное облако пыли, торопился белый «Лендровер». Не сбавляя скорости, он лихо вписался в крутой поворот и, разбрасывая щебенку по сторонам, стал подниматься в гору. Остановившись перед воротами, громко просигналил. На собственную безопасность Семен Григорьевич денег не жалел. За внешними воротами располагались еще и внутренние, в которых пряталась столь же недоверчивая охрана. И вообще в вопросах безопасности спешка вредна, а потому охрана не упускала возможности дать понять визитерам, что главным здесь может быть только хозяин, и подолгу заставляла именитых гостей простаивать у порога.

Подъехавшая машина им была хорошо знакома и принадлежала одному из заместителей Семена Григорьевича, но вот люди, сидящие за темными стеклами, обыкновенно вызывают недоверие. Опусти стекла, покажи личико, тогда и к тебе будут относиться уважительно.

Из будки, не торопясь, вышел коренастый мужчина в камуфляже. Намеренная неторопливость только подчеркивала его силу, одного взгляда было понятно, что такой человек способен на поступок, а потому ссориться с ним не хотелось. Переднее стекло со стороны пассажирского сиденья поползло вниз, и, проявляя максимум радушия, в проеме показалось лощеное лицо Валерия Нестеровича Шерстнева, заместителя начальника по финансам. По прежней работе – сотрудника ФСБ.

– Открывай, Мироныч! – весело гаркнул он. – Чего же томишь-то, свои ведь!

В ответ лишь сдержанный кивок, не допускавший панибратства. Следовало отгораживаться от прочей хозяйской челяди холодной учтивостью, ведь жалованье он получает из рук Семена Григорьевича, а, значит, ко всем остальным должен испытывать некоторое недоверие.

Не тот случай, чтобы, задрав штаны, бежать к пульту и отворять ворота. Время полуденное, сейчас хозяин в своем кабинете просматривает бумаги и вполне может наблюдать за подъехавшей машиной. Уж ротозейства-то он точно не простит!

Сделав несколько шагов по направлению к будке, он вдруг неожиданно развернулся.

– А кто у тебя за водителя? – спросил Миронович. Голос равнодушный, без какой-бы то ни было смысловой нагрузки. Просто таков порядок. – Вроде бы этого парня я прежде не встречал.

– Это же Тимофей, – удивленно отозвался Шерстнев, – он переведен из Златоуста. Ты разве его не помнишь?

Глаза у Мироновича были безучастными, – он не помнил. Укорять его в этом тоже ни к чему. Охраннику не вменялось в обязанность помнить каждого сотрудника, которого переводят из периферии, тем более что это не его ума дело, слава богу, своих обязанностей выше крыши.

– Пусть покажет пропуск, – все с той же показной ленцой сказал охранник, не делая малейшей попытки хоть как-то разрядить обстановку. Инструкция – вещь прямолинейная, делай то, что предписано правилами, и избежишь многих неприятностей.

– Пропуск не успели выписать, – возмутился Шерстнев, – не уезжать же парню обратно в город.

Распахнув дверцу, он ступил белыми штиблетами на дорогу. Потная рубаха плотно обтягивала его тучное тело. Пуговицы расстегнулись, показывая выступающий волосатый живот. В глазах охранника мелькнул интерес: чего это он выскочил, уж не врукопашную ли надумал схлестнуться? Скучновато тут, глядишь, хоть какое-то развлечение. Хотя перебарщивать тоже не стоит, для этого случая тоже составлено предписание: ударил раз-другой по конечностям дубинкой, после чего обездвиженного втащил в сторожку для дальнейшего разбирательства.

Ленивый шажок навстречу вышедшему: не более того, иначе последующее действие может расцениваться как агрессия, а это уже чревато.

Неожиданно прозвенел телефонный звонок. Вытащив из кармана трубку, Миронович посмотрел на экран, на котором высветился номер хозяина.

– Мироныч, пропусти. Я их жду!

Ему очень хотелось повернуться в сторону балкона, откуда должен был наблюдать за происходящим Семен Григорьевич, однако делать этого не следовало, не оценит. Главное для него – охрана ворот.

Выключив телефон, Миронович произнес:

– Садитесь, сейчас открою.

Хмыкнув, Валерий Игоревич только подивился: куда же подевалась его прежняя холодность.

– Хотелось бы, – залез он в салон, протестующе хлопнув дверцей.

Махнув напарнику, сидящему в будке, Миронович приказал:

– Открывай! Скажи, чтобы на втором КПП тоже не задерживали, Семен Григорьевич ждет.

Ворота тяжеловато громыхнули и принялись медленно расходиться в стороны: сначала взору предстал фрагмент асфальтовой дороги, засаженной по обе стороны голубыми елями, затем кусок футбольного поля с воротами, а уже затем хозяйские постройки, плотно ютившиеся во внутренней части усадьбы.

Прошуршав шинами по асфальту, внедорожник подкатил ко вторым воротам, тотчас распахнувшимся. Вышедший охранник проводил «Лендровер» заинтересованным взглядом и, когда ворота задвинулись вновь, негромко произнес в рацию:

– Они прибыли.

Странно, но в тот момент, когда внедорожник подкатил к дому, Родыгин почувствовал, как под ложечкой неприятно засвербило. Неужели заволновался? И невольно удивился собственным ощущениям: оказывается, на свете еще имеются вещи, способные обогатить его эмоционально. Не все еще потеряно. Какой нерастраченный ресурс прячется в печенках! Подобные впечатления следует беречь, лелеять, как цветы в парниках. А то и завянуть могут.

Через минуту в дверь негромко, но решительно постучали.

– Входи, – разрешил Родыгин.

Высокая резная дверь неслышно провернулась на петлях, и через порог шагнули два человека: один был его заместитель по финансам, другой, несколько моложе, нанят был Шерстневым месяц назад в качестве специалиста по нестандартным ситуациям и, судя по чемодану, что он крепко сжимал в правой руке, сумел проявить себя дельно.

– Показывайте, – не сумев скрыть нетерпения, произнес Родыгин.

Молодой человек уверенно прошел через кабинет к столу, за которым сидел Родыгин и, положив на него чемодан, щелкнул замком. На дне, завернутый в обыкновенную холщовую тряпицу, лежал какой-то длинный предмет. Бережно взяв его в руки, он аккуратно развернул холстину, и Семен Григорьевич увидел наконечник копья.

Вновь прислушался к себе. Внутри не дрогнула ни одна струнка. Вот так чего-то очень желаешь, буквально живешь этим, надеешься, что когда раздобудешь, так станешь непременно благополучнее, счастливее, а, заполучив мечту, понимаешь, что гонялся за призраком.

– Можете взять, теперь оно ваше! – проговорил Шерстнев, будто бы приговор прочитал.

– Это то самое копье? – недоверчиво спросил Родыгин.

Валерий Игоревич сдержанно улыбнулся:

– То самое, Семен Григорьевич.

– Никогда бы не подумал, что может быть столько шумихи из-за куска железа.

– Это не просто кусок железа. Эта святыня! Фридрих Барбаросса всегда носил его с собой как талисман, а Гитлер вообще впадал в транс, когда его разглядывал. Это копье чтит даже Ватикан.

– Насколько мне известно, имеются копии этого копья? – скептически произнес Родыгин.

– Верно, Семен Георгиевич, но это не должно волновать, у вас находится настоящее.

– О нем знает еще один человек…

– Вы говорите о Гурьян Макаровиче? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Он ничего не скажет.

– Быстро это у вас, – невесело буркнул Семен Георгиевич.

Поднявшись, Родыгин взял вожделенное копье. А вот руки-то дрогнули, значит, не все еще потеряно, не прогорели страстишки. Некоторое время Родыгин сжимал наконечник копья, позабыв о присутствующих. В ладонях он ощущал приятную тяжесть, расставаться с которой не хотелось. В какой-то момент он даже потерял счет времени и поймал себя на том, что глуповато улыбался, поглаживая пальцами шершавую металлическую поверхность.

На лице Шерстнева отобразилась понимающая улыбка.

– Вот оно, стало быть, какое… Значит, это копье усиливает возможности человека?

– Обладая этим копьем, короли захватывали мир, – сдержанно сообщил помощник. – Теперь вы можете мечтать обо все на свете.

– Хм… Если бы оно ко мне попало хотя бы лет десять назад, тогда бы я знал, о чем мечтать. Но вот сейчас… Ладно, идите.

Гости вышли, плотно затворив за собой дверь. Родыгин остался в одиночестве – весьма полезная обстановка для размышлений. А подумать было о чем. Копье лежало в самом центре стола и, как выяснилось, захватило все его думы. Семен Родыгин никогда бы не заподозрил, что столь сильной энергетикой может обладать обыкновенный кусок металла, облаченный в форму копья. На него и в самом деле хотелось смотреть бесконечно. Его притягательность усиливалась тем, что копьем обладали самые великие правители мира, и вот теперь оно лежит у него на столе обыкновенным предметом, вместе с набором ручек и ворохом исписанных бумаг. Вряд ли случайно вошедший признал бы в нем реликвию, почитаемую всем христианским миром.

Родыгин поднял телефонную трубку и набрал номер.

– Хамидулла, я хочу тебе сообщить неприятную новость: копье у меня.

Некоторое время в трубке раздавалось лишь тяжелое размеренное дыхание, а потом последовал сдержанный ответ, из говорившего словно вытягивали слова:

– Ты совершаешь ошибку, брат, ты его отнял у меня. Погибли мои люди.

– Копье мне нужнее, чем тебе, Хамидулла, – произнес Шерстнев и отключил телефон.

Глава 5

БОЖИЙ СУД

1276 год, 15 сентября

О произошедшем следовало отписать королю Рудольфу Габсбургскому, но последующие три дня маркиз Жак Перек не мог взяться за перо. За это время в нем самом произошли существенные перемены, в которых он опасался признаваться даже самому себе. Следовало собраться с мыслями, облечь слова в подобающую форму, но вот как это сделать, он не знал. И самое главное – нужно было объяснить королю, почему монах до сих пор жив и что заставило его самого ослушаться отданного приказа.

Несколько раз маркиз вызывал стражу с намерением, чтобы они заточили монаха Григория в крепости, но всякий раз отсылал их обратно. Дважды он сам приглашал монаха в крепость на ужин, рассчитывая собственноручно расправиться с мятежником, но, глядя в его понимающие глаза, невольно отказывался от жестокой затеи. А Григорий, будто бы насмехаясь над его бессилием, беспрестанно подставлял ему незащищенную спину.

Тянуть с объяснениями не следовало. В его собственной свите могут отыскаться доброхоты, которые отпишут письмо королю, выставив его при этом в самом неблагоприятном свете.

Запалив лучину перед письменным столом, маркиз взял в руки писало и, макнув заточенный конец в чернильницу, принялся выводить аккуратным ровным подчерком: «Ваше величество германский король Габсбургский, император Священной Римской империи Рудольф Первый, пишет вам вассал ваш маркиз Жак Перек. – Немного подумав, продолжил: – Чудесным образом под стенами крепости Манцикерт было найдено Копье судьбы, которое, казалось, было навсегда утеряно во время Второго Крестового похода Фридрихом Барбароссой. Местонахождение копья указал монах Григорий, тот самый, который утверждает, что в него вселяется дух Барбароссы. Ваше величество, признаюсь, я и сам скептически относился ко всем пророчествам, связанным с его именем, до тех пор, пока собственными глазами не стал свидетелем чуда и не увидел, как извлекалось из земли копье. – Маркиз отложил в сторонку писало и посмотрел на камин, в котором бесновались красные языки пламени, отбрасывая черные тени по комнате. Для доказательства следовало подобрать более убедительные слова. Подумав, он вновь взялся за письмо. – Это подлинное копье, в чем я глубоко убежден. Оно точно такое же, каким запечатлено на рисунках Карла Великого: средняя его часть облечена в золотую муфту, под которой начертано имя первого его владетеля Гая Кассия. Это большая победа всего христианского мира. И я не могу дождаться той минуты, когда возложу Копье судьбы к вашим ногам. Известно, кто владеет копьем, тот владеет миром. Так что оно не только Копье судьбы – оно еще и Копье власти! В течение того времени, когда копье находилось у нас, наши отряды дважды подвергались нападению превосходящих сил сарацинов, но всякий раз наши рыцари наносили им сокрушительное поражение. Победы наших доблестных полков я связываю с тем, что сейчас у нас находится реликвия. Ваш верный слуга, маркиз Жак Перек».

Свернув письмо в плотный свиток, маркиз завязал его красной атласной лентой, после чего залил узел сургучом. Сняв с безымянного пальца кольцо с фамильным гербом, на котором был запечатлен дракон, стоящий на задних лапах, он аккуратно приложил его на расплавленный сургуч. Пасть дракона приоткрылась, и из нее вывалился длинный красный язык. Маркиз невольно заморгал глазами, – ну и привидится же такое.

– Рожер! – громко позвал маркиз слугу.

На его зов явился молодой худенький юноша с длинными каштановыми волосами, неровной волной спускавшимися на широкие плечи. Это был один из отпрысков могущественных баварских герцогов, посчитавших за честь служить у него оруженосцем. Юноша не только помогал ему во время рыцарских турниров, но и прислуживал во время трапезы. То, что в античном мире являлось унижением, сейчас почиталось за большую доблесть. Как неузнаваемо меняются нравы!

– Слушаю вас, господин маркиз, – склонился юноша.

Маркиз Перек задержал взгляд на его глазах, всегда печальных. Однажды он проговорился о том, что дал обет безбрачия, так как его возлюбленная была отдана другому. Интересно, как долго он сумеет укрощать плоть? Ведь вокруг столько соблазнов.

Но юноша он был отчаянный, норовил залезть в самую гущу схватки, как если бы намеревался умереть раньше отмеренного срока. И для предстоящего поручения подходил как никто другой.

– Вот это письмо передашь лично в руки германскому королю, – произнес маркиз, протянув туго скрученный свиток. – Печать на свитке послужит тебе пропуском через дозоры.

– Хорошо, господин маркиз.

Юноша медлил.

– Ты что-то хотел спросить, Рожер?

– Это касается Копья судьбы?

– Именно. Так что будь осторожен. И немедленно привезешь мне от короля ответ.

– Я сделаю все, что нужно, – поклонился юноша. – Позвольте идти?

– Ступай.

* * *

Положив грамоту в сумку, оруженосец прошелся по длинному коридору главной башни и стал быстро спускаться по винтовой лестнице. На его счастье никто не вышел навстречу, не попался в переходах. Спустившись на этаж ниже, он услышал чей-то горячий шепот. Прислушавшись, узнал в нем без труда голос старшего герольда Бернарда.

Выглянув из-за проема, он увидел, как рыцарь, обхватив служанку за плечи, что-то горячо говорил ей в лицо. На губах девушки была озорная улыбка, – внимание рыцаря ей было приятно, вот только как на флирт посмотрит хозяин замка, ведь он здесь полновластный господин. Сцена занимала и невольно вызывала улыбку. Герольд не собирался отступать, он был напорист, красноречив и до ушей оруженосца доносились его горячие посулы. Уже сомлевшую девицу он подхватил на руки и понес в свою комнату.

Теперь в крепости на один грех станет больше.

Некоторое время Рожер прислушивался к громким веселым крикам, доносившимся из самого конца коридора. Вчера из соседнего замка прибыло шесть рыцарей во главе с графом Глостером, который, кроме высокого роста и громкого голоса, отличался еще и тем, что носил на своем плаще платок, приколотый золотой застежкой. Поговаривали, что этот платок ему вручила дочь саксонского герцога, которую незадолго до похода он лишил невинности. Глостер был из тех людей, для которого не было ничего невозможного: водил дружбу с королями и так же легко соблазнял их жен и дочерей; в застолье мог назвать случайного соседа лучшим другом, но уже в следующую минуту способен был вызвать его на поединок. Неожиданно дверь с шумом распахнулась, и из нее, позвякивая длинным мечом по каменной кладке, вышел граф. Отчего-то ему было весело, его громкий смех, подобно раскатистому грому, сотрясал этажи Главной башни. На левой стороне груди был приколот все тот же девичий платок. Не ведая поражений на рыцарских турнирах, он говорил о том, что побеждать ему помогает платок, расшитый золотыми и серебряными нитями, в углу которого были выведены начальные буквы его избранницы.

Однако он совершенно не обременял себя какими-то обязательствами и в каждом походе содержал в своем обозе по целому гарему женщин. В крепости гостеприимного барона Вольфгера Криста он тоже не терялся, подхватив под руки двух молодых дворянок, он увел их в свою комнату.

Выждав некоторое время, Рожер быстро прошел по коридору и устремился в подвал по винтовой лестнице. Он понимал, что у него не будет более другой возможности, чтобы осуществить намеченный план.

Сейчас или никогда!

Являясь отпрыском баварского герцога, он всегда помнил о том, что в прежние времена короли считались с сильнейшими герцогствами Германии. Конец вольности пришелся на тот период, когда к власти пришел Фридрих Барбаросса, – умный, энергичный, беспощадный, он искоренял каждого несговорчивого вассала и успокоился только тогда, когда подмял самого непокорного – баварского герцога.

Согласно пророчеству, возродить прежнее могущество можно было только с помощью Копья судьбы, заполучив его. Но сейчас оно находилось в подвале крепости под усиленной охраной.

Спустившись вниз, он увидел стражника с мечом в руках, застывшего перед большим кованым сундуком, – именно в нем, по распоряжению маркиза, находился наконечник копья. Всмотревшись в полумрак, в строгом охраннике он узнал своего старинного приятеля Готфрида, оруженосца графа Глостера.

Какую-то минуту Рожер еще колебался, а потом уверенно вышел из-за угла, пусть случится предначертанное.

– Готфрид, дружище, – радостно воскликнул Рожер, раскидывая руки для объятия. – Я битый час разыскиваю тебя по замку, хотел выпить с тобой бутылку красного вина, а ты, оказывается, вот где! Если бы не одна добрая душа, которая смилостивилась надо мной и сказала, где тебя искать, так я бы ни за что не догадался! Послушай, что ты здесь делаешь?

– Разве ты не знаешь? Я охраняю Копье судьбы, – в голосе юноши прозвучала неприкрытая гордость.

– Ты хочешь сказать, что оно находится в этом сундуке? – расхохотался Рожер.

Юноша нахмурился:

– А разве ты этого не знаешь?

– Забавно! Кому же придет в голову похищать его? Даже если оно находится вот в этом сундуке, – удивился Рожер. – Ведь это же укрепленный замок, в нем не бывает чужаков. А потом даже если кто-то сумел бы открыть замки, то как он вынесет это копье через посты, ведь для того, чтобы их миновать, нужно специальное разрешение барона Вольфгера Криста. Пойдем выпьем по бокалу вина!

– Я не могу ослушаться приказа маркиза, – посуровел Готфрид.

– Жаль, что нам не получится попить с тобой вина, – грустно проговорил Рожер, – видит Бог, я сделал все, что мог.

– Ты расстроился? – удивился Готфрид. – Не переживай, Рожер, как только закончится моя смена, я тотчас приду к тебе и мы обязательно посидим как следует.

– А когда закончится твоя смена?

– Через три часа, – бодро отвечал Готфрид.

– Для меня это целая вечность. – Вытащив из-за пояса кинжал, Рожер воткнул его в грудь приятелю.

Меч выпал из рук юноши, и Готфрид, цепляясь ослабевшими пальцами за платье приятеля, стал медленно опускаться на мраморный пол. Вскинув на него недоуменный взгляд, глухо спросил:

– За что?

– Извини, – вытащил Рожер кинжал из груди юноши. Хлынувшая кровь залила рукав, перепачкала платье. Стоит ли обращать внимание на мелочи, когда решается судьба целого герцогства. – Ты ни в чем не виноват, просто мне нужно забрать копье, а с его помощью я обязательно верну былое величие Баварскому герцогству.

Подхватив под руки безжизненного приятеля, он аккуратно уложил его в угол комнаты. Теперь осталось главное – добраться до копья. Времени вполне достаточно, чтобы сорвать замки с сундука и забрать Священное копье, а потом, используя грамоту маркиза, можно будет покинуть замок незамеченным. А дальше уже все зависит от крепких ног его коня и от удачи. В отряде маркиза немало рыцарей из Баварского герцогства, так что всегда можно будет рассчитывать на их помощь.

Не подведут! Кому как не баварцам желать славы родному герцогству. Сундук запирался двумя большими навесными замками, сбить их будет не просто.

Вытащив из ножен тяжелый меч, оруженосец Рожер ткнул рукоятью по навесному замку. Дубовые доски отозвались глухим звуком. Обхватив меч двумя руками, оруженосец, примерившись, ударил точно в основание дужки. Покореженный металл отлетел далеко в сторону. Остался последний замок, крупнее прежнего, он потребует куда больших усилий.

Размахнувшись, Рожер ударил по дужке замка, стараясь сбить его с петель. Железо только недовольно звякнуло, выдержав насилие. Еще один удар, столь же могучий. Серьга замка, поддавшись, чуток вышла из железного нутра. С надеждой на воскрешение былой мощи герцогства Рожер вложил в следующий удар всю силу. Железо отлетело, яростно позвякивая. Доступ к Копью судьбы свободен. Отложив меч в сторону, оруженосец, преодолевая священный трепет, приподнял крышку. Вот сейчас он коснется одной из главных христианских святынь.

На самом дне завернутое в грубую черную тряпицу лежало копье. Разве здесь подобает находиться реликвии? Она должна лежать на бархатной подушке, в худшем случае может быть обернута в дорогую парчу. В Баварском герцогстве Копью судьбы станет значительно лучше, там для него отведут христианский собор, где ежедневно в его чудесное спасение монахи будут читать молитвы.

Бережно приподняв копье, он стал его разворачивать. Боже мой, что это такое?! В руках он держал берцовую человеческую кость!

– Уж не копье ли ты ищешь? – услышал он за спиной удивленный голос.

Обернувшись, он увидел в проеме дверей маркиза Перека, графа Глостера и хозяина замка барона Вольфгера Криста. Из-за спины рыцарей, вытянув шеи, выглядывало три стражника.

Взгляд оруженосца был направлен прямо на хозяина замка.

– Барон? – растерянно протянул он.

– Да, это берцовая кость и принадлежит она такому же вору, как и ты, Рожер… Тот тоже однажды вздумал проникнуть в мою сокровищницу.

Оруженосец перевел взгляд на королевского посланника:

– Маркиз, все получилось не так, как вы подумали, это произошло совершенно случайно, – оруженосец отступил на шаг от наседавших на него рыцарей.

– Выходит, этот бедный юноша тоже скончался случайно?

Граф подошел к убитому оруженосцу, заботливо приподняв его голову, глянул в неподвижные глаза:

– Жаль, что случилось именно так. Из него мог бы получиться хороший рыцарь.

Рука маркиза грозно взмыла вверх.

– Взять его!

Стражники, столь же высокие, как и маркиз, вышли из-за спины рыцарей, закрыв собой не только распахнутую дверь, но, казалось, всю вселенную. Ужас, готовый было вырваться из горла оруженосца, застыл где-то у самого горла. Вжав оруженосца коленями в каменный пол, холодный, как могильная плита, они ждали следующей команды.

– Отпустите меня, – вырвался из горла оруженосца хрип.

– Кажется, он просит пощады? – усмехнулся маркиз. – Право, это не красит отпрыска баварских рыцарей. Смерть ты должен принять достойно, как и подобает твоему званию.

Стража быстро связала оруженосца по рукам и ногам, воткнув в распахнутый рот пук прелой соломы. Действовала умело, безо всякой спешки, работа привычная, за плечами не один год службы. Вот только что с ним делать дальше? Отступили на шаг, давая возможность господам решить судьбу юноши.

– Ну что встали, олухи? – вдруг прикрикнул маркиз на застывшую стражу. – Неужели не ясно? Складывай его в сундук. – Зло усмехнувшись, добавил: – Ведь не зря же он его открывал.

Команда привычна, и внутри сундука уже побывал не один вор. Дружно, как если бы они проделывали подобное не однажды, юношу подхватили на руки и безо всякого почтения бросили в сундук. Довольно хмыкнув, поглазели на его извивающуюся фигуру и с громким стуком захлопнули крышку сундука.

Вот теперь порядок!

– Маркиз, что делать с этим сундуком? – спросил начальник стражи.

– Закопайте его здесь же, – строго приказал маркиз. – И никому ни слова!

– Будет сделано, господин маркиз. – Ну, чего встали истуканами, – прикрикнул начальник стражи на застывшую охрану. – Несите лопаты!

Граф выглядел сокрушенным.

– Не знаю, кажется ли вам это странным, но этот монах Григорий опять меня удивил. Ведь он же сказал, чтобы мы немедленно спускались в подвал и задержали вора! Жаль, что мы не сделали этого сразу, в таком случае Готфрид был бы жив. Что я теперь скажу его матери?

– Ведь монах посоветовал нам перепрятать копье втайне, и оказался прав! – задумчиво произнес маркиз.

– Не знаю, как вы, господа, но я начинаю верить, что его посещает дух почившего императора, – сказал хозяин замка. – Пойдемте ко мне. У меня для вас приготовлено хорошее вино!

* * *

– Этот монах Григорий порядочный плут! – согнувшись, аббат Андре старался говорить маркизу в самое лицо, дыша на него прелым луквенным запахом.

Три года назад аббат дал обет перед святым крестом, что не будет мыться до тех самых пор, пока христиане не освободят от мусульман Священную землю. Судя по тому, как сарацины вгрызались в каждый иерусалимский камень, можно было предположить, что он так и умрет, не помывшись. Стоя рядом с ним, казалось, что каждая частичка его тела дышала нечистотами.

Маркиз Перек невольно поморщился, но неудовольствия не выразил.

– С чего вы это взяли, уважаемый аббат?

– Я знаю его с того самого времени, когда Григорий был еще рыцарем. Однажды он вдруг заявил, что ему привиделся сам апостол Павел, который вдруг сказал, что тот должен стать монахом, и он неожиданно для всех бросает свою службу и принимает пострижение.

– Хм… Занятная история, я что-то не слышал об этом.

– А теперь вдруг ему приснился король Фридрих Барбаросса, который вдруг указывает ему место, где должно лежать Копье судьбы. Вам не кажется это странным, уважаемый маркиз?

Жак Перек нахмурился:

– Что же именно здесь должно быть странно?

– А то, что это вовсе не Копье судьбы, а нечто другое, – аббат перешел на шепот. – Мне думается, что он специально подбросил его под стены, чтобы произвести впечатление.

Аббат Андре был Переку неприятен. Кроме дурного запаха, исходящего от его тела, он имел еще на редкость отталкивающую внешность: крупный нос напоминал зрелый баклажан, свидетельствующий о том, что он был ревностным поклонником Бахуса; крохотные глаза черными бусинками смотрели на мир зло и с большим подозрением; губы большие, пухлые, и во время разговора он беспрестанно ими причмокивал.

Отстранившись, маркиз с усмешкой заметил:

– А может, вы ему просто завидуете?

– Чему же мне завидовать, маркиз?

– А тому, что не вам явилось видение короля Фридриха?

Губы аббата дрогнули. Замечание угодило на благодатную почву. А вот поперли и всходы: отвислые щеки аббата налились пунцовым румянцем, подбородок обиженно задергался, того и гляди из глаз-бусинок покатятся слезы:

– Напрасно вы меня обижаете, маркиз. А только прежде, чем передавать копье королю, его нужно испытать.

– Мало, выходит, испытаний. – К своему немалому удивлению, маркиз вдруг поймал себя на том, что пропитался к монаху Григорию доверием, став едва ли не самым горячим его сторонником. – А как же разбитые сарацины? Мы стали побеждать в тот самый момент, когда у нас появилось копье.

Сдаваться аббат не собирался.

– Эта могла быть случайность.

– Случайность может происходить один раз. Если это случается больше двух, то это уже закономерность.

– Я выражаю не только свое мнение, – строго заметил аббат, – так думают большинство монахов, и среди рыцарей имеются мои сторонники.

Аббат Андре был назойлив, как осенняя муха, просто так от него не избавиться. Маркиз нахмурился:

– И что же вы предлагаете?

Аббат чуток приподнял подбородок, кажется, он сумел убедить маркиза в своей искренности.

– Он должен пройти испытание божьим судом.

– Хорошо, пусть будет по-вашему, – отмахнулся маркиз, – но что-то мне подсказывает, что он справится и с этим испытанием.

* * *

Спать монах Григорий лег далеко за полночь, а все божья служба! Четыре отпевания кряду, и еще столько же крестин, а тут один из французских баронов надумал жениться, и его, уже было отправившегося спать, перехватил оруженосец и слезно просил узаконить свадебный обряд.

Невеста была из подлого сословия, какие обычно увязываются за обозом. Поначалу она принадлежала графу Глостеру, а когда тот изрядно подустал от ее прелестей и навязчивости, то с легкостью передал своему вассалу. Что ее отличало от прочих девиц, следовавших в обозе, так это то, что она была молода, необыкновенно хорошенькая, а кроме того, невероятно чистоплотная. Так что не было ничего удивительного в том, что она сумела задурить рыцарю голову.

Вернувшись в обитель, Григорий долго ворочался на жестком ложе, пытаясь отыскать наиболее удобное положение для сна, а потом, перекрестившись на животворящий крест, уснул сном праведника.

В эту ночь ему приснился король Фридрих Барбаросса. Как и в прошлый раз, он явился к нему в латах и сжимая в руках тяжелый меч.

Внутри аббата все съежилось от дурного предчувствия. Сердце на миг прекратилось биться, как будто кто-то ухватил его в железную ладонь. В этот раз король выглядел необыкновенно суровым, и только когда он заговорил, от прежней сердитости не осталось и следа.

– Тебе предстоит еще одно тяжелое испытание, – проговорил король.

Упав на колени перед его величеством, Григорий произнес:

– Я все выдержу, если это нужно провидению. Что я должен делать, ваше величество?

– То, что и следует. Не все верят в то, что найденное тобой копье настоящее. Завтра к тебе придет маркиз и скажет, что есть сомнения по поводу его происхождения и ты должен доказать его подлинность. Тогда ты скажешь, что пусть разведут костер, и ты пройдешь через него босыми ногами, но с копьем в руках. Если ты погибнешь, то копье ненастоящее, если ты перейдешь через пламя и останешься в живых, то оно подлинное.

Монах открыл было рот, чтобы заверить короля в своей преданности, но его лик вдруг заволокло белесой дымкой, а потом он и вовсе спрятался за туман.

Григорий пробудился с первыми лучами солнца, проспав в общей сложности не более трех часов. Однако ощущение было таковым, что он хорошо отдохнул, как если бы проспал не менее десяти часов.

Едва он прочитал молитву, как в келью вошел маркиз.

– Какой у нас сегодня день? – вместо приветствия поинтересовался рыцарь.

– Сегодня у нас Страстная пятница, господин маркиз, – спокойно отвечал монах, приготовившись к обстоятельному ответу.

– Мне бы не хотелось вас тревожить, святой отец, но заставляют дела.

Монах понимающе кивнул:

– Я знаю, с чем вы пришли ко мне. Вы хотите еще раз удостовериться в подлинности копья.

Брови маркиза удивленными птицами вспорхнули на середину лба.

– Не ожидал, что вы знаете ответ. Вам опять было видение?

– Это не имеет никакого значения. Я готов пройти через божий суд. Прикажите рыцарям на рассвете разжечь большой костер, я пройду через него босым с копьем в руках. Если копье настоящее, то я останусь невредим, если оно от лукавого… то я сгорю вместе с ним!

– Пусть будет так, – не без труда согласился маркиз. В этом монахе чувствовался стержень. Можно только представить, каким несгибаемым рыцарем он был. – А вы не боитесь… святой отец?

– На все воля Божья, – смиренно отвечал отче Григорий.

* * *

Приготовления к Божьему суду начались еще с самого утра. На небольшую площадь перед крепостью слуги свозили хворост, поленья были уложены в большое кострище. Впечатление было таковым, что готовилось грандиозное пожарище. А ближе к обеду к месту Божьего суда, прослышав про решение маркиза, стал стекаться народ. Все были здесь: калеки и сироты, взрослые и малые дети, мастеровые и бродяги, слуги и рыцари. А когда солнце стало клониться к закату, костер запалили со всех сторон. Пламя, вырвавшись из-под сложенных поленниц, устремилось к небу, осветив гранитную стену красными всполохами.

Еще через несколько минут из ворот крепости, держа копье в руках, вышел монах Григорий.

По собравшейся толпе прошелся гул:

– Вышел монах Григорий… Рядом с ним идет маркиз.

– Как он одет?

– Отче Григорий в рясе и босой.

– Куда он идет? – спрашивал слепец, поворачивая голову во все стороны.

– Он идет в сторону костра.

– Он сейчас будет переходить через пожарище? – не унимался слепец.

– Да… Он остановился перед костром и молится.

Маркиз с аббатом направились к навесу, где для них были заготовлены два стула.

Глянув на огромный костер, пламя которого рвалось к небу, маркиз с сомнением произнес:

– Он не дойдет и до середины, уж слишком большой вы для него приготовили костер.

– На все воля Божья, – непреклонно отвечал аббат. – Думаю, что пора начинать.

– Пусть будет так, – согласился маркиз Перек.

Поднявшись, он махнул платком, и Григорий, перекрестившись, уверенно зашагал в сторону костра.

– Он идет? – спрашивал бродячий слепой, подавшись вперед.

– Да, монах шагнул в костер, – отвечал ему такой же бродяга. – Он шагает по угольям так, как будто ему совершенно не больно.

– Что дальше?

– Огонь настолько большой, что сейчас его не видно. Он просто сгорит в полымени!

Слепой, ухватившись за полы сотоварища, продолжал расспрашивать:

– Так он сгорел?

– Его нет, – обескураженно отвечал товарищ. – Он сгорел!

– Значит, копье было не настоящее? – вопрошал слепец.

– Получается, что так…

Порыв ветра разметал темно-серые клубы дыма, и в зарницах пламени показалась фигура монаха, неторопливо бредущая.

– Григорий вышел! – восторженно прокричал его сосед. – На нем даже не сгорела ряса. Он святой!

– Он святой! – закричал слепец.

– Григорий святой! – прозвучало над рядами.

Монах вышел из огня, победно сотрясая над головой Копьем судьбы.

– Он вышел из огня, – удивленно проговорил маркиз, поднявшись. – Значит, копье все-таки настоящее! Вы удовлетворены, аббат? Григорий выдержал Божий суд.

– Это действительно так… Хочу вас поздравить, маркиз. Вам будет что рассказать королю.

– Я хочу мощи святого Григория! – кричал слепец. – Я приложу их к глазам, чтобы прозреть. Дайте мне кусок его тела!

Толпа колыхнулась и в едином порыве двинулась в сторону Григория.

Монах видел сотни рук, протянувшихся в его сторону.

– Подите прочь, – в ужасе кричал Григорий. – Я прошел испытание!

Голос Григория только усилил ярость наступавших. Подмяв под себя стоявших в охранении рыцарей, обезумевшая толпа бросилась на монаха, вышедшего из огня. Десятки тел подмяли Григория, чтобы разорвать его на тысячи кусков. С него срывали одежду, ножами отрезали куски плоти. Отмахиваясь копьем, Григорий откатился в сторону полымени, казавшегося ему в эту минуту куда более безопасным, чем обезумевшая толпа страждущих.

– Дайте мне кусок его тела, – кричал старый калека, опираясь на клюку. – Я приложу его к своим гниющим ранам.

– Чего встали! – вскричал в ярости маркиз. – Отбейте монаха, он мне нужен живым.

Стража устремилась на выручку Григорию. Размахивая мечами, они пробивались к монаху, лежавшему бездыханно. Через рваное рубище проглядывало тощее, истомленное многими воздержаниями тело. В боку кровоточила рваная рана.

– Не жалей, руби! – наставлял маркиз Перек, бросившись вперед.

Не пожелав стоять в стороне, на выручку монаху кинулся граф Глостер: подцепив концом меча подбежавшего бродягу с расширенными от религиозного экстаза глазами, он отшвырнул его в сторону; затем ринулся прямиком в самую гущу свалки и без разбору принялся наносить удары, приговаривая:

– Получай, нечисть! Получай!

Длинный меч графа, не ведая жалости и устали, падал на головы бродяг, сокрушал им животы, но наседавших как будто не становились меньше, с кинжалами и с обычными палками в руках они подскакивали к Григорию в желании отхватить кусок от его святой плоти.

В какой-то момент граф осознал, что находится в самой гуще свалки, окруженный со всех сторон бродягами, ощетинившимися заточенными палками. Он представлял теперь желанную добычу.

– Я буду не граф Глостер, если отступлю хотя бы на шаг, – кричал рыцарь, стараясь поудобнее перехватить меч.

Было понятно, что он скорее умрет, чем отступит хотя бы на дюйм. На какое-то время верующие позабыли даже про Григория, – открыв глаза, монах сделал попытку подняться. Не получилось, – так и рухнул, обессиленный, подле кострища. Понемногу наступая, страждущие все плотнее обступали графа, чтобы в едином порыве уничтожить человека, вставшего у них на пути к святому телу.

В какой-то момент показалось, что это им удастся и графу осталось жить всего-то несколько мгновений, но рыцари, выбежавшие из крепостных стен, ударили в спину наседавшим. Не ведая жалости, они прокладывали мечами дорогу к неподвижно лежавшему Григорию, топая прямо по рассеченным телам. Верующие схлынули, а потом и вовсе растворились в толпе собравшихся.

Граф перевел дух и зло, как если бы желал продолжения боя, воткнул меч в ножны.

– Вовремя вы, я думал, что мне уже с ними не справиться, – посмотрел граф на подошедшего начальника стражи. – Что там с Григорием?

Монах еще дышал. На перекошенных от боли губах лопались кровавые пузыри. Подошел маркиз и склонился над умирающим. Монах победил и в этот раз, правда, цена состоявшейся победы была неимоверна высока.

– Отнести его в замок, – распорядился маркиз Перек. – У меня хорошие лекари, они обязательно поднимут его на ноги.

Неожиданно Григорий открыл глаза, остановив помутнелый взор на королевском посланнике.

– Не стоит беспокоиться, маркиз. Я проживу два дня.

Не стоило ему идти в монахи. Орден крестоносцев потерял в его лице ревностного служителя.

– Откуда тебе известно, тебе опять являлся дух Барбароссы? – теперь он не сомневался ни в одном из сказанных слов.

– Да, – голос монаха окреп. – Я у него спросил, что со мной будет? Король показал мне на могильный камень и исчез.

– Ну, чего встали истуканами? – прикрикнул маркиз на застывших слуг. – Разве не вам я сказал отнести святого отца Григория?!

– Только вы его того, – сочувственно протянул начальник стражи. – Не шибко хватайте, на нем живого места нет.

– Неужто мы не видим, – произнес один из них, аккуратно подхватив монаха под плечи. Кивнув на глубокие раны в правом боку и животе, произнес: – Удивительно, как он еще дышит. Другой на его месте только с одним таким ранением отдал бы Богу душу.

– Видно, у него сильный ангел-хранитель, – сдержанно заметил маркиз.

Костер уже догорал. Остались только уголечки, выстреливающие в ночное небо снопами искр.

Монаха отнесли в келью, где он, промучившись в жару два дня, умер на третий с блаженной улыбкой на устах.

Глава 6

УБРАТЬ ЕГО НЕПРОСТО

Прежде в таких высоких кабинетах Георгию Волостнову бывать не приходилось. И ничего, голова не закружилась, даже не пошатнулся, когда перешагивал порог. На верхних служебных этажах не так одиноко и стыло, как может показаться на первый взгляд: ни ураганных ветров, ни леденящей температуры, от которой бы коченело тело, собственно, ничего такого, что могло бы приносить неудобства.

Хозяином кабинета был Литвинов Федор Анатольевич, крупный мужчина немногим более сорока. Изысканно одет, – один только костюм потянет на три тысячи евро, а стоимость часов, выглядывающих из-под белых манжет, и вовсе равнялась целому внедорожнику. Что еще? Запонки из белого металла, явно не серебро, столь вызывающе поблескивать может только один металл – платина, а вот в него вправлены два больших красных камешка величиной с ноготь, то рубины. Глуповато было бы думать, что они искусственного происхождения, такие люди предпочитают все самое лучшее.

Кабинет больше напоминал зал: светлый, с большими высокими окнами; на широком столе, покрытом зеленым сукном, стояло несколько фотографий, среди которых было несколько домашних, выполненных обыкновенным любительским фотоаппаратом. На двух из них запечатлены дети: мальчик подросткового возраста и миловидная улыбающаяся девушка лет двадцати. На первый взгляд, всего-то штришок, но именно он должен был подчеркнуть определенный гуманизм хозяина кабинета. Имиджмейкерам пришлось проделать немалую работу, но результат того стоил. Об официальности кабинета свидетельствовал разве что портрет Президента, висевший за спиной хозяина. Кресло с высокой спинкой, сделанное из каких-то дорогих пород дерева и явно по спецзаказу. Так что он чувствовал себя в нем весьма комфортно.

У противоположной стены возвышался аквариум, в котором среди длинных густых водорослей плавало несколько здоровенных рыжих рыбин, рядышком размещался квадратный стол для переговоров, с каждой стороны которого стояло по стулу.

Увидев вошедшего Волостнова, Федор Анатольевич с некоторой ленцой поднялся из-за стола и сделал навстречу два коротких шага.

– Как вы себя чувствуете? – голос был преисполнен самого искреннего участия. Упрекнуть его в фальши было бы трудновато.

– Уже лучше. Но первое время очень болела голова. Врачи сказали, что через неделю все пройдет. Так что я в порядке, – попытался улыбнуться Волостнов.

– Садитесь, – показал Литвинов на стол для переговоров. И, не дожидаясь, пока Волостнов доберется до места, устроился сам, лицом к двери. – Считаю, что вам очень повезло, все могло закончиться гораздо серьезнее, – продолжил он, когда Георгий занял место с противоположной стороны.

– Я тоже считаю, что за меня кто-то очень молился, – скупо согласился Волостнов. Чего тут еще добавишь?

– Итак, как бы то ни было, наша встреча состоялась. Что вы намерены нам сообщить?

Никакой словесной разминки перед ключевым разговором, что лишний раз доказывало, что человек, сидевший перед ним, весьма серьезный и умеет ценить не только собственные минуты, но и время собеседника.

В центре, на узорчатой салфетке, стоял графин, наполовину опорожненный. Рядышком всего-то один стакан, со следами воды на прозрачных гранях. Видно, посетителей этого кабинета мучает несусветная жажда. У Георгия вдруг тоже возникло желание выпить воды, но усилием воли удержался.

– В ближайшее время на Президента должно состояться покушение, – произнес Волостнов главные слова.

Его встретил непроницаемый взгляд. Георгий Волостнов был вправе надеяться на более бурную реакцию. Разумеется, он полагал, что люди, сидящие в высоких кабинетах, привычны к прохладному климату, что способствует некоторой атрофии органов чувств, но ведь не настолько же!

Единственное, что подчеркивало драматичность ситуации, так это образовавшаяся пауза. С каждой секундой, проведенной в молчании, пропасть между ними все более увеличивалась, Георгий Волостнов почти ощущал ее физически, – сделаешь шажок вперед, да и бухнешься в яр, так что костей не соберешь.

– И вы знаете, кто его должен совершить? – хладнокровно поинтересовался Федор Анатольевич.

– Знаю, – отвечал Волостнов, положив на стол папку. – Мы здесь провели кое-какие исследования. Вам они могут показаться всего лишь косвенными. Но отмахнуться от них нельзя.

– Вы можете оставить эту папку для анализа?

– Я привез ее для вас, здесь все выкладки.

– Отлично! Мы ее изучим, а теперь расскажите в двух словах суть дела.

– Если в двух словах… Вы что-нибудь слышали о Копье судьбы?

– По-своему первому образованию я учитель истории, – скромно отвечал хозяин кабинета, едва улыбнувшись. – Так что о Копье судьбы я знаю достаточно. Это одна из главных христианских святынь.

Кивнув, Волостнов отвечал:

– Совершенно верно. Наверняка вы знаете, где оно находится?

– Копье находится в Вене, в Хоффсбургском музее, – проявляя терпение, отвечал он. – Только хотелось бы знать, какое отношение копье имеет к покушению на Президента.

– Самое непосредственное. Наберитесь, пожалуйста, терпения, выслушайте меня. Вы можете представить, что это копье находится не в Австрии, а в России?

Сейчас Литвинов улыбнулся широко, показав великолепные зубы.

– Не могу. Во время войны Священное копье помещалось в Нюрнберге, а как мы знаем, этот город был оккупирован американцами, и копье досталось им. Австрия попросила американское командование вернуть Копье судьбы в Вену, их просьба была удовлетворена, и в 1946 году раритет был передан бургомистру Вены.

На какое-то время на лице Литвинова отобразилась скука. Чудаки – это национальная болезнь. В России они встречаются на всех уровнях власти. Немало их и в силовых ведомствах, остается только удивляться, как ему удалось прорваться через кордон бюрократических препон и оказаться в этом кабинете.

– Так оно и было в действительности. Но у меня есть серьезная информация, что копье подменили и в Хоффсбургском музее лежит всего лишь копия, а настоящее копье находится в России.

– И каким же образом оно было подменено?

– Я тут изучил кое-какие документы… Сталиным была поручено провести секретную операцию, цель которой – подменить настоящее копье на фальшивое, а подлинное доставить в Москву. Именно эта фальшивка была впоследствии обнаружена американцами. Каким-то образом настоящее копье было потеряно, но через десятилетия оно всплыло в частной коллекции одного генерала. Его недавно ограбили, а копье опять бесследно исчезло.

– Интересная подробность. И кто же заказал ограбление?

– По нашим оперативным данным, заказал это ограбление один из высших чиновников, он входит в ближайшее окружение Президента.

– Вот оно что. Кажется, я вас понимаю. Вы хотите сказать, что человек, заполучивший это копье, будет стремиться к верховной власти?

– Именно это я и хотел сказать. История этого копья знает немало примеров, когда заурядные люди, заполучив его, становились императорами, а что тогда говорить о человеке, который находится от Президента всего лишь на две, а то и на одну ступень ниже…

Приложив палец к губам, Федор Анатольевич сделал круговое движение пальцем, давая понять, что в кабинете могут быть установлены подслушивающие устройства. Что же это за система такая, если совершенно никому нельзя доверять!

– Значит, вы предполагаете, что зреет государственный заговор?

– Это не я предполагаю, на это указывает история копья. А отмахнуться от таких фактов было бы недальновидно.

– Вы совершенно правильно сделали, что пришли к нам. – Хозяин кабинета поднялся, давая понять, что беседа завершена. – Я обязательно изучу подготовленные вами материалы. – Протянув руку, он крепко пожал ладонь, добавив: – Вас проводят.

* * *

Оставшись в одиночестве, Литвинов закрыл глаза. А ведь как благоприятно складывался день: еще утром договорились с женой пойти в ресторан, чтобы отметить пятнадцатилетие их знакомства. За все это время они ни разу не пропустили столь знаменательную дату. И тут… Видимо, придется позвонить и сообщить о том, что торжество переносится. Женщина она умная, поймет!

Федор Анатольевич уже потянулся к аппарату, как прозвучала телефонная трель.

– Слушаю.

– Федор Анатольевич, какие у тебя планы на воскресенье?

Внутри будто бы кипятком обожгло. В совпадения он не верил. Не исключено, что в его кабинете поработали специалисты из смежных служб, вставили куда-нибудь «клопика», практически невидимого для приборов, и сразу по завершении разговора доложили хозяину, а уж тот решил предпринять превентивные меры. Вот только имен названо не было.

– Знаешь, Семен Георгиевич, решили с женой отметить наше знакомство. Это у нас своеобразная традиция, она не поймет, если перенесу.

– Жаль… А то, знаешь, приезжай как-нибудь ко мне, я тебе такую рыбалку устрою, ты такой сроду не видывал!…

– Хорошо бы…

– …Места у меня великолепные, почти заповедные, природа красивейшая.

– Семен Григорьевич, о твоей усадьбе много говорят, непременно наведаюсь, знаешь, давай через воскресенье. Тебя это устраивает?

– Вполне. В общем, договорились.

Федор Анатольевич с облегчением положил трубку и почувствовал, что изрядно вспотел. Вот чего стоит один только двухминутный разговор. А сколько же их приходится вести за день! Это только снизу кажется, что в высоких кабинетах тишь и благодать, а в действительности тут такие шторма гуляют, что не только шляпу могут сдуть – голову с легкостью оторвут.

Следовало все грамотно взвесить и трезво оценить создавшуюся ситуацию, чтобы впоследствии не пожалеть о плохо просчитанных действиях.

Правая рука лежала поверх папки, вот только открывать ее не было желания. Если сказать, что внутри находилась бомба, значит, выразиться неточно. Никаким тротиловым эквивалентом невозможно отобразить последствия того, если подтвердится хотя бы половина из сказанного Волостновым. Полетят такие головы, что собственная покажется всего-то кочаном капусты!

А может, просто бросить в мусорную корзину злополучную папку и позабыть о состоявшейся встрече? Пришедшая мысль невольно развеселила, Литвинов даже посмотрел на мусорное ведро, стоявшее подле рабочего стола.

Пора приступать! Чего же сидеть без дела? Открыв первую страницу, он посмотрел на фотографию Родыгина, сделанную крупным планом. Лицо мужественное, обычно такие люди запоминаются. А вот далее последовал подробнейший отчет о проведенном расследовании, и чем далее он вчитывался в текст, тем серьезнее становилось его лицо. Перевернув последнюю страницу, Федор Анатольевич надавил на кнопку коммутатора и распорядился:

– Николай, зайди ко мне.

Не прошло и минуты, как дверь распахнулась, и в комнату вошел мужчина лет тридцати в темно-сером костюме. Остановившись у порога, он спросил:

– Вызывали, Федор Анатольевич?

С первого взгляда молодой человек производил благоприятное впечатление. Одет был со вкусом, в темно-серый костюм из тонкой дорогой ткани, на которой едва просматривались белые полоски. Небольшие очки в изящной дымчатой оправе только подчеркивали его интеллигентность. Серые умные глаза смотрели внимательно и с некоторой настороженностью. Своей задумчивостью он напоминал теоретика-физика, погруженного в загадочный мир формул.

– Вызывал. Давай, Николай, мы с тобой прогуляемся. У тебя есть для меня минут десять?

Вопрос был задан чисто риторически. Тот не посмел бы отказать непосредственному начальству, даже если бы опаздывал на самолет.

– Ну конечно.

– Тогда пойдем. Утром на улице было прохладно, как сейчас?

– Похоже, что ветерок, – охотно отозвался Николай.

Разговор можно было продолжить в кабинете, но хотелось избежать случайностей: не исключено, что служба безопасности могла просмотреть крохотного «жучка», и тогда последствия оказались бы самыми плачевными. Когда ведешь столь тонкие игры в самых верхних эшелонах власти, то требуется большая бдительность. У каждого влиятельного человека имеется собственная разведка и контрразведка, и такую особенность следует учитывать. В нагрудном кармане плаща Литвинов всегда держал небольшой прибор, защищавший от прослушивания. Устройство заявляло о себе легкой вибрацией, как только в поле его деятельности оказывались радиоволны, исходящие от записывающих устройств. Несколько раз крохотный прибор сумел уберечь его от больших неприятностей.

А может быть, даже спас ему жизнь…

Сунув папку в кожаную сумку, Федор Анатольевич снял с вешалки плащ и вышел в приемную. Посмотрев на помощника, взиравшего на него с ожиданием, коротко бросил:

– Скоро буду.

Не проронив ни слова, прошли по коридору, спустились по пологой лестнице. Предупредительный лейтенант распахнул дверь. Оказавшись на улице, Федор Анатольевич понял, что с плащом не прогадал, на улице было зябко, а серые клочковатые тучи, собравшиеся над головой, грозились разродиться ливнем.

Перешли улицу и направились к тенистому бульвару – излюбленному месту влюбленной молодежи. Вряд ли здесь будут установлены подслушивающие устройства, – кроме вздохов на скамейке тут ничего не услышишь. Направленный микрофон также бесполезен: мешают разросшиеся кусты, да еще и аллея из двух рядов тополей.

Федор Анатольевич прикоснулся к внутреннему карману плаща, где находился брелок. Обстановка была мирная, располагающая, ничего настораживающего, просто сработала профессиональная привычка перепроверяться. Пригревшись на груди, антижучок молчал.

Присмотрев широкую лавку под каштаном, Федор Анатольевич направился прямиком туда. Небрежно смахнув ладонью опавшие листья, присел. Рядом, подтянув пальцами на коленках натянувшуюся ткань, расположился Николай.

Вытащив из сумки папку, Федор Анатольевич протянул ее собеседнику.

– Взгляни.

Привычно подправив указательным пальцем сползающую оправу, помощник открыл папку. Правый уголок губ, натолкнувшись взглядом на знакомую фотографию, дернувшись, пополз верх.

Николай был хорош тем, что ему не нужно было объяснять задачу, он умел понимать с полуслова. Такую особенность интуицией не назовешь, прежде всего, он был очень здравомыслящим. Возможно, где-нибудь в другой сфере Николай сумел бы сделать неплохую карьеру. Например, мог бы изобретать летательные аппараты, искать разгадку в сложнейших математических формулах или заниматься хозяйственными вопросами, но он предпочел рисковую судьбу, поступив на службу в контору, а раз так, то обязан подчиняться установленным правилам – быть стандартным винтиком в сложнейшей машине. Правда, винтиком оказался хорошим, никогда не прокручивался, а свое задание обставлял таким образом, что его впору было заносить в специальные учебники. Собственно, за это его и ценили.

– Значит, он?

– Именно.

– Честно говоря, я полагал, что должно было закончиться именно таким образом.

Федор Анатольевич с любопытством посмотрел на сотрудника: а вот это что-то новенькое, прежде разговоры на отвлеченные темы не практиковались. Интересно послушать.

– Почему?

– Он не укладывался в привычную схему и всегда имел собственное мнение. Такое могли позволить себе очень немногие. Строптивых у нас не любят.

Очки сползли вновь: поверх дужки на него глянули пронзительные требовательные глаза. Теперь он понимал, почему Николай прятал взгляд за дымчатыми стеклами. Ведь не близорук!

– Он тебе нравится?

Всего-то небольшая пауза, врать после которой не имело смысла.

– Признаюсь, что так. Выступал он очень толково. И по существу.

Нахмурившись, Федор Анатольевич произнес:

– Ты только об этом никому не говори, кроме меня. Неизвестно, как могут расценить. Так что все личные мотивы брось, и нужно заниматься тем, что приказано.

Вернув папку, Николай произнес:

– Я готов.

– Вот и отлично. Тебе придется съездить в тот район, где он живет. Предупреждаю, у него не дом, а целый укрепрайон, так что убрать его будет непросто. Но сначала изучишь все тщательнейшим образом.

– Акцию нужно провести именно в доме или где-нибудь в другом месте? Ведь он часто бывает по делам в Москве.

Отрицательно покачав головой, Федор Анатольевич отвечал:

– Нет. Это стало бы очевидно, и будет напоминать демонстративную акцию. Нам это совершенно не нужно. Пусть думают о том, что, кроме Москвы, у него еще полно всяких недоброжелателей.

– Понимаю. Можно задать вопрос?

– Слушаю, – без видимой охоты согласился Федор Анатольевич.

– Почему его просто не уволить? Пока я полистал эту папку, понял, что оснований для этого вполне достаточно.

– Признаюсь, я и сам задавал себе этот вопрос. Но потом осознал, что это совсем не тот случай, когда можно было бы избавиться от него одним росчерком пера. За ним стоят весьма серьезные силы, с которыми считается ближайшее окружение Президента. Он уже далеко не соринка, которую можно смахнуть с рукава. Кроме того, чрезвычайно популярен. Просто так не получится. Люди, которые его поднимали, допустили большую ошибку. Он не только подмял их, превратив в своих марионеток, но теперь метит на роль национального лидера. А здесь, сам понимаешь, угроза государственным интересам. Так что устранение – наиболее целесообразный выход. Еще вопросы будут?

Неприятно и очень неожиданно в нагрудном кармане завибрировал брелок, обнаружив радиоактивное поле. Не показывая навалившихся недобрых чувств, Федор Анатольевич аккуратно посмотрел по сторонам. Почти все лавки были свободны (в дневное время бульвар был не столь популярен), на ближайшей расположилась молодая пара; скамейку через дорожку занял старик, что-то усердно чертивший кончиком трости по асфальту. Радиочастоты могли исходить только с этой стороны. Но вот кто из них?

Молодая пора слишком занята собственными желаниями. Кроме того, он с Николаем подошел к лавке почти одновременно с молодыми, опередив их на какую-то минуту.

Остается старик.

С точки зрения оперативной работы выбор сделан грамотно. В силу возраста на дедулю вряд ли кто обратит особое внимание, зато опыт у него, должно быть, гигантский. В конторе любят для разовых дел привлекать вот такие несъедобные грибы. Старик появился сравнительно недавно. Поначалу простаивал немного в сторонке, о чем-то соображая, а потом решил разместиться на противоположной скамейке. Как только присел, решил включиться в игру. А расстояние между скамейками вполне достаточное, чтобы записать разговор.

Правда, остается неясным, кто же против него на этот раз решил работать? Какая-то третья самостоятельная сила или все-таки решили подстраховаться свои и устроили некоторый тест на вшивость? Ладно, со временем выясним.

Скупо улыбнувшись, Николай отвечал:

– Все понятно. Когда приступать?

– Считай, что ты уже приступил. Можешь выезжать уже сегодня. Пойдем, – поднялся со скамьи Федор Анатольевич, зябко поежившись, – что-то стало прохладно.

Вибрация прибора прекратилась. Не удержавшись, Федор Анатольевич обернулся: по аллее, опираясь на трость, ковылял долговязый непримечательный старичок. Весьма безобидное создание.

Глава 7

ПОСЛЕДНИЙ ПОКЛОН

1277 год, 25 сентября

Обратная дорога до земель Священной Римской империи оказалась более долгой, чем предполагал маркиз. На всем протяжении пути к ним на встречу выходили паломники и, молясь, просили показать Священное копье. Жители городов толпами высыпали на улицы и, обступив отряд крестоносцев, требовали погостить у них хотя бы некоторое время. В это время Копье судьбы выставлялось в соборе под усиленной охраной, а когда срок пребывания заканчивался и обоз двигался дальше, то сотни паломников провожали рыцарей до следующего селения. Так было на всем протяжении нелегкой дороги.

Удивительно, но им ни разу не повстречалось воинство сарацинов, а немногие отряды, что порой пересекали дорогу, спешили свернуть в сторону. Никто не сомневался в том, что их обоз находится под покровительством Священного копья.

К дворцу императора маркиз Жак Перек подъехал через год. Сутки ему были даны на то, чтобы привести себя в порядок после длительной поездки, а на вторые он был вызван в королевский дворец.

Король Рудольф сидел на троне и казался как никогда далеким. Маркиз бережно держал в руках реликвию.

– Я привез вам Священное копье, ваше величество, оно было утеряно во время Второго Крестового похода.

Приняв копье, король сказал:

– Расскажите мне, что произошло.

Тщательно подбирая слова, маркиз поведал императору о событиях, приключившихся в крепости Манцикерт. Иной раз по лицу короля, обычно совершенно безмятежному, блуждала лукавая улыбка.

– Значит, монах умер на третий день? – наконец задал Рудольф первый вопрос.

Император держал в руках Копье судьбы и придирчиво рассматривал его со всех сторон. В этот момент он напоминал недоверчивого купца, которому хотят всучить залежалый товар. Король ковырял наконечник пальцем, подносил близко к глазам, пытаясь рассмотреть какие-то мельчайшие детали, разве что не пробовал его на вкус.

В лице Рудольфа ничего похожего на волнение или душевное трепетание. Подбородок чуток дернулся, обозначив две длинные кривые складки – мягкий след скепсиса. Внешний вид наконечника никак не укладывался в представление о святыне, обладанием которой так неистово бредили самые могущественные государи Европы.

Вот драгоценный металл, опоясывающий среднюю часть копья, отчего-то произвел на него куда более сильное впечатление, чем покореженное железо, – Рудольф даже прочертил по нему огромным рубином, вправленным в перстень, и придирчиво всмотрелся в оставленный след.

Золото было высшей пробы, и тот, кто его выплавлял, хорошо разбирался в благородных металлах. Во всяком случае столь насыщенную плавку ему лицезреть не приходилось, вот разве что золото на собственной короне.

Маркиз видел, что королю Рудольфу трудно было поверить в то, что этот небольшой кусок железа безжалостно перекраивал границы государств, разрушал целые империи и столь же легко образовывал новые.

Должно пройти время, чтобы осознать великое. Король просто до этого не дозрел.

– Да, ваше величество, на третий, как он сам и предсказывал, – охотно отвечал маркиз Перек.

Король бережно уложил копье на стол. Он принял решение: придется поверить в то, что это действительно Копье судьбы, человеку без веры жить нелегко.

– Он сильно мучился?

– Только первый день… Потом боль его оставила, и он тихо скончался. Перед самой кончиной постоянно вспоминал короля.

Король Рудольф выглядел удивленным:

– Он думал обо мне?

Маркиз уже давно взял себе за правило – быть искренним даже с самыми великими:

– Нет, ваше величество, он все время думал о короле Фридрихе Барбароссе. Находясь в бреду, он постоянно с ним разговаривал.

Рудольф поморщился.

– И вы верите, что в него действительно вселялся дух Фридриха Барбароссы? – скептически спросил король.

Слишком напряженно ожидал ответа король, излишне остро буравил его лицо тяжелым взглядом. Вот он значимый момент, когда от сказанного зависит будущность. А может, стоит рискнуть и попробовать пройтись по самому краю пропасти?

Глубоко вздохнув, маркиз отважился. Даже короли нуждаются в откровенном ответе.

– Я в этом убедился не однажды, ваше величество, – сказав главное, маркиз почувствовал облегчение. – В какой-то момент у него даже менялся голос, как если бы его устами вещал сам король Фридрих.

Рудольф брезгливо поморщился: чего только не наслышишься от этих легковерных придворных.

Монаршая длань успокоилась на золотой муфте копья, теперь он с ним ни за что не расстанется.

Личность почившего монаха его больше не интересовала, вряд ли он даже помнил его имя, хотя маркиз произносил его трижды. Короли в отличие от простых смертных привыкли общаться сразу с целыми народами.

– Значит, это и есть то самое Копье судьбы?

– Я в этом уверен, ваше величество.

Вернувшись в замок после долго отсутствия, маркиз еще целые сутки дожидался супругу. Слуги, встречавшиеся с маркизом взглядом, лишь стыдливо отворачивали взгляды и неловко пожимали плечами, когда он интересовался о пребывании хозяйки. Никто из них не отваживался ему сказать, что его рога стали настолько огромными, что многочисленными отростками он «расцарапал» в зале дворца все потолки. Но худшее произошло сразу с появлением маркизы: ловко увернувшись от объятий нежданно вернувшегося мужа, она сообщила о том, что ждет ребенка, и в их положении было бы лучшим – воздержаться от близости.

Маркиз едва сдержал стон, вырывавшийся из груди. Жену он по-прежнему любил, несмотря на многие ее слабости. Шесть лет они не могли зачать ребенка, но стоило благоверной угодить в королевские объятия, как она тотчас объявила о своей беременности. Маркизу стоило большого труда, чтобы до конца выслушать неожиданные признания и не поддаться причинному гневу. Он даже отважился на шутку, заявив, что беременность ей очень к лицу.

Интересно, а говорила ли она королю о своей беременности? Впрочем, для Рудольфа подобная весть малоинтересна, – по всему королевству у него растет великое множество отпрысков, которые даже не подозревают, кто в действительности их настоящий отец.

Маркиз невольно сжал зубы, пытаясь справиться с болью, распекавшей грудину.

– Вы что-то сказали, маркиз? – удивленно спросил король.

К маркизу мгновенно вернулось самообладание:

– Да, ваше величество. Я сказал, что под золотой муфтой, опоясавшей Копье судьбы, отчетливо различимо имя первого хозяина копья.

– Вот как? Это римский центурион Гай Кассий?

– Да. Впоследствии ему дали имя Лонгина.

Пальцы короля, унизанные золотыми перстнями, в задумчивости вцепились в кончик носа. Огромный изумруд царапнул по коже, и на щеке у короля выступила капелька крови. Но, кажется, Рудольф Габсбургский этого не замечал.

– Это уже кое-что существенное. Думаю, что от таких вещей невозможно отмахнуться.

Копье судьбы может стать существенным козырем в его борьбе против строптивых герцогов. Королю следует проводить собственную политику в укреплении имперского имущества, в противном случае можно совсем остаться без государства. Первое, что следует предпринять, – созвать рейхстаг, где могут высказаться представители всех семейств. Это будет первый серьезный шаг к объединению земель. Лучше всего для таких целей подходит Нюрнберг.

– Какова судьба этого Лонгина? – спросил король, отрешившись от дум.

– Она сложилась драматически. Некоторое время он был начальником стражи одного из дворцов цезаря Тиберия. Потом неожиданно для всех принял христианство. Сам цезарь уговаривал отречься его от веры, но из этого ничего не получилось. Тогда он прогнал его от себя и повелел никогда не показываться ему на глаза. Гай Кассий направился в Германию, откуда был родом. На всем пути к дому он проповедовал христианство, за что неоднократно был бит. Впоследствии его пытали, выбили все зубы, посадили в клетку к львам-людоедам. Но каким-то странным образом звери его не разорвали. Центурион сказал, что все это время он молился, поэтому они его не тронули. Когда стало ясно, что он не отступится от избранного пути, его просто забили насмерть.

– Значит, вы говорите, что этот Гай Кассий был германцем?

– Именно так, ваше величество, – охотно отвечал маркиз. – Местечко, откуда он родом, находится недалеко от Нюрнберга.

– Вот даже как… Теперь я знаю, что буду делать с этим копьем. Оно будет находиться там, где ему и предназначено судьбой, в Нюрнберге! Вы хорошо справились со своим поручением, маркиз, правда, не выполнили главного моего приказа…

Маркиз сглотнул горький ком.

– Какого именно, ваше величество?

– Вы не убили монаха Григория, он умер собственной смертью.

– Ваше величество, я как никто верен вам, что и доказал не однажды. А не убил его сразу только потому, что мне следовало проверить подлинность Копья судьбы, без этого монаха я не сумел бы этого сделать.

– Вы меня удивляете, маркиз, неужели вы по-прежнему верите в то, что в какого-то монаха мог вселиться дух великого Фридриха Барбароссы?

– Поначалу я сам в это не верил и был готов в точности исполнить ваш приказ, но потом убедился в том, что он не лукавит. Он говорил о таких вещах, которые должны быть известны только королю. Я их перепроверял, и монах всякий раз оказывался прав.

Король скорбно покачал головой, – расставаться с преданным слугой было жаль.

– Как странно устроены подданные: одни готовы умереть потому, что уверовали во Христа, другие спешат на плаху лишь затем, что верят какому-то безродному монаху, в которого якобы вселилась душа императора. Но это не единственное ваше прегрешение.

– В чем же я виноват перед вами, ваше величество?

– А в том, что вы придушили барона Паппенхайма, – грустно сообщил король.

Только сейчас маркиз увидел, что в Тронном зале они находились не одни. Из боковых дверей один за другим вошло четверо слуг: при короле они исполняли роль штатных инквизиторов. Не всякому суждено было видеть их лица, маркиз же знал каждого из них. Так уж сложилось, что именно он подобрал их среди городского дна для тайных королевских поручений, потому что даже самый последний злодей не желал становиться штатным палачом. Но кто бы мог предположить, что они сумеют сделать карьеру при дворе короля и станут носить дворянские одежды.

Неужели осмелятся?

Каждый из них обязан был ему и жизнью. Век таких типов чрезвычайно короток, – не окажись он однажды в таверне, где они проматывали последние награбленные гроши, быть бы им зарезанными в одной из пьяных драк.

– Ваше величество, вы, наверное, позабыли, но я действовал строго по вашему приказу.

Король грустно вздохнул:

– Вот еще одно преступление, маркиз. Вы порочите своего короля, да еще в присутствии вот этих уважаемых господ, – показал он рукой на вошедших палачей. Бродяги сдержанно рассмеялись. – Что обо мне могут подумать подданные, если ближайшие вассалы будут говорить подобные вещи? Неужели вы не знаете о том, что даже король не вправе чинить самосуд. Для этого имеется суд! Если вы помните, маркиз, герцог Баварский бросил своего наследника в темницу только за то, что он убил простолюдина. Вот у кого следует поучиться справедливости. – Сделав небольшую паузу, король продолжил, оторвав ладонь от подлокотника: – И еще я хочу сказать, вы убили соперника, но где гарантия в том, что вы не захотите сделать со мной того же самого? – И, подмигнув по-дружески, спросил: – Но вот, признайтесь, уважаемый маркиз, неужели вы не примеривали мысленно эту удавку к моей шее? Молчите… Вот то-то и оно! – Неожиданно расхохотавшись, продолжил: – А о ребенке не беспокойся. Он не будет бедствовать, я не бросаю своих детей. Ну и сладкая же у вас женушка! Ну, чего встали, болваны! – грозно прикрикнул Рудольф на слуг. – Придушите его, не королю же заниматься подобными вещами!

– Я отправлю всех вас в ад, гнусные бродяги, откуда когда-то вытащил! – выхватил маркиз кинжал из-за пояса. – Может, я и рогоносец, но по-прежнему рыцарь, и никто не отнимал у меня этого звания. Я еще постою за свою честь!

Взяв маркиза в полукруг, бродяги принялись теснить его в угол тронного зала, откуда уже не было выхода. Вместо кинжалов они сжимали обыкновенные кривые ножи, какими привыкли орудовать в городских подворотнях. Хищно скалясь и ловко перебрасывая ножи из одной ладони в другую, они шаг за шагом загоняли его в угол, отбирая площадь для маневра.

– Сейчас мы тебя проучим, рогоносец, – произнес тот, кто стоял ближе других. Остальные довольно засмеялись.

Отступать более было некуда. Маркиз встал, распрямившись в немалый рост.

Бешеную собаку невозможно приручить, так и нищенствующий сброд никогда не бывает благодарен поданному куску хлеба. Их просто следует наказать по всем правилам. И маркиз первым бросился в атаку, выбросив вперед руку. Заточенный клинок угодил в горло подступившему бродяге. Из раны, заливая камзол, обильно хлынула кровь. Подхватив свободной рукой выпавший нож, маркиз, злобно стиснув челюсти, успел провернуть заточенное лезвие и услышал, как затрещала трахея.

Маркиз брезгливо поморщился, так случается, когда наступаешь на таракана.

– Подойдите поближе, твари! И я с радостью отправлю вас в преисподнюю! – через стиснутые зубы проговорил маркиз.

Двое бродяг шагнули вперед, выставив ножи. Изловчившись, маркиз юркнул под их ладони и выкинул вперед обе руки. Почувствовал, как заточенная сталь мягко и охотно вошла в их податливые тела. И прежде чем они рухнули на землю, он увидел их глаза, наполненные ужасом.

– Это вам не удары в спину, подлое отребье, – негодовал маркиз. – Будете знать, как нападать на рыцаря.

Оставался последний, с ужасом наблюдавший за тем, как бродяги, зажав ладонями вспоротые животы, опускались на мозаичный пол после нескольких нетвердых шагов. В его расширенных глазах плескался ужас.

– Ты думаешь, я дам тебе шанс на спасение? Ничего не получится, – наступал рыцарь на бродягу. – Жаль, что я не рассмотрел тебя раньше, мне нужно было убить тебя тогда, когда я выкупал твою грешную душу за две золотых монеты.

Взгляд бродяги устремился в сторону короля, изваянием восседавшего на троне. Все происходящее к нему не имело никакого отношения, Рудольф был выше развернувшейся бойни.

Подняв высоко нож, бродяга с отчаянностью обреченного бросился на маркиза. Подпустив нападающего вплотную, маркиз отбил запястьем падающую на него руку, а другой с размаху всадил кинжал в бок.

– Браво! – Король громко захлопал в ладоши. – Это презабавное представление, которое я буду помнить долго. Маркиз, вы повеселили меня, я никогда не думал, что вы такой отчаянный рубака. Может быть, таким же образом вы хотите убить и своего короля? – В словах Рудольфа прозвучало откровенное издевательство.

Швырнув брезгливо окровавленное оружие, маркиз произнес:

– Королей не выбирают, они даются нам свыше. Вот только жаль, что выбор царя небесного не всегда самый удачный.

Лицо короля смялось в злобную гримасу. Правая рука, оторвавшись от подлокотника, на некоторое время повисла в воздухе, собрав на перстни свет полыхающих факелов. Затем средний палец слегка дрогнул, и зеленый свет от изумруда упал на лицо рыцаря:

– Ступайте, маркиз… Чего вы стоите? – Губы короля неприязненно дрогнули: – Может, вы ожидаете от меня извинений?

Губы маркиза разошлись в веселой улыбке: вот он – миг торжества. Не нужно быть принцем крови, чтобы одержать победу над королем, достаточно всего лишь обыкновенной учтивости.

Поклонившись, маркиз направился к двери.

Сделав несколько шагов, он явственно услышал за спиной скрип отворяемой двери. Это была потайная дверь, которая располагалась сразу за троном короля. О ней мало кто знал, но маркиз входил в число посвященных. Почувствовав неладное, он хотел обернуться, но в этот момент нечто невероятно сильное ударило ему в спину, заставив упасть на колени. Маркизу захотелось взвыть от боли, но сил хватило только на ничтожный сип.

Обернувшись, маркиз увидел короля, по-прежнему сидящего на троне. Рядом с ним стоял один из его оруженосцев.

– Надеюсь, вам не очень больно, маркиз? – участливо поинтересовался король Рудольф.

Собравшись с силами, маркиз отвечал:

– Не беспокойтесь, ваше величество.

– Ты умрешь.

– Я знаю.

– Это то самое Копье судьбы.

Лицо маркиза скривилось в болезненную гримасу:

– Значит, мне повезло… Никогда бы не подумал, что придется умирать в Тронном зале от удара Копья судьбы, да еще на глазах у самого короля! – Лицо маркиза слегка разгладилось. – О таком почете не может мечтать даже самый преданный подданный. Извините, ваше величество, что у меня не остается сил для поклона.

Едва договорив последние слова, маркиз рухнул на пол.

Глава 8

ВЫХОДИМ НА ПЛАН «Б»

Особняк Родыгина и в самом деле напоминал настоящую крепость: кроме высокой кирпичной стены, что охватывала сопку, имелась еще смотровая башня, с которой можно было обозревать окрестность на несколько миль вокруг. Так что глуповато было подбираться к особняку с винтовкой наперевес или мастерить снайперское гнездо где-нибудь на вершине дерева, – высчитают в течение пятнадцати минут. Оставалось придумать что-нибудь поубедительнее.

Пожалуй, это было самое сложное задание, которое ему доводилось выполнять за последние три года. Разумеется, у него были поручения и посложнее, например, когда приходилось лежать на мерзлой земле по три дня кряду, не шелохнувшись, но то боевые условия. К ним привыкаешь. Здесь же следовало действовать несколько изобретательнее. Нужно быть готовым к тому, что охрана подготовлена не хуже, а следовательно, просчетов не простит.

Нечего было думать о том, чтобы перелезать через заборы, между которыми без устали курсировали четыре кавказские овчарки, – порвут! Преодолеть контрольные пункты под благовидным предлогом тоже нереально, – вычислят сразу. И светиться у объекта невозможно – местность пустынная, соседняя деревенька немногим более чем за три версты, так что всякий путник виден как на ладони.

Оставалось пойти по грибы, авось что-нибудь прояснится. Лесок хоть и небольшой, но народ туда захаживает, так что подозрения ни у кого не вызовет. А самое главное, он находится поблизости от строений.

До леса, чтобы не привлекать к себе внимания, Николай добрался на неброской «Ниве» (весьма популярный транспорт на селе) и, выбрав небольшой косогор, стал наблюдать за усадьбой Родыгина через бинокль. Виден был только небольшой уголок двора и часть построек, где располагалась прислуга. Каменный забор длинной лентой спускался к самой реке, отбирая значительную часть пляжа. Нечего было и думать о том, чтобы достать хозяина с этого угла, наверняка он даже не заглядывает в дальнюю часть своего поместья. Знать бы про его режим, тогда можно было бы отыскать слабое место, а так приходится действовать вслепую.

– Наблюдаешь о том, как люди живут? – услышал Николай за спиной простуженный голос.

Первая мысль, что пришла Николаю, так это досада на себя. Он так увлекся созерцанием усадьбы, что даже не заметил, как к нему подошел враг и теперь мог брать его голыми руками. Прежде подобных оплошностей он не совершал, вот что значит отвык от боевой обстановки.

В следующее мгновение в нем проснулись боевые рефлексы.

По голосу Николай определил, на каком расстоянии находится от него говоривший, прекрасно осознавая, что следует делать в следующую секунду. Даже если на него направлен ствол, то у него останется мгновение в запасе, чтобы развернуться в нырке и еще в полете вцепиться пальцами в глотку врагу. Хуже всего, если противников двое, – второй обычно стоит немного в стороне и контролирует ситуацию, а значит, все это время он будет находиться у него под прицелом.

Следует исходить из худшего. К нему не приближаются, оттого что предполагают его боевые возможности. Хотят взять в плен, иначе он давно бы лежал в траве с простреленным черепом. Из этого выходит, что у него есть возможность побороться за жизнь. Бинокль при грамотном обращении может стать хорошим оружием: развернувшись, его нужно бросить в лицо приближающемуся и, не теряя драгоценных мгновений, выхватить нож, что был спрятан у пояса, и накинуться на второго.

Пальцы Николая слегка скользнули в сторону висевшего ножа. Ну чего же вы ждете? Приближайтесь! За спиной – ни шороха.

В следующую секунду раздался все тот же спокойный голос:

– А прежде-то как было… Красота… Вокруг никого! А вот на самой вершине, где этот домина стоит, ягодная поляна была. А какая там вкусная росла клубника, – восторженно звучал за спиной умиротворенный голос.

Невольно расслабившись, Николай повернулся. В нескольких метрах от него стоял дедок лет шестидесяти в стареньком защитного цвета плаще, на правом согнутом локте висело лукошко векового облика, до самого верха заполненное белыми грибами. Типичное порождение дачной местности. Обычно у таких, как он, грядки всегда в полном порядке, а погреб до самой крыши заполнен всевозможными солениями. Типичное божье создание, не теряющее надежды провести последние годы в сытости.

Невольно улыбнувшись прежним страхам, Николай произнес, уложив бинокль в сумку:

– Живут же люди! Любо-дорого смотреть.

– При таких-то деньгах, как у него, как не жить, а мне вот как бы до пенсии не подохнуть!

– Тоже верно. А кто живет в этих хоромах?

– Да пес его знает! – в сердцах проговорил дедок, положив корзину на траву. Старичок оказался словоохотливый, не прочь вступить в обстоятельный разговор, он вытащил из кармана пачку сигарет и предложил одну Николаю: – Будете?

– Воздержусь, уже год как бросил, – честно признался он.

– У меня вот не получилось в свое время, а сейчас говорят, что бросать уже поздно, – охотно и умело он разминал пальцами слежавшийся табак. – А вот только дом этот стоит уже лет пять! – Чиркнув зажигалкой, он с наслаждением вдохнул табачный аромат. Николай невольно позавидовал – травиться на природе самое милое дело, чувствуешь, как теплый дымок начинает заползать в каждую альвеолу. – Тут такое строительство было! Охо-хо! Гляньте, – показал он дымящейся сигаретой в сторону дома, – асфальт почти до самого дома, а ведь это каких денег стоит! А стены! Я уж не говорю об охране и прочей прислуге, которая тоже деньги любит. И все это ежедневные траты!

– А этот человек так и живет в этом доме, никуда не выезжает?

– Выбирается. У него во дворе целый автопарк, вот только жалко, биноклем его не рассмотреть. Садится на одну из своих машин и в сопровождении трех внедорожников охраны едет в Москву.

– Боится чего-то.

Сигарета была докурена и ловким щелчком спроважена под куст малины.

– Боится… А как здоровье бережет! – В голосе нового знакомого прозвучала откровенная злость. – Просыпается, так сразу идет к реке, проплывает метров триста брассом и обратно возвращается.

– А ты откуда знаешь? – удивился Николай.

– Как же не знать, если я едва ли не каждую неделю вот в тех камышах рыбачу.

– И что, прямо до тебя плывет?

Старик хихикнул:

– До меня не доплывает, там тины много. Он ведь себе даже отдельный пляж оборудовал, даже не знаю, сколько грузовиков песка привез!

Глянув на часы, Николай воскликнул:

– Ох ты, как время-то бежит. Пора возвращаться. Рад был знакомству.

Подняв лукошко, старик обронил:

– Да и мне уже пора.

Косолапо, опасаясь поскользнуться на сырой траве, он стал спускаться по склону. Хрустнули раздвигаемые ветки, и старик затерялся в густых кустах.

«Стало быть, по утрам совершает заплыв в реке, – хмыкнул Николай, направляясь к машине. – Весьма полезная встреча».

* * *

Рыбаков в этих живописных местах оказалось немало. Еще не рассвело, а резиновые лодки покрывали середину реки. Небольшая группа облюбовала отмель, но особенно много любителей теснилось неподалеку от камышей, где пряталась самая знатная рыба. Затеряться среди них было несложно. Николай расположился метрах в четырехстах вверх по течению от дома, в излучине реки. С этого места хорошо просматривался пляж объекта, где на небольшом известковом останце был выстроен небольшой каменный дом для охраны. Немного поодаль возвышалась деревянная вышка, на которой стоял охранник в камуфляже и придирчиво посматривал в обе стороны реки. Еще двое находилось на берегу: один стоял с удочкой, видно, для того, чтобы не терять время, а другой, присев на корточки, курил. Торопиться им было некуда.

Под просторным навесом лежало три водных мотоцикла и небольшой прогулочный катерок. Все для отдыха большого человека.

Это был уже третий выход Николая на реку. В первый свой выезд он расположился в камышах, изучая в бинокль обстановку на берегу. Второй раз подогнал моторную лодку ниже по течению, откуда просматривалась часть пляжа и дом. В этот раз Николай расположился у отмели на противоположном берегу. С песчаной косы был виден весь пляж, дорога, поднимающаяся к дому, гостевой домик в два этажа, расположившееся под склоном строение для охраны.

Старик не врал, действительно в восемь часов утра в сопровождении двух телохранителей Семен Родыгин подошел к воде, проделал несколько гимнастических упражнений и с разбегу бросился в воду. Пловцом он оказался отменным, – двести метров до середины реки преодолел за полминуты, не сбивая дыхания, так же быстро поплыл обратно. Так что он находился в прекрасной физической форме. Но ведь важно не только здоровье, но еще и удача. А ситуация складывалась таким образом, что в этот раз она была не на стороне объекта.

На дне лодки лежала снайперская винтовка, прикрытая тряпицей. Вот сейчас объект доберется до стремнины, с которой, не останавливаясь, поплывет в обратную сторону. Более подходящего момента для устранения трудно отыскать. Отсюда на моторной лодке проехать через камыши к припаркованному автомобилю – и его уже не достать. У охраны даже не будет времени, чтобы пальнуть ему вслед.

Гребки у олигарха были настолько мощными, что Родыгин буквально выпрыгивал над поверхностью на целый торс. В какой-то момент Николай даже залюбовался его сноровкой, в молодости он был весьма неплохой спортсмен.

Сумерки понемногу рассеивались. Вдалеке на реке появились размазанные контуры рыбаков, уныло склонившихся с удочками к воде.

Откинув тряпицу, Николай потянулся к винтовке. Неожиданно прозвенел телефонный звонок. Его, конечно же, следовало бы отключить, но шеф наказал оставаться на связи. Взяв телефонную трубку, Николай, не скрывая раздражения, произнес:

– Слушаю.

– Ты еще на месте?

– Здесь.

– Это хорошо, что я тебя застал, – в голосе Федора Анатольевича послышалось облегчение. – Не будем форсировать события, выходим на план «Б». Ты меня понял?

– Да.

– Вот и отлично. А теперь давай разворачивайся, нужно обсудить детали.

Объект в том же усиленном темпе устремился в обратную сторону, оставляя за собой на водной глади расходящуюся дорожку, совершенно не подозревая о том, что от забвения его отделяли какие-то мгновения.

Набросив на винтовку тряпку, Николай подсел к мотору. Придется возвращаться. Сегодняшний день не самый подходящий для рыбной ловли.

Часть II

РЕЛИКВИЯ РЕЙХА

Глава 9

ТАЙНИК ДЛЯ КОПЬЯ

1944 год, 25 марта

Адольф Гитлер почти безвылазно проживал в замке Оберзальцберг. В последние несколько дней он никого не принимал и занимался тем, что вместе с Евой Браун отбирал из каталогов образцы фарфоровых и хрустальных сервизов, присланных Гиммлером для оживления обстановки замка Бергхоф.

Гитлер передавал Гиммлеру с дежурным офицером отмеченные в каталогах образцы, которые далее пересылались начальнику концлагеря Дахау, на территории которого находилась фарфоровая фабрика «Аллах». И уже через несколько дней со специальным курьером выполненный заказ отправлялся обратно.

Отложив каталог, рейхсканцлер встал с кресла и подошел к камину, на котором стояла большая фарфоровая ваза весьма редкой работы. Гиммлер как-то обмолвился о том, что среди заключенных в Дахау почти восемьдесят процентов славян. Просто невероятно, что такую удивительную вещь могли создать представители неполноценных народов.

Перевернув вазу, Гитлер, всмотревшись, различил в самом основании четыре маленькие буквы «И. Вул». Всякий художник невероятно честолюбив, при этом совершенно неважно, где он находится: у себя в мастерской или за колючей проволокой концентрационного лагеря Дахау (весьма любопытно, сколько таких честолюбцев пребывает в лагерях смерти?).

Написав на вазе свое имя, он решил оставить о себе след.

Интересно, что может значить первая буква «И»? Допустимо, что она может быть начальной буквой имени Иван. А может быть, даже Иосиф. Три остальные буквы указывают на фамилию, которая может прочитываться как Вульфсон. Что же тогда получается, Иосиф Вульфсон? Этот неизвестный мастер вполне может оказаться евреем. Гитлер невольно поморщился: странная штука жизнь – у самого большого антисемита Европы в его личном кабинете находится ваза, выполненная евреем!

Сказать об этом кому-нибудь, так ни за что не поверят. Адольф Гитлер поставил вазу на место.

Еще несколько фарфоровых ваз, также выполненных заключенными, разместились на подоконниках, расписанные сценами из времен крестовых походов. А на отдельной полке, расположенной рядом с камином, стояли фарфоровые статуэтки, среди которых на могучем жеребце возвышался Фридрих Барбаросса. Летописцы пишут о том, что великий император утонул во время Второго Крестового похода, перебираясь через горную речушку на своем любимом жеребце. Совершенно нелепая смерть для такого великого воина.

Негромко постучавшись, в комнату вошел его личный адъютант Отто Гюнше. Невольно поморщившись, Гитлер едва сдержал неудовольствие.

– Что там еще произошло?

Положив перед Гитлером папку, Отто произнес:

– Я взял на себя смелость и посчитал, что это дело не терпит отлагательств…

– Вы не могли бы мне сказать, о чем оно? – раздраженно спросил Гитлер, взяв следующую фарфоровую статуэтку.

– Это касается Копья судьбы.

– Вот как, – статуэтка потеряла для Гитлера интерес. Поставив ее на место, он в ожидании посмотрел на адъютанта. – И что там?

– В приемной находится бургомистр Нюрнберга Вилли Либель…

– Этот лис! – в досаде произнес Гитлер. – И что ему от меня надо?

– Он говорит о том, что за последнее время бомбардировки города американцами усилились многократно, и он, как хранитель Священного копья, очень переживает за его сохранность.

Гитлер повернулся к адъютанту и теперь слушал его с большим вниманием.

– Вот как! И что там произошло?

– Два дня назад бомба упала рядом с приходской церковью Святой Екатерины…

– Это там, где сейчас размещается Копье судьбы?

– Да, мой фюрер, – охотно отвечал Отто Гюнше. – Были расколочены средневековые витражи, а один из осколков, залетев в окно, убил кого-то из прихожан.

– Все это больно слышать… Что же предлагает бургомистр?

Взяв папку в обе руки, Отто Гюнше продолжил:

– Вот в этой папке, мой фюрер, подробнейший доклад, в котором он предлагает ряд мер по спасению копья. Кроме того, нам стало известно о том, что американцы готовят операцию по изъятию копья. Дело весьма серьезное.

– Хорошо, – согласился Гитлер, – пусть бургомистр войдет.

Как только за Отто Гюнше закрылась дверь, Ева Браун сунула каталог под мышку и направилась в свою комнату. Гитлер ожидал, что она хотя бы выкажет свое неудовольствие, но Ева даже не взглянула в его сторону. Своеобразный девичий протест – ведь он обещал посвятить ей целый день, вместе они должны были выбрать фарфоровые люстры для двух залов замка. Придется загладить вину тем, что на представления фокусника Шрейбера пригласить её матушку, непременно усадив рядом с собой.

Она просто обожает этого факира!

Гитлер невольно улыбнулся, вспомнив о том, как во время представления из кармана Бормана вдруг пропали его любимые золотые часы, впоследствии оказавшиеся за поясом у ничего не подозревающего Кейтеля. А усыпанные бриллиантами платиновые часы Евы Браун, подаренные им в канун ее дня рождения, вдруг очутились в нагрудном кармане главного адъютанта Рауха Шмунта.

Тогда милые проделки фокусника вызвали у всех зрителей бурю восторга, помнится, Ева Браун смеялась громче всех. Губы Гитлера сжались в тонкую упрямую полоску: вряд ли сейчас этот паяц сумел бы выжать из него хотя бы жалкую улыбку.

Наступали тяжелые времена!

Через минуту в кабинет размашистым шагом вошел бургомистр Нюрнберга Вилли Либель. Вид у него был мрачноватый, впрочем, как и всегда, что невольно добавляло к его внешности несколько годков. Сухощавый, с невероятно прямой спиной, он являлся образцом строевого офицера, и только слепая причуда судьбы могла зашвырнуть его в кресло бургомистра провинциального городка.

В руках он держал уже знакомую папку с коричневой обложкой, правда, в этот раз она была развязана, а из нее неряшливыми потрохами выглядывали заложенные страницы.

– Мой фюрер, – заговорил Либель прямо с порога, – если мы не предпримем мер по спасению Священного копья, то уже через неделю оно окажется под обломками.

Гитлер помрачнел: в последние недели его окружение только тем и занимается, что старается накормить дурными новостями. Порой ему даже казалось, что они устроили между собой своеобразное соревнование – кто посильнее расстроит своего фюрера.

– Неужели все так серьезно?

Сейчас Вилли Либель едва напоминал себя прежнего. За те два месяца, пока они не виделись, он умудрился состариться лет на десять.

– Более чем, мой фюрер.

– Что вы предлагаете?

– Как хранитель копья, я предлагаю вывезти его из Нюрнберга! – с решимостью отвечал бургомистр.

– Вы с ума сошли! – вскричал Гитлер. – Куда?!

– Туда, где наиболее безопасно, например, можно вывести Копье судьбы в горы, – Вилли Либель принялся ковыряться в бумагах. Наконец он извлек одну из них и показал Гитлеру. – Я подобрал очень хорошее место под Зальцбургом. Там есть очень дикие места, куда трудно проникнуть без альпинистского снаряжения, именно там можно вырыть бункер для его хранения.

– Я все более убеждаюсь, что меня окружают сумасшедшие. Я еще раз повторяю, что место для Копья судьбы должно находиться только в Нюрнберге, так начертано самим провидением!

– Мой фюрер, за этим копьем начнут охотиться не только американцы, но и русские, им не хуже нас известно, какую ценность оно представляет. Вы же не допускаете того, чтобы оно оказалось в руках врагов?

Гитлер все более хмурился. Столь сурового взгляда опасаются даже фельдмаршалы, что уж говорить об обыкновенном бургомистре, пусть даже хранителе копья. Однако Вилли Либель сумел выдержать направленный взгляд.

– Бургомистр, вы не хуже меня знаете, что, если только Копье судьбы попадет в чужие руки, Германия погибнет, – устало произнес канцлер. – Делайте что хотите, но отвозить Копье судьбы далеко от Нюрнберга не следует.

– Мой фюрер, я готов и к такому решению. То, что Копье судьбы нужно переносить из приходской церкви Святой Екатерины, у меня не вызывает сомнений. Наиболее целесообразно перенести сейчас Копье судьбы в подземелье банка на Кенигштрассе. А уже затем, если вы так настаиваете… можно подготовить для него тайное убежище где-нибудь поблизости Нюрнберга.

– Я бы вам вот что предложил: лучше всего для тайника подходит одна из галерей под Нюрнбергской крепостью. В одной из комнат можно оборудовать сейф для реликвии. Вряд ли кто будет искать святыню именно там.

В минуту наивысшего возбуждения Гитлер, не обращая внимания на присутствующих, начинал грызть ногти. В этот раз он приложил большой палец ко рту, еще секунда – и он вырвет зубами выступающий заусенец. Не случилось. Как бы устыдившись дурной привычки, он сомкнул ладони и продолжил спокойным голосом:

– К этой операции следует привлечь Гиммлера. Во всяком случае, именно он отвечает за имперские ценности и как никто другой знает, как ими следует распорядиться. А потом, у него немалый опыт всевозможных секретных операций.

– Лучшей кандидатуры, чем рейхсфюрер, трудно даже представить, – поспешил согласиться бургомистр Либель.

– Вы поступаете в его распоряжение.

– Слушаюсь, мой фюрер! – выбросил Вилли Либель вперед руку.

Глава 10

ЗАДАНИЕ ВЫПОЛНЕНО

На первый взгляд это была совершенно обыкновенная комната, правда, могло показаться странным, что она не имела окон, но их отсутствие вполне заменял повешенный на стену фотографический пейзаж. Причем выполненный настолько мастерски, что в первую минуту его можно было принять за натуру. Комнату также оживляли два огромных аквариума, в которых плавали черно-красные рыбины величиной с ладонь. А у входа в клетке о чем-то громко верещал попугай. Вдоль противоположной стены в огромных горшках росли тропические деревья с невероятно широкими листьями. Мелочей здесь не существовало – чувствовался тонкий дизайнерский вкус.

Обстановка весьма напоминала комнату отдыха. Во всяком случае, оказываясь здесь всякий раз, Николай испытывал желание исповедоваться. Кто знает, может быть, за одной из стенных обшивок пряталась какая-то хитрая аппаратура, способствующая откровению.

В последний раз Николай был здесь две недели назад, и выглядело все совершенно по-другому: обои были темно-зеленого цвета, а вот тропические цветы из каких-то соображений стояли вдоль противоположной стены, да и фотокартина была иной: огромный водопад, пробивавшийся через высокие скалы.

Поначалу Николай даже думал, что вошел в другое помещение, но, усмотрев в привычном углу попугая, белого, огромного, с желтым хохолком посередине непоседливой головки, понял, что комната прежняя.

Но главное, нельзя было пребывать в комнате длительное время, – всякий, кто оставался здесь более двух часов, впоследствии неизменно жаловался на головную боль.

Однажды Федор Анатольевич обмолвился о том, что комната нередко использовалась для форсированных допросов: усиливалось действие электромагнитных полей, и у подозреваемых начинали плавиться мозги. После такой необычной процедуры они становились значительно сговорчивее.

В это охотно верилось.

У низкого полированного столика стояло два кожаных кресла и диван. Федор Анатольевич прошел через всю комнату и опустился на диван, предоставил помощнику присесть в кресло. Впрочем, Николай не возражал: мягкое, с высокими подлокотниками, оно было очень удобным.

Единственное, что доставляло неудовольствие, так это кричащий попугай, который никак не желал смириться с неожиданным соседством.

– В последнее время мы очень плотно занимались Родыгиным, и у нас появилась информация, что на его выдвижение делаются очень большие ставки… Не буду вдаваться в детали, – негромко продолжал Литвинов, – но в этом заинтересованы как на востоке, так и на западе. А потом, как, ты думаешь, он заработал свои первые капиталы? Его финансировали, а у этих организаций весьма неприятное нутро. По нашим данным, некоторые из них и вовсе связаны с террористическими организациями. И вот сейчас он понемногу отдает им долги, а это уже идет в ущерб государственным интересам. Как видишь, не все так просто. Задание остается прежним, Родыгина нужно ликвидировать, вот только вместо открытой ликвидации придется осуществить скрытую.

Николай понимающе кивнул. Ему ли, проработавшему в системе с десяток лет и самому не однажды осуществлявшему ликвидации, не знать всех проводимых тонкостей. Открытая ликвидация подразумевала объявление войны, осуществлялась в прилюдном месте, кроме того, она несла в себе еще одну функцию – запугивание. А скрытая ликвидация – интимное дело между киллером и жертвой, где, как правило, стараются избежать свидетелей. И очень часто устранение напоминает несчастный случай. В этот раз в голосе Федора Анатольевича звучали несколько иные интонации. Так по какому пути они пойдут в этот раз?

– Понимаю. Несчастный случай? – предположил Николай.

– Вот именно. Нужно провести мистификацию. Он слишком известная фигура, чтобы выставлять его смерть напоказ. Поднимется большой шум, а нам он совершенно ни к чему. Все должно произойти самым банальнейшим образом.

– Что-то вроде кирпича на голову? – пошутил Николай.

Его слова улыбки не вызвали.

– Можно придумать что-нибудь и похитрее. У тебя есть план?

Николай призадумался.

– Имеется. Лучше всего его достать в том доме, где он расположился.

– Справишься один?

– Одному легче уйти.

– Даю тебе срок три дня. Есть информация, что Родыгин хочет перепродать свои акции в Европу и в Америку. А это, кроме потерянных для России миллиардов долларов, большая головная боль, не хватало, чтобы американцы совались к нам со своими интересами.

Достоинство комнаты заключалось в том, что она была оснащена различными техническими устройствами для защиты информации. Так что в ней можно было говорить абсолютно все, не опасаясь, что сказанное может выйти за пределы дверей. Даже сами стены представляли собой хитроумные конструкции генерации шума. Всякое записывающее устройство немедленно подавлялось радиоволнами, так что если кто-то надумает оставить в комнате микрофоны, так услышит лишь фоновый гул. На столе на красной бархатке стоял телефон, также оборудованный устройствами напряжения линии связи.

– Понимаю, сделки быть не должно. Разрешите идти?

– Ступай! Когда они наконец покормят этого чертового попугая! – в сердцах выругался Федор Анатольевич. – Может, какую-нибудь подругу ему принести, как ты думаешь?

Николай невольно улыбнулся:

– Очевидно. Мужики без женщин просто звереют.

* * *

В этот день туман был особенно густой. Рваный в клочья, он стелился по реке, оседал на кустах и камышах, подхваченный ветром, поднимался по течению, где и растворялся.

Николай глянул на часы. Самое время одевать гидрокостюм. Через несколько минут объект выйдет для утреннего заплыва. Николай достал из багажника снаряжение аквалангиста. Выкурил напоследок сигарету и привычно облачился в гидрокостюм с ластами, нацепил акваланг, надел маску.

Место было безлюдным, до ближайшего расположения метров триста. Так что его темная фигура, рассеянная туманом, вряд ли у кого вызовет интерес.

Уверенно, прячась за камышами, вошел в воду. Минут через пятнадцать должен был показаться хозяин особняка. Так оно и есть. Он жил точно по расписанию. Ровно в полвосьмого дверь распахнулась, и Семен Георгиевич в сопровождении двух охранников направился к берегу. Остановившись у самой кромки, он сделал несколько положенных приседаний, повращал вкруговую руками и, приподняв локотки, уверенно стал входить в прохладную воду, одобрительно покрякивая.

Охранники, стоящие на берегу, лениво наблюдали за шефом, по их сонным физиономиям было ясно, что они не разделяют задора шефа и предпочли бы охранять его у берегов джакузи, нежели у прохладной реки.

Протопав по самую грудь, тот уверенно поплыл к самой середине реки.

Вот теперь пора!

Нырнув, Николай устремился навстречу. Метров через пятьдесят он увидел контуры плывущего человека. Доплыв до середины реки, тот, развернувшись, устремился в противоположную сторону. Николай подплыл вплотную. Теперь большое тело Родыгина зависло у него над самой головой. Выбрав момент, он ухватил его за ногу и что есть силы потянул в глубину. Не ожидая нападения, объект поначалу легко поддался силе, после чего принялся яростно сопротивляться, пытаясь выдернуть ногу. Извернувшись, Родыгин даже в какой-то момент дотянулся до маски в попытке ее сорвать. Николай увидел его лицо, перекошенное от страха и злобы, – трудно было понять, чего же в нем было больше. Заплыв за спину, Николай прижал его к себе, обхватив туловище ногами, после чего, пережав горло предплечьем, принялся душить. Несколько безвольных глотков, и в легкие жертвы хлынул поток воды, подавляя последние попытки к сопротивлению.

С берега происходящее выглядело вполне безобидно – всего-то несколько ничего не значащих всплесков. Объект окончательно ослаб, подчиняясь силе, и Николай, подхватив его под руки, поволок вниз по течению. Оттащив метров на двадцать, он отпустил его, наблюдая за тем, как тот, раскинув руки, стал медленно погружаться на грунт.

Задание выполнено. Теперь в обратную дорогу.

Вынырнув в камышах, Николай с интересом принялся наблюдать за охраной, стоявшей в напряженном молчании на берегу. Некоторое время они пристально всматривались в реку, полагая, что это всего лишь ребячье баловство со стороны шефа. Вот сейчас он с радостным воплем покажется на поверхности воды, чем позабавит охрану, но время шло, а босс не выныривал… Происходило что-то неладное.

Перекинувшись несколькими фразами, они бросились в воду все разом, к тому месту, где в последний раз были всплески. Один из охранников что-то крикнул, и двор ожил, напоминая потревоженный муравейник. С крыльца сбежало еще четверо мужчин. Двое других принялись стаскивать к берегу водный мотоцикл.

В ближайшие минуты здесь может быть жарко.

Стянув маску и сняв гидрокостюм с ластами, Николай оставил их под водой, прижав корягой. Можно возвращаться к машине.

Глава 11

ЗАБИРАЙТЕ КОПЬЕ!

1944 год, 3 апреля

К Оберзальцбергу Генрих Гиммлер подъехал в тот самый момент, когда прозвучал сигнал воздушной тревоги. Канцлер в окружении адъютантов выскочил на террасу и принялся следить за тем, насколько тщательно крепость Бергхоф окутана маскировочным дымом.

Стелившийся туман густой шапкой накрыл многочисленные надворные постройки и стал подниматься выше, к самой террасе, на которой любил прогуливаться Гитлер. Еще минута – и плотная завеса спрятала его от постороннего взгляда. Даже на расстоянии сотни метров трудно было предположить, что на этом месте находится резиденция Гитлера, а с высоты птичьего полета она и вовсе терялась среди множества облаков, окружавших крепость.

Но вот порыв усиливающегося ветра разметал клочья дыма, и сквозь туман проступила покатая крыша Бергхофа, а следом за ней терраса со стоящим на ней Гитлером. Рейхсканцлер что-то кричал и размахивал руками. Слов его было не разобрать, но было понятно, что фюрер недоволен действиями охраны. Солдаты, стоявшие на земле, вновь принимались открывать баллоны, и летучая белесая смесь стала опять окутывать замок.

Генрих Гиммлер оставил машину около пропускного пункта и быстрым шагом направился в сторону крепости. По собственному опыту он знал, что сигнал воздушной тревоги будет продолжаться часа полтора, может быть, два, – вполне достаточно, чтобы немного поволноваться. Но вряд ли самолеты союзников прилетят в горы, для них куда интереснее густонаселенные города, где эффект от сброшенных бомб будет несопоставим с бесцельными налетами на лесистые хребты.

За последние месяцы в Бергхофе произошли изменения. Война докатилась даже сюда. Никогда прежде рейхсфюрер не видел столько вооруженных людей. От группы офицеров, стоящих у парадного входа, отделился человек и быстрым шагом устремился в его сторону. В высоком среднего возраста человеке Гиммлер узнал доверенное лицо канцлера, адъютанта Гейнца Линге.

– Канцлер уже ждет вас, – проговорил он. – Следуйте, пожалуйста, за мной, господин рейхсфюрер. Я вас провожу.

Генрих Гиммлер не помнил, чтобы Линге когда-то улыбался, но сейчас адъютант выглядел по-особенному серьезно.

Внутри неприятно заныло: что же такое могло произойти?

В коридоре замка Гиммлер столкнулся с Евой Браун, которая в сопровождении двух стенографисток направлялась в свою комнату. Женщина старательно сделала вид, что не замечает приближающегося рейхсфюрера, чем доставила ему немалое удовольствие.

* * *

Из замка Гиммлер вышел в приподнятом настроении. Еще совсем недавно ему казалось, что Гитлер стал относиться к нему отчужденно. Для такого заключения были весьма веские основания: например, он не был приглашен три дня назад на просмотр нового документального фильма о питомцах «Гитлерюгенда», успешно сражающихся с русскими на Восточном фронте; и уже полтора месяца его не звали на субботние ужины в резиденцию Гитлера, куда обычно, кроме близких друзей Гитлера, приглашали в качестве десерта еще и паяца, способного своими занятными историями поднять настроение канцлеру.

И вот сейчас он понимал, что ему вновь удалось добиться расположения вождя, – Гитлер доверил ему позаботиться о Священном копье, одной из святынь Третьего рейха.

Разговор оказался недолгим. Гитлер попросил его вывезти Копье судьбы из приходской церкви Святой Екатерины в более безопасное место. По его мнению, более надежного места, чем подвалы Нюрнбергской крепости, не существует. С таким взглядом следовало бы поспорить, но в последнее время канцлер не терпел возражений, и поэтому разумнее было воздержаться.

– Не надо меня провожать, – сказал Генрих Гиммлер офицеру охраны, увязавшемуся следом. – Доберусь как-нибудь самостоятельно.

Получилось довольно уныло, однако интонации никак не соответствовали чувствам, что распирали его в эту минуту.

Генрих Гиммлер миновал пост охраны, вяло, слегка вскинутой правой ладонью поприветствовал стоявшего у шлагбаума офицера и направился к поджидавшей его машине. Прежде чем сесть в салон, глянул на резиденцию Бергхоф. Уже давно прозвучал отбой воздушной тревоги, но густая дымовая завеса продолжала держать замок в крепком плену. Вот через серый туман бледно проступили очертания пологой крыши, робко возник уголок террасы, на которой обычно любил отдыхать Гитлер с Евой Браун, а за ними проявились полукруглые сводчатые окна верхнего этажа.

Скупо поблагодарив шофера, распахнувшего перед ним дверцу автомобиля, Гиммлер уверенно устроился в кожаном кресле.

– Трогай, – распорядился он.

– Куда едем, господин рейхсфюрер?

– В аэропорт.

– Вы куда-то летите?

Шофером у Генриха Гиммлера был молоденький юноша с густыми веснушками на вздернутом носике. На вид весьма простоват, но за кажущимся добродушием прятался весьма большой хитрец, что, впрочем, характерно для всякого баварца. Рейхсфюрер выбрал его из множества предложенных кандидатур, большую роль в этом сыграло и то, что он тоже был родом из Мюнхена, и, как ни удивительно, когда-то они даже проживали на одной улице. Парень был не из разговорчивых, однако это обстоятельство Гиммлера устраивало всецело. Поэтому прозвучавший вопрос показался ему весьма странным.

Может, здесь нечто другое? Почувствовал разлуку? Обслуживающий персонал привязчив к своим хозяевам, как малые дети. Обижать его не хотелось.

– Потом я полечу в Нюрнберг, – удовлетворил он любопытство водителя. – У меня там небольшие дела. Так что, Франц, я могу взять тебя с собой.

Лицо юноши расплылось в благодарной улыбке.

– Спасибо, рейхсфюрер. Был бы вам очень благодарен.

* * *

Вместе с рейхсфюрером прибыл шофер, исполняющий одновременно и роль охранника, а также трое доверенных лиц. Все пятеро были в штатском и совершенно не выделялись среди многочисленных прохожих. О прибытии Генриха Гиммлера был осведомлен только бургомистр и двое его заместителей.

Рейхсфюрера встретили в военном аэропорту, выстроившись в коротенький строй. Привычно вскинули руки, пожелав здравицу фюреру, едва Гиммлер ступил на землю. После чего бургомистр распахнул перед гостем дверь служебного автомобиля.

– Прошу вас, господин рейхсфюрер. Отсюда недалеко, каких-нибудь двадцать минут.

Генрих Гиммлер попытался сохранить серьезность, ему ли не знать, где находится церковь Святой Екатерины. Ведь именно он отыскал село, в котором некогда проживал Гай Кассий, а оно находилось как раз на месте церкви Святой Екатерины.

К приходской церкви Генрих Гиммлер подъехал инкогнито, как раз перед утренней молитвой. Странно, но никто из спешащих мимо прихожан не узнал в нем влиятельнейшего человека Рейха, чьи портреты были растиражированы десятками тысяч экземпляров.

Только эсэсовец, стоящий у входа в церковь, пропитался значимостью, посуровел и выгнул спину, и без того весьма прямую.

Гиммлер поприветствовал его едва заметным кивком: уж эти люди всегда узнают своего начальника, в каком бы обличье он ни находился. Миновал притвор и прошел в небольшое помещение церкви. Народу в этот час было немного, лишь отдельные прихожане, что стояли у икон, склонив головы. В основном молились за упокой. Оно и понятно, идет война. Еще двое любопытствующих мужчин, явно непризывного возраста, склонились над Копьем судьбы, помещенным в витрине у самого алтаря, и о чем-то негромко разговаривали. Тоже не стоит удивляться, Копье судьбы производит впечатление даже на самых стойких.

Бросив на приближающихся любопытный взгляд, мужчины отошли к распятию Христа, у ног которого догорало три дюжины свечей.

Заложив руки на спину, Генрих Гиммлер с минуту смотрел на Священное копье, которое, по словам Гитлера, могло решить исход нынешней войны. Ничего особенного в Копье не было, если не считать того, что за ним была история длиной почти в два тысячелетия, и еще то, что им владели самые сильные личности Европы. Только от одного перечисления великих имен, чьи руки сжимали это копье, невольно перехватывало дух.

Повернувшись к бургомистру, стоявшему здесь же в почтительности, рейхсфюрер произнес:

– А не кажется ли вам, господин Либель, что металл как-то потускнел?

– Уверяю вас, рейхсфюрер, это не так. Для сохранения копья мы привлекли лучших специалистов империи. Под этим стеклом создан наиболее благоприятный микроклимат.

Рейхсфюрер удовлетворенно кивнул. Возможно, показалось, ведь он не видел копья с того самого времени, как его поместили в церковь. На губах Генриха Гиммлера мелькнула улыбка, и бургомистр, знавший рейхсфюрера как весьма угрюмого человека, только подивился неожиданному веселью.

Перевоз копья из Вены в Нюрнберг состоялся шесть лет назад.

Реликвия была доставлена на специальном бронепоезде в торжественной обстановке, сквозь многотысячную толпу встречающих и стоящих перед церковью была внесена в храм, где заняла самое почетное место. И вот сейчас Священному копью предстояло тайно покинуть свое пристанище, которое было определено для него судьей на долгие годы.

– Я забираю у вас Копье судьбы, – произнес Гиммлер.

Глаза бургомистра удивленно расширились:

– Что вы сказали?

– Вам не послышалось, господин Либель, я приехал для того, чтобы забрать у вас Священное копье. Вы, кажется, этого добивались? – ехидно поинтересовался Гиммлер.

– Не думал, что это будет так быстро… Для меня это весьма неожиданно.

– Дело государственное, а поэтому не терпит промедления.

– Признаюсь откровенно, мне, как хранителю Копья, расставаться с ним будет нелегко.

– Я вас понимаю, – сдержанно отвечал Гиммлер. Следовало завершить пустые формальности. А от никчемных разговоров он просто устал, их хватает и в повседневной службе. Не следовало забывать и о том, что в полдень у него назначена встреча с гаулейтерами Нижней и Верхней Баварии, так что пора было переходить к делу. – Но не станем затягивать время. Или вас что-то смущает? – Последняя фраза прозвучала несколько раздраженно, но виниться Гиммлер не собирался.

– Господин рейхсфюрер, а у вас имеется разрешение от канцлера?.. Я, конечно, все понимаю, – виновато продолжал Либель, разводя руками, – но следует соблюсти формальности.

Улыбка у Гиммлера получилась широкой, – не каждый день у рейхсфюрера СС спрашивают документы. Пожалуй, в последний раз это случалось, когда он учился в военном училище и увольнительную у него попросил начальник патруля. Будто в молодость окунулся… А ведь он уже давно не фаненюнкер, а бургомистр не начальник патруля. Веселье тотчас сменилось откровенной озабоченностью: подобную просьбу можно расценивать как падение его личного авторитета.

– У меня есть такая санкция, – как можно равнодушнее произнес Гиммлер. – Разрешение написано самим канцлером на бумаге Рейхсканцелярии. – Открыв кожаный портфель, с которым он практически не расставался, рейхсфюрер извлек из него тонкую белую папку. Расшнуровав ее, достал бумагу и протянул ее хранителю копья. – Теперь это разрешение должно находиться у вас.

Бургомистр взял санкцию: наступил тот самый момент, когда от власти чиновника средней руки может зависеть судьба целого государства. Гиммлер внимательно смотрел в его лицо: интересно, а сам он осознает ответственность момента?

Внимательно прочитав бумагу, Вилли Либель одобрительно кивнул.

– Теперь копье можно забрать, господин рейхсфюрер, не сомневаюсь в том, что вы распорядитесь им должным образом. Копье находится под сигнализацией. Я сейчас обесточу её. Подождите меня, пожалуйста, здесь.

– Только поторопитесь, у меня не так много времени.

Теперь Гиммлер убедился в том, что на должность хранителя копья они подобрали весьма надежную кандидатуру, – он не собирался раскрывать секреты сигнализации даже доверенному лицу канцлера.

Вилли Либель вышел из церкви. Через приоткрытую дверь было видно, как он подозвал к себе дежурного эсэсовца и что-то негромко ему сказал. После чего они вдвоем направились к пристрою, стоящему во дворе церкви. Вошла группа эсэсовцев во главе с немолодым гауптштурмфюрером. Негромко, голосом проповедника, он объявил немногим молящимся о том, что службы в этот раз не будет, и просил покинуть церковь. Первыми вышли двое немолодых мужчин, затем столь же безропотно церковь покинули и остальные.

Вернулся бургомистр скоро. В руках он держал огромный ключ, который больше подходил бы для открытия крепостных ворот.

– Надеюсь, все формальности соблюдены, господин Либель? – не скрывая раздражения, спросил Гиммлер.

Бургомистр оставался невозмутимым, – он и не думал робеть под тяжеловатым взглядом рейхсфюрера.

– Я отключил сигнализацию. Но имеется еще вторая ступень защиты. Всякий, кто попытается открыть ящик другим ключом, будет немедленно уничтожен.

– И что же это будет? Взрыв бомбы или напалм?

– Мне бы не хотелось вдаваться в детали.

– Вот оно как, в Третьем рейхе существуют тайны, о которых не подозревает даже рейхсфюрер!

Сегодняшний день удался, Генрих Гиммлер улыбнулся уже второй раз. Во всяком случае, за весь минувший год он не радовался так, как в прошедшие минуты. Иначе как приступом веселья подобное событие не назовешь. Значит, еще не все потеряно, если дело обстоит таким образом.

– Как хранитель копья я обязан был предпринять дополнительные меры, – невозмутимо отвечал бургомистр.

– Ваше право никто не отнимает, господин Либель, – согласился Гиммлер. – Открывайте!

Копье находилось под толстым слоем стекла. Чем-то эта витрина в церкви напоминала ту, венскую, из которой копье было изъято шесть лет назад. Толстое стекло было заключено в металлический каркас, выполненный под мореный дуб. На бархатной красной подушке лежало Копье судьбы. Точно такая же подложка присутствовала и в Зале сокровищ Хоффбургского музея. Генрих Гиммлер невольно подался вперед, надеясь рассмотреть инвентарный номер. Абсолютно точно его мог бы назвать Адольф Гитлер, простаивавший прежде у Копья судьбы часами.

– Разрешите, господин рейхсфюрер, – потеснил Гиммлера бургомистр. – Вот здесь помещается замочная скважина.

Отодвинув небольшую панель, помещавшуюся под витриной, он вставил ключ и повернул его против часовой стрелки. Под сводами церкви зазвучал национал-социалистический гимн «Хорст-Вессель», любимый военный марш Гитлера. Следом стеклянная крышка витрины медленно приподнялась, окончательно освободив Копье судьбы.

– Можете взять копье, господин рейхсфюрер, – проговорил Либель, – теперь оно ваше.

Голос бургомистра прозвучал удрученно. Или ему показалось?

Вот оно, копье, не раз менявшее ход истории. Нетрудно понять Гитлера, простоявшего подле него многие часы. Сам он не однажды признавался в том, что просто входил в транс и терял счет времени, когда находился рядом с Копьем судьбы. Сердце замирало только от одной мысли о том, чьи ладони касались его шероховатой поверхности. Оно было точно таким же, как и несколько лет назад, вот только на золотой муфте отчего-то появилось несколько продольных царапинок, как будто кто-то пробовал ее на качество. По обеим сторонам золотая муфта была закреплена крохотными золотыми гвоздиками, а вот сердцевина копья, выполненная из столь же крепкого железа, была обтянута в узорчатые рисунки тонкими металлическими проволоками.

Только сейчас рейхсфюрер обратил внимание на то, что за ним с интересом наблюдают все присутствующие. Даже эсэсовцы, стоящие в карауле у входа, взирали на него с откровенным любопытством. И тут Генрих Гиммлер осознал, что предстоящая ноша будет непосильно тяжелой. Реликвия может просто придавить. Он не готов к тому, чтобы взять ее в ладони. Руки, уже было протянутые к копью, дрогнули и медленно сложились на груди.

На лицах собравшихся отчетливо проступило разочарование.

– Брать сейчас копье ни к чему, – объяснил свою нерешительность рейхсфюрер. – Я приеду за ним позже. А сейчас, бургомистр, закройте витрину.

– Как скажете, господин рейхсфюрер, – отвечал Либель, даже не пытаясь скрывать своего облегчения.

Сунув ключ в замочную скважину, он повернул его на два оборота, и крышка витрины под бравурные аккорды военного марша принялась медленно опускаться. Не дожидаясь, пока витрина захлопнется, Генрих Гиммлер развернулся и вышел из церкви.

Глава 12

МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ

Заведующим нейрохирургического отделения был молодой импозантный мужчина лет тридцати пяти, в огромных карих глазах пряталась легкая грустинка. Взгляд у него был сосредоточенный, внимающий. С таким собеседником легко общаться, правда, невольно возникала неприятная мысль, что он знает о тебе самое сокровенное.

– Я старший оперуполномоченный уголовного розыска майор Вандышев. Можете сказать, как чувствует себя Анастасия Захарова?

– Прибыла она к нам вчера вечером. Черепно-мозговая травма в области затылочной части.

– Что вы можете сказать о ее здоровье?

– Состояние стабильное, хотя и тяжелое.

– А что еще можете добавить?

– Мое мнение – ей просто очень повезло. Удар подобной силы, но в височную область привел бы к летальному исходу.

– Так вы считаете, что ее намеренно сбросили с перрона?

Сканирующий взгляд легко проникал в черепную коробку, отважно забираясь в самые дальние уголки головного мозга. От столь откровенной заинтересованности становилось немного не по себе. Интересно, а он сам подозревает о силе своего взгляда?

Доктор говорил слегка с расстановкой, как если бы взвешивал каждое слово.

– Мне бы не хотелось об этом говорить столь категорично, но скажу, что такая вероятность не исключена. Здесь имеется два варианта. Она могла поскользнуться и упасть с перрона, расшибив затылок. Другой – ее просто сбросили на рельсы. В обоих случаях травмы примерно аналогичные, хотя если вы спросите мое мнение, то я бы склонялся ко второму варианту. Мне приходилось заниматься судебной медициной, так что я знаю, о чем говорю. А, кроме того, возникает вопрос, что она делала на пустынном перроне в столь поздний час. Очевидно, она просто кого-то поджидала.

– С ней можно поговорить?

На заданные вопросы заведующий отвечал не сразу, всякий раз выдерживая значительную паузу. В этот раз молчание несколько затянулось.

– Только в том случае, если разговор не будет продолжительным, – предупредил врач. – Сами понимаете, она еще слаба. Но не думаю, что вам удастся чего-то добиться, сейчас кора головного мозга заблокирована.

– Неужели нет никакого выхода?

– Знаете ли, можно попытаться, например, под гипнозом.

– А кто может взяться за такое дело?

Едва передернув плечами, хирург произнес:

– Могу и я вам помочь, если в этом будет какая-то нужда. – Поймав удивленный взгляд Вандышева, добавил с едва заметной улыбкой: – Не забывайте, все-таки я занимаюсь мозгом. Это просто моя профессия. Давайте я провожу вас в палату.

Порывисто поднявшись, врач зашагал к двери.

Палата, в которой лежала Анастасия Захарова, была небольшая, но светлая. Ничего такого, что могло бы напоминать больницу (оно и правильно!): стены были оклеены узорчатыми обоями, на окнах занавески с веселыми рисунками. Да и кровать, на которой лежала больная, – деревянная, с высокими спинками, – никак не вязалась с больничным укладом. На небольшой тумбочке – стеклянная ваза, на которой вроссыпь лежало печенье.

Едва Дмитрий Вандышев вошел в палату, как натолкнулся на широко распахнутые девичьи глаза, смотревшие из-под плотной бинтовой повязки настороженно и зорко. Увидев доктора, она слабо улыбнулась.

– Как вы себя чувствуете, Настя? – заботливо спросил врач.

– Уже лучше.

Если применять цветовую гамму к голосам, то иначе как тусклым его не назовешь.

Доктор удовлетворенно кивнул:

– Скоро совсем пойдете на поправку. Вам повезло, что мозг не задет. Могло быть хуже. А волосы… Новые отрастут, еще лучше! Я вас оставлю на некоторое время, это сотрудник милиции, он хочет задать вам несколько вопросов, – и, повернувшись к Вандышеву, строго предупредил: – Не более десяти минут.

– Разумеется, – охотно отозвался Дмитрий Вандышев. Когда за доктором закрылась дверь, он спросил у Анастасии, кивнув на свободный стул, стоящий около окна: – Разрешите присесть?

– Присаживайтесь, – едва прошелестели сухие губы. – Вы из милиции?

– Я старший оперуполномоченный Вандышев Дмитрий Васильевич. Я пришел по вашему делу… Вы помните, что с вами произошло?

Образовалась пауза, которая, казалось, грозила перерасти в вечность. В уголках крупных глаз блеснула влага, слегка прикусив губу зубами, девушка отвечала:

– Я не помню, что произошло со мной. Очнулась уже в палате.

– Но вы, наверное, помните, куда направлялись?

Подбородок слегка дрогнул, – некоторое усилие памяти, и девушка произнесла:

– Я собиралась поехать к маме.

– Но вы оказались далеко от места посадки пассажиров. Как вы оказались на пустынном перроне? Ведь там останавливаются только товарняки.

В какую-то минуту взгляд Анастасии сделался сосредоточенным, в зеленых глазах появился смысл, но уже в следующую секунду она произнесла в отчаянии:

– Я не помню.

– А вы хотите вспомнить?

– Хочу.

– Вы не будете против, если вас подвергнут гипнозу?

– А это не опасно для здоровья?

– Его будет проводить ваш лечащий врач.

– Тогда я согласна. Только, пожалуйста, не сообщайте о моем положении маме, – ровные зубы прикусили нижнюю губу. Слезы были побеждены. – Не хочу ее расстраивать.

– Кому можно сообщить о вашем местонахождении? – сочувствующим тоном спросил Вандышев.

– Больше некому… Хотя… сообщите Кириллу Глушкову… Это… мой хороший знакомый. Я перед ним очень виновата. Мне бы хотелось, чтобы он меня простил.

Достав блокнот с ручкой, Вандышев спросил:

– Вы знаете его адрес?

– Он живет на улице Народного ополчения, шестнадцатый дом. – Отвернувшись, добавила: – Я бы очень хотела его увидеть.

* * *

В одиночестве есть свои плюсы. Например, можно пройти через всю комнату в ботинках, чтобы забрать со стола мобильный телефон. Можно плюхнуться в кресло с бутылкой пива в руках, и никто не будет досаждать тем, что напитком легко испортить дорогую ткань. Можно возвращаться когда угодно и откуда угодно, и никто не спросит, где ты был и почему не позвонил.

И все-таки одному было скучновато. Привыкаешь к бабам, будь они неладны!

Заняться было нечем, разве что включить телевизор и тупо упереться в экран. Секунду Кирилл Глушков колебался. А ну его к лешему! Развернув газету, принялся читать.

Телефонный звонок в абсолютной тишине всегда кажется нахалом. Беспардонно вторгается в подкорку, норовя нарушить ход мыслей.

Подняв трубку, Кирилл проговорил, стараясь спрятать накатившее раздражение:

– Слушаю.

– Кирилл?

– Он самый. С кем имею честь?

– Это Вандышев.

– И что?

– Я от Анастасии. Вы только не волнуйтесь, сейчас она находится в Первой городской больнице, у нее черепно-мозговая травма.

Внутри словно разорвался огненный шар.

– Что у нее?

– Черепно-мозговая травма. Но критическая ситуация прошла. Состояние стабильное. Она сказала, что хотела бы видеть вас…

Не дослушав, Глушков бросил трубку телефона и заторопился к выходу.

Еще через час он был в нейрохирургическом отделении. Прошел по длинному коридору, волнуясь, остановился перед палатой. И, преодолевая пугающую неизвестность, распахнул дверь.

Неподвижная, с перебинтованной головой, Анастасия напоминала окуклившуюся бабочку. В ней не было ничего от той задорной девушки, которую он знал. Даже глаза, всегда наполненные волнующим светом, как-то померкли и теперь блекло взирали на него, нерешительно застывшего у самой двери.

– Как ты? – выдавил Кирилл. И тотчас укорил себя за вопрос. Прозвучало глупо? Как может чувствовать себя человек с травмой черепа? Но следовало с чего-то начинать разговор.

В ответ губы вымученно раздвинулись, изобразив нечто похожее на улыбку.

– Мне обещали, что все будет хорошо… А ты проходи.

Фомич согласно кивнул и нерешительно прошел. Видно, так бойцы продвигаются по минному полю, предчувствуя возможные неприятности. Но ничего, как-то добрался, скромно устроившись на краешке стула.

– Как же это произошло? – Кирилл не сумел скрыть нарастающей горечи.

И опять понял, что вопрос был задан напрасно. В уголках девичьих глаз блеснуло страдание.

– Не знаю… Я ничего не помню. Меня уже спрашивали об этом… из милиции. Я так рада тебя видеть, у меня ведь, кроме тебя и мамы, никого нет.

Кирилл невольно закусил губу, как бы самому тут не разрыдаться. Не так часто женщины делали ему подобные признания.

– У меня тоже.

– Ты меня не бросишь?

– Что же ты за глупости такие говоришь? – пожурил Кирилл.

– Я ведь сейчас такая некрасивая, ты только посмотри. У меня даже волос нет.

Кирилл Глушков ответил не сразу, следовало перебороть горестный комок, вдруг подступивший к самому горлу, и не выдать себя дрогнувшим голосом. На это требуется время.

– Ты у меня самая красивая… И не надо так больше говорить… А волосы, они отрастут. А потом я заметил, что у меня тоже пошли залысины, – ткнул он себя в висок. – Тебе лысые нравятся?

Девушка улыбнулась:

– Это тебя просто неровно постригли.

Дверь распахнулась, и в палату вошел посуровевший начальник отделения.

– Молодой человек, вам же уже сказали, что больная еще слабая, так что прошу покинуть помещение.

– Извините меня, доктор, – поднялся Кирилл. – Я ухожу.

– Я буду тебя ждать, – будто бы издалека прозвучал голос Анастасии.

– Мы будем вместе, – уверенно пообещал Кирилл. – Ты скоро поправишься.

Глава 13

СПЕЦИАЛЬНЫЙ ЗАКАЗ

1944 год, апрель

За свои пятьдесят пять лет более удивительной встречи Томас Тенсон (или заключенный Дахау под номером 143/SR857) припомнить не мог. Ему, конечно, приходилось наблюдать высокое начальство, не однажды наведывавшееся в лагерь, но чаще всего из строя заключенных, где стояли такие же обреченные, как и он сам. Один раз он даже видел начальника VI управления РСХА Вальтера Шелленберга, приезжавшего с инспекцией в лагерь. Среди сопровождавших его офицеров тот выделялся своей вызывающей молодостью и невероятной хмуростью, что весьма соответствовало общему настроению в лагере.

Бригаденфюрера повели по хозяйственным предприятиям Дахау. Вот тогда он его и заметил, в какой-то момент их взгляды даже пересеклись, а потом Шелленберг, увлекаемый начальником лагеря, отправился далее по длинным хозяйственным блокам фабрики.

Но он и в мыслях не мог представить, что может состояться его встреча с одним из самых влиятельных людей Третьего рейха, рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером. Когда к нему подошел начальник барака Казик Иоганн (неприятнейший тип, осужденный немецким режимом за двойное убийство) и сообщил, что его вызывают к начальнику лагеря, он подумал, что это всего лишь дурная шутка глуповатого эстонского парня, склонного к подобным розыгрышам. Но когда по репродуктору хозблока назвали его лагерный номер и сообщили, что он должен срочно спуститься к пропускной, Томас Тенсон приуныл. Вспомнилось немало подобных случаев, когда в печи крематория отправляли прямо со станка, не дав возможности доделать начатую работу, а потому даже самый тяжкий труд в подобные минуты воспринимался как божье благо.

У самого входа в проходную его ожидало два эсэсовца, – не сказав ни слова, они повели его к коменданту лагеря. Проходя по лагерю, он ловил на себе взгляды заключенных, занимавшихся уборкой территории: одни сопереживающие, другие откровенно облегченные, – в этот раз забрали кого-то другого. Миновали один пропускной пункт, потом другой, с такой же металлической дверью, и оказались в жилой части лагеря.

Здесь бывать ему не приходилось. Огороженная высокой стеной от остальной территории, она не допускала и мысли о том, что за колючей проволокой ежедневно пребывает смерть, а такое количество цветов, как здесь, ему приходилось наблюдать разве что в оранжерее.

Дом коменданта Томас Тенсон узнал по большому штандарту, висевшему у парадного крыльца. Располагался он в дальнем углу лагеря, дополнительно огороженный забором из прутьев. От сердца немного отлегло. Если бы его хотели убить, то сделали бы это значительно раньше. Так что здесь было нечто другое.

Эсэсовец, проводивший его до дома коменданта, передал его дежурному гауптшарфюреру, и тот, не сказав и слова, повел его в кабинет начальника концентрационного лагеря.

Ему показалось, что он шагнул в музей. Унылая действительность осталась за массивными дверьми кабинета. С потолка свисала огромная хрустальная люстра, освещавшая ярким светом буквально каждый уголок помещения. Кабинет, своими размерами больше напоминающий зал, был украшен фарфоровыми вазами, стилизованными под старину, стоящими на подставках из красного дерева. По обе стороны от дверей возвышались амфоры, расписанные сценами из Троянской войны, в углах кабинета в половину человеческого роста были установлены статуэтки рыцарей времен первых крестовых походов, на стенах висели огромные полотна, написанные маслом, на которых были запечатлены германские короли. Среди них наиболее почетное место отводилось великому королю Фридриху Барбароссе: величавый, с рыжей бородой до самого пояса, он был запечатлен во время сражения с сарацинами. По обе стороны от него, вооружившись мечами, бились верные рыцари, прикрывая короля от предательских ударов. Лицо Барбароссы, искаженное гневом, выписанное художником до мельчайших деталей, с занесенным для удара копьем, показалось Томасу Тенсону знакомым.

И тут он понял, что неизвестный мастер придал ему черты Адольфа Гитлера.

Среди бросившегося в глаза великолепия он не сразу обратил внимание на двух мужчин, находящихся в помещении.

Кроме начальника лагеря, крупного седовласого штандартенфюрера СС лет пятидесяти, сидевшего за большим столом, в кабинете находился еще один человек интеллигентного вида, удобно расположившийся на кожаном диване. На вид ему было немного за сорок, в тяжеловатых очках из червонного золота, с густой черной шевелюрой, он производил с первого взгляда самое благоприятное впечатление и походил на учителя средней школы. Вот только в его благие намерения мешала поверить одна особенность, – на нем был мундир рейхсфюрера СС.

Это был Генрих Гиммлер. Один из влиятельнейших людей Третьего рейха.

Томас Тенсон почувствовал, как его мгновенно парализовал страх. Нечто подобное должен чувствовать заяц, угодивший в когтистые лапы волка. А ведь еще минуту назад ему казалось, что после того, что он увидел в лагере Дахау, больше бояться уже невозможно. Грудину сперло, да с такой силой, как если бы кто-то наступил на грудь. В какой-то момент ему показалось, что он может просто умереть от удушья.

– Заключенный номер 143/SR857 по вашему приказанию прибыл, – преодолевая животный ужас, проговорил Томас Тенсон.

К его собственному удивлению, получилось довольно бодро.

Гиммлер неожиданно улыбнулся:

– Не пугайтесь меня, я не такой страшный, как выгляжу на фотографиях, – кивнул он на свой портрет, висевшей напротив двери.

Оба офицера дружно и непринужденно рассмеялись. Может, так и должен выглядеть Люцифер: интеллигентного облика, в старомодных очках из золотой оправы, весьма располагающей внешности, с убедительным негромким голосом, в черной форме, которая невероятно подходит его облику.

– Из вашего дела мне известно, что вы искусный кузнец? – вдруг спросил Гиммлер.

Весьма неожиданное начало. Что бы это могло значить? Ни к чему не обязывающие любезности перед серьезным разговором? С каких это пор в концентрационном лагере стали блюсти этикет?

– Профессия кузнеца у нас наследственная, господин рейхсфюрер, – отвечал Томас Тенсон, – этим ремеслом занимались все мои предки.

– А родом вы откуда?

– Из Литвы. Из города Каунаса.

Гиммлер понимающе кивнул:

– Мне приходилось там бывать по роду службы. Город мне понравился. Чисто. Чем-то он мне напомнил Пруссию.

– В нашем городе чувствуется влияние Германии, – охотно поддакнул Томас Тенсон.

– Как вам в лагере?

– Жить можно везде, главное – не отчаиваться, – бодро произнес Томас Тенсон.

С чего бы это рейхсфюреру вести разговоры с обычным кузнецом, который находится в лагере по политической статье?

– За что вы здесь находитесь?

Заключенный под номером 143/SR857 перевел взгляд на начальника лагеря. Лукавить не имело смысла, штандартенфюрер СС самым тщательнейшим образом познакомился с его личным делом, прежде чем распорядился привести его в кабинет.

– У меня была любовница… Очень красивая женщина. Как потом выяснилось, она была связана с коммунистами… Но я об этом узнал только во время следствия. Произошла ошибка, я не имею никакого отношения к коммунистам.

– Каков у вас срок?

– Десять лет лагерей.

– Срок немалый… Потом, в лагерях может случиться много всего неприятного, – поморщившись, произнес рейхсфюрер СС. – Хотите, мы пересмотрим ваше дело? Это в нашей власти. Думаю, что господин штандартенфюрер не станет возражать, – посмотрел он на начальника лагеря. Стекла очков блеснули.

– Разумеется. Если заключенный встал на путь исправления, то у меня нет оснований держать его в лагере.

Томас невольно сглотнул горечь. Неужели под личиной Люцифера спрятался сам ангел?

– Благодарю вас, господин штандартенфюрер, – прохрипел Томас, расчувствовавшись.

– Пока еще благодарить рановато, – заметил рейхсфюрер, – для начала вы должны выполнить одну нашу просьбу.

– Все, что угодно, господин рейхсфюрер, – с готовностью отвечал Томас Тенсон.

– Все, что угодно, нам не нужно, нам достаточно самой малости, – голос рейхсфюрера немного подсел. Или ему только показалось. – Вы должны будете изготовить для нас одну вещицу. Насколько я понимаю, лучше вас ее никто не сделает. Так что считайте этот заказ путевкой к своему освобождению.

– Что же это такое?

На столе перед Гиммлером лежал черный портфель из добротной кожи. Вещь не новая, края портфеля с металлическими уголками значительно пообтерлись, рейхсфюрер вполне мог бы позволить себе другой, более современный, однако предпочитал этот, следовательно, с ним у него были связаны какие-то особые воспоминания.

Щелкнув замками, он открыл портфель и вытащил из него небольшой журнал.

– Нам бы хотелось, чтобы вы сделали вот такую работу.

– Что это? – с волнением спросил заключенный.

– А вы взгляните, – Гиммлер положил журнал на стол.

Едва справляясь с нетерпением, Томас Тенсон сделал два поспешных шага. Эсэсовец, стоявший у стола, потеснил его прикладом автомата, не давая возможности приблизиться вплотную. Он как бы давал понять, что расположение Гиммлера к заключенному для него ровным счетом ничего не значит, он по-прежнему находится на службе. Томас Тенсон вопросительно посмотрел на рейхсфюрера.

Гиммлер лишь милостиво махнул рукой: пусть подойдет. Эсэсовец отступил всего лишь на полшага, но его голубые и холодные глаза внимательно надзирали за каждым движением заключенного.

Журнал был цветной, отпечатан на хорошей бумаге, красиво иллюстрированный. Прежде таких удивительных фотографий видеть ему не приходилось. Томас Тенсон открыл журнал и увидел на развороте древнеримское копье. Оно лежало на красной подушечке, на которой отчетливо был запечатлен инвентарный музейный номер.

– Вы знаете, что это такое?

– Могу только предположить, – пересилив себя, он поднял взгляд на Гиммлера. – Этот древнеримский наконечник напоминает Копье Лонгина.

Рейхсфюрер скупо улыбнулся:

– Оказывается, вы неплохо разбираетесь в истории. Так оно и есть… Всем в Германии известно, что для канцлера значит Копье судьбы. А потому нам бы хотелось, чтобы точно такое же копье у него находилось в Рейхсканцелярии. Так что вам оказана величайшая честь.

– Я невероятно счастлив, господин рейхсфюрер, – дрогнувшим голосом отозвался Томас Тенсон.

Кто бы мог подумать, что освобождение он может получить через один из символов нацистской власти! Но для того, чтобы выйти на волю, он готов пойти и на такое.

– В журнале имеются соответствующие размеры. Возьмете журнал и ознакомитесь.

Томас Тенсон поднял журнал.

– Слушаюсь, господин рейхсфюрер!

– Когда вы можете выполнить заказ?

– Хочу оговориться сразу, заказ непростой. Нужно будет стилизовать изделие под древнеримское. Здесь на фотографии я вижу жгуты, которыми крепилась его сердцевина. Очень непростая работа… А кроме того, у него еще есть золотая муфта.

– Напишите сегодня список, чего вам нужно, и завтра вы получите все, что требуется, – перебил Гиммлер. – Так когда вы можете выполнить эту работу?

– Думаю, что мне хватит двух недель, – уверенно произнес Томас Тенсон.

– Если хотите выйти на свободу раньше положенного срока… Даю вам на работу пять дней!

– Сделаю все, что смогу, господин рейхсфюрер, – поспешно поправился Томас Тенсон.

– Кроме того, в вашем распоряжении будет любое количество людей.

– Мне будет достаточно двоих.

– Отлично. Они тоже получат амнистию.

Рейхсфюрер поднялся:

– Надеюсь в следующий раз встретиться уже после вашего освобождения.

* * *

На изготовление копья ушло ровно пять дней. Более тонкой и кропотливой вещи Томасу Тенсону не приходилось делать за всю свою жизнь. Однако он был невероятно доволен качеством работы. Вне всякого сомнения, что сделанное копье в точности совпадало с Копьем Лонгина. Даже древнеримский мастер, изготовивший Священное копье, вряд ли мог бы точно сказать, какое именно из двух будет настоящим.

Начальник лагеря лично хотел оценить проделанную работу. А когда увидел копье, то, не удержавшись, взял его в руки. Придирчиво, как въедливый покупатель, он принялся рассматривать его со всех сторон, стараясь сличить с копьем, изображенным на фотографии.

– Хм… Невероятно. Мне приходилось видеть похожие вещи. Но я никогда не думал, что это можно сделать с такими сложными предметами. У вас получилось.

– Я очень старался.

– Разве только капли воды могут быть так похожи. Но кто их, собственно, будет различать. Кто вам помогал?

– Заключенный номер 521/G32 и заключенный номер 891/Q79, господин штандартенфюрер.

– За что они были осуждены?

– Сочувствие к коммунистам.

Начальник лагеря слегка поморщился.

– Они тоже литовцы?

– Да, господин штандартенфюрер.

– Хорошо, я поспособствую их освобождению. А вот это ваше освобождение, возьмите, – протянул штандартенфюрер лист бумаги. – Поздравляю вас, вы свободны. Можете идти.

Пальцы дрогнули. Лист бумаги едва не выскользнул из ладони. Занятное это дело – подбирать собственное освобождение под ногами у начальника лагеря.

– Прямо сейчас?

– Разумеется, вы свободный человек. Отдадите этот документ на выходе. Там все написано. Вам выдадут гражданскую одежду, и вы можете ехать на родину.

– Спасибо, господин штандартенфюрер, – растрогался заключенный, продолжая держать заветный листок за самый краешек. Очень не хотелось его помять.

– Меня благодарить не нужно, поблагодарите лучше великую Германию и нашего фюрера.

– Хайль Гитлер! – расчувствовавшись, неумело вскинул Томас Тенсон правую руку.

Сопровождаемый дежурным эсэсовцем, Томас Тенсон вышел из кабинета. Спустившись по лестнице во двор, почувствовал, как ему в ноздри ударил сладковатый нектар цветов. Странно, что он не заметил пряного запаха, когда шел к начальнику лагеря. Впрочем, это объяснимо, от нахлынувшего напряжения притупились все органы чувств. Теперь, когда самое страшное оставалось позади, он будет способен ощущать жизнь во всех ее проявлениях.

Вышли из жилой территории, где проживали офицеры с семьями, и направились вдоль промышленной зоны.

– Направо, – неожиданно скомандовал сопровождавший его эсэсовец.

Внутри зародилось невольное беспокойство, – ворота размещались на противоположной стороне лагеря. А впереди – печи крематория. Рука, державшая листок, предательски дрогнула, пальцы непроизвольно разжались, и желанное освобождение, подхваченное ветром, понеслось в сторону вышек к запретной зоне. Листок бумаги упал всего лишь в шаге от надписи: «Не приближаться». Но Томас Тенсон, не обращая внимание на запрет, подошел вплотную к столбу и подобрал листок (как же он мог расстаться с заслуженной свободой!). Уже разгибаясь, он увидел направленный ему в грудь ствол автомата. Что-то в лице эсэсовца переменилось. Томас поднял руку, пытаясь защититься, но пули, пробив листок, ударили в грудь заключенного, и он, раскидав руки, упал на асфальтовую дорожку.

* * *

Выслушав доклад заместителя, оберштурмфюрера СС Шульца, начальник лагеря одобрительно кивнул:

– Хорошо. Вместе с этим Томасом Тенсоном над копьем работало еще два человека. Думаю, не нужно вас предупреждать, что операция «Копье Лонгина» проходит в полнейшей тайне.

– Точно так, господин штандартенфюрер, – охотно отозвался Шульц. – Они уничтожены на несколько минут раньше, чем заключенный под номером 143/SR857, и сейчас их тела дожидаются своей очереди в крематории.

Подняв со стола копье, начальник лагеря протянул его заместителю:

– Срочно доставьте это копье Гиммлеру.

– Слушаюсь, господин штандартенфюрер.

– Самолет в Оберзальцберг вылетает через полтора часа.

Глава 14

ПОСЛЕДНИЙ ХРАНИТЕЛЬ

Нюрнберг. 1944 год, август

Впереди шел немолодой гауптшарфюрер СС Ганс Райнике и освещал фонарем рейхсфюреру дорогу. Две недели назад он вернулся из госпиталя, но, судя по тому, как подволакивал ногу, было понятно, что ранение залечено не до конца. Генрих Гиммлер знал, что по образованию тот был горным инженером, работал на одном из рудников. В лучшие времена уже вышел бы на пенсию и воспитывал бы внуков, но полгода назад всеобщая мобилизация дотянулась и до него, и старый вояка, участвовавший еще в Первой мировой, сполна отдал свой долг перед родиной на Восточном фронте.

Пошел уже седьмой день, как он поступил в распоряжение рейхсфюрера Генриха Гиммлера.

Неловко ступая, опасаясь оступиться на крутых ступеньках, гауптшарфюрер уводил рейхсфюрера все глубже в подвалы Нюрнбергской крепости. Спустились еще на пол-этажа ниже, из земли дохнуло колодезным холодом. Помещения были грандиозными, и мощный луч фонаря, рассеиваясь в пространстве, даже не достигал противоположной стены.

Стены и сводчатые потолки были выложены из толстого темно-серого известняка, в поры которого въелась многовековая копоть. Лучшее место для хранения копья, чем древние подвалы крепости, придумать было сложно. Здесь буквально каждый камень дышал стариной.

– Что здесь было, Ганс? – спросил рейхсфюрер, задрав голову вверх.

– Винные подвалы, господин рейхсфюрер, – живо отвечал гауптшарфюрер. – Посмотрите на арки, они как раз сделаны под бочки, которые здесь когда-то стояли.

– Это какая же высота была у этих бочек? – невольно подивился Гиммлер.

– Думаю, что не менее четырех метров, – задумавшись, отвечал гауптшарфюрер.

Гиммлер уже давно обратил внимание на то, что престарелый вояка обладал энциклопедическими знаниями. Пожалуй, не было вопроса, на который бы он не сумел ответить. Если бы в войсках было побольше таких гауптшарфюреров, то германская армия уже давно бы маршировала по Красной площади.

– Где же собирали такие бочки? – подивился Гиммлер.

– А здесь же и собирали, господин рейхсфюрер. В подвале. Если всмотреться, то можно заметить на стенах даже следы от крепежей, которыми удерживали бочку.

– Прежний хозяин замка был несметно богат, заметил Генрих Гиммлер.

– О да, господин рейхсфюрер. В минувшие столетия они одалживали деньги даже королям.

– Не сомневаюсь. Наверняка эти подвалы хранят немало тайн.

– Именно так. Неделю назад, когда я впервые осматривал эти подвалы, то в дальней галерее обнаружил человеческий скелет, прикованный к стене металлическими обручами. Думаю, что ему не менее трехсот лет.

– Как, по-вашему, гауптшарфюрер, кто бы это мог быть?

Ковыляя, старый вояка все далее уводил Гиммлера по галерее, освещая фонарем стены. У самого поворота он неожиданно остановился, луч фонаря скользнул по нише, высветив узкую дубовую дверь.

– Думаю, что это какой-нибудь должник, который не сумел рассчитаться вовремя.

– Вполне возможно. А вам случаем не приходилось видеть здесь привидений?

– Не приходилось, господин рейхсфюрер. Вам может показаться странным, но я совершенно не боюсь привидений. После Восточного фронта мне уже ничего не страшно.

– И что же было самое запоминающееся?

– Свист русских орудий. Русские называли их «катюшами». Мы же этот свист прозвали «симфонией Сталина», уж слишком он трепал нам нервы.

– Вы отважный человек, – заметил рейхсфюрер. – Не каждый может высказаться столь прямолинейно… Тем более в настоящее время.

– Я стар. Мне уже нечего терять. – Распахнув дверь, он произнес: – Вот та самая комната, о которой я вам говорил. Она небольшая, но как временное жилище может вполне подойти. Вряд ли кто-нибудь станет искать копье именно здесь.

Рейхсфюрер прошел в комнату. У самых дверей полыхал большой факел, освещая дрожащим пламенем пол, отполированный за долгие века многими подошвами, шероховатые стены, закопченный потолок. Полное ощущение того, что удалось шагнуть в средневековое лихолетье.

Гиммлер невольно поежился. Впечатление удручающее, такое тесное помещение с низко навешенным потолком больше подходит для одиночной камеры, чем для жилья, впрочем, для Копья судьбы более удачное место отыскать трудно.

– Все, более искать не будем, – распорядился рейхсфюрер СС, – это то самое место. Пойдемте обратно, господа.

* * *

Вынос Копья судьбы из церкви Святой Екатерины напоминал небольшую войсковую операцию. Уже ранним утром к ограде церкви подъехал броневик и несколько грузовиков с автоматчиками.

Через оцепление эсэсовцев, выставленное вокруг церкви, плотными рядами стояли горожане, – каждый желал проститься со святыней и проводить ее в дорогу. Оставалось только удивляться, каким образом они прослышали о выносе из церкви бесценной реликвии. Среди черных мундиров мелькали фигуры двух Генрихов – Гиммлера и Мюллера, причем второй из них был в роли распорядителя.

Два офицера-эсэсовца, один в звании штандартенфюрера СС, а другой оберштурмбаннфюрер СС, под пристальным вниманием четырех автоматчиков вытащили из витрины Копье судьбы и, завернув его в золоченую парчу, понесли из церкви.

Народ, стоявший за ограждением, стал напирать, доставляя солдатам, стоявшим в оцеплении, невольное беспокойство, – каждому хотелось видеть перенос Копья судьбы. Будто бы угадав желание собравшихся людей, офицеры остановились на крыльце и, откинув материю, показали верующим реликвию. На какое-то мгновение у церкви воцарилась тишина, вдруг неожиданно оборвавшаяся гомоном взволнованных голосов.

– Они навсегда увозят от нас Копье судьбы! А ведь специальным приказом фюрера копье должно находиться именно в приходской церкви Святой Екатерины, – возмущался старик лет восьмидесяти. – Наша церковь старейшая во всей Баварии, так что мы заслужили такое право.

Обращение деда было тотчас услышано, и из глубины толпы раздалось несколько голосов, столь же тревожных:

– А знает ли об этой акции фюрер?!

– Господа, они самовольно выносят Копье судьбы!

Вперед вышел Генрих Мюллер, начальник четвертого управления. В свои сорок четыре года он выглядел необычайно молодо, в густых черных волосах не было даже седого волоса. Взгляд прямой, уверенный.

– Господа, прошу вас не волноваться. Вам известно, что я тоже баварец и родился в Мюнхене. А поэтому для меня столь же важно, где будет находиться Копье судьбы. Оно по-прежнему будет находиться у нас здесь, в Нюрнберге, в подвале «Дома Дюрера»! На время бомбардировок мы просто переносим Копье в более безопасное место. Кто в этом сомневается, можете завтра же посмотреть Священное копье… Потом, обещаю вам, оно вернется в церковь Святой Екатерины, где ему и полагается быть.

Два офицера, помогая друг другу, бережно, будто бы малое дитя, запеленали Копье судьбы в дорогую парчу и вдвоем, как если бы несли неимоверную тяжесть, понесли к бронированной машине.

Народ в желании рассмотреть Священное копье стал напирать и даже в какой-то момент потеснил автоматчиков, но прозвучавший пистолетный выстрел заставил схлынуть толпу.

– Назад! – закричал командир взвода, размахивая «Вальтером». – Иначе будем стрелять!

Офицеры остановились перед грузовым отсеком. Терпеливо подождали, пока солдаты распахнут перед ними бронированные двери; громко лязгнув, к их ногам опустилась лестница, после чего под присмотром взвода эсэсовцев они стали подниматься в машину. Оберштурмбаннфюрер СС, остановившись у входа, махнул горожанам рукой и прикрыл за собой дверь.

Бригаденфюрер СС Мюллер, докурив сигарету, нервно бросил ее под ноги и безжалостно, как если бы давил ядовитую гидру, растер окурок каблуком сапога. Затем махнул рукой, прозвучала громкая команда, и кавалькада из полутора десятков автомобилей медленно поехала по улице. Облегченно вздохнув, он сел в служебный автомобиль, заняв место рядом с водителем, и «Мерседес-Бенц», пыхнув черным облачком, замкнул удаляющуюся колонну.

* * *

Проводив взглядом удаляющуюся колонну автомашин, рейхсфюрер СС Гиммлер в сопровождении нескольких офицеров вернулся в церковь Святой Екатерины.

Рядом с бургомистром Вилли Либелем стоял штандартенфюрер СС Хайнц Шмайсснер. Про таких мужчин говорят, что они имеют породу. Военная форма необыкновенно шла к его долговязой высокой фигуре, полное впечатление того, что он родился в мундире офицера СС. Мужественное красивое лицо сужалось книзу полукруглым подбородком, в самом центре которого обозначилась небольшая ямочка. Нос прямой, с легкой горбинкой в самом центре; лоб высокий, гладкий, слегка выпуклый; густые русые волосы зачесаны назад. Такие лица художники любят рисовать на плакатах, подчеркивающих чистоту арийской расы.

С задумчивым видом немного поодаль стоял доктор Конрад Фрайс. О русских он знал не понаслышке. Угодив в плен во время Брусиловского прорыва, он пять лет провел в лагере под Можайском. За это время сумел проникнуться коммунистическим духом, и после окончания войны два года был комиссаром в Петрограде. Однако столь красное прошлое не помешало ему продолжить юридическое образование и впоследствии получить степень доктора наук. С приходом к власти национал-социалистической партии он поменял свои политические взгляды и продолжил карьеру в качестве депутата в рейхстаге. А в июле фюрер доверил ему руководить судебным процессом над заговорщиками.

Как это ни парадоксально, но Конрад Фрайс был одним из самых доверенных людей Генриха Гиммлера, и однажды рейхсфюрер, не то в шутку, не то всерьез, обмолвился, что он доверяет доктору Фрайсу куда больше, чем собственной жене.

Распахнутая витрина без Священного копья смотрелась сиротливо. Наверняка у всех присутствующих подобная картина вызывала немалое уныние. Тяжелее всех пришлось доктору Фрайсу, – он подошел к витрине и бережно опустил стекло. Получилось звучно, как если бы захлопнули крышку гроба.

– Господа, – заговорил рейхсфюрер СС Гиммлер, – здесь нас только три человека, посвященных во все детали операции «Копье судьбы». Уверяю вас, всех тонкостей не знает даже фюрер. Вместе с фюрером только четыре человека будут знать о том, где будет лежать настоящее Копье судьбы. – Выждав значительную паузу, продолжил: – Оно будет размещаться в специально оборудованной комнате в подвалах Нюрнбергской крепости. Для всех остальных оно будет находиться в «Доме Дюрера». – Едко улыбнувшись, добавил: – Во всяком случае, там будет лежать его искусная копия.

– А никто не сумеет отличить подлога? – забеспокоился доктор Фрайс.

– Уверяю вас, доктор, это совершенно исключено. Оба копья идентичны! Если бы у них была мать, так и она бы не отличила своих близнецов.

– А как же тот человек, который изготавливал подделку? – усомнился штандартенфюрер СС Хайнц Шмайсснер.

– По этому поводу вы тоже не должны беспокоиться, – заверил рейхсфюрер СС Гиммлер. – Сейчас он находится в тех краях, которые не способствуют болтливости.

– А где же настоящее копье? – подивился Хайнц Шмайсснер.

– Покажите Копье судьбы всем, господин Либель, – обратился рейхсфюрер к бургомистру.

Только сейчас присутствующие заметили, что в ногах у бургомистра лежал черный футляр, в котором обычно переносят скрипки. Подняв его, он щелкнул замками и с большой бережностью вытащил длинный продолговатый предмет, завернутый в обыкновенную черную тряпку. На лицах присутствующих невольно застыло изумление. Значит, именно здесь прячется святая реликвия? Кто бы мог подумать!

– Господин штандартенфюрер, – обратился Вилли Либель к Хайнцу Шмайсснеру, – помогите мне, пожалуйста.

Шагнув вперед, штандартенфюрер СС принял на руки священную ношу, и бургомистр проворно размотал тряпицу. Бережно взяв в руки копье, Вилли Либель дрогнувшим голосом объявил:

– Вот это и есть настоящее Копье судьбы, господа!

Взгляды всех присутствующих – смесь восторга и благоговейного трепета, – были прикованы к Священному копью. В присутствии копья невольно терялось чувство времени, на него хотелось взирать долго, до рези в глазах.

Из транса присутствующих вывел резковатый голос доктора Фрайса:

– Да, но позвольте, каким образом мы можем сказать, какое из этих двух копий настоящее?!

– Хорошо, что вы задали мне этот вопрос, господа, – тотчас отозвался рейхсфюрер СС. – Даже если нас не будет, все мы ходим под Богом… Тем более во время войны. Так что наши потомки все равно сумеют определить, какое из этих двух копий будет настоящее, а какое фальшивое.

– Чем же они отличаются друг от друга?

– Всем известно, что на настоящем копье под золотой муфтой начертано имя первого его владельца, центуриона Гая Кассия. Так вот, на копии такой надписи нет. А теперь господа, не будем терять время, я покажу вам место, где должно находиться Копье судьбы.

Вышли из церкви.

За оцеплением оставалась лишь горстка любопытных. Вытянув шеи, горожане посматривали на спускающихся по крыльцу офицеров. В мужчине, шедшем впереди, горожане узнали рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера, весьма редкого гостя в Нюрнберге. Рядом с ним шагал бургомистр и держал в правой руке футляр со скрипкой. Наверняка офицеры присутствовали на богослужении, так что в этом не было ничего необычного. Перебросившись несколькими фразами, они направились к двум автомобилям, стоящим во дворе.

Не расставаясь с футляром, бургомистр сел на переднее пассажирское сиденье и бережно положил его на колени. На заднем сиденье расположились двое других офицеров. Генрих Гиммлер поехал в отдельной машине. Выехав из приходской церкви, машины направились в центральную часть города.

Дорога заняла несколько минут. Их уже ждали, головная машина лишь слегка притормозила перед открывающимися воротами и, громко просигналив, въехала во двор, уложенный базальтовой брусчаткой.

Дежурный офицер подскочил к машине и, распахнув дверь, помог выбраться рейхсфюреру СС.

– Хайль Гитлер, рейхсфюрер! – прищелкнув каблуками, выкинул вперед руку молоденький штурмшарфюрер.

Небрежно, как и положено высоким чинам, Гиммлер отбросил руку к плечу, показав белую широкую ладонь. Для молоденького офицера рейхсфюрер СС казался олицетворением Великой империи, которая должна, если верить обещаниям министра пропаганды Геббельса, просуществовать долгих тысячу лет. Гиммлер печально вздохнул: если бы ему знать, что государство, казалось бы, обреченное историей на сотни лет величественного господства, еженедельно теряет территории, равные его родной Баварии. И не далек тот день, когда Третий рейх сожмется до земель средневекового графства.

Из-за спины юноши, неловко подтягивая раненую ногу, вышел гауптшарфюрер Ганс Райнике, в металлической каске и с пистолетом на поясе. Его-то не испугать, за свою жизнь он насмотрелся всякого, а высокое начальство разглядывал на расстоянии вытянутой руки. Чего же ему гнуться перед высшими чинами, если на Восточном фронте не гнулся под пулями.

Проковыляв к вышедшему Гиммлеру, коротко доложил:

– Все готово, господин рейхсфюрер.

– Тогда не будем терять время, Ганс. Пойдемте.

Гауптшарфюрер захромал в распахнутую дверь. Приостановился у самого входа, дожидаясь поотставших офицеров, и, стуча стальными подковками, принялся спускаться по каменной лестнице.

– Мы провели свет, господин рейхсфюрер, – сообщил гауптшарфюрер, – так оно удобнее.

– Правильно, в прошлый раз я чуть не расколотил лоб о ваши косяки, – пожаловался Гиммлер. – Не хватает еще во время войны помереть от бытовой травмы, – невесело буркнул он. – Так как насчет привидений, Ганс, вы их, часом, не видели?

Старый солдат сдержанно рассмеялся:

– Я думаю, что они просто боятся меня, господин рейхсфюрер.

Лампы в повале были тусклые, но света было вполне достаточно, чтобы как следует рассмотреть помещение. Грязи не видно, пол аккуратно подметен, но через слой штукатурки просматривались надписи, оставленные невольниками прошлых столетий.

Удручающее впечатление.

Гиммлер невольно перевел взгляд на шагавшего рядом Вилли Либеля и невольно хмыкнул, рассмотрев на его тощем вытянутом лице собственные переживания. Кому было нипочем, так это старому солдату, чувствовавшему себя в подземелье столь же уверенно, как и на Восточном фронте. Гауптшарфюрер даже что-то напевал себе под нос, вот только было непонятно, что именно: не то бравурный солдатский марш, не то какую-то разудалую песню. С музыкальным слухом у солдата были нелады.

А может, кроме ранения он получил еще и контузию? Следовало бы поинтересоваться.

Остановившись, Ганс показал на дубовую дверь.

– Вот здесь, господин рейхсфюрер, – потянул гауптшарфюрер за ручку. – Прошу вас.

Странно, но сейчас, залитую светом, Гиммлер комнату не узнал. Рейхсфюрер вошел, теперь она больше напоминала кабинет, нежели одиночную камеру. Неведомые мастера старались придать голому камню уют, обив противоположную стену дощатыми рейками. Красивее от этого вряд ли стало, но вот уют появился.

Проковыляв в угол комнаты, Ганс Райнике произнес, повернувшись к вошедшим офицерам:

– Сейф вмонтирован в стену. Его не будет видно даже с расстояния полуметра.

Гиммлер подошел ближе. Действительно, ничего похожего на то, что в глубине камня может содержаться какая-то тайна.

– Так и хочется спросить, а вы сами уверены, что именно здесь находится сейф?

– Абсолютно, господин рейхсфюрер, – произнес Райнике. – Вот посмотрите сюда, – провел он ладонью по шершавой каменной поверхности. – На первый взгляд это всего лишь выпуклость, но в действительности – кнопка. Достаточно ее нажать, как она выдвинет сейф, спрятанный в глубине стены.

Не дожидаясь разрешения, он надавил на торчащий камень. В глубине стены сухо щелкнула, срабатывая, пружина, и сейф медленно стал выползать из глубины кладки. То, что принималось за плитки известняка, оказалось всего лишь замаскированной стенкой сейфа.

– Не ожидал, – восхищенно протянул рейхсфюрер. – Весьма искусно. Сколько человек делало этот сейф?

– Пятеро. Все они искусные мастера, рейхсфюрер.

– А они знают, что в нем должно лежать?

– Кроме меня, никто не знает.

Гиммлер удовлетворенно кивнул:

– Хорошо. А теперь давайте взглянем на это чудо. Господа, я не случайно обратился именно к вам. Не забывайте, на нас возлагается большая ответственность. Я специально не говорил вам о деталях операции, все должно сохраниться в полнейшей тайне. Ганс, дайте сюда ключ.

– Пожалуйста, рейхсфюрер, – протянул гауптшарфюрер изящный длинный ключ с многочисленными бороздками и выемками.

– Господа, таких ключей только два. Один будет находиться у хранителя копья, это вы, бургомистр, а другим ключом будете владеть вы, штандартенфюрер.

– Я не подведу, господин рейхсфюрер, – с готовностью отозвался Хайнц Шмайсснер.

– Эти ключи с секретом, других таких нет во всей Германии, – заверил Гиммлер. – Они изготовлены из специального сплава, в одной из секретных лабораторий рейха. Даже если сделанный ключ будет соответствовать настоящему до самой последней бороздки, замок все равно не откроется, так как замочная скважина просто не примет другой металл. Если выразиться иначе, то он будет просто заедать в скважине. В следующую секунду сработает система защиты, и дверь заблокируется окончательно. В свою очередь, тревожный сигнал будет передан на пункт охраны, – рейхсфюрер торжествующим взглядом обвел офицеров. – Но даже если у вас будет тот самый ключ, то вы все равно не сумеете открыть сейф, для этого нужно знать шифр тайного замка. Вот взгляните на эту окружность, господа, – показал рейхсфюрер на небольшой круг, выступающий в самом центре двери: – Это и есть тот самый тайный замок. Только его сначала нужно увидеть. – Крутанув кольцо, он выдвинул его на поверхность. Открыл небольшую крышечку, прикрывающую кольцо. – Здесь цифры. Причем этих цифр девять, и набирать их нужно в строгой последовательности, иначе опять произойдет блокировка дверей. Шифр от сейфа будет находиться у вас, доктор, – взглянул Гиммлер на Конрада Фрайса.

– Сочту за честь, господин рейхсфюрер.

– Также шифр будет находиться у хранителя Копья судьбы, это у вас, господин Либель.

Бургомистр удовлетворенно кивнул.

– Но даже в этом случае вы не сумеете открыть сейф, господа, – заверил Генрих Гиммлер. – Чтобы его открыть, нужно действовать одновременно, набирать номер и открывать ключом дверцу. Иначе опять сработает система защиты. А теперь возьмите шифры, господа… Это ваш, господин бургомистр, – протянул рейхсфюрер СС небольшую металлическую пластинку.

– Благодарю вас, господин рейхсфюрер, – отвечал Вилли Либель.

– А вот это ваше, доктор Фрайс.

– Спасибо, господин рейхсфюрер. Я его спрячу на груди в своем медальоне, если уж придется расстаться с ним, так только с собственной жизнью.

– А теперь давайте положим Копье судьбы в сейф.

Распахнув футляр, Вилли Либель извлек Священное копье. Не удержавшись, откинул дрогнувшей рукой темную тряпицу, чтобы еще раз взглянуть на реликвию. Перетянутое поперек золотой муфтой, оно выглядело верхом совершенства.

Не удержавшись, вперед шагнул Хайнц Шмайсснер и счастливо улыбнулся, разглядев наконечник. Лицо кадрового военного, утратив прежнюю суровость, благодушно размякло и расплылось в довольной улыбке. Пожалуй, так можно радоваться только красивой и желанной женщине.

Даже доктор Фрайс, весьма скупой на проявление чувств, выдавил нечто, похожее на улыбку.

Более великолепной вещи никто из них не видывал за всю свою жизнь.

– Может быть, все-таки вы его положите в сейф, господин рейхсфюрер, – слегка смутившись, предложил бургомистр. – Сильные вещи предпочитают столь же сильных мужчин.

Секундное колебание, и Генрих Гиммлер проговорил:

– Вы убедительны, господин Либель.

Взяв копье, Генрих Гиммлер еще некоторое время рассматривал его совершенные формы, а потом положил в угол хранилища. Щелкнула бронированная дверца, загудела сдавленная пружина, и сейф медленно стал углубляться в стену. Уходить из комнаты отчего-то не хотелось.

– А теперь, господа, поднимемся на поверхность, – распорядился рейхсфюрер. – В подвале тяжелый воздух, он весьма удручающе действует на настроение. Ганс, – повернулся Гиммлер к гауптшарфюреру, – закройте все как следует и поднимайтесь к нам. Я на вас надеюсь.

– Не беспокойтесь, господин рейхсфюрер, сделаю все как нужно, – заверил престарелый вояка.

Последним выходил штандартенфюрер Хайнц Шмайсснер. Пригнувшись под косяком, он заслонил могучей фигурой дверной проем и, прежде чем шагнуть в коридор, не удержавшись, глянул через плечо в угол комнаты, где какую-то минуту назад возвышался сейф со святыней.

Его взгляд уперся в Ганса, придирчиво всматривающегося в стену. Изувеченной ладонью тот провел по едва заметному стыку, оставшемуся между стеной и сейфом, и одобрительно хмыкнул.

Прощание состоялось. Разочарованно поджав губы, штандартенфюрер вышел в коридор.

Рейхсфюрер Гиммлер был прав, место просто удручающее! В Средние века подвалы крепости использовали не только как место для хранения вина, но еще и как пыточные камеры. Надо выбираться отсюда побыстрее.

Закрыв дверь, Ганс потопал по коридору. В какой-то момент ему показалось, что на него смотрят. По затылку неровной волной пробежали мурашки. Может, это те самые привидения, о которых так настойчиво говорил господин рейхсфюрер? Остановившись, Ганс резко обернулся, – в конце галереи промелькнула чья-то угловатая тень, разорванная дрожащим светом.

– Кто здесь?! – дрогнувшим голосом выкрикнул гауптшарфюрер.

Голос прозвучал приглушенно. Толстые стены охотно проглотили восклицание. В душу невольно забрался суеверный страх, а ведь еще только час назад он считал, что после Восточного фронта бояться ему больше нечего.

А уж каких-то там призраков… И говорить смешно!

Гауптшарфюрер совершенно точно знал, что вчера, когда он обходил подвал, здесь никого не было. Вряд ли возможно спрятаться в его галереях, ведь они все на виду. Потом он лично закрыл подземелье, повесив на дверь огромный замок, и все это время носил ключ у себя в кармане.

Ладонь привычно потянулась к кобуре с пистолетом, пальцы, прежде послушные, никак не могли справиться с застежкой. Вытащив «Вальтер», он немного успокоился.

– Если ты сделан из мяса и костей, появись! – выкрикнул Ганс и, к своему немалому удивлению, вдруг обнаружил, что голосовые связки перестали его слушаться, выдавая лишь жалкий сип.

За поворотом послышался какой-то неясный шорох, какой может быть только от шагов крадущегося человека. Некто неведомый заманивал его в глубину подземелья. Собрав воедино поистрепавшееся мужество, Ганс выставил руку с «Вальтером» и зашагал навстречу издаваемому шуму. То, что он увидел в следующую секунду, поразило его воображение: прямо на него в рыцарских доспехах шагнул высокий человек с мечом в руке.

Это был король Фридрих Барбаросса.

Гауптшарфюрер узнал его сразу, он был точно таким, каким его рисовали на полотнах художники: крепкий широкоплечий старик с огромной бородой по самый пояс, сильными руками он опирался на рукоять широкого меча. Вот только непонятно, откуда он тут взялся, ведь галерею осмотрели много раз, а когда проводили свет, так заглянули в каждый потаенный уголок.

– Отдай мне мое копье, виконт, – произнес король.

Уста короля даже не дрогнули, но гауптшарфюрер отчетливо услышал его сильный голос. Темные глаза короля буквально прожигали его переносицу, и старый вояка коснулся пальцами лба, пытаясь справиться с наваждением.

– У меня его нет, – преодолевая ужас, отвечал Ганс. Он старался говорить громко, чтобы не показать навалившийся на него страх, но вместо этого из губ гауптшарфюрера вырывалось лишь жалкое шипение. – Сейчас оно находится в сейфе. Хранителем Копья судьбы назначен бургомистр Вилли Либель.

– Ты обманул меня, – грозно проговорил король. – Ты должен был спрятать его надежно, чтобы оно не досталось врагу. Ты знаешь, как наказывают слуг, которые не держат своих обещаний?

В ярости король топнул – из-под его стоп отлетело что-то ослепительно яркое. Присмотревшись, Ганс увидел, что это была королевская шпора.

– Король, – в отчаянии выкрикнул гауптшарфюрер.

Приподняв меч, король с коротким замахом ударил Ганса. Гауптшарфюрер отшатнулся, его пронзила грудинная боль. Нечем было дышать. Сил хватило лишь на то, чтобы приподнять руку, где-то в левой стороне груди полыхал огонь, сжигавший внутренности. Еще минута подобной пытки – и от него останется только небольшая кучка золы.

– Ты получил то, чего заслуживаешь!

Ганс Райнике хотел возразить королю, сказать, что он не имеет к копью никакого отношения, но помертвелые уста не желали шевелиться. Непостижимым образом король Фридрих Барбаросса стал разрастаться в размерах, и скоро его голова коснулась высокого свода. Приподняв подбородок, Ганс собирался заглянуть в лицо короля, но, не удержав равновесия, бухнулся к его ногам.

Фридрих Барбаросса, потеряв интерес к упавшему слуге, развернулся и медленно зашагал в противоположную сторону. Широко открыв глаза, Ганс взирал вслед уходящему королю: огромный даже на значительном расстоянии, император хозяйской походкой шел по галерее, заслоняя собой все пространство. Отдаляясь, король Фридрих как будто бы погружался в туман: сначала дымка окутала его ноги, затем забрала плечи, а скоро упрятала и голову. Остались лишь очертания тела, с каждой секундой все более утопающие во мгле, да еще меч, на мгновение выныривающий из тумана при каждом шаге.

Сознание Ганса ослабевало, пока наконец не потухло навсегда.

Глава 15

НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА

Нюрнберг, 1944 год, август

Ночная бомбардировка союзников принесла городу немало хлопот. Практически был уничтожен квартал, примыкавший к Нюрнбергской крепости. Три бомбы упали вблизи от ратуши, многочисленными осколками побив черепичную крышу. Еще одна бомба разорвалась рядом с «Домом Дюрера». Не заставь расторопные зенитчики понервничать летчика, так сброс мог быть куда более прицельным.

А в прошлый налет был уничтожен любимый ресторан фюрера, куда он любил приходить всякий раз, когда приезжал в Нюрнберг. Его стул находился в самом углу около окна, и ни один из посетителей не осмеливался занять это место.

Сейчас от ресторана осталась только почерневшая стена и торчащие из груды кирпичей поломанные стулья. Вот она и личная потеря фюрера в этой войне. Рассказывать ему о разбитом ресторане не стоит, канцлер будет очень огорчен.

К вечернему докладу Ганс не пришел. Подобная провинность была не в его характере. В какой-то момент рейхсфюрер даже поймал себя на том, что беспокоится о гауптшарфюрере, а ведь это было совершенно на него не похоже. То, что тревожился он не зря, стало ясно уже на следующее утро, – появился адъютант и сообщил о том, что Ганса нашли в подвалах Нюрнбергской крепости мертвым. На его теле не было обнаружено никаких ран и ничего такого, что могло бы судить о насильственной смерти, очевидно, он умер от разрыва сердца.

С минуту Генрих Гиммлер сидел неподвижно, соображая, как следует реагировать на печальное известие, потом, подняв фуражку, встал из-за стола и сказал:

– Хочу посмотреть на Ганса. Он все еще там?

– Да, господин рейхсфюрер, мы так и думали, что вы пожелаете взглянуть на место, где это произошло.

Оказывается, подчиненные знают его больше, чем ему думалось.

Уже через пятнадцать минут были на месте. В галерее все тот же полумрак, правда, в этот раз он выглядел куда более удручающим. Ганса Гиммлер увидел в самом конце галереи, он лежал на повороте, приложив руки к груди. Гиммлер подошел поближе. Полное впечатление, что боевой гауптшарфюрер пытался от кого-то защититься. Лицо перекошено: не то от страха, не то от боли. Как будто перед смертью он увидел нечто ужасное. Уж не привидение ли его посетило в последнюю минуту жизни? А ведь уверял, что после Восточного фронта ему ничего не страшно. Значит, в этой жизни встречаются вещи и поужаснее.

Но только кто же был этот неведомый враг?

– Так бывает всегда, когда прихватывает сердце, – сообщил адъютант.

Гиммлер слегка кивнул:

– Не самая боевая смерть во время войны. Хотя в жизни случается все, что угодно.

– На всякий случай мы обыскали все галереи, господин рейхсфюрер…

Гиммлер повернулся. Созерцание мертвеца – невеселое занятие.

– Разумеется, никого не обнаружили, – зашагал Генрих Гиммлер к выходу.

Пора выбираться из этого склепа. Возможно, что для Священного копья нюрнбергские подвалы будут самым подходящим местом, вот только для проживания они совершенно не приспособлены.

– Никого, господин рейхсфюрер. Хотя на полу криминалисты обнаружили несколько нечетких шагов, уходящих вдоль галереи, но их мог оставить кто угодно.

– И куда же они шли?

– Следы потерялись у самой стены.

– Вы хотите сказать, что кто-то прошел сквозь стену?

– Это не единственная странность…

– Что там у вас еще?

– Вот взгляните, – протянул он какой-то продолговатый золоченый предмет.

Гиммлер с интересом взял.

– Шпора… Правда, имеет какую-то необычную форму. И что с того?

– Это золотая шпора, господин рейхсфюрер! Вот посмотрите внимательнее, здесь она изогнута по форме каблука, а вот дужка со стержнем. Этой частью она прикреплялась к сапогу всадника, видите, она обломана…

– Что вы хотели сказать, оберштурмбаннфюрер? – не скрывая раздражения, перебил Гиммлер.

– Такие шпоры могли иметь только потомственные рыцари. Разумеется, были они и у короля. Но странно другое, как меня уверяли, здесь неоднократно проверяли помещение, но подобных находок никогда не обнаруживалось.

– Не вижу ничего удивительного, Раух, – не скрывая раздражения, отвечал Гиммлер. – Это всего лишь обломок шпоры, Нюрнбергская крепость очень старая и была построена во время крестовых походов, так что обломок мог находиться где-то среди валунов.

Адъютант выглядел взволнованным:

– Господин рейхсфюрер, я тут поинтересовался у доктора Хаусхофера, он преподает историю в университете. Он сказал, что эта шпора принадлежит германскому королю Фридриху Барбароссе!

Генрих Гиммлер посмотрел на адъютанта. На шутника тот не походил. А потом окружающая обстановка… Не самая подходящая минута для веселья, за подобную бестактность можно поплатиться не только теплым местом в Рейхсканцелярии, но и собственной карьерой.

– Доктор Хаусхофер в этом уверен?

– Абсолютно, господин рейхсфюрер!

– Позволь спросить, откуда у него такая уверенность? – едко поинтересовался Гиммлер.

– Взгляните сюда, – показал он пальцем на дужку. – Тут проставлен королевский герб. Корона… А потом имя самого короля. Вряд ли кто из вассалов осмелился бы на подобный оттиск.

Рейхсфюрер зачарованно смотрел на вычурный вензель. Такой рисунок ему приходилось видеть разве что в музеях. Он был нечеткий, видно замазанный временем, но, тем не менее, его можно было различить. Особенно удалась корона. Рядом с ним – оттиск копья, очень напоминающего то, что сейчас находилось в подвалах Нюрнбергской крепости.

– Действительно непонятно, – выжал из себя рейхсфюрер. – Хм… На свете много противоестественностей, друг мой, – Гиммлер почувствовал, что волнение адъютанта невольно передается и ему. – И эта одна из них. Так что давайте не будем ломать голову. А шпору можете отдать этому профессору. Он единственный, кто сумеет оценить этот предмет по достоинству.

Быстрым шагом Гиммлер направился к выходу. Хотелось как можно быстрее покинуть душные подвалы. Успокоился он только тогда, когда оказался во дворе крепости. Адъютант расторопно забежал вперед и распахнул перед ним дверцу авто. Уже усаживаясь в кресло, рейхсфюрер распорядился:

– Вот что сделаете, Раух. Давайте сейчас езжайте к бургомистру, я хочу видеть его через час.

Не дожидаясь ответа, он захлопнул за собой дверцу.

* * *

Вилли Либель явился через пятьдесят пять минут. Промелькнувшую в глазах тревогу он попытался скрыть за радушной улыбкой. В искренность не верилось. Не каждый человек будет пищать от восторга, когда вдруг услышит, что в полуночное время его желает видеть высокое начальство. А потому формальности можно было опустить. Показав на кожаное кресло, стоящее у стола, Генрих Гиммлер распорядился:

– Садитесь, Вилли.

Наверняка в вечернее время бургомистр намеревался расположиться в кресле у камина, чтобы выпить традиционный бокал вина, а вместо этого вынужден лепить счастливую физиономию и делать вид, что необычайно рад полуночной встрече с рейхсфюрером.

– Прошедшая бомбардировка принесла Нюрнбергу неприятности, – произнес Гиммлер после того, как бургомистр расположился в кресле. – Я видел много разрушенных домов.

Либель невольно поджал губы, – не самое благоприятное начало разговора. Надо полагать, что завершение будет еще более удручающим.

От Гиммлера не утаилось неудовольствие Либеля, однако подбирать подобающие слова он не собирался.

– Предстоит много работы. Сейчас я занимаюсь тем, что пытаюсь разместить людей, оставшихся без крова.

– Таких людей с каждый днем будет все больше, – заметил рейхсфюрер. – Бомбардировки американцев становятся все более продолжительными. А вы что думаете по этому вопросу?

Еще один незадачливый вопрос, и одному Богу известно, как на него отвечать. А Генрих Гиммлер, терпеливо дожидаясь ответа, буквально прожигал его пронзительным взглядом. Весьма сложное положение: не отвечать на вопрос рейхсфюрера нельзя, но и поддакивать тоже весьма опасно. А что, если он просто испытывает его на благонадежность? И более известные люди заканчивали свои дни в концлагере за откровенные речи.

Следовало проявить благоразумие.

– Я полагаю, что все образуется, господин рейхсфюрер, – бодро отвечал Вилли Либель.

– Будем надеяться, – отвечал рейхсфюрер, не разжимая зубов. – В настоящее время «Дом Дюрера» работает?

– Пока он работает, но мы собираемся его закрыть, господин рейхсфюрер. Посетителей мало, а держать сейчас целый штат нецелесообразно.

– А много желающих посмотреть Копье судьбы?

– Такие имеются… У меня в кабинете лежат две большие заявки. Первая группа – школьники старших классов. Скоро им идти на фронт. И еще одна группа – раненые местного госпиталя.

Удовлетворенно кивнув, Гиммлер отвечал:

– Хорошо. Значит, уже все знают о том, что Копье судьбы лежит именно здесь.

– Так точно, рейхсфюрер.

– Сделайте вот что, господин Либель. Нужно будет провести еще один отвлекающий маневр от места, где лежит Священное копье. Следующей ночью возьмете взвод солдат, под предлогом эвакуации ценностей оцепите «Дом Дюрера» и погрузите в грузовики фальшивые ящики. Особой конспирации соблюдать не нужно, пусть весь город знает о том, что происходит. Пускай все думают, что мы эвакуируем Копье судьбы.

– Я все понимаю, господин рейхсфюрер.

– Школьникам и солдатам в заявке отказать. Прозрачно намекните о том, что в настоящее время посмотреть Священное копье они не смогут.

– Куда мне вывезти фальшивые ящики, господин рейхсфюрер?

Оперевшись о подлокотники, Гиммлер поднялся и шагнул к огромной карте, висевшей на стене. Прикусив нижнюю губу, он некоторое время вчитывался в названия, затем прочертил карандашом небольшой круг.

– Езжайте к озеру Целль. Все ящики скинете в воду. Вам все понятно?

– Я вас понял, господин рейхсфюрер.

– И еще вот что… Привлеките для выгрузки ящиков своего профессора… Напомните, как его фамилия?

– Доктор Хаусхофер.

– Пусть этот доктор Хаусхофер почувствует свою значимость. И сделайте все таким образом, чтобы он лично отвечал за исход операции.

– Слушаюсь, господин рейхсфюрер.

Посмотрев на часы, Гиммлер сказал:

– Скажите моему пилоту, что до Зальцбурга я доберусь на машине. Что-то у меня тревожное чувство, а оно меня подводит редко.

Глава 16

НЕОЖИДАННЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Сицилия, 1944 год, август

Солнце в Сицилии было знойным, даже в его родной Калифорнии оно было не таким злым. Поднявшись, генерал Паттон подошел к окну и задернул шторы. Остается только удивляться итальянцам, умевшим выдерживать такую жару. Кабинет погрузился в сумерки, укрыв в тень и гостя, сидящего напротив.

Сицилия была хороша, что он отметил сразу после десантирования. Однако его удивили не скалистые сказочные берега, не лазурное море, даже не солнце, а женщины, одетые в черные одежды. Лишь немного позже ему объяснили, что они носят траур по умершим родственникам. Часто этот траур продолжался до трех лет, но когда следовало снимать погребальное платье, умирал другой родственник, а потому одно горе накладывалось на другое. Так что к черным платьям молодые женщины были приучены смолоду. У генерала Паттона невольно возникало чувство, что они не имели понятия о белых одеждах.

Генерал-майор седьмой армии Джордж Смит Паттон внимательно разглядывал человека, сидящего по правую сторону его стола. По его словам, мужчина был немецким перебежчиком, решившим одним махом покончить со всеми ужасами войны и через Сицилию отправиться в Бостон, где у него вот уже двадцать лет проживал кузен. Однако к сказанному следовало относиться с большой осторожностью: очень может быть, что в лице новоявленного перебежчика он имеет весьма искушенного германского разведчика. Немцы горазды на подобные перевоплощения, в этом он сумел убедиться за месяцы боев.

Хотя не исключено, что он действительно самый настоящий беженец. Как только американские войска высадились на Сицилии, число их значительно возросло. В ужас приходишь оттого, что будет, когда войска приблизятся к границам Австрии. Видно, для них придется строить большие бараки. И удивляться подобному обстоятельству не приходится, – куда же им еще бежать, ведь не на восток же к русским!

Несмотря на союзнические договоренности, ненависть к коммунистам была всеобщей.

И все-таки генерал Паттон никак не мог представить сидящего перед ним сорокалетнего мужчину в облике кадрового военного. Ну не выглядят так разведчики! Уж слишком невинными и напуганными выглядели его широко распахнутые глаза. Будь он слеплен из иного теста, так через маску насмерть перепуганного человека просматривались бы волчьи клыки. Да и смотрел бы он не так отрешенно, как этот. У разведчиков на первом месте идея: их выдает блеск глаз, взгляд, движение рук, а этот пытается ухватиться за соломинку, чтобы выбраться из назревающей передряги живым, а кроме того, спасти кое-какие сбережения. Денщик рассказал, что в чемодане у толстяка хранится сто тысяч долларов, аккуратно разбитых на десять пачек и перетянутых зелеными тонкими ленточками. Весьма серьезная сумма! Видно, в Америке он надеется провести безбедную старость. Так что придется поинтересоваться и этим.

Толстяк был крайне зажат, он угодливо улыбался и заискивающе заглядывал в глаза. Следовало его расшевелить. Пухлый, краснощекий, растерянный, с холеными веснушчатыми руками, он походил на хозяина мелкого магазина.

– Простите, не расслышал, как вас зовут?

Перед ним на столе лежала докладная адъютанта, в которой тот подробно рассказывал о перебежчике, делился своими наблюдениями. Достаточно было только перевернуть страницу, чтобы прочитать его имя. Но делать этого генерал не стал, важно было составить собственное впечатление, понять, как перебежчик отвечает на вопросы.

– Путткамер Роберт, – ответил мужчина с готовностью. – Вы даже не представляете, как я устал от нацистского режима, а моя семья…

– Откуда вы так хорошо знаете английский язык? – перебил генерал.

– Дело в том, что я банковский служащий и в двадцатом году стажировался в Америке, в Нью-Йорке.

– Понятно, – недовольно буркнул генерал. – А что вы делали в Нюрнберге?

Смутившись, толстяк отвечал:

– Меня уже спрашивал один из ваших людей, и я ему достаточно подробно обо всем рассказал.

Оказывается, у этого Путткамера имеется характер, если он осмеливается перечить генералу. Кашлянув сдержанно в рукав, Паттон невозмутимо заметил:

– Это был мой подчиненный. Теперь я хотел бы услышать всю эту историю от вас.

– Простите меня, я человек сугубо штатский и не знаю всех этих военных тонкостей. Я родился в Кельне, потом изучал банковское дело. Просто у меня не было другого выбора. Мой дед был банкиром, отец, теперь вот и я… Потом я работал в одном из банков Дюссельдорфа. А годом позже возглавил союз банкиров Вестфалии. Был членом наблюдательных советов многих акционерных обществ. Четыре года назад стал совладельцем Нюрнбергского банка «Демаг».

На лбу у банкира выступила обильная испарина, явный признак того, что он нервничал. Вот только бы понять, с чего это вдруг. Следовало дожать.

– Вы финансировали национал-социалистические организации? – Темные глаза генерала буквально вонзились в переносицу банкира.

Достав белоснежный платок, он промокнул им мокрый лоб и, аккуратно сложив его вчетверо, сунул в нагрудный карман.

– Интересно, что бы вы сделали на моем месте, если бы к вам в офис заявились фашисты? – Генерал лишь улыбнулся. Деньги всегда требуют принципиальности, у этого толстяка она была. Наверное, он был неплохим банкиром. Расценив улыбку Паттона по-своему, добавил с сарказмом: – То-то и оно! Попробовали бы отказать, так тотчас оказались бы в концентрационном лагере. На моих глазах было немало таких примеров. Так что лучше уступить в малом, чем лишиться всего. Собственно, это одна из причин, почему я решил убежать из фашистской Германии.

Характер у этого толстяка присутствовал, следовало обладать немалым мужеством, чтобы преодолеть горный хребет Апеннин, а потом добраться на обыкновенной моторной лодке до острова. На такое может пуститься только отчаянный авантюрист или человек, склонный к суициду. Впрочем, присутствовал третий вариант – профессиональный разведчик. К нему следовало присмотреться попристальнее, именно из таких тихонь получаются самые искусные агенты.

– Вы не смотрите на меня, как на сумасшедшего. В Германии сейчас все так живут. Все боятся! Я один из них, всего-то маленькая песчинка! – Генерал Паттон смотрел холодно, немигающим взглядом, пытаясь разобраться в человеке, сидящим напротив. Следует немного попугать его молчанием – весьма эффективное средство против фальши. – Но я занимался и благими делами. Я был попечителем Нюрнбергских музеев и всегда оказывал им посильную помощь. Так, например, перед самым моим побегом Гиммлер предложил мне поучаствовать в благотворительной акции по переноске Копья Лонгина в «Дом Дюрера». Но я вам хочу сказать…

– Что?! – невольно вырвалось у генерала. – Вы были задействованы в переносе Копья Лонгина?

– А что вас удивляет, господин генерал? Я занимался еще и не такими благотворительностями. Так, например, полгода назад я дал на лечение больных из личных своих сбережений…

– Расскажите мне про Копье Лонгина.

– Его перенесли в «Дом Дюрера» при большом скоплении народа, – толстяк вдруг перешел на шепот, – но я думаю, что в действительности все это было инсценировка. Подлинное Священное копье находится где-то в другом месте, а весь спектакль с переносом был проделан для того, чтобы отвести внимание от настоящего места.

– У вас есть для этого основания?

– Разумеется! – всплеснул руками Путткамер. – Иначе бы я этого не говорил! В первую очередь удивляет то, что приехал сам Гиммлер! Неужели в настоящее время у него нет больших забот, чем наблюдать за тем, как переносят копье из одного здания в другое. Рейхсфюрер мог приехать только в том случае, если копье нуждалось в защите…

– Например, для того, чтобы перепрятать его понадежнее.

– Вы правильно меня понимаете, – вдохновенно продолжил банкир. – А в «Доме Дюрера» копье поместили в подвал, без какой-либо серьезной охраны, это во-первых… А во-вторых, рейхсфюрер Гиммлер не поехал вместе со всеми в «Дом Дюрера», что, согласитесь, весьма странно.

– Если все это соответствует действительности… Как, по-вашему, где может находиться Копье Лонгина сейчас?

– Оно по-прежнему находится в Нюрнберге, – без колебаний отвечал банкир. – Для Гитлера такое решение принципиально, насколько мне известно, он большой мистик. А сам центурион Гай Кассий был родом из-под Нюрнберга, так что, по его мнению, копье должно было отыскать хозяина. Но почему вас это так интересует? – удивленно спросил толстяк.

– Просто я давно интересуюсь немецкой историей, – небрежно отвечал генерал-майор. – Особенно крестовыми походами.

– Наиболее интересное время, – охотно согласился банкир, – хотя бы тем, что очень далеко находится от действительности. А нынешнее время настолько…

– Где, по-вашему, может прятаться копье?

Толстяк побагровел. В глубине души он уже сожалел о принятом решении. Возможно, что не стоило подвергать себя чрезмерному риску, следовало затаиться в собственном уютном особняке, а там, глядишь, и сумел бы переждать лихие времена.

Разговор поворачивался совершенно не в ту сторону, на которую он рассчитывал: в запасе у него была приготовлена парочка душещипательных историй о бесчинствах фашистов, далее он намеревался рассказать, как намучился за прошедшие десять лет в Германии и был крайне наивен, когда рассчитывал на хорошие перемены с приходом к власти Гитлера. Но этот странный американский генерал всякий раз перебивал его рассказ и расспрашивал совершенно о другом.

И Роберт Путткамер даже не имел представления, хорошо это или плохо. Банкир вытащил платок в очередной раз, теперь он протер не только лоб, но еще и обильную влагу на шее.

– Трудно сказать… Копье можно спрятать где угодно. Нюрнберг город старый. В нем много винных подвалов, на мой взгляд, подошел бы любой из них. Копье можно засунуть в любую из бочек.

– И все-таки подумайте! – настаивал генерал.

К душевным страданиям добавлялись и физические. В комнате было невероятно жарко, но генерал Паттон, не замечая неудобств, продолжал сидеть в застегнутом наглухо кителе. Распахнуть бы окно, но разве догадается!

– Ну-у, если подумать… Бургомистр Нюрнберга является хранителем копья. На его месте я спрятал бы Священное копье в собственном подвале, тем более что он живет в старинном особняке и в нем достаточно места.

– Как зовут бургомистра?

– Вилли Либель.

Одобрительно кивнув, генерал Паттон сделал запись в блокноте.

– Но это, наверное, не единственное место, где может находиться копье. Где, по-вашему, стоит его искать?

– Хм, неожиданные вопросы вы задаете, господин генерал. Если бы я знал, что наша беседа повернется таким образом, то я бы непременно поинтересовался. Э-эх! Можно спрятать копье в ратуше.

Перевернув лист, Паттон сделал очередную запись.

– Где еще?

– Вы прямо меня озадачили, господин генерал. Кто бы мог подумать, что мне придется встретить такого любителя истории. Еще подходит Нюрнбергская крепость… Но туда я бы отнес Копье судьбы в самую последнюю очередь.

– Почему?

– Уж слишком это было бы явно.

Генерал Паттон захлопнул блокнот. Сегодняшний день можно было посчитать удачным. Судьба привела к нему человека, который мог сказать, где находится главная святыня Германии. Буквально два дня назад он создал группу под руководством Уолтера Уильямса Хорна, которая должна будет заниматься поисками германских имперских сокровищ, а уже сегодня утром к нему попадает человек, который с достаточной уверенностью может сообщить, где следует искать главную реликвию Германии. Иначе как провидением подобное обстоятельство не назовешь.

– Хотя не исключено, что Копье судьбы могли вывезти из города.

– Вы в этом уверены?

– Незадолго до моего отъезда к «Дому Дюрера» подъехало несколько грузовиков. Часа три они выносили из подвала музея какие-то ящики, загружали их в грузовики, а потом уехали. И вот здесь наблюдается такая странность: если раньше можно было копье посмотреть, то после этого случая «Дом Дюрера» закрыли и больше копья никто не видел.

– Куда уехали эти грузовики?

– Не могу знать, господин генерал, но то, что они уехали куда-то за город, это точно. Ящики могли спрятать в одной из штолен, тем более что таких штолен в Австрии много.

– Вы желаете жить в Америке? – неожиданно спросил генерал Паттон.

Удержать распиравшую радость банкиру было трудно.

– Конечно, господин генерал. Разве не из-за этого я переходил границу и добирался на шлюпке контрабандистов, рискуя жизнью, – взволнованно заговорил он.

– Соглашусь, вы мужественный человек… Тогда вы мне должны будете помочь разыскать Копье судьбы, а для этого вам предстоит вернуться обратно в Германию.

По лицу толстяка промелькнула болезненная судорога.

– Ради всего святого, – толстые ладони сжались в замок у самого подбородка. – Только не заставляйте меня делать то, что просто выше моих сил.

– Вам не стоит так отчаиваться, – успокоил генерал. – Ведь я же не призываю вас воевать. Вы пойдете в Германию вместе с американской армией, если хотите, я даже добьюсь для вас жалованья. После того, как мы отыщем Копье Лонгина, я лично буду просить Президента о том, чтобы он предоставил вам гражданство.

– Я согласен, – сдавленно просипел Путткамер.

* * *

На следующий день генерал Паттон вызвал к себе капитана Уолтера Хорна, историка по образованию, и басовито, торжественным голосом объявил ему о том, что с этой минуты тот назначается командиром подразделения по поиску имперских сокровищ.

Капитан, услышав приказ генерала, стоял с растерянным видом, не зная, как воспринимать подобное назначение, не то как откровенную немилость, не то повышение в должности.

– Благодарю, сэр.

– Как вы сами понимаете, такого подразделения пока еще не существует. Его нужно создать. Нет и списка ценностей, которые следует отыскивать в первую очередь. И у нас нет ни малейшего представления, где следует искать все эти сокровища. А следовательно, ваша работа в ближайшее время сводится к двум составляющим, – генерал выдержал значительную паузу. – Вам нужно привлечь целую армию экспертов и музейных работников, которые смогли бы поведать, какие ценности находятся в Германии, и рассказать о том, где они могут быть припрятаны. – Усмехнувшись, добавил: – Наивно было бы полагать, что все они находятся на своих местах, в музеях.

– Точно так, сэр!

Достав из кармана блокнот, генерал Паттон вырвал первую страницу и крупным почерком аккуратно вывел: «Копье Лонгина» и, протянув его капитану, сказал:

– Это начало списка. Далее продолжите сами. Но уверяю вас, он должен быть немалым. Мы имеем право на то, чтобы награбленные Гитлером шедевры увидела Америка. Думаю, что русские будут организовывать подобные группы, и нам важно опередить их в этой борьбе.

Глава 17

ВИЗИТ К ПРЕЗИДЕНТУ

Август 1944 года

Утром с фронта неожиданно прибыл генерал Паттон, сразу из аэропорта он отправился в Уорм-Спрингс, в имение к Рузвельту. Это была его некая заповедная территория, покой которой мог нарушить лишь самый неотложный доклад. А судя по тому, с какой настойчивостью генерал-майор Паттон добивался встречи, следовало предположить, что дела не терпели отлагательств. Прежде подобного упрямства за ним не наблюдалось.

Незапланированных встреч Рузвельт не любил, предпочитал жизнь размеренную и обстоятельную, без каких бы то ни было встрясок, вот только ближайшее окружение не желало этого понимать и спешило огорошить его самыми неприятными вестями.

Что же такое на этот раз приберег для него командующий седьмой армии Джордж Смит Паттон?

А ведь кроме служебных дел предстояло решать еще и массу личных дел, которые требовали от него значительного такта и куда большего политического чутья.

Франклин Рузвельт так и не сумел забыть Люси Мерсье, которая работала у него секретарем, когда он занимал должность заместителя морского министра. Самое удивительное, но именно Элеонора пригласила эту красивую женщину в качестве секретаря для своего мужа. Кто тогда мог подумать, что между тридцатилетним заместителем министра, отцом пятерых детей, и молодой женщиной разгорится страстный роман? Долгое время свои отношения они скрывали ото всех сослуживцев, а когда о тайном стали шептаться по всему министерству, Элеонора забрала детей и уехала в имение в Кампобелло. Только вмешательство матери Рузвельта, весьма волевой женщины, позволило сохранить семью. Явившись к сыну, она откровенно заявила, что лишит его всяческой финансовой помощи, а своим безумным поступком тот может поставить крест на своей политической карьере.

Вскоре Люси Мерсье вышла замуж за весьма влиятельного и состоятельного представителя нью-йоркской фамилии Рутерферда. И даже, как утверждали знающие люди, жила счастливо. Во всяком случае, у обоих любовников жизнь вошла в привычную колею, и что-либо в ней менять не имело смысла.

Поначалу они держались на расстоянии, лишь сдержанно раскланиваясь при неожиданной встрече, а потом как-то раз, не выдержав душевных мук, Рузвельт отправил ей с посыльным письмо, в котором просил прибыть бывшую возлюбленную в Уорм-Спрингс.

Именно с этого письма начался второй этап их отношений, куда более скрытный, чем первый. О том, что между ними установилась связь, знал лишь самый доверенный круг президента. Однако у Франклина Рузвельта имелись основания полагать, что Элеонора каким-то образом разузнала об их отношениях. Во всяком случае, предположение имело весьма серьезные основания: вчера она очень подробно расспрашивала его о том, как он провел текущий день и почему не соизволил позвонить ни разу за целый день.

На одном лицемерии в любовных делах не уедешь, вот здесь и пригодился его немалый политический опыт. Закатив глаза, Рузвельту пришлось говорить о том, что целый день до предела он загружен работой, не было времени не то чтобы позвонить, сходить по малой нужде. А уж если Элеонора всерьез подозревает его в неверности, так лучше об этом поинтересоваться у морских пехотинцев, что возят его коляску.

Наигранная раздраженность сыграла свою роль, фыркнув, жена ушла в другую комнату, но Рузвельт был уверен, что временное затишье скоро перерастет в наступление на его доверенных лиц и она не успокоится до тех пор, пока не выжмет хотя бы крохи какой-то информации. В своих пехотинцах Франклин Рузвельт был уверен, – Элеонора натолкнется на холодную учтивость; кто может его подвести, так это горничная, что дежурила в тот час в Уорм-Спрингсе. Придется отправить барышню подальше от Вашингтона, например, в какую-нибудь арканзасскую дыру, где ее длинный язык местные жители будут воспринимать как болезненную фантазию и для семейных отношений даже самое гнусное злословие не будет иметь ровно никакого значения.

Впрочем, выбора у него не остается, ведь не рассказывать же Элеоноре о том, что весь предыдущий вечер он провел в обществе бывшей любовницы, держась с ней за руки. Как бы благополучно ни складывалась его судьба, Люси Мерсье оставалась единственной женщиной, которая понимала его всецело. Даже дочь он назвал именем своей возлюбленной.

– Джон, – обратился Рузвельт к пехотинцу, стоявшему позади каталки.

– Да, сэр, – охотно отозвался тот, сделав вперед шаг.

Крупный, с покатыми плечами и невероятно наивным взглядом, парень напоминал обиженного ребенка и неизменно вызывал доверие у всякого, кто его видел. В охране президента Джон Лоренс служил уже второй год и подчас бывал для президента не только сопровождающим, но и нянькой. А Рузвельт подобное обхождение ценить умел.

Родом Джон был из Техаса, где у его отца была огромная ферма. С началом боевых действий парень подал заявление об отправке на фронт добровольцем, но никак не мог предположить, что вместо свары с японцами он будет толкать каталку с президентом. По-своему подобную обязанность можно воспринимать даже ответственной и почетной, но только совестно было перед ровесниками, которые познали лиха в борьбе с неуемными японскими камикадзе.

Трижды парень писал прошение об отправке его на передовую, и всякий раз Рузвельт не давал заявлению хода. По-своему президент успел привыкнуть к этому крупному и невероятно добродушному парню. Если бы тот сгинул где-нибудь в передряге с японцами, то ему было бы крайне жаль его.

– Миссис Рузвельт не звонила сегодня?

– Никак нет, сэр, – бодрым голосом отвечал Лоренс и уже через паузу добавил: – Иначе бы я вам сообщил.

Франклин Рузвельт кивнул. Досадно! Всякий раз она вела себя таким образом, что заставляла чувствовать его виноватым, и если бы он был здоров, то потребовала бы от него, чтобы он приполз к ней в Сулгрейф-клаб на брюхе.

Неслышно вошел секретарь Гарри Гопкинс. Помощник всегда появлялся неожиданно, чем очень раздражал Рузвельта. Невольно всякий раз возникало впечатление, что тот просто материализовывался из пустого пространства. Лучше бы он колотил в дверь, чем внезапно появлялся из-за спины.

– Генерал-майор Паттон звонил уже в третий раз, господин президент, – ответил Гарри Гопкинс, – он просит вашей аудиенции.

Раздражение нарастало. Почему-то со всех сторон ему советуют, что нужно делать, а чего не следует. Скоро ему будут говорить, в какое время он должен оправляться.

Переборов раздражение, Рузвельт спросил:

– Где он сейчас?

– Он здесь, господин президент.

– Надеюсь, что оставить армию без командования его заставили весьма серьезные причины… Что ж, пускай заходит.

Секретарь удалился.

– Господин президент, мне бы не хотелось быть навязчивым, но позвольте мне служить под началом генерала Паттона. Сейчас его армия десантировалась в Сицилии…

– Джон, неужели ты думаешь, что я не знаю о твоих просьбах отправить тебя на фронт? А кто будет служить в Белом доме? Или ты думаешь, что президенту не нужны верные люди?

– Нужны, господин президент, но ведь…

Франклин Рузвельт нахмурился:

– Вот тогда и служите. И давайте больше не будем возвращаться к этому разговору.

– Слушаюсь, господин президент.

Вошел генерал-майор Паттон Джордж Смит. Высокий, сухопарый, с обветренным загорелым лицом; на голове всего-то ежик седых волос, что его роднило с курсантами военных школ. Типичный кадровый военный, каких художники любят рисовать на агитационных листах и многочисленных плакатах. На щеках бесчисленные веснушки, которые можно было бы принять за пороховую гарь, въевшуюся в кожу. От него пахло не дорогими духами, какие предпочитают высшие чиновники в Белом доме, а едким дымом выигранных сражений.

– Что там стряслось, генерал? – вместо приветствия спросил Франклин Рузвельт, не сумев сдержать раздражение. – Надеюсь, что причина вполне достойная, чтобы проделать такое большое путешествие.

Столь резковатое начало смутить генерала не могло. Жизненный опыт у него был немалый, приходилось попадать и в более серьезные передряги. Протопав в глубину комнаты несколько шагов, генерал заговорил:

– Возможно, что причина, по которой я сюда приехал, покажется вам странной, но уверяю вас, господин президент, быть может, она не менее важна, чем батальные сражения.

– Вы говорите загадками, друг мой, а нельзя ли перейти к конкретике. Что у вас там?

– Дело в том, что…

– Присаживайтесь, генерал, – тяжелая ладонь оторвалась от колена, указав на стул, стоявший рядом.

– Спасибо. – Генерал сделал два порывистых шага в сторону кожаного кресла. Развернувшись, уверенно сел. – Господин президент, вам приходилось когда-нибудь слышать о Копье судьбы?

– Хм… Интересный получается разговор. Вы имеете в виду Копье Лонгина? Копье, которым впоследствии владели многие императоры?

– Да, именно его.

– Я вам более скажу, уважаемый генерал Паттон, меня и самого занимает история этого копья. Я даже знаю, почему Гитлер решил присоединить Австрию к Германии. В 1917 году Гитлер участвовал в спиритических и оккультных сеансах в роли медиума общества «Туле», и на одном из сеансов они вызвали дух князя фон Турна, убитого несколькими месяцами ранее. В свое время весьма влиятельную личность… Тот через женщину-медиума своим голосом сообщил, что новым вождем Германии станет тот человек, который будет обладать Священным копьем. Предсказания, как мы знаем, осуществились в 1938 году, когда Гитлер объявил Австрию землями Германии и завладел Священным копьем.

Генерал был поражен. О Священном копье президент знал не меньше его самого. А может, относительно Копья судьбы у Франклина Рузвельта имеются собственные планы?

– Так оно и было, господин президент.

– Так вы мне это хотели сказать? Не думаю, что Гитлер захочет расстаться со своим талисманом. Наверняка он держит его в каком-то очень надежном бункере.

– Господин президент, в настоящее время Гитлер прячет ото всех местоположение Копья судьбы…

– Неудивительно, – невесело хмыкнул Рузвельт.

– Но сутки назад судьба столкнула меня с человеком, который знает, где оно может находиться.

Голова президента чуток наклонилась набок, теперь он смотрел на командующего армии с откровенным любопытством:

– Вот как? И что это за человек?

– Это перебежчик. Сам он из Нюрнберга, финансист.

– Каким же образом он может знать, где находится Копье судьбы, если для всех это строжайшая тайна?

– Он банкир и занимался финансированием транспортировки копья в другой регион.

– Ах, вот оно как, значит, вы уверяете, что источник весьма надежный? – в задумчивости протянул Рузвельт.

– Да, господин президент, ему нет смысла водить нас за нос, он желает найти убежище в Америке. В свою очередь, я ему обещал, что если он поможет отыскать нам Священное копье, то я походатайствую о том, чтобы он получил гражданство безо всяких проволочек.

Несмотря на долгую болезнь, Франклин Рузвельт выглядел полным сил. А ведь ему ежедневно приходится преодолевать боль. Подобное поведение достойно восхищения. Лицо у него выглядело моложавым, без характерных глубоких морщин, столь свойственных человеку его возраста. Удивляться особенно тоже не стоит, ведь о его здоровье печется целый штат докторов.

– Вы хотите знать мое мнение?.. Думаю, что это будет стоящая сделка, – заключил президент. – Кто владеет Священным копьем, тот владеет миром, так почему бы сильнейшей державе не иметь столь значимый символ. Так что, генерал Паттон, вы должны сделать все возможное… пожалуй, и невозможное, чтобы Копье власти оказалось в Америке. Считайте это поручением президента.

Впалые щеки генерала разошлись в улыбке, сделав его моложе и симпатичнее.

– Сделаю все, чтобы выполнить распоряжение президента.

– У меня к вам, Джордж, будет еще одна просьба, так сказать, личного характера.

– Все, что в моих силах, – с готовностью отвечал Джордж Паттон.

Не часто президенты обращаются к своим генералам с просьбами.

– Возьми к себе в армию вот этого юношу, он просто донимает меня своими прошениями отправить его на фронт.

– Сделаю это с большой радостью, господин президент. Сынок, ты пойдешь под мое начало?

– Сочту за честь, сэр! – радостно отозвался Джон.

– Вот и договорились. Знаешь, Джон, – голос президента потеплел, – мы иногда любим поворчать на молодежь, так что не поминай старика лихом.

– Разве я могу, господин президент! – Голос юноши от волнения осип.

– Мне будет не хватать тебя, Джон.

Глава 18

ГДЕ НАХОДИТСЯ КОПЬЕ

Москва 1944 года, август

Взяв трубку со стола, Иосиф Сталин некоторое время держал ее в ладони, а потом осторожно воткнул в уголок рта. Закуривать отчего-то не стал, лишь слегка покусывал мундштук крепкими, заметно пожелтевшими зубами. Заложив руки за спину, он размеренным шагом пересек кабинет и, откинув слегка занавеску, посмотрел на зубчатые бойницы Кремля.

Заложив руки за спину, он некоторое время всматривался в черноту, затем, повернувшись, подошел к столу. Затянувшиеся паузы всегда были невыносимы, но встревать в думы вождя не полагалось, а потому, терзаясь сомнениями, приходилось ждать.

Между тем Иосиф Виссарионович вел себя так, как если бы в кабинете он пребывал в одиночестве: подняв коробок спичек, несильно его тряхнул и, удостоверившись, что он полный, вытащил из него спичку и запалил в трубке табак. Откинув слегка голову, сладко пыхнул на хрустальную люстру. Только после этого ритуала Верховный Главнокомандующий взглянул на начальника НКГБ Меркулова, продолжавшего стоять навытяжку.

– Значит, вы говорите, что американцы всерьез заняты поисками Копья судьбы?

– Точно так, товарищ Сталин. Они прекрасно осведомлены, что для немцев значит это копье. По существу, это одна из мировых христианских святынь, и для ее поисков они снарядили целый отряд.

– Кто вдохновитель этой операции?

– Генерал-майор Паттон Джорж Смит.

Дохнув дымом, товарищ Сталин спросил:

– Хм, крупная фигура. Что у вас есть по нему?

Всеволод Николаевич почувствовал сладковатый запах табака. В руках он держал папку с досье на всех высших чиновников союзнической армии. Весьма полная информация содержалась и по генерал-майору Паттону. Обладая отменной памятью, всю информацию он предпочитал хранить в голове, и кожаная папка в его руках была больше для уверенности, чем для получения нужной информации.

– Сейчас Паттону Джоржу Смиту пятьдесят девять лет. Родился он в Калифорнии, Сан-Габриэле. Кадровый военный. В 1909 году закончил военную академию в Вест Пойнте. Участвовал в Первой мировой войне, карьера у него началась довольно стремительно, в тридцать два года он командовал танковой бригадой во Франции. После войны занимал различные командные должности. В тридцать девятом году – он полковник, через год ему присвоили звание бригадного генерала. С апреля сорок первого года он командир второй американской танковой дивизии. Был одним из тех, кто высадился в Марокко в ноябре сорок второго. На следующий год он командующий вторым корпусом американской армии. Сейчас командует седьмой армией, которая высадилась недавно в Сицилии.

Сталин одобрительно кивнул:

– Все это так. Он проявил себя как весьма деятельный генерал. Франклин Рузвельт мне сообщил, что именно его армия должна будет высадиться в Норвегии, – Иосиф Виссарионович подошел к карте и ткнул трубкой в предполагаемое место высадки. – Думаю, что из этой операции получится толк.

– Но это еще не все, товарищ Сталин, – живо продолжал полковник. – Считаю, что назначение генерала Паттона курировать операцию по поиску Копья судьбы далеко не случайно. Дело в том, что он склонен к разного рода мистификациям и весьма неплохо разбирается в европейских ценностях. Кроме того, в свое подразделение он подобрал разного рода экспертов, которые сейчас только тем и занимаются, что ищут сокровища по всей Европе.

Верховный главнокомандующий отошел от карты и направился в сторону высокого комода, на котором стояла большая фотография. Всмотревшись, полковник с удивлением увидел, что это был снимок его жены. Прежде фотографии здесь не было. На этой карточке Надежда Аллилуева выглядела счастливой супругой любящего мужчины. Фотография была сделана незадолго до ее трагической гибели.

– Но главная их цель – это Копье судьбы, разве не так? – спросил Верховный.

Меркулов мгновенно повернулся в сторону Хозяина.

– Точно так, товарищ Сталин.

– Кое-что мне известно об этом копье, – лукаво улыбнувшись, добавил: – Все-таки у меня за плечами семинария. Всему христианскому миру оно больше известно, как Копье Лонгина. Святой Лонгин был особенно почитаем первыми христианами. Легенда, связанная с этим копьем, гласит о том, что он излечился от катаракты, после того, как ударил копьем распятого на Голгофе Христа. А так как на нем осталась кровь Спасителя, то само копье стало святым, так же как и Чаша Грааля, куда собиралась кровь Христа. – Иосиф Виссарионович объяснял размеренно, тщательно подбирая каждое слово. Чувствовалось, что он знал, о чем говорил. – И всякий, кто владеет этим копьем, обладает удивительной способностью приумножать добро, добиваться побед, совершать сверхчеловеческие поступки. – Сталин остановился и пытливо посмотрел на вытянувшегося полковника, уж не прячутся ли за показным подобострастием шальные мысли. И, видимо, убедившись в надежности боевого генерала, продолжил: – Но если этим копьем владел жестокий человек, то он превращался в злого гения.

– Точно так, товарищ Сталин! – охотно отозвался министр, преданно глядя в глаза вождю.

– Значит, вы говорите, что именно из-за этого копья Гитлер отважился на присоединение Австрии?

– Да, товарищ Сталин. Первая попытка присоединения была им предпринята в 1934 году. Тогда в Третьем рейхе был создан австрийский легион, который только тем и занимался, что проводил в Австрии саботажи, выводил из строя электростанции и железные дороги, да еще убивал сторонников прежнего канцлера. В июле тридцать четвертого австрийские нацисты подняли мятеж и убили австрийского канцлера Дольфуса. Муссолини тогда резко осудил политику Гитлера и к границе с Австрией выдвинул четыре дивизии. Гитлеру пришлось отказаться от немедленного присоединения Австрии. Но надежду заполучить копье он никогда не терял. А через четыре года, когда позиции нацистов в Австрии особенно усилились, он приказал вермахту начать подготовку к вторжению. Но прежде он направил в Вену руководителя оккультной организации «Аненербе» Вольфрама Сиверса удостовериться в том, что копье по-прежнему находится в городе. Как только он прибыл в Хоффбург, приказал начальнику австрийских СС Кальтенбрунеру взять музей под охрану. Уже на следующий день в Австрию вступили немецкие войска, и она объявлялась одной из земель Германии. А еще на следующий день Гитлер в сопровождении Гиммлера пришел в Хоффбург и заявил…

– Что он выполнил самую важную миссию в своей жизни, – закончил Иосиф Виссарионович.

Меркулов даже не удивился. Иногда ему казалось, что не существовало вопроса, в который бы Хозяин не вникал.

– Точно так оно и было, товарищ Сталин.

– Мы не можем допустить, чтобы Копье Лонгина оказалось в руках американцев. Я не мистик, а, скорее всего, наоборот… Но самой историей уже доказано, что тот, у кого оно находится, неизменно владеет миром. А рисковать я не имею права. Где, по-вашему, сейчас находится копье?

– По нашим оперативным данным, оно может быть спрятано в двух местах: в Нюрнберге и в Потсдаме.

– А то копье, что находится сейчас в «Доме Дюрера»?

За время недолгого разговора Сталин всерьез удивил Меркулова второй раз. В папке у министра лежала фотография «Дома Дюрера», в котором некогда жил знаменитый художник. В какой-то момент Меркулов хотел показать ее вождю, но, натолкнувшись на вопросительный взгляд Сталина, передумал.

– Подозреваю, что это, скорее всего, какая-то заготовка немецкой контрразведки. Вряд ли они стали бы выставлять Копье судьбы так откровенно, тем более в то время, когда город постоянно бомбят союзники. Настоящее местоположение копья точно не известно, но думаю, что искать его нужно именно в этих городах.

– Почему именно в них?

– Гитлер прирожденный мистик, а эти два города в истории Германии всегда играли очень значительную роль. По его мнению, через эти земли Германия должна была подпитываться силой.

– Тоже верно. До Нюрнберга нам не дотянуться, думаю, что со временем его захватят американцы, но вот Потсдам может быть наш. Так что завтра же отдам распоряжение, чтобы усилить наступление.

– Товарищ Сталин, даже если американцы сумеют раньше, чем наши войска, занять Нюрнберг, то нет еще гарантии того, что они сумеют узнать, где находится Копье судьбы. Может, нам следует создать группу из разведчиков и поставить им задачу, чтобы они поискали копье во всех возможных местах?

– А это идея… Вот только какой бы нам найти предлог, чтобы контрразведка действовала на их территории?

– Можно сказать, что группа направляется для координации действий для поимки военных преступников.

– Ладно, что-нибудь придумаем. А сейчас подберите группу, которая могла бы заняться поиском пропавших реликвий.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

Глава 19

ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ

Нюрнберг 1945 года, август

Первый город, в который направился капитан Хорн, был Нюрнберг, где по специальному приказу Гитлера хранилось Священное копье. И размещалось оно некогда в церкви Святой Екатерины. Сразу из аэропорта по разбитым немецким дорогам он подъехал к церкви, представлявшей собой после бомбежки унылое зрелище. Ожидания не оправдались. Вместо величественного собора он увидел груду обломков, посредине которых возвышалась труба старинного камина.

Вот и все что осталось от былого великолепия.

Путткамер Роберт, которого капитан прихватил с собой, даже не пытался скрывать накативших эмоций.

– Боже, что стало с городом! – повторял он без конца.

Поиски начинались не лучшим образом, но уходить просто так не хотелось. Повелев водителю подъехать ближе, капитан вышел из машины и направился прямиком к развалинам. Впечатление было удручающим. Вперемешку с камнями валялась церковная утварь: кубки, распятия, чаши. Месяц назад каждый из этих предметов представлял собой немалую ценность, но сейчас, обгорелые и побитые, они представляли собой лишь кучу мусора, совершенно не вызывая сочувствия у прохожих.

Наклонившись, капитан подобрал обломок от алтаря. Здесь же, в раскопе, отыскался смятый кубок. Церковь старинная, повидала немало, не исключено, что именно из этого сосуда когда-то причащались тевтонские рыцари, прежде чем отправиться в крестовый поход.

Подозвав адъютанта движением пальца, Уолтер Хорн распорядился:

– Развалины оцепить. Думаю, что здесь найдется еще немало ценного, – показал он на расплющенный кубок. – Потом напишете мне подробнейший доклад.

– Слушаюсь, сэр! – козырнул двадцатилетний сержант.

Генерал Паттон настоял на том, чтобы он взял этого молодца к себе в штат, сдержанно заметив, что совсем недавно морской пехотинец охранял самого президента Америки Франклина Рузвельта. Оно, конечно, и лестно заполучить столь ценного новобранца, но только трудно было найти применение великану в его ведомстве. И после некоторого раздумья капитан решил оставить его при себе, сделав адъютантом.

Служил Рузвельту, послужит и Уолтеру Хорну.

Парень, услышав о решении, немного загрустил, разумеется, он рвался на передовую, за наградами. Отправляясь на фронт, вряд ли предполагал, что придется заниматься писаниной и оприходовать ценности. Но ведь кому-то нужно заниматься и этим, а победа состоит из многих, на первый взгляд, незначительных вещей.

Если будет вести себя примерно, то без орденов не останется. Так что с войны вернется еще героем. Будет что впоследствии рассказывать внукам.

Единственным целым зданием в близлежащих кварталах оставалась небольшая сторожка около церкви, сделанная из гранитных блоков. Она представляла собой сплошной монолит. Но ей тоже досталось, – посеченная осколками снарядов, сторожка выглядела израненной.

Дверь неожиданно открылась, и на битый кирпич, сгибаясь под тяжестью лет, вышел тощий старик:

– Вы кого-то ищете? – спросил он на приличном английском.

– Вы здешний сторож?

– Нет… Здесь когда-то сторожем был мой сын. Но год назад его забрали на Восточный фронт. Мой дом разрушен, и я просто у него живу.

– Кажется, в этой церкви находилось Копье судьбы?

– Перед самым налетом союзников его вывезли в «Дом Дюрера».

– Что сейчас с «Домом Дюрера»?

– Он точно в таком же состоянии, как и эта церковь, – махнул старик на развалины.

– А где же тогда находится Копье судьбы?

– Полагаю, что его увезли куда-то в более безопасное место. Фюрер им очень дорожил.

– Кто может знать об этом?

– Об этом может знать только бургомистр Либель.

– Почему именно он?

– Потому что именно он является хранителем Копья.

– Откуда вам это известно?

Пожав плечами, старик отвечал:

– Об этом все знают.

– А где можно найти бургомистра?

– Вы его в городе не найдете, – обвел он свободной рукой руины. – Тут даже и укрыться негде. За городом у него есть дом, вот там он и проживает.

Столь редкая удача случается не сразу, – едва приехал в город, как тотчас напал на след Священного копья. Стараясь не поддаваться распирающим эмоциям, капитан сдержанно спросил:

– Вы в этом уверены?

– А куда же ему деться? – пожал плечами старик. – На правом берегу реки Пегниц у него стоит большой дом. Он виден издалека.

– Откуда вы так хорошо разговариваете по-английски? – улыбнувшись, капитан перешел на немецкий язык.

– Моя покойная жена была англичанка. Так что пришлось выучить.

– Если у вас возникнут какие-то трудности, обращайтесь ко мне. Меня зовут капитан Хорн. Я еще будут здесь некоторое время.

Козырнув, капитан направился к машине. На заднем сиденье с унылой физиономией сидел сержант Джон Лоренс. Свою фронтовую жизнь он представлял несколько иначе, а теперь еще одно бумажное поручение, требующее немедленного разрешения. Уж лучше бы он катал по Белому дому господина Президента.

– Вот что, Джон, – повернувшись к сержанту, проговорил Уолтер Хорн. – Нам нужен бургомистр Нюрнберга Вилли Либель. Узнаешь, где находится его дом, и арестуй его. И предупреждаю, – погрозил капитан пальцем. – Стрелять нужно только в самом крайнем случае. Этого господина Либеля следует обязательно взять живым!

* * *

Фронт неумолимо приближался к городу. Раскаты орудий становились все продолжительнее, а грохот делался все сильнее. Уже не было ни для кого секретом, что через два-три дня, максимум через неделю, американцы сомнут немногие части, выставленные на пути их продвижения, и войдут в Нюрнберг.

Двадцать восьмого июля в солнечный ясный день бургомистр решил созвать совещание, на котором в последний раз решил выслушать всех начальников подразделений. Обычно на таких совещаниях присутствовал и господин Либель, но накануне бургомистр вдруг почувствовал недомогание и, позвонив в ратушу, сообщил о том, что приехать не сможет.

Возможно, именно нездоровье спасло его от гибели. Уже через час с западной стороны к городу подлетело несколько десятков бомбардировщиков. Не встречая особого сопротивления, они летели необычайно низко над землей, сделав разворот как раз над его загородным домом. Высунувшись из окна, Либель мог рассмотреть в кабинах американских пилотов.

Первый массированный авианалет пришелся на ратушу и близлежащие кварталы. Где-то внизу робко огрызнулась артиллерия, а потом залпы умолкли в грохоте бомб. Земля содрогнулась от страшного грохота. Через открытое окно Либель видел, как над городом полыхнуло пламя, и дым в считаные секунды застелил горизонт. После первой волны бомбардировщиков пошла вторая. За ней третья, четвертая…

Либель с ужасом думал о том, что вряд ли в этом огне могло уцелеть хоть что-то живое. С тоской подумал о том, что с этой минуты он лишился работы, более не стало сослуживцев и друзей.

* * *

Войска, лишенные единого командования, беспорядочно отступали. В этой суматохе про бургомистра просто позабыли. Каждый был озабочен собственным спасением. Американцы объявились в городе неожиданно, просто вдруг смолкли орудия, а когда он выглянул в окно, то увидел, что по дороге мимо его дома движется колонна армейских машин. Уходить было некуда.

Весь следующий день он ждал ареста. Поначалу было просто не до него, где-то на окраине города трещали автоматные очереди, – сопротивление оказывали разрозненные отряды СС, скрывавшиеся в разрушенных зданиях. Потом умолкли и они.

Так прошли последующие пять дней. Не зная, чем себя занять, он в немереных количествах поглощал марочное вино, которого в глубоком подвале его дома было десятки тысяч бутылок. Во всяком случае, через бокал вина жизнь выглядела не столь удручающей, какой виделась из окон его дома.

На шестой день господин Либель затуманенным взором глянул на часы, – маленькая стрелка неминуемо приближалась к шести. Даже сейчас он просыпался по обыкновению рано, но, не зная, чем себя занять, велел принести Эриху, старому слуге, который когда-то служил еще его отцу, дюжину бутылок рейнского вина.

Старый слуга глянул на хозяина укоризненным взглядом, но перечить не посмел, и последующие четыре часа он только тем и занимался, что методично выпивал одну бутылку за другой, забывая про нарезанную закуску. Странное дело, но хмель его особенно не брал, просто голова наливалась чугунной тяжестью, путая ход мыслей.

В этот раз был поставлен его личный рекорд – в углу кабинета стояло восемь опорожненных бутылок, и надо было учитывать, что стрелки часов даже не перевалили за полдень.

– Эрих! – громко крикнул Либель.

Появился слуга. Как обычно, в отглаженном костюме и белоснежной рубашке, он выглядел безукоризненно. Всегда одинаково корректный слуга представлял собой верх учтивости. Причем никогда нельзя было понять, что творится у него в душе. Даже когда полгода назад у него на Восточном фронте убили сына, он ничем не показал своего гнетущего настроения, разве что его большие голубые глаза наполнились еще большей грустью.

– Принеси мне еще с десяток бутылок вина, – распорядился Либель.

– Вилли, вам нельзя столько много пить вина, – мягко возразил старик. – Это может пагубно сказаться на вашем здоровье.

Либель невольно расхохотался.

– Эрих, и ты говоришь о здоровье? Да разве оно мне нужно сейчас, если через пару дней меня просто поставят к стенке. Давно американцы в городе?

– Уже пять дней, – спокойно отвечал Ганс, как если бы происходящее за окном его мало интересовало.

– Ты как считаешь, Ганс, они меня повесят или все-таки расстреляют? Победитель всегда прав. По их мнению, я просто военный преступник.

– Вашей вины ни в чем нет, вы, как и многие другие, выполняли приказ.

– Весьма слабая отговорка, – отмахнулся Либель. – Так будут говорить многие. Хотя, признаюсь честно, я бы предпочел оказаться в плену у американцев, чем в гостях у русских. Ха-ха-ха! – Чуток задумавшись, продолжил: – Хотя по большому счету разницы нет, от какой именно пули придется умирать.

Выглянув в окно, Либель увидел, как по дороге, выстроившись в стройные колонны, двигалась американская пехота. Он различал их лица, в подавляющем большинстве молодые. Им удалось запрыгнуть в последний вагон поезда под названием «Победа», и война казалась для них приключением, о котором они впоследствии будут рассказывать своим подругам. Вряд ли они выглядели бы столь впечатляюще три, а то и два года назад.

Вдруг его внимание привлекла группа из десяти американских солдат, двигавшаяся по направлению к его дому. То, что это не случайные люди, было понятно по их собранным движениям, сосредоточенным лицам. Взяв в полукруг его дом, они передвигались теперь короткими перебежками, как если бы опасались угодить под огонь автоматчиков, стараясь между тем отрезать пути к отступлению.

Вот и дождались! На душе отчего-то полегчало.

– Знаешь что, Ганс, не нужно мне никакого вина, – грустно сказал бургомистр. – К нам пожаловали гости. Так что иди, встречай их.

На лице старика отразилось беспокойство. За время долгой службы он успел привязаться к своему хозяину и воспринимал его как сына. В этот раз Вилли выглядел как-то иначе. В нем что-то произошло.

– Господин бургомистр, надеюсь, что вы…

– Не переживай, Ганс, – улыбнулся Либель, – я сделаю все, что нужно. Не забывай, все-таки в моих жилах течет кровь тевтонских рыцарей, один из моих предков был у Фридриха Барбароссы оруженосцем, а это кое-что значит.

Едва кивнув, Ганс вышел. Приход американцев означал одно: они уже узнали о том, что он является хранителем копья, и будут его мучить до тех пор, пока он не выложит о реликвии всю правду. Если Германия не сохранилась как великое государство, так уж пусть тайна о Священном копье останется похороненной навсегда.

Во входную дверь раздался настойчивый громкий стук – то вламывались непрошеные гости. Послышалась громкая английская речь. Либель никогда не думал, что язык Шекспира может быть столь невыносимым. Победители не бывают терпеливыми, пройдет максимум минута, и они взорвут дверь вместе с прихожей.

Внизу громыхнуло два оружейных выстрела. Либель невольно улыбнулся: некогда Ганс был неплохим солдатом и начинал свою службу при генерал-фельдмаршале Пауле фон Гинденбурге. Просто так им его не заполучить. Он не ошибся в старике, тот всегда умел понимать своего хозяина с одного взгляда, а кроме того, он ни за что не упустит возможности отомстить за погибшего сына. В ответ прозвучала раздраженная автоматная очередь. Победители начинали нервничать, не такого они ожидали приема.

Вновь бухнул оружейный выстрел, заставив американцев посторониться. Некоторое время царила тишина, как если бы нападающие чего-то выжидали. А еще через несколько секунд громыхнул взрыв, заставив содрогнуться здание. Через минуту американцы поднимутся к нему в кабинет. В холле отчетливо раздавалась отрывистая английская речь, американцы ступали осторожно, готовясь к очередным неприятностям. Старик был мертв, иначе бы он угостил наглецов очередной порцией свинца.

Отряхнув с мундира посыпавшуюся штукатурку, Либель подошел к большому портрету Гитлера, висевшему в его кабинете. Вытащив из кобуры «Вальтер», он вскинул руку вверх и громко прокричал:

– Хайль Гитлер!

После чего сунул ствол пистолета в рот и нажал на курок…

Глава 20

ПОИСКИ СВИДЕТЕЛЕЙ

1944 год, август

На доклад к капитану Джон Лоренс явился обескураженным, виноватых глаз на суровое лицо начальства старался не поднимать. Случилось худшее из того, что можно было ожидать, – бургомистр Либель мертв. А ведь предупрежден был заранее, что Либель нужен только живым.

– Наша вина здесь минимальная, сэр, – пытался оправдываться Джон. – Бургомистр застрелился. Когда мы ворвались в его кабинет, он уже лежал перед портретом Гитлера с простреленным черепом. Неприятная картина, – невольно поморщился Джон, вспомнив развороченный затылок Либеля.

– Вы должны были подобраться к его дому незаметно. А устроили такую стрельбу, что в соседнем городке было слышно.

– Незаметно не получилось, сэр, – продолжал оправдываться сержант. – Старик, который находился с ним в доме, из ружья ранил рядового Уолберга и капрала Энистона. Последнего и вовсе тяжело, еще неизвестно, выкарабкается ли… Нам пришлось взорвать дверь гранатой.

Сержант Джон Лоренс стоял навытяжку, посматривая на капитана из-под низко опущенного козырька. Парень был дисциплинирован, аккуратен и по-военному надежен, а то, что произошло, можно было бы списать на обычную случайность. Но не хвалить же его за просчет!

Каких-то пару месяцев назад сержант Джон общался с президентом Рузвельтом, по-своему даже был его ангелом-хранителем, а теперь находится едва ли не в эпицентре войны и, судя по его поведению, нисколько не жалел о том, что поменял чистый вашингтонский воздух на пороховую гарь. Если такие парни служат в Белом доме, то за президента Рузвельта можно не волноваться.

– Садитесь, сержант, – наконец смилостивился Хорн.

– Спасибо, сэр, – сказал сержант, присаживаясь на указанный стул.

– Скажу вам честно, теперь поиски копья значительно усложняются. Бургомистр Вилли Либель являлся ключевой фигурой, теперь я даже не знаю, с чего следует продолжить поиски.

Смягчаться не следовало, пусть же осознает, что непосредственное начальство им недовольно, и если он и дальше будет проваливать поставленную задачу, то поломает себе карьеру, и никакой Белый дом ему не поможет!

– Мне кажется, что следует начать поиски с фильтрационных лагерей, именно там могут находиться люди, причастные к Копью судьбы, – уверенно произнес сержант.

– Откуда такое предположение?

– В последний раз Священное копье увозили из «Дома Дюрера». По-своему происходящее больше напоминало войсковую операцию. В нее было вовлечено очень много военных, так что наверняка кто-нибудь слышал о Священном копье. Раствориться или исчезнуть организаторам этой акции тоже негде, Западная Европа оккупирована нашими войсками. Восточная Европа находится под русскими. Наивно было бы думать, что они станут пробиваться на восток, где их ждет Сибирь, а то и смерть. Они затаились где-то рядом.

А этот сержант весьма неглуп. Впрочем, иных в Белый дом не берут.

– Хорошо, – кивнул капитан Уолтер Хорн, – вот вы этим и займетесь. А для начала посмотрите в ратуше, не исключено, что копье находится где-то под развалинами.

– Слушаюсь, сэр, – весело гаркнул Джон Лоренс.

* * *

За свое очередное задание сержант Лоренс взялся со всей серьезностью, на которую был способен. Уже через час развалены ратуши были оцеплены и два взвода пехоты самым тщательнейшим образом растаскали обломки, выискивая все, что могло бы пригодиться для дальнейшего расследования.

Сержант Лоренс придирчиво осматривал предметы, извлеченные из-под обваленных стен, и не переставал наставлять:

– Без внимания не должна остаться ни одна бумага! На ней может быть все, что угодно… Какие-то шифры и место, где следует искать копье.

После того как основная часть завалов была растаскана, выяснилось, что каким-то неведомым чудом уцелело помещение секретариата, в котором отыскалось три несгораемых сейфа с документами. В них-то и содержался полный список всех тех, кто работал в ратуше и мог быть причастен к сокрытию Копья судьбы.

Первым, кто вызывал интерес, был секретарь бургомистра. Его удалось отыскать в подвале собственного дома, где он вместе с женой и малолетними дочерьми прятался от налета союзников.

Жалкий, скрюченный, он испуганно смотрел на гиганта-сержанта и все время твердил о том, что ничего не знает о Копье судьбы. Даже сейчас, когда Германия фактически была повержена, местонахождение Священного копья оставалось государственной тайной номер один.

– Я всего лишь секретарь, – говорил он, – если кто и знает, где находится Копье судьбы, так это будет Хайнц Шмайсснер и доктор Конрад Фрайс.

– А с чего вы взяли, что о копье знают именно они? – спросил сержант через крепконогую переводчицу.

Женщина была старше Джона лет на восемь, но ее призывная улыбка свидетельствовала о том, что симпатии не признают возраста и она готова утешить юношу на правах старшей подруги. Сержант был доволен подобным сотрудничеством и рассчитывал, что в ближайший вечер непременно откликнется на ее зовущую улыбку.

– Они часто приходили к господину бургомистру и подолгу разговаривали. Однажды, когда я вошел к нему за подписью, то стал свидетелем того, как они разговаривали о Копье судьбы.

– И что же они говорили?

– Что Копье Лонгина нужно перепрятать. Но деталей я не знаю, потому что они тотчас умолкли. Я забрал нужные документы и ушел. А они вновь продолжили разговор.

– Где сейчас могу быть Хайнц Шмайсснер и доктор Конрад Фрайс? – задал сержант очередной вопрос.

Женщина-капрал мгновенно перевела вопрос и с готовностью посмотрела на Джона Лоренса. В голове начинали кружить разные мысли далеко не рабочего свойства, глаза непременно норовили скользнуть ниже юбки, из-под которой выпирали крепкие круглые коленки. Интересно, а во внеслужебное время она столь же покладиста?

– Доктор Конрад Фрайс исчез недели за две до бомбардировки. Кто-то из сотрудников рассказывал, что видели его в имении жены.

– Где находится это имение?

– Точный адрес не знаю, но где-то недалеко от Нюрнберга.

– А где может быть Хайнц Шмайсснер?

– Последний раз я его видел сразу после бомбежки. Вместе с семьей он шел в потоке беженцев, они повстречались мне недалеко от ратушной площади.

– В чем он был одет?

– На нем была гражданская одежда… Прежде я никогда не видел Хайнца Шмайсснера в цивильном костюме. Он всегда носил эсэсовскую форму. Мне даже показалось, что это не его костюм, уж слишком нелепо он в нем выглядел.

Похоже было, что секретарь не врал, ему просто не было в этом необходимости. Но не мешало продержать его некоторое время под замком, во всяком случае, до тех пор, пока не будут найдены люди, способные пролить свет на исчезновение копья.

– Как вы думаете, – обратился сержант к переводчице, – он говорит искренне?

В деле у него имелись фотографии Хайнца Шмайсснера и доктора Конрада Фрайса. Вот только часто снимки не всегда точно передают живость натуры.

– Не думаю, что он что-то скрывает. Он выглядит очень напуганным, сэр.

Все-таки в этом что-то есть, когда такая красивая женщина называет тебя «сэром». Тот самый случай, когда не грех воспользоваться служебным положением.

– Хорошо… Будем искать этих двоих.

Глава 21

НОВОЕ ЗАДАНИЕ

Потсдам, 1945 год, 20 апреля

Две недели назад майора ГБ Алексеева вызвали к министру НКГБ Меркулову. За последние три года он побывал у него шесть раз: четырежды с группой офицеров и дважды вызван персонально, в связи с делом о покушении на товарища Сталина. Так что это был седьмой раз. Вроде бы тропинка проложена, в какой-то степени можно назвать случившееся рабочим моментом, и все-таки сердечко билось тревожно. Мало ли!..

А когда он перешагнул приемную и его встретил спокойный взгляд секретаря, от души значительно отлегло.

Ждать пришлось недолго, уже минут через десять он был вызван в кабинет. Всеволод Николаевич Меркулов сидел за большим письменным столом и распекал в телефонном разговоре кого-то из заместителей. Повернувшись к стоящему в дверях Алексееву, молча указал на свободный стул с правой стороны от себя.

Уверенным шагом майор пересек кабинет. Через окна министерского кабинета была видна Лубянская площадь, Феликс Дзержинский, застывший в бронзе. Но из министерского окна привычная картина выглядела как-то иначе. Внушительнее, что ли.

Положив телефонную трубку, Меркулов заговорил вдумчивым голосом:

– Тут такое дело, Сергей Васильевич, товарищ Сталин отдал распоряжение создать рабочую группу по поиску германских сокровищ. Вы, наверное, знаете о том, что немцы свозили к себе сокровища со всей Европы, а когда наши войска стали продвигаться к их границам, они занялись тем, что стали их усиленно прятать. – Алексеев уже давно обратил внимание на привычку министра обращаться к подчиненным по имени в тот момент, когда хотел подчеркнуть важность разговора.

– Знаю, товарищ министр.

Меркулов удовлетворенно кивнул:

– Задача этой группы заключается в том, чтобы отыскать припрятанные сокровища.

– Понимаю.

– Руководителем этой группы назначаетесь вы.

– Слушаюсь, товарищ министр!

– Это еще не все… По оперативным данным нам известно, что американцы проводят точно такую же работу. И в этом деле у них имеются весьма серьезные результаты. Огромное количество шедевров – картины, изделия из золота, исторические и культурные ценности уже вывезены за океан, откуда им не будет возврата. Но это отдельная тема для разговора. Значительная часть их усилий направлена на поиски Копья судьбы. Вы что-нибудь слышали о таком?

– Это то копье, которым Гай Кассий ударил Христа.

– Верно. Мы должны опередить их и добраться до копья первыми. Это наша главная цель, Копье судьбы должно быть в России! Желательно, конечно, проработать операцию, чтобы пустить американцев по ложному следу. В этом случае у нас появится преимущество во времени.

– Понимаю, товарищ министр.

– Если вам все понятно, тогда выезжайте на место немедленно. И уже в Германии разберитесь со всеми этими делами поподробнее.

– Слушаюсь, товарищ министр.

* * *

Уже через день Алексеев вылетел на фронт, где вступил в новую должность начальника войсковой разведки армии. Майор ГБ в Красной Армии приравнивался к званию полковника, так что вместе с новой формой он получил еще и новые погоны. В этот же день он отдал распоряжение выявить всех, кто мог быть причастен к имперским сокровищам, и уже вечером держал в руках полный список.

Половину из них он забраковал сразу, так как в силу невысокого служебного положения они вряд ли могли быть допущены к секретам рейха. Но вот к оставшимся он присматривался особенно тщательно. В итоге он выделил троих, кому действительно могли быть известны музейные секреты Третьего рейха.

Пообщавшись с первыми двумя, майор Алексеев сумел убедиться, что оба явно не тянули на хранителей имперских сокровищ в силу слабости натуры (легко впадали в истерику, клялись, что не ведают ни о каких реликвиях и являлись всего лишь музейными работниками). Поразмыслив, он решил, что им можно было доверить разве что рисунки уличных художников.

Но вот третий впечатление произвел.

Мужчина совершенно не походил на музейного работника: крупный, атлетичный, с широким разворотом плеч, он больше походил на десятиборца в пике своей формы. Но это только подчеркивало правильность выбора. Больше всего немцы доверяют именно таким типам с арийской внешностью. А кроме того, он обладал колоссальной выдержкой. Сразу было понятно, что перед ним настоящая фигура, с которой придется считаться, а раз так, то нужно было применить новые формы допроса. Прежде чем начать серьезный допрос, он велел узнать о нем все, а когда данные были получены, велел привести пленного.

Переводчиком был немолодой лейтенант ГБ. До войны он восемь лет проработал на нелегальном положении в Германии. Таким людям Алексеев не доверял, если покопаться в его биографии, так наверняка можно отыскать немало темных пятен.

– Ваше имя?

– Хайнц Шмайсснер, – отвечал немец, посмотрев на переводчика.

– Звание?

– Штандартенфюрер СС.

– Вот оно как… Как вы попали в плен?

– Я пробирался в Дрезден, там у меня… живут знакомые. Я был вместе с толпой беженцев, когда налетели бомбардировщики. Меня контузило… А потом меня взяли в плен проходившие мимо русские солдаты. Наверняка все это записано в моем деле.

– Записано, – сдержанно подтвердил Алексеев, рассматривая крепкую фигуру арестованного. – Мы не будем церемониться. Мы знаем, где проживает ваша семья, господин Шмайсснер. – Арестованный молча слизывал с разбитой губы кровь. – В Дрездене… Там находятся наши войска. Нам известно, что у вас есть старенький отец, который воевал еще в Первую мировую. Престарелая любящая мать… Кажется, у вас было еще два брата, которые погибли на Восточном фронте? – Хайнц Шмайсснер проглотил горький ком. – Теперь вы для матери единственная надежда, она так хочет дождаться внуков. И если я вас здесь пришлепну, то ее желаниям не суждено сбыться. А я сделаю это… Или вы в этом сомневаетесь?

– Нет.

– Тогда я бы вам советовал не огорчать свою старенькую мать и сказать нам, где находится Копье судьбы.

Атлет отрицательно покачал головой:

– Вы можете меня расстрелять прямо сейчас.

Холодная, почти высокомерная выдержанность только подчеркивала его волю к жизни. Его можно было понять, – обидно умирать именно в те минуты, когда смолкли пушки.

– Я навел о вас справки, в Дрездене вас дожидается невеста, неужели вам ее не жаль? – Выдвинув ящик стола, он извлек из него пистолет. – Если вы сейчас не скажете, где Копье судьбы, то я вас тут же расстреляю. Мне просто неохота терять на вас время. Не скажете вы, скажет кто-нибудь другой.

Переводчик удивленно посмотрел на полковника, после чего перевел.

– Вы не посмеете, я пленный.

– В первую очередь вы для меня враг, а потом все остальное. И так считаю до трех… Раз… Два…

– Хорошо, я вам скажу, но мне нужна гарантия, что моих родственников не тронут.

– Считайте, что вы ее уже получили.

– Копье судьбы находится в подвалах Нюрнбергской крепости. Для Копья судьбы оборудована специальная комната. Само копье находится в сейфе.

– Вот оно что. – И тут к полковнику пришла неожиданная идея. – Если вы сделаете все так, как я вам предлагаю, то вы потом беспрепятственно поедете к своей невесте. Вы согласны?

– Да.

– Так вот, мы переправим вас на американскую территорию. Некоторое время вы просидите в лагере, а потом случайно проговоритесь о том, что вам известно, где хранится Копье судьбы. Что вы были один из тех, кому поручено было его перепрятать.

– Это невозможно. Таких людей назначает сам фюрер.

– В этой неразберихе, что сейчас царит, возможно все. Американцы непременно заинтересуются вами, а потом вы им скажете, где лежит копье. Разумеется, это будет не настоящее место. Вас устраивает такой расклад?

– Вы гарантируете, что оставите мне жизнь?

– Я даже гарантирую, что лично отведу вас к старенькой маме… Но если откажетесь, то я расстреляю не только вас, но и ваших родителей.

– Хорошо. Я согласен.

– Куда, по-вашему, можно еще спрятать Копье судьбы?

– Я бы вывез его из Нюрнберга.

– Куда?

– Например, спрятал бы его в одном из озер.

– Озеро, говорите, – задумался на минуту капитан. – Ну что ж, пускай будет озеро.

Глава 22

ДОПРОС

1945 год, 23 апреля

В тот же день капитан Хорн разослал по всем фильтрационным лагерям фотографию штандартенфюрера СС Хайнца Шмайсснера. В начальники лагерей ставят людей весьма педантичных и исполнительных, так что если он не убит где-нибудь в перестрелке и не завален кирпичами во время бомбардировок, то его обязательно выявят в течение ближайших суток.

Ожидания оправдались сполна.

Уже на следующий день пришло сообщение о том, что штандартенфюрер СС Шмайсснер был выявлен в лагере номер QW 27, размещавшемся под Мюнхеном. Сославшись на приказ генерала Паттона, капитан немедленно затребовал арестованного штандартенфюрера в свое распоряжение, и уже через пятнадцать часов в сопровождении двух морских пехотинцев его привели в комендатуру, где расположился капитан Уолтер Хорн.

Едва Шмайсснер вошел в кабинет (не перевалился через порог, как это делает подавляющее большинство заключенных, а именно вошел, высоко подняв красивую ухоженную голову), как стало очевидным, что именно такому человеку можно доверить тайну Копья судьбы. Высокий, державший на своих плечах потолок, он, даже находясь в плену, производил благоприятное впечатление на всякого, кто его видел. Голову не гнул, как если бы пришел в американскую комендатуру выслушать доклад. Так мог выглядеть только эсэсовский офицер.

Капитан Уолтер Хорн с интересом посмотрел на переводчицу. Капрал сидела, распрямив спину, прямые ноги скрещены под стулом. На волосах, скрученных в плотный пучок, кокетливо устроилась пилотка. Женщина была хороша. Только одним своим видом она поднимала боевой дух американских солдат. Прежде она служила в штабе армии, но была вынуждена уйти из-за громкого романа с молодым бригадным генералом. Ничего особенного в подобных отношениях не было, на фронте такие связи чаще правило, чем исключение. Женщина во все времена нуждается в защите и покровительстве. Но в дело вступила обиженная жена бригадного генерала и написала командующему армии Паттону жалобное письмо, в котором просила заступничества. Бригадному генералу погрозили пальчиком, а красивую переводчицу, по ее же собственной просьбе, отправили на передовую.

Вот только непонятно, чего же здесь искала женщина: шальной смерти или такой же бедовой любви?.. А женщину было жаль, все-таки развалины города Нюрнберга – не для такой красавицы.

Улыбнувшись переводчице, капитан перевел взгляд на сержанта Джона Лоренса, сидевшего от него по правую руку с напряженно изогнутой спиной. За последний месяц он сумел убедиться, что новенький не такой телок, как это могло показаться вначале. Именно ему удалось составить полный список всех тех людей, кто так или иначе мог быть причастен к Копью судьбы, и отыскать весьма важную птицу – штандартенфюрера СС Шмайсснера.

Но главное достоинство Джона, пожалуй, заключалось в другом: он сумел приручить переводчицу, которая вот уже целую неделю наведывалась к нему сразу после полуночи. Теперь капитан улыбнулся сержанту: «Бедная наивная девочка, неужели она думает, что такие вещи можно скрыть, тем более в армейском коллективе».

Где-то капитан завидовал этому молокососу. Вот ведь как судьба подыгрывает человеку: родился в богатстве, успел послужить в Белом доме, теперь занимается перспективным делом, за которое в случае его успешного выполнения последуют немалые награды, а еще заполучил в собственность такую красивую женщину!

А может, отправить этого любимчика фортуны куда-нибудь на передний край, пока не кончилась война, а самому занять его место? От пришедшей мысли капитан повеселел.

Немецкий язык капитан Уолтер Хорн проходил в колледже, где числился одним из лучших студентов. Причем немецкий у них преподавала старая еврейка, бежавшая из нацистской Германии в Америку. Она сумела передать своему курсу не только любовь к языку, в котором для нее практически не существовало секретов, но и к самой Германии. Уолтер Хорн, говоривший на немецком практически без акцента, теперь мысленно благодарил ее за то, что она заставляла разучивать его целые главы из «Фауста».

Сегодня можно было бы вполне обойтись без переводчицы, но видеть красивую женщину всегда приятно, затем же лишать себя такого удовольствия!

– Садитесь, – указал капитан на стул.

Тощий, с длинными ногами и невероятно прямой спиной, штандартенфюрер напоминал аиста, оказавшегося в тесной клетушке. Едва кивнув в благодарность, протопал до стула и мягко опустился.

– Через несколько дней будет захвачен Берлин и Германия капитулирует.

Губы штандартенфюрера едва заметно скривились. Отвернувшись, он смотрел в окно. Не самое благоприятное начало беседы.

– Я не уполномочен подписывать акт о капитуляции.

– А вы не без юмора. Значит, для Германии не все потеряно, если ее офицеры в столь драматические дни позволяют себе шутить.

– Вы хотели у меня что-то спросить?

Капитан усмехнулся:

– Не думал, что вы куда-то торопитесь. Я полагал, что у нас достаточно времени для разговора. Ну если вам так не терпится… Перейду сразу к делу. Скажите нам, где находится Копье судьбы?

– Какое еще Копье судьбы? – сглотнул горький ком штандартенфюрер.

– Неужели вы запамятовали? – удивленно спросил капитан Уолтер Хорн. – То самое, которым Гай Кассий проткнул бок Иисусу Христу. Это копье еще называют Священным копьем, Копьем Лонгина, Копьем власти, у него много названий… Вспомнили? – сочувственно всмотрелся он в побелевшее лицо эсэсовца. – А я уж беспокоиться начал. Думал, может, у вас с памятью чего-то случилось. Вы ведь были один из тех, кто отвечал за сохранность копья. Не так ли? Так где оно находится?

– Мне известно не больше вашего. Фюрер отдал распоряжение перевезти копье в «Дом Дюрера», где оно находилось до последнего времени. Я бы рекомендовал вам поискать его под обломками, – выдавил из себя штандартенфюрер.

– Вам не хуже меня известно, что в «Доме Дюрера» его нет. Незадолго до бомбардировки все имущество здания было вывезено в неизвестном направлении. Об этом знает весь город.

– Если вам об этом известно, так почему вы меня спрашиваете? Идите и возьмите копье там, где оно лежит, а меня верните в лагерь для военнопленных.

– В лагерь для военнопленных вы еще успеете, – заверил капитан. – Однако вы крепкий орешек. Знаете, а я ведь предполагал, что беседа будет именно такой. Вы ведь офицер СС, а эта элита вермахта, вас просто так не разговоришь. – Штандартенфюрер СС Шмайсснер продолжал молчать, крепко сжав губы. – Так вот я вас еще раз спрашиваю, куда именно отвезли копье?

– Я не знаю, – зло разлепил губы штандартенфюрер.

– Хотя вы враг, но в чем-то вы мне даже импонируете, держитесь достойно, трусом вас назвать нельзя. Я не первый день на войне, и мне приходилось видеть, как люди ломаются. Даже самые сильные… просто нужно подобрать подходящее слово. Мне бы не хотелось превращать вас в грязь.

Боковым зрением капитан Уолтер Хорн увидел, как переводчица подсела к сержанту Джону Лоренсу и переводила ему содержание разговора. Тот, скрестив руки на груди, понимающе качал головой.

– Однако если вы будете упорствовать, то я вынужден буду это сделать. Идет война, гибнет масса людей, на этой войне уже нет более места жалости. И кто обратит на вас внимание, если у вас будут перебиты руки или ноги? Вы никому не будете нужны, кроме своей матери… Подумайте… Последний раз вас спрашиваю, вы имели к Копью Лонгина отношение?

– Имел, – выдавил из себя Шмайсснер.

– Какое именно?

– Я занимался эвакуацией ценностей. Налеты союзников продолжались все чаще, были более продолжительными, и мы понимали, что Копье судьбы может просто погибнуть под развалинами…

– И вы решили Копье судьбы перепрятать?

– Да, – не без труда согласился Шмайсснер. – Было принято решение спрятать копье в более надежном месте.

– И кем же было принято такое решение?

– На самом высоком уровне, рейхсфюрером СС Генрихом Гиммлером. Но думаю, что этот вопрос был согласован с фюрером.

– Та-ак, продолжайте.

– Операция производилась в строжайшем секрете, ночью, – глухим голосом, будто бы через силу, говорил штандартенфюрер СС Шмайсснер. – Взвод охраны оцепил «Дом Дюрера» и прилегающие переулки. Все ценности, находящиеся в доме, мы переложили в ящики. Копье судьбы сначала было упаковано в деревянный ящик, а потом в металлический.

– И куда же вы его повезли? – поторопил Уолтер Хорн вдруг умолкшего Шмайсснера.

– К озеру Целль, в Австрии, – выдавил из себя штандартенфюрер. – Там, на глубине, мы и затопили ящики.

Капитан удовлетворенно кивнул:

– Кто-нибудь знал о том, что Копье судьбы будет спрятано именно в озере?

– Операция проводилась в строжайшей тайне. – Легкая заминка, и штандартенфюрер СС Шмайсснер с уверенностью продолжил: – В колонне об этом никто не знал, кроме меня. Я показывал водителю дорогу, куда следует ехать.

– Как же вы их затопили?

– На озере были установлены плоты, с которых ящики были выброшены на глубину.

– Их возможно вытащить?

– Для этого нужно специальное водолазное снаряжение.

– Надеюсь, вы не забыли дорогу до этого озера?

– Не забыл, – выдавил из себя штандартенфюрер.

– Прекрасно, будьте готовы к тому, что послезавтра мы выезжаем к этому озеру.

Глава 23

ГЕНЕРАЛЬСКОЕ СЛОВО

Нюрнберг, 23 апреля

Вечером этого же дня в комендатуру постучался тощий человек с двухдневной щетиной. На вопрос часового, что ему здесь нужно, он твердо заявил, что ему нужно переговорить с командованием по очень важному вопросу. К подобным визитам капитан Уолтер Хорн привык. Чем ближе был финал военных действий, тем больше было благожелателей. Чаще всего он отправлял их к одному из своих заместителей, который терпеливо выслушивали все их сообщения, записывая наиболее ценное из услышанного в блокнот. Некоторые сведения были весьма полезными. Но вряд ли они в какой-то степени приближали окончание войны. Сообщения больше касались предполагаемых военных преступников, которые, смешиваясь с военнопленными, рассчитывали заполучить лучшую долю. Но в этот раз капитан решил лично расспросить гостя.

То, что это был кадровый военный, можно было понять с первого взгляда (пусть даже его прямая худая фигура пряталась под серым длинным плащом довоенной старомодной выкройки), в первую очередь выдавали его глаза – пронзительные, волевые, какие обычно встречаются у людей, наделенных немалой властью. Капитан Хорн вдруг поймал себя на том, что ему хочется подняться из-за стола и вытянуться по швам. Он едва преодолел возникшее желание, вспомнив, что в кабинете находится на правах хозяина.

Откинувшись на спинку стула, капитан забросил ноги на стол, предоставив возможность вошедшему разглядывать его подошвы. Вряд ли арийцу, привыкшему к строгой дисциплине, понравится столь вальяжная поза разнузданного американца. Придется потерпеть, тебя сюда никто не звал.

– Что вас привело сюда? – спросил Уолтер Хорн, сверля прямую переносицу вошедшего.

– Я оберштурмбаннфюрер Истребительного соединения войск СС Остер Геррет.

– Вот оно что! – невольно удивился откровенности вошедшего капитан. Старших по званию следует уважать, пусть даже это будет неприятель. Убрав со стола ноги, капитан спросил: – Удивляюсь, почему вы до сих пор не в лагере для военнопленных. Впрочем, вы пришли по назначению, – поднял он трубку, – мы исправим эту оплошность, я сейчас распоряжусь, чтобы вас доставили до места.

– Не торопитесь, господин капитан, – продолжал Остер Геррет. – Если вы сделаете это, то не услышите от меня того, ради чего я сюда пришел.

Изумившись, Уолтер Хорн положил трубку.

– Продолжайте. Но все-таки я хотел бы услышать сначала, чем занималось ваше подразделение. Насколько мне известно, оно возникло не так давно.

– Совершенно верно. Это соединение сравнительно новое, оно возникло летом сорок четвертого года, и создано было для того, чтобы проводить диверсионно-террористические и разведывательные мероприятия в тылах армий антигитлеровской коалиции. Вы разрешите мне присесть, все-таки я старше вас не только по званию, но и по возрасту?

Капитан невольно хмыкнул:

– Садитесь вот на этот свободный стул.

Привычно откинув длинный плащ, оберштурмбанфюрер сел.

– Благодарю. Соединение было усилено самыми опытными кадрами по диверсии и террору…

– Откуда же они к вам поступали? – перебил капитан.

– В первую очередь это сотрудники и агентура Абвера, предприятие «Цеппелина», а также военнослужащие соединения «Бранденбург-800» и войска СС.

– Понятно, продолжайте дальше.

– Наше соединение «Юг» дислоцировалось в Вене и вело работу на территориях Албании, Югославии и Испании. Главная его работа заключалась в борьбе с партизанами.

– По-другому, вы были каратели, – кивнул капитан.

– Это не совсем так, мы опирались на националистические группировки этих стран. Так что, по-другому, мы добивались для них свободы. Хотя, признаюсь честно, в нашем деле невозможно было избежать некоторых недоработок. Местное население сотрудничало с партизанами, и мы были вынуждены поступать с ними по законам военного времени. Собственно поэтому я здесь.

– Так что вы от меня хотите?

– За свою свободу я готов предложить сведения, которые будут весьма полезными вашей стране.

На лице капитана отразилось недоумение.

– Что вы можете нам предложить в то время, когда через какую-то неделю немецкая армия будет целиком разгромлена?

– То, что я вам предложу, будет полезно не только во время войны, но и после нее… Извините меня за высокопарность, но даже последующим поколениям Америки. Мои данные сделают вас первой мировой державой на все времена.

– Хм… Вы меня озадачили, господин оберштурмбаннфюрер, даже не знаю, что же это может быть.

– Так вы мне обещаете?

– Такого твердого слова вам не сумеет дать даже главнокомандующий, я обещаю вам единственное – сделаю все возможное, чтобы как-то облегчить вашу участь.

– Мне нужна свобода, – твердо проговорил Остер Геррет. – На меньшее я не согласен. Русские будут добиваться военных судов, у них особый счет к офицерам СС, и мне бы не хотелось остаток дней доживать где-нибудь в тюрьме.

– Прежде чем что-то обещать, мне бы хотелось услышать информацию.

– Хорошо, – не без колебаний согласился Остер Геррет, – мне известно, что именно вы занимаетесь имперскими сокровищами, так вот, я вам хочу сказать, что знаю, где находится Копье судьбы. Всему миру оно больше известно, как Копье Лонгина. Хм, этого вам будет достаточно? – На губах оберштурмбаннфюрера запечатлелась едкая ухмылка.

Нечего было думать о том, чтобы вырывать тайну у него силой. Этот оберштурмбаннфюрер скорее умрет, чем расстанется с ней.

– Боюсь, что ваша тайна теперь не стоит ломаного гроша, оберштурмбаннфюрер, – развел руками капитан. – В моем распоряжении находятся люди, которые могут мне показать, где именно лежит это копье. Вы опоздали!

– Все, что говорят эти люди, ложь, господин капитан.

– Может, вы тогда скажете, о чем они могут говорить?

– Разумеется… Я был одним из тех, кто был допущен к операции по спасению Копья Лонгина. Наверняка они вам сказали о том, что Копье судьбы было затоплено в озере Целль под Зальцбургом. Или, может быть, я неправ?

Капитан невольно насупился. А что, если это четко спланированная немецкая акция, чтобы отвести врагов от настоящего местонахождения Священного копья? Кому тогда в этом случае нужно доверять?

– Такой разговор был.

– Эта операция была спланирована намеренно, чтобы отвлечь от того места, где действительно лежит настоящее Копье судьбы. В действительности в озеро Целль сброшены ящики, которые не имеют большой ценности. Но Копья судьбы там нет! Я могу сказать вам об этом совершенно точно, потому что я был там.

– Тогда где же, по-вашему, находится копье?

– Мне нужны твердые гарантии. Я готов обменять эту тайну на свою свободу, – непреклонно проговорил эсэсовец.

– Но если вы действительно военный преступник, тогда русские потребуют вашей выдачи, где бы вы ни находились. Где вы намерены, так сказать… переждать неприятности?

– Вы задали мне откровенный вопрос и желаете получить такой же честный ответ?

– Разумеется, – хмыкнул капитан.

– В Америке.

Правый уголок губ дернулся, отчего улыбка сделалась асимметричной.

– Нечто подобное я и предполагал. Сделать это будет непросто. Хотя… я имею некоторую свободу действий в этом вопросе. Если вы будете со мной предельно откровенны, то я смогу вам помочь. Если потребуется, мы сумеем поменять вам даже внешность. Выдадим другой паспорт… Но если русские все-таки настойчиво станут требовать вашей выдачи, то мы не сможем этому воспрепятствовать. По этому поводу у нас имеются соглашения.

– Остаток жизни я проживу где-нибудь в глуши, так что никто не будет знать о моем существовании.

– Хорошо, – согласился капитан. – Мы с вами еще вернемся к этому вопросу.

* * *

Генерал Паттон терпеливо выслушал доклад капитана, не перебив его ни разу. О его нетерпении свидетельствовал только остро заточенный карандаш, без конца перекладываемый из одной ладони в другую. Губы, всегда упрямые, вдруг обмякли, отобразив на подбородке неровную кривую морщину. Решение принималось в муках. По крупной складке, образовавшейся на переносице, можно было догадаться, что его буквально выворачивало наизнанку, но жалеть генерала капитан не собирался, пусть всецело берет на себя ответственность.

– Значит, ему нужны гарантии безопасности?

– Именно так, сэр, – охотно поддакнул капитан, продолжая наблюдать за изменениями, происходившими на лице генерала.

– Еще один.

– Да, сэр!

Озабоченным капитан Уолтер Хорн видел генерала Паттона впервые. Вряд ли он терзался большими раздумьями даже в тот момент, когда отдавал приказ о высадке в Сицилии боевого десанта или когда командовал наступлением войск на Арденны. А следовательно, Копье судьбы значило для него куда больше, чем все военные операции, в которых ему довелось принимать участие и командовать. Кроме того, Джорж Смит Паттон в своем окружении прослыл большим оригиналом, верившим в реинкарнацию, и всерьез занимался таким бесполезным делом, как изучение восточных учений, а, следовательно, о Копье судьбы мог знать больше, чем кто-либо. Вот ему и решать!

– Хорошо, – наконец выдавил из себя генерал-майор, аккуратно вернув карандаш в металлический стакан. Капитан невольно задержал взгляд на стакане, выполненном из обломков снаряда каким-то войсковым умельцем. Он органично вписывался в деловой порядок, царивший на столе. Несколько папок лежало по правую руку, карта была скручена тонкой лентой; здесь же – открытый блокнот с какими-то пометками, две семейные фотографии, вделанные в рамки. Вот разве что статуэтка Будды казалась ни к месту. – Будут ему гарантии… Можете сказать, что я даю ему слово: он получит нашу защиту, если его информация о копье будет верной. Но вы должны проверить все тщательнейшим образом, капитан! Мы не можем рисковать, надеюсь, вы понимаете, насколько это важно для нас? – Взгляд генерала Паттона вкрутился в его лоб. Весьма неприятное ощущение.

– Да, сэр, – с готовностью отвечал капитан, – я как раз этим и занимаюсь.

Глава 24

ПОТОПЛЕННЫЕ СОКРОВИЩА

1945 год, 1 мая

Головной грузовик, скатываясь по серпантину, бойко швырял гальку в крутую стену, отвесно нависающую с правой стороны, сбрасывал в пропасть, развернувшуюся на многие ярды в земную кору. На одном участке дорога выглядела настолько узкой и в такой близости подступала к краю пропасти, что капитану невольно подумалось о том, что колесом они просто обязаны были завалиться в пропасть. В Техасе, откуда капитан Уолтер Хорн был родом, ничего подобного не встретишь – куда ни глянь, одни прерии на сотни миль вокруг, и самое большее, чему он мог подвергаться, так это упасть с седла, когда бывал нетрезв. А тут, если рухнешь с такой верхотуры, так помрешь прежде, чем долетишь до дна. И есть ли оно тут вообще?

Ничего, обошлось. Сержант-водитель оказался парень опытный: он уверенно крутил рулем и явно получал удовольствие от опасного путешествия.

Как ни готовился капитан к предстоящему зрелищу, но все-таки оно застало его врасплох. Озеро, будто бы угодившее в каменный плен, неожиданно блеснуло зеленой поверхностью в расщелине известковых гор. Поначалу оно напоминало небольшую речушку, извивающуюся в расщелине, и только когда колонна подъехала поближе, зеркальное полотно развернулось, возмутившись легкой волновой рябью. С высоты оно выглядело кристаллом, вправленным в оправу из камен-ных гор.

– Это озеро Целль, сэр, – потревожил сержант примолкшего Уолтера Хорна. – Далее дорога пойдет поспокойнее, можно будет съехать к самому озеру.

– Вот и отлично, – с облегчением проговорил капитан, понимая, что все страхи остались позади.

Колонна из трех грузовиков и одного легкового автомобиля плавно спустилась на каменистый берег. Один из берегов, наиболее высокий, обрывался в воду пятиметровой стеной, – идеальное место для сброса груза, да и подъезд выглядел наиболее благоприятным.

Капитан вышел из машины, с удовольствием размял конечности, пару раз для верности присел, разгоняя кровь, после чего критически осмотрел берег. На скалистой поверхности обнаружил свежие царапины, какие могут быть оставлены только от тяжелых предметов. Вполне вероятно, что в озеро действительно что-то сбрасывали.

Подозвав к себе командира отделения, рыжего, как весеннее солнце, сержанта, капитан распорядился:

– Приведите Шмайсснера.

– Есть, сэр! – лихо отчеканил тот и скорым шагом направился к головной машине.

Громко по листу жести шаркнул отворяемый засов. Тяжело лязгнула сбрасываемая лестница, и сержант, проявляя любезность, проговорил:

– На выход, господин Шмайсснер.

Спрыгнув на рассыпанный гравий, штандартенфюрер СС, сопровождаемый сержантом, направился к капитану. Ничто не свидетельствовало о том, что Шмайсснер провел в камере уже несколько дней. Как и в день своего ареста, он был безукоризненно выбрит, галифе идеально отглажено, а на шинели нельзя было обнаружить даже соринку. Подобная аккуратность вызывала удивление, ведь никаких приборов ему не выдавали. А может, где-нибудь за батареями в камере он прячет утюг с парочкой бритвенных лезвий? Надо будет поинтересоваться при случае.

– Так, где вы… похоронили Копье Лонгина? – спросил капитан, стараясь смотреть прямо в глаза Шмайсснеру.

Сделав несколько шагов по направлению к обрыву, он уверенно ткнул рукой в темно-зеленую глубину.

– Вот здесь.

На лице арийца не просматривалось ничего похожего на замешательство или смятение. Говорил уверенно, взгляда не прятал. Как тут не поверить? И все-таки его поведение заставляло насторожиться.

– Какая глубина озера?

– Метров пятнадцать, а может и побольше. Кто же здесь замерял?

На его лице промелькнуло нечто, похожее на торжество. Всем своим видом Шмайсснер говорил: «Желаете достать, так поныряйте!»

– Вы их крепко спрятали, – сдержанно заметил капитан.

– У нас не было выбора. Это сокровища рейха.

Все просчитано очень тонко. Даже если предположить, что сокровища вместе с Копьем Лонгина находятся на глубине, чтобы извлечь их на поверхность, потребуется немало времени, не говоря уже о чисто техническом решении проблемы. Для того чтобы проверить полученную информацию, нужно сделать очень многое: найти подобающие гидрокостюмы (с учетом того, что вода в озере весьма холодная, сделать это будет непросто), отыскать квалифицированных подводников (еще одна трудноразрешимая задача – все они находятся на море и выполняют боевые задачи), отыскать брошенные ящики (они могут быть весьма тяжелыми и, возможно, находятся друг от друга на значительном расстоянии), а после всего этого принять еще одно немаловажное техническое решение – поднять груз на поверхность.

Сколько же времени уйдет на осуществление этого плана? Три месяца? Полгода? А может быть, больше?

Даже после того, как они разберутся с поднятым грузом, потребуется немало времени, чтобы разобраться со всем этим наследством. За это время ситуация может измениться. Уж не на это ли рассчитывает штандартенфюрер СС?

Капитан подошел к самому краю, в зеленой глубине мелькнула темно-серая спина форели. Вот кто стоит на страже сокровищ.

– Вы когда-нибудь собирались доставать свои сокровища?

– В ближайшие годы нет. – Откровенно усмехнувшись, добавил: – Но вряд ли оно может испортиться от долгого пребывания в воде.

– Сколько в озере ящиков?

На лице промелькнула некоторая растерянность. А может, это ему только показалось?

– Где-то около ста ящиков. Сами понимаете, вместе с Копьем судьбы мы в озере спрятали еще и другие сокровища рейха.

Все грамотно придумано. Можно провозиться с полгода, рассчитывая, что в каждом следующем ящике можно встретить Копье судьбы, но в действительности его может не оказаться там вовсе.

– Что же это за сокровища?

Озеро со всех сторон обступили кустарники ивы, свешиваясь к гладкой поверхности гибкими длинными ветвями, они как будто бы не могли насмотреться на собственное отражение.

– Признаюсь, что меня не особенно это интересовало. Знаю, что в одном из ящиков помещалась корона Карла Великого, в другом ящике – меч Фридриха Барбароссы.

– А вы выходили из машины, когда сбрасывались ящики?

Взор капитана встретил недоуменный взгляд, но вопрос был задан, и полагалось отвечать. Кто знает, какие мысли бродят в голове у этого молодого капитана?

– Разумеется, – все тем же спокойным голосом отвечал штандартенфюрер СС. – Я стоял вон у того камня, – ткнул он пальцем в гранитный уступчик, где из разверзшейся трещины, высасывая соки из серого многовекового камня, тянулась к небу чахлая пихта с изогнутым змееобразным стволом. – Если попытаетесь, то вы можете даже отыскать несколько окурков от сигарет. Думаю, что они никуда не делись. Вам назвать их марку?

Уолтер Хорн понимающе кивнул.

– Понятно… А где в это время стоял Остер Геррет? – безмятежно спросил капитан, буквально впившись в Шмайсснера взглядом.

Прозвучавший вопрос застал того врасплох. На какое-то мгновение безмятежная маска смялась в злую улыбку, оставив на заточенных скулах штандартенфюрера СС красные пятна. Но уже в следующую секунду его лицо приняло должную озабоченность, как если бы он пытался что-то вспомнить.

– Право, я даже не знаю, а был ли он? – отвечал Шмайсснер.

– Уверяю вас, господин штандартенфюрер, он был.

– Да, действительно… Вот только не могу вспомнить, где же он в это время находился. Народу все-таки было немало. Всех и не упомнишь!

– Да, действительно народу было много, – согласился капитан. – Вот только Остер Геррет нам сообщил, что в озере нет ничего, кроме старого хлама!

– Что вы имеете в виду?

– А то, что поездка к озеру на грузовиках была всего лишь отвлекающим маневром от места, где действительно находится Копье судьбы. А в озеро покидали ящики с камнями. И об этом вам было известно как никому другому. Что вы на это скажете, господин Шмайсснер?

– Я вам могу сказать только одно, что это явная ложь! А вы не допускаете варианта, что Остер Геррет специально вас дезинформирует?

– Все может быть, – задумчиво проговорил капитан. – Впрочем, у нас еще будет время, чтобы проверить это.

Глава 25

ОЧНАЯ СТАВКА

1945 год, 5 мая

Приладив огромные черные наушники к ушам, сержант принялся колдовать над бобинами. Ловкие пальцы уверенно вправляли магнитную ленту на ось, заставляя ее натягиваться. Удовлетворенно хмыкнув, он нажал на кнопку «Запись» и придирчиво стал наблюдать за движением ленты.

– Ты готов? – поторопил Уолтер Хорн связиста.

– Да, сэр, – выключил сержант магнитофон. – Все в порядке.

– Предупреждаю, каждое слово должно быть записано, ничего не должно пропасть, так что будь начеку.

– Есть, сэр!

– Ты должен понять, какая на тебе лежит ответственность. Разговор представляет собой государственную важность. Потом мы с тобой расшифруем каждое слово и представим подробнейший отчет генералу Паттону.

– Да, сэр, – охотно кивнул сержант.

Капитан повторялся: об ответственности он говорил уже в третий раз, столько же было сказано и о том, что каждое слово должно быть зафиксировано, вот только прежде ничего не упоминалось о генерале Паттоне, а это уже накладывало дополнительную ответственность. Сейчас прозвучали не просто банальные слова о долге и службе, которые он слышал ежедневно, причем от разных лиц и разного служебного положения, теперь в речь вплелась фигура боевого генерала, который мог сурово покарать за всякого рода головотяпство.

Наушники невольно сделались тесноватыми, теперь они напоминали клещи, которые грозили раздавить ему голову. Следовало ослабить их натиск. Сняв с головы наушники, связной положил их рядом с магнитофоном на стол.

Волнение капитана невольно передалось ему, он почувствовал, как вспотели ладони, оставив на бобинах влажный след. Вытащив из стола ветошь, сержант аккуратно протер пластиковую поверхность.

Новым было и то, что последующую запись придется тщательно проанализировать, что само по себе представляло весьма трудную работу: следовало учитывать интонации речи, голоса говоривших, а также много всего такого, что входит в атрибут расшифровки.

– Приведи арестованных, – приказал капитан капралу, стоящему у дверей.

– Есть, сэр, – охотно отозвался тот, шагнув за дверь.

Через несколько минут в сопровождении конвоя в комнату для допросов привели штандартенфюрера СС Шмайсснера. Уныло осмотревшись, он изобразил нечто похожее на улыбку, заприметив капитана, и выжидающе застыл в дверях.

– Присаживайтесь на свободное место, господин Шмайсснер, – сухо произнес капитан, указав на стул.

Поблагодарив едва заметным кивком, штандартенфюрер СС, слегка попридержав полы шинели, шагнул к стулу. На капитана невольно накатило раздражение: даже в плену эсэсовец держался так, словно хотел сделать одолжение всей американской армии.

Минуту спустя двое бойцов ввели в комнату Остера Геррета. В какой-то миг на губах оберштурмбанфюрера промелькнуло изумление, когда он увидел Шмайсснера. Но ему потребовалось всего-то несколько мгновений, чтобы справиться с эмоциями: холодная учтивость взяла вверх, губы плавно изогнулись в приветственной улыбке и застыли вновь.

– Присаживайтесь, – указал капитан на стул, стоящий по другую сторону стены.

Едва кивнув, оберштурмбаннфюрер сел. Вот теперь они могли смотреть друг на друга не таясь, отмечая перемены во внешности, произошедшие за последние несколько дней. По тому, как торжествующие подрагивали их губы, следовало сделать вывод, что перемены были изрядные.

– Господин Шмайсснер, вам знаком господин, сидящий напротив? – спросил капитан после некоторой паузы.

– Это оберштурмбаннфюрер Истребительного соединения войск СС Остер Геррет.

– Прекрасно. А вы, господин Геррет, знакомы с человеком, сидящим напротив?

– Разумеется, – вяло отвечал оберштурмбаннфюрер. – Это господин штандартенфюрер СС Шмайсснер.

– Господин Шмайсснер, откуда вы знаете господина Геррета?

– Мне приходилось с ним встречаться по долгу службы. Одно время мы даже служили в одном подразделении, и он был под моим началом. Потом командование развело нас в разные соединения.

– Что это было за подразделение?

Правая щека штандартенфюрера болезненно дрогнула, он понимал, что сказал лишнее, во всяком случае то, чего от него не требовали. Отмолчаться уже не удастся, капитан Уолтер Хорн пытливо всматривался в его лицо, требуя ответа. Очки на его глазах злорадно поблескивали крохотными озерцами.

– Это соединение «Юг», дислоцировавшееся в Австрии.

– Значит, основная ваше работа – это карательные функции?

– Карательные функции слишком громко сказано. Мы зачищали территории от нежелательных элементов.

– Вы согласны с господином Шмайсснером? – капитан перевел взгляд на Остера Геррета.

Стекла очков, собрав свет от настольной лампы, недобро вспыхнули.

– Так оно и было, – лениво согласился Остер Геррет. – Он был моим начальником.

– Господин Шмайсснер, почему именно вам доверили спрятать Копье судьбы?

– Командование мне доверяет.

– Вы по-прежнему утверждаете, что Копье судьбы находится на дне озера Целль?

– Мы с вами уже были там, господин капитан. Кажется, вы сумели убедиться в том, что ящики лежат на дне этого озера. И они тяжелые! Вместе с копьем были сброшены и другие ценности рейха. Вы же сами видели, что на скальной поверхности остались следы от сброшенных ящиков.

– Все это я видел, – нехотя согласился капитан. – Меня только беспокоит мысль, что вместо сокровищ рейха ящики могут быть набиты обыкновенными камнями. Как вам такой расклад?

Спина штандартенфюрера неожиданно сгорбилась, как если бы ему на плечи водрузили тяжелую ношу. Лицо перекосилось от непомерной тяжести. Однако ему потребовалось всего лишь мгновение, чтобы стряхнуть с плеч навалившийся груз.

Сержант, сидевший в углу комнаты, с интересом смотрел на крутящуюся магнитную ленту, фиксировавшую каждое оброненное слово.

Расправив плечи, Шмайсснер отвечал:

– Что вам мешает проверить то, о чем я говорил.

– Ну да, конечно… Только господин Геррет утверждает, что Копье судьбы находится совершенно в другом месте. Это так, господин Геррет?

– Именно так, господин капитан, – отвечал Остер. – В озеро Целль были сброшены обыкновенные ящики. В действительности Копье судьбы лежит… – оберштурмбаннфюрер Геррет запнулся.

– Так где оно может лежать, господин Геррет? – настаивал капитан.

– Вы еще не сказали, сдержите ли свое обещание?

– Если вы поможете найти Копье судьбы, то вы получите гарантию безопасности. Это слово генерала Паттона.

– Оно находится… в подвале Дрезденской галереи.

Капитан глянул на штандартенфюрера СС Шмайсснера. Стекла очков зловеще блеснули. От прежнего арийского великолепия осталась только неряшливая оболочка в виде шинели. Сдулся господин штандартенфюрер!

Неожиданно Шмайсснер вскочил и, выкрикнув какое-то проклятие, набросился на Остера Геррета. Крепкими пальцами он сумел дотянуться до его горла и, подмяв под себя, попытался повалить на пол.

Дюжий капрал, стоявший подле двери, с проворностью кошки подскочил к сцепившимся и ударил прикладом карабина Шмайсснера в спину. Тот, охнув, нелепо взмахнул руками и упал на колени. Не давая штандартенфюреру опомниться, он стволом карабина надавил ему на горло.

– Лежать!

Из глотки Шмайсснера вырвался хрип.

– Уведите их, – торжествующе распорядился капитан.

Теперь Хорн позволил себе расслабиться. Откинувшись на спинку кресла, он извлек из коробки толстую сигару и закурил. Собственно, сигары капитан курил крайне редко, и непременно в тех случаях, когда ему особенно везло, как бы отмечая желанную победу. Сегодня был тот самый случай.

Табачный дым медленно и широко расползался по комнате, забирался в самые дальние углы. Через минуту в комнате ему сделается тесно. Поднявшись, капитан распахнул форточку. Дым, будто бы радуясь скорому освобождению, вытянулся в длинную серую ленту и, плавно извиваясь, устремился вон. Выбравшись за пределы помещения, он мгновенно растворился в весеннем воздухе.

Стоять у окна было приятно. А прохладный воздух пьянил не хуже крепкой сигареты. Однако ощущение радости было неполным, и он никак не мог понять, что же ему мешало.

Из задумчивости капитана вывел звонкий щелчок. Это связист выключил магнитофон.

– Что ты об этом думаешь, Ричард? – повернулся капитан к сержанту.

Сняв наушники, тот бережно упаковывал их в коробку. Захлопнул магнитофон.

– В Дрездене русские, сэр, – сдержанно ответил связист.

– Вот это меня и смущает, сержант.

* * *

Чем больше он думал о прошедшей очной ставке, тем сильнее его одолевало беспокойство. А что, если произошедшее всего-то плохо поставленный спектакль, предназначенный для одного-единственного зрителя, для капитана Уолтера Хорна? А само Копье судьбы запрятано где-нибудь вдали от людских глаз, в противоположном конце Германии?

Беспристрастным свидетелем оставалась магнитофонная лента, способная подмечать малейшие изменения в голосе. Помучавшись сомнениями, Хорн решил вновь прослушать запись. Первый раз он не обнаружил в ней ничего нового, но когда стал вслушиваться во второй раз, то обнаружил, что интонации у Шмайсснера были слегка напряжены, они как будто бы выбрировали в воздухе натянутыми струнами. В то время как голос Остера Геррета был заметно раскрепощен.

«– Именно так, господин капитан, – отвечал Остер Геррет. – В озере Целль были сброшены обыкновенные ящики».

Голос Остера Геррета звучал с откровенным злорадством. Вот только для кого предназначались такие интонации?

Капитан вновь надавил на кнопку магнитофона:

«– В озере Целль были сброшены обыкновенные ящики».

А в этом случае он просто убеждал. Тоже ничего настораживающего, обыкновенный диалог, какой может случиться на очной ставке. Капитан немного перемотал ленту вперед и, нажав на кнопку, воспроизвел запись, максимально прибавив звук, и тут он отчетливо услышал:

«– Держись!»

Прозвучавшее слово ошеломило, он даже не сразу поверил в услышанное. А ведь именно в этот момент Шмайсснер сжимал горло Остеру Геррету.

А может, все-таки послышалось?

Перемотав ленту назад, капитан зло вдавил кнопку включения. Лампа вспыхнула красным светом, и бобины пришли в движение.

«– Держись», – вновь услышал он негромкое.

Теперь ему показалось, что в голосе Шмайсснера прозвучали ободряющие интонации. «Значит, все-таки разыграли спектакль, – сделал невеселый вывод капитан. – Копье находится в совершенно ином месте».

Не исключено, что в плен к русским тоже попали люди, которым доподлинно известно, где именно лежит Копье судьбы, а значит, с его поисками нужно поторопиться.

Глава 26

НЕСЕРЬЕЗНЫЙ КАПИТАН

1945 год, 27 апреля

Глядя на его веснушчатую добродушную физиономию, трудно было поверить, что за плечами этого паренька с капитанскими погонами не один десяток выходов за линию фронта. В его внешности не было ничего героического: даже роста он был далеко не гренадерского, в плечах обыкновенный, во всяком случае, не шире других, но вот зато пронырливости ему не занимать. Да и послужной список этого мальца заставлял говорить о нем с уважительными интонациями. Подобный героизм не часто встречается даже на фронте. Порой казалось, что он играет в прятки со смертью, постоянно ее обставляя. Во всяком случае, пока он выигрывал всухую. О его умении добывать языков по дивизии ходили легенды. И дело здесь даже не в том, что парень прилично знал немецкий язык, больше сказывались его способности мимикрировать в ту местность, где он находился.

Так что не было ничего удивительного в том, что столь щекотливую операцию командование поручило именно ему. Смысл предстоящего дела заключался в том, что неделю назад в плен 16-й армии попал немецкий офицер, который после обстоятельного допроса офицерами СМЕРШа вдруг признался в том, что знает, где находится Копье судьбы, то самое, ради которого Гитлер присоединил к Германии Австрию. Информацию тотчас передали в штаб фронта, а там было принято решение немедленно собрать группу для поиска Копья судьбы. Следовало торопиться, – в это время американцы также занимались поисками Священного копья, а в управление СМЕРШа поступала информация, что в Европу потянулись разного рода эксперты, скрупулезно фильтровавшие сокровища рейха. Ничего удивительного в этом не было, все происходило по сценарию, очерченному войнами прошлых исторических эпох, – победителю доставалось все! Так было во время взятия Рима германскими племенами, так случилось при взятии Константинополя отрядами рыцарей, то же самое происходило сейчас и в Германии. И попадись американцам Копье Лонгина, они вряд ли откажутся от такого лакомого куска.

Начальник военной разведки армии Алексеев смотрел на тщедушного разведчика и никак не мог поверить в его фронтовую пронырливость. Ну, хоть ты тресни! Не было в парне боевитости. Стараясь убедить себя в обратном, он даже полистал его личное дело, особо остановился на наградных листах. И вновь перевел взгляд на паренька, смиренно сидевшего на плетеном стуле. Ну никак увиденный образ не вязался с тем, что было написано о нем в личном деле. Однако начальник разведки дивизии клятвенно уверял, что лучшей кандидатуры не сыскать по всему фронту. Приходилось соглашаться.

Наконец, приняв решение, он заговорил громко и четко, ставя задачу.

– Вот что, Саторпин, под Нюрнбергской крепостью немцами спрятаны сокровища рейха. Главным из них является Священное копье, которым владели многие короли Европы. У кого находится это копье, у того находится власть. Вот оттого всю жизнь за него и воевали… Так было во все времена. – Полковник сделал значимую паузу, рассчитывая прочесть в лице капитана нечто, похожее на интерес, или хотя бы увидеть какое-то оживление. Но паренек взирал на генерала с видом деревенского простака и, похоже, был весьма далек от истории. А может, оно и к лучшему? – Американцы за копьем устроили настоящую охоту, так что мы не должны отстать в этой погоне. Ты меня понимаешь, капитан?

– Так точно, товарищ полковник, понимаю, – бодро отвечал капитан Саторпин, вскакивая.

Начальник разведки только махнул рукой, что должно было означать: «Да сиди, чего уж там!»

– Это то самое копье, которым Гай Кассий ударил Христа? – неожиданно спросил капитан.

А этот парень умеет удивлять, Сергей Васильевич посмотрел на капитана с интересом:

– Верно. Я ведь об этом не говорил.

– Сам догадался. Другого такого нет.

– Только откуда ты об этом знаешь?

– Нашел как-то брошюрку о Хоффсбургском музее на немецком языке, прочитал между делами.

– Ах да, ты же знаешь немецкий. Откуда, кстати?

– Всегда языками интересовался. Собирался поступать в иняз, да вот началась война. Значит, американцы пока не знают, где находится Копье судьбы?

– По нашим данным, нет. Но если они узнают, где оно находится, то они просто заберут его себе. И вряд ли какое-нибудь международное право заставит их вернуть реликвию обратно. Они просто болеют идеей мирового могущества, а если ты внимательно прочитал брошюру, то должен был в ней увидеть, что Копье судьбы помогало любой державе подняться до самых больших высот. И вряд ли американцы захотят упустить свой шанс.

– Но как мы попадем на территорию, контролируемую американцами? – высказал сомнение капитан.

– Этот вопрос мы уже утрясаем, выискиваем военных преступников. Один из них – штандартенфюрер Шмайсснер, эсэсовец. Сейчас он находится в Нюрнберге. Его карательное подразделение действовало на территории Белоруссии, ими было сожжено четыре деревни вместе с жителями. Так что у нас к нему имеются личные счеты… Документы для вас уже подготовлены, так что получите их сегодня вечером. А завтра выезжать.

Глава 27

ПОСЛЕДНЕЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ ГИТЛЕРА

1945 год, 28 апреля

Бряцая когтями по полу, к Гитлеру подошла Блонди и заискивающе глянула в его осунувшееся лицо.

– Ах ты, моя бедная девочка, что-то хочешь мне сказать?

Собака жалобно проскулила. Запустив пальцы в ее шерсть, Гитлер потрепал собаку по гибкой холке. Овчарка, успокоившись, легла рядом, сложив голову на сапоги хозяина. Где-то в опасной близости от бомбоубежища прогремел взрыв, заставив собаку насторожиться. Некоторое время она принюхивалась, словно бы хотела уловить запах гари, но, не обнаружив, успокоенно опустила голову.

Негромко постучавшись, в кабинет канцлера вошел шульгруппенляйтер «Гитлерюгенда» Ланц Экельн. Потухшими глазами Гитлер посмотрел в его сторону:

– Вы что-то хотите мне сказать, Экельн?

– Вам нужно уходить отсюда, мой фюрер, – с жаром произнес шульгруппенляйтер, – у нас достаточно сил, чтобы прорваться из кольца.

На столе Гитлера курилось четыре чашки с чаем, немного в стороне остывал яблочный пирог: через несколько минут в кабинете должны появиться Ева Браун и секретарши. Даже в столь трудные минуты канцлер не изменил многолетней привычке пить вечерний чай, а уж одиночества он и вовсе не терпел.

– Какая обстановка в городе? – блеклым голосом поинтересовался Адольф Гитлер.

Тот самый случай, когда следовало говорить правду. Не отрывая взора от потускневших глаз Гитлера, Экельн заговорил.

– Ситуация тяжелая, мой фюрер. Русские снайперы расположились на крышах ближних зданий министерств. Я отправил отряд, чтобы выбить их оттуда, и сейчас самый благоприятный момент, чтобы уходить, – вновь принялся настаивать Ланц Экельн.

Прикрыв глаза и высунув язык, Блонди блаженствовала под ладонью хозяина, ей было уютно. Если кто и был Гитлеру по-настоящему предан, так эта рыжая немецкая овчарка.

Из коридора донесся отчаянный крик:

– Русские стреляют из автоматов в дверь запасного выхода из бомбоубежища!

Лицо Гитлера оставалось непроницаемым.

– Позовите ко мне Бормана, Геббельса и Гюнше, – неожиданно распорядился канцлер.

– Слушаюсь, мой фюрер, – вытянувшись, произнес Экельн и неслышно закрыл за собой дверь.

Через минуту в кабинет вошли бочком, один за другим, словно бы опасаясь неприятного сюрприза, имперский министр Мартин Борман, имперский комиссар обороны Берлина Йозеф Геббельс и личный адъютант Гитлера Отто Гюнше. Вызов был неожиданным, но вот момент для озвучивания последней воли самый подходящий.

Неожиданно Гитлер вяло улыбнулся и, широко махнув рукой, как если бы это была не тесная комната бомбоубежища, а огромнейший зал рейхсканцелярии, распорядился:

– Откуда такая робость, господа? Проходите!

Ситуация разрядилась, даже Мартин Борман, склонный к меланхолии, вымучил нечто, похожее на улыбку.

– Господа, я позвал вас для того, чтобы наградить фюрера имперской молодежи Ланца Экельна Золотым крестом Немецкого орла, – негромко произнес Гитлер.

Награда была нежданной и очень высокой. Ланц Экельн невольно проглотил подступивший к горлу комок. Таким высоким орденом награждали весьма редко, а кто его имел, принадлежал к высшей иерархии вермахта. Не часто приходится получать награды в столь представительном составе.

Открыв шкатулку, Адольф Гитлер извлек из него Золотой крест, бережно расправил ленту в ладонях.

– Этот орден, Ланц, нужно было вручить тебе раньше, – не скрывая сожаления, произнес рейхсканцлер, – но лучше поздно, чем никогда. Ты один из немногих моих людей, кто остался верен мне до конца. Носи этот крест с честью, ты его достоин, мой мальчик, – сказал фюрер тридцатилетнему мужчине.

Ланц Экельн вскинул руку:

– Хайль, Гитлер!

Приколов к мундиру орден, Гитлер расправил образовавшуюся складку и произнес:

– А теперь, господа, присаживайтесь, я бы хотел провести небольшое совещание.

В приоткрытую дверь заглянула Ева Браун. В красивых глазах пряталось хорошо скрываемое неудовольствие, – ввиду незапланированного совещания вечерний чай откладывался на неопределенное время.

Стол, не рассчитанный на столь большую компанию, теперь выглядел крохотным. Стул под крупным Борманом казался почти игрушечным. Стараясь не спихнуть локтями чашки, расставленные на столе, он сомкнул ладони у самой груди. Геббельс, откинувшись на спинку стула, положил узкие ладони на колени, смиренным видом напоминая школьника. Ланц Экельн и Отто Гюнше, как два приятеля, сидели рядом, едва не касаясь друг друга боками.

– Господа, – негромко, но с какой-то торжественной значимостью произнес Гитлер, – скоро русские будут атаковать наше бомбоубежище… Возможно, что все мы погибнем, но Германия останется жить. Она может быть уничтожена только в единственном случае, если врагу достанется Копье судьбы… Это не только мой талисман, господа, это талисман всего Третьего рейха. Всей нации! – Гитлер говорил неторопливо, выговаривая каждое слово, невольно создавалось впечатление, что речь давалась ему с трудом. – Мы обязаны его спасти, чего бы нам это ни стоило. – Посмотрев на Ланца Экельна, продолжил: – Вы должны пробиться и спасти Копье судьбы.

– Я готов, мой фюрер, – живо отвечал тот. – Где оно находится?

Точное нахождение Копья судьбы было одно из самых больших тайн Третьего рейха – подошло самое время открыть этот секрет.

– Копье судьбы находится в подвалах Нюрнбергской крепости. Подыщите подходящих людей и пробирайтесь в Нюрнберг. И еще, – на некоторое время фюрер умолк, как если бы собирался с мыслями, – пусть пока копье хранится у вас. Спрячьте его понадежнее. И держите его у себя до тех пор, пока Германия не воспрянет.

– Я все понимаю, мой фюрер, – растрогался Ланц Экельн. Доверие было большим. – Сделаю все возможное, чтобы найти и сберечь Копье судьбы. Когда мне приступать?

Неожиданно Адольф Гитлер поднялся и подошел к небольшому сейфу, вмонтированному в самый угол комнаты. Повернув ручку, он распахнул дверцу. Вытащив из него длинную узкую коробку, положил ее на стол, и, неожиданно повернувшись к Геббельсу, он спросил:

– Где сейчас находятся русские?

– Их танки – между Ангальтским вокзалом и Потсдамерплац, на Принц-Альбрехтштрассе, мой фюрер, всего лишь в трехстах метрах от рейхсканцелярии.

Повернувшись к Ланцу Экельну, Гитлер сказал:

– У нас еще есть время. Выходите сегодня ночью. – Открыв коробку, он вытащил точную копию Копья судьбы. – Я держал у себя копию, теперь она ваша, надеюсь, поможет вам в нашем общем деле.

– Спасибо, мой фюрер, – растрогался шульгруппенляйтер, принимая подарок.

– Геббельс, что вы можете сделать, чтобы помочь Экельну? – спросил Гитлер у имперского комиссара обороны Берлина.

Взгляды присутствующих обратились в сторону Геббельса. За последние несколько дней тот сильно сдал, о чем свидетельствовали сильно поседевшие волосы.

– Сейчас на Фридрихштрассе идут ожесточенные бои, мой фюрер, – устало отвечал Геббельс. – У нас есть возможность прорвать кольцо и выйти группой из Берлина.

– Все наши усилия должны быть направлены на то, чтобы прорвать окружение и помочь отряду Экельна.

– Вы можете на меня положиться, мой фюрер, – заверил Геббельс.

– А теперь оставьте меня, господа, сейчас у меня вечерний чай.

* * *

Вместе с Ланцом Экельном в группе собралось шесть человек. Трое из них – выходцы из Баварии – служили в личной охране фюрера. Двое других были его ординарцами. Самому старшему, русоволосому гиганту Курту, исполнилось двадцать шесть лет.

Вопреки обыкновению совещание проходило в телефонной комнате, вдруг сделавшейся тесной от подошедших солдат. Ланцу Экельну приходилось здесь бывать, и всякий раз он удивлялся тому, что вместо портрета Гитлера над столом висел портрет Фридриха Барбароссы. Картина была старой, очевидно выполненной едва ли не при жизни. Так что великий король оставался вместе с фюрером не только в период его триумфа, но и при унижении.

Бригаденфюрер СС Вильгельм Монке сидел за небольшим дубовым столом, неторопливо потягивал коньяк из небольшой стопки и слушал донесения. В двух маленьких чашках остывал кофе. Дважды над самой головой крепко ухнуло – разорвались снаряды на перекрытии бомбоубежища. Однако Вильгельм Монке лишь посетовал на то, что часть коньяка расплескалась на мундир. Подняв со спинки стула полотенце, он тщательно вытер пальцы и вновь наполнил стопку до самых краев.

– Сейчас в рейхсканцелярии около двух тысяч человек. Мы все неплохо вооружены. У нас есть фаустпатроны, автоматы. Просто так свои жизни мы не отдадим, – безо всякого пафоса заговорил Вильгельм Монке. Неожиданно он повернулся, снял со стены портрет Фридриха Барбароссы и протянул его Экельну. – Теперь это ваше. Так распорядился фюрер… Надеюсь, что прорваться через кольцо вам помогут не только наши пули, но и его образ.

– Я его сохраню, – дрогнувшим голосом произнес руководитель «Гитлерюгенда». – Я сохраню этот портрет для будущих потомков.

– А теперь давайте поговорим о делах. – Подняв со стола карандаш, он склонился над изрядно расчерченной картой. – От рейхсканцелярии вы проникнете через метро до станции «Кайзерхоф», – прочертил бригаденфюрер небольшую линию. – Оттуда нужно будет идти в направлении Веддинга. – Подняв взгляд на Ланца Экельна, объявил: – Здесь мы поможем вам пушками. С другой стороны предпримем ложный прорыв, так что часа полтора им будет не до вас. Группа должна пройти через переулки и выйти из города. Это возможно, – уверил Монке. – Сейчас в Берлине, как и по всей Германии, царит неразбериха. Вам нужно будет смешаться с толпой беженцев и пробраться в Нюрнберг. Все понятно?

– Да.

Взглянув на часы, сказал:

– Сейчас одиннадцать часов вечера. Достаточно темно, чтобы спрятаться. Не будем терять время. Вас проводит группа прикрытия.

Глава 28

ФАЛЬШИВОЕ КОПЬЕ

1945 год, 30 апреля

Все прошло гораздо благоприятнее, чем предполагали: на американскую территорию группу из пяти человек пропустили без особых проблем, выдав временные удостоверения, но, как только речь зашла о штандартенфюрере СС Шмайсснере, комендант Нюрнберга сделал удивленное лицо и сказал, что никогда о таком не слышал. Потом, подумав, посоветовал, что было бы лучше, если б советское командование сделало официальный запрос о его розыске, а уж тогда они непременно ответили бы на него со всей обстоятельностью. Пожелав на прощание успеха союзникам, он крепко захлопнул за собой дверь, как если бы спровадил их с лестницы.

Разрешение на пребывание в американской зоне было дано на семь дней дня. За это время им предстояло не только отыскать Копье судьбы, но и где-то его припрятать.

Весь следующий день разведчики просто ходили по городу среди развалин, отмечая, что он сильно разрушен бомбардировками союзников. Особенно пострадал центр города, по которому нужно было не идти, а пробираться через завалы. К Нюрнбергской крепости не подходили, наблюдали за ней издалека. Старинная крепость больше походила на груду камней, из-за которой торчали надворные постройки. За воротами, расщепленными осколками, просматривался вход в подвалы крепости. Вот с него и следовало начинать.

За сутки, что они пробыли в Нюрнберге, им трижды повстречались небольшие группы советских военных. Две из которых – генералы со свитой. Приподняв подбородки, они держались так, как если бы намеревались вторично отвоевывать Нюрнберг, вот только на этот раз у американцев. Другая группа возникла прямо из-под завалов. В серых запыленных накидках и с прижатыми к груди автоматами, они недоверчиво глянули на приближающуюся группу соотечественников и, не усмотрев в них опасности, лихо откозыряли и быстро протопали за угол просевшего дома. Савва Саторпин невольно глянул в спину удалявшимся соотечественникам: видно, тоже решали какие-то свои дела.

Надвигающую ночь разведчики дожидались в одной из комнат ратуши: обстановка не бог весть какая: то, что было пригодно для жилья, уже успели растащить, зато из разбитой мебели можно было запалить небольшой костер и подогреть на нем тушенку.

За разговором и плотным ужином время пролетело незаметно, а когда сумерки сгустились настолько, что невозможно было рассмотреть пальцы на вытянутой руке, капитан, сунув ложку в сапог, скомандовал:

– Выходим!

Перешагнув через поваленную дверь, капитан Саторпин оказался в коридоре, столь же темном, как нора крота, и уверенно, словно бы ему подсвечивали фонарем, затопал по зданию, гулко отсчитывая шаги. Саторпин прекрасно ориентировался в темноте, это был один из его скрытых талантов, именно это врожденное качество давало ему преимущество перед многими.

Стараясь не ступать на битый кирпич, следом потянулись остальные разведчики. Вышли из ратуши. Не таясь, направились по улице. Уже на подходе к крепости их остановил американский патруль из трех человек и потребовал документы. Сержант долго и тщательно перелистывал выданное удостоверение, для чего-то даже поскреб пальцем проставленную подпись, а потом, вымучив из себя казенную улыбку, предостерег:

– Я бы вам советовал быть внимательнее, в развалинах могут скрываться эсэсовцы. Несколько групп прорываются через Нюрнберг.

– Мы это учтем, господин сержант, – скрыв подступившее облегчение, сказал капитан.

Через несколько минут были на месте. Ночью Нюрнбергская крепость выглядела иначе, позловещее, что ли. Чем-то неуловимым она напоминала капитану гигантскую пасть кровожадной рептилии, из которой поломанными резцами торчали обломки стен.

– Нам сюда, – стволом автомата указал капитан на проем в крепостной стене. – За ним вход.

– А как будем открывать дверь? – засомневался сержант Егоров.

Стараясь не показать накатившего раздражения, капитан ответил:

– Дверь вывернуло во время бомбежки. Она лежит рядом, такие вещи разведчику следует замечать. Мы ведь проходили здесь днем.

По настоянию начальства Егоров был включен в разведгруппу в самый последний момент. С точки зрения капитана, это было не самое разумное решение. Во-первых, они все знали друг друга не один год, не испытывая дискомфорта в общении, что весьма важно для психологического климата; во-вторых, для каждого задания капитан Саторпин старался подбирать разведчиков сам, сообразно их боевым качествам, неизменно прислушиваясь при этом к своему чутью. И надо отдать должное, оно ни разу его не подводило.

Савва пробовал возражать, утверждая, что у него уже давно сложился слаженный коллектив, но начальник разведки дивизии настоял на своем решении. Пришлось закусить удила и подчиниться приказу. Вроде бы парень не подводил и делал все, что от него требовалось. И все-таки что-то было не так, но что именно, Савва понять не мог. Капитан рад был обмануться в дурных предчувствиях. Но по собственному опыту знал, что этого не случалось.

Утвердительно кивнув, сержант поплелся следом. Прошли через двор, битый кирпич неприятно поскрипывал под ногами. Но ничего, спокойно.

Уже спускаясь по ступеням, капитан вдруг почувствовал близость враждебного присутствия. Возникшее состояние трудно было объяснить: оно было сродни инстинкту и в то же время не имело ни вкуса, ни запаха и было столь же холодным, как глоток колодезной воды, но вместе с тем он твердо знал, что где-то в глубине подвала скрывается опасность. Внешне все было привычно. Вокруг безмолвствовала тишина, едва не касаясь лица, по-хозяйски прошелестела летучая мышь. Но расслабляться не стоило, доверять собственному чувству для капитана было нормой, выработанной в течение долгих лет войны, именно оно не однажды спасало его от верной гибели, так чего же пренебрегать им в этот раз? Пусть даже сейчас, когда вокруг усыпляюще царит безмятежность.

Следующая дверь лежала прямо на лестнице, наверняка ее вывернуло взрывной волной. Бомбили в этом районе крепко, так что удивляться не стоило.

Приложив палец к губам, капитан Саторпин, скользнув взглядом по лицам разведчиков, едва слышно произнес:

– Внизу кто-то есть.

Савве привыкли доверять – если он так говорит, следовательно, так оно и есть в действительности. Лица разведчиков напряглись, как-то погрубели, но сообщение восприняли спокойно. Не впервой! Пальцы привычно отжали предохранители, поставив автоматы на боевой режим.

– Думаю, что они где-то метрах в ста от нас, – все более укрепляясь в своем мнении, произнес капитан. – Первым пойду я, контролирую правую сторону. – Указав на сержанта, стоявшего рядом, продолжил: – Ты за мной. Берешь левый сектор.

– Понял, – охотно отозвался тот.

– А теперь почапали.

Наверняка в подвалах хранилось вино, – ниши были высокие, предназначенные для больших бочек. Галереи широки, ровно настолько, чтобы в них могла проехаться телега. Осторожно ступая, капитан уверенно двигался в кромешной темноте. Он как будто был частью этой темноты, словно бы родился в ней. Ноги существовали сами по себе, уверенно обходили преграды из наваленных камней, разбитой мебели, перешагивали через битый кирпич, но все его внимание было сосредоточено в дальнем конце коридора, где, по всей видимости, расположился враг. Капитан был уверен, что через минуту он обязательно даст о себе знать или приглушенным голосом, или легким стуком.

Неожиданно в самом конце коридора он увидел высокую фигуру, облаченную в доспехи. «Это надо же было ее сюда выставить!» – невольно подумал капитан, но неожиданно фигура снялась со своего места и светлым облаком поплыла над полом. Зрелище было настолько неожиданным, что он не успел даже испугаться, лишь зачарованно смотрел вслед удаляющемуся бестелесному созданию. И попробуй тут усомнись в привидениях.

Позади негромко ахнул сержант, кто-то напряженно засопел в самое ухо. Значит, не почудилось, они видели то же самое.

Расскажешь кому в части – не поверят. А хуже того – засмеют!

– Он нас куда-то ведет, – негромко предположил сержант, пряча за хрипатыми интонациями откровенный страх.

Под пулями ползал – не боялся, а тут, увидев нечто эфемерное, вдруг дрогнул.

Удаляющаяся фигура приостановилась, подзывая их поближе. Вот даже рука, закованная в латы, слегка приподнялась, как если бы требовала от них решительного поступка. Капитан Саторпин сделал первый шаг, оказавшийся весьма тяжелым, ноги как будто бы вросли в каменный пол, и потребовалось недюжинное усилие, чтобы оторвать подошвы. Второй шаг дался легче, но опять не без труда. А там потопал, уводимый фантомом.

– Уж больно одет знатно, – проговорил сержант за плечом, – наряды у него красивые да с камнями.

Так мог одеваться только король, вот только что он делает в подвалах Нюрнбергской крепости? Надо же, вокруг все разбито, а этому привидению хоть бы что!

Неведомый рыцарь, стоявший в самом конце коридора, как будто бы поджидал их, и стоило им приблизиться на предельное расстояние, с которого можно было различить его могучую фигуру, густую бороду, кустистые брови, даже пальцы, которыми сжимал меч, как он тотчас поплыл дальше. Через его бестелесную, как туман, фигуру просматривалась древняя каменная кладка, потемневшая от возраста и дыма. В глубине подвалов было прохладно, так и дышало могильным холодом, но лицо распекало от невыносимого жара, как если бы они вплотную стояли к пламени.

Между капитаном и таинственным фантомом как будто бы установилась некая связь, которую невозможно было определить ни одним органом чувств, он просто манил его к себе, подавляя всякое колебание. Именно так поступает хозяин с дворовым псом, когда ведет его на поводке, не давая тому возможности усомниться в собственной правоте. В какой-то момент капитану даже показалось, что призрак ему улыбнулся, ободряюще мотнув длинной бородой.

Постояв у ступеней, ведущих вниз, призрак свернул в узкий коридор и, остановившись перед небольшой дверью, растворился во тьме, как если бы привиделся. И тут капитан отчетливо услышал приглушенную немецкую речь, раздававшуюся из-за двери. Слов было не разобрать, но то, что они говорили о копье, это точно! Даже могучая каменная кладка не могла приглушить их взволнованные, наполненные тревогой интонации.

По тому, как напряглись лица разведчиков, капитан понял, что они тоже расслышали возгласы. Приложив палец к губам, капитан показал на старшину, стоявшего рядом, после чего перевел взгляд на сержанта, уже снимавшего с плеча автомат. Слова не нужны, все действия отработаны, так что не подведите! Показав взглядом на гранату, висевшую на поясе, движением пальца предупредил – следует обойтись без оглушительных эффектов, большая вероятность повредить историческую вещь. В ответ понимающие взгляды, в которых читалось: «Мог бы не повторять, ведь обсудили уже!»

Приблизились к двери, встали по обе стороны, а затем капитан потянул ее за ручку и, она, неохотно поддавшись, скользнула по несмазанным петлями, заполняя окружающее пространство немилосердным скрипом. В этот же момент капитан увидел шесть человек, удивленно склонившихся над распахнутым металлическим сейфом. Увиденное настолько потрясло фашистов, что они не сразу обернулись на отворяемую дверь.

Запоздало разворачивая автомат, поворотился эсэсовец, стоявший ближе всех к двери, но тотчас, сраженный короткой очередью старшины, принялся заваливаться на бок, крепко вцепившись указательным пальцем в курок. Веер пуль, брызнув в потолок, полил обильно окружающее пространство каменной крошкой. Кувыркнувшись в правый угол, старшина, распрямляясь, выпустил еще одну очередь в эсэсовцев, бросившихся врассыпную. Пули злобно просвистели над головами убегающих, лишь оцарапав плечо замешкавшегося фрица. Помещение тотчас наполнилось автоматной стрельбой и гарью. Пули, рикошетя, бешено летали от одной стены до другой, норовя зацепить. Голову не поднять – зашибет! Выставив вперед автомат, капитан нажимал на курок и чувствовал, что пули зло чмокают в каменную кладку. В грохоте, в криках, в дыму он вдруг отчетливо разобрал негромкий скрип, раздававшийся в дальнем углу комнаты:

– В углу дверь! – истошно заорал капитан. – Не дай им уйти!

Приподнявшись, он полоснул короткой очередью вслед убегающим. Злым роем пули вгрызлись по диагонали в дубовую дверь, зацепив немца, стоящего в проеме. С хрипом выгнувшись, как если бы кто-то крепко ударил его в середину спины, он взмахнул руками и, выпуская уже ставшим ненужным автомат, повалился в коридор.

– За ними! – продолжал капитан, пальнув следующую очередь и, не дожидаясь, пока поднимутся остальные, первым нырнул в проем.

В дальнем конце галереи мелькнули две темные фигуры. В этот момент зрение странным образом усилилось, и он увидел, что один из них, тот, что бежал последним, вдруг неожиданно обернулся и повел стволом автомата прямо в его сторону. Несмотря на темноту, он сумел рассмотреть его лицо, ребячье, с большими веснушками на переносице и под глазами, на лоб свешивался белокурый завиток, вот только глаза, полные ненависти, никак не вязались с его простоватой внешностью. Прижавшись к стене, капитан увидел, как ствол, изрыгнув вспышки огня, затрясся в его руках мелкой дрожью, а две пули, обдав кирпичной крошкой, опасно врезались над самой головой. Злобно стрекоча, от дверей прозвучала автоматная очередь, отрезая немцам отступление трассирующими пулями. Немец, бежавший первым, пренебрегая предупреждением, рванул под свод галереи и тотчас тюкнулся головой в стену, напоровшись на пулю. Высокий, умело пригибаясь, вжался в стену, сделавшись на какое-то мгновение невидимым. На мгновение открывшись, полоснул со своего места длинной очередью, заставив укрыться русских разведчиков, и уже в следующую секунду скрылся в проеме. Какие-то мгновения в галерее царила напряженная тишина, а потом из тоннеля вылетела ручная граната и, громко постукивая длинной ручкой, покатилась в сторону распахнутой двери.

– Ложись! – успел крикнуть Саторпин.

Бросившись на пол, он крепко обхватил голову руками, стараясь слиться с каменной поверхностью. Единственное, что он пожелал в эту минуту, так это превратиться в крохотную букашку, чтобы заползти в узенькую щель. Подвалы содрогнулись, будто бы от мощного землетрясения, взрывная волна прошлась над самой головой, обдав затылки нестерпимым жаром и сорвав с капитана пилотку. Загривок осыпало колючими известковыми крошками, которые неприятными занозами забрались под гимнастерку.

Выждав с минуту, капитан приподнял голову, рядом, подтянув ноги к голове, лежал молоденький солдат и руками зажимал на животе кровоточащую рану.

– Вон как оно… три года ни царапины, а тут… Кто бы мог подумать. Доставил я вам хлопоты, товарищ капитан. Как же вы меня, покойника… вытаскивать-то будете? – виновато скривились его губы.

– Что ты молотишь такое? – попытался подбодрить Савва, глядя в невероятно белое лицо бойца.

За четыре прошедших года он не однажды видел смерть и лучше любого врача мог определить ее приближение. Вот сейчас она надавила бойцу на грудь, выжимая из него последние жизненные силы, и из его горла запузырилась кровь. Ему оставалось жить каких-то несколько минут, ровно столько, чтобы проститься с подошедшими бойцами, но с прощальными речами никто не торопился.

– Вот сейчас ты полежишь немного, а мы тебя вытащим, а дальше ты уже своими ногами потопаешь, – уверенно пообещал капитан.

Подошел старшина и как-то неловко согнулся над умирающим, смертью его не удивить, вот только отчего-то невыносимо горько перехватило горло. Каково оно – сгинуть-то в последние дни войны. Обидно!

Бойца уже не донести. Самое большее, что можно для него сделать, так это постоять рядом, чтобы не так страшно было отходить.

– Не пойду уже… Товарищ капитан, дайте мне руку.

– Чего же ты так разволновался, – как можно бодрее отвечал Саторпин, притронувшись к пальцам бойца. Почувствовал на своей ладони липкую кровь, показавшуюся ему в этот момент особенно горячей. – Мы еще посмеемся над твоими страхами!

– Мамке моей… – едва слышно проговорил боец.

Вздрогнув, он вытянулся во весь рост, а голова безвольно качнулась на бок.

– Отошел, – с тоской объявил старшина. – Сколько их таких за войну-то было… Всех и не упомнишь! Еще одного мамка не дождалась.

– Этого гада надо достать!

Желтый свет фонаря неровным покрывалом падал на застывшее лицо бойца, выпятив глубокими тенями все неровности. Теперь он казался старше, чем был на самом деле.

– Никуда он не денется. Достанем! – глухо заметил капитан, не в силах оторвать взгляда от застывшего лица. – Выходы завалены. Вот что, сержант, ты тут постереги, мало ли чего…

– Есть, товарищ капитан, – охотно согласился сержант, взяв поудобнее автомат.

Вернулись в комнату. Подсвеченная фонарями, теперь она не выглядела враждебно. Обыкновенный подвал, каких за последний год боев в Германии они насмотрелись во множестве, в таких обычно хранят марочные вина: потолок сводчатый, с четко очерченными изгибами в виде граней, поросших толстым темно-серым мохом; стены, сложенные из крепкого известкового камня, потемнели от времени и сырости.

У самого пола вдоль стен протянулись электрические кабели: надо полагать, что до бомбежки здесь было светло, да и поуютнее. Единственное, что отличало этот подвал от других, так это пол, выложенный красивой мозаикой. Причем в каждом помещении был свой рисунок.

В этой комнате пол был уложен небольшими цветными плитками, при первом взгляде не связанными между собой, но стоило лишь всмотреться в рисунки, как можно было разглядеть очертания фигуры: высокие сапоги из коричневого яшмового камня; красный плащ с меховым воротником; на груди большой крест, видно, свидетельствовавший о верховной власти…

И тут взгляд капитана, поднявшись выше, зацепил лицо, состоящее из кусочков цветного мрамора. И в тот же миг по коже неприятно прошелся холод, заполз за шиворот и куском льда остановился где-то между лопаток, невольно заставив поежиться: в изображенном облике он узнал того самого призрака, проследовавшего по коридору. За спиной, не сумев удержать накативших чувств, кто-то невольно ахнул:

– Бог ты мой! Что же это за наваждение?

Не в силах отвести взгляд, капитан рассматривал лицо фигуры, продолжая подмечать все новые черточки, подтверждающие догадку. И, как в первую встречу, ему показалось, что куски мрамора слегка дрогнули и разошлись в благожелательной улыбке.

Справляясь с наваждением, капитан шагнул вперед, прямо в свет луча, и, аккуратно переступив через каменное лико, протопал в угол, где стоял сейф. Следом, шурша подошвами сапог, прошли остальные разведчики.

– Посвети в глубину, – глухим голосом приказал капитан бойцу, топающему рядом.

– Есть! – поднял он руку.

Луч света широко резанул темноту, скользнув по распахнутому сейфу, зацепил краешком дверцу, с которой свисали ключи на коротенькой цепочке, и выжидательно замер на длинной узкой коробке из темно-коричневого дерева.

Капитан невольно сглотнул набежавший ком: «Неужели здесь копье?» Разведчики молча обступили сейф.

– Какое сегодня число? – неожиданно спросил капитан негромким голосом.

– Тридцатое апреля, – отвечал сержант.

– Запомни этот день.

Подняв коробку, капитан слегка качнул ее, как если бы пробовал на вес. Внутри что-то тяжело шаркнуло. Придирчиво осмотрел ее со всех сторон, словно бы хотел выискать изъяны, и только после этого с величайшей осторожностью приоткрыл крышку. На бархатной поверхности, стянутое к подошве обыкновенной медной проволокой, будто бы угодившее в плен, лежало Копье судьбы. На первый взгляд в нем не было ничего особенного, достойного внимания, за свою не столь длинную жизнь ему приходилось лицезреть куда более значимые вещи. Следовало бы захлопнуть коробку и двигаться дальше. Но сделать это отчего-то не хватало сил. В копье было заключено нечто такое, не подвластное ощущениям, что заставляло смотреть на него, въедливо разглядывая каждую частичку. Капитан невольно отметил, что особенно темным металл был именно в заточенной части, – изменить первоначальный цвет его заставил не почтительный возраст орудия, а пролитая кровь Христа. Самую середину копья опоясывала золотая пластина со следами неровности.

Протискиваясь вперед, в спину толкнулся боец. Следовало бы выразить неудовольствие, но капитан не мог оторвать взгляда от копья. И чем больше он на него взирал, тем сильнейший восторг его переполнял. Человека, сотворившее такое чудо, уже много столетий не было в живых, а его творение продолжало воздействовать на умы. На какое-то время разведчики позабыли о том, что находятся в подземелье, об опасности, что соседствовала под боком.

Прямо наваждение какое-то!

«Может, у меня одного такое состояние?» – обернулся капитан, и увидел, что из-за плеча на него смотрело четыре пары глаз, одинаково горящих. Видно, в этой вещице было немало колдовского, если она сумела в одну минуту укротить разведчиков.

Стараясь освободиться от чарующего плена, капитан приказал:

– Давай мой мешок!

Обращение прозвучало несколько грубовато, но вряд ли сейчас кто обратил внимание на его слова. Боец, стоявший подле, охотно подхватил мешок и протянул его капитану.

– Открой, балда! – отчего-то рассерженно протянул Саторпин. – Вытащи копье.

Так же молча боец уверенно размотал горловину и извлек копье.

– Видал! – торжествующе произнес капитан Саторпин, переводя взгляд на протянутое копье. – Такое ж, как наше.

По губам бойцов мазанули лукавые улыбки.

– Такое же, – сдержанно согласился старшина.

– Ну давай его в мешок, – распорядился капитан. – Горловину распахни, да пошире!

Присев на корточки, боец принялся развязывать горловину. Взгляды разведчиков были устремлены на его пальцы, проворные, словно у фокусника. Никто не заметил, как в этот самый миг приоткрылась входная дверь и в проем просунулась голова эсэсовца. Коротко прозвучала автоматная очередь, и на распахнутый мешок повалился боец.

В какой-то момент Савва Саторпин осознал, что продолжает стоять в углу, сжимая злосчастное копье. Следовало бы его выбросить, вскинуть автомат и выдать ответную очередь. Но это значило бы отшвырнуть от себя реликвию и взяться за автомат, но оскорбить святыню он не мог, а потому держал в руках копье, как последнюю свою защиту, или как броню, что спасает рыцаря от разящего удара булавы.

Капитан с ужасом наблюдал за тем, как из проема прямо ему в грудь направляется укороченный ствол автомата, видел палец, покоившийся на курке. Мгновения медленно переползали в вечность, за это время он успел дважды родиться и столько же раз умереть, он сумел увидеть, как зарождаются звезды и как от старости умирают целые галактики. Первая пуля расщепила коробку, швырнув занозистые обломки в стену, вторая, зло шаркнув по копью, отрикошетила в стену.

В ответ коротко огрызнулся пистолет-пулемет Шпагина, а эсэсовец, хлопнув дверью, уже побежал к выходу.

– За ним! Уйдет! – кричал капитан.

Старшина, увлекая остальных бойцов, бросился следом.

Оставшись в одиночестве, капитан увидел, что золотая пластина с копья содрана, а на металлической поверхности отчетливо обозначился след от пули. Быстро содрав пластину с припасенного копья, он уверенно насадил его на настоящее, прикрыв царапину.

И поди тут разберись, где настоящее копье, а где фальшивка!

Вернувшись, старшина виновато объяснил:

– Ушел он, товарищ капитан, дверь-то в подвале открытая, вот он и скрылся.

– А что сержант?

– Оглушил его… Ничего, скоро очухается. Даже непонятно, как и подобрался. Ведь сержант не первый год на фронте, мог бы услышать.

– Вот что… Где-то здесь пластина золотая лежит, вы бы ее посмотрели. Она на копье была, – стал озираться по сторонам капитан, – пулей сшибло.

– Уж не эта ли, товарищ капитан? – склонился в углу старшина.

– Она самая, – обрадованно воскликнул капитан. – Давай сюда. Прилажу.

Закрепив золотую пластину на подделке, он положил копье в сейф.

– Все, теперь можно идти. Непонятно, чего это немец-то возвращался, ему бы бежать отсюда надо, а он решил в комнату завернуть.

– Уж не за этим ли он приходил? – кивнул старшина на вещмешок, стоящий в самом углу.

– Что в нем? Посвети!

Луч фонаря скользнул по грубой материи, осветив свастику. Старшина уверенно развязал горловину.

– Еще одно копье, такое же! – удивленно воскликнул он.

– Дай взглянуть, – сказал капитан.

Старшина протянул копье. У стены раздался приглушенный стон.

– Гурьян… Живой! – невольно подивился старшина, наклонившись над раненым. – Пуля ему в брюхо, а он живой! Чего встали, – прикрикнул он на подошедших бойцов, – давай шинель расстилай. Дотащим до лазарета. Ты потерпи малость, Макарыч, поживешь еще. Все хорошо будет! Он здесь, лазарет-то, метрах в ста будет.

Раненого бойца бережно уложили на шинель и понесли к выходу. В какой-то момент взгляды капитана и раненого бойца пересеклись: видел ли, что он подменил копье? Не похоже, уж слишком слаб.

– Снимок на память, – настоял старшина. – Такое дело выполнили! Кто бы мог подумать. Реликвию самого Гитлера достали.

– Лучше на входе, – распорядился Саторпин, – а то мне какие-то черти начинают казаться.

Вышли из подвала. Понемногу светало. Нарождающийся свет гасил звезды, а те, что еще оставались на небе, смотрелись невыразительно. Город выглядел уснувшим, даже где-то тихим, вот только в безмятежность мешали поверить разбитые в груды кварталы. Где-то неподалеку ворчливо прокаркала ворона, а потом опять наступила тишина, столь же желанная.

– Вот здесь, у входа, – распорядился капитан. – Так-то оно лучше будет. Потом снимок начальству покажем, а то не поверит.

– Вы футлярчик бы взяли, товарищ капитан. Для истории.

– Ну, если для истории, – согласился Саторпин и, взяв футляр в обе руки, широко заулыбался.

Ярко полыхнула вспышка и запечатлела капитана.

– Готово, товарищ капитан, – задорно отвечал старшина.

– А теперь идем отсюда, – распорядился Савва, забирая оба копья. Развязав вещмешок, аккуратно положил их рядышком. – Теперь они никуда не денутся.

– Куда мы теперь, товарищ капитан?

Закинув вещмешок на плечи, почувствовал, как копье неприятно уперлось в спину.

– Возвращаемся к своим.

* * *

Разбитый, исковерканный до неузнаваемости, город продолжал жить, о чем свидетельствовали немногие тусклые огоньки, пробивавшиеся из подвалов зданий через битый кирпич.

Город и днем-то выглядел унылым, а ночью и вовсе представлял собой зловещее зрелище. Едва ли не за каждым поворотом чувствовалась опасность, но Саторпин знал, что это не так, война отодвинулась далеко к северу, и бои шли сейчас за Берлин. Пулю можно было получить разве что по неосмотрительности, если американский патруль вдруг примет тебя за диверсанта или просто сочтет опасным, а потому следовало поостеречься.

Здание исторического музея Саторпин нашел без труда: на фоне других развалин оно отличалось сохранившимися стенами с высокими проемами для стекол, а в груду кирпичей, уложенных аккуратным рядком, был воткнут толстый шест, на котором была прикреплена табличка: «Исторический музей». На улице перед фасадом здания прохаживался американский караул. Еще два человека заняли место прямо на развалинах здания. Американцы еще не теряли надежды отыскать в руинах нечто ценное. Сегодня утром Савва Саторпин проходил мимо здания и наблюдал за тем, как разбирали завалы исторического музея, а из подвалов извлекали уцелевшие ценности, прятали их в громоздкие деревянные ящики, чем-то напоминающие гробы, и увозили в сторону американской комендатуры. Лица, преисполненные вдохновения, как если бы откапывали сокровища Трои. Судя по масштабу разрушения, им предстоит проработать на этом месте еще не один день.

Через квартал будет подземелье Оберон-Шмидгассе. В скале под школой на Паниерплац помещался схрон, в котором немцы спрятали часть имперских сокровищ. В основном там были картины.

А вот и школа. Не столь помпезная, как исторический музей, но вполне узнаваема. Стены, стоявшие без крыши, почти не пострадали. А верхние этажи, сложившись, будто бы в картонной коробке, лежали под развалами на нижних.

Капитан Саторпин осмотрелся.

Вокруг ничего настораживающего. Никто не требовал у него документов, не наставлял ему в лицо ствол автомата, а тишина была такая, что давила на барабанные перепонки. Под ногами пискнул кот и, сгорбившись, стал отираться боком о сапоги. Наклонившись, капитан Савва погладил животину по гладкой шерсти. Кот немецкий, а ведет себя в точности, как российский. Послышалось его утробное мурлыкание, кот давно соскучился по ласке, и для него не было особой разницы, чья рука его приласкает: немецкая или русского солдата.

– Не до тебя мне сейчас, – разогнулся Саторпин.

Стараясь не наступать на кровельное полотно, капитан затопал в глубину здания. Забравшись вовнутрь, капитан Саторпин включил фонарь. Нависшие своды напоминали палеолитовые пещеры. Некоторые лазы были настолько узкими, что в них не смог бы протиснуться даже ребенок. Именно там экспертов ожидали наиболее важные открытия. Дальше углубляться не стоило, завалит, не ровен час. Открыв ящик, капитан развернул стекловату и еще раз посмотрел на копье, в который раз убеждаясь, что оно совершенно не отличимо от настоящего, и уверенно затолкал его в одну из каменных ниш. Хмыкнув, подумал о том, какой переполох возникнет среди экспертов, когда под развалинами дома они обнаружат Копье судьбы. Подняв обломок мела, написал на крышке по-немецки крупными буквами: «Меч святого Маврикия». Пусть сначала поломают голову, затем для верности прикрыл ящик камнем и затопал в обратную дорогу.

Глава 29

КОПЬЕ СУДЬБЫ, СЭР?

1945 год, 7 мая

– Вы неважно выглядите, – сказал капитан Хорн, когда Шмайсснер сел на стул. – За последние два дня вы еще более осунулись.

В кабинете капитана было неуютно, под самым потолком полыхала лампа без абажура, будто раздетая донага. Неровный свет падал на лицо Шмайсснера, заострив и без того исхудавшее лицо.

– Я уже давно успел понять, что плен – не санаторий.

Уолтер невольно усмехнулся:

– А вы не теряете присутствие духа. Это хорошо. Если бы вы меня послушали, то получали бы отличное питание.

– Ничего, как-нибудь обойдусь.

– Я тут проанализировал магнитофонную запись и обнаружил кое-что весьма занятное. Хотите послушать?

Шмайсснер пожал плечами:

– Включите, если это вам доставит удовольствие.

– Ну что ж, извольте, – ткнул он пальцем в клавишу магнитофона, стоящего перед ним на столе.

Комната наполнилась звуками борьбы. Звучала брань. Скрипнули по полу ножки стула, – это вскочил конвой, чтобы растащить арестованных. Уолтер Хорн с торжествующей физиономией выключил магнитофон.

– Вы ничего не хотите мне сказать?

Шмайсснер развел руками:

– Увы, я вам сказал все.

Хорн прибавил звук, и в комнате отчетливо послышалось:

«– Держись».

– Что вы на это скажете, господин штандартенфюрер СС?

Подбородок Шмайсснера дрогнул, и яркий свет еще более оттенил двухдневную щетину.

– Почему вы не повесите абажур, свет бьет прямо в глаза, он мне мешает.

– Хм… Как-нибудь повешу. Никак не могу подобрать подходящего. А может, вы мне порекомендуете что-нибудь? Например, один из тех, что вы поставили на поток в Дахау. Кажется, он был из человеческой кожи. Чего же вы молчите? Русские еще не знают об этом. Ведь ваша бригада служила и на территории Белоруссии. Им будет очень интересно узнать, что вы там делали. А вы молодец, такой спектакль разыграли с этим Остером Герретом. Какая это система? Станиславского? Вы часом не пробовали себя в театре? Вы чертовски талантливы!

– Что вы от меня хотите?

– Я хочу знать, где находится Копье судьбы.

– Хорошо, я вам скажу. Но мне нужны гарантии того, что вы не сдадите меня русским.

– Даю вам слово офицера, что мы вас не сдадим русским, если вы покажете нам, где копье.

– Я вам верю. Священное копье находится совсем недалеко отсюда… На Оберон-Шмидгассе, близ школы имеется подземелье, вот в нем в одной из каменных ниш и находится Священное копье.

* * *

Узнав от Шмайсснера о том, где находится Копье судьбы, капитан Хорн хотел было отправиться на его поиски тотчас, он даже взялся за трубку телефона, чтобы поднять по тревоге комендантский взвод. Но, поразмыслив, решил не торопиться. Ночь наступала с такой отчаянной решимостью, как если бы хотела взять реванш за отступления фашистов. С ней следовало считаться и подготовиться заранее. Во-первых, нужно будет оцепить все здание школы, чтобы ни одна живая душа не могла просочиться за оцепление, а во-вторых, следует вести розыски с такой дотошностью и осторожностью, как если бы от предстоящих раскопок зависела судьба нации.

Кажется, именно там сейчас работает этот недотепа майор Крис Саймон. Накануне кто-то из солдат обнаружил в этом районе предметы старины. Пусть работает! Во всяком случае, вреда не принесет. Половину ночи он не спал, все боролся с искушением: а не сообщить ли генералу Паттону о находке?

А когда все-таки сомкнул глаза, то уснул безмятежно, с легким сердцем.

* * *

Работа, доставшаяся майору Крису Саймону, была не шибко обременительной. Его пригласили в Германию как эксперта-историка по розыску имперских ценностей. Правда, командование не учло одного существенного момента – он никогда не занимался германской историей, даже в Европе ему бывать не приходилось, за исключением того случая, когда, вылетая из Нью-Йорка в Южную Африку, он сделал пересадку в Мадриде. Но и то ненадолго, ровно настолько, чтобы размять затекшие во время полета ноги, выпить чашку кофе и полистать свежие газеты. Собственно, Европа никогда не входила в сферу его интересов, так как он был специалистом по культуре инков.

Но неожиданно новая работа его захватила всерьез, и он считал большой научной удачей, что судьба подкинула ему столь интересный исторический пласт.

Научные изыскания сводились к тому, чтобы описывать имперские ценности, систематизировать найденные предметы, составлять каталоги и определять их значимость (последнее было самым трудным). Обложившись разного рода справочниками, Крис Саймон старался быть как можно объективнее в своей деятельности.

В этот раз в комендатуру, где ему отвели место, пришли два пехотинца и сообщили о том, что среди развалин Оберон-Шмидгассе был выявлен вход в подземелье, который неожиданно привел к помещению, выдолбленному в скале, в котором обнаружили этнографические реликвии Средневековья.

Уже через час майор Крис Саймон был на месте. Глянув на руины Оберон-Шмидгассе, майор невольно закачал головой. Трудно было поверить, что под этими развалинами могло находиться нечто ценное. Даже если предположить, что реликвии существуют, так они наверняка оказались перетерты в пыль каменными обломками.

– Где же тут вход? – удивленно спросил майор, озираясь по сторонам.

– Прошу вас сюда, сэр, – сказал один из солдат.

И уверенно затопал прямиком через каменные нагромождения.

– Дьявол! – невольно выругался майор, почувствовав, как торчавший из руин прут разодрал кожаные ботинки.

– Вы бы поосторожнее, сэр, здесь можно ободраться не на шутку. Посмотрите вперед, сэр, именно там находится вход в пещеру.

Майор поднял голову. Действительно, в полусотне шагов виднелся вход, который больше напоминал звериную нору.

– Там хоть есть дверь? – невесело буркнул майор, стараясь смотреть под ноги.

– Была, сэр, но ее отнесло взрывом. Тут шли ожесточенные бои, так что все это выглядит весьма уныло.

– Я вижу, – продолжал раздражаться майор.

Споткнувшись, он оперся руками о торчащий выступ и почувствовал, как острым краем разодрало кожу. Вот оно и боевое ранение! А то как-то прямо неудобно перед остальными, уже столько месяцев в Германии, и даже царапины не было.

Разорвав платок, майор ловко перебинтовал им рану. И понесла его нелегкая! Ведь проще было наказать солдатам, чтобы они приволокли прямо к нему в кабинет наиболее ценные экспонаты. Не пожелал! Захотелось поучаствовать в раскопках самому. Это ведь все равно, что доставать ценности из курганов, похороненных временем, в какой-то степени чувствуешь себя первооткрывателем.

Нырнув в подземный ход, солдат зажег фонарь.

– Далеко ли идти? – спросил майор.

Шагать приходилось согнувшись, своды были столь тяжелы, что словно будто бы ложились на плечи, и Крис Саймон всерьез опасался, что окажется раздавлен многотонными глыбами. Луч фонаря как будто бы растворялся в абсолютном мраке, освещая впереди лишь узкую полоску.

– Метров пятьдесят, – прозвучал лаконичный ответ.

Однако впечатление было таковым, что они брели едва ли не до самого Берлина, и майор невольно почувствовал облегчение, когда ход привел в просторное помещение, вырубленное в скальной поверхности.

– Здесь, – небрежно кивнул пехотинец на ящики, стоявшие вдоль стен.

Майор почувствовал волнение. Нечто подобное он ощутил два года назад в Андах, когда экспедиция, которой он руководил, натолкнулась на затерянный в джунглях город.

– Вы открывали эти ящики?

– Да, – немного смутившись, отвечал сержант. – В них лежало обмундирование средневековых рыцарей.

– Что ж, давайте все это проверим.

Крис Саймон подошел к одному из ящиков и прочитал надпись, сделанную на крышке крупными буквами: «Меч святого Маврикия». Интересно взглянуть, что бы это могло быть.

– Этот ящик вы тоже открывали?

– Нет, сэр.

– Понятно, – удовлетворенно кивнул майор Саймон.

Ящик был медный, с толстыми стенками. Потянув за выступающую ручку, он приоткрыл крышку, оказавшуюся неожиданно тяжелой. На самом дне лежал продолговатый предмет, завернутый в стекловату.

– Для мяча коротковат, – высказал сомнение майор и пытливо посмотрел на пехотинца, в любопытстве вытянувшего шею.

– Не могу знать, сэр, – смутившись, отвечал солдат.

– Давай глянем. Перчаток не найдется? А то до крови рассечешься, – посетовал майор.

– Возьмите, сэр, – вытащил пехотинец из карманов брюк потертую пару перчаток.

– Ты изрядно в них потрудился, – с улыбкой заметил майор, надевая перчатки.

– Да, сэр, – легко согласился пехотинец. – Мы разгребали завалы. Как раз на улице Оберон-Шмидгассе.

– Понятно.

Майор аккуратно принялся разворачивать лоскуты стекловаты. К его удивлению, в нее был завернут наконечник копья римского центуриона. Подобный наконечник он как-то видел в университетском музее, правда, не столь хорошей сохранности. Совсем не обязательно иметь степень и обладать академическими знаниями, чтобы определить его происхождение. Такая форма копья была характерна для Древнего Рима, скорее всего, для времени его заката.

Правда, непонятно, почему оно было подписано как «меч». Остается предположить, что во время упаковки произошла ошибка, вряд ли обломок копья заинтересует кого-то всерьез. Ну разве что будет любопытен узкому кругу специалистов. Остается только удивляться оказанной ему чести.

– Давай отложим его в сторону, – равнодушно произнес майор. – Надеюсь, что в следующих ящиках будет нечто посущественнее.

Ожидание оправдалось всецело: уже в следующих трех ящиках майор натолкнулся на рыцарские доспехи, в другом ящике был пояс Фридриха Барбароссы, но самая удивительная находка пряталась в самом углу пещеры – в длинном кованом железном сундуке лежал меч франкского короля Карла Великого.

Волнуясь, майор Саймон поднял меч обеими руками.

– Посвети сюда, – показал он на рукоять.

– Слушаюсь, сэр, – дрогнувшим голосом отозвался пехотинец. Переживания майора невольно передались и ему. Крупными каплями крови блеснули рубиновые кабошоны, приняв на поверхность рассеивающийся свет. – Сколько же лет этому мечу?

– Тысяча двести лет, – уверенно произнес майор. Подумав, добавил: – А может, и поболее.

Большим пальцем он медленно провел по гладкой блестящей поверхности, ощущая малейшие неровности. На рубящей части лезвия майор заприметил заметную ямку, видно, оставшуюся после крепкой бранной сечи – Карл Великий был славный рубака и прятаться за спинами подданных не умел. Вот только бы знать, на кого обрушилась королевская длань.

Уже через два часа работы на поверхность было вынесено несколько ящиков, в которых оказались булавы, золотой пояс, принадлежавший герцогу Орлеанскому, дюжина кованых доспехов, десяток крестов с драгоценными камнями.

* * *

К немалому неудовольствию капитана Уолтера Хорна, вместо планированного посещения Оберон-Шмидгассе, следовало встречать генерала Паттона, прибывающего из Вашингтона.

Адъютант, не дождавшись его в положенное время, долго стучал в дверь, пока наконец не соизволил выйти сам хозяин – заспанный, с перекошенной физиономией и явно не в настроении. Поначалу капитан Хорн хотел отправить адъютанта дальней дорогой, но стоило тому заикнуться о том, что через час с небольшим на военный аэродром прибывает генерал Паттон, как он тотчас раздумал подвергать себя необоснованному риску.

Плеснув колодезной воды на лицо, размякшее ото сна, капитан Хорн быстро оделся и заторопился к «Виллису», стоявшему во дворе.

– Поехали, – невесело буркнул он ожидавшему водителю и откинулся на мягкое кресло, надеясь добрать недостающие минуты сна по пути на аэродром.

Уже через час подкатили на взлетное поле, где генерала армии уже ожидала свита и некоторые из штабных офицеров, с которыми капитан был знаком шапочно. Ждать пришлось недолго: послышался далекий все более нарастающий гул, и скоро в небе обозначилась крохотная точка, набиравшая размеры с каждой секундой. Покружившись над взлетным полем, самолет приветливо качнул крыльями и стал снижаться на обозначенную флагами полосу.

Высокий, худощавый, прекрасно сложенный, генерал Паттон невольно выделялся среди десятка сопровождавших его лиц. Козырнув встречавшим его офицерам, он, к немалому их удивлению, направился к капитану Уолтеру Хорну, стоявшему поодаль.

– Чем можете меня порадовать, Уолтер? – Крепко пожал он капитану руку и, не давая времени ответить, продолжил: – Отыскали копье? Оно должно остаться в Америке. Вы понимаете, о чем я говорю?

– Так точно, сэр!

Не оборачиваясь, командующий уверенно направился к машине, стоявшей на краю поля.

– Времени у нас нет, капитан. – Уолтер Хорн поспешно семенил следом, стараясь не пропустить ни слова. – Вы понимаете, что будет, если копьем завладеют русские? – неожиданно остановился генерал.

Капитан Хорн едва не столкнулся с генералом.

– Э-ээ… – невесело протянул капитан. – Мне кажется, что мы уже отыскали Копье судьбы.

– Вот как? – Где-то в глубине зрачков вспыхнул свет. – Как же это произошло? Вы мне об этом не докладывали.

– Этого человека мы допросили буквально накануне, он был одним из тех, кто прятал Копье судьбы…

Стремительно развернувшись, генерал зашагал далее.

– Садитесь со мной, расскажете по дороге.

* * *

Майор Крис Саймон распаковывал очередной ящик, когда к подземелью в сопровождении двух машин охраны подъехал «Виллис» генерала Паттона. Золотая шпора от неожиданности выскользнула из его рук и затерялась в груде обломков. Нацепив толстые очки, он пытался отыскать ее, а когда все-таки это удалось, то к своему невероятному ужасу обнаружил, что генерал в сопровождении капитана Хорна находился от него всего лишь в нескольких шагах, уверенно перешагивая через груды кирпичей.

– Как успехи, майор? – весело спросил командующий, отряхивая шинель от серой пыли.

Язык от волнения онемел и больше напоминал неповоротливое полено, чем естественный орган.

Преодолевая отвращение к самому себе, майор ответил как можно бодрее:

– Работаю, сэр. – Крис Саймон даже улыбнулся, но лучше бы он этого не делал, почувствовав, как нелепая улыбка обезобразила его лицо. – Имеется кое-что интересное, – повертел он в руках золотую шпору герцога Саксонского.

Генерал Паттон лишь сдержанно кивнул: к его немалому удивлению, рыцарские атрибуты должного впечатления на него не произвели.

– Ладно, майор, меня меньше всего интересуют эти безделушки. – Повернувшись к капитану Хорну, стоявшему молчком, сказал. – Мне тут капитан много интересного успел рассказать. Говорит, что в подземелье находится Копье судьбы?

– Копье судьбы, сэр? – Брови майора удивленно взмыли вверх. Да так и не пожелали возвращаться в исходное состояние. – Вы говорите, что это то самое копье, что…

– Да, да, майор, то самое, – нетерпеливо произнес генерал, и мне не терпится на него взглянуть. Так где же оно?

– Э-э, – протянул виновато майор.

Только сейчас до него стало доходить, что древнеримское копье, к которому он так пренебрежительно отнесся, и есть знаменитое Копье судьбы, которое Гитлер считал одной из реликвий Третьего рейха. Неужели так бывает?!

– Оно здесь, сэр, – сказал Саймон, направляясь к разобранным сокровищам. – Сейчас я его, – разыскать удалось не сразу, будто бы прячась или наказывая за невнимательность, оно не желало попадаться на глаза.

Генерал топтался здесь же.

– Куда же ты его запрятал?

– Вещь очень ценная, сэр, поэтому я решил скрыть ее от посторонних глаз.

– Надо было приставить часового, – подсказал генерал Паттон, – тогда проблема была бы решена.

В его спокойном голосе чувствовалось нарастающее раздражение.

Он едва не закричал от радости, когда за огромным медным ящиком увидел торчащий наконечник (странно, что он вообще не завалил его камнями!).

– Оно здесь, сэр!

Наклонившись, майор поднял копье, обернутое в стекловату. Бережно развернув, протянул реликвию генералу, отметив, как у того задорно блеснули глаза.

– Кто бы мог подумать, что самое главное свое сражение я выиграю в этих руинах, – бережно принял Паттон Священное копье. – Вот ты какое! Какое сегодня число? – повернулся Паттон к капитану.

– Второе мая, сэр, – с готовностью подсказал Уолтер Хорн.

– Запомните этот день, Хорн. Он станет великим для нашей страны. Это копье будет храниться в Белом доме в Овальном кабинете у президента Соединенных Штатов.

– Э-э, сэр, – виновато протянул капитан. – Дело обстоит не так просто.

– Ты что-то хотел сказать, сынок? – неодобрительно сощурился генерал Паттон.

– Дело в том, что австрийцам стало известно о некоторых наших находках…

– И что с того?

– Сегодня утром я получил письмо от бургомистра Вены с просьбой вернуть реликвии законным владельцам, то есть Австрии…

– Я не получал никаких писем, – буркнул генерал, – а потому волен распорядиться находками по собственному усмотрению.

– У меня всего лишь копия, сэр, – продолжал капитан, – как сообщается в этом письме, бургомистром было отправлено еще три письма: одно Сталину, другое Черчиллю и третье Эйзенхауэру.

– Дьявол! – невольно выругался генерал Паттон. – Там, где замешаны русские, всегда жди неприятностей. Международного скандала не избежать, они будут настаивать на возвращении ценностей, хотя бы для того, чтобы досадить нам. Впрочем, у нас еще останется время, чтобы изготовить копию, – произнес он, возвращая копье.

Глава 30

ВЫ МИСТИК, КАПИТАН

1945 год, 14 июня

Савва Саторпин уже не в первый раз наблюдал за тем, как люди рассматривают Копье судьбы. Каждый из них внутренне готовился к чему-то чрезвычайно исключительному и всякий раз удивлялся, когда видел, что копье самое обыкновенное, ну вот разве что формы несколько необычной. Хотя и этот вопрос весьма спорный, потому что пару тысячелетий назад именно такие копья носили все центурионы, в какой-то степени оно было для них отличительным знаком. И стоило только напомнить длинную историю копья, больше похожую на легенду, заметив, что именно его острие оказалось под ребрами Христа, взгляд у человека менялся, как случается всякий раз, когда он прикасается к удивительным вещам.

Нечто похожее случилось и с начальником разведки армии Алексеевым. Некоторое время тот недоверчиво хмыкал и прищелкивал языком, как если бы хотел усомниться в подлинности, а потом, подняв скептический взгляд на вытянувшегося Саторпина, спросил:

– Так, значит, эта штука – самая большая святыня Третьего рейха?

– Именно так, товарищ полковник, – бодро отчеканил капитан.

В движениях полковника Алексеева не было ожидаемого трепета, он вертел копье с такой решимостью, как если бы хотел попробовать его на прочность, вот сейчас возьмет да и жахнет его о колено! Худшего не случилось, потрогав пальцем заточенный конец, он поинтересовался:

– Значит, всякое государство будет преумножать свое могущество до тех пор, пока будет обладать этим копьем? – спросил он, поднимая взгляд на капитана.

– Во всяком случае, так гласит легенда. Но если проследить ход истории, то оно так и выглядит в действительности.

– Однако на Гитлера это не распространилось, – строго заметил полковник.

– Мне думается, что само копье воспротивилось против его бесчинств, – очень серьезно высказался капитан. – Как только копье оказалось в наших руках, так Гитлер тотчас покончил жизнь самоубийством. Это еще одно из доказательств его силы.

Чем дольше полковник держал в руках копье, тем больше пропитывался значимостью вещи, ведь именно этот небольшой предмет сумел вместить в себя судьбы многих государств и не однажды поворачивал ход истории.

– А вы прямо мистик, капитан, – не то похвалил, не то укорил Алексеев.

– Есть немного, товарищ полковник, – охотно отозвался капитан.

– Значит, американцы клюнули на наживку?

– Клюнули, товарищ полковник, – бодро произнес Саторпин. – Шмайсснер указал им место, где должно было лежать Копье судьбы, ну они там его и отыскали среди музейных ящиков.

– А ты хитрец! – указательный палец полковника предостерегающе закачался. Он даже не предполагал, насколько близко находится от истины.

– Не схитришь – не победишь, – преувеличенно энергично отозвался Саторпин.

– Тоже верно. Значит, американцам досталась копия?

– Точно так, товарищ полковник.

– Насколько она похожа?

– Во всяком случае, внешне она точно такая же, – заверил Савва Саторпин.

– Сегодня же доложу о результатах товарищу Меркулову, – широко заулыбался полковник. Прочертив на груди пальцем небольшой кружок, добавил: – Так что готовь место для ордена. И еще вот что, – его голос неожиданно посуровел. – Никто и никогда не должен знать, что Копье судьбы находится у нас. Твой рейд будет засекречен… Навечно! Так что будь к этому готов, капитан!

* * *

После выполнения задания Савва Саторпин получил назначение в небольшой город Рюдерсдорф, расположенный недалеко от Берлина, где он должен был принять командование вновь сформированным батальоном.

В Рюдерсдорфе уцелело с пару десятков зданий, но в них, как это было заведено, разместилось армейское начальство, штаб армии, войсковая разведка. В помпезном особняке с атлантами у входа расположилось интендантское начальство, завалив первые два этажа трофеями. Так что людям попроще оставалось пристраиваться как-то самим, а потому, не мудрствуя лукаво, бойцы разбивали палатки на площади и в садах, где места было поболее. Капитану Саторпину повезло больше других, – ему удалось подыскать небольшой особнячок на самой окраине городе, где кроме него разместилось еще с пяток младших офицеров. До Берлина было совсем ничего, каких-то полсотни верст. Но в силу каких-то соображений их часть не трогали, предоставив добивать немцев другим. В таком решении была некоторая обида: столько ползти, чтобы потом застрять в городке с труднопроизносимым названием. Хотя, с другой стороны, не очень-то хотелось сгинуть в самые последние часы войны.

Три дня, выделенные на расквартировку и на небольшой отдых, пролетели незаметно. Квартиру Савва снял без особого труда в небольшом чистом доме на окраине города.

Первый день он честно проспал. Второй просто отлеживался, почитывая книгу, а вот на третий решил побродить по окрестностям.

Городок оказался небольшой, но очень зеленый, вся земля закатана под брусчатку, а потому грязи не было даже во время большого ливня. Все это время его не покидало ощущение, что за ним наблюдают. Несколько раз он даже пытался проследить, кто бы это мог быть, но всякий раз взор натыкался на немногочисленных прохожих, спешащих по каким-то своим делам, мальчишек, шныряющих между развалинами, солдат, разгребающих дороги от каменного хлама. Собственно, ничего такого, что могло бы внушать подозрение. Все волнения выглядели напрасными, о нем просто все позабыли. Подбросив на плечи сползающий мешок, Саторпин топал дальше.

Побродив по городу, он решил возвращаться.

Комнату Саторпин делил с двумя старшими лейтенантами, пехотинцами. Первый, представившись Михайловым, был высокий, гусарского облика; второй, напротив, необыкновенно щуплый и молчаливый, себя называл Генычем. Первый, казалось, заполнял собой все свободное пространство, рассказывая бесконечные истории, а второму доставалось лишь маленькая площадь в углу, ограниченная короткой кроватью. Так что они органично дополняли друг друга. Отчего-то к обоим пехотинцам капитан Саторпин испытывал невероятное раздражение, но умело скрывал его за предупредительной любезностью. Следовало бы съехать из этого дома, но другое, столь удобное жилище вряд ли можно отыскать в ближайшей округе.

Хозяйкой дома была крохотная женщина лет шестидесяти пяти. Весьма услужливое создание, потчевавшая постояльцев по утрам невероятно душистым кофе. Оставалось только удивляться, откуда у нее столь щедрые запасы, когда вокруг такое разорение. За все это время он не сумел встретиться с женщиной взглядом, даже разговаривая с ним, она не смела поднять голову выше отворота его гимнастерки. Саторпин подозревал, что за обычной любезностью прятался животный страх. По ее мнению, случилось худшее из того, что можно было представить: орды скифов наполнили Европу. Наверняка они до сих пор питаются человечиной, поджаривая ее на своих варварских кострах, а потому следовало умасливать их драгоценным кофе, чтобы вымолить себе крохи милосердия.

Уже от самого порога Саторпин уловил запах американской тушенки. Распахнув дверь, он увидел, как пожилая фрау поджаривает на огромной сковороде картошку с мясом, помешивая ее деревянным половником. На какое-то мгновение их взгляды пересеклись, и впервые за это время он рассмотрел ее глаза: бледно-голубые, каким бывает только утреннее небо, в них виделась такая выразительная тоска, что Саторпин невольно передернул плечами. Отсидеться не удалось, война прошла через ее крохотный дом, забрав в «Гитлерюгенд» последних ее внуков, четырнадцатилетних Мартина и Карла.

В столовой он увидел двух пехотинцев, мило приговаривающих за столом пол-литровую бутылку самогонки, на тарелках сало, нарезанное крупными ломтями, да малосольные огурчики. Вот и вся снедь. Лица раскрасневшиеся, довольные, еще один фронтовой день оставался в прошлом.

– Присаживайся, капитан, – пьяно и весело махнул Михайлов, предлагая рядом свободный стул.

– Чего отмечаете? – спросил Саторпин, присаживаясь рядом.

– А повода особенного нет, – честно сказал старший лейтенант, разливая по граненым стаканам мутноватую жидкость. – Радость в том, что остались живы, вот на том и спасибо. Ну… будем здоровы! – поднял он стакан и весело влил самогонку в утробу. Смачно занюхал сивушный запах шматком сала, после чего вгрызся в него крепкими белыми зубами. – Так вот, жратва есть, а ложек на всех не хватает, – продолжал он прерванный рассказ. – Не черпать же ее жменями. Решил я сходить в соседний дом. А там фрау меня встречает. Перепугалась. Ужасть! – весело воскликнул он. – Я ей говорю, так и так, фрау, ты бы мне пару ложек дала. А она меня понимать не хочет, сразу прыг на кровать, платье задрала и ноги раздвинула, дескать, получай что хотел. Тьфу ты, думаю! Может быть, в другой раз и согласился бы, только такое занятие времени требует, как-никак от меня ложек ждут. Я иду в другой дом, открываю дверь, а там еще одна баба, моложе той… Груди, попа, все как положено… Такая же история. Как увидела меня, вся со страху затряслась, без разговоров легла на кровать и ноги тоже раздвинула. Плюнул я от досады, иду в третий дом, и там то же самое! – Щуплый пехотинец мелко расхохотался, порезав огурец на несколько долек, закусил им сладенько. – Ну, поверьте мне, мужики, я ведь тоже не железный. Снял я тогда штаны, взгромоздился на нее, ну и сделал свое дело.

– И как она тебе? – поинтересовался пехотинец, потянувшись за куском сала.

– Честно скажу, не было сладости. Так себе… Будто бы рыба какая. Едва не замерз, пока на ней лежал. Потом забрал у нее ложки и к своим вернулся. Меня стали спрашивать, чего это я задержался? Пришлось рассказать, как дело было. А мне потом солдатики все и растолковали. И что оказалось? – хлопнул он себя по коленям. – Наши танкисты проходили через этот городок, ну всех баб с голодухи и поимели. Попробуй им не уступи, когда они автоматами размахивают. А потом эту штуку я уже со многими бабами проделывал. Здесь бабам объяснять особо не надо, достаточно только на постель показать, как она сама все поймет… Давай еще по одной?

– Давай, – охотно согласился пехотинец, двигая навстречу стакан.

От разговоров становилось тошно. Может, еще и потому, что знал он о них больше, чем того требовалось от соседа. У старлея гусарского вида под кроватью стояло два чемодана с немецкой посудой с изображением ангелочков и мадонн. Еще три саквояжа имелось в прихожей, – в них находились комбинации. Старший лейтенант всерьез думал, что это вечерние платья, и рассчитывал подарить их своим многочисленным подругам, мечтательно рассказывая о том, как те придут в полупрозрачных тканях в Большой театр смотреть премьеру. Разубеждать его не хотелось. Что ж, пускай заявятся. Вот будет конфуз!

Оставалось удивляться, как все это богатство он дотащит до своей родной Балашихи.

Другой старший лейтенант смотрелся поумнее (не зря, что тихий!), собирал исключительно наручные часы, складывая их в вещмешок. Оно и понятно, ходики вещь весьма дорогая, но места много не требует, и всегда пользуются большим спросом. Кажется, у него их было более полусотни, но на достигнутом старший лейтенант останавливаться не собирался. Методика добычи была нехитрой, но весьма действенной: остановив горожанина, он спрашивал у него, который час. А когда тот, задрав рукав, охотно отвечал, то старший лейтенант немедленно велел снимать часы. Желающих отказать в крохотной просьбе победителю-скифу не находилось. И день ото дня его коллекция пополнялась часами.

– Что-то я вымотался сегодня, – признался Саторпин, – пойду отдохну.

– Ну, как знаешь, капитан, – в голосе Михайлова послышалась самая настоящая обида. – А мы пока не приговорим беленькую, так из-за стола не встанем.

Капитан Саторпин прошел в комнату и, едва повалившись на кровать, немедленно уснул. Ночью он проснулся от дурного предчувствия: что-то было не так. Лейтенанты шумно храпели, наполняя комнату перегаром. Отыскав под кроватью сапоги, он сунул в них стопы и протопал к окну.

Небо было ясным, ни облачка. Луна, огромным желтым диском зависнув над развалинами соседнего здания, освещала дорогу и фасад комендатуры, расположившейся на соседней улице. Под самыми окнами прошел патруль, беспечно забросив автоматы за спины. Бойцы остановились на перекрестке и, свернув по «козьей ножке», закурили. В свете вспыхнувшего огня капитан сумел рассмотреть их молодые лица. Война все еще продолжалась, но в действительности это был уже глубокий тыл, так что они чувствовали себя в безопасности.

Подняв со стула «ТТ», Саторпин направился к выходу. Хозяйка не спала, а что-то колдовала на кухне. Непонятно было, когда она вообще отдыхает, а может, бодрствовала оттого, что не доверяла русским, опасаясь, что они могут прирезать ее во сне? Не поймешь! Увидев капитана, она не удивилась, а лишь любезно пожелала ему спокойной ночи. Такое впечатление, что для русских разгуливать по ночам вполне заурядное дело.

Ночной воздух ударил прохладой. По коже пробежал легкий озноб. На улице он был один, оно и к лучшему, лишние свидетели ни к чему. Уверенной походкой капитан Саторпин направился в сторону разрушенного здания. Некогда огромное, растянувшееся едва ли не на квартал, теперь оно больше напоминало гору с усеченной вершиной. Немного постояв у входа и не заприметив ничего подозрительного, Савва уверенно свернул в глубину здания. Подъезд, будто жерло вулкана, уводил в глубокий подвал. Вытащив фонарь, он посветил засыпанные щебнем ступени и принялся уверенно спускаться вниз. Далее подле поваленной железной двери подвал разветвлялся, предоставляя право выбора. Саторпину показалось, что где-то на первом этаже здания он услышал осторожные шаги. Выключив фонарь, он напряженно вслушивался в ночь и, убедившись в безопасности, отодвинул большой камень, припиравший металлическую дверь. Под ней находился вещмешок. Преодолевая волнение, он развязал горловину и извлек Копье судьбы. В этот раз оно показалось ему несколько тяжелее прежнего, да и выглядело позловеще, как если бы о чем-то предупреждало.

– А я-то думаю, куда это ты, на ночь глядя, направился, – услышал Саторпин за спиной бодрый голос. Повернувшись, увидел Михайлова, стоящего в проеме. Покачав пальцем, тот продолжал: – Значит, вещички свои решил посмотреть, не сперли ли, – хмыкнул он невесело. – Чего ты на меня так смотришь, как будто бы убить хочешь. Да я все понимаю, не дрейфь! Я сам такой, у меня такого добра четыре чемодана. Надо же как-то девок ублажать. Ха-ха-ха! Как-никак с фронта вернусь. Никому не скажу, если поделишься, – весело заверил гусар. – Дай взгляну, чего это ты там затырил! – Ухватившись за перила, он шаткой походкой стал спускаться по лестнице. – Ну и крутизна здесь, того и гляди, шею свернешь. – Зацепив носком сапога кирпич, он едва не скатился кубарем. – Ну и место ты нашел, капитан, – посетовал гусар, – того и гляди рожу расколотишь… Обидно было бы перед бабами поцарапанным предстать.

Оставалось только удивляться, почему он не услышал его прежде. Возможно, что копье сурово подшутило над ним. Ведь приходилось же ему слышать о том, что человек, глядя на копье, мог легко впадать в мистический транс, забывая при этом о времени.

Протянув ладонь, старший лейтенант терпеливо ждал.

– Ты хоть знаешь, что это такое? – наконец спросил капитан, продолжая сжимать копье в руке.

– Вот ты мне и объясни, – с готовностью произнес старший лейтенант, встав рядом.

От него перло перегаром, как от винной бочки, похоже, что победу над фрицами он начал отмечать раньше положенного времени. Поморщившись, Саторпин заговорил:

– Ты что-нибудь слышал о Священном копье?

Взгляд старшего лейтенанта протрезвел. Теперь Саторпин понимал, что он не настолько пьян, как хотел выглядеть.

– Кто же о нем не знает? Одна из реликвий Третьего рейха, – с готовностью отвечал он.

– Верно.

– Только к чему ты это спрашиваешь?

– А к тому, что это копье и есть та самая реликвия, – с жаром пояснил Саторпин.

– Не может быть! – воскликнул старший лейтенант.

– Все может быть, – туманно протянул Саторпин, погладив неровную поверхность орудия.

– Как же оно к тебе попало? – недоверчиво спросил старший лейтенант.

Через приоткрытую дверь в глубокий подвал украдкой проник блеклый свет. Рассеиваясь, он серым туманом ложился под ноги.

– Хм… Так тебе и скажи, операция была секретная.

– Но все-таки, – настаивал тот.

– Мне поручили его достать. Вот я и раздобыл! – обезоруживающе улыбался Саторпин. – Только ведь меня еще и фальшивым снабдили, – разоткровенничался капитан, – а когда момент подходящий подоспел, так я его на поддельное подменил. А настоящее копье здесь вот спрятал, – кивнул Саторпин в кучу мусора. – Пусть теперь со мной всегда будет.

– А ты молодец, – одобрительно протянул гусар, – не ожидал я от тебя подобной прыти. Свой человек! Все по-тихому. Вон оно как у тебя сложились. Наши побрякушки напротив твоей вещи просто мусор! Теперь я понимаю, почему ты от всего остального решил отказаться. Дай глянуть! – вспыхнули азартом его глаза.

– Только ты осторожнее, – предупредил Саторпин, протягивая копье, – вещь уникальная, сам понимаешь!

– Как не понять, – не скрывая восторга, принял копье старший лейтенант. – А тяжелое! Кто бы мог подумать. Сказал бы кто-нибудь, так ни за что бы не поверил.

По собственному опыту Саторпин понимал, что в этот самый момент старший лейтенант утратил способность к размышлению, копье полонило его чувства, завладело разумом. Пройдут долгие минуты, прежде чем гусар сумет обрести себя прежнего. Старший лейтенант как будто бы не дышал, во все глаза рассматривая Священное копье. Если так вдуматься, то, в сущности, в нем не было ничего особенного, всего-то облагороженный кусок железа. В Древнем Риме таким копьем владел каждый центурион. И ни один из них не относился к нему столь трепетно, ведь это был всего-то символ офицерской власти, столь же обязательный, как пояс или шлем.

– Гера, ты его на свет посмотри, – подсказал Саторпин, – оно совсем другим будет. Цвет поменяет.

– Не может быть! – восхищенно протянул старший лейтенант.

– Сам удивляюсь, – признался капитан, – но так оно и есть. Может, от золотой пластины, а может, еще от чего.

– Посмотрим, – уверенно шагнул старший лейтенант к свету, приподнимая копье.

Перешагнув границу света и тени, старший лейтенант приподнял копье. Сумрачный свет неровной волной лег на золотую пластину, выпятив глубокими тенями неровности, узкой блеклой полоской прошелся по короткому древку. В темноте оставался лишь удлиненный заостренный наконечник. В какой-то момент лицо старшего лейтенанта выглянуло из полумрака (в тени оставалась его шея, будто произраставшая из черноты), и Саторпин увидел помертвелое лицо гусара, словно бы высеченное из куска мрамора. Отключившись от внешнего мира, старший лейтенант рассматривал историческую реликвию.

– Действительно, будто бы красные блики пошли. К чему бы это?

Отступив на шаг, Саторпин нагнулся и вытащил из-за голенища нож. Повернувшись, старший лейтенант спросил, нависнув над капитаном, будто бы скала:

– Слушай, капитан, а тебе зачем копье-то? Ведь с ним морока одна. Вдруг кто увидит. Хлопот не оберешься, за такое могут и под трибунал подвести. Отдай ты мне его, а то продай!

Длинное тонкое лезвие ножа привычно упряталось в рукаве гимнастерки, болезненно царапнув кончиком ножа кожу.

– Не могу, – отвечал Савва Саторпин, – слишком дорого оно мне досталось.

– Хочешь, я тебе за него разного шмотья дам, – наседал старший лейтенант. – Давай с тобой поменяемся, я тебе…

– Зачем мне твое шмотье, – брезгливо скривился капитан, выкинув вперед руку.

Нож вошел легко, как если бы вся рука провалилась в брюшную полость. Губы старшего лейтенанта скривились от боли. Некоторое время он пытался вдохнуть в себя глоток воздуха, остановившегося где-то в грудной клетке и, не добившись желаемого, качнулся к стене, пытаясь отыскать опору, а потом медленно стал оседать на пол.

– Су-ука! – выдавил он едва слышно.

– А ты что думал, – примирительно проговорил капитан. Подняв с камней холщовую тряпицу, он аккуратно вытер от крови лезвие ножа и отшвырнул ветошь в сторону. – Вот такая она штука судьба, кому жизнь, а кому смерть… Что-то я задержался с тобой, – сунул Саторпин нож в голенище. – Пора идти, а то не выспался я, хреновато себя чувствую. Знаешь, какая-то ломота во всем теле, – повел он плечами. – Ты не знаешь, с чего это? Вчера на ветру холодном постоял, не простудился ли, не хотелось бы мне победу болезным встречать, – посетовал Саторпин. – Что-то вид у тебя неважный.

Зажав ладонями рану, старший лейтенант сидел на полу, прислонившись спиной к стене.

– За что?

– Не разберу, что ты там бормочешь, впрочем, это и неважно, – отмахнулся Саторпин. – Я бы не советовал тебе долго сидеть, так ведь и заболеть можно. А здоровье надо беречь, сам понимаешь, это такая штука, потерял – уже не вернешь. Ладно, что-то заболтался я с тобой, пойду!

Подняв Священное копье, Савва Саторпин осторожно осмотрел его со всех сторон, как если бы опасался поломок, и, не отыскав таковых, сунул его в мешок, крепко стянув горловину.

Вот теперь полный порядок!

* * *

Полковник Алексеев поднял телефонную трубку и громко произнес:

– Соедините меня с министром ГБ Меркуловым.

– А кто его спрашивает? – прозвучал безучастный голос.

– Скажите, что полковник Алексеев.

– Минуточку, – раздался все тот же беспристрастный голос.

Не прошло и тридцати секунд, как в трубке раздался голос Всеволода Николаевича.

– Слушаю вас, полковник.

– Копье судьбы находится у меня, – глянул он на наконечник, лежавший на письменном столе.

– Поздравляю! Вылетайте немедленно. О ваших результатах будет доложено товарищу Сталину.

– Через час у меня самолет, товарищ министр. Скоро буду в Москве.

Едва он положил трубку, как в дверь вошел адъютант.

– Пора ехать, товарищ полковник!

– Хорошо. Сейчас выхожу.

Достав небольшой кожаный чемодан, он положил в него Копье судьбы, сюда же уложил лезвия для бритья, полотенце. Вроде бы ничего не забыл, остальной багаж уже дожидался его в салоне самолета.

Через полчаса Алексеев подъехал на аэродром. Пассажирский самолет стоял на самом краю взлетного поля. Заметив подъехавший автомобиль, механик весело крикнул:

– Запускай!

Сначала завращался один винт, подавляя грохотом разговоры, следом – другой. Подхватив чемодан, полковник направился к самолету. Бегло взобрался по трапу, предусмотрительно сброшенному механиком, махнул на прощание рукой провожающим, стоявшим на краю поля, и вошел внутрь салона.

Вот теперь можно взлетать!

Самолет уверенно разбежался по взлетной полосе, и, задрав нос, оторвался от земли. Минут двадцать он набирал высоту и скоро оказался в облаках, плотных, как куски ваты. В какой-то момент самолет сильно тряхнуло, в ноздри ударил запах гари, а из кабины вдруг раздался отчаянный вопль второго пилота:

– Горим!

В следующую секунду самолет стал терять высоту. Земля начала стремительно приближаться, обрастая деталями. А когда поверхность подступила на расстояние вытянутой руки, Алексеев закрыл глаза. Удар о землю вышиб его из кресла, швырнув головой о потолок. Прозвучавший взрыв он уже не слышал, потому что был мертв.

Глава 31

ПОДГОТОВЬТЕ СПИСКИ ДЛЯ НАГРАД

1945 год, 14 июня

Сталин и в прежние времена старался получить о Гитлере как можно больше информации, а теперь его желание было и вовсе неуемно. Ему интересно было знать, в каком окружении Гитлер провел последние часы в бункере, какова оказалась его последняя воля и кто был человек, который закрыл ему глаза. В какой-то момент Меркулову даже показалось, что на лице Верховного отразилось нечто, похожее на сожаление, когда он объявил ему о смерти Гитлера.

Несмотря на полярность их личностей, в действительности они имели немало общего. Оба они управляли большими империями, во многом одинаково смотрели на мировые проблемы, грезили идеей мирового господства, и каждый из них был по-своему одинок. Добравшись до самой вершины, они и думать должны были одинаково.

Сталин собирал о Гитлере малейшие сведения. Его интересовало, какой он был в быту, а когда однажды услышал, что Гитлер любит пить вечерний чай в обществе адъютантов и секретарш, то лишь усмехнулся, заметив: «Он так и остался низшим чином!»

Осенью 1944 года линию фронта перешел немецкий майор Кюн, связанный с участниками заговора против Гитлера, и Сталин пожелал иметь протокол допроса. Внимательно его прочитав, он даже сделал на нем какие-то пометки. Всеволоду Николаевичу Меркулову порой казалось, что в России не было человека, который знал бы о Гитлере больше, чем Сталин.

– Значит, вы твердо уверены, что Гитлер покончил жизнь самоубийством? – переспросил Сталин тихим голосом, как если бы ожидал услышать иной ответ.

– Да, Иосиф Виссарионович, – уверенно отвечал Меркулов. – Гитлер застрелился.

– Как это произошло? – В голосе Верховного послышалась досада (а может быть, все-таки печаль?).

– О самоубийстве Гитлер заблаговременно сообщил своему окружению.

– Его не пытались переубедить?

– Пытались, товарищ Сталин, но Гитлер не согласился. Ему предлагали прорваться из окружения, но он не хотел об этом и слышать.

– Я его понимаю, – неожиданно широко улыбнулся Иосиф Виссарионович. – Примерно такая же ситуация у меня было осенью сорок первого. Я тоже не пожелал уезжать из Москвы, когда немцы были всего лишь в нескольких километрах от города. Так что там было дальше?

– Гитлер застрелился тридцатого апреля в своем личном кабинете. Ева Браун приняла цианистый калий. Первым к ним вошел Борман и личный адъютант Гитлера Линге. Еву Браун и Гитлера завернули в одеяла, отнесли в парк рейхсканцелярии, вылили на трупы бензин и подожгли.

– Как вы думаете, от них что-нибудь осталось? – с надеждой в голосе спросил Сталин, как если бы рассчитывал увидеть Гитлера живым.

– Надежды мало, товарищ Сталин, но мы будем искать.

– Уж попытайтесь. Не верится, что Гитлер мог обмануть меня таким образом. Найти место, где лежат его останки, и провести самое тщательное расследование.

– Слушаюсь, товарищ Сталин! – бодро отвечал Меркулов.

– Еще меня интересует, как продвигается операция «Копье Лонгина».

– Весьма успешно, товарищ Сталин, – столь же охотно отозвался Всеволод Николаевич. – Она вошла в завершающую фазу. Американцы приняли фальшивое копье за настоящее и всерьез рассчитывают оставить его в Белом доме.

– Вот и хорошо. Со своей стороны я тоже попытаюсь ускорить завершение этой операции, – хитро улыбнулся Иосиф Виссарионович. – Сегодня же напишу Эйзенхауэру о том, что Советский Союз будет крайне озабочен, если реликвия останется в руках Соединенных Штатов. Думаю, что они сумеют сделать из этого правильные выводы. А почему вы не покажете мне это копье? Вы мне докладывали, что его захватили наши разведчики.

Меркулов похолодел.

– Так оно и было, товарищ Сталин, Копье судьбы находилось у нас… За ним был отправлен специальный самолет…

– Что же вы замолчали? Продолжайте.

– В Москву копье должен был привести начальник разведки Алексеев, но где-то на границе с Польшей самолет потерпел аварию. На место падения самолета мы выслали специальную группу, обнаружили обгорелые останки людей… Само же копье погибло во время взрыва.

Сталин сокрушенно покачал головой:

– Жаль. Мне много приходилось о нем слышать. Но вы абсолютно точно уверены, что оно пропало?

– Оно действительно уничтожено, товарищ Сталин. – Меркулов уже всецело овладел собой. – От ящика, в котором перевозили копье, мы нашли всего лишь металлические скобки, а само копье просто расплавилось.

– Может, оно и к лучшему, – задумчиво протянул Сталин. – Подготовьте списки всех, кто отличился в этой операции.

– Слушаюсь, товарищ Сталин, – с облегчением произнес Меркулов, осознав, что гроза прошла совсем рядом.

Глава 32

ПЕРЕДАЧА КОПЬЯ СУДЬБЫ

1946 год, март

– Вы уверены, что копия неотличима от оригинала? – сурово спросил генерал Паттон, вдавливая в пол Уолтера Хорна тяжелым взглядом.

– Вы можете сами в этом убедиться, сэр, – не смутившись, отвечал капитан. Повернувшись к сопровождавшему ему высокому пехотинцу, сказал: – Джон, покажите генералу Паттону копья.

– Слушаюсь, сэр, – с готовностью отозвался пехотинец, открывая узкий и длинный чемодан.

На красном бархате, завернутые в мягкую ткань, лежали два копья, совершенно не отличимые друг от друга.

– Разверни, – распорядился капитан.

Пехотинец откинул лоскуты.

– Сэр, вы можете сказать, какое из них настоящее? – с улыбкой обратился капитан к генералу Паттону.

– Хм… Неожиданный вопрос. Они так схожи… Пожалуй, что и не смогу.

– Наконечники совершенно одинаковы, сэр, не только внешне, но даже по весу.

– А сам ты не перепутаешь копья? – с сомнением поинтересовался генерал, разглядывая наконечники.

Улыбка у капитана сделалась шире.

– Я тоже их могу перепутать, сэр, но для того, чтобы этого не случилось, на настоящее я повязал вот эту красную ленточку.

– А ты, однако, хитрец, – согласился генерал, – вот только как быть, если кому-то вздумается поменять ленточку. – Добродушное выражение сменила растерянность. – Вот то-то и оно, – буркнул генерал Паттон. – Лучше разложи их по разным чемоданам.

– Слушаюсь, сэр.

Посмотрев на часы, генерал Паттон продолжал:

– Через полчаса грузовики с имперскими сокровищами поедут в аэропорт. Австрийская сторона нас уже ждет. Сейчас в Вене царит настоящий праздник по поводу возвращения имперских реликвий. Копье судьбы будет встречать сам бургомистр.

Еще через полчаса оцепление на Оберон-Шмидгассе было снято. Грузовики, нагруженные имперскими сокровищами, стояли около входа в подземелье и дожидались распоряжение Паттона. Генеральский джип стоял немного в стороне от остальных, – на мягком заднем сиденье под присмотром адъютанта в длинном узком чемодане лежало Копье судьбы. Сам генерал, пребывая в благодушном настроении, оперевшись спиной о капот, докуривал сигарету. Его лицо невольно осветилось радостью, когда он подумал о том, как будет докладывать президенту Эйзенхауэру о завершении операции. Хотелось бы в следующий раз увидеть Копье судьбы в Овальном кабинете. Жаль, что Франклин Рузвельт не дожил до этого часа, он сделал очень многое, чтобы раритет попал в Америку.

Отшвырнув окурок, генерал Паттон махнул рукой в голову колонны и устроился на пассажирском кресле рядом с водителем.

– Куда ехать, сэр? – спросил молодой водитель.

– На аэродром, – распорядился генерал.

Вереница грузовиков, просигналив на прощание, тронулась по расчищенной мостовой из города.

* * *

Уже через четыре часа самолет приземлился в Вене. К трапу самолета в сопровождении небольшой свиты из четырех человек (трое гражданских и один военный), подошел бургомистр. Еще не старый, но с изможденным лицом, рассеченным глубокими морщинами, будто бы шрамами, он выглядел значительно старше своих лет. В прямой осанке чувствовалось напряжение.

Дверца фюзеляжа распахнулась, и из него с небольшим узким ящиком в руках навстречу к ожидающим спустился генерал Паттон, следом вышел капитан Уолтер Хорн.

– Извините, что заставил вас долго ждать, – преодолевая смущение, заговорил генерал, – но я лично хотел передать вам Копье судьбы.

– В этом ящике Копье судьбы? – дрогнувшим от волнения голосом переспросил бургомистр.

– Если вы сомневаетесь, можете взглянуть. Капитан, – обратился генерал Паттон к Уолтеру Хорну, стоящему рядом.

Шагнув вперед, тот произнес:

– Слушаю, сэр.

– Покажите бургомистру копье.

Бережно приняв из рук генерала Паттона металлический ящик, Уолтер Хорн ловко щелкнул замками и медленно приоткрыл массивную крышку. Копье, обернутое в красный бархат, покоилось на самом дне.

Сняв с головы шляпу, бургомистр с волнением заглянул вовнутрь. В его глазах проступили слезы.

– Чего же вы молчите, бургомистр? – чуток насупившись, спросил генерал. – Или вы не рады тому, что видите?

– Я просто любуюсь им, генерал, – наконец улыбнулся бургомистр. – Если бы вы знали, как я по нему соскучился. Позвольте, – протянул он руки.

– Пожалуйста, – передал ящик Хорн. – Теперь оно ваше.

– Вы готовы? – повернулся бургомистр к военному.

– Да, господин бургомистр, – охотно отвечал офицер. – Почетный караул ждет вашего распоряжения. Мы готовы сопровождать вас, куда угодно.

– Пока что сопроводите меня в Австрийский ссудный банк. – Повернувшись к генералу, добавил: – А вам, господа, спасибо.

Часть III

ОПЕРАЦИЯ «ПРЕЕМНИК»

Глава 33

КТО ВЫ, МИСТЕР ЭКЕЛЬН?

Второй день Ланца Экельна одолевали дурные предчувствия. Самое скверное, что он никак не мог осознать их природы. Ведь это же не ноющий зуб и не простудное заболевание. А так… метание души. Не придуман еще прибор, который сумел бы с достаточной точностью измерить все те децибелы, что разрывали его грудную клетку. Но по собственному опыту Экельн знал, что отмахиваться от них не стоит, они имеют под собой основания. Народившуюся тревогу следовало воспринимать как некоторую данность. Порывшись в глубинах своей памяти, он вдруг с удивлением обнаружил, что столь острого предчувствия непоправимой беды он не испытывал с того самого времени, как покинул последнее пристанище Гитлера, отправившись на поиски Священного копья.

Налив в рюмку коньяку, Ланц Экельн приподнял ее за тонкую ножку и посмотрел на свет. Через ограненное стекло мир казался не столь удручающим. Выдохнув, он выпил коньяк единым махом и, подняв со стола кругляш копченой колбасы, с аппетитом заел его.

Просто чудо, что он вырвался в апреле сорок пятого из подвала Нюрнбергской крепости. Появившиеся из ниоткуда русские расстреляли всю его группу, после чего забрали с собой Копье судьбы. Тогда ему показалось странным, что они не услышали их приближения, и лишь много позже он узнал о том, что Священное копье способно вводить человека в транс. Видно, нечто подобное произошло тогда со всей группой.

Следующие несколько дней он отсиживался в подвале на окраине города, в одном из пустовавших домов. А когда был обнаружен явившейся хозяйкой, то решил перебраться в другое место. Но неожиданно в ее лице он отыскал ангела-хранителя, и целый год прожил в том доме, выдавая себя за ее супруга.

Потом была Испания, где глава Испанской фаланги Франко отнесся к нему неожиданно тепло, назначив своим представителем в землях басков. А еще через четыре года он вернулся в ФРГ, чтобы уже больше никуда не уезжать. Родителей в живых он не застал, подруга его тоже давно вышла замуж. Понаблюдав за ней со стороны, он отметил, что с момента их последней встречи она подурнела и стала походить на свою мать, весьма крупную особу. Вскоре Экельн забыл о ней совсем и женился на молоденькой девушке из обеспеченной семьи. Как оказалось, ее отец занимался строительным бизнесом и, нуждаясь в помощниках, привлек к семейному подряду и зятя.

Может, дурные предчувствия связаны с арабом Хамидуллой, с которым он стал особенно дружен в последнее годы? Внутри неприятно ворохнулось, – истина была где-то рядом.

А все началось пять лет назад, когда на одной из международных встреч по гостиничному бизнесу, проходившему в Дубаи, ему представили молодого араба Кутейба Хамидуллу, который готов был инвестировать деньги в крупное строительство. Вполне банальное знакомство, каких у него за долгие годы в бизнесе было немало. И то, что его познакомили с молодым человеком, тоже не выглядело странным: в бизнесе, как и в любом другом серьезном деле, нужны солидные связи, а этот человек принадлежал к весьма богатому клану в Саудовской Аравии, владевшему внушительной недвижимостью, нефтяными месторождениями. Воспитанный, с безупречными манерами, блестяще образованный, он произвел тогда на Ланца Экельна самое благоприятное впечатление. Только откуда ему было знать, что встреча была подстроена заранее, а солидные рекомендации могут покупаться.

Уже на следующий день Экельн предложил Хамидулле поучаствовать в проекте по созданию гостиничного комплекса в самом центре Мюнхена. Дело было весьма прибыльным, рассчитанным до самого последнего цента серьезными экономистами, которые в один голос уверяли в том, что уже через три года гостиничный комплекс станет приносить весьма солидную прибыль. Оставалось дело за малым – найти человека, который смог бы инвестировать деньги в столь крупное строительство.

Первые два года сотрудничества складывались весьма благоприятно, Экельну ни разу не пришлось пожалеть о том, что он привлек в бизнес выходца с Востока. Застопорившееся дело как бы сдвинулось с мертвой точки само собой. Выплаты были произведены своевременно, и скоро на огромном пустыре стали расти коробки гостиничного комплекса, угадывался общий стиль строения.

Первые недомолвки возникли тогда, когда, нарушив прежние договоренности, Хамидулла в одном из зданий распорядился сделать интерьер в восточном стиле, а когда Ланц Экельн выразил неудовольствие, то инвестор откровенно заявил, что в случае несогласия выведет свои капиталы из гостиничного бизнеса. Допустить подобного Экельн не мог, а потому, закусив губу, вынужден был согласиться, назвав подобное решение новаторским.

А еще через год Ланц Экельн осознал, что молодой араб совершенно не нуждался в компаньонах, а необходим он ему был для того, чтобы выстроить отношения с западноевропейскими предпринимателями. Теперь для араба бывший партнер представлял всего лишь гумус, который послужит для его дальнейшего внедрения в Европу. Но для начала он намеревался проглотить его гостиничный бизнес, слопать его целиком, не только с потрохами, но и вместе с фраком и лакированными туфлями. Судя по его настрою, он даже не поперхнется, и уж тем более не будет страдать несварением желудка, только рыгнет для порядка разок и потопает себе дальше искать новых недотеп. Но самое скверное, что у Экельна не было сил противостоять натиску. Попадись он к нему лет тридцать назад, так разговор состоялся бы совсем иной, а преклонный возраст высосал из него все жизненные соки.

Неделю назад, сославшись на форс-мажорные обстоятельства, Хамидулла откровенно заявил о том, что хотел бы вывести свои капиталы из бизнеса. Иначе как шантажом подобные вещи не назовешь. Он не мог не знать о том, что его капиталы весьма плотно успели переплестись в строительный и гостиничный бизнес компаньона, и достаточно выдернуть всего-то четвертую часть приобретенного, как он тотчас рухнет, завалив под обломками не только самого Ланца, но и всю многочисленную семью. А вот последнего Экельн допустить никак не мог. Можно было постараться и достать половину из затребованной Хамидуллой суммы под личные гарантии (слава богу, репутация у Ланца была весьма серьезного бизнесмена), но невольно возникал вопрос, где можно одолжить оставшуюся часть… Получалось, что и неоткуда.

За любезной улыбкой и отточенными манерами арабского сеньора прятался беспощадный и умный враг, не умеющий прощать даже в малом. Неделю назад через своего сослуживца, прежде работавшего в федеральной службе информации, Экельн неожиданно узнал, что его нынешний компаньон входит в ядро террористической организации. Правда, ничем особенным они себя не проявили, не считая многочисленных манифестаций, которые они проводили под окнами Белого дома и дипломатических миссий, но, судя по молодому составу организации, эксперт предсказывал им большое будущее. Во всяком случае, в их организацию уже вкладывались серьезные деньги, о происхождении которых мало кто знал. Как считали в службе информации, у ее лидеров весьма честолюбивые планы, и она непременно заявит о себе громкими публичными акциями.

В какой-то степени Экельна можно было считать соучастником террористов, если он помог Кутейбу Хамидулле закрепиться в Европе. Никого не будет интересовать, что он не догадывался об основной деятельности своего компаньона. Взорви тот какой-нибудь дом, так с него самого будут спрашивать как с пособника преступления.

Пожинайте плоды хваленой демократии! Вот вам преступник, хватайте его за шкирку, допрашивайте, устанавливайте его связи с такими же, как он сам. Так нет же, они сидят в своих светлых и уютных кабинетах и терпеливо дожидаются того, пока не будет взорван какой-нибудь поезд.

Всю последующую неделю Ланц Экельн провел в скверном расположении духа. Самое сложное заключалось в том, чтобы не показать его окружающим. Он знал три проверенных рецепта: не показываться на людях вовсе, залить набухающую горечь алкоголем и, самое приятное, отвести душу в каком-нибудь увеселительном заведении.

Ланц Экельн выбрал последнее.

– Лиза, – позвал он секретаршу, а когда та появилась, спросил: – У нас имеются какие-нибудь приглашения на ближайшие выходные?

Девушка удивленно вскинула брови. Прежде хозяин под любой благовидной причиной отказывался от подобных приглашений, а тут интересуется сам. В Экельне произошли какие-то перемены.

– Минуточку, – открыв блокнот, она пролистала несколько страниц и продолжила: – Одно приглашение посетить выставку современного искусства, где будут…

– Дальше, – слегка поморщившись, прервал Экельн.

– Сейчас, – тонкие пальчики вновь затеребили блокнот. – Еще одно приглашение на открытие музея, посвященное…

– Дальше, – в голосе Экельн проснулось раздражение.

Неужели своей деятельностью он не заслужил чего-то большего и его уровень – это стоять в толпе приглашенных и наблюдать за тем, как кто-то перерезает красную ленточку?

Вскинув на директора красивую ухоженную голову, Лиза произнесла:

– Есть еще одно приглашение.

– Куда?

– В российское посольство.

А вот это новость!

Ланц Экельн едва не крякнул от неожиданности, прежде российское посольство старательно обходило его заведение стороной. Значит, в мире действительно началось глобальное потепление, если в его офис стали стучаться российские почтальоны.

– Говоришь, российское посольство? – задумчиво потер Экельн подбородок ладонью, под которой жестко зашуршала трехнедельная щетина. – А почему бы и нет? – Широко улыбнувшись, добавил: – Это даже интересно. И каков же повод?

– День германско-российской дружбы.

– Ах, вот оно как! – все более оживлялся Экельн, настроение стремительно улучшалось. Наверняка на приеме будут высокопоставленные чиновники, и представлялась хорошая возможность обсудить текущие дела. – И что же там планируется?

– Как обычно, – слегка передернула плечами секретарша. По ее беспристрастному виду было понятно, что подобные мероприятия для нее привычное дело. – Будет выступление российской и немецкой эстрады, потом фуршет…

– Говоришь, фуршет? – озорно блеснули глаза Экельн.

– Да, господин Экельн, фуршет.

Русские весьма хлебосольная нация, на фуршет они не скупятся.

– Говорят, там кормят черной икрой? – спросил Экельн.

Секретарша мило улыбнулась:

– Я никогда не была на таких приемах.

– Признаюсь, я тоже, – буркнул Экельн. – Тем более, что давно не пробовал русской кухни. Напишите господину послу, что я непременно буду, и поблагодарите его за приглашение.

* * *

Представление было впечатляющим. Русские так отплясывали «Русского», что казалось, могут проломить паркетные полы, но ничего, обошлось. Фуршет откровенно разочаровал. Черной икры не было. Была красная. А к тому немногому, что было разложено на столе в огромных глубоких блюдах, мгновенно выстроилась очередь. Странно было смотреть на людей, теснившихся у столов. За пределами здания любой из них мог бы купить целую охапку рыбных магазинов. А вот смотришь, радуются дармовому куску хлеба, будто бы дети. Экельн решил довольствоваться малым: ковырнул разок оливье, попробовал салат из морской капусты, на том и успокоился. Куда занятнее было наблюдать за людьми, толпящимися у столиков. Вот ведь оно как получается, в обычной жизни каждый из них вполне состоявшийся человек, имевший свое прибыльное дело: банкир или влиятельный бизнесмен, а то и политик, но сейчас, отбросив условности, они протискивались к столикам к бутербродам с ветчиной, как если бы за плечами у каждого было недельное голодание.

Особенно удивил крупный мужчина с очками в золотой оправе, судя по манере держаться, он был из промышленников (Экельн чуял их буквально за версту). Протаранив животом стоящую даму, он ухватил короткими ручонками бутерброд с красной икрой и так усердно зашевелил толстыми губами, словно бы опасался, что халяву могут отнять соседи. Ланц Экельн невольно поморщился. Возможно, где-нибудь в буфете Гранд-опера, он вел бы себя посдержаннее, хотя бы потому, чтобы не заляпать лацканы фрака. Но демократический стиль общения накладывал свой отпечаток.

В стороне от окна стоял мужчина с тарелкой в руках и лениво, как если бы делал одолжение всему свету, ковырял одноразовой вилкой морковный салатик. Что-то в его внешности показалось Экельну знакомым, как если бы они однажды встречались. Образ, запечатленный в памяти, беспрестанно обволакивался легкой дымкой, а потом и вовсе исчезал, оставляя после себя лишь смутную тревогу.

– Знаете, мне кажется, что я вас где-то видел, – заговорил Экельн по-английски, подойдя к мужичине.

Положив остатки салата на подоконник, мужчина с интересом посмотрел на Ланца Экельна, излучавшего радушие.

– Вот как? – удивленно отозвался тот на приличном английском. – Но мне ваше лицо совершенно незнакомо.

– Такое чувство, что я встречался с вами очень давно.

– Даже не знаю, что и сказать… Может, вы видели моего отца, говорят, что я очень похож на него.

– А кто, простите, ваш отец?

– Русский генерал.

– Русский генерал, говорите, – стараясь подавить наступающую тревогу, проговорил Экельн. – Вот только не знаю, где я мог его повстречать.

– Возможно, вы могли видеть его в Германии.

– Хм, весьма сомнительно. Ваш отец воевал в Германии?

– Да, – охотно отвечал молодой человек.

– Вряд ли я мог его видеть, на той войне я был всего лишь рядовым интендантом и волочился в обозе, – слукавил Экельн. – Потом некоторое время был в плену у американцев, а затем вернулся домой.

– Возможно, вы его там и видели. Отец мне как-то рассказывал о том, что незадолго до окончания войны он занимался поисками и спасением австрийских реликвий.

Губы невольно свела судорога.

– А он вам сказал, что это были за реликвии?

– Какие-то христианские ценности.

– Уж не в Нюрнберге ли? – старался Экельн не выдать своего волнения.

– Верно, в Нюрнберге, – удивленно протянул мужчина. – Только откуда вы это знаете?

– В нашей прессе кое-что об этом писали, – неопределенно протянул Ланц Экельн.

Вспомнилась прохладная ночь конца апреля. Темный Нюрнбергский подвал, и громадная тень, блуждающая по его коридорам. Тогда они думали, что это бродит душа одного из мучеников, замурованных в толстые каменные стены. И только по прошествии многих лет в одном из музеев Австрии Экельн случайно увидел портрет Фридриха Барбароссы и к своему немалому удивлению узнал в нем призрак, встреченный однажды в подземелье. Видение появилось в тот самый момент, когда они вошли в хранилище. Фигура фантома была размазана, но можно было понять, что на его плечах тяжелые латы. Зато лицо было вычерчено в малейших деталях. Застыв от ужаса и позабыв про оружие, они с раскрытыми ртами наблюдали за тем, как привидение передвигается по комнате, затем, развернувшись, оно растворилось в каменной кладке.

И вот теперь память угодливо подбросила ему очередную головоломку: человек, стоявший перед ним, очень напоминал русского офицера, с которым он в конце войны столкнулся в хранилище Нюрнбергской крепости, когда по приказу фюрера должен был спасти Копье судьбы. Разве мог бы он тогда предположить, что его всю жизнь будет преследовать взгляд русского, сжимающего в руках Копье судьбы.

Сейчас, глядя на молодого мужчину, он как будто бы заново пережил ту минуту: выпущенная очередь расщепила коробку, в которой лежало Копье судьбы, и лишь царапнула его металлическую поверхность. Русского уберегло чудо. Или тень Фридриха Барбароссы?

Не менее странно выглядело и то, что многие десятилетия они, оказывается, были связаны между собой невидимыми нитями, и вот теперь к нему явился уже его сын, чтобы во второй раз подарить надежду.

– Разрешите представиться: Ланц Экельн, бизнесмен.

– Алексей Саторпин, – сдержанно отвечал молодой человек.

Ланц Экельн понимающе закивал: значит, фамилия того офицера Саторпин.

– Знаете, я и сам занимаюсь коллекционированием реликвий. У меня имеется весьма солидная коллекция.

– Вот как, и что у вас есть?

Крючок был заброшен, осталось только осторожно потянуть леску, чтобы наживка не сорвалась.

– Кусок ткани с хитона преподобного Андрея, потом щепа из Гроба Господня…

– О! – уважительно протянул новый знакомый.

– …Кинжал Карла Великого, – принялся перечислять Экельн. – Затем крест, с которым Фридрих Барбаросса отправился в свой крестовый поход. Я уже не говорю о более мелких вещах, которые, впрочем, тоже стоили мне немалых денег.

– Даже одной из перечисленных святынь было бы достаточно, чтобы сказать: ваша коллекция бесценна, – сдержанно заметил Саторпин.

– О, да! – живо отозвался Экельн. – Но я, как и всякий коллекционер, стараюсь расширить свою коллекцию и не жалею для этого денег.

– А что бы вы сказали, если бы я вам предложил и вовсе уникальную вещь?

– Готов выслушать ваше предложение, – охотно отозвался Экельн, чуток подавшись вперед. – Это мощи какого-нибудь святого в золотой рамке? Я угадал?

Новый знакомый негромко рассмеялся, глянув в сторону. Банкет приближался к завершению, – официанты в ярко-красной униформе убирали со столов посуду.

– Не совсем. Но уверяю вас, что эта вещь значительно лучше мощей.

– Вот оно как, вы меня заинтриговали, молодой человек. Что же это может быть?

– Я бы вам предложил продолжить разговор за пределами этого здания, – загадочно сказал Саторпин.

Ланц Экельн весело рассмеялся:

– Боитесь, что нас подслушивают? А вы осторожный человек, меня это вполне устраивает. Что ж, пойдемте, прогуляемся.

Вышли на улицу. Не сговариваясь, направились в сторону небольшого, хорошо освещенного сквера. Скамью выбрали в глубине, вдали от случайных глаз.

– Так что вы мне можете предложить? – не скрывая нетерпения, спросил Ланц Экельн.

– Вещь настолько уникальна, что мне бы не хотелось говорить о ней, пока я не узнаю о вашей финансовой состоятельности.

– Ах, вот оно даже как, – не скрывая удивления, протянул Экельн, откинувшись на спинку скамейки. – Вижу, что вы действительно настроены очень серьезно. Вы что-нибудь слышали о компании «Строительные технологии Германии»?

– Разумеется.

– Так вот, у меня главный пакет акций этой компании, а это без малого шестьдесят процентов.

– Тогда вы вполне платежеспособный клиент, – усмехнувшись, сказал Саторпин.

– Давайте не будем терять время и сразу перейдем к делу, признаюсь, вы меня очень заинтриговали.

– Ну что ж, я не против… Я могу предложить вам Копье судьбы.

Брови Экельна невольно поползли вверх.

– Я не ослышался, вы сказали: Копье судьбы?

– Да, вы не ослышались, – спокойным тоном погасил удивление собеседника Саторпин.

– Но, насколько мне известно, Копье судьбы находится в Хоффсбургском музее.

– Смею вас уверить, что в Хоффсбургском музее всего лишь искусная подделка, и я могу вам это доказать, как только мы сговоримся о цене и я получу задаток.

– Вы смотрите далеко… Но кто вам поверит, что это не подделка?

– Вы хорошо знаете историю Копья судьбы?

Ланц Экельн лишь скривился. Вряд ли Саторпин мог по достоинству оценить его улыбку.

– Разумеется, я ведь немец.

– Тогда вам должно быть известно, что, прежде чем попасть в Хоффсбургский музей, Копье судьбы побывало у американцев.

– Конечно, по этому поводу даже была соответствующая экспертиза, и австрийцы признали, что копье подлинное. Вы хотите сказать, что американцы передали в Австрию искусную подделку? Я правильно вас понял?

– Неужели вы думаете, что американцы так легко расстанутся с такой ценнейшей находкой?

– Вы ставите меня в тупик. Конечно, американцы не та нация, чтобы расставаться с реликвиями подобного рода, но в данном случае копье просто уникальное, и вряд ли они смогли бы оставить его себе. Хотя, – Экельн на минуту задумался. – Кто его в действительности знает, как там было на самом деле.

– Тогда еще один вопрос. А вы не думаете о том, что это копье могли подменить прежде, чем оно попало в руки к американцам?

– Вы меня ставите в тупик. Но кто же это может быть?

– Я могу вам ответить на этот вопрос, но только после того, как мы договоримся о сумме.

– Вы меня заинтриговали. Вряд ли отыщется человек, который не хотел бы иметь у себя в коллекции Копье судьбы, а зная его историю… Хорошо, сколько вы хотите за это копье?

– Само по себе оно бесценно…

– Не нужно лишних слов, я без вас это знаю. Назовите лучше цену.

– Пять миллионов евро… Для этого копья это небольшая сумма.

– Но и не маленькая, – строго заметил Экельн. – Все деньги у меня в бизнесе.

– Вам решать, потому что я могу найти другого покупателя.

– Хорошо. Сколько дней вы мне даете на обдумывание вашего предложения?

– Дня два, не больше. Потом я уезжаю.

– Хорошо, – кивнул Ланц Экельн, спрятав за напускной хмуростью удовлетворение. – Я сообщу вам о своем решении. Но вот только как мне с вами связаться?

Сунув руку в карман пиджака, Саторпин вытащил визитку синего цвета.

– Пожалуйста, здесь телефоны, как меня можно найти.

Прочитав данные, Ланц Экельн одобрительно хмыкнул.

– Я свяжусь с вами через два дня. А теперь позвольте откланяться. – Кивнув на «Мерседес», стоявшей на углу улицы, добавил: – Меня уже ждут. Надо ехать.

– Я буду ждать вашего звонка, – проговорил в спину Саторпин.

– У меня к вам еще один вопрос… Поймите меня правильно, но я должен знать все.

– Задавайте.

– Зачем вы продаете это копье?

– Я бы его никогда не продал, если бы мне не были нужны деньги. Вас устраивает такой ответ?

– Вполне.

Кивнув на прощание, Ланц Экельн заторопился к машине. Настроение заметно улучшилось. Распахнув перед хозяином дверь, водитель живо поинтересовался:

– Куда вас, господин Экельн?

Плюхнувшись в кожаное кресло, Ланц Экельн добродушно улыбнувшись, пожелал:

– Давай вези к Хамидулле!

Когда машина отъехала на значительное расстояние, он вытащил мобильный телефон и набрал номер:

– Хамидулла?

– Я слушаю вас, Ланц, – сдержанно отвечал партнер.

Телефонные мембраны усиливали его восточный акцент.

– У меня к вам есть срочное дело, Хамидулла.

В ответ послышался лишь сдержанный смех:

– Вы говорите таким решительным тоном, как будто бы хотите отдать мне долг.

Экельн невольно поймал себя на раздражении. Странно, что при первой встрече этот нагловатый араб произвел на него благоприятное впечатление. В нем не было ничего, что могло бы нравиться: начиная от сухопарой внешности и до манер, с какими в приличном обществе не пускают даже на порог. Нужно быть просто невменяемым, чтобы не заметить этого. А может, араб в свою первую встречу привлек в помощь своих джиннов, чтобы они его околдовали?

Разговор был слишком серьезен, чтобы посвящать в него третьих лиц. Нажав на кнопку стеклоподъемника, Ланц Экельн отгородился звуконепроницаемым стеклом от водителя.

Стараясь добродушным тоном скрыть все более нарастающее недовольство, Экельн отвечал:

– Пока еще нет, но, во всяком случае, уже близок к этому. Я вам хочу предложить кое-что интересное.

– Ланц, я вам уже говорил, что меня не интересуют разного рода предложения, меня интересует только требуемая сумма.

Автомобиль выехал за город. По обе стороны от дороги потянулись густые лесопосадки, за которыми просматривались скошенные луга, небольшие озера с ухоженными берегами, а в глубине – роскошные виллы. Вот он, рай для миллионеров. В одном из таких домов проживал Кутейб Хамидулла. Он и сам имел дом, правда, не столь роскошный, как те, что представлялись его взору, да и частные владения у него были куда поскромнее, а тут десяток гектаров еще не признавались достаточным богатством.

– Уверяю вас, Хамидулла, вы не разочаруетесь.

– Ну, хорошо, – устало отозвался партнер. – Давайте встретимся завтра.

Дорога уверенно уводила в гору, на склоне которой возвышался огромный особняк из красного декоративного кирпича, окруженный могучими величественными кипарисами. Из окон дома был потрясающий вид на широкую речную долину и на два больших средневековых замка, стоящих на соседних холмах, подсвеченных цветными прожекторами. Место в этом районе стоит немалых денег, а каждый кирпич, вложенный в строительство здания, равнялся баррелю нефти. Но хозяина не особенно тревожили подобные вопросы. Он был богат. По-настоящему богат!

– Давайте сегодня. – И, предупреждая возможное возражение, продолжил: – Я подъезжаю к вашему дому.

– А вы большой упрямец, Ланц, – не то укорил, не то похвалил партнера Кутейб Хамидулла. – Прежде я не замечал за вами такой особенности. Теперь я понимаю, почему ваш строительный бизнес процветает, вы умеете убеждать. Хорошо, вас встретят!

Машина, прошуршав широкими шинами по диабазовой крошке, остановилась перед высокими решетчатыми воротами, через которые, спрятанный от любопытного взора высоким забором, просматривался парк, засаженный декоративными деревьями. Тропинки парка были выложены красным гранитом и рельефно выделялись на фоне густой растительности. На столбе забора выдвинулся зрачок видеокамеры, бдительно повернулся в их сторону и, видно сделав для себя какие-то выводы, убрался вовнутрь. Еще через минуту ворота как бы сами собой распахнулись, приглашая в частные владения вечернего гостя.

Хамидулла вышел к гостю в белой арабской одежде.

Ланц в который раз подивился перевоплощению своего партнера. Это был уже шестой визит в его дом, но ни разу он не видел, чтобы хозяин носил цивильный костюм. В офисе Кутейб Хамидулла выглядел совсем иначе, поофициальнее, что ли. Теперь элегантный пиджак сменила гандура, брюки – шаровары, модные лайковые туфли – кожаные сандалии, а шляпу – агала.

– Рад вас приветствовать, дорогой мой Ланц, – раскинул Кутейб Хамидулла огромные руки. Но прижал легко, как если бы опасался поломать его в своих объятиях. – Пойдемте в дом. Что вы желаете? Чай, кофе? А может быть, хотите покурить кальян?

– Мне бы чаю, – сдержанно сказал Ланц, поднимаясь по лестнице.

Миновали просторный холл и прошли в огромное помещение с цветами, больше напоминающее оранжерею, чем обыкновенный кабинет. Расположились в глубоких мягких креслах за небольшим стеклянным столиком. На мгновение взгляд Ланца Экельна приковал небольшой узкий предмет, лежавший у правого локтя Хамидуллы, накрытый шелковым платком. Экельном овладело беспокойство: «Интересно, что скрывается под этой тканью? На пистолет не похоже. Может, какая-нибудь вещица для заваривания чая?»

К ним тотчас подошла хрупкая женщина в парандже. Хамидулла сказал ей несколько слов по-арабски, и она немедленно удалилась.

– Сейчас нам принесут чаю, – едва улыбнулся хозяин.

Ланц слегка кивнул. Дом Хамидуллы был небольшим кусочком восточного мира, где господствовали обычаи, к которым он привык на родине. В разговорах они никогда не поднимали тему семейных отношений, но Ланцу было известно, что здесь, на территории в пятнадцать гектаров, у него было построено еще три шикарных дома, в каждом из которых проживало по законной супруге. Перешагивая порог дома Хамидуллы, у Ланца невольно возникало впечатление, что место, вместе со всеми его обитателями, уже давно откололось от Германии и теперь жило своей восточной независимой жизнью.

Ланц невольно задержал взгляд на фигуре удаляющейся женщины. Жаль, что не суждено рассмотреть ее лица, тогда можно было бы иметь представления о любовных предпочтениях напарника. Согласно обычаю, Хамидулла проживал по очереди у каждой своей жены. Судя по озорноватому взгляду, столь решительно брошенному в его сторону, эта была младшая.

– У вас здесь красиво.

Хамидулла лишь сдержанно кивнул, соглашаясь:

– Так о чем пойдет разговор?

Ланц Экельн с раздражением отметил, что Хамидулла даже не пытался скрывать свой арабский акцент, а как будто бы его подчеркивал. А ведь уже не первый год проживает в Германии, мог бы уделять правильности речи побольше внимания.

– Сколько я вам должен?

– Любопытное начало разговора. Вы сами об этом знаете не хуже меня.

– И все-таки я хочу, чтобы вы озвучили цифру, – мягко настаивал Экельн.

– Ну если это вам доставит удовольствие, – с иронией проговорил Хамидулла. – Шесть миллионов евро.

– Я могу откупиться.

Женщина принесла поднос с чашками и чайником. В двух отдельных глубоких блюдах лежали финики и какие-то диковинные плоды, обмазанные не то медом, не то сиропом. Очевидно, это называлось восточными сладостями.

– Приятного аппетита, господин Экельн, – произнесла женщина и тотчас удалилась. – Надеюсь, вам понравится.

Фраза была произнесена на чистом немецком, с типично берлинским диалектом. А интонациям, с которыми она была сказана, невозможно было научиться, так говорить могут только носители языка. На лице Ланца невольно отобразилось неподдельное изумление, не оставшееся незамеченным Хамидуллой, который в ответ лишь сдержанно улыбнулся.

Кто эта женщина, немка? Трудно предположить, что столь эмансипированные девицы способны на добровольное заточение. Хотя, с другой стороны, любящие женщины способны и не на такие безрассудные жертвы. Может, это еще одна тайна, в которую Хамидулла не желает впускать посторонних?

– Что вы мне можете предложить такое, на что бы я мог согласиться?

– Я вам никогда не говорил о том, что служил в войсках СС?

Араб скупо улыбнулся:

– О таких вещах обычно не распространяются, но я знаю об этом. Прежде чем заводить партнерские отношения, я стараюсь узнать о человеке все. Таковы правила бизнеса, и я их всегда придерживался.

– И вы не побоялись этого?

– Меня интересуют деловые качества, а не то, кем прежде был человек.

– Вы меня заинтриговали. И что вы обо мне еще знаете?

– Я знаю, с чего именно начался ваш бизнес.

– С чего же?

– Вы уверены, что хотите это услышать?

– Да. Мне интересно знать, насколько серьезна ваша информация. Получатель правдивой информации всегда внушает уважение и дает окружающим представление о его возможностях. Тем более, если такая информация секретна.

Араб лишь усмехнулся:

– Извольте… Первый капитал вы сделали на том, что продали щепу с Гроба Господня.

– И как же она выглядела?

– Щепа была помещена в золотой футляр. В крышку встроены три крупных изумруда, четыре сапфира и два больших александрита. Так?

– Возможно, – невольно подивился Экельн. – А вы, оказывается, куда более серьезный человек, чем могло показаться при первой встрече.

– Я даже могу назвать сумму, какую вы выручили за эту щепу.

– И какая же?

– Один миллион долларов США. Тридцать пять лет назад, когда вы продавали эту реликвию, деньги выглядели вполне серьезными. Я ничего не напутал?

– Все так оно и есть.

– Знаете, я приготовился к нашему разговору. Взгляните сюда.

Хамидулла осторожно приподнял за самый краешек шелковый платок, и Ланц Экельн едва сдержался от удивленного возгласа – на столе лежала щепа от Гроба Господня. Та самая, которую он когда-то продал коллекционеру из Америки. Кто бы мог подумать, что он может встретиться с ней через тридцать с лишним лет в кабинете своего партнера.

Воспоминания более чем пятидесятилетней давности накрыли его с головой, заставив угрюмо поджать губы.

– Узнаете?

– Разумеется, это моя вещь. Позвольте узнать, за сколько она вам досталась?

– Мне эта реликвия обошлась дороже, – уклончиво отвечал Хамидулла. – Можете считать цену коммерческой тайной. – Хитро прищурившись, араб чуток отпил остывший чай и бодро продолжил: – Но дело даже не в этом, а в том, что мне известно, откуда реликвия была взята.

У Ланца Экельна вдруг запершило в горле. Потянувшись к чашке чая, он вдруг сжал пальцы и бережно положил кулак на край стола.

– Вот даже как… Вы меня удивляете все больше. И откуда же?

– Из коллекции Хоффбургского музея. Вы будете отрицать?

– Что вы еще можете сказать?

– Согласитесь со мной, столь ценные реликвии может достать только тот, кто их охраняет. А мне известно, что коллекция Хоффбургского музея долгое время хранилась в Нюрнберге, как раз именно там, где вы служили. Потом эту коллекцию спрятали… Но здесь интересно другое, вместе со щепой от гроба господня было еще и Копье судьбы… Меня интересует именно оно! А теперь расскажите мне, с чем вы пришли ко мне? Я готов выслушать. И только не надо лукавить, господин Экельн, я знаю о вас гораздо больше, чем вы думаете.

– Интересный у нас с вами получается разговор. Не думал, что он выльется в нечто подобное. Если вы знаете гораздо больше, чем я думаю, тогда я могу оставить несущественные детали… Так вот, я готов вам помочь достать Копье судьбы.

– А вот это уже интересный разговор. И сколько же вы за него хотите?

– Списание моего долга, – принялся загибать пальцы Ланц Экельн, – плюс еще три миллиона евро. Уверяю вас, для такой бесценной находки это несущественные детали.

– Я согласен. И где вы думаете раздобыть это копье?

– У одного русского. Он руководил группой, которая должна была вынести из американской зоны копье. Такое же задание было и у моей группы. Вам может показаться невероятным, но сегодня вечером я встретился с его сыном, который предложил мне на продажу это копье.

– Все в руках Аллаха, только зачем русскому это нужно? Ведь он не может не знать, что такое копье бесценно.

– То же самое я спросил у него. Он мне ответил, что ему просто нужны деньги.

– Ответ достаточно разумный. Деньги нужны всем. А за Копье судьбы он может выручить весьма серьезные деньги. Вы мне даете гарантии, что копье будет самым настоящим?

– Уверяю вас, оно будет настоящим.

– Что же заставило русского солдата оставить святыню при себе?

– Обыкновенная гордыня.

– Возможно. Человек по своей природе очень слаб, а потому окружает себя предметами значимости: домом, красивыми женщинами, дорогими вещами, – на губах араба появилась снисходительная улыбка. – Когда вы принесете мне Копье судьбы?

– Надо все как следует продумать. Думаю, будет лучше, если мы заберем копье под видом взлома.

– Что ж, вам решать.

Разговор состоялся. Красноречиво посмотрев на часы, Ланц Экельн сказал:

– Время позднее. А мне еще предстоит дальняя дорога.

– Не смею вас задерживать, – развел руками Хамидулла.

Экельн поднялся.

– Мне кажется, что вы с самого начала знали, где находится Копье судьбы. И стали моим партнером для того, чтобы я принял участие во всем этом.

Араб широко улыбнулся:

– На все воля Аллаха. Я давно у вас хотел спросить.

– Спрашивайте.

– Только вы не обижайтесь на меня.

– Постараюсь, – улыбнулся Экельн.

– В вашем кабинете висит портрет Фридриха Барбароссы…

– И что?

– Дело в том, что мне недавно попались дневники Монке. В них он написал, что старинный портрет Барбароссы, висевший в бункере, по распоряжению Гитлера был отдан молодому штурмовику в качестве оберега, чтобы он выбрался из окружения.

– К чему вы это?

– Уж не вы ли тот самый штурмовик, ради которого Гитлер пожертвовал собственной жизнью?

– Сегодня был хороший вечер, не правда ли, дорогой Хамидулла? – сказал Экельн, выходя за порог.

Ухмыльнувшись в спину удаляющемуся Экельну, хозяин плотно закрыл дверь.

Глава 34

ЕГО НАДО УБИТЬ

Едва за Экельном закрылась дверь, как в комнату вошла молодая женщина в длинной белой рубашке и в широких белоснежных шароварах.

– Луиза, ты меня по-прежнему любишь?

Женщина села к Хамидулле на колени и тонкой гибкой рукой обвила его шею.

– Разве ты еще сомневаешься? Ради тебя я ушла из дома и стала твоей второй женой. Согласись, для женщины, которая выросла в совершенно других ценностях, это многое значит. А потом, разве тебя возможно не любить?

Хамидулла широко улыбнулся, показав белоснежные зубы.

– Если бы все так считали, как ты. Увы, но некоторые меня просто ненавидят.

– И кто же?

– Взять хотя бы господина Экельна. – Глаза Хамидуллы вспыхнули злобой. – Мне кажется, что он о чем-то догадывается. А потом, он не оправдал моих надежд.

Объятия сделались крепче: теперь девушка обвила его шею второй рукой.

– И что ты предлагаешь?

– Его нужно убрать, – просто произнес Хамидулла, как если бы речь шла о чем-то самом обыкновенном.

– Ты хочешь, чтобы это сделала я?

– Он служил в войсках СС, у него звериная интуиция на опасность. Просто лучше тебя этого никто не сделает.

– Я все поняла. Когда?

Ладони Хамидуллы проникли под ее рубашку, скользнули по упругому телу.

– Лучше всего через три дня. Обычно в этот день он никого не принимает, так что никакой толпы у дверей. Ты знаешь, что нужно делать?

Брови девушки удивленно дрогнули:

– Разве это в первый раз?

– Не в первый, – тихо согласился Хамидулла. – Лучше тебя этого никто не сделает.

Луиза сводила его с ума, она отличалась от всех тех женщин, которые были у него прежде. И разница была не только наружная (высокая, белокурая, как морская волна, с чувственностью, с которой ему не приходилось встречаться прежде, и это несмотря на ее кроткую внешность), но и внутренняя. Уверенная и сильная, как и многие европейские женщины, она сумела переломить свою гордыню, чтобы сделаться его рабой.

Хамидулла не только принял эту жертву, но и оценил ее по достоинству.

Три года назад он повстречал Луизу в студенческом баре. Вот только никто тогда из них не мог предположить, что необязывающее мимолетное знакомство, после которого они немедленно упорхнули в свободную комнату, скрепится браком и идейным союзом. Влюбившись в смазливого араба, Луиза приняла Хамидуллу таким, каким он был в действительности и каким его знал лишь очень узкий круг соратников.

Руки Хамидуллы бесстыдно потянулись к ее шароварам. По-хозяйски погладив упругие бедра, они приспустили одеяние до колен. Жадному взору предстали оголенные, чуток раздвинутые ноги и аккуратно бритый лобок. Хамидулла не однажды замечал за собой особенность: он не мог вести долгих разговоров с Луизой, ему хотелось обладать ею тотчас, как только слышал ее воркующий голос. Наверное, это и называется любовь. В какой-то момент он вдруг осознал, что остальные женщины перестали для него существовать, и Хамидулла всякий раз с улыбкой думал о том, что сказали бы его прежние возлюбленные, узнав о том, что арабский мачо растворился в белокурой бестии.

– Я тебе не подведу.

– Я это знаю.

Поднявшись, девушка взяла Хамидуллу за руку и повела в спальню.

– Пойдем, я соскучилась.

– Я тоже.

Глава 35

У ВАС ПРОПАЛ АППЕТИТ

Предстоящая встреча с господином Саторпиным в корне отличалась от предыдущей хотя бы потому, что теперь он знал о своем визави если не все, то очень многое, и это помогало смотреть на него совершенно иными глазами. Все дело было в его личных качествах, а они были весьма не на высоте, что, впрочем, можно было применить с пользой для предстоящего дела. Во-первых, у Саторпина-младшего были нелады с женой и их брак стремительно двигался к распаду. Во-вторых, в последние годы тот вел разгульный образ жизни и весьма нуждался в средствах, и, в-третьих, он проиграл значительную сумму, которую обязан был вернуть в самое ближайшее время. Часть денег на погашение долга он взял из банка, где работал, другую следовало раздобыть немедленно. На кону стояла не только его служебная репутация, но, быть может, и жизнь. Во всяком случае, те люди, с которыми он садился играть за карточный стол, никогда не делают подарки в виде двух миллионов долларов. И Саторпин-младший прекрасно был осведомлен об этом.

Внешне Алексей Саторпин выглядел весьма благополучно и даже самодостаточно, во всяком случае, глядя на его лощеную физиономию, трудно было предположить, что на его плечах лежит финансовый груз, больше напоминающий могильную плиту, нежели обыкновенный долг. Так что вполне понятны его телодвижения по поводу добывания денег.

Разумеется, он мог решить проблему, рассказав все без утайки отцу (вряд ли тот отказался бы помочь сыну), но в этом случае не избежать выяснения отношений, чего Алексей боялся больше всего на свете. Вот и выбрал столь замысловатый способ – ограбление собственного дома.

В этот раз Алексей Саторпин заметно нервничал, возможно, потому, что дело зашло уже слишком далеко и отсутствовала всякая возможность что-либо изменить и уж тем более не было пути к отступлению.

Встреча состоялась в маленьком итальянском ресторанчике, расположенном у самого входа в бульвар. Ланц Экельн обожал итальянскую кухню и не упускал случая порадовать желудок. По тому, как Саторпин ковырял спагетти, чувствовалось, что еда его не впечатляла. «Ну и пусть!» – с ухмылкой подумал Экельн.

– Дома много всяких реликвий… Только давайте договоримся с вами сразу, вы берете только Копье судьбы. И все! – махнул он рукой. – Остальное не должно вас интересовать.

Отрезав кусок сыра, Ланц аккуратно сунул его в рот.

– Разумеется. Меня интересует только Копье судьбы. Все остальное не имеет значения. Мне бы хотелось узнать вот какую вещь… Наверняка Копье судьбы находится под сигнализацией, вы не скажете, как поудачнее ее отключить?

Алексей Саторпин отрицательно покачал головой.

– Даже не имею представления. Отец никогда не говорил мне об этом, но знаю точно, сигнализация весьма серьезная, и вам нужно будет обратиться к настоящему специалисту.

Очередь дошла до мяса. Особенно великолепно итальянцы готовят стейк. Отрезав крохотный кусочек, Экельн прожевал его, одобрительно покачав головой. Серединка была с небольшими капельками крови, как раз то, что нужно для возбуждение вкусовых рецепторов.

– Признаюсь вам, что это значительно осложняет дело. По существу, вы не продаете копье, а только делаете на него наводку, а это совершенно другие деньги. Мне же, в свою очередь, нужно будет заниматься и подбором специалистов по взламыванию сигнализации, а также искать людей, которые могли бы открыть замки. А это, поверьте, весьма непростая работа. А кроме того, как вы сами понимаете, возникнут дополнительные расходы.

Лицо Саторпина напряглось. Вилка невесело брякнула о край тарелки.

– Что вы предлагаете?

Аппетит все нарастал, мясо было все сочнее. Настроение все более поднималось.

– Ваша доля должна быть значительно скромнее.

– Вот как… Неожиданное предложение.

– Это не предложение, это реальность.

– И… во сколько же вы оцениваете мое… участие?

Экельн охотно кивнул. Все это время его не покидало негативное ощущение от встречи с арабом, тот как будто бы выжал из него все соки. И вот сейчас он охотно отыгрывался за неприятный разговор на этом незадачливом русском.

– Весьма правильно сформулирован вопрос. Максимум в сто тысяч долларов! И то эта сумма во многом основана на моей симпатии к вам.

– Вы с ума сошли! – скомкав салфетку, Саторпин в сердцах бросил ее в нетронутое блюдо. – Этой суммы не хватит даже на сигареты!

– Вот оно как. – Экельн невозмутимо продолжал нарезать куски мяса и с аппетитом их поглощать. – Только я не знаю таких дорогих сигарет. Где вы их находите?

– А если я откажусь?

– Вижу, что у вас совсем пропал аппетит. Право, не стоит таких переживаний, – мягким голосом увещевал Ланц Экельн. – Поешьте как следует, уверяю вас, в этом ресторане превосходная кухня.

– Кажется, я вас понимаю, – Алексей Саторпин поднялся, – давайте считать, что нашего разговора не было. А при встрече сделаем вид, что мы просто не знаем друг друга.

– Сядьте! – В голосе Экельна прорезалась сталь. Саторпин рухнул на стул. – Вы думаете, что можете просто так взять и уйти после всего того, что вы мне рассказали. Это не шутки. Все гораздо серьезнее, чем вы думаете. А потом вы уверены в том, что я не записывал наш разговор при первой встрече? Да и сейчас могу записывать, вот гляньте на этот портфель… Вижу, что вы побледнели, – Экельн обезоруживающе улыбнулся. – Не пугайтесь, все пройдет так, как нужно, если вы будете вести себя благоразумно.

– Что вам еще нужно?

– Во-первых, ваше спокойствие, это главное… Без него ничего не получится. Во-вторых, мы теперь с вами, как бы это сказать помягче… сообщники. Так что нужно уважать мнение другого. Хе-хе-хе! Да не хмурьтесь вы так, вы заработаете много, вам хватит не только, чтобы расплатиться с долгами, но еще останется, чтобы побаловаться картишками.

– Вы и об этом знаете.

– Я должен знать все. Так вот, ваша главная задача заключается в том, чтобы обеспечить нам максимальный доступ в кабинет вашего отца. Вы должны будете рассказать, где находится копье, чтобы мои люди не плутали по дому в бессмысленных поисках.

– Хорошо, я сделаю все, что от меня зависит.

– Все это должно быть заготовлено письменно, – вытащив из стакана салфетку, он тщательно вытер испачканный рот, – не обижайтесь на меня, мой друг, нам нужны гарантии безопасности. И не советую вам отказываться. Вы сами предложили нам это дело, так что обратной дороги у вас не существует. Вы меня поняли? Вот и прекрасно. Так что давайте завтра встретимся здесь же, в это же самое время. Я просто обожаю итальянскую кухню! И еще вот что, напишите адрес вашего папеньки и подробный план вашего дома.

Вырвав из блокнота листок бумаги, Саторпин написал адрес, на обратной стороне – схему.

– Возьмите. Лучше пройти вот по этой лестнице… А вот в этой комнате Копье судьбы, – поставил он небольшой крестик.

– Благодарствую, – аккуратно свернул листок Экельн.

Вот было бы занятно, если бы он как-нибудь нагрянул в гости к генералу Саторпину. Но ведь не признает своего старого знакомого!

Глава 36

НЕ НАДО ГОВОРИТЬ О ПРОБЛЕМАХ

Дело осложнялось тем, что Саторпин не доверял собственному отпрыску, а следовательно, нужно было отыскать человека, который действительно мог не только нейтрализовать сигнализацию, но и вскрыть двери дома. Таких людей Ланц Экельн в своем окружении не знал.

Следовало опять идти на поклон к Кутейбу Хамидулле.

Тот же самый приятель, работавший в федеральной службе информации, сказал, что в настоящее время группа Хамидуллы специализируется на том, что они перекупают произведения искусств по всему миру и через свои каналы вывозят их на запад, где, в свою очередь, реликвии перепродаются по рыночной стоимости. Так что это была одна из основных статей их доходов. Если у него имеются каналы по доставке ценностей, так почему не быть людям, которые сумели бы проникнуть в жилище русского генерала? От пришедшей мысли значительно полегчало.

Взяв телефон, он набрал его номер:

– Хамидулла, у меня возникли кое-какие проблемы.

– Только не надо мне говорить о проблемах, – Ланц Экельн как будто бы даже увидел сморщившееся лицо араба, – они есть у каждого. Лучше давайте поговорим о чем-нибудь более веселом.

– Хамидулла, я серьезно, мне нужен человек, который мог бы вскрыть коробочку. В моем окружении таких нет.

На некоторое время в трубке была тишина. Представив сморщенный лоб Кутейба Хамидуллы, Экельн невольно усмехнулся: «Теперь это и твоя проблема».

– Коробочка настолько серьезная? – Голос выглядел озабоченным.

– Более чем.

– А как же там наш малыш, неужели папенька не оставляет ему ключика?

– Похоже, что он у него не в фаворе.

– Понимаю, он постоянно ставит его в угол. Хорошо, я помогу вам с этим делом. Завтра встретитесь с моими людьми и введете их в курс дела.

– Хамидулла, нужен человек не со стороны, а тот, который знает Россию.

– Я учел и это, – голос у Хамидуллы был поучающий. – Этот человек родом из России. Он мой деловой партнер. Так что можете быть с ним столь же откровенным, как и со мной.

– Когда мне с ним встретиться?

– Он вас сам найдет.

– Хамидулла, вы не подумайте, что я чего-то опасаюсь и не доверяю вам. Вы же знаете, мы с вами партнеры… Я просто хочу предостеречь… Если кому-то захочется, чтобы меня не стало, чтобы завладеть моим бизнесом… В общем, я храню кое-какой интересный материал, который может свидетельствовать против людей, которые могут доставить мне неприятности.

– Занятный у нас начинает складываться разговор. Этот материал называется компроматом?

– Можете называть его и так. Но я бы хотел назвать его – объективная информация.

– И что же вы можете сказать?

– Ну, если вы настаиваете, – как бы нехотя проговорил Ланц Экельн. – Помните торговый центр в Гамбурге?

Ланц Экельн напомнил о событиях трехлетней давности, когда под торговый центр было заложено десять фугасных снарядов. Крупнейший теракт предотвратил анонимный звонок, и германская полиция до сих пор искала его организаторов. Кутейб Хамидулла был один из них.

Некоторое время в трубке господствовала тишина, после чего глуховатый голос изрек:

– У вас хорошие источники.

– Просто я им хорошо плачу.

– Я все понимаю. Вам не стоит переживать.

В трубку ударили короткие гудки. Помнится, в прежние времена компаньон был более любезен. Усмехнувшись, Ланц Экельн аккуратно положил телефонную трубку.

* * *

Ждать пришлось недолго. Через день в его офис постучался толстяк невысокого роста в старомодном темно-синем костюме. Внешне он напоминал грызуна, а когда он широко улыбнулся, показав слегка выступающие зубы, сходство лишь усилилось. Оставалось непонятным, как он прошел мимо охраны и секретарши, которая была дисциплинированнее сторожевого пса. Надо будет сделать им взыскание.

– Хамидулла мне сказал зайти к вам.

Было в его внешности нечто такое, что заставляло держаться с ним настороже. Может, глаза, что были поставлены необыкновенно близко к переносице, что придавали ему злодейское выражение?

Ланцу Экельну почему-то казалось, что к нему заявится человек арабского облика, смуглый, но в действительности его гость был голубоглаз и имел европейские черты лица. Во всяком случае, внешне его ничто не связывало с Хамидуллой.

– Прошу, – указал Ланц Экельн на одно из свободных кресел. – Надеюсь, с вами можно говорить откровенно?

– Разумеется, мы ведь вместе.

Ланц Экельн сделал над собой усилие, чтобы не поморщиться. Вот так все просто, еще вчера он не обратил бы внимание на этого сморчка, а теперь они в обе руки будут поджигать фитиль у бомбы.

– Копье судьбы находится в хорошо охраняемом месте, вот вам адрес, расположение комнат, крестиком отмечено место, где находится Копье судьбы и как лучше к нему подойти, – пододвинул он листок бумаги. – Вам следует найти человека, который мог бы беспрепятственно проникнуть в дом и так же беспрепятственно извлечь Копье судьбы. Здесь не должно быть никаких промахов. Второго такого случая у нас может не быть, и Копье судьбы от нас запрячут очень далеко.

Бережно сложив листок бумаги вчетверо, визитер сунул его в нагрудный карман пиджака.

– Мы найдем такого человека.

– Но еще раз предупреждаю, ваш человек должен быть подготовлен очень хорошо.

Толстяк удовлетворенно кивнул:

– Мы учтем все ваши рекомендации.

* * *

Дверь распахнулась, и в приемную вошла высокая белокурая женщина в костюме кремового цвета. На узком лице были большие дымчатые очки, скрывающие половину лица. Секретарша невольно задержала взгляд на ее фигуре, перевела взор на ладони, невероятно ухоженные. Безымянный палец правой руки украшало золотое кольцо с крупным, едва ли не во всю фалангу изумрудом.

Мило улыбнувшись, она поинтересовалась:

– Господин Экельн у себя?

– Вы записаны на прием?

Девушка томно рассмеялась:

– О, нет! Мне этого не нужно. Мы с ним старые знакомые, и я хотела бы сделать ему сюрприз.

Респектабельная внешность. Уверенные манеры. В посетительнице не было ничего такого, что заставило бы усомниться в сказанном. А потом ей было известно, что, несмотря на возраст, господин Экельн продолжал вести бурную жизнь, и наверняка на его пути встретилась такая красивая женщина. Так почему бы не порадовать старика столь неожиданным визитом?

Улыбнувшись в ответ, она слегка пожала плечами и произнесла:

– Ну, если так… Проходите. Я не буду о вас докладывать.

– Вы мне сделаете любезность.

Распахнув дверь, женщина вошла в кабинет.

Экельн сидел за массивным столом из бука. Приподняв на гостью удивленный взгляд, он спросил:

– Вы ко мне?

– Да, к вам, – произнесла гостья, уверенно зашагав к столу. – Я от Хамидуллы, – негромко произнесла она. – Поставив небольшую сумочку на стол, она энергично вжикнула замком. – Он просил передать вам вот это.

Ланц Экельн приподнялся. Этому Хамидулле очень везет, если его окружают столь обворожительные женщины.

Через мгновение в ее руке оказался крошечный дамский пистолет, который можно было бы спрятать даже в складках одежды. Губы женщины слегка скривились, как это бывает, когда губы подправляют помадой, вот только глаза оставались неподвижными, будто бы нарисованными на полотне.

Ланц Экельн выставил руки вперед, как если бы хотел загородиться от выпущенной пули, но в этот момент гостья нажала на курок, и он рухнул, уже безжизненный, в широкое кожаное кресло.

Уложив пистолет в сумочку, она подошла к портрету Фридриха Барбароссы, висевшему за спиной убитого. Достав небольшой карманный нож, аккуратно вырезала ткань из рамки и, бережно свернув, уложила в пластиковый пакет. За картиной помещался небольшой несгораемый шкаф. Выдвинув ящик стола, она вытащила из него ключ и открыла сейф. Внутри него лежала белая папка, на которой аккуратными буквами было начертано всего лишь одно-единственное слово «Хамидулла». Женщина взяла папку, сложила ее вдвое и тоже сунула в сумочку.

Вот теперь, кажется, все. Затем она подошла к большому навесному зеркалу и критически всмотрелась в свое лицо. Ничто не свидетельствовало о состоявшемся убийстве.

Открыв дверь, она улыбнулась секретарше, оторвавшей взгляд от компьютера, и учтиво произнесла:

– Забыла взять из машины кое-какие документы, я сейчас вернусь. Господин Экельн просил его не беспокоить, он как раз делает пометки на бумагах, – и, не дождавшись ответа, быстрым шагом направилась к выходу.

Быстро спустившись по лестнице в холл, она приветливо махнула рукой охраннику, едва ли не съедавшему ее взглядом, и распахнула дверь. Не оборачиваясь, Луиза прошла вдоль фасада здания и завернула за угол, где стоял серебристый «Лексус». Открыв дверь, она села в салон и завела двигатель. Автомобиль послушно тронулся, а еще через секунду уверенно вписался в поток транспорта.

Проехав несколько кварталов, Луиза припарковала машину в безлюдном месте, аллея деревьев соседнего бульвара скрывала ее от посторонних глаз. Взяв с заднего сиденья паранджу, она ловко облачилась в нее и посмотрела на себя в стекло заднего вида. Теперь видны только глаза, но по ним вряд ли можно будет опознать убийцу господина Экельна. Наверняка его уже обнаружили, уж слишком недоверчивым взглядом проводила ее секретарша. Возможно, что кто-то видел, как она садилась в автомобиль, и будут искать именно серебристый «Лексус».

Распахнув дверцу, она вышла из салона и направилась вдоль тенистого бульвара к припаркованному мини-вэну. Вжикнула дверца, и в проеме показалось довольное лицо Хамидуллы.

– Давай руку, красавица, – протянул он ладонь, и, когда девушка забралась в салон автомобиля, он скомандовал водителю: – Трогай, Мустафа!

Машина, включив поворотник, аккуратно выехала на середину мостовой.

– Ты должен был остаться, – сказала девушка, сняв паранджу.

– Я просто не мог тебя дождаться. Ты забрала папку?

– Да, она здесь, – кивнула она на сиденье, где лежала черная дамская сумка. – Как я тебе?

– Только что связался со своими людьми. Ну и наделала ты переполоху, – в голосе Хамидуллы проступили уважительные нотки. Не каждый день можно услышать от мужа подобную похвалу.

– Я не о том… Сегодня я была в новой парандже, как она тебе?

Хамидулла весело расхохотался:

– Ты великолепна в любом наряде и даже без него.

Глава 37

СЕАНС ГИПНОЗА

Врач пришел сразу после обеда, в уголках губ оставались следы от кетчупа. Облик его был вполне земной, в действиях ничего похожего на магию. Всем своим видом он доказывал, что проделывает рутинную работу, которая ему порядком поднадоела. Анастасия уже могла понемногу передвигаться и сейчас сидела в глубоком уютном кресле.

– Сначала нужно проверить на степень восприятия, – просто объявил врач.

В глазах Анастасии вспыхнуло беспокойство:

– Зачем? Это не опасно?

– Это совершенно безвредно, – ответил он. – Можете мне довериться всецело. Бывают три стадии восприятия. Я должен действовать в зависимости от того, какая вам больше всего подходит, – умиротворенно проговорил врач.

Странно дело, но Вандышев стал ощущать сонливость, как будто бы уже попал под чародейство его голоса. Не хватало брякнуться со стула прямо под ноги лечащему доктору, вот было бы смеху!

– Вы готовы? – спросил доктор.

– Да.

– А теперь представьте, что вы сидите за праздничным столом. Вот вам приносят спелый ярко-желтый и очень сочный лимон. Вы берете его в руку. Пальцами чувствуете слегка неровную и прохладную кожицу. Поднимаете со стола острый нож, чтобы нарезать лимон на тоненькие дольки.

Вандышев, прежде никогда не участвовавший в гипнотических сеансах, был удивлен. В голосе доктора не звучало ничего, похожего на таинственность или на то, что можно было бы назвать магией, – он говорил самым обыкновенным голосом, совершенно не меняя интонаций, как если бы беседовал с кем-нибудь из сослуживцев. Но странным образом его голос нагнетал сонливость и проникал куда-то в подкорку подсознания.

Безвольные руки Анастасии дрогнули, как если бы она вправду хотела поднять со стола какой-то предмет.

– Вы отрезаете одну дольку в самом основании, – проговорил врач беспристрастным тоном, как если бы рассказывал скучнейшую историю в мире. Ничего проникновенного. – Пока сока еще не видно. Он прячется внутри лимона. – Девушка, подняв руки, сделала движение руками, как если бы разрезала плод. – Теперь вы отрезаете еще одну дольку, более крупную. На поверхности появляются крошечные капли желтоватого цвета. Вы ощущаете запах лимона. – Губы девушки слегка дрогнули. – Вы отрезаете еще одну дольку, такую же крупную, и в этот момент вы начинаете чувствовать по-настоящему кислый запах. Вы решили попробовать его на вкус, открываете рот и осторожно кладете его на язык. Ощущение кислого вкуса у вас усиливается.

Лицо Анастасии перекосилось, как если бы она в действительности откусила кусок лимона. Глаза сомкнулись в крохотные щелочки, подбородок сжался, покрывшись мелкими морщинками, она сделала глотательное движение, как если бы справлялась с обильным выделением слюны.

– Что с ней происходит? – не выдержав, спросил Дмитрий Вандышев.

– Не волнуйтесь, ничего особенного. Сейчас она испытывает только покой, тонус коры головного мозга резко снижается. Настя прекрасно слышит нас, но это еще не то. Думаю, что работа с ней не составит сложности, девушка хорошо внушаема. Нам нужно дойти до третьей стадии, – просто сообщил врач.

Глаза Анастасии были слегка затуманены и влажны, не мигая, она недвижимо смотрела в одну точку. Обхватив пальцами запястье, врач осторожно поднял ее руку. После чего бережно отпустил. Рука находилась в прежнем состоянии, не дрогнув.

– Полное торможение второй сигнальной системы. Можно приступать. Какие вопросы вы бы хотели ей задать?

– Как она оказалась на перроне?

Доктор понимающе кивнув, заговорил:

– Вы приехали на вокзал. Направились в билетную кассу, но что-то вас остановило. Почему вы туда не пошли?

– Мне позвонил по мобильному телефону Валерий и сказал, что хочет со мной увидеться.

– Кто этот Валерий?

– Когда-то мы с ним встречались.

– Когда вы с ним познакомились?

– Три года назад. Тогда я была студенткой последнего курса иняза.

– Вы были в него влюблены?

– Да, он был моим первым мужчиной. Мы хотели пожениться.

– Что же вам помешало?

– Его работа. Он работал в службе безопасности и сказал, что у них не поощряется роман со своими подшефными.

– Понятно, – в голосе доктора прозвучала некоторая озабоченность. К подобному откровению он был неподготовлен.

– Спросите у нее, каким образом она стала его подшефной? – негромко проговорил со своего места Вандышев.

Едва кивнув, доктор заговорил все тем же унылым тоном:

– Каким образом вы стали его подшефной?

– После окончания вуза мне нужно было искать работу. Был вариант отправиться в Германию переводчицей, но Валерий сказал, что может предложить мне очень интересную работу, к тому же хорошо оплачиваемую.

– И вы согласились? – унылым голосом поинтересовался врач.

– Я его любила и поэтому доверяла, – прозвучал столь же беспристрастный ответ.

– Что же это была за работа?

– В федеральной службе безопасности. Таких, как я, набралось еще десять девушек, все они были очень красивые. Мы проходили трехмесячные курсы под Москвой в одном из пансионатов. Нам преподавали основы оперативной работы. Наша служба заключалась в том, что мы должны были завести знакомство с иностранцами, на которых нам укажут, и в процессе сближения выуживать из них интересующие сведения.

– Что вы применяли для этого?

– Существовали специальные препараты, способствующие откровению. Мы их подмешивали в вино, в еду. Человек, отведывавший такой препарат, пропитывался большим доверием к своему собеседнику и рассказывал все то, что было у него тайного на душе. Такой препарат у нас назывался «сывороткой правды». Если собеседником была женщина, то доверие только усиливалось, – губы едва шевелились, но голос звучал внятно, слова выговаривались четко.

Доктор в ожидании посмотрел на оперативника: нужно ли продолжать расспрашивать дальше? В ответ Вандышев едва кивнул.

– Встречи с иностранцами подразумевали сексуальный контакт?

Девушка ответила не сразу. Некоторое время шевелились ее губы, как если бы она подбирала подобающие слова, после чего заговорила теми же безрадостными интонациями.

Дмитрий Вандышев слушал, затаив дыхание.

– Поначалу Валерий сказал, что этого не нужно. А потом стал настаивать.

– И вы согласились?

– Я ему доверяла.

– Понятно… – в задумчивости протянул доктор. – Значит, звонок был от него?

– Да, он предложил мне встретиться на вокзале. Сказал, что хотел бы извиниться передо мной.

– Он назвал место?

– Да. Он сказал, что хотел бы встретиться где-нибудь в безлюдном месте, так как опасается, что его могут подслушать.

– Вы не удивились?

– Нет. У него все время были какие-то тайны.

– Где же он предложил встретиться?

– В самом конце шестого пути, около перехода. Там обычно бывает безлюдно.

– Вы его дождались?

– Он не пришел.

– Тогда что же произошло?

– Я почувствовала толчок в спину и упала.

– Вы успели заметить человека, который вас толкнул? Вспомните. – Лоб девушки в напряжении собрался в складки. – Вы стоите, ждете Валерия. Вы услышали за спиной негромкие шаги, подумали, что это он, и оборачиваетесь. Что вы увидели?

– Я увидела часы на левой руке.

Посмотрев на Вандышева, опасающегося пропустить хотя бы слово, доктор спросил:

– Продолжать?

– Узнайте, что это за часы?

Доктор согласно кивнул:

– Вспомните, что это за часы, что в них такого особенного. Может, вы рассмотрели браслет?

Морщины на лбу девушки разгладились, обозначилась лишь едва заметная полоска, выдававшая внутреннее напряжение.

– Браслет… Он был из белого блестящего металла. С очень красивым плетением… Часы были из желтого металла.

– Какой они были формы? Вы должны были обратить на это внимание.

Растревоженное подсознание не желало подчиняться, одни образы накладывались на другие. Прошла утомительная минута, прежде чем видения обрели отчетливые контуры.

– Часы квадратной формы, закругленные по краям.

– Вас они заинтересовали? Вам захотелось прочитать их марку. Вспомните, какая была первая буква.

– Первая буква была «А», – уверенно произнесла Анастасия. – Часы такой марки были у моей подруги.

– Что это за марка?

– Это швейцарские часы «APPELLA».

– Вы помните, кто в окружении Всеволода носил эти часы?

– Помню, их носил его заместитель Федор.

– Что случилось после того, как вы упали?

– Почувствовала боль в затылке… Открыла глаза. Вижу ноги подошедшего человека. Руку с пистолетом, – голос звучал взволнованно. В какой-то момент показалось, что он может перерасти в крик, но уже в следующую секунду она заговорила шепотом: – Он направляет пистолет прямо мне в лицо. – Лицо девушки исказилось от ужаса. – Сейчас он нажмет на курок.

– Успокойся, Анастасия, ничего страшного не случилось. Расскажи о том, что произошло дальше.

– Я слышу голоса… Они приближаются. Это железнодорожники, они проверяют пути. Через несколько секунд они будут рядом с платформой.

– Что стало с Федором?

– Рука с пистолетом опустилась вниз. Теперь я его больше не вижу. Он уходит… Я слышу его удаляющиеся шаги. Хруст гравия. Приближающиеся торопливые шаги. Надо мной склонился мужчина с широкими черными усами. Его лицо встревоженное. Подошел еще один, они говорят о том, что меня нужно отнести в лазарет, что мне нанесли серьезную травму. Меня осторожно поднимают и куда-то несут… Из моей сумки выпала косметичка. Один из них поднимает ее и кладет мне в сумку.

Положив пальцы на часы, доктор дал понять, что их время закончилось. Дмитрий Вандышев согласно кивнул, – теперь можно выводить из состояния гипноза.

Пробуждение выглядело обыкновенным. Доктор лишь провел ладонью по ее голове и негромко произнес:

– Вы уже в палате под наблюдением врачей. Больше вам ничто не угрожает.

Мускулы лица оставались расслабленными, как и минуту назад, оно выглядело безвольным, безучастным, вот только слезы, успевшие набежать в уголки глаз, свидетельствовали о том, что Анастасия вышла из гипнотического внушения.

– Как вы себя чувствуете? – спросил доктор.

– Я спала?

– Вы что-то видели во сне?

– Мне снилось мое детство, – тихим голосом отвечала девушка. – Я сидела на качелях. Девочки раскачивали их очень сильно, и мне было страшно.

– Это лишь видение. Мы только что провели сеанс гипноза.

– И как? – спросила девушка с надеждой.

– Вы нам очень помогли. А сейчас отсыпайтесь. Сон пойдет вам только на пользу, – пожав на прощание девичью ладонь, доктор поднялся и направился к двери, увлекая за собой и Вандышева. – Вам это как-то поможет? – спросил он, когда они вышли в коридор.

– Конечно. Я первый раз присутствовал на сеансе гипноза. Никогда не думал, что это происходит именно таким образом. А она будет помнить о том, что рассказала?

Заданный вопрос слегка позабавил доктора, правый уголок рта дрогнул, углубив на щеке ямочку. То, что для психологов является очевидным, для непосвященного человека может восприниматься как таинство. С подобной реакцией он сталкивается едва ли не ежедневно, а все никак не может привыкнуть. Хотя следовало бы…

Отрицательно покачав головой, врач уверенно произнес:

– Не будет. Возникает полная амнезия после пробуждения. Могут быть какие-то галлюцинации, но все это эффект постгипнотического внушения. Сейчас она крепко поспит, и все у нее пройдет.

– Спасибо вам, это все, что я хотел узнать, – Дмитрий Вандышев пожал на прощание ладонь врача.

Глава 38

ВСЕГДА ЗАПОМИНАЕТСЯ БАНКЕТ

Нельзя было сказать, что свое отстранение Дмитрий Вандышев воспринял равнодушно. Недовольство перед начальством высказывать не полагалось. Но кто может понять, что творилось у него внутри и по какой шкале следует оценить бурю, бушевавшую в душе. Дело об ограблении генерала Саторпина захватило его всецело, такое с ним случалось не всякий раз. Было опрошено десятка два свидетелей, обработано три версии случившегося, оставалась еще две, одна из которых была весьма перспективной.

Получается, что изрядный объем работы был проделан впустую. Разумеется, большинство наработок и выводов, полученных в ходе оперативной работы, не пропадет и будет использовано уже на следующих этапах. Но вряд ли кто из оперативников сумеет вникнуть в дело так глубоко, как он.

Не все понятно было с сыном генерала, который имел весьма запутанную личную жизнь с кучей любовниц, неурядицами на службе и, как утверждали его приятели, имел весьма серьезный карточный долг, который можно было покрыть единственным способом – ограбить собственного батюшку. А Копье судьбы должно стоить немало денег, – всего лишь версия, но и она имела право на существование (в своей оперативной работе Вандышев знал случаи куда похлеще нынешнего).

Вызывали вопросы и некоторые моменты в биографии генерала. Но отчего-то они держались за семью печатями, как самая страшная государственная тайна. Причем освободили его от дела практически сразу после того, как он стал копаться в личном деле генерала, делая дополнительные запросы.

Не исключено, что к его устранению приложил руку сам Саторпин, которому стало известно вмешательство оперативника в его служебную карьеру. Следовательно, несмотря на отставку, генерал оставался по-прежнему очень влиятельным человеком. Вот только что же такого компрометирующего пряталось в его биографии и почему он так усиленно избегал контакта?

Вандышев не мог избавиться от ощущения, что истина находится где-то рядом.

Не из-за противоречий с начальством, а в силу привычки доводить дело до конца Дмитрий Вандышев решил не прерывать расследование, заниматься им, так сказать, на общественных началах. Вряд ли начальство одобрит его инициативу, но и ругать шибко не станет, если он будет действовать тонко.

Но для более полной картины следовало встретиться с человеком, который мог бы рассказать об антикварных вещах куда больше, чем иной музейный работник. Звали этого человека Александр Анатольевич Журавлев, или как еще величали его в криминальном мире – Маляр. Погоняло случайным не бывает, как правило, оно является неким слепком внутренней сущности человека, а Журавлева Маляром прозвали за то, что все свободное время он посвящал занятию живописью. Причем в этом деле он немало преуспел: две персональные выставки, которые были отмечены хвалебными рецензиями экспертов. Весьма неплохое продолжение карьеры для человека, который когда-то выкалывал наколки на телах сокамерников. Собственно, именно они были для него первым полотном и образцами, на которых он шлифовал свое мастерство. Набравшись изрядно опыта, его вдруг потянуло на духовные произведения, и он принялся рисовать лики святых в лагерной церквушке. А вот когда откинулся, то с головой ушел в искусство, пробуя себя в качестве баталиста, что заставило его поглубже окунуться в канувшие в толщу времен цивилизации. Особенно интересна ему была средневековая Германия, в которой он разбирался столь же уверенно, сколь выпускник физико-математического факультета в таблице умножения.

Все это время он оставался искусным карманником и едва ли не ежедневно спускался в метро, чтобы в толчее щипануть у ротозея лопатник.

Видно, общение с прекрасным не прошло для него бесследно, и скоро он кардинально поменял свою внешность, отрастив на узком подбородке широкую окладистую бороду, а седина, что пробивалась по самой середке, только добавляла его внешности академичности. Импозантности в нем было на дюжину профессоров, и, глядя на него, трудно было поверить, что это всего лишь карманник с многолетним стажем.

Как-то неожиданно он принялся собирать немецкий антиквариат, и скоро его коллекция стала одной из лучших в Европе. Тот редкий случай, когда он был принят за своего таким консервативным сообществом, как антикварное. Однако с криминальным миром Маляр не порвал и был всегда в курсе того, что происходило. Во всяком случае, он был ценнейшим источником информации.

Дружба их началась не враз. Да и какие отношения могут связывать оперативника с карманником? Разве что процессуальные. А все началось с того, что однажды по воле нелепого случая Александр Журавлев оказался в магазине, где «работал» гастролер, и вместе с заезжим щипачем был задержан оперативниками и Маляр. Разобраться в непростой ситуации сумел Дмитрий Вандышев, и его поручительство спасло тогда Журавлева от очередного срока заключения.

Александр Журавлев оказался человеком благодарным и не однажды делился со своими покровителями такими сведениями, каких не увидишь в милицейских сводках.

В этот раз они договорились встретиться в художественном салоне, где проходила выставка модного молодого художника. Войдя в зал, Вандышев увидел, что, вопреки ожиданию, народу на выставку пришло немного, десятка два зрителей, половина из которых являлась ближайшими родственниками дебютанта.

Художник, белокурый мужчина лет тридцати, в длинном синем пиджаке и красном галстуке, находился между двумя женщинами, которые льнули к нему гибкими телами. Троица была счастлива, чего не скрывала: между ними были установлены неформальные отношения, нечто вроде шведской семьи. Чуток поодаль еще две молодые дивы, то прошлое художника: миниатюрная крашеная блондинка лет тридцати и высокая брюнетка с демонстративно выпирающим бюстом, они смотрелись как единство противоположностей. Обе с тоскующими взглядами, что не мешало им достойно нести траур по несостоявшейся любви.

Видно, этот холеный художник был необычайный сердцеед.

Величавой скалой у огромного полотна, на котором был нарисован расколотый кувшин, стоял Маляр. Лицо задумчивое, в образе. Заметив вошедшего Вандышева, он лишь сдержанно кивнул и, не выходя из роли, произнес:

– Поверь мне, скоро будут приносить в художественные салоны высохшие фекалии и выдавать их за гениальные творения толстой кишки. Пойдем отсюда, – кивнул он в сторону окна. – Что-то мне не очень нравится здесь выстаивать.

– Так почему же совсем не уходишь? – хмыкнул Вандышев.

Маляр глубоко вздохнул:

– Не все так просто, я ведь покровительствую этому мальчику. Сирота! Когда-то его мать была моей любовницей, так что в некотором роде я обязан, – приостановившись, бывший карманник развел руками. – У меня есть серьезные подозрения, что этот молодой художник мой сын. Во всяком случае, по части женского пола он мне не уступает, а может, даже где-то уже и превзошел. – Маляр задержал взгляд на одной из девушек, стоявшей рядом с художником. – Но об этом как-нибудь потом, – и, уже улыбнувшись широко, добавил: – А потом скоро будут разносить угощения с напитками. А я так люблю семгу!

Вандышев лишь улыбнулся, – ироничный, смешливый, Маляр не изменял себе. Такого и сажать-то жаль! Во всяком случае, надолго.

– Знатная рыба.

Оперевшись о подоконник, Журавлев скрестил руки на груди (весьма впечатляющая поза) и произнес:

– Однако мы отвлеклись. Так чем обязан? Только давай без предисловий, а то я опасаюсь, что могу пропустить буфет.

– Ты ведь знаком со всеми коллекционерами антиквариата.

– Только с самыми крупными, – подчеркнул Журавлев.

– Генерал Саторпин входит в их число?

Бывший карманник слегка поморщился, было заметно, что говорить о генерале ему не хотелось.

– У него есть несколько уникальных вещей.

– Так ты с ним знаком?

– Скажем так, мы встречались несколько раз. Признаюсь, что от нашего знакомства удовольствия я не испытал. Совершенно не тот типаж, чтобы распахивать перед ним душу.

– А ты знаешь о том, что его ограбили?

– Наслышан, – вяло протянул Журавлев.

– Ходят слухи, что у него украли Копье судьбы.

– Честно говоря, я не очень верю во все эти байки, – поморщился Журавлев. – И знаешь почему?

– Почему же?

– Потому что достаточно знаю генерала Саторпина, чтобы сделать вывод о его личности. Это не тот человек, чтобы выпускать из рук что-то ценное. Если к нему попадает что-то уникальное, то с этой вещицей он расстанется разве что после смерти. Знаешь, что я обо всем этом думаю?

– Что?

– Он сам подстроил это ограбление, создав видимость, что копье у него украли. А потом у него весьма серьезная система защиты, – протянул он задумчиво, – чтобы такую хату взломать, нужно ой как потрудиться! Здесь должен пошуровать весьма незаурядный ум.

– Ты мог бы назвать такого человека, которому под силу было бы взломать все эти охранные системы?

– Даже затрудняюсь сказать…

– И все-таки подумай.

– Пожалуй, что Кирилл Глушков, погоняло Фомич.

– Как ты сказал? – не сумел сдержать своего волнения майор.

– Кирилл Глушков, – удивленно посмотрел Маляр на Вандышева. – Ты что, о нем уже что-то слышал? Весьма осторожный человек. Неужели прокололся?

– Хм… Много задаешь вопросов.

– Не хочу наговаривать напраслину на человека. Но вы еще должны помнить истину: не пойман – не вор.

Из соседней двери вышли три девушки с подносами в руках. В центре подноса стояла водка с фужерами, а вот по краям, выстроившись рядком, их украшали бутерброды из вожделенной семги.

– Кажется, мне начинает нравиться это мероприятие. На всех этих выставках и презентациях запоминается только банкет! Так что пора заканчивать нашу беседу. Так ты присоединишься к нам?

Вандышев выразительно посмотрел на часы:

– Пойду я, есть еще кое-какие дела.

Глава 39

РАЗЛИВАЙ! УГОЩАЙ ГОСТЯ

Вряд ли на свете существует более впечатляющее зрелище, чем распадающаяся плазма. На огонь Николай Обутов, или сорокалетний законный с погонялом Омут, мог смотреть очень долго. В этой картине было нечто завораживающее, действовавшее на уровне подсознания, доставшееся в наследство от далеких прародителей. Видно, так в первобытном палеолите первые люди взирали на огонь, на котором жарились куски мамонтового мяса. Глядя на огонь камина, Омут чувствовал успокоенность. В таком созерцании было еще одно важное качество: оно способствовало глубокому размышлению, что привело к определенным выводам.

Ограбление генерала Саторпина наделало много шума. Об этом много судачили, даже написали в газетах. Но странность взлома заключалась в двух вещах: первое, каким образом домушник сумел вскрыть разные по типу замки, затратив на это минимум времени, причем удачно миновав расставленные электронные ловушки; и второе, что именно было украдено.

Из первого следовало, что человек, проникший в дом генерала, был домушником экстра-класса, каких в Москве можно было сосчитать на пальцах одной руки. А из второго – что он изрядно поживился. А то, что генерал человек небедный, было известно многим. Даже хотя бы потому, что у него была одна из лучших коллекций картин, о чем весьма усиленно говорили в узких кругах. Так что человек, забравшийся к нему в дом, весьма поживился. А раз так, то, следовательно, обязан платить тем, кто отвечает за эту территорию и в какой-то степени способствует материальному благополучию взломщика.

Что же тогда будет, если каждый начнет взламывать хаты без ведома смотрящего! Такой беспредел начнется, не приведи господь! Поклона никто не требует, но вот уважить людей должен!

Оставалось отыскать злополучного домушника.

Наверняка в это время за взломщиком очень усиленно охотится милиция. И тут очень важно, кто отыщет его первым. Если его все-таки сцапают менты, то об отчислениях в общак следует позабыть, во всяком случае, до его освобождения, а это весьма большой срок, за который может произойти всякое. А потому следовало проявить расторопность и выйти на домушника первым.

В его поисках может очень помочь Жора Черкунов, тоже в прошлом известный домушник. Их круг не столь широкий, как может показаться, а такие талантливые и вовсе штучный товар. Так что расколупать хату могли или его подельники, или его одаренные ученики. Впрочем, существовал третий вариант – человек со стороны… Залетный! Но талант штука редкая, его не скроешь. А потому, так или иначе, он с ним пересекался и мог указать направление, в котором следовало направить поиски.

Собственной недвижимости Николай Обутов не имел, а загородный дом, купленный на деньги из общака, был штаб-квартирой, где нередко собирались законные для решения текущих дел. Место во всех отношениях подходящее, лесистое, располагалось вдали от основных транспортных магистралей, если кого и можно было встретить, так это бабулю, отправившуюся в ельничек по грибы.

Избрав Обутова смотрящим, бродяги позаботились и о его жилье, и вторым вопросом на этом же сходе определили ему жилплощадь. Выбор пал на особняк, располагавшийся на значительном отдалении от окружной дороги. Не привыкший к дворцам, Омут попытался отговориться, сказав, что будет рад, если ему предоставят всего-то крохотный уголок где-нибудь на окраине Москвы с тремя соседями. Но у бродяг тоже был свой резон: Николай Обутов ведал казной, а следовательно, обязан будет встречаться с людьми разными, среди которых немало и таких, которые жилплощадь меньше пятисот квадратных метров считают халупой. Так что придется соответствовать.

Свое жилище Омут никогда не называл домом, для него оно всегда оставалось пристанищем, к которому он не имеет никакого отношения. Просто на сегодняшний момент расклад выпадает таким образом, что он вынужден в нем проживать. Не исключено, что через какой-нибудь пяток лет, когда подорванное здоровье окончательно его сломает и он отойдет от дел, то поселится в захудалой хрущобе, а жильцы даже не будут знать о том, что соседствуют с именитым вором.

Но все это будет позже, а сейчас он обязан решать вопросы, которые поручили ему бродяги, и ежедневно заботиться о пополнении общака.

Поднявшись, Николай подошел к распахнутому окну.

Двор, весьма толково спланированный, размещался на двух гектарах, здесь было все, как полагается: два домика для гостей; большая беседка, где ужинала бригада; небольшая из красного кирпича сторожка для охраны; отдельно стояла банька, выложенная из могучего елового бруса, переходом соединявшаяся с бассейном, имелась даже небольшая часовенка, с посещения которой начинались все благие дела. Охраны как таковой не было, ее функции выполняли две бригады, работавшие вахтовым методом. Суеты Омут не терпел, а потому наказал звеньевым, чтобы попусту не галдели, и пацаны, дежурившие в усадьбе, ни разу не давали повода в чем-то себя упрекнуть. Пребывание в усадьбе они не воспринимали как повинность, скорее всего, она была для них некой отдушиной в рискованных криминальных буднях, где можно, расслабившись, потравить байки и разговеться доброй порцией шашлыка.

Белыми клубами задымила коптильня. Еще ранним утром двое из пацанов сходили на рыбалку, вернулись довольные, с богатой поклажей: торжественно в четыре руки внесли во двор пятнадцатикилограммового сома.

Так что ужин обещал быть богатым.

Открыв дверцу, в печи шуровал тощий блондинистый парень лет двадцати пяти, звали его Игорь. Он-то и был звеньевым.

– Игорь! – громко крикнул Обутов.

Задрав голову вверх, тот в ожидании смотрел на хозяина.

– Поднимись.

Кивнув, он торжественно, будто бы награду, передал кочергу стоявшему рядом парню, который, склонившись над печкой, тотчас зашуровал в углях, будто бы совершал какое-то таинство. Дым уменьшился, уголек набирал жару.

– Садись, – указал Обутов на стул.

Игорь послушно сел и в ожидании уставился на смотрящего. Парень он был способный, умел понимать с полуслова, а потому в особых пояснениях не нуждался.

– Как тебе здесь?

Такого начала Игорь не ожидал. Расслабившись, он весело растянул в улыбке губы. А смотрящий не столь мрачен, как может показаться.

– Скучновато.

– Хм… Девочек я тебе обещать не могу.

– Я понимаю.

– Знаешь, где живет Черкунов?

– Чекан-то? – назвал он погоняло Черкунова.

– Он самый. У меня к нему есть дело, сейчас он должен быть дома, так что привези его сюда.

– А чего же не по телефону?

Смотрящий внимательно посмотрел на звеньевого.

– На глупца ты не похож, тогда чего же задавать такие вопросы? Но твое любопытство удовлетворю – есть вещи, о которых нужно говорить с глазу на глаз.

– Понятно, – виновато протянул Игорь.

Парень явно намеревался добавить что-то еще.

– Не межуйся, что хотел? – поторопил Обутов.

– Коля, я у тебя давно хотел спросить. Ты ведь был смотрящим на Сургутской зоне?

– Был, – удивленно протянул Омут. Взгляд законного потяжелел. – Это ты к чему?

– Я ведь тоже там был. Ты меня не помнишь?

– А должен?

Парень чуток смутился.

– Конечно нет, я не к тому… Просто сказал… Я в это время с чалки откидывался, а ты как раз смотрящим пришел… Мне нужно было выставляться, вот кореша мне и посоветовали подойти к тебе, попросить что-нибудь на поляну. – Николай невольно хмыкнул. – Ты мне тогда консервы дал, колбасы, чаю… Угодил я тогда семье. Все довольные остались. Так ты не помнишь?

Холодные глаза Обутова наполнились вдруг теплом. Даже заблестели как-то по-особенному. Нечто подобное можно наблюдать на весеннем оконном полотне, когда полуденное солнце топит изморозь, образовавшуюся за морозную ночь.

– Не помню, – виновато отозвался смотрящий. – Если бы ты знал, сколько бедолаг ко мне подходило. Никому не отказывал. Кого же еще греть, как не бродяг.

– Пойду я, – поднялся Игорь, в его голосе послышалось едва скрываемое разочарование.

Взгляд Обута размяк, будто проталина на весеннем снегу, а морщины на лбу и вовсе разгладились.

– Как твое погоняло?

– Блондин, – чуток смутившись, отвечал Игорь.

Законный широко улыбнулся:

– Подходяще.

* * *

Жора Черкунов не заставил себя ждать, прибыл вовремя и, довольно потерев руки, направился прямо в беседку, где один из пацанов раскладывал по тарелкам запеченные куски рыбины. Другой, столь же бережно разливал в рюмки водку (под такую рыбу грех не выпить чекушку, а потому на этот раз правило решили нарушить). Смотрящему достался кусок около самой головы, возражать Коля не стал и, зацепив вилкой мякоть, положил ее на язык.

– Ты молодец, Блондин, такую хавку сварганил, что от удовольствия язык в узел завязывается.

За столом одобрительно засмеялись. Похвала медом разлилась по душе, заставив Игоря счастливо улыбнуться.

– Это единственное, что я умею. Мы на Волге жили, у бати тоже коптильня была. Только мне он доверял с рыбой заниматься.

– Опыт, значит, – уточнил Жора, осторожно сплюнув косточку на край тарелки.

– Так, выходит.

– Из рыбаков? – уточнил Николай.

– Так, выходит. Поселок, где я жил, полностью рыбацкий, все друг друга с малолетства знают. Если кто уезжает, так дом продают только своим, чтобы чужаков не было.

– Рыба там хорошая?

– Не то слово! Сазаны вот с этот стол будут, – уважительно протянул он, кивнув на столешницу с разложенными тарелками. – Обычно рыбачим сетями, удочками не мелочимся.

– А рыбнадзор не щемит?

– С рыбнадзором договориться можно, – веско заметил Игорь. – Многие из них свои… Хуже другие, которые беспредельничают, и сеть могут порезать, и рыбу из нее утащат.

– А вы что?

– За это у нас строго. Не твое – не бери! Если поймают такого – голову открутят.

– Оно и правильно, – подытожил смотрящий, – давайте по малой, – ненавязчиво предложил он, поднимая рюмку. – За то, чтобы в этой жизни было как можно меньше беспредела.

Выпили со вкусом, заели рыбкой вперемешку с жареным лучком.

Под ногами, привлекая к себе внимание громким мяуканьем, терся серый здоровенный кот. Оторвав от рыбы хвост, Жора бросил ему щедрый кусок. С громким утробным урчанием кот принялся за трапезу, врезаясь клыками в сочную мякоть.

– Котяра! Спасу от него нет! – один из пехотинцев небрежно поддел кота ногой. – Ненавижу!

Зашипев, кот отодвинулся на безопасное расстояние и ревниво наблюдал за оставленным куском рыбы.

– Когда последний раз чалился, – заговорил Жора, – у нас на зоне точно такой же кот был. Кто-то из вертухаев нам его еще котенком подбросил. Цыган его один подобрал, в котельной он работал, из мужиков. Сам злющий был, как дьявол, слова ему поперек не скажи, а вот животину свою обожал. Человека так не любят, как он своего кота. Сам спать идет и его рядышком положит. Кот вместо собачки за ним по всей зоне ходил. А однажды этого кота нашли повешенным на столбе…

Неожиданно Жора замолчал.

– И что? – осторожно спросил Блондин.

– Похоронил цыган его, как положено, даже крест для него соорудил. Неделю ходил сам не свой, почернел весь. А когда малость отошел, начал расспрос учинять, кто это сделал. Когда нашел, так зарубил этого гада топором, – равнодушным тоном протянул Жора. – Потом на суде у него спрашивают, раскаялся ли он за то, что за кота убил человека. И знаете, что он ответил?..

– Что же?

– Сказал, что за этого кота порезал бы половину колонии. – Глянув на пехотинца, оттеснившего кота ногой, добавил, припустив в голос строгости: – Так что нужно быть поосмотрительнее, когда отпихиваешь ногой животину.

– Понял, – чуток смутившись, отвечал пехотинец.

– Так какие у тебя вопросы? – спросил Жора, тщательно вытирая руки о полотенце.

– Давай присядем вон там, – кивнул Николай в сторону пруда, рядом с которым стояла широкая лавка.

Близ болотистого берега росли две белые кувшинки, и пучком стрел из воды торчали камыши. О неряшливости думать не приходилось, так задумано.

– Хорошо тут у тебя, – зашагал Жора по диабазовой брусчатке. – Ты в пруду карасей не разводишь?

– Не до того мне, – отмахнулся смотрящий. И, заинтересованно посмотрев на приятеля, предложил: – А может быть, ты займешься?

Шутка удалась. Рассмеялись дружно, обращая на себя внимания примолкших пехотинцев.

– Лучше попроси того рыболова, – отвечал Жора, присаживаясь на лавку, – как его…

– Погоняло у него Блондин.

– Ишь ты. Забавно!

– Тут такое дело, Жора… Как ты думаешь, кто мог взять хату генерала Саторпина?

Жора лишь усмехнулся. Подобного вопроса он не ожидал.

– Пожалел, что ли?

Опять рассмеялись, обращая на себя внимание.

– Вот что тебя интересует. Значит, ты меня пригласил в качестве эксперта?

– Извини, получается, что так.

– А я думал, что просто хотел рыбкой угостить.

– И рыбкой тоже… Так что ты на это скажешь?

Вытащив из внутреннего кармана пачку папирос, Жора тщательно продул фильтр и, небрежно смяв его двумя пальцами, сунул в уголок рта. Старый вор был из того племени заядлых курильщиков, что не изменяли многолетним привычкам. Когда ему советовали поберечь здоровье и перейти на более щадящий табак, он всякий раз отшучивался одинаково, дескать, в папиросе табака будет в два раза меньше, чем у сигареты. Возможно, что в чем-то он был прав.

Чиркнув зажигалкой, запалил табак.

– А что тут сказать, хату вскрыл настоящий умелец. Красиво сработал, аж зависть берет. Сейчас таких людей немного.

– Так ты знаешь, кто это может быть? – настаивал смотрящий.

Жора курил аккуратно, пуская струю дыма себе под ноги, как если бы опасался причинить смотрящему непоправимый вред.

– А к чему ты это спрашиваешь?

– Он работал на нашей территории, а следовательно, должен платить.

– Ах, вот оно что, – с некоторым облегчением произнес Черкунов.

– А ты что думал, Чекан?

В ответ Черкунов лишь усмехнулся.

– Что же будет, если каждый без спросу начнет лазить?

– Тоже верно.

– И как ты думаешь, кто это мог быть?

– Молодежь нынче удачливая пошла. Да и возможностей для этого тоже немало. Мы раньше только одной фомкой справлялись, – губы вора разошлись в ностальгической улыбке (ему было что вспомнить), – а теперь каких только железок не напридумывали. А потом, я ведь сейчас как-то отдалился немного от дел. Здоровьице не то… Кроме силы, тут еще и железные нервы нужны. Без этого даже лопатник у лоха не выудишь. Гошу-карманника помнишь?

– Так.

– Неделю назад схоронили, – бросил Чекан окурок в урну, стоящую рядом.

– Не знал. Жаль… Вроде бы и не старый еще был, – невольно подивился смотрящий, вспоминая худенького невысокого щипача с узенькой клиновидной бородкой.

– Под семьдесят ему было. Но мог бы еще пожить, если бы не промышлял. Когда лопатник тянешь, такой стресс испытываешь, что не приведи господи. Вот мотор у него и не выдержал.

– Так как это случилось?

– Гоша на майдане промышлял, подсел к одной швабре в электричке, стал у нее лопатник тянуть, ну а она возьми и чихни некстати. Вот он и помер со страху.

– Чего только не бывает. А ты, значит, от дела отходишь?

– Да, вроде того, – неопределенно пожал плечами Чекан. – Пенсионер.

В действительности это было не совсем так. Год назад Жора Чекан сплотил вокруг себя способную молодежь, которая по его наводкам вскрывала богатые хаты. С того и жил. Не бедствовал, в общем.

– Что-то ты темнишь, Чекан, назвать мне можешь человека, кто эту хату колупнул?

– Честно говоря, я сам давно на хату генерала поглядывал. Там у него добра скопилось под самый потолок. Но как мы глянули на все эти замки, так поняли, что их за неделю даже не откроешь. – Улыбнувшись, добавил: – А вот он сумел… Есть один человечек, он на многое способен. Погоняло у него Фомич, зовут Кирилл Глушков.

Смотрящий едва кивнул:

– Кажется, я что-то слышал о нем. Что ты о нем скажешь?

– Непростой он. Я с ним как-то на пересылке пересекался. Так и не понял, что он за человек.

– Мутный, что ли?

– Пожалуй, так бы не сказал, скорее, ломом подпоясанный.

– Сколько он снял с квартиры?

– А вот этого тебе никто не скажет. Он любит работать в одиночку. Ну, если щеманешь его на двадцать тысяч баксов, это будет вполне. Вряд ли он сунулся бы в пустую хату.

– Где он живет, знаешь?

– Где-то на Кропоткинской, но можно будет узнать поточнее. Кто-то из моих питомцев с ним в корешах. Но к нему нужен подход. Просто так его не расколешь. Нахрапом тоже не возьмешь.

– Что-нибудь придумаю.

– Ты сам с ним будешь перетирать или кого-нибудь из своих гавриков пошлешь? – кивнул Чекан на бойцов, разговаривающих в беседке. Компания подобралась дружная, время от времени разговор прерывался громким смехом. Блондин сидел чуток в стороне с гитарой в руках и что-то наигрывал перебором.

– Мне ни к чему светиться, для этого пехота есть. Блондин! – крикнул смотрящий. – Подойди сюда.

Звеньевой понимающе кивнул и, бережно прислонив гитару к скамейке, споро шагом зашагал к смотрящему.

– В общем так, сегодня сходишь на Кропоткинскую и проведаешь одного нашего общего знакомого. – Чекан едва кивнул, подтверждая сказанное. – Он собрал с одной хаты пенки, причем на нашей территории, а с нами не поделился. А с друзьями так не поступают, мы ведь и обидеться можем. Так что пускай выкладывает двадцать тысяч баксов. Ты меня понял?

– Конечно. – Глаза звеньевого вспыхнули радостью. В этот момент он напоминал бойца, долго просидевшего в окопе и наконец-то заполучившего настоящее дело, в котором он сможет проявить себя во всей красе. – Кого мне с собой взять?

– А один ты не справишься? – хмыкнул смотрящий.

– Вдвоем как-то надежнее, – неопределенно пожал Блондин плечами.

– Сам смотри.

– Я бы взял Мамонта, – кивнул он в сторону огромного парня лет двадцати двух.

– Хорошо. Созвонишься потом с Жорой. Он тебе точный адрес наколет. Ну чего стоишь? Иди.

– Ага… Я вот что подумал, а если он в отказ пойдет, тогда что?

– Действуй нахрапом, говори, знаешь, что именно он взял хату.

– А если не поможет?

Смотрящий развел руками:

– Ну, брат, даже не знаю, что тебе и сказать. Ты его должен как-то убедить в своей правоте. Или, может быть, мне тебя учить?

– Я все понял.

– Ты сообразительный малый.

Звеньевой упорхнул, как если бы его не было. Выпили еще по стопочке, так, безо всякого тоста, просто для души, едва соприкоснувшись стеклянными боками.

Неожиданно смотрящий улыбнулся широко, расслабляющее.

– Чекан, тут про тебя слухи ходят, что ты терпилу одного в карты порядочно нагрел. Правда или нет?

Черкунов старался выглядеть равнодушным, ковырялся вилкой в простеньком салатике из морской капусты.

– Может и правда, только я пока денег с него никаких не имел.

– И насколько же ты его опустил?

– Сумма большая, врать не буду, – поднял он глаза на смотрящего. Вроде бы и спокойно смотрел, а только коричневая радужка потемнела еще больше, как если бы на нее упала тень.

– Уж не Саторпин ли будет тем самым терпилой? – усмехнулся Омут.

Жора широко и расслабляюще улыбнулся.

– Точно, он! Вижу, что законные не ошиблись в выборе, когда тебя смотрящим поставили. Вроде бы ты никуда и не ходишь, а обо всем знаешь.

– Так вот, Жора, законы ты наши знаешь. Так что, когда вытрясешь из него причитающееся, не забудь положить десять процентов в общак, – ненавязчиво напомнил Омут.

– Об чем базар, Коля, – источал радость Чекан. – Неужели ты думаешь, что я бы по-другому поступил.

– Уж не для того ли ты его в карты нагрел, чтобы он потом папашу своего тряханул?

– А хоть бы и так, – усмехнулся Жора. – На то он и терпила, чтобы терпеть. Что у тебя с руками, Омут?

– А что тебя не устраивает? – удивился Николай.

– Да разливай давай! Угощай гостя.

Глава 40

ЕГО НУЖНО ВСКРЫТЬ

Как это нередко случается, снилась всякая дрянь. Но что самое скверное – не было возможности от нее избавиться и приходилось принимать ее как данность. Из ниоткуда вдруг появлялся король Фридрих Барбаросса и требовал от него, чтобы он достал ему утерянное Копье судьбы. При этом он так гудел своим громовым голосом и, угрожая, сводил брови на переносице, что кожа на спине становилась липкой от холодного пота.

Картину сменяли воинствующие монахи, тамплиеры, хранящие копье в одном из средневековых замков; толпы нищих и страждущих, протягивающих руки к Священному копью. На них наслаивались картины рыцарских турниров, сражения крестоносцев с сарацинами. Сон был предельно реалистичен и переполнен всевозможными деталями, и оттого кажущееся воспринималось за действительность.

Кирилл видел одеяние рыцарей, всматривался в их лица, искаженные гневом во время баталий, слышал удары сабель о металлическую защиту. Но особенно впечатляющим был султан сарацинов Салладин, прозванный «Рыцарем востока». На высоком арабском скакуне, окруженный многочисленными визирями и охраной, облаченный в дорогой парчовый халат, он с небольшой возвышенности посматривал за сражениями своих воинов с неверными. Слышались голоса сарацинов, их боевой клич «Алла!».

Одно видение сменялось на другое, и теперь он признал Анастасию в роли первой дамы турнира. Сам он на могучем жеребце, в тяжелых латах и с копьем наперевес дожидался команды герольда, чтобы броситься на соперника. Неожиданно тот приподнял забрало, и он рассмотрел белозубого шатена, с которым когда-то увидел Анастасию.

Сон не утратил своей мистики даже тогда, когда Глушков открыл глаза. Некоторое время он смотрел в потолок, пытаясь осознать действительность. Грезы от яви отделить было трудно. Откуда взялись все эти подробнейшие детали, о которых он никогда прежде не знал? Предположим, что-то ему могла подкинуть потревоженная память, ведь о некоторых вещах слышать приходилось, но как тогда объяснить детали в костюмах сарацинов, причем он точно знал, как называется каждая из них. Присутствовали еще некоторые вещи, которые вообще не поддавались объяснению, например, откуда он мог знать, что…

В какой-то момент он вдруг осознал, что в комнате находится не один. Повернув голову, он вдруг увидел того же щеголеватого шатена, которому когда-то передал кейс, на диване сидело еще два человека. Охрана! Страха не было, возникло лишь раздражение: «Какого дьявола им нужно?!»

– Знаешь, ты кричал, – улыбаясь, сообщил щеголь. – Было очень забавно.

– Что вы здесь делаете?

– Иногда полезно услышать, о чем говорит во сне человек, но ты меня разочаровал. Никакой информации. Мне порой иногда кажется, что за твоей спиной весьма серьезная выучка. Может, ты из конторы? Колись! Сергей, глянь, что у него под подушкой? Может, ствол? Мы сейчас с ним любезничаем, а он вытащит пушку да перестреляет нас всех зараз!

– Я сказал, какого черта вам здесь надо! – вскричал Глушков.

В ответ лишь легкая усмешка.

– Вижу, что я ошибся. Подготовленные люди ведут себя значительно сдержаннее. Во всяком случае, столь буйных эмоций не проявляют. А нам нужна от тебя помощь.

Сбросив с себя одеяло, Кирилл поднялся. Включил торшер. Темно-зеленый свет залил комнату, лицо гостя теперь стало болотным. Так должен был выглядеть водяной. Век бы их не видеть, так ведь приперлись!

Подняв со стула рубашку, спросил:

– Как вы сюда проникли?

– Замок у тебя всего-то третьей категории сложности. Мог бы придумать что-нибудь посерьезнее.

Следовало действительно заняться замком, что-то часто к нему стали пробираться незваные гости. Надел брюки, крепко затянул ремень. Одетый человек чувствует себя куда более уверенно, чем обнаженный.

– Так что вам нужно?

– Воспринимаю этот вопрос, как деловой подход. Нам нужно, чтобы ты опять забрал это копье.

Голова шатена слегка подалась вперед, оказавшись в глубокой тени, сейчас его лицо выглядело неестественным. Будь в нем набожности хотя бы на ноготок, так он непременно осенил бы себя крестным знамением.

– Судя по всему, у вас что-то не складывается. Ваше копье поменяло хозяина.

Легкий кивок.

– Ты быстро схватываешь.

– Только мне до всего этого какое дело? Я уже выкрал для вас копье!

– Выкрал один раз. Выкрадешь и другой. Ты работаешь не за идею, мы предлагаем тебе деньги.

– В прошлый раз вы мне тоже предложили деньги, но я отчего-то чуть не схлопотал пулю. Нет уж, увольте меня от ваших игр. Я не хочу ни с кем иметь дело.

Человек, стоящий за спиной шатена, смотрелся как статуя. Живыми выглядели только его глаза, контролировавшие каждое движение Кирилла. У такого парня обострены боевые рефлексы, это следовало учитывать.

– В этот раз все пойдет по-другому. Не нужно будет взламывать замки, копье будет лежать в кабинете хозяина, на самом видном месте. Ты его забираешь и уходишь.

– А что, охраны не будет? – недоверчиво сощурился Глушков.

– Хорошо, что ты задал этот вопрос. Она будет, но уверяю тебя, в этом случае ей будет не до тебя.

– Что же они будут делать, смотреть мультфильмы?

– А ты язва! – Губы шатена растянулись. – Не стану пока вдаваться в подробности, но ты уйдешь беспрепятственно и хорошо заработаешь.

– Сколько?

– Вот это уже деловой подход. Пятьдесят тысяч долларов.

– Принимается, – согласился Кирилл. – Когда я получу деньги?

– Половину можно сейчас. – Положив деньги на столик, шатен добавил: – Здесь двадцать пять.

Взяв деньги, Кирилл небрежно сунул их в карман рубашки.

– Теперь мне бы хотелось знать, что это за человек?

– Это Семен Георгиевич Родыгин, – безучастным тоном произнес гость.

– Вон вы куда замахнулись! – невольно воскликнул Глушков. – И вы это таким равнодушным голосом говорите! Его охраняют не хуже, чем президента. Да меня пристрелят раньше, чем я подойду к его дому.

Зеленый цвет начинал угнетать. Такое впечатление, что комната понемногу погружалась в тину вместе со всей обстановкой. Особенно удручающе выглядел человек, стоящий за спиной шатена. Бритым лбом и тяжелыми нависшими бровями тот напоминал упыря, едва выкарабкавшегося из-под могильного камня, а шатен с оттопыренной губой все больше смахивал на жабу. Не терпелось отделаться от дурного наваждения.

Поднявшись, Кирилл решительно шагнул к выключателю, отметив боквым зрением, как телохранитель чуток подался вперед, сунув руку под пиджак.

– Все не так печально, как ты себе представляешь, – проговорил шатен. – Уверяю, им будет просто не до тебя. Кроме того, в его охране будет наш человек, он поможет.

– Каким же образом? Перенесет меня на своих плечах на территорию, а потом обратно?

– А ты не без юмора. Я это ценю. Все будет значительно проще. Сейчас на территории усадьбы идут ремонтные работы. Напротив дома разобран небольшой пролет каменного забора. В этот раз он будет прикрыт деревянным щитом, вот через него и пройдешь. Обычно он охраняется, но когда ты войдешь на территорию, то им будет не до того. Обещаю! При тебе должен быть телефон, по которому я тебе скажу, когда именно стоит приступать.

– А собаки?

– Собак загонят в вольер.

– Меня может опознать во дворе его охрана.

– Сегодня тебе принесут комбинезон, в котором ходят рабочие. В нем на тебя никто не обратит внимание. Этот же человек тебе скажет, во сколько нужно подъехать к имению.

– Хорошо. Где находится его кабинет?

– На первом этаже, в правом крыле, третья дверь. Не ошибешься, там одна такая. Обычно кабинет он не запирает. Но если все-таки закроет, так открыть для тебя не составит труда.

– Что дальше?

– А затем все просто, – Блондин расслабляюще улыбнулся. – Отыщешь копье, положишь его в сумку, вынесешь из поместья. Если оно находится в сейфе, то его нужно вскрыть.

– Меня могут обыскать, – не согласился Кирилл.

– Этого не будет. – Губы застыли в лукавой улыбке. – Как только ты выйдешь за территорию поместья, к тебе подойдет человек, который скажет: «Я не ожидал вас здесь увидеть». Вот ему-то и отдаешь груз.

– А не очень ли банально? – хмыкнул Кирилл.

– Извини, как есть. Он же передаст тебе вторую половину денег.

– Как будет выглядеть этот человек?

– Пока сказать не могу. – Посмотрев на часы, добавил: – Надеюсь, что ты все понял. А нам нужно идти.

Глава 41

НЕЗАПЛАНИРОВАННАЯ ВСТРЕЧА

Все было точно так, как и заверял шатен. Ближе к обеду явился неулыбчивый тип и принес ему несвежий, в каких-то темных пятнах комбинезон. Сказал, в какое время нужно подъезжать к поместью Родыгина, и тотчас удалился. Облачившись в комбинезон, Кирилл невольно хмыкнул, глядя на себя в зеркало, – не самое удачное приобретение.

Кирилл подъехал к поместью Родыгина в условленное время на рассвете. Укрывшись в лесопосадке, принялся наблюдать за домом. Усадьба еще пребывала в дреме, бодрствовали разве что охранники, стоявшие у входа. Ничего такого, что могло бы указывать на беспокойство или тревогу. Лица у обоих лоснящиеся, откормленные, место хлебное, чего уж тут скрывать. За минимум энергозатрат им платили, как за пребывание в боевых точках.

А вот и проем. С большого расстояния он выглядел крохотным настолько, что с трудом верилось, сможет ли в него протиснуться кошка. С тропы он был незаметен, помогал чертополох, буйно разросшийся.

Оставалось ждать. Телефон прозвенел в тот момент, когда Кирилл порядком заскучал.

– Пора! Можешь заходить. Не дрейфь! Сейчас им не до тебя.

Кирилл глянул в бинокль. Действительно, во дворе происходили странные вещи: усадьба, еще минуту назад казавшаяся безжизненной, теперь наполнилась народом. Особенно много людей было на берегу, что-то выкрикивая, они показывали руками на стремнину.

Кирилла разобрало любопытство: интересно, что такого они могли увидеть?

Уже более не прячась, он уверенно направился к лазу. У входа в поместье, вопреки ожиданию, не было даже охранников, очевидно, они прятались где-то в глубине каменного строения. Осмотревшись, Кирилл юркнул в проем, почувствовал, как в спину кольнуло что-то острое, а потом одежда, расползаясь, неприятно затрещала. Порвал-таки!.. Ладно, сойдет, не по подиуму же шастать!

Из дома, не обращая на него внимания, сбегал какой-то растерянный мужчина и, заметив приближающегося Кирилла, в отчаянии спросил, указав рукой на берег:

– Он там?

– Там, – уверенно отвечал Кирилл и, не оборачиваясь, направился к дому.

Стараясь не смотреть по сторонам, быстрым шагом пересек двор, подошел к крыльцу. Ему казалось, что кто-то непременно должен его окликнуть, но людям не было до него никакого дела, озабоченные и сосредоточенные, они бежали в сторону берега. На некоторых из них были точно такие же комбинезоны, как и у него, грязно-салатового цвета.

Поднявшись по крыльцу, он уверенно направился в правое крыло, отыскал нужную дверь. К его удивлению, она была приоткрыта. Юркнув в кабинет, он закрыл дверь на ключ. Осмотрелся. В целом, уютно. И в то же время полнейшее ощущение, что хозяин вышел всего-то на несколько минут: на кресле лежало махровое полотенце, здесь же аккуратно поставленные мягкие тапочки, на краю стола на деревянной дощечке стоял кофейник с маленькими чашечками – еще одна особенность большого человека. Комфорт усиливало несколько картин, развешанных над самым столом. Очевидно, какие-нибудь шедевры, других вещей в этом доме не признавали.

Где же копье?

К своему немалому удивлению, он отыскал его на столе, лежавшим под расправленной газетой. Хозяин кабинета, видно, любил с утра почитать и просто заложил реликвию прессой.

Взяв копье, Кирилл обернул его в газету и, положив в сумку, застегнул молнию. Вот теперь можно уходить.

У самого берега теперь стояла целая толпа. Несколько человек, надев акваланги, ступали в воду. Интересно, что они там потеряли? Не тратя времени, он уверенной походкой направился к выходу. У шлагбаума стоял все тот же высоченный охранник и с тоской всматривался в берег. Заприметив приближающегося Кирилла, спросил, не скрывая отчаяния:

– Неужели все?

Пожав плечами, Кирилл произнес:

– Похоже на то, – и, скрывая облегчение, миновал шлагбаум.

Быстрой походкой он все дальше отдалялся от усадьбы. Оглянулся только тогда, когда прошел достаточно большое расстояние. Теперь тропа вела в гору. Где-то здесь он должен был передать копье.

Глушков не сразу заметил, как к нему, раздвинув ветви акации, вышел на дорогу старик. Кивнув ему, как старому знакомому, он произнес:

– Я не ожидал вас здесь увидеть.

Кирилл невольно остановился, разглядывая старика.

– Так это вам?

– Вы меня представляли как-то иначе? Впрочем, это неважно, – махнул он рукой. – Так что вам велели передать? Я жду!

– Возьмите, – протянул Кирилл сумку.

Взяв сумку, старик забросил ее на плечо и, вытащив из кармана небольшой конверт, протянул Глушкову.

– А вот это вам.

Кирилл почувствовал себя обманутым.

– Мне должны были передать деньги.

– В этом конверте ключ от ячейки на Павелецком вокзале, где вас ожидает остальная часть денег. Или вас что-то не устраивает?

– Черт знает что, – выдавил Кирилл, забирая конверт.

– Советую вам как можно быстрее уходить отсюда. Что-то подсказывает мне, что скоро здесь будет жарко. Желаю здравствовать, – и, махнув на прощание рукой, он заторопился к старенькой «Волге».

* * *

Ланца Экельна отпевали в кафедральном соборе. Когда были сказаны последние слова и священник осенил желтое лицо покойного троекратным знамением, шесть мужчин в черных костюмах и с траурными повязками на руках аккуратно закрыли гроб крышкой и, взяв его за медные лакированные ручки, в торжественном молчании направились к выходу. Через распахнутую дверь был виден черный лимузин, который доставит Экельна к последнему пристанищу. Собравшиеся на панихиду медленно потянулись следом. Одним из последних церковь покидал Хамидулла. На крыльце его ожидала женщина лет тридцати в строгом черном костюме и черном платке.

Загрузив гроб в катафалк, распорядители устроились рядом. Как-то незаметно собравшиеся рассосались, остались лишь те, кто собирался ехать на кладбище. Хамидулла был один из них. Предупредительный водитель, распахнув перед боссом дверь, терпеливо ждал, когда он устроится в салоне.

– Позвольте вас отвлечь на минуту, – услышал он позади себя негромкий голос.

Обернувшись, Хамидулла увидел крупного мужчину, который был выше его почти на целую голову, и это при том, что сам он ростом немалого.

– Простите, с кем имею честь? – удивленно протянул Кутейб Хамидулла.

– Рональд Селеби. Вам ни о чем не говорит это имя?

– Кажется, я о вас что-то слышал, – произнес Хамидулла, стараясь сохранить хладнокровие. – Так что вас интересует?

– Я у вас хотел спросить, к кому переходят акции Экельна, ведь у него же не было родственников.

– Вам лучше обратиться к юристам. Я не могу ответить на этот вопрос, – шагнул Хамидулла в сторону машины.

– Я уже обратился к ним. Вы его компаньон, следовательно, являетесь наследником.

– Вы меня в чем-то подозреваете? – приостановившись, посмотрел араб на великана.

– Это ваша старшая жена? – перевел Селеби взгляд на женщину.

– Предположим. А что вас смущает?

– А где же ваша младшая, почему она не с вами? Или она не была знакома с господином Экельном?

– Ей… занедужилось. Однако вы хорошо осведомлены о моем семейном положении.

– Уверяю вас, не только о нем.

Вереница автомобилей потянулась следом за катафалком.

– Если у вас нет ко мне больше вопросов, то мы поедем, – и, подхватив женщину под локоток, помог ей устроиться в салоне. – До свидания. Надеюсь, что мы с вами больше не встретимся.

– Что-то мне подсказывает, господин Хамидулла, что это не последняя наша встреча.

Дверь автомобиля захлопнулась, и он медленно тронулся, оставив Рональда Селеби в одиночестве.

Маска любезности смялась в злую гримасу, как только Хамидулла оказался под защитой темных стекол. За окном показалась ограда кладбища.

– Будь он проклят, этот Селеби!

– Ты его знаешь, дорогой?

– Это самый страшный человек, с которыми меня когда-либо сталкивала судьба. Ничего у него не выйдет!

Телефон мелкой неприятной дробью завибрировал в левом внутреннем кармане пиджака. Вытащив трубку, Хамидулла, не скрывая раздражения, произнес:

– Слушаю!

– Все получилось так, как мы и планировали, копье у нас.

Хоть какая-то хорошая новость.

– Я хочу видеть его немедленно.

– Мы вылетаем сегодняшним рейсом.

– Лучше поездом, так будет надежнее, – распорядился Хамидулла.

– Хорошо, шеф, как пожелаете.

Выключив телефон, Кутейб Хамидулла счастливо улыбнулся.

Глава 42

МЫ УЕДЕМ НАВСЕГДА

Неожиданно прозвенел длинный назойливый дверной звонок. Едва глянув в глазок, Фомич чуть не крякнул от расстройства, догадавшись, что такие гости сулят неприятности. Лица, искаженные оптикой, выглядели почти зловещими. Именно такие типы, сбившись в стаи, встречаются в вечернее время; ими переполнены автомобильные пробки, не однажды он пересекался с ними на пересылке, где властвует его величество беспредел. И вот сейчас они заявились в его дом, чтобы устанавливать собственные порядки.

Некоторое время он разглядывал их недовольные лица, а когда прозвучал повторный звонок, еще более настойчивый, он недружелюбно поинтересовался через запертую дверь:

– Кто там?

– Свои… Тебе привет от Толяна Истягина.

Некоторое время Фомич колебался, осознавая, что стоит лишь распахнуть дверь, как завтрашний день уже не будет похож на сегодняшнее безмятежное времяпрепровождение и неприятности посыплются на его бесталанную голову, как из рога изобилия. Но пренебречь ссылкой на Толика Истягина он не мог, хотя бы потому, что тот был один из немногих людей, которым он доверял всецело.

Их дружба началась лет пятнадцать назад, когда Толик, уже отмотав длинный срок, вернулся в их старенький тесный двор, не узнавая его совершенно. Пацаны, которых он помнил совсем малыми, успели возмужать и раздались в плечах. А некоторые, заработав немалый авторитет, ходили в весовых. Но странно было другое: для них он оставался все тем же Толькой, который некогда защищал их от пацанов с соседней улицы, а следовательно, и слово его было непререкаемо.

Именно тогда Фомич проиграл в карты большую сумму местному катале и стал всерьез задумываться о продаже квартиры. Но однажды, столкнувшись с Толяном во дворе, рассказал ему о своей беде, прося совета.

Всегда добродушный, Толян вдруг неожиданно посуровел и зло процедил сквозь зубы:

– С кем ты играл?

– С Лосем.

– Сегодня игра есть?

– Да, в шесть часов.

– Веди меня к нему… Попробую отыграть твой долг.

Последующие два дня Толян самоотверженно рубль за рублем отыгрывал чужой долг, ничего не потребовав у него взамен. А когда была отыграна последняя копейка, жестко посоветовал:

– Не умеешь играть, не берись. Так ведь и очко можно продуть!

Данный совет Фомич запомнил на всю жизнь, так и не взяв впоследствии в руки колоду карт. И лишь позже Кирилл понял, почему Истягин поступил именно таким образом, рискуя собственной репутацией: для него, уже зрелого мужчины, они были все теми же беззащитными пацанами, которых следовало уберечь от беды.

Сбросив цепочку с двери, Кирилл отошел в сторону, пригласив войти в комнату незваных гостей. Один из пришедших был худощавый, как придорожная тростина, невероятно костлявый, со светло-желтой прилизанной шевелюрой. Без конца улыбаясь, он вызывал у Фомича раздражение. Другой, напротив, был огромного роста и очень угрюмый, как нависший над рекой утес. Едва помещаясь в прихожей, он чувствовал себя крайне неловко, что прятал за напускной суровостью.

– Мамонт, – худощавой рукой показал на громилу, стоявшего неподвижно в сторонке. – Блондин, – ткнул себя пальцем в грудь. – А тебя мы знаем, Фомич!

– Так что там насчет Толика? – напомнил Кирилл, когда гости прошли в комнату и удобно расположились на мягких стульях.

– Толик-то, – улыбка Блондина сделалась еще шире, и это Фомичу не понравилось совсем. Он вообще с большой настороженностью относился к людям, скалившимся без особой на то причины. – А с ним все в порядке. Узнал, что наведаюсь к тебе, просил передать привет.

Фомич смолчал. Следовало понять, какого дьявола они завалились к нему в квартиру. По крайней мере не для того, чтобы передать сомнительный привет. Блондин мог и соврать, ведь многим было известно о его дружбе с Толей Истягиным, но приходилось делать вид, что все склеилось.

– Где сейчас Толик? – после длительного молчания спросил Кирилл.

– А где же ему еще быть? У барина парится! Да ты не грусти, через годик-другой откинется.

– У вас больше нет ко мне дел?

Толстяк громко загоготал, Блондин лишь сдержанно улыбнулся. Разговор настраивался на серьезный лад.

– Разумеется, что нет. Разве что вот такая мелочь, ведь хату генерала Саторпина ты вскрыл?

Опасения всецело оправдались. Вот оно главное! Альтруизмом здесь и не пахло.

В какой-то момент Фомич осознал, что его подловили, уж слишком очевидными стали перемены на его лице, зато улыбка Блондина сделалась еще более слащавой, приклеившись намертво. В какой-то момент Кирилл испытал большое желание подойти к нему и сорвать приторный оскал вместе с кожей.

– И что с того?

– Так ты признаешь это? – нажимал Блондин.

– А чего мне признавать? Ты спрашивай с того, кто взял эту хату, – усмехнулся Кирилл.

– Вот оно как получается. Значит, не признаешь?

– Нет.

– А если я скажу, что тебя видели в тот день у дома генерала Саторпина, – прищурился костлявый.

– Послушай, Блондин, или как там тебя еще… Ты мне что, предъяву, что ли, лепишь?

– Не кипишись, вижу, что ты несговорчивый, – разочарованно протянул Блондин, – меня уже предупреждали об этом. А только я не от своего имени к тебе пришел… Знаешь, на чьей территории хата? – Кирилл промолчал. – Вот-то и оно! Смотрящий недоволен… А он человек суровый, долго вникать не будет…

– Если хату взял, так должен отстегнуть в общак столько, сколько положено, – грубовато произнес Мамонт со своего места. – Иначе совсем другой разговор может выйти. Такие вещи крысятничеством попахивают.

– Послушай, ты! – вскочил со своего места Фомич, готовый уже вцепиться руками в горло громиле. Вряд ли в этом случае отыскалась бы сила, способная отодрать его от толстой шеи до тех самых пор, пока тот не изойдет желтой пеной. В самый последний момент Фомич заставил себя расслабиться и произнес как можно сдержаннее: – Прежде, чем мне предъявы вешать, разберись сначала.

– А мы разобрались, – поднялся Блондин, – так что подумай над нашими словами. – Мы к тебе заглянем послезавтра. Пошли, Мамонт, мы свое слово сказали.

* * *

Весь следующий день Глушков провел в одиночестве. Глотал пиво. На душе было скверно, хуже не придумаешь. Главной новостью дня была трагическая смерть вице-премьера Родыгина, и Кирилл старался не пропустить ни одного сообщения. За последние сутки он узнал о нем столько, как если бы они были старинными приятелями. Люди, знавшие его близко, говорили о нем исключительно в превосходных тонах: называли видным политиком, талантливым человеком и совершенно отказывались верить в очевидное – преждевременную кончину.

Для всех смерть вице-премьера была трагическая случайность, но Кирилла, побывавшего в тот час в усадьбе, буквально бросало в дрожь от правды. Все было проделано настолько тонко и четко, что у самого опытного эксперта вряд ли возникли бы сомнения по поводу его намеренной кончины.

Ловко они его убрали. Что, в таком случае, им помешает расправиться с ним? Если уж не сегодня, так обязательно заявятся завтра.

* * *

Пошел уже третий день, как Анастасия выписалась из больницы. Врачи прописали ей абсолютный покой. Какую-то минуту Кирилл колебался, а потом, вытащив мобильный телефон, набрал ее номер.

– Анастасия?

– Да, это я.

– Послушай, ни о чем меня не спрашивай. Доверься мне полностью, ты должна немедленно уходить.

– Зачем?! – в ужасе воскликнула девушка.

– Тебе разве мало того, что с тобой приключилось? Они тебя не оставят. Собери все самое необходимое и немедленно уходи!

– Но куда? – в отчаянии воскликнула девушка.

– Куда хочешь. Можешь просто побродить по городу, но главное – не сиди дома, а часа через два подъезжай к кафе на Никитской. Помнишь, мы с тобой там как-то обедали.

– Конечно, помню. Ты мне тогда подарил шикарный букет белых роз.

– Сиди там и никуда не уходи, пока я не приду.

– Хорошо. Но как долго тебя ждать?

– Не знаю, но я все равно приду.

Кирилл отключил телефон и почувствовал облегчение. Одно важное дело выполнено.

В дверь позвонили. Нежданный звонок заставил сжаться нутро до размеров кулака. Весьма неприятное ощущение.

Глянув на часы, он увидел, что они подошли точно в три, как и обещали. Приникнув к глазку, Кирилл увидел, что визитеров двое: один из них крупный, как скала, с круто выступающим животом, другой – невероятно тощий и в сравнении с ним казался едва ли не карликом.

Старшим в этой паре был костлявый, он-то и вел переговоры, а толстяк, простаивая за спиной партнера, подавлял окружающее пространство своей молчаливостью. Каждому, кто видел гиганта, представлялось, что его немота приобретает стопудовое воплощение, во всяком случае, она так давила на макушку, что могла вогнать по самое горло. Единственное, что от него можно было услышать, так это гоготание, напоминающее камнепад во время урагана.

Послышался еще один звонок, более настойчивый. Следовало открывать. Парни они напористые, могут не оценить долгого ожидания. А толстяку достаточно всего лишь одного поворота плеча, чтобы вынести дверь вместе с косяком.

Кирилл откинул цепочку, повернул ключ. Широко улыбаясь, в прихожую вошел худосочный. Следом огромной баржой в крохотную гавань зарулил толстяк. Стриженая макушка едва ли не упиралась в потолок. В какой-то момент Кириллу показалось, что он снесет свисавшую лампу, но обошлось без крушений, слегка нагнувшись, он пронес свою голову ниже, отбросив на стену зловещую тень.

Кирилл невольно отступил.

– На улице прямо собачий холод! Кто бы мог подумать, что погода так скурвится. Надо было бы потеплее одеться. Чего же ты так напрягся? Вижу, что не рад. Ох, не так нужно гостей принимать. Ох, не так… Пригласил бы к столу, налил бы нам по маленькой, уважил. Ну уж, ладно, – безнадежно махнул он рукой. – Вижу, что тебя уже не переделаешь. Пробел в воспитании. – По-хозяйски плюхнувшись в кресло, Блондин поинтересовался: – Так ты намерен нам платить? Работаешь на нашей территории, значит, должен отстегивать. Таков закон. Или думаешь, что ты исключение? Знаешь, все платят, я плачу, – ткнул он пальцем себя в грудь, – Мамонт платит, – кивнул он верзиле, продолжавшему стоять, как изваяние. В ответ раздалось одобрительное гоготание. – А чем ты лучше нас? – И, не дожидаясь ответа, продолжил: – Вот видишь, ничем. Тут еще одну хату по соседству подмели, знающие люди нам опять на тебя указали.

– Не брал я этой хаты!

– Ну, чего ты так раскипятился, – примиряющим тоном произнес худосочный. – Не переживай, пробьем того, кто взял хату. Никуда он от нас не денется. Чужие грехи на тебя валить никто не думает. Плати за то, что брал, за генеральскую. Иначе братва тебя не поймет, сам знаешь.

– Сколько вы от меня хотите? – примирительно произнес Кирилл Глушков.

Тощий одобрительно кивнул:

– Это уже похоже на торг. А ты сам посуди, у этого генерала капусты было по банкам рассовано просто немерено. Наверняка и камушки водились. Не думаю я, что ты прошел мимо такого лакомства. Если говорить о цене, – лицо Блондина приняло задумчивое выражение, – то думаю, что нас устроит тридцать тысяч баксов! Судя по твоим масштабам, это вполне разумная цена.

– Заломил! – невольно ахнул Кирилл Глушков. – Мне такие деньги и не снились.

Худосочный в досаде взмахнул руками:

– Ну что вы за люди такие, домушники? Почему вы все такие несговорчивые? Вот объясни мне, Кирилл, зачем ты добиваешься того, чтобы мы били тебя по почкам, ставили тебе на живот раскаленные утюги, отвозили в лес, привязывали вверх тормашками к дереву. А нельзя ли решить все полюбовно? Ведь ты же свой человек, сам понимаешь, что мы просто так не отступимся. А потом мы ведь не для себя стараемся, братва без грева у хозяина дуреет. Так что колись, Кирюха, колись!

– Есть у меня деньги, – наконец сдался Глушков. – На черный день оставлял…

– Ну, наконец-то, – поднялся худой, – дай я тебе поцелую… Хотя нет, воздержусь. Что обо мне тогда люди подумают. – Позади громоподобно хохотнул толстяк, довольный шуткой. – Так где твои деньги, выкладывай!

– Они у меня не здесь.

– Где же ты их запрятал? – Лицо худосочного приобрело разочарованное выражение.

– На Павелецком вокзале. В ячейке.

– А ты хитер! – потряс пальцем худосочный. – Знаешь, где прятать. Так где ключ? – протянул он в ожидании руку.

Подняв джинсовую куртку, лежавшую на стуле, он вытащил ключ из накладного кармана и протянул худому:

– Возьми.

– Ишь ты, какой он славный, – с интересом разглядывал он ключ. – У тебя такое богатство, а ты скрывал!

– В ячейке пятьдесят тысяч баксов…

– Ого! – одобрительно протянул Блондин. – Богато живешь.

– …Тридцать тысяч баксов ваши, а остальные мои.

– Ну-ну, не торопись, поговорим об этом позже. Ты поедешь с нами.

– Постой, у меня тут намечаются кое-какие…

– Никаких «но»! – строго произнес тощий. – Едем вместе. Как же мы без тебя? Мы же с тобой такие кореша, что неразлейвода. – Позади громко похохатывал толстяк, держась обеими руками за живот, как если бы опасался, что брюхо все-таки оторвется и колобком покатится по полу. – Эх, Кирюха, – приобнял тощий Глушкова, – неужели ты хочешь нас оставить? Нет уж, пойдем вместе. А потом, знаешь ли, хочется убедиться, что в ячейке все-таки капуста имеется. Кстати, на улице собачий холод, возьму-ка я у тебя эту одежонку, – вытянул он из рук Кирилла куртку.

– Там паспорт, – попытался воспротивиться Глушков.

– Да, я это заметил, – проворно одел он куртку. – Не переживай, как только деньги получим, возьмешь свою куртку… Ты посмотри, Мамонт, – обратился он к толстяку. – Как раз мой размер.

– Прямо на тебя сшита, – согласился верзила.

– А может, я у тебя все-таки куплю эту вещицу, – крутанулся он перед зеркалом. – Мамонт, как ты считаешь, она мне идет?

Толстяк добродушно хохотал над чудачествами приятеля.

– На все сто!

– Так чего же мы стоим? – удивленно протянул Блондин. – Нас ждут деньги, а мы чего-то топчемся. Давай, Мамонт, не загораживай проход. А то тебя, как скалу, никак не обойти! Знаешь, у меня что-то правая ладонь зачесалась, к чему бы это?

– А то не знаешь, к деньгам! Может, сообщим Омуту?

– Не надо, – отмахнулся худой. – Подъедем после, с деньгами.

– Как скажешь, – согласился толстяк, распахивая дверь.

Вышли на улицу. Закрываясь от стылого ветра, заторопились к припаркованному «Лексусу». Приветливо квакнула сигнализация. Толстяк разместился на водительском кресле, тощий занял пассажирское.

– Ну чего ты стоишь, – приободрил Блондин, – залезай на заднее. Цени! Заднее кресло по статистике самое безопасное. Поехали, Мамонт!

Внушительные габариты не мешали толстяку управлять автомобилем. Он уверенно бросал его из одной полосы в другую, объезжая замешкавшиеся машины, и, демонстрируя чудеса расторопности, обгонял сопутствующие. Так что уже через полчаса оказались на месте.

Припарковав машину, направились на вокзал. Багажное отделение занимало огромный зал, где по всему периметру располагались ячейки.

– И где же наш ящик? – повертев головой, спросил худой.

– Глянь туда, – махнул в самый угол Кирилл. – Самый верхний.

– Ага, вижу.

Вытащив из кармана пачку сигарет, он нервно смял ее и швырнул в урну.

– Что за дрянь! Весь табак рассыпался, – в сердцах проговорил Кирилл. – Пойду куплю сигареты.

– Завязывал бы ты с этим делом, – строго заметил костлявый. – С этим куревом ты так долго не протянешь. – Подкинув ключ, он с довольной улыбкой направился к ячейке. – Советую не задерживаться, а то совсем без денег останешься. – И, заметив, как изменилось лицо Кирилла, примирительно добавил: – Пошутил я, возьму столько, сколько договаривались.

Толстяк уныло, как если бы испытывал невероятные силы гравитации, потащился следом. Обернувшись в дверях, Кирилл заметил, как худосочный что-то сказал толстяку, над чем они весело посмеялись, после чего он воткнул ключ.

Взрыв раздался в тот самый момент, когда костлявый повернул ключ. Огромное пламя, вырвавшись из ячейки, разорвалось на множество составляющих. Длинные огненные языки, с легкостью опрокинув ряды ячеек, черными стрелами воткнулись в стены, в потолок, осыпав присутствующих ошметками штукатурки. Худосочного обдало огнем, превратив его в сплошной огненный шар. Упав на пол, он более не поднялся, а толстяка швырнуло в противоположный угол с такой силой, как если бы в нем не было веса.

Громыхнуло так, что у Кирилла заложило уши. Некоторое время он стоял неподвижно в абсолютной немоте, наблюдая за паникой, царившей вокруг: судя по яростно открывающимся ртам, люди кричали, кто-то хватался за голову, получив контузию, еще двое, сняв куртки, пытались погасить пламя на неподвижно лежавшем Блондине.

В какой-то момент Кириллу показалось, что он потерял способность к передвижению. Застыв, он со страхом посматривал на свои ноги. Волнения оказались напрасными, преодолев опасения, он сделал один шажок, за ним другой, более уверенный, и, бросив последний взгляд на разруху, царившую в зале, заторопился к выходу.

Слух начал возвращаться понемногу в тот момент, когда он вышел на улицу. Клаксоны автомобилей и отдельные выкрики сделались отчетливее, как будто бы преодолевали преграду из ваты, заложенную в уши.

На стоянке серебряным светом брызнул осиротевший «Лексус». За углом, ударяя по нервам, взорвалась милицейская сирена, и в следующую секунду, останавливая автомобильное движение, на площадь выехала машина «ПМГ». Кирилла вдруг сильно качнуло в сторону. Стараясь держать равновесие, он затопал по тротуару мимо встревоженных прохожих. Только удалившись на значительное расстояние, он достал телефон и набрал номер.

– Кирилл, это ты? – услышал он голос Анастасии. – Я уже начала волноваться.

– Все в порядке, – преодолевая головную боль, отвечал Глушков.

– У тебя какой-то встревоженный голос, с тобой действительно все в порядке?

– Не переживай. Все оказалось даже лучше, чем я рассчитывал. Жди меня, я скоро подъеду. Мы уедем отсюда… Навсегда!

Сунув телефон в карман, Кирилл Глушков шагнул на край проезжей части и выбросил вперед руку:

– Такси!

Глава 43

КОПЬЕ СУДЬБЫ У ВАС

Теперь Волостнов не сомневался в том, что нити заговора уходят куда-то за пределы России, осталось только проверить свои предположения. Минуту Волостнов колебался, а потом уверенно набрал телефонный номер.

– Слушаю, – услышал он бодрый голос Рональда Селеби.

– Рональд, у меня к тебе есть дело. Ты бы не мог посмотреть, кто из твоих подопечных занимался Копьем судьбы?

– Вы что, сговорились, что ли? – рассмеялся Рональд.

– А что такое? – насторожился Волостнов.

– Только что из администрации Белого дома мне был звонок, там интересуются, действительно ли в Хоффсбургском музее находится настоящее Копье судьбы?

– И что же ты ответил?

– А где же ему еще находиться! Кстати, я тебе выдаю служебную тайну, – продолжал он с громким смехом, – так что держи язык за зубами.

– Не переживай, Рональд, я тебя не подведу. И что ты мне все-таки ответишь?

– Действительно, кое-что у нас имеется. В поле нашего интереса попала одна молодая террористическая группа, руководит ею весьма честолюбивый араб. Они почему-то убеждены, что Копье судьбы, или Копье Лонгина, находится в России, и в связи с этим делом на поверхность выплыло имя одного вашего генерала… как же его фамилия…

– Саторпин? – подсказал Волостнов.

– Точно, Саторпин! Оказывается, ты знаешь об этом не хуже меня. По их данным, копье должно находиться у него.

– Спасибо, Рональд, – произнес Георгий, едва сдержав вздох облегчения. – Что-то я соскучился по китайской кухне.

– Приезжай, пообедаем. Я угощу тебя уткой по-пекински.

Волостнов положил телефон. Значит, молодая террористическая группа. А Копье судьбы им нужно для собственного величия.

– Товарищ подполковник, – вошел в комнату дежурный, – тут к вам просится майор Вандышев.

Георгий Волостнов напряг память. Фамилия была знакома, причем встречалась она ему совершенно недавно. И тут он вспомнил, что это как раз тот оперативник, которой занимался делом об ограблении генерала Саторпина. Кажется, у него возникли какие-то неприятности по службе. Проясним, в чем там дело.

– Пусть заходит, – распорядился Волостнов. – Мне надо с ним поговорить.

Через две минуты в кабинет вошел молодой худощавый мужчина с волосами соломенного цвета. На губах застыла натужная любезность.

– Давно хотел с вами познакомиться, но как-то все не представлялось случая. Вы, кажется, занимались делом Саторпина. Присаживайтесь, – махнул Волостнов в сторону ряда свободных стульев.

– Спасибо, – Вандышев сел на один из стульев. – Да… Но меня отстранили от дела… – По какой причине? Мне кажется, что я просто залез на чужое поле.

– И когда вас уволили?

– Сразу после того, как я стал вникать в личное дело генерала Саторпина.

– Занятно.

– Я бы хотел вас предупредить, что с вами могут поступить точно так же.

– Вы хотите продолжить заниматься этим делом?

– А разве это возможно?

– У меня есть полномочия привлекать в свое подразделение нужных мне людей.

– Если это действительно так… Я бы хотел довести его до конца.

– Тогда считайте, что вы приняты. Давайте опустим все формальности трудоустройства, мы ими займемся позже… А сейчас расскажите мне, на что нужно обратить внимание с вашей точки зрения.

– Против меня работали очень серьезные люди. Я полагаю, что они из конторы, во всяком случае, они сумели надавить на мое начальство.

– Что еще?

– Эти люди хотели убрать как свидетельницу одну девушку, Анастасию Захарову. С травмой черепа она лежит в Первой городской больнице. Ей и сейчас грозит опасность.

Подняв со стола карандаш, Волостнов черкнул им в блокноте.

– Понаблюдаем. А теперь давайте вернемся к генералу Саторпину. Человек он и вправду непростой, хотя, конечно же, заслуженный. Исходите из того, что Копье судьбы находится у него и наша задача заключается в том, чтобы это копье вернуть. Можете действовать открыто, выложите ему все, чтобы он дрогнул! Настаивайте на том, чтобы копье он отдал. И следите за его реакцией. Ваша задача ясна?

– Да. А как вы думаете, кто организовал его ограбление?

– У меня имеется информация, что это сделал его сын.

– У меня сложилось такое же впечатление. Я тут несколько дней провел в архиве, выплыли очень интересные материалы, мне бы хотелось показать их Саторпину. Интересно увидеть его реакцию.

– Вот и отлично. А теперь давайте не будем терять времени. Доложите мне сразу же после визита к генералу, – проводил Волостнов гостя до двери.

* * *

– Вы все-таки пришли, – недовольно поморщился генерал-полковник Саторпин, распахнув дверцу бара. Выглядел он простовато: щуплую сутулую фигуру скрывала широкая полосатая пижама. Только китель с тремя большими звездами, висевший на спинке стула, указывал на то, что беседовать приходится с отставным военачальником. – Настырный вы, однако, тип. С таким характером вы и до генерала можете дорасти… Если, конечно, раньше не уволят. У нас ведь не все любят инициативных. – Достав бутылку бренди, он аккуратно, стараясь не пролить темно-коричневую жидкость на скатерть, налил на самое донышко. Чуток взболтнул напиток, вдохнул аромат и, довольно хмыкнув, продолжил: – Так что вы мне хотели сказать?

Не дожидаясь приглашения, Вандышев уверенно прошел через всю комнату и, поймав удивленный взгляд генерал-полковника, сел на стул, тяжело откинувшись на высокую спинку. За прошедшие недели он много узнал о генерале Саторпине, а потому имел право действовать именно таким образом.

Выпив бренди, Саторпин одобрительно крякнул и поставил пустую стопку на стол.

– А вы молодец, не тушуетесь, другой бы на вашем месте за версту меня обходил. И все-таки, я надеюсь, у вас достаточно большая причина, чтобы потревожить меня.

– Вполне. Я знаю, что Копье судьбы у вас.

Взгляд генерала посуровел:

– О каком таком копье вы говорите?

– О том самом, которым Гай Кассий ударил Христа. О том, которым владели самые могущественные императоры Европы: Константин, Карл Великий, Фридрих Барбаросса. О том самом, ради которого Гитлер оккупировал Австрию.

Генерал нашел в себе силы улыбнуться:

– У вас богатое воображение, молодой человек, но вы обратились не по адресу. Я не знаю ни о каком Копье судьбы. Надеюсь, вполне удовлетворил ваше любопытство? А теперь можете быть свободны, я сейчас очень занят.

Дмитрий Вандышев едва пожал плечами.

– Я ожидал услышать нечто подобное, а поэтому подготовился к нашему разговору. – Положив на стол кейс, он щелкнул замками и вытащил из него объемный пакет.

– Что это такое? – брезгливо поморщился генерал.

– Здесь собраны кое-какие материалы. – Раскрыв конверт, он вытащил листок бумаги. – Это приказ начальника военной разведки Алексеева направить вас на поиски Копья судьбы. На деле так и написано «Хранить вечно», вот только в нынешнее время такие вещи представляют больше архивный интерес, чем практический. Так что я снял копию с этого приказа. Можете взглянуть.

Подняв листок бумаги, генерал прочитал. Брезгливо откинув его в сторону, сказал:

– Это еще ничего не значит.

Бумага, будто сорванный с дерева лист, прокружилась и упала под стол. Наклонившись, майор поднял листок, сдунул предполагаемую пыль и аккуратно уложил его в конверт.

– Возможно, что сам по себе приказ ничего и не значит, вот только у вас из дома пропало именно такое копье, которое находится в Австрийском музее в Хоффсбурге. Что вы на это можете сказать?

– А что я, по-вашему, должен сказать? – потянулся генерал к бутылке бренди. – Я заказал весьма искусную копию, жаль, конечно, что она пропала, но что поделаешь? Придется теперь заказывать другую.

– Тем более, что у вас имеется оригинал, – уверенно произнес Дмитрий Вандышев.

Ладонь дрогнула, и на белую скатерть неровной струйкой пролилось несколько янтарных капель. В этот раз генерал наполнил рюмку до самых краев. Негромко выдохнув, он осилил бренди двумя глотками.

– Вот как… И где я, по-вашему, храню это копье?

– В банке, – просто отвечал Дмитрий Вандышев. – Вот взгляните на эти фотографии, – вытащив из конверта несколько снимков, он аккуратно разложил их на столе. – У вас нет вкладов в этом банке, зато имеется банковская ячейка. Именно в ней вы и храните оригинал. А копия находилась в вашем доме, так сказать, для отвода глаз.

Снимки лежали на столе разложенными картами. Оставалось только расписать пульку. Едва взглянув на фотографии, генерал поморщился.

– У вас богатое воображение, мой друг. Я могу держать в банковской ячейке все, что угодно.

– Разумеется, но в ней вы держите Священное копье. Вот взгляните сюда, – сунув руку во внутренний карман, Вандышев извлек небольшой лист бумаги. – Это разрешение прокурора на проверку вашей банковской ячейки, – решил Дмитрий идти ва-банк. – Представляете, что будет, если все-таки копье обнаружится. Вскроются многие неприятные вещи, которые вы бы хотели забыть. И в первую очередь, каким образом это копье оказалось у вас.

– Что вы предлагаете? Отдать Священное копье в музей?

Вандышев так и не понял, чего в этом вопросе было больше: не то надежды на удачное разрешение безвыходной ситуации, не то откровенного сарказма.

– Нет, – майор отрицательно покачал головой. – Я предлагаю передать копье первому лицу государства.

– И как, вы думаете, я должен это сделать? – невольно хмыкнул генерал-полковник.

– У вас есть для этого возможности. Бывших разведчиков не бывает.

– Если я этого не сделаю?

– Тогда мне придется рассказать о вас все, что я знаю. А мне известно, поверьте, очень много.

– Я подумаю, – ответил генерал-полковник, закупоривая наполовину выпитую бутылку. – У меня к вам есть вопрос.

– Я вас слушаю.

– Так кто же все-таки выкрал у меня копье?

Старика было жаль, но он имел право знать правду, какой бы горькой она ни была.

– Ограбление организовал ваш сын.

– Зачем ему это было нужно? – глухо спросил Саторпин.

– Как бы это помягче выразиться… Ваш сын подвержен многим человеческим слабостям. Он весьма азартен, любит женщин, в карты играл всегда по-крупному, а такая жизнь требует весьма больших расходов. А почему вы не спрашиваете меня, кто именно заказал выкрасть у вас это копье?

– И кто же именно заказал?

– Вспомните Нюрнбергский подвал, где вы отыскали копье.

– Вы и об этом знаете? – как-то не особенно удивился генерал.

– Мы много о чем знаем, Савва Платонович, – заверил Вандышев. – Помните немца, которому тогда удалось уйти?

– Этого я никогда не забуду, – через силу произнес генерал.

– Взгляните на этот снимок, – вытащил он из конверта еще одну фотографию.

Савва Платонович внимательно вгляделся в облик весьма благообразного старика в дорогом светлом костюме.

– Вы хотите сказать, что это и есть тот самый человек? – удивленно протянул он.

– Да. Правда, в нем трудно узнать того бравого эсэсовца, да и видели вы его только мельком. Вот он и совершил этот заказ.

– Ах, вот оно что. Только зачем ему это было нужно?

Небрежно пожав плечами, Вандышев отвечал:

– Все не так просто, как кажется. Можно только предполагать… Он так и не сумел выполнить порученного ему дела и всерьез винил себя за то, что Гитлер застрелился только потому, что Копье судьбы оказалось в руках врага. А потом ведь существует еще миф о великом государстве. Германия будет непобедимой до тех самых пор, пока у нее будет Копье судьбы.

– Кажется, я начинаю понимать, – усмехнулся Савва Платонович. – Они считают, что вместо копии к ним попало настоящее копье, а вы не желаете убеждать их в обратном.

– Вот именно. Копье судьбы должно остаться в России.

– Хм… Интересная получается ситуация, – впервые улыбнулся за время разговора Савва Петрович. – Австрийцы считают, что в Хоффсбургском музее находится настоящее копье. Американцы тоже уверены, что обладают подлинником. Теперь вот и немцы убеждены, что заполучили настоящее Копье Лонгина, однако в действительности настоящее копье будет находиться в России.

– Получается, что так, – улыбнулся в ответ майор. – Завтра копье передадут Президенту.

– А теперь я прошу, оставьте меня, – сказал генерал-полковник. – Мне нужно о многом подумать.

– Хорошо, – поднялся майор, – только прошу вас размышлять не очень много. У вас практически не осталось времени.

– Я знаю.

* * *

Некоторое время генерал-полковник сидел непо-движно, сцепив пальцы в замок, и угрюмо посматривал на початую бутылку бренди, стоящую в центре. Приговорить бы ее, родимую, с тоски за один присест, да вот полегчает ли от этого, вот вопрос! Во дворе заурчал двигатель автомобиля – отъезжал майор. Вот кому сейчас действительно хорошо, выполнил служебную задачу и теперь, довольный собой, отбывает восвояси. Стоило позавидовать.

Генерал-полковник колебался минуту, а потом решительно поднял телефонную трубку и набрал номер.

– Всеволод? – бодрым голосом спросил он.

– Савва Платонович? – прозвучал удивленный голос на том конце провода.

– Верно, узнал, – отвечал Саторпин.

– У вас ко мне какое-то дело? – Вопрос прозвучал слегка обеспокоенно, и это Саторпину не понравилось.

– Имеется, дорогой, – столь же бодро отвечал генерал Саторпин. – Бросай сейчас все и приезжай ко мне.

– Я не могу, Савва Платонович, очень нужная встреча, я должен быть…

– Послушай, Сева, – слегка раздраженно отвечал генерал. – Я к тебе часто обращаюсь?

– Нет, но…

– Вот именно, что не часто. Могу напомнить, за последние полгода – всего лишь первый звонок, и если я тебе позвонил, значит, это действительно очень важно. Ты ведь большой человек, можешь что-нибудь придумать, так что бросай все и приезжай ко мне.

В трубке повисло напряженное молчание. Казалось, что через провода напружиненная тишь перебралась в кабинет генерала. Еще пройдет каких-нибудь пара минут, и липкое безмолвие цепкими пальцами вцепится за горло. Взявшись за ворот, Савва Платонович рванул рубаху, освобождаясь от удушливости. На пол полетели пуговицы, игриво заколотившись.

Так и помереть можно.

– Хорошо, Савва Платонович, скоро буду у вас, – проговорил Сева. – Ждите.

Положив трубку, Савва Платонович лишь усмехнулся. Странно представить, если бы Михайлов не появился. Всеволод Емельянович был заместителем начальника службы охраны Президента. Собственно, именно с его помощью Сева оказался в столь значительном месте. На такие должности просто так не попадают. Кроме комплекса личных качеств и безукоризненной биографии, что встречается не столь уж и часто, как принято думать, требуется еще колоссальная поддержка со стороны. У Всеволода она имелась, а потому он сравнительно быстро был принят в команду, миновав при этом обычные препятствия. Если человеку, пришедшему со стороны, требовалось доказывать свою благонадежность несколько месяцев кряду, то Всеволоду Михайлову потребовалось на это всего лишь несколько недель. Причем через три года он стал одной из ключевых фигур в охране Президента, и Савва Платонович был уверен, что эта не последняя ступень в его карьере.

Как ни крути, но Михайлов был его должник. Разумеется, люди, добившиеся какого-то высокого положения, впоследствии часто оказываются неблагодарными и с легкостью забывают своих прежних покровителей. Но Всеволод был изготовлен из иного теста и никогда бы не позабыл человека, который помог ему пробиться в жизни. Иному Савва Платонович даже бы не подсобил.

Саторпину прекрасно было известно, что в это время в Кремле Президент встречался с главой Европарламента. По-другому, это была готовность номер один, а уж на заместителей в таком случае выпадет двойная нагрузка, и все-таки Михайлов сумел подобрать какую-то подходящую причину, чтобы отъехать со службы и мчаться через весь город к Савве Платоновичу. По большому счету, это могло стоить ему карьеры, но, судя по всему, столь неприятная перспектива Михайлова не пугала. Парень прекрасно знал, что не пропадет в любой жизненной ситуации, а если доведется уйти в коммерческую структуру, так даже выиграет в финансовом плане.

Уже через час «Лендровер» Всеволода подъехал к воротам особняка, длинно просигналив. Савва Платонович подошел к окну. Охранник, стоявший на входе, приветливо кивнул подъехавшему гостю и ткнул пальцем в пульт управления. Ворота, гулко вздрогнув, принялись медленно расходиться. Въехав во двор, Михайлов широко распахнул дверцу и, спрыгнув на брусчатку, заторопился в дом. Всеволод был точной копией своего деда: столь же стремителен, худощав и, надо думать, его так же любили женщины. Гусар, одним словом! Оставалось дивиться могучей силе природы, умеющей лепить столь аналогичные экземпляры. Постучавшись в дверь кабинета, он терпеливо дождался разрешения Саторпина, после чего вошел такой же пружинистой походкой, даже взглядом не показав своего неудовольствия. Воспитание, етит твою!… Ничего не скажешь.

– Извини, что оторвал тебя от дела, – виновато произнес Саторпин и затопал навстречу гостю, радушно выставив руку. – Но сам понимаешь, если бы не крайняя нужда, я бы ни за что на такое не отважился. Садись, – указал Савва Платонович на глубокое кресло, а когда тот разместился, весело поинтересовался: – Ну как, тебе удобно?

– Вполне, – сдержанно отозвался Михайлов.

– Кажется, сейчас идут переговоры с председателем Европарламента?

Кончики губ Михайлова дрогнули:

– Да. С ним приехала целая свита. Потом поедут смотреть достопримечательности, я должен быть с ними.

Савва Платонович понимающе кивнул:

– Не беспокойся, я тебя надолго не задержу. Начну с главного. – Вытащив из кармана небольшой позолоченный ключ, он протянул его Михайлову: – Держи!

– Что это такое? – взяв ключ, невольно удивился Всеволод.

– Это ключ от ячейки банковского сейфа. Банк называется «Московит», а номер ячейки написан на ключе. Тридцать третий.

– Только зачем он мне? Объясните, Савва Платонович, – удивился Михайлов еще более.

– Сейчас объясню, – терпеливо отвечал Саторпин. – Это ключ на предъявителя, не удивляйся, там есть такая услуга. Служащие банка тоже об этом предупреждены, чтобы не получилось недоразумений. Мало ли чего! А потом я знал, что наш разговор рано или поздно состоится. Это был только вопрос времени… И вот видишь, я не ошибся. Завтра постарайся выбрать свободную минуту и возьми из ячейки то, что там имеется.

– Савва Платонович, только зачем мне это нужно?

– А ты не перебивай, дослушай до конца, – в голосе генерала послышалась строгость. Все-таки к этому парню он был по-отечески привязан. – То, что там находится, мне не принадлежит, не должно оно принадлежать и тебе.

Михайлов с интересом глянул на ключ.

– Хм, кому же тогда оно принадлежит?

– Извини меня за пафосное слово, но эта вещь принадлежит России. Ты откроешь ящик и передашь эту вещь Президенту. Ты же имеешь к нему доступ как его непосредственная охрана.

– Президенту?! – подивился Михайлов.

– Тебе могут показаться странными мои слова, но эта вещь усилит не только его личную власть, но и влияние всей России.

– Уж не про дубликат ли ядерного чемоданчика вы говорите? – улыбаясь, спросил Михайлов.

– Мне сейчас не до шуток, Сева. Я говорю о серьезном.

Улыбка сошла мгновенно.

– Я вас очень внимательно слушаю, Савва Платонович. Но только вы уверены, что эта вещь будет интересна Президенту?

– Не сомневайся, он ею заинтересуется. В этой же ячейке лежит письмо, там все написано. – Широко улыбнувшись, добавил: – Уверяю, он тебя еще и наградит. Так ты выполнишь мою просьбу?

– Не сомневайтесь, Савва Платонович, выполню, – сказал Михайлов, пряча ключ во внутренний карман пиджака. – Может быть, сейчас не самый подходящий случай, но вы мне обещали рассказать, как погиб мой дед… Вы ведь были с ним во время войны.

– Твой дед несколько дней не дожил до победы. Обидно!

Савва Платонович невольно нахмурился, вспомнив гусара с ножевым ранением под самой аортой.

– Мы жили с ним вместе в одной комнате в Рюдерсдорфе. Настоящий был гусар. Чего тут греха таить, любил выпить, женщин любил. А уж они как его любили! – весело произнес он. – К сожалению, о том, как он погиб, мы так толком и не узнали. Его нашли в подвале разрушенного дома. Что он там делал, до сих пор ума не приложу. Просто вдруг ночью он поднялся и куда-то пошел. А утром его уже нашли мертвым. Не исключено, что его подкараулили или как-то заманили. Хотя человеком он был осторожным… Время, сам знаешь, какое было, военное! Может быть, он увидел каких-то мародеров, попытался их остановить, ну а его за это убили. Военная прокуратура пыталась разбираться, но так ничего и не нашла.

– Если бы во время боя, то уж не так было бы обидно, а то от ножа, в тылу…

– То-то и оно, – тяжело вздохнул Саторпин. – Мы с Герой были большие друзья, он мне рассказывал, что у него остался малолетний сын, жена, просил проведать, если что… Как время у меня выдалось, так я сразу и поехал к вам.

– Мне много отец рассказывал, как вы нам помогали, Савва Платонович.

– Чего уж там, – отмахнулся Саторпин. – Гера был мой боевой товарищ, я просто не мог поступить по-другому. А у отца как здоровье?

– Ничего, но поворчать любит.

– Это возрастное.

– Пойду я, Савва Петрович, время поджимает.

– Иди, если надо.

Михайлов поднялся и направился к двери.

– Знаешь, я давно тебе хотел сказать, – никак не мог подобрать подходящие слова Саторпин. – Знаешь там, в городе… твоего деда. – Всеволод в ожидании застыл у порога. – Ладно, забудь! – отмахнулся генерал. – Что-то нашло на меня. Сентиментальный я стал в последнее время.

– Ну, тогда я пошел, до встречи, Савва Платонович.

Дверь мягко прикрылась. Савва Платонович подошел к окну в тот самый момент, когда Всеволод уже садился в машину. Просигналив дважды на прощание, он выехал за ворота.

– Хотелось бы верить, – устало проговорил генерал, отступая в глубину комнаты.

Выдвинув ящик стола, Савва Платонович вытащил из него именной «Вальтер» с хромированной рукоятью, врученный ему начальником войсковой разведки Алексеевым. На металлической пластинке, ввернутой в рукоять, была коротенькая надпись: «Капитану Саторпину за выполнение правительственного задания от начальника войсковой разведки армии полковника Алексеева». Ниже было проставлено число: «11.05.45». Именной пистолет был ему вручен через два дня после окончания войны. Эта была его последняя фронтовая награда, а потому особенно дорогая. Вот только коротенькая надпись совершенно не говорила о том, какое именно ему было поручено задание. И теперь знает об этом только он один. Рукоять была удобная, как если бы была создана специально под его ладонь. Сильная игрушка сильного мужчины. Закрыв глаза, Саторпин приложил ствол к виску и нажал на курок…

Глава 44

БОМБА В КОРОБКЕ

Когда в библиотеку вошел заместитель начальника охраны Всеволод Михайлов, Президент невольно удивился его визиту. Должно было произойти нечто особенное, чтобы потревожить его в этот час. Время с двух до четырех дня принадлежала ему всецело. Об этом рабочем распорядке в администрации были наслышаны все. Серьезные деловые встречи Президент старался планировать таким образом, чтобы они приходились на послеобеденное время. Нужно было еще раз просмотреть предоставленный материал, сделать надлежащие пометки в речи, но что немаловажно, требовалось подготовиться психологически – лидер государства просто обязан излучать уверенность.

– Разрешите, господин Президент, – спросил Михайлов.

Стараясь не показать своего удивления, Президент отложил в сторонку бумаги и бодро поинтересовался:

– Что-нибудь случилось?

Всеволод Михайлов был один из тех людей, которые запоминались, что, в первую очередь, определялось его самсоновскими габаритами (такому парню путь лежал куда-нибудь в десятиборье, где он наверняка сумел бы блеснуть многими талантами). И вот сейчас, остановившись в проеме, он перекрыл спиной не только дверь, но и шкаф, стоявший подле.

Одно из правил, которое взял для себя Президент, так это не привязываться к первому кругу охраны, стараться держаться с ними корректно, но оставаться на должной дистанции. Формула простая, но действенная. Парни должны исполнять свою работу, за которую им неплохо платят, и не рассчитывать на нечто большее.

Для него они были едва ли не все на одно лицо, как транзитные пассажиры в поезде дальнего следования. Многие из них, не удержавшись подле первого лица государства (видно, не обладали набором нужных качеств), скоро уходили, на их место приходили другие, столь же малозаметные. Но вот Михайлов не только запомнился, но и сделал неплохую карьеру, став заместителем начальника охраны. Президент не вникал в сложное устройство собственной безопасности, но, видно, в этом парне закрепились такие качества, которые были нужны для работы.

Всегда спокойный, на этот раз Михайлов выглядел взволнованным. Впрочем, на его внешности это почти не отразилось, вот разве что кончики ушей приобрели алый цвет. В мускулистых тренированных руках он держал длинную коробку.

– Ничего не случилось, господин Президент, я к вам по личному вопросу.

Еще одна неожиданность (что-то день не заладился, видно, предстоящая встреча с вице-президентом Америки не сулит ничего ободряющего). Как бы там ни было, но охрана должна служить исключительно первому лицу государства, их личная жизнь не учитывалась, как в математике сравнительно малые величины. В первую очередь интересы государства, а личные вопросы всегда оставались за пределами значимости. Таков порядок, и об этом Михайлов не мог не знать.

Президент удовлетворенно кивнул и, показав на свободный стул, предложил:

– Присаживайся… Надеюсь, у вас в этой коробке не бомба? – показав кивком на занятые руки, произнес Президент.

– Можно сказать, что и бомба, – кивнув, отвечал Михайлов.

Открыв ящик, он вытащил копье.

– Что это? – удивленно спросил Президент.

– Это Копье Лонгина.

– Копье Лонгина? – Брови Президента недоуменно изогнулись. – Насколько мне известно, оно находится в Вене. Мне приходилось его видеть.

– Сейчас вы все поймете, – протянул он конверт из толстой плотной бумаги. – Это может показаться невероятным, но это действительно так. Прочитайте вот это письмо, там все написано, как оно попало в Россию…

– Хм, интересное заявление, никогда бы не подумал, что могу столкнуться с чем-то подобным. А кто же написал это письмо?

– Генерал-полковник Саторпин.

– Тот самый генерал, который позавчера застрелился? – уточнил Президент.

– Он самый, господин Президент.

– Жаль. Я распорядился расследовать это самоубийство, мне сказали, что у него были на это причины.

– Так оно и есть, господин Президент.

– Примите мои соболезнования, – в голосе Президента послышалось откровенное сочувствие, – мне известно, что он усыновил вашего отца.

– Да. Он сделал это сразу после войны. Генерал-полковник Саторпин заменил мне деда.

– Я в курсе, – положил он перед собой письмо. – Я обязательно познакомлюсь с этим письмом, – кивнув, отвечал Президент, давая тем самым понять, что разговор окончен.

– Разрешите идти? – поднялся Михайлов.

– Ступайте.

* * *

Президент вновь развернул письмо и принялся перечитывать наиболее интересные места. История, поведанная в послании, производила сильное впечатление и невольно брала за живое. Рассказана она была генерал-полковником Саторпиным, причем настолько откровенно и в таких язвительных выражениях, как если бы автор намеревался похоронить добрую память о себе под грудами нарастающей желчи.

Смесь чувств: жалость, сострадание, милосердие, еще совсем недавно прятавшиеся в глубинах души безмятежными пластами, вдруг мгновенно перемешались, поднятые со дна десятибалльными переживаниями.

Прочтенное письмо всколыхнуло чувства до самых глубин. Кто бы мог подумать, что он способен на столь яркие переживания. Ведь казалось, что вряд ли его что-то может удивить или хотя бы тронуть. За время работы с людьми Президент насмотрелся такого, что ошеломить его, казалось, было невозможно, а тут, поди ж ты, так разволновался, как если бы рассказанная история прошлась по его судьбе. В какой-то момент он даже поймал себя на том, что нестерпимо захотелось закурить (ведь уже лет десять, как бросил, и табачного дыма не переносил вовсе), и только волевым усилием подавил в себе желание.

Теперь у Президента не оставалось никаких сомнений, что Копье Лонгина, оно же Священное копье, находится в его собственном кабинете, на столе, за которым он проводит рабочие совещания. Невольно замерзал загривок от мысли о том, какие великие люди держали его при себе в качестве талисмана. На земле не существовало предмета, имевшего столь великую и уникальную историю, как у этого предмета. Не выдержав, Президент прикоснулся пальцами к святыни. Металлическая поверхность была прохладной.

Подняв телефонную трубку, Президент сказал:

– Федор Анатольевич, зайдите ко мне.

Через минуту в комнату вошел мужчина лет сорока с небольшим. Молодцеватая выправка, расправленная спина выдавали в нем человека военного.

– Вы прочитали записку, которую я вам давал?

– Да, господин Президент.

– И что вы об этом думаете?

– Я изучил этот вопрос, насколько это возможно. Судя по всему, это копье действительно настоящее. Нам известно, что американская сторона так и не отдала австрийцам Копье Лонгина. В короткие сроки была изготовлена искусная копия, которую и отдали властям, выдав ее за настоящую.

– Как же специалисты не узнали подделки? – невольно подивился Президент.

– Операция проводилась на государственном уровне, а потому были задействованы всевозможные рычаги. Специалистов, устанавливающих достоверность, подкупили, и они доживали свой век вполне состоятельными гражданами, а тех, кто все-таки сумел понять обман и как-то пытался возражать, просто убрали.

– Значит, в Австрии находится фальшивое копье?

– Получается, что так.

– А в России настоящее?

– Совершенно верно, – улыбнувшись, отвечал руководитель администрации.

– Что ж, видно, так распорядилась история, и менять мы ничего не станем. Как идут дела с разработкой операции «Преемник»?

– Обозначен круг претендентов. Их пятеро.

Президент едва заметно кивнул.

Озвучивать имена претендентов не имело смысла: двое из пяти выдвинуты партиями, третий – с подачи Президента (все трое весьма сильные экономисты с колоссальным опытом административной работы), еще один был представлен от силового ведомства, а вот пятый, на котором настаивал Совет безопасности, – внешняя разведка. Вот только, кто сменит его на посту, придется решать всем сообща, и вот тут важно не ошибиться.

А потому биографии претендентов изучали самым тщательнейшим образом. Кроме обычного сбора документов (непременное условие, когда человека назначают на высокую должность), был поднят весь материал, в котором имя претендента упоминалось хотя бы однажды. Требовалось проанализировать его собственные высказывания и заявления коллег о его личных качествах, на что привлекались самые профессиональные и дотошные специалисты. Так что в этом вопросе мелочей быть не должно.

Любой выезд за границу рассматривался особенно тщательно, – идеальное место для контакта с зарубежной разведкой. Может показаться невероятным, но даже кандидат в президенты может быть завербован иностранной разведкой. Так что требовалось исключить любой намек на подобную возможность.

Уже через день созданные группы, независимо друг от друга, должны были подготовить подробнейший отчет, который во многом определит участь претендентов. Федор Анатольевич, как никто другой, был осведомлен о проводимых работах и мог знать даже некоторые ключевые выводы. Поддавшись слабости, в какой-то момент Президент хотел поинтересоваться, насколько высоки шансы его кандидата, но тотчас переборол в себе искушение. Президент должен оставаться над схваткой, так что пускай останется более достойный.

Но помощник неожиданно заговорил сам:

– У меня есть серьезные опасения по поводу Степана Круглова.

– Что с ним? – насторожился Президент.

Это был тот самый случай, когда следовало говорить откровенно.

– После окончания вуза он проходил стажировку в Германии и был замешан в драке.

– На него это не похоже, – удивленно протянул Президент. – Из-за чего произошла драка?

– Пригласили к себе в общежитие двух проституток. Вот одну из них и не поделили.

Президент поморщился:

– Вот оно что. Эти данные сохранились?

– Да. Немецкая полиция невероятно дотошная. Все эти данные не уничтожаются даже через пятьдесят лет.

– Как вы узнали об этом инциденте?

– Когда копали его биографию, то решили посмотреть, чем он занимался в свободное время. В полицейском управлении отыскался выходец из России, он предоставил нам интересующие материалы по этому делу.

– Они знают о том, что мы готовили его в качестве преемника?

Помощник обратил внимание на то, что о Степане Президент уже говорит в прошедшем времени. Для него его уже больше не существовало. Теперь только обыкновенное любопытство, которое нужно удовлетворить.

– Знают. Каким-то образом информация просочилась и до них. И с нетерпением ждут того часа, когда он выйдет на выборы, чтобы вылить весь компромат.

Президент понимающе кивнул:

– Кто-то очень сильно хочет на этом заработать.

– Да. Нам известно, что компрометирующий материал подготовлен сразу в нескольких ведущих газетах Европы. А он, в свою очередь, может рикошетом ударить и по ныне действующему правительству.

– Значит, нужно подготовить другого… Что по другим кандидатам? – сухо спросил Президент.

– Вызывает беспокойство кандидат от демократов. Весьма сильная фигура. Сейчас у него популярность значительно выше, чем у других. Даже непонятно, откуда они его выкопали.

– Говоришь, что непонятно, – на секунду задумался Президент. – Это хорошо, что непонятно. Так вот, в этот вопрос нужно внести как можно большую ясность. Жизнь штука длинная, наверняка за это время он сумел вляпаться в какое-нибудь дерьмо. А наше задача, как у ассенизаторов, раскопать его и вытащить на поверхность, чтобы каждый сумел понюхать этот душок.

Теперь Копье судьбы находилось в его личном кабинете и лежало на полированной поверхности, как обыкновенная принадлежность письменного стола. В минуты отдыха он любил брать его в руки и рассматривать малейшие щербинки на его поверхности. Трудно было даже представить, какой пласт истории вобрал в себя кусок металла. На протяжении двух тысяч лет копье держали самые могущественные люди Европы, а следовательно, в какой-то степени он сам приобщился к клубу избранных.

Открыв сейф, Президент аккуратно положил в него Копье Лонгина. Прикрыв дверцу, дважды повернул ключ. Теперь ему отсюда никуда не деться.

– Вместе с властью к преемнику должно перейти и Копье судьбы. Это непременное условие. Копье судьбы должно будет переходить всякий раз к очередному Президенту. Когда-то у самодержавия атрибутами власти считались скипетр и державное яблоко, так отчего же в новейшей истории не быть Священному копью? Уверен, что эта вещица поможет стать нашему государству первейшим в мире.

– Вам понятна задача?

– Так точно!

– Тогда выполняйте!

Content

Евгений Сухов
Власть и масть

Часть I БОЖИЙ СУД

Глава 1 МЕСТО ВЗРЫВА

Глава 2 ПРЕДАННЫЙ ВАССАЛ

Глава 3 ЛЖЕФРИДРИХ

Глава 4 НЕУЖЕЛИ ЭТО ОНО САМОЕ?

Глава 5 БОЖИЙ СУД

Глава 6 УБРАТЬ ЕГО НЕПРОСТО

Глава 7 ПОСЛЕДНИЙ ПОКЛОН

Глава 8 ВЫХОДИМ НА ПЛАН «Б»

Часть II РЕЛИКВИЯ РЕЙХА

Глава 9 ТАЙНИК ДЛЯ КОПЬЯ

Глава 10 ЗАДАНИЕ ВЫПОЛНЕНО

Глава 11 ЗАБИРАЙТЕ КОПЬЕ!

Глава 12 МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ

Глава 13 СПЕЦИАЛЬНЫЙ ЗАКАЗ

Глава 14 ПОСЛЕДНИЙ ХРАНИТЕЛЬ

Глава 15 НЕОЖИДАННАЯ НАХОДКА

Глава 16 НЕОЖИДАННЫЙ СВИДЕТЕЛЬ

Глава 17 ВИЗИТ К ПРЕЗИДЕНТУ

Глава 18 ГДЕ НАХОДИТСЯ КОПЬЕ

Глава 19 ПОСЛЕДНИЙ ВЫСТРЕЛ

Глава 20 ПОИСКИ СВИДЕТЕЛЕЙ

Глава 21 НОВОЕ ЗАДАНИЕ

Глава 22 ДОПРОС

Глава 23 ГЕНЕРАЛЬСКОЕ СЛОВО

Глава 24 ПОТОПЛЕННЫЕ СОКРОВИЩА

Глава 25 ОЧНАЯ СТАВКА

Глава 26 НЕСЕРЬЕЗНЫЙ КАПИТАН

Глава 27 ПОСЛЕДНЕЕ РАСПОРЯЖЕНИЕ ГИТЛЕРА

Глава 28 ФАЛЬШИВОЕ КОПЬЕ

Глава 29 КОПЬЕ СУДЬБЫ, СЭР?

Глава 30 ВЫ МИСТИК, КАПИТАН

Глава 31 ПОДГОТОВЬТЕ СПИСКИ ДЛЯ НАГРАД

Глава 32 ПЕРЕДАЧА КОПЬЯ СУДЬБЫ

Часть III ОПЕРАЦИЯ «ПРЕЕМНИК»

Глава 33 КТО ВЫ, МИСТЕР ЭКЕЛЬН?

Глава 34 ЕГО НАДО УБИТЬ

Глава 35 У ВАС ПРОПАЛ АППЕТИТ

Глава 36 НЕ НАДО ГОВОРИТЬ О ПРОБЛЕМАХ

Глава 37 СЕАНС ГИПНОЗА

Глава 38 ВСЕГДА ЗАПОМИНАЕТСЯ БАНКЕТ

Глава 39 РАЗЛИВАЙ! УГОЩАЙ ГОСТЯ

Глава 40 ЕГО НУЖНО ВСКРЫТЬ

Глава 41 НЕЗАПЛАНИРОВАННАЯ ВСТРЕЧА

Глава 42 МЫ УЕДЕМ НАВСЕГДА

Глава 43 КОПЬЕ СУДЬБЫ У ВАС

Глава 44 БОМБА В КОРОБКЕ