Йорг Кастнер

Число зверя

Предисловие

Если вас манят тайны и загадки прошлого, если вам по душе произведения Дэна Брауна и Филиппа Ванденберга, если вы верите в существование сверхъестественных сил – вы будете… разочарованы. Разочарованы во всех книгах о тайнах Церкви, которые читали прежде. Создать что-то оригинальное на столь популярную сегодня тему непросто, но автору удалось удивить читателей необычным, фантастически увлекательным произведением. Это и исторический роман, основанный на реальных событиях, и детектив, и мистический триллер, и история любви!..

«Кастнер – гениальный рассказчик, который, как никто ранее, сумел очаровать читателей и прочно войти в когорту лучших современных писателей мира» (Fantasia).

С этим утверждением трудно не согласиться. Его произведения пользуются успехом в Европе и во всем мире. Перу Йорга Кастнера принадлежат десятки исторических романов, мистических триллеров, фантастических историй и детективов. А началась литературная деятельность писателя еще в юности, когда увлечение книгами переросло в желание создать что-то свое. Во время учебы в университете Билефельда Кастнер писал фантастические произведения, рассказы и эссе. И по окончании учебы, вместо того чтобы стать успешным юристом, он решил попробовать себя в литературе. И, как вскоре выяснилось, не напрасно. Сейчас книги популярного автора ждут с нетерпением миллионы поклонников.

Роман, который вы держите в руках, по праву считается одним из лучших произведений Йорга Кастнера. Он увлекает в путешествие в те далекие времена, когда бравый офицер Игнацио Лопес де Рекальдо Лойола служил при дворе испанского короля Карла V. Участвуя в защите Памплоны от французов, он был тяжело ранен. Во время долгого выздоровления Лойола много думал о душе, о вере и Боге. Он внимательно изучил книгу «Жизнь Христа», почел свое несчастье знаком свыше и решил посвятить себя религиозному подвижничеству. После паломничества в Иерусалим Лойола занялся богословием. Изучал его в университете Саламанки, потом в Сорбонне. В Париже подвижник познакомился с видными религиозными деятелями. При их участии и поддержке единомышленников он создал Общество Иисуса и возглавил его. Вскоре орден иезуитов стал могучей силой, а его основатель менее чем через 60 лет после смерти был канонизирован. Влияние иезуитов распространилось на весь мир – от Японии, Китая и Индии до Бразилии и Парагвая. Они владели несметными богатствами и… скрывали ужасные тайны…

Прошли века, расцвет ордена сменился упадком. Но и в наши дни иезуиты активно влияют на научную, общественную, политическую жизнь общества. А загадок, связанных с их деятельностью, стало еще больше.

Одну из самых сокровенных тайн Церкви и предстоит узнать воспитаннику иезуитов брату Паулю Кадрелю. Его родители погибли, когда мальчику было всего три года. С тех пор о нем заботились иезуиты. Священник Рено Сорелли стал для него вторым отцом. Со временем Кадрель принес обет служения Богу, но жил светской жизнью – руководил приютом для сирот. Однако с недавних пор по ночам его начали мучить кошмары, в которых он видел смерть своего учителя. И однажды телефонный звонок из Рима подтвердил опасения Пауля: Сорелли был убит, а на его лбу были выжжены цифры 666. С этой минуты жизнь Кадреля меняется. Число дьявола стало его проклятьем и ключом к древним тайнам. Генерал Общества Иисуса поручил Паулю расследовать убийство наставника. Оказалось, что именно Сорелли должен был вскоре возглавить орден иезуитов и незадолго до смерти интересовался рукописью, в которой говорилось о катакомбах Рима. А отец Анфузо, старый воспитатель Кадреля, лишь упомянувший о некой тайне, на следующий же день был найден мертвым с числом 666 на лбу…

Брату Кадрелю и комиссару полиции Клаудии Бианки предстоит распутать клубок интриг, обнаружить тайное общество среди иезуитов, узнать, что скрыто в катакомбах Вечного города и какую тайну хранит могила святого Петра… Но самое поразительное открытие может стоить Паулю жизни!

Динамичный сюжет, интриги, погони, любовь… Мистические легенды, которые вдруг становятся реальностью… Предсказать финал истории совершенно невозможно! Когда же будет перевернута последняя страница, вы вдруг поймете, что это вовсе не конец, а лишь начало новой легенды…

Андреа и Роману Хокке в пригороде Рима.

В знак благодарности за радушие, мозговой штурм и ловкий спуск в катакомбы Ватикана.

И моей жене Коринне,

хранительнице семейного очага в Ганновере.

В знак благодарности за терпение и внимательный глаз.

Й.К.

Кто имеет ум, тот сочти число Зверя, ибо число это человеческое.

Число же его шестьсот шестьдесят шесть.

Из Откровения Иоанна Богослова

Пролог

Рим, Яникул[1]

Рим лежал у его ног, не такой яркий и суетливый, как днем, но даже и этой дождливой ночью не спокойный и уж точно совсем не спящий. Он был подобен огромному зверю, сну которого мешает старое проклятие или незатихающая боль. Терзаемый мукой зверь щурился из бесчисленных освещенных окон, а в шуме моторов и гудках клаксонов чудились его протяжные стоны.

Полночь уже давно миновала, но зверь-Рим не торопился отойти ко сну, как и его обитатели, искавшие там, внизу, обычные ночные удовольствия: танцы, музыку, веселье, поцелуи, объятия, соитие, – вечный хоровод пустых занятий, существующих лишь затем, чтобы отвлекать людей от них самих, от их души. Сорелли одновременно и сочувствовал им, и презирал их. Сочувствовал – потому что они жертвовали человеческим бытием, чтобы, подобно животным, метаться от одного удовольствия к другому. Каждому из них Создатель даровал наивысшее благо – разум, способность познавать мир и изменять его. Однако они совершенно не пользовались этим даром, позволяя соблазнять себя дешевыми телешоу и огромными святилищами торговли, стратегиями индустрии и маркетинга, лживо уверяющими их в том, будто за деньги можно купить счастье. Однако продавали они лишь самих себя, и к тому же по доброй воле. Вот почему презрение Сорелли было не меньшим, чем сочувствие, а возможно, даже и большим.

Он собрался с духом и отвернулся от города на Тибре, в котором жители тысячелетиями искали спасения, а находили одну лишь гибель. Ему казалось, что здесь, наверху, на Яникуле, он отстранился от пустых повседневных дел, поднялся высоко над людьми и над тем, что движет ими. Можно ли в целом Риме найти более подходящее место для подобного ощущения, чем покрытый лесом холм, протянувшийся вдоль правого берега Тибра, начинающийся у Ватикана и заканчивающийся у самого древнего квартала Трастевере? Холм Яникул занимал особое положение. Он не принадлежал к семи холмам, на которых покоился Вечный город, хотя и находился в самом его центре, рукой подать до Ватикана, центра христианства. Janiculum – так звучало латинское название холма. То, что его назвали в честь таинственного бога Януса, Сорелли показалось не случайным. Бог с двумя лицами символизировал для него город Рим, да и весь мир: ослепительный внешний блеск и то, что за ним скрывается. То, о чем большинство людей не знали и, из соображений удобства или же страха, знать не желали. Однако он, Ренато Сорелли, знал.

Он знал о предстоящих изменениях и о связанных с ними опасностях – ведь он сам играл в них центральную роль. И прекрасно понимал, что таким образом наживает себе многочисленных врагов. И потому могло показаться странным, что в этот ночной час Сорелли в полном одиночестве взобрался на Яникул, едва раздался один-единственный звонок. Но он отбросил все сомнения, как только услышал голос в телефонной трубке: «Рено, мне нужна твоя помощь, срочно. Приходи, прошу, приходи к церкви Сан-Пьетро-ин-Монторио![2] Я буду ждать тебя там в третьем часу пополуночи. И никому ничего не говори об этом, умоляю!»

Короткий сухой щелчок на том конце провода – и связь прервалась. После этого Сорелли несколько долгих минут неподвижно сидел на стуле. Он-то полагал, что больше ничто не сможет его потрясти – во всяком случае, ничто, исходящее от человека. Однако телефонный звонок убедил его в обратном. Услышать этот голос после стольких лет – к этому Сорелли оказался совершенно не готов. Ему показалось, будто кто-то столкнул его в очень глубокую яму, назад в прошлое. И хотя минуло уже много лет и человек, который ему звонил, несомненно, постарел, Сорелли узнал его с первого же слова – по ласкательной форме своего имени: Рено. Уже давно никто его так не называл.

Напрасно Сорелли пытался угадать, что кроется за этим звонком. Был ли звонивший испуган? Возможно. В любом случае, он был взволнован. Снедаемый одновременно любопытством и беспокойством, Сорелли решил исполнить просьбу звонившего, в память о том, что некогда произошло.

Снова поднявшийся ветер швырял моросящий дождь ему в лицо, пока он шел по Виа Джузеппе Гарибальди, даже не удостаивая взглядом бюсты итальянских патриотов, в шеренгу выстроившиеся вдоль улицы. Еще два дня назад необычно яркое для этого времени года солнце освещало своими лучами Рим, однако уже вчера неожиданно похолодало градусов на десять, и с тех пор дождь шел не переставая. В последнее время погода выкидывала такие коленца постоянно. Консерваторы среди римлян относили их на счет «сумасшедшего марта», который они испокон веков считали самым ненадежным месяцем года в том, что касалось погоды. Просвещенные же – или, по крайней мере, те, которые себя таковыми считали – предсказывали перемены климата и катастрофу, которая по этой причине якобы угрожает всему миру. Сорелли слабо улыбнулся при мысли о тающих ледяных шапках или новом ледниковом периоде. На самом деле людям совершенно ничего не известно о по-настоящему важных вещах.

Он поднял повыше воротник и, сунув руки в карманы пальто, задел правой кистью холодный металлический предмет. В круге света, отбрасываемом уличным фонарем, Сорелли остановился, вытащил золотую цепочку и стал задумчиво ее рассматривать. За время, прошедшее до неожиданного звонка, он почти забыл о ней. После телефонного разговора, когда его мысли стали вращаться вокруг прошлого, Сорелли открыл запертый ящик стола, где сберегал свои нехитрые пожитки. Почему он достал цепочку, он понять не мог. Может, он становится сентиментальным?

Сорелли провел большими пальцами по крохотному механизму, с помощью которого открывался медальон в форме сердца. Оба портрета внутри были цветными фотографиями, но такими выцветшими, что казались черно-белыми. И это несмотря на то, что медальон почти ни разу не открывали. Казалось, само время позаботилось о том, чтобы фотографии старели точно так же, как и люди, на них изображенные. Портрет Дориана Грея существует лишь на страницах романа, подумал Сорелли в редком для себя порыве чувств, с горечью и меланхолией.

На одной из фотографий был Сорелли. Его волосы были еще темными и густыми, а черты лица – более резкими, хотя и сейчас, когда ему уже перевалило за шестьдесят, они казались аскетическими. На второй фотографии была изображена светловолосая женщина с вздернутым носиком на приятном, наивно-привлекательном личике. Так доверчиво, как на снимке, она выглядела всегда, просто потому, что это соответствовало ее природе. И Сорелли почти пожалел, что так поступил с ней тогда.

Он резко захлопнул медальон и снова сунул цепочку в карман пальто. Нет, он вовсе не сентиментален, во всяком случае, уже долгое время. Не потому он среди ночи взобрался на Яникул. Он хотел узнать правду. Возможно, причина этого звонка самая безобидная, но возможно также, что это был сигнал тревоги. Через считанные минуты он об этом узнает.

Сорелли продолжил свой путь, и вскоре перед ним уже возвышалась Сан-Пьетро-ин-Монторио – церковь Святого Петра. Ее возвели еще в Средневековье именно в этом месте, потому что, согласно преданию, здесь умер на кресте святой Петр. Одна из многочисленных легенд, в которых переплелись римская история и христианская вера. Никто не смог бы пересчитать их или хотя бы отличить в них правду от вымысла. Никто, даже Сорелли, а ведь он знал намного больше, чем почти все остальные. Намного больше – и все же недостаточно, подумал он, медленно приближаясь к церкви, освещенной множеством светильников. От средневековой кладки мало что осталось, после того как в пятнадцатом столетии Сан-Пьетро-ин-Монторио подверглась значительным изменениям. Однако простые античные формы, которые предпочитали в те времена, сохранились на фасаде до сегодняшнего дня.

Но Сорелли пришел сюда не для того, чтобы ознакомиться с архитектурными вкусами эпохи Ренессанса. Он искал не укрепления духа через чистую красоту церковного фасада, а человека, женщину из своего прошлого. Но она вряд ли все еще ждет его, несмотря на ночное время. Он медленно покачал головой. Здание, должно быть, уже давно закрыто.

– Я здесь, – прозвучал тихий голос – скорее шепот, едва различимый в неумолчном шорохе дождя.

Был ли это человеческий голос или фангом его раздраженных чувств, призрачный зов из прошлого?

Звук шел не от церкви, а у него из-за спины. Сорелли обернулся и попытался рассмотреть хоть что-то по ту сторону дороги, бегущей между деревьями, которые тянули свои еще обнаженные ветви к небесам, будто стараясь поддержать мрачную крышу ночи.

– Я здесь.

Шепот был таким же тихим, как и прежде. Но теперь Сорелли заметил какую-то фигуру, наполовину выступившую из-за большого дерева и шевелившую рукой на уровне плеч. Фигуру он видел очень нечетко, и все же ему стало ясно, что она манит его к себе. Сорелли неохотно последовал за приглашением, и когда он покинул асфальтированную дорогу, размокшая земля с громким чавканьем стала с каждым шагом прилипать к подошвам его обуви.

Фигура по-прежнему лишь наполовину выглядывала из-за дерева, и Сорелли никак не мог рассмотреть, кто же это, – ему мешали дерево, темнота и сильно надвинутый на лицо незнакомца платок. Сорелли замер и пристально вгляделся в темные контуры, едва осмеливаясь моргать. Он боялся, что стоящее перед ним существо может в любую секунду исчезнуть, подобно призраку, растворяющемуся в воздухе с окончанием ночи.

Но то, что стояло перед ним, духом не было, в этом Сорелли мог ручаться. Это был человек, должен был быть человек!

Не более десяти метров отделяло Сорелли от дерева, когда он остановился и спросил:

– Мария?

Пока он напрасно ожидал ответа, сквозь тучи пробилась луна и бросила свой бледный свет на ожидающее его существо. В Сорелли поднялась волна сомнения и страха. Страха, которого он уже давно не испытывал. Мурашки побежали у него по спине, а руки задрожали. Крупный, кряжистый, широкоплечий – нет, это не Мария, между ними нет ни малейшего сходства.

Это ловушка! – пронеслась мысль. – Это просто ловушка!

Но как такое возможно? Он, несомненно, узнал ее голос по телефону. Однако это не меняло того, что со всей твердостью заявляли его глаза: стоящий перед ним человек никак не может быть Марией!

Пока все эти мысли еще кружились у Сорелли в голове, он резко развернулся и побежал прочь, обратно к дороге. Под ногами у него громко, почти яростно чавкало, но он не обращал на это никакого внимания.

Прочь отсюда! Прочь, и поскорее!

Незнакомец преследовал его. Сорелли не нужно было оборачиваться, чтобы это понять. Он слышал звук шагов и знал, что другой – или другое? – следует за ним.

Наконец Сорелли добрался до дороги и свернул вправо, собираясь сбежать с холма. Теперь ему вовсе не нравилось находиться так далеко от горожан, наводняющих ночной Рим. Напротив: он должен был как можно скорее оказаться рядом с людьми: только так он может спастись. Он помчался изо всех сил.

В молодости Сорелли был прекрасным бегуном, но это было очень давно. Между прошлым и настоящим пролегли десятилетия, проведенные за письменным столом. Сделав несколько шагов, Сорелли почувствовал боль, словно в бок ему вонзился раскаленный кол, и раскаялся, что не тренировал свое тело так же хорошо, как разум. Шаги за его спиной приближались. Его преследователь, скорее всего, был намного моложе его, во всяком случае, бегал он явно быстрее.

А что, если это вовсе и не человек? Разве тогда не бессмысленна любая попытка убежать?

Нет, нельзя так думать, только не сейчас! Нужно сохранять хладнокровие, чтобы принимать правильные решения. Например, в какую сторону бежать. Сорелли уже сожалел, что решил вернуться на дорогу. Ведь здесь его преследователь сможет набрать максимальную скорость. В подлеске было бы легче оторваться от погони.

А может, еще не поздно?

Он резко свернул вправо и стал петлять между деревьями. В душе Сорелли снова зародилась надежда. Если ему хоть немного повезет, – он сможет найти здесь убежище.

И тут что-то, похожее на вырвавшуюся из-под земли руку, схватило его за правую ногу. Это был корень, полукругом возвышающийся над землей, которого Сорелли не заметил из-за сильной спешки и темноты. Он потерял равновесие и упал, сильно ударившись головой о твердую кору огромного дерева. Резкая боль в черепе вызвала тошноту и помутнение сознания. Но Сорелли не сдавался: ему никак нельзя поддаваться слабости. Каждая секунда на счету!

Обхватив руками ствол дерева, Сорелли, кряхтя, поднялся на ноги. Он еще не успел полностью выпрямиться, когда его пронзила еще одна, гораздо более сильная, боль, на этот раз в правой ноге. Как будто в нее впились раскаленные иглы. Вывих или растяжение. Прихрамывая, он снова побежал, и каждый раз, когда он опирался на поврежденную ногу, на лбу у него выступали капли пота.

Но кто его преследует? Сорелли на секунду прервал свой бег, оперся на влажный ствол пинии и огляделся. Его окружали одни деревья и кусты, и слышал он лишь шорох дождя и свое собственное прерывистое тяжелое дыхание. Сердце его колотилось. Неужели он и правда оторвался от погони?

Сорелли стал думать, как ему лучше всего поступить. В его внутреннем кармане лежал мобильник, так, может, стоит позвать на помощь? Но преследователь, вполне вероятно, все еще находится поблизости, ищет его. И если Сорелли воспользуется телефоном, тот, другой, чего доброго, услышит его.

Может, разумнее остаться здесь и подождать, пока он не удостоверится в том, что неизвестный оставил его в покое? Однако если тот все еще сидит у Сорелли на хвосте, то быстро обнаружит его здесь. Вот почему Сорелли решил продолжать путь, но медленно, стараясь не производить ни единого предательского звука и одновременно щадя больную ногу.

На земле лежал длинный сук, расщепленный на конце, который можно было использовать как костыль. Сорелли нагнулся за ним. Он еще не до конца выпрямился, когда кто-то, подобно хищнику, бросился на него из темноты.

Кто-то или что-то, подумал он, снова теряя равновесие и падая навзничь на вязкую землю. Несмотря на грязь, удар от падения оказался таким сильным, что на пару секунд вышиб воздух из его легких. Сорелли почувствовал влагу, проникающую сквозь брюки; вероятно, он измазался с головы до ног. Однако все это было совершенно не важно по сравнению с тем, что произошло: темная фигура уселась на него верхом, не давая ему подняться.

На незнакомце по-прежнему был скрывавший его лицо платок, из-за которого он издали походил на женщину. Но тяжелая высокая фигура явно принадлежала мужчине, в этом Сорелли не сомневался.

– Кто ты? – хрипло спросил он. – Чего ты от меня хочешь?

Незнакомец не отвечал, лишь вытащил что-то из-под широкого пальто – что-то светлое, поблескивающее даже в слабом свете ночи.

Огромный кинжал!

Незнакомец держал его затянутой в перчатку рукой прямо над грудью Сорелли, и острие нацелилось ему в сердце.

Сорелли понял, что умрет, и, как только к нему пришло осознание этого, он неожиданно совершенно успокоился. Смерть его была неотвратима, и он смирился. Правда ли, что за мгновение до смерти перед глазами проходит вся жизнь? Или то обстоятельство, что внутренним взором он увидел Марию, объяснялось лишь необходимостью провести последние секунды своего существования, думая о прекрасном, о чем-то, что в его жизни сыграло незначительную – возможно, слишком незначительную – роль?

Он видел Марию такой, какой знал ее много лет назад, – молодой женщиной, застенчиво улыбающейся ему. И Сорелли улыбнулся ей в ответ, когда кинжал вонзился в его тело.

День первый

1

Австрия, Мондзее

Пауль Кадрель неожиданно проснулся, когда в крошечное окно над его кроватью не проникал еще ни один лучик света. Ему приснился кошмар, что в последнее время случалось довольно часто, и потому он обрадовался, обнаружив, что это был просто сон. Хотя в комнате было прохладно, курточка пижамы прилипла к его телу, сырая от пота.

Холодного пота.

Он по-прежнему чувствовал себя усталым и совершенно разбитым, но не поддался соблазну снова уснуть. Слишком велик был его страх, что сон может повториться – сон о Ренато Сорелли. В нем испуганный Сорелли бежал по мрачному лесу, и его страх был также страхом Пауля. И теперь еще Пауль чувствовал, как часто стучит его сердце, будто за ним и правда гнались…

Да, кстати, кто же за ним гнался?

Пауль не мог бы с уверенностью сказать, кто – или что – гналось за Сорелли. Во сне он не разглядел ничего, кроме темного призрака, нереального существа с неясными очертаниями. Нечто сверхъестественное, недоступное для восприятия обычными человеческими чувствами. Создание, пришедшее с той стороны, возможно из ада, воплотившийся и, тем не менее, неосязаемый страх.

Или, возможно, Пауль просто уже позабыл, что на самом деле ему приснилось? Возможно, его подсознание скрыло от него нечто ужасное, дабы защитить его рассудок?

Он нервно включил ночник и потянулся к пластмассовому будильнику. Скоро пять. В обычной ситуации он поспал бы еще более получаса. Но не сегодня.

Пауль поставил будильник на место, взял с тумбочки вставленную в рамку фотографию и долго смотрел на снимок, сделанный три десятка лет тому назад. На нем были изображены худой темноволосый мужчина лет тридцати и мальчик лет десяти, с кудрявыми светлыми волосами, зажавший под правой рукой футбольный мяч. Оба смотрели прямо в объектив: мальчик – с выражением легкого сомнения, мужчина – с довольным видом.

Снимок ничем не отличался от тысяч фотографий, на которых изображены отец и сын. Однако эти двое отцом и сыном не были, во всяком случае, между ними не было кровного родства. И тем не менее Ренато Сорелли всегда был Паулю как отец, уже тогда, когда был сделан этот снимок на спортплощадке сиротского приюта. Пауль помнил все так отчетливо, будто это случилось вчера. В игре он забил решающий гол, и его товарищи приветствовали его несмолкающими криками «ура!». Однако для него куда более важным было то, что Сорелли хлопнул его по плечу и что-то одобрительно произнес. Пауль и сегодня ощущал тепло, которое охватило его в тот миг, – чувство защищенности.

Он аккуратно поставил фотографию, сделанную отцом Джакомо Анфузо, директором сиротского приюта, на место и поднялся с кровати. На противоположной стене висели написанная маслом картина и деревянное распятие. На картине был изображен бородатый мужчина, чьи резкие черты напоминали черты лица Сорелли: Игнатий Лойола, основатель ордена иезуитов. Пауль опустился на колени перед распятием и сложил руки в утренней молитве. Это был долгий внутренний диалог с Богом, в котором Пауль просил Всевышнего о защите и помощи для Сорелли.

Позднее он спрашивал себя, действительно ли в этом была необходимость. Он ведь всего лишь видел сон. В последнее время ему чаще всего снился Сорелли, и почти каждый раз его друг и отец находился в опасности. Но еще никогда сон не был таким реальным, как тот, что приснился Паулю этой ночью. Страх, охвативший Сорелли во сне, передался Паулю, ощутившему его как физическую боль. И потом, конец сна: Сорелли лежал на земле, а темное существо сидело на нем и держало над ним продолговатый предмет. Кинжал. Когда Пауль вспомнил об этом, его охватил ужас.

Затем он проснулся, слава Богу!

Умывшись, побрившись и одевшись, Пауль вышел за дверь, когда в интернате все еще спали. На него подул прохладный ветер, но утренняя свежесть оказала на Пауля благотворное влияние. Солнце пронзило предрассветную мглу бледно-розовым сиянием и проложило себе путь сквозь облака, нависшие над внушительными горами и холмами вокруг Мондзее. Пауль посмотрел вниз, на озеро, чья поверхность слегка рябила от ветра и отражала первый солнечный свет. Этот пейзаж заставил его обрадоваться тому, что он рано встал. Ничто так не поднимало ему настроения, как зарождающийся день. День, полный новых возможностей.

Пауль с радостью отметил, как преобразился интернат «Николай Бобадилья»,[3] учрежденный во многом благодаря его усилиям. Сам выросший в приюте, таким образом он мог передать другим детям то добро, которое ему сделали иезуиты. Здание некогда было отелем, впрочем, совершенно не прибыльным. Большинство туристов, приезжавших в эту часть Верхней Австрии в отпуск, искали привычных удовольствий на куда более знакомом озере Вольфгангзее или на огромном Аттерзее. То, что разорило владельцев гостиниц, для Пауля стало настоящей удачей. Он приобрел бывшую гостиницу на деньги от пожертвований, и теперь здесь жили почти сто двадцать сирот.

У него за спиной послышалось дребезжание жести. Звук доносился из кухни – интернат просыпался. Неожиданно Пауль почувствовал голод и его охватило желание выпить чашечку дымящегося кофе.

Полчаса спустя, сидя за завтраком вместе с воспитателями, остальными сотрудниками и детьми, он вдруг заметил, что один стул за соседним столом был пуст. Это было место Нико Шпильмана.

Мальчик потерял родителей по той же причине, что и Пауль: они погибли в автокатастрофе. Долгое время Нико оставался очень замкнутым и почти не разговаривал. Пауль уделял ему много внимания, совершал с ним длительные прогулки и часто рассказывал мальчику о том периоде своей жизни, когда сам рос в приюте. Постепенно Нико оттаял, и Пауль был очень рад этому. Он чувствовал себя почти как отец, сумевший излечить больного сына. И разве он не был отцом для них? Для всех сирот, живущих здесь?

Он спросил детей за соседним столом о Нико, но все они смущенно отводили глаза.

– Что стряслось с Нико? – не отступал Пауль. – Он заболел? – Снова никакого ответа. – Кто из вас старший в комнате Нико?

– Я, – пробормотал рыжеволосый Тобиас Моснер и стыдливо взглянул на Пауля.

– Ну, Тобиас, так что же произошло с твоим соседом по комнате?

– Он… – запинаясь, произнес мальчик. – Он… он спрятался.

– Спрятался? Почему? Или мне надо спросить по-другому: от кого?

– От остальных, – начал Тобиас, но затем прикусил язык и замолчал.

– Продолжай!

– Они его дразнили.

Пауль вздохнул: этот допрос утомлял его.

– Из-за чего они дразнили Нико?

– Из-за того, что он все время бегает за вами. Они сказали Нико, что вы не его отец и что нечего ему воображать, будто однажды у него снова будет отец.

Тобиас, не поднимая глаз, смотрел в свою тарелку. Возможно, ему стало стыдно, потому что он тоже дразнил Нико.

Пауль вышел из столовой и направился в комнату Нико. В помещении, оформленном, как и все остальные, в ярких и светлых тонах, стояли две двухъярусные кровати. Пауль придавал большое значение тому, чтобы дети чувствовали себя в интернате как дома. На стенах висели афиша одного из фильмов о Гарри Поттере и постеры поп-звезд, которые сами были почти детьми. Их имена совершенно ничего ему не говорили. Но куда же подевался Нико?

В кровати его не было, и Пауль уже подумал, что мальчика нет в комнате. Однако затем он заметил две маленькие ступни в синих тапочках, выглядывающие из-за платяного шкафа, выкрашенного в зеленый цвет. Пауль подошел поближе и легонько постучал костяшками пальцев по дверце шкафа.

– Есть кто дома? Можешь выходить, Нико, я тебя нашел.

Между шкафом и одной из кроватей что-то зашуршало, и показалось узкое лицо Нико с большими синими глазами, обрамленное темными локонами. Увидев покрасневшие веки, Пауль сразу же понял, что мальчик недавно плакал. Но иезуит решил не подавать виду, что он это заметил: мальчики обычно обижаются на тех, кто проявляет излишнее любопытство, это он знал из собственного опыта.

– Что ты здесь делаешь, Нико? Ты не слышал, как всех зовут на завтрак?

Мальчик даже бровью не повел.

– Я не голоден, – ответил он.

– Я тоже, – заметил Пауль.

Голова Нико поднялась на пару сантиметров, выдавая его любопытство.

– А почему?

– Потому что я беспокоюсь о тебе. Разве я могу сейчас хотеть есть?

– Беспокоитесь? Обо мне? Почему?

– Ты не вышел к завтраку. И тогда я подумал, что ты, наверное, заболел. Вот почему я решил проведать тебя. Ты что-то там ищешь?

– Хм. Да, но это не важно. – Нико поднялся и посмотрел на Пауля. – Но почему вы беспокоились именно обо мне, брат Кадрель? Здесь ведь живет столько мальчиков, о которых вам нужно заботиться.

– Для меня важен каждый из вас, – ответил Пауль и пристально посмотрел ему в глаза. – И особенно – ты!

– Но почему?

– Возможно, потому что когда-то я был таким же, как ты. – Пауль протянул ему руку. – Пойдем? Похоже, у меня просыпается аппетит.

Нико вложил ладошку в руку Пауля, но с места не сдвинулся.

– Я хочу спросить у вас кое о чем, брат Кадрель.

– Спрашивай!

– Вы всегда будете рядом, если… если вы мне понадобитесь?

Пауль кивнул.

– Это я тебе обещаю, Нико!

Мальчик расслабился, и, пока они шли рука об руку в столовую, он улыбался.

В столовой к ним подбежал брат Роберт, заместитель Пауля.

– Тебя срочно зовут к телефону, Пауль. Звонят из Рима.

Роберт Баумерт, как и Пауль, член ордена иезуитов, курировал проект почти с самого начала и оказался самым лучшим заместителем, какого только можно себе представить. Роберт был математическим гением: возня с цифрами доставляла ему искреннее удовольствие. Он вел бухгалтерские книги и, как и Пауль, всегда готов был выслушать просьбы как детей, так и сотрудников.

– Кто…

Пауль не успел закончить фразу, как Роберт уже ответил ему:

– Отец Дэвид Финчер. Он говорит, дело срочное.

Если уж Дэвид Финчер звонит в такой ранний час, значит, дело и впрямь очень срочное. Финчер, американец ирландского происхождения, был генеральным секретарем ордена и к тому же одним из самых влиятельных людей в Обществе Иисуса, как на самом деле назывался орден иезуитов. Пауль знал Финчера еще с тех пор, как был в Риме.

Его охватило нехорошее предчувствие, и ему невольно вспомнился сегодняшний кошмар. Он кивнул Нико, прощаясь, и вместе с Робертом поспешил в свой кабинет.

Телефонная трубка лежала на столе возле большого аппарата, соединявшего в себе телефон, факс и сканер, с помощью которого Пауль мог бы даже отправлять электронные письма, если бы ему удалось разгадать необходимую для этого комбинацию клавиш.

– Да! – произнес он в трубку и понял, что голос его звучит нервно.

– Брат Кадрель? – раздался знакомый скрипучий голос Финчера.

– Я слушаю, брат Финчер.

Обычно такой решительный, Финчер, казалось, неожиданно замялся.

– У меня для вас плохие новости, брат Кадрель. Речь идет об отце Сорелли. Он… прошлой ночью он умер.

Пауля словно огрели кузнечным молотом. У него закружилась голова, и ему показалось, будто у него под ногами закачался пол. Роберт понял, как сильно он потрясен, и крепко взял его за локоть. Пауль опустился в черное офисное кресло и глубоко вздохнул.

– Вы меня слушаете, брат Кадрель? – спросил Финчер.

– Да, – тихо ответил Пауль и, уже громче, спросил: – Отца Сорелли убили?

Теперь настал черед Финчера удивляться. Пауль понял это по короткому, отрывистому звуку, произнесенному генеральным секретарем на том конце телефонного провода. Прошла целая вечность, прежде чем Финчер снова заговорил:

– Да, его убили. Но откуда, ради святого Игнатия, вам это известно, брат Кадрель?

2

Рим, Яникул

Уже через несколько шагов, сделанных по грунтовой дороге, ее кожаные сапожки, которые она только вчера впервые надела, оказались густо усеяны брызгами грязи. Клаудия Бианки невольно зарычала и остановилась, чтобы подвернуть штанины своих джинсов-стретч. Пусть хотя бы брюки останутся чистыми. Не успев нагнуться, она замерла, одновременно позабавившись и смутившись из-за нелепости своего поведения. Где-то там, между деревьями, лежит мертвец, жертва убийства, а она так распереживалась из-за нескольких капель грязи!

Продолжив путь, Клаудия спросила себя, не очерствела ли она за годы работы в полиции. Неужели еще один труп для нее уже нечто обыденное? Нет. Когда она, еще не до конца проснувшись, выслушала сообщение из управления полиции, ее охватило какое-то странное возбуждение, смесь любопытства и ужаса. Как и всегда, когда подобное сообщение означало, что она будет расследовать дело об убийстве. Тот, кто лишает другого высшего блага – жизни, не должен уйти безнаказанным. Охота за убийцей была для Клаудии внутренней потребностью, и в то же время ее каждый раз охватывало странное чувство, ужас от того, что люди могут сделать друг с другом. Это была загадка, которую ей никогда не удастся разгадать.

Между голыми деревьями она увидела карабинеров и несколько человек в гражданском, среди них и Альдо Росси. Клаудия заставила себя скрыть неприязнь к этому худому темноволосому мужчине. Они вместе будут работать над этим делом, как и над всеми другими делами, и личные отношения не играют тут никакой роли. По крайней мере, не должны играть.

Как только Альдо заметил Клаудию, он радостно улыбнулся ей, как будто между ними ничего не произошло. Не хватало еще, чтобы он ее поцеловал.

– Доброе утро, Клаудия. Хорошо выглядишь.

От нее не ускользнул взгляд, которым он окинул ее фигуру. Она решила говорить только о деле.

– Доброе утро, Альдо. Кто убитый?

Улыбка сошла с лица Альдо, а его взгляд невольно устремился на другую сторону Яникула, туда, где лежало самое маленькое и одновременно самое религиозное государство мира.

– Кто-то из Ватикана? – угадала Клаудия. – Священник?

Альдо кивнул и отошел в сторону, чтобы Клаудия могла увидеть труп. Мужчина, с ног до головы испачканный грязью, был крупным и, наверное, в молодости, когда еще не оброс жирком, был очень привлекательным. Она представила его себе – с узким лицом и густыми темными волосами, и это призрачное видение укрепило ее догадку. Он лежал навзничь на земле, сильно намокшей под ночным дождем. Под воротником темного пальто поблескивал белый римский воротничок-стойка. Убили его колющим оружием, необычайно изящным кинжалом, все еще торчавшим с левой стороны его груди.

Все это Клаудия заметила благодаря многолетней работе, автоматически, как компьютер, который кормят фактами, но взгляд ее снова и снова возвращался к лицу мертвеца. Она не знала, сколько трупов повидала на своем веку, да и не хотела их считать. Но она могла бы с уверенностью сказать: ни один мертвец не пугал ее так, как этот. Лицо убитого каким-то коварным, ужасным образом околдовало ее.

В момент смерти его губы застыли в улыбке. Клаудия пыталась убедить себя, что эта улыбка возникла в результате простого рефлекса, подергивания мышц во время агонии. Но чем дольше она смотрела на мертвеца, тем более странной казалась ей его улыбка – довольная, даже счастливая.

Такую улыбку можно представить себе у кого-то, кто умер в своей постели, прожив наполненную событиями жизнь, в мире с собой и окружающими. Но этот священник – или кем он там был на самом деле – лежал с кинжалом в сердце!

Однако не только зловещая улыбка мертвеца беспокоила Клаудию. У него на лбу красовалось большое кровавое число, будто только что вырезанное, – число, состоявшее из трех цифр: 666.

– Тот еще труп, верно? – вздохнул Альдо и отбросил со лба темный локон. – Таинственный, будто в английском детективе.

Не повышая голоса, Клаудия спросила:

– Но почему он улыбается? Он ведь, если я правильно сужу по взрыхленной земле, убегал от убийцы. Значит, он боялся, смертельно боялся. В таких случаях человек не умирает с довольной улыбкой на губах.

Пьетро Монелли, эксперт-криминалист, понял, что теперь его выход. До сих пор он стоял на коленях возле тела погибшего и тщательно осматривал его, не обращая внимания на появление Клаудии. Теперь он повернул к ней свое бородатое лицо и сказал:

– Выражение его лица не такое уж необычное. На самом деле никакая это не улыбка, а просто последствие агонии. Случайная гримаса, которую мы воспринимаем как улыбку.

– Возможно, – тихо сказала Клаудия. – Но он кажется таким… таким счастливым.

– Пьетро прав, впечатление обманчиво, – вмешалась ассистентка Монелли, юная Мориса Корридони.

Ее взгляд лишь на мгновение задержался на Клаудии и тут же переместился на Альдо. Слегка полноватая криминалистка рассматривала его с видимой симпатией. В этом она ничем не отличалась от большинства женщин, которые общались с Альдо, подумала Клаудия, – включая и ее саму. Воспоминания о счастливых мгновениях, пережитых вместе с ним, поднялись в ней и заставили ее загрустить и одновременно разозлиться. Разозлиться на Альдо, но и на себя тоже. Клаудия откинула голову и глубоко вдохнула свежий утренний воздух. Ей непременно нужно остыть. Чувства не должны мешать ее работе.

– Когда он умер? – спросила Клаудия, снова сосредоточившись на покойнике.

Монелли ответил, не задумываясь:

– Трупное окоченение еще не очень явно выражено, в чем, очевидно, виновата низкая температура ночью. Если принять во внимание еще и температуру тела, я бы сказал, что прошло примерно пять-шесть часов. Точнее смогу сообщить после того, как будут готовы результаты вскрытия.

– Значит, смерть наступила между двумя и тремя часами ночи, – констатировала Клаудия. – Что священник мог искать здесь, на холме, в такое время суток?

Монелли пожал плечами.

– Возможно, здесь, на холме, он чувствовал себя ближе к Богу.

– К Богу или к дьяволу, – задумчиво произнесла Клаудия, пристально глядя на лоб мертвеца.

– Как так – к дьяволу? – удивился Монелли.

– Из-за этих цифр.

– 666? – вступил в разговор Альдо. – Насколько мне известно, это символ сатанистов. В Библии этот знак означает вселенское Зло, или дьявола, если не ошибаюсь.

– Ты не ошибаешься, – ответила Клаудия. – Это число упоминается в Откровении Иоанна Богослова и означает Антихриста.

Альдо ухмыльнулся.

– Я вижу, воспитание в сиротском приюте приносит свои плоды. Остается вопрос, зачем убийца изуродовал иезуита числом Антихриста. Он что, скрытый сатанист?

– Убитый был иезуитом? – спросила Клаудия. – Значит, при нем были документы?

– Не было. Но мужчина, обнаруживший труп во время утренней пробежки, сам иезуит и сразу же узнал его.

Из кармана черного кожаного пиджака Альдо выудил блокнот и раскрыл его.

– Убитого зовут Ренато Сорелли, и он, судя по всему, был в Ватикане птицей высокого полета. Кем-то вроде специального уполномоченного Святого престола.

– Специального уполномоченного чего?

– Не имею представления, Клаудия. Я не говорил с тем, кто обнаружил труп. Карабинеры записали его показания и личные данные, а потом отпустили.

– Тогда, вероятно, в Ватикане уже известно о том, что здесь произошло, – пробормотала Клаудия себе под нос.

– Скорее всего, да. Это важно?

Не обращая внимания на вопрос Альдо, она повернулась к Монелли.

– Чем вырезали число на лбу мертвеца? Этим кинжалом?

– Я бы сказал, что число 666 появилось на лбу убитого уже после его смерти, хотя не хочу ничего утверждать наверняка до того, как будет проведено вскрытие. Но совершенно ясно, что этот кинжал тут ни при чем.

– Почему ты так в этом уверен?

– Потому что цифры не вырезаны у него на лбу, а выжжены.

– Выжжены? – недоверчиво повторила Клаудия.

– Ты же наверняка видела в каком-нибудь вестерне, как ковбои клеймят скот. – Правой рукой, затянутой в белую медицинскую перчатку, Монелли указал на лоб мертвеца. – Нечто подобное, как ты можешь себе представить, произошло и здесь.

На самом деле в последний раз Клаудия смотрела вестерн очень давно, но описанная Монелли сцена стояла у нее перед глазами. Она увидела ковбоев, изо всех сил прижимающих корову к земле. Один из мужчин достает из огня тавро и подносит раскаленный знак к животному. Клаудии почудилось, будто она услышала ужасное шипение, крик боли, и тут же в нос ей ударила тошнотворная вонь горелого мяса.

– Убийца воспользовался тавром? – спросила она, отчасти растерянно, отчасти с отвращением. – Но как же ему удалось его здесь нагреть?

– Нет, тавро тут явно ни при чем. – Палец Монелли указал на три шестерки на холодном лбу трупа. – Я думаю, он воспользовался паяльным пистолетом на батарейках или резаком для пенополистирола или пенопласта. Их можно сунуть в любую сумку, и разогреваются они легко.

Альдо вздрогнул.

– Но зачем такие сложности? Возможно, убийца хотел оставить после себя какой-то след, что-то вроде подписи?

– Возможно, – ответила Клаудия и вспомнила Откровение Иоанна Богослова. – Знак или предупреждение.

3

Рим, Трастевере

Старый радиоприемник на холодильнике старался перекричать рев и пыхтение фена, доносящиеся из ванной и накрывающие всю квартиру подобно снежной лавине. Антония Мерино навострила уши: это была одна из ее любимых песен – «Baby Jane» Рода Стюарта. Катерина переключила фен на более высокую мощность, и гортанно-хриплый голос Рода Стюарта превратился в неразборчивую кашу из звуков.

– Мещанка! – крикнула Антония в сторону ванной и снисходительно улыбнулась.

Разумеется, Катерина ее не услышала, а даже если бы и услышала, то эта песня, под которую ее мать танцевала на дискотеке более двадцати лет тому назад, вызвала бы у нее лишь недоумение. С другой стороны, то, что нравилось слушать Катерине, Антония воспринимала как некую кашу из звуков и ритмов. В некоторых же случаях даже о ритме речь не шла. Неужели она постарела? Антония вздрогнула и пообещала себе, что в следующий раз, когда Катерина снова включит свой агрегат на полную мощность, постарается прислушаться. Возможно, если она приложит немного усилий, то сможет хотя бы частично разделить музыкальные вкусы своей дочери. Кто молод душой, тот молод и телом, как сказал один умный человек.

Вздохнув, Антония потянулась к маленькой кружке, сунула ее под паровой клапан, нажала соответствующую кнопку, и ветхий кофейный аппарат, шипя, вступил в состязание с радио и феном. Когда молоко вспенилось и наполнило чашку, так что пена аккуратно легла сверху на капучино, Антония украсила напиток сердечком из какао-порошка. Фен замолчал, но Катерина не спешила выходить из ванной. Антония бросила нетерпеливый взгляд на наручные часы. Овальный циферблат был украшен пестрыми камешками, выглядевшими именно на ту небольшую сумму, которую она за них заплатила. После смерти Джулио приходилось следить за расходами, а у девочки в возрасте Катерины много желаний.

Антония подбежала к ванной, постучала в дверь и крикнула:

– Выходи, Катерина, тебе пора!

– Я хочу одеться как следует, – раздался из-за выкрашенной в белый цвет двери глухой и упрямый голос. – Я же не могу пойти в школу полуголой!

– Именно в таком виде ты и пойдешь, если не поторопишься! У тебя было достаточно времени, милая.

Милая.

Это означало, что Антония теряет терпение. С тех пор как четыре года назад Джулио, отец Катерины и муж Антонии, погиб, мать и дочь очень сблизились. Когда, совершая покупки, они вместе смеялись, их можно было принять за сестер или подруг. Эта тесная связь привела к тому, что Антония многое позволяла Катерине, но когда она называла дочь «милая», та понимала, что шутки кончились. Не прошло и трех минут после того, как Антония постучала в дверь ванной, как Катерина уже стояла перед ней, полностью одетая. Она надела облегающие джинсы и белую рубашку, которая вообще-то была слишком короткой. Когда Катерина наклонялась, ее спина была голой.

– Ты очень легко оделась, – заметила Антония скорее по привычке и из чувства долга, чем в надежде вызвать какую-то реакцию. – Сумасшедший март еще не закончился. Когда солнца нет, холодно.

Но Катерина ее совершенно не слышала. Она сделала глоток капучино, пожаловалась, что он уже остыл, и бодро затрещала, рассказывая о мальчиках в своем классе и о том, как они стараются произвести впечатление на девочек. Слушая ее болтовню, Антония окидывала дочь оценивающие взглядом. Катерине было четырнадцать лет, и ее худое тело развивалось на глазах. Она превращалась в привлекательную девушку. Красивые, до плеч, слегка вьющиеся волосы обрамляли ее хорошенькое личико. Скоро, подумала Антония скрепя сердце, она и впрямь начнет интересоваться одноклассниками. И не только.

– А что ты сегодня будешь делать, мама? – спросила Катерина, салфеткой вытерев с губ молочную пенку.

– Работать, как и всегда.

– И над чем ты потеешь? Над книгой о катакомбах?

– Нет, рукопись пока лежит у твоих бабушки с дедушкой. Над ней я работаю только по выходным. Это не срочная работа, да и денег приносит не много.

Катерина нагнулась и схватила кожаную сумку.

– А что приносит больше денег?

– Я редактирую перевод исторического детектива, который купило одно издательство в Германии. Кстати, сроки поджимают.

– О чем эта книга?

– Об Амстердаме семнадцатого века, об убийствах в окружении Рембрандта.

– Весьма увлекательно, – заметила Катерина, с трудом подавив зевок, и чмокнула мать в щеку. – До вечера, мама. Веди себя хорошо. Будь осторожна!

Антония тоже поцеловала ее.

– Ты тоже. И поосторожнее с мальчиками!

Катерина рассмеялась, сдернула джинсовую куртку с крючка у двери и вышла из квартиры. На скрипучей деревянной лестнице раздались ее шаги.

Только теперь Антония услышала радио; там как раз начинались восьмичасовые новости. Дикторша, с характерным для представительниц ее профессии чересчур сексуальным голосом, сообщила о запланированном саммите стран Большой восьмерки, о новейших научных исследованиях всемирной климатической катастрофы и о масштабном теракте в Багдаде, после чего перешла к сообщению, заставившему Антонию прислушаться.

– Рим. Как нам только что стало известно, на Яникуле совершено загадочное преступление. Сегодня рано утром был найден труп иезуита, по имеющимся сведениям, занимавшего высокую должность в Ватикане. Как только нам станут известны подробности этого дела, мы сообщим их вам в нашей дальнейшей программе.

Иезуита, по имеющимся сведениям, занимавшего высокую должность в Ватикане, – на какую-то секунду Антония подумала о… Да нет, это было бы слишком невероятное совпадение. Она посмеялась над собой. Разговор со священником-иезуитом заставил ее нервничать, да так сильно, что она сама себе удивлялась. Она не должна придавать никакого значения этой болтовне – во всяком случае, до тех пор, пока ей не предъявят какое-то доказательство.

Она открыла стеклянную дверь и вышла на маленький балкон, под которым лежал темный и узкий внутренний двор. Но не он привлек ее внимание. Антония смотрела на близлежащий холм, на Яникул. Часто, когда она уже не могла усидеть за письменным столом и понимала, что нужно глотнуть свежего воздуха, она отправлялась туда гулять. Вот как близко к ее дому убили того иезуита. Совпадение, снова сказала она себе, дрожа всем телом. Разумеется, дрожала она из-за утренней прохлады.

Антония вернулась на кухню, закрыла балконную дверь и взяла с буфета деревянную коробочку со своими таблетками. Лекарства ей приходилось принимать регулярно. Вскоре после смерти Джулио у нее случился полный упадок сил, и врачи обнаружили у нее порок сердца. Ничего страшного, если регулярно принимать лекарства и не волноваться.

Проглотив таблетки, Антония направилась в крошечный кабинет, чуть побольше кладовки, и включила компьютер. Но как бы она ни старалась сосредоточиться на работе, в голову все время лезли мысли об убитом иезуите.

4

Рим, Яникул

– Что-то не так с оружием, которым было совершено преступление? – спросила Клаудия Бианки, и ее взгляд переместился со лба убитого иезуита с выжженным на нем числом 666 на его грудь. – Почему оно по-прежнему находится в ране?

– Ну, ты же всегда требуешь, чтобы, когда ты проводишь осмотр места преступления, все оставалось нетронутым, – ответил ей Альдо. – Мы все фотографируем и измеряем. И кинжал можно вытащить в любой момент.

– Хорошо.

Клаудия достала из кармана куртки медицинскую перчатку, привычным движением натянула ее и склонилась над убитым. Уже протянув руку к кинжалу, она неожиданно замерла, когда ее лицо вплотную приблизилось к голове мертвеца. Навсегда застывшая улыбка одновременно притягивала и раздражала ее. Пусть Монелли говорит что хочет, но Клаудия не верила в то, что это всего лишь результат дрогнувшего в агонии нерва. Улыбка на лице Сорелли казалась такой настоящей, такой глубокой, будто в последние мгновения своей жизни он увидел перед собой нечто невероятно прекрасное.

– Как иезуит, он наверняка был глубоко верующим человеком, – заметил Альдо, словно прочитав ее мысли. – Возможно, он обрадовался предстоящему воскрешению, встрече с Богом.

– Может, и так. Но для человека, радующегося предстоящей встрече с Богом, он, очевидно, слишком уж беспокоился о том, чтобы убежать от убийцы.

– Тогда он еще надеялся выжить. Однако увидев, что смерть неминуема, он, наверное, покорился судьбе.

Клаудия протянула руку к орудию убийства и осторожно достала его из раны. Это действительно оказался кинжал с длинным лезвием, и к тому же необычно тяжелый. Клинок был испачкан кровью. Полицейский фотограф сделал несколько снимков, после чего Клаудия положила кинжал в заботливо протянутый Альдо пакет.

– А он и правда тяжелый, – заметил Альдо.

– Возможно, он сделан из серебра, по крайней мере, и рукоятка, и клинок похожи на серебряные. Это могло бы объяснить его вес.

Альдо тихонько присвистнул сквозь зубы.

– Если это подтвердится, то убийство было совершено вовсе не с целью ограбления, пусть и неудавшегося. Такое эксклюзивное оружие стоит кучу денег.

– Это совершенно определенно не было убийством с целью ограбления. – Клаудия указала на лоб мертвеца. – Зачем обычному грабителю тратить силы на то, чтобы оставить клеймо – 666?

– Возможно, чтобы сбить нас с толку. Чтобы мы думали, будто это ритуальное убийство или что-то в этом роде. Но, учитывая кинжал, я так больше не считаю. – Альдо поднес пакет с оружием к лицу и стал задумчиво его рассматривать. – А что это за украшение на рукояти?

– Поверни-ка пакет на девяносто градусов, – попросила его Клаудия.

После того как Альдо исполнил ее просьбу, окровавленное острие кинжала оказалось направленным вверх.

– А теперь медленно поворачивай его, – продолжала Клаудия и стала внимательно рассматривать вращающееся вокруг своей оси оружие. – Адам и Ева в Эдемском саду, – наконец определила она. – Ты их тоже наверняка увидел. На одной из широких сторон рукоятки расположено древо познания. Змий, опоясавший его ствол, одновременно вьется вокруг всей рукояти. По бокам стоят Адам и Ева, их срам прикрыт крупными листьями, и Ева берет из пасти Змия запретный плод.

Альдо с сомнением посмотрел на Клаудию.

– Убийца с чувством юмора? Он убил иезуита кинжалом, украшенным сценкой из Библии. И какой отсюда следует вывод?

– Во всяком случае, тут кроется нечто большее, чем желание убийцы подшутить над нами. Для шутки все чересчур серьезно, а кинжал слишком дорого стоит. Кстати, подержи пакет так, чтобы острие было направлено вниз. Мне кое-что бросилось в глаза.

– И что именно? – спросил ее Альдо, повернув пакет с кинжалом так, как просила Клаудия.

– Посмотри еще раз на Змия и на древо, – произнесла она изумленно, почти недоверчиво. – Теперь тонкий ствол дерева похож на иглу или клинок, торчащий из-под земли и пронзающий Змия насквозь, от головы до хвоста.

– Точно. Кто бы ни сделал это украшение, у него тоже было или есть чувство юмора.

– Ты смотришь на все чересчур поверхностно, Альдо, глазами современного атеиста.

– Послушай, я католик.

– Формально многие католики.

Альдо притворился обиженным.

– А у тебя все иначе, из-за того что ты можешь сослаться на пару лет, проведенных в женском монастыре?

– Возможно. – Клаудия позволила себе слабую улыбку, впервые после того, что произошло между ней и Альдо. – По крайней мере, я в таких вещах разбираюсь. Мы имеем дело не с обычным убийством и уж точно не с обычным орудием преступления, если слово «обычный» вообще уместно, когда речь идет об убийстве.

Не успела она закончить свою маленькую речь, как к ним подошел карабинер и сообщил, что в восьмичасовых новостях был показан сюжет об убийстве.

– Что ж, теперь об этом известно всему городу, и очень скоро журналисты забросают нас вопросами, – заметил Альдо. – Надо как можно скорее найти хотя бы парочку ответов на них.

– А называли в новостях имя убитого или конкретные обстоятельства преступления? – уточнила Клаудия.

Карабинер ответил отрицательно.

– Значит, мы пока можем дышать свободно. – Она повернулась к Монелли. – Пьетро, район вокруг места преступления уже обыскали на предмет каких-нибудь следов?

– Да, но безуспешно. Дождь, который прошел ночью, многое смыл, мы не смогли отыскать ни одного достаточно четкого отпечатка ног. – Монелли широко улыбнулся. – Но если ты не доверяешь моим людям, можешь сама еще раз все прошерстить.

Клаудия восприняла его шутливое предложение всерьез. Монелли абсолютно прав: ей в любом случае нужно еще раз самостоятельно осмотреть район вокруг места преступления. Но не из-за недоверия к сотрудникам, а лишь потому, что она чрезвычайно добросовестный полицейский и к тому же привыкла полагаться только на себя.

Комиссар прошлась вдоль красно-белых кеглей из твердой пластмассы; они обозначали путь, который Ренато Сорелли, предположительно, проделал, убегая от убийцы. Медленно, шаг за шагом, Клаудия продвигалась вперед, не отрывая глаз от земли. Даже вновь зарядивший дождь не мог отвлечь ее от этого занятия. Она отказалась взять у Альдо зонтик, поскольку в подлеске он был бесполезен. На ней была непромокаемая куртка, а кроме того, ей было приятно отвергнуть помощь Альдо, пусть и по такому смехотворному поводу.

Добравшись до асфальтированной дороги, Клаудия резко развернулась и так же медленно направилась обратно. Теперь она рассматривала землю слева и справа от размеченной дорожки. Неожиданно Клаудия остановилась. Слева, среди упавших веток и частично истлевших листьев, лежал какой-то предмет. Клаудия подошла поближе, присела на корточки и осторожно разгребла грязь правой рукой, затянутой в перчатку. Перед ней лежала золотая цепочка с таким же золотым медальоном в форме сердца. Она подняла цепочку кончиками пальцев и подозвала Монелли и Альдо.

Клаудия ухмыльнулась и посмотрела на Монелли.

– Ну-ну, так ты говоришь, что твои люди все здесь тщательно осмотрели, да?

Начальник группы криминалистов что-то пробурчал в бороду и добавил, немного громче:

– Возможно, эта цепочка не имеет никакого отношения к убийству.

Клаудия провела большим пальцем по крошечному механизму, открывающему медальон. Она долго смотрела на две фотографии, каждая из которых была не больше монетки в один евро. И хотя темноволосый мужчина на фотографии выглядел лет на тридцать-сорок моложе умершего, она с первого взгляда узнала в нем Ренато Сорелли. Клаудия повернула открытый медальон так, чтобы Монелли и Альдо тоже увидели фотографии.

– Если этот мужчина – не наш мертвый иезуит, то я не Клаудия Бианки.

Монелли, защищаясь, поднял руки.

– О'кей, о'кей, ты выиграла. Прошу прощения за халатность своих людей. Интересно, кто потерял здесь эту цепочку: сам Сорелли или его убийца.

Альдо подошел ближе, чтобы лучше рассмотреть фотографии.

– А меня больше интересует, кто эта женщина. Такие подвески в форме сердца обычно носят влюбленные. Разве иезуиты не дают обет целомудрия?

– Ты прав, – согласилась Клаудия.

Монелли ухмыльнулся.

– Ну и что с того? У многих священников есть незаконнорожденные дети. Впрочем, знаете, как размножаются монашки и монахи?

Альдо покачал головой.

– Как?

– Делением.

Монелли и Альдо громко захохотали и замолчали лишь после того, как заметили суровый взгляд Клаудии.

– Прошу прощения, – пробормотал Монелли. – Я, разумеется, не имел в виду тот монастырь, в котором ты выросла.

Клаудия не стала углубляться в рассуждения на данную тему, а снова пристально посмотрела на снимок женщины. Ее лицо было миловидным и доверчивым, даже, пожалуй, несколько простодушным. Может, именно такая женщина и способна влюбиться в священника? В Божьего человека, который нежно шепчет ей на ушко, что любовь к ней для него не менее важна, чем любовь к Богу?

5

Маленькая монастырская келья

Демоны в ее груди сжирали ее изнутри. Раньше от боли у нее на глазах выступали слезы, но они давно уже иссякли. Она металась на своей узкой кровати, поскольку от боли не могла лежать спокойно. Старая панцирная сетка скрипела при каждом движении и наполняла крошечное помещение звуками, напоминавшими визгливый концерт. У нее в ушах он звучал так, будто демоны в ее теле хотели высмеять ее пронзительным пением.

Она повернулась на левый бок и стала смотреть на распятие на стене и выцветшее изображение Девы Марии рядом с ним.

Какое-то время она думала о том, чтобы вымолить у Матери Божьей милость – смерть. Но это грех – возвращать божественный дар жизни. Бог, которому она обязана жизнью, послал ей боль, чтобы покарать ее за грехи, о которых она знала. Грехи ее были велики, потому и наказание тоже было велико.

Новый приступ колющей боли, казалось, пытался расколоть ее грудную клетку, словно топор дровосека, отделяющий ее плоть от внутренностей. Тяжело дыша, она перекатилась с одного бока на другой, потеряла опору и приземлилась на твердый холодный пол. Холод принес ей облегчение, и целое долгое мгновение она прижималась лбом к полу.

Демоны теперь уже не так яростно терзали ее тело – похоже, самый жестокий голод они успели утолить. Она стала на колени, сложила худые руки и посмотрела наверх, на изображение своей святой покровительницы. Мать Бога-Сына была с ней, и за это она хотела отблагодарить ее.

Богородице Дево, радуйся.

Благодатная Марие, Господь с Тобою;

благословенна Ты в женах

и благословен плод чрева твоего,

яко Спаса родила еси душ наших.

Святая Мария, Матерь Божия,

моли о нас грешных,

ныне и в час смерти нашей.

Аминь.

Она закрыла глаза и глубоко вздохнула. Чувствует ли она благословение Матери Божьей? Лучше ли ей? Нет, сколько бы она ни прислушивалась к себе, в ней были лишь осознание вины, печаль и боль. И ничего больше.

Мария хотела повторить молитву, но споткнулась о строку «Благословен плод чрева твоего». Она повторяла ее снова и снова, пока ей не показалось, что остались только эти четыре слова.

– Плод чрева твоего, – прошептала она наконец утомленно, и только теперь, спустя долгое-долгое время, по ее старческим щекам вновь заструились слезы.

6

Рим, в сердце города

Рим каждый раз заново околдовывал Пауля Кадреля: этому городу было почти три тысячи лет, но он оставался полным жизни. Между античными храмами, зданиями эпохи Ренессанса и произведениями искусства в стиле барокко римляне ходили так равнодушно-деловито, будто нет ничего особенного в том, что они живут в том самом городе, где убили Юлия Цезаря; где Калигула угнетал свой собственный народ, а Нерон преследовал христиан; где Боттичелли, Микеланджело, Рафаэль, Браманте,[4] Бернини[5] и Борромини[6] оставили свой след и где билось сердце христианства. Никакой другой город, где Паулю приходилось бывать, не обнаруживал стольких граней и не скрывал в себе такого богатства рассказов и тайн. Рим тревожил душу Пауля и сейчас, когда такси везло его из аэропорта Фьюмичино в кипящий жизнью центр Рима.

Глядя в мокрое от дождя окно, он спрашивал себя, почему изменил Риму и уехал в Австрию. Разумеется, он с огромной радостью и с не меньшим воодушевлением построил интернат на Мондзее, но с тем же успехом он мог бы заняться проблемами сирот и в Италии. Правда заключалась в том, что таким образом он смог оказаться вблизи Зальцбурга – города, где Пауль провел первые годы своей жизни. Годы, о которых у него не сохранилось никаких воспоминаний. Они были подобны мелу, который кто-то мокрой губкой стер со школьной доски. Пауль часто бродил по улицам Зальцбурга, стараясь пробудить в памяти хоть одно воспоминание, но ему это не удавалось. Снова и снова приходил он к дому на улице Линцергассе, где его родители жили до самой смерти, но дом этот не волновал его, казался ему таким же чужим, как и другие здания, слева и справа от него. Пауль потерял не только родителей, но и, одновременно, – первые годы своего детства.

А теперь умер и Ренато Сорелли – человек, заменивший ему отца. Сразу же после утреннего звонка Финчера Пауль позвонил в аэропорт Зальцбурга, и ему повезло: он смог заказать билет на прямой самолет до Рима, вылетающий в тот же день. Около полудня маленький самолет оторвался от взлетного поля. На протяжении всего полета Пауль чувствовал себя очень несчастным и спрашивал себя, почему Финчер разрешил ему приехать. Генеральный секретарь во время телефонного разговора был резок и сказал лишь, что генерал ордена хочет немедленно его видеть.

При других обстоятельствах огромная любовь Пауля к Риму вызвала бы у него эйфорию, как только такси въехало в город, но сейчас им овладели печаль и сожаление. Он сожалел о том, что вообще уехал отсюда, покинув Сорелли. Никогда больше они не будут сидеть рядом, никогда не повторятся их удивительные беседы, в которых глубокое сочеталось с легким, а серьезное – с шуточным. Иногда всю ночь напролет они говорили о Боге и о мире, о религии и о психологии, о людях и о том, что ими движет. Такие разговоры, наверное, могут происходить только между отцом и сыном, порой думал Пауль, и его начинала мучить совесть, потому что своим отцом он считал Ренато Сорелли, а не Вернера Кадреля из Зальцбурга, о котором он ни разу не вспомнил, даже смутно.

Снова и снова Пауль вспоминал о своем кошмаре и о коротком разговоре с Дэвидом Финчером, чьи слова так неожиданно превратили дурной сон в ужасную реальность. Вряд ли он сможет поверить в простое совпадение. Но если бы он считал иначе, разве это не означало бы поддаться суеверию, богохульству? Мысли Пауля метались, и чем напряженнее он пытался рассортировать их, тем в большем беспорядке они оказывались, тем быстрее вертелась карусель из вопросов и упреков самому себе. Пауль закрыл глаза, сделал ровный и глубокий вдох и тихо прочитал «Отче наш». В конце молитвы он попросил Бога помочь ему пережить это трудное время.

Когда Пауль снова открыл глаза, перед ним поднимался купол собора Сан-Пьетро, восстановленный Микеланджело, под которым находится могила апостола. На одно мгновение Паулю почудилось, будто его заколдовали, и он воспринял это как знак Господа, услышавшего его мольбу. Такси ехало по широкой, прямой как стрела, Виа делла Кончилиационе, соединяющей Ватикан с набережной Тибра и прилегающим к ней замком Святого Ангела. На Пьяцца Сан-Пьетро, обрамленной полукруглой колоннадой, построенной Бернини и украшенной в общей сложности ста сорока фигурами святых, несмотря на плохую погоду, толпились бесчисленные туристы: позировали для снимков возле кафедрального собора, восхищались великолепием предметов искусства, стояли в очередях к сувенирным лоткам или киоскам с фастфудом. В пограничной области между итальянским государством и Ватиканом преобладала мирская суета, однако в Ватикане над христианским миром царили Папа и его кардиналы.

На какое-то время Паулю показалось, будто водитель хочет доставить его прямо в Ватикан. Но Пьяцца Сан-Пьетро, как и всегда, была закрыта для транспорта. Такси дважды свернуло влево и оказалось в Борго Санто-Спирито. На оживленной улице, своего рода демаркационной линии между духовной и мирской территорией, находилась не только парочка учреждений, вынесенных за территорию Ватикана, но также и Генеральная курия Общества Иисуса, штаб-квартира иезуитов, занявшая место напротив громоздкого отеля «Колумб», расположенного в здании палаццо делла Ровере, возраст которого составлял более пяти сотен лет.

Заплатив таксисту, Пауль повернулся к хорошо знакомому входу – воротам, ведущим в резиденцию генерала ордена и главное здание всего ордена в целом. Оно расположилось близко к Ватикану и все же вне его стен и государственных границ. Это размещение было не только географическим – в глазах Пауля оно приобретало более глубокий смысл. С момента своего основания орден вроде бы состоял на службе у Ватикана и клялся в послушании самому Папе, и тем не менее Общество Иисуса всегда отстаивало собственную самостоятельность. Иезуиты не были частью монастырского сообщества, они не носили стандартную одежду членов ордена и не участвовали в общей хоровой молитве. В этих и других вопросах они были свободнее, чем члены иных духовных объединений. Церковь пользовалась этим, давая иезуитам задания, которые не могли выполнить члены других орденов. Не без причины иезуитов называли «пятой колонной».

С другой стороны, орден, к которому принадлежал Пауль, являлся огромной силой внутри Церкви, силой, иногда казавшейся ему средством усиления власти Папы. В пределах видимости Ватикана, на расстоянии считанных минут ходьбы до него, находилось главное здание Общества Иисуса, будто бы для того, чтобы постоянно напоминать Папе о существовании этой силы. Пауль гордился тем, что принадлежит к ордену иезуитов, и одновременно спрашивал себя, является ли эта гордость грехом.

Торопливый прохожий толкнул его, прервав его размышления. Пауль напомнил себе о том, что для его пребывания здесь есть конкретная и печальная причина. И донимающие его вопросы находятся в непосредственной связи с ней. Он отругал себя, забросил на плечо потрепанную дорожную сумку и направился к входу. Здесь он найдет ответы на свои вопросы – надо надеяться!

7

Рим, Борго Санто-Спирито

Паулю не пришлось долго ждать в маленьком помещении, в котором были разложены религиозные журналы и брошюры об Обществе Иисуса: вскоре он снова увидел молодого священника, приведшего его сюда, – худого мужчину с коротко стриженными волосами, скорее поджарого, нежели тощего. Его глаза за очками в простой оправе нервно поблескивали, будто присутствие Пауля было ему неприятно.

– Его преподобие сейчас примет вас, брат, – произнес священник высоким, но звучным голосом, предопределившим его выступление в качестве солиста церковного хора. – Пожалуйста, следуйте за мной!

После недолгих колебаний Пауль оставил сумку возле стола с журналами и брошюрами. Ему показалось, что не подобает встречаться с главой всех иезуитов, держа на плече дорожную сумку.

Да и кто может совершить кражу здесь, в штаб-квартире общества, чьи члены приняли обет бедности?

Пауль шел вслед за молодым священником по коридорам и лестницам на третий этаж и удивлялся тому, что ничего здесь не узнает.

Раньше, когда он жил в Риме, он часто бывал тут и какое-то время даже жил в этом здании. Паулю были знакомы картины на стенах – сценки из Библии и изображения святых и известных иезуитов. Коридоры также были ему знакомы, и он знал, в какие помещения они ведут. Он прекрасно здесь ориентировался, и тем не менее все здесь казалось ему чужим, не таким, как прежде. Может, это чувство возникло из-за того, что здесь не было и никогда больше не будет Ренато Сорелли?

Перед конференц-залом рядом с кабинетом генерала ордена они остановились, и молодой священник благоговейно постучал костяшками пальцев правой руки по старому дереву. Лишь когда глухой голос пригласил их войти, он приоткрыл дверь, ведущую в самое сердце мирового Общества Иисуса, крупнейшего католического ордена на планете.

Несмотря на это, просторное помещение было скромно обставлено и украшено одним эстампом с изображением основателя ордена и еще двумя гравюрами, рассказывающими сюжеты из Ветхого Завета: Ева, протягивающая Адаму яблоко, и Моисей, вместе со своим братом Аароном выступающий перед старейшинами Израиля. Помимо этих изображений, на стене над широким столом висело деревянное распятие, такое же, как то, что украшало комнатку Пауля на Мондзее.

Генерал ордена сидел во главе стола. Его преподобие постарел, подумал Пауль, посмотрев на него. Но это и неудивительно, ведь Жану Кристофу Гавальда скоро исполнится восемьдесят два года. Приблизительно двадцать последних лет этот француз, проведший многие годы в Северной и Центральной Африке, где он начал свою карьеру, став миссионером, возглавлял орден и проявил себя в это время как точка опоры, которая хоть и держит узды правления твердой рукой, но не противится новшествам. Пауль всегда восхищался его внешним видом. Полностью поседевшие за это время волосы Гавальда резко контрастировали с загаром, которым покрылась его кожа за время пребывания под африканским солнцем. Серьезное, но открытое лицо было испещрено бесчисленными морщинами, указывающими на трудовую, самоотверженную жизнь.

Справа от него сидел генеральный секретарь, Дэвид Финчер. Неуклюжая фигура, широкие ладони, которые скорее подошли бы рабочему-строителю, чем человеку Божьему, мясистое лицо и волосы с рыжеватым отливом. Ни у кого не возникало ни малейших сомнений в его ирландском происхождении.

Пауль прекрасно представлял себе, как предки Финчера в девятнадцатом столетии кирками и лопатами помогли проложить рельсовые пути для железной дороги через весь североамериканский континент. Возможно, они также трудились на золотых приисках Калифорнии в надежде на быстрое обогащение или за мизерное жалованье в рядах армии США сражались с индейцами и опасными преступниками. Массивный Финчер, как и они, был человеком дела, ценившим активный физический труд выше, чем филигранную работу духа, и благодаря этой своей особенности прекрасно дополнял Гавальда.

Слева от Гавальда съежился тощий Хуан Фелипе Мартин. Ему, наверное, было столько же лет, сколько и генералу ордена, которого он поддерживал с тех самых пор, как его избрали адмонитором, то есть негласным контролером. У каждого генерала ордена иезуитов был свой адмонитор, гарантировавший, что преподобный генерал, облаченный полнотой власти, – сознательно или невольно – не примет неверных решений, чреватых роковыми последствиями. Генерала побуждали обсуждать с адмонитором все предстоящие важные решения и прислушиваться к его совету. Пауль задумчиво смотрел на совершенно голый череп испанца и спрашивал себя, не срослись ли духовно Гавальда и Мартин за долгие годы своей совместной работы до такой степени, что стали абсолютно одинаково думать и чувствовать. Впрочем, мысль эта была еретической: ведь если так оно и было, то должность адмонитора была лишней.

Остальные пять мужчин за столом, каждый из которых перешагнул пятидесятилетний рубеж, были ассистентами генерала ордена: Винченцо Динале представлял Италию; Пьер Гратон – Францию; Мигель Томео – Испанию и испаноязычные страны; Конрад Мергенбауэр – Германию, Австрию, Бельгию, Нидерланды, Польшу и Венгрию; Стюарт Каннингэм представлял англоязычные страны. Это были доверенные люди генерала. И то, что все они собрались сегодня здесь, подчеркивало важность ситуации.

Финчер коротко, но вежливо поздоровался с Паулем и предложил ему занять место за столом. Затем он повернулся к молодому иезуиту, который привел Пауля и собирался покинуть помещение.

– Задержитесь ненадолго, отец Криспи, и расскажите нашему гостю, что вы узнали сегодня утром. Это заинтересует его, ведь он был очень близок с отцом Сорелли.

К молодому священнику снова вернулась замеченная Паулем нервозность. Он неуверенно огляделся и указательным пальцем поправил на переносице сползшие на нос очки.

– Но… я ведь все уже рассказал, и не единожды. Сначала полиции. А затем и вам.

– Думаю, брату Кадрелю стоит узнать обо всем из первых рук, – непреклонно ответил Финчер и посмотрел на Пауля. – Отец Андреа Криспи, собственно говоря, именно тот человек, который обнаружил Сорелли.

– А, – только и ответил Пауль, не спуская глаз с нервного молодого священника.

Он не знал, действительно ли ему хочется выслушивать этот доклад. Каждая мысль об убитом усиливала болезненное давление, поселившееся у него в груди сегодня утром после звонка Финчера. С другой стороны, был еще сон, и его значение Пауль сможет разгадать лишь в том случае, если получит больше информации.

Криспи, стоявший возле стола, вцепился тонкими, почти девичьими пальцами в спинку стула.

– Собственно, рассказывать особенно не о чем. Рано утром я отправился на Яникул на пробежку. Я бегаю каждый день, если позволяет погода.

– Отец Криспи уже дважды пробежал марафон, – вставил Финчер.

– Да, – пробормотал Криспи и, повернувшись к Паулю, продолжил: – Как бы там ни было, сегодня утром меня неожиданно прихватило. Мне нужно было срочно… ну, да вы меня понимаете. Поблизости туалетов не было, и я углубился в кустарник. Может, это случайность, а может, меня вел сам Господь, но неожиданно прямо перед собой, на земле, я увидел отца Сорелли. Сначала я его совсем не признал, просто понял, что это человек. Ведь в подлеске было еще темно… Но подойдя ближе, я увидел его и нож у него в груди. Повсюду была кровь и…

Криспи сглотнул и утер пот со лба рукавом своего черного пиджака. У него был такой вид, будто он вот-вот рухнет от волнения, если не будет крепко держаться за стул.

– И что дальше? – спросил Пауль.

– Его лицо… На него было страшно смотреть!

Пауль наклонился к Криспи.

– Почему?

– Он так странно улыбался.

– Сорелли? – продолжал недоумевать Пауль. – Улыбался?

Криспи снова сглотнул и несколько раз кивнул.

– Это была прямо-таки счастливая улыбка, будто он радовался своей смерти. А потом я заметил у него на лбу ужасный знак. Должно быть, его вырезал убийца.

Когда Криспи, потрясенный воспоминанием, снова замолчал, Пауль вопросительно обвел глазами собравшихся.

– На лбу отца Сорелли красовалось число Зверя, – пояснил ему Финчер.

– Что? – растерянно крикнул Пауль.

– Вы правильно меня поняли: 666.

Кулак Мергенбауэра рухнул на столешницу, отчего задрожали стаканы и графины с водой.

– Очевидно, у убийцы зловещее чувство юмора.

– Будь вы правы, мы могли бы и посмеяться, – прогудел Финчер.

– Я не понимаю, к чему вы клоните, отец Финчер, – признался Пауль.

Генеральный секретарь одарил Криспи натянутой улыбкой.

– Спасибо, отче, вы можете идти.

Благодарный Криспи, пошатываясь, покинул помещение и закрыл за собой дверь – несколько громче, чем следовало.

– Доброму отцу Криспи это далось нелегко, – заметил Динале, ассистент генерала по вопросам Италии. – Но учитывая, что ему довелось пережить, его можно понять.

Финчер бросил печальный взгляд на дверь, за которой исчез Криспи.

– Возможно, вскоре все мы превратимся в дрожащих и жалких существ… – После недолгой паузы он добавил: – Когда дьявол впервые постучит в нашу дверь.

Гавальда, до этого момента молча слушавший, наморщил и без того изрезанный морщинами лоб.

– Вы действительно придаете числу 666 большое значение, Дэвид?

– До тех пор пока нам неизвестны все детали, было бы легкомысленно предполагать, что за данным событием стоит лишь желание пошутить, – ответил Финчер. – С таким же успехом можно предположить, что и само убийство отца Сорелли было совершено лишь из желания позабавиться.

– Однако мы ничего не знаем наверняка, – возразил Хуан Фелипе Мартин. – Пока что мы беспомощно бродим среди предположений, как в густом тумане.

Финчер поднял свои огромные руки в успокаивающем жесте.

– Мы должны сделать все для того, чтобы туман рассеялся. Господь направит наши стопы на верный путь, а брат Кадрель прибыл из Австрии, чтобы помочь нам в этом.

– То есть как? – изумился Пауль. – Почему вы приказали мне приехать?

Финчер не успел ответить ему, поскольку в этот самый момент в дверь постучали.

8

Рим, Борго Санто-Спирито

– Простите, что помешал. – Отец Криспи лишь наполовину просунул голову в проем двери, будто опасаясь, что ему вновь придется отвечать на неприятные вопросы. – Но здесь стоят дама и господин, которые непременно хотят поговорить с вами, ваше преподобие.

Гавальда вздохнул и неожиданно показался Паулю очень уставшим.

– Только не сейчас, когда мы обсуждаем несчастье, случившееся с отцом Сорелли.

– Об этом они и хотят поговорить, – робко возразил отец Криспи. – Эти господа из полиции. Они расследуют дело об убийстве отца Сорелли.

– Это все меняет, – ответил генерал, однако в голосе его не было энтузиазма. – Разумеется, мы их примем. – Когда Криспи снова закрыл дверь, чтобы позвать посетителей, Гавальда быстро обвел взглядом присутствующих и добавил: – Возможно, мы узнаем нечто новое. Нечто, что прольет свет на это темное дело.

Вскоре Криспи провел в помещение обоих сотрудников уголовной полиции, и они сели рядом с Паулем. Главной в этой паре была женщина, представившаяся как комиссар Клаудия Бианки; Пауль решил, что ей лет тридцать пять – сорок, то есть она немного моложе, чем он. Она была среднего роста, и стройность, свойственная юным девушкам, уже оставила ее, что, однако, вовсе не умаляло ее привлекательности. Средней длины темно-русые волосы обрамляли ее на первый взгляд кроткое лицо, но стоило Паулю присмотреться внимательнее, как он заметил в серо-голубых глазах женщины решимость.

Ее напарник, Альдо Росси, был помощником комиссара.

Пауль подумал, что этот худой мужчина со смуглой кожей и черными вьющимися волосами наверняка родом с юга Италии. Росси был примерно на пять лет моложе своей начальницы. Между ними чувствовалось скрытое напряжение, которое Пауль прочитал по незначительным жестам и взглядам.

Гавальда коротко представил присутствующих, Пауля – в последнюю очередь.

– Брат Кадрель приехал из Австрии, чтобы попрощаться с отцом Сорелли.

Росси с любопытством посмотрел на Пауля.

– Так, значит, вы хорошо знали погибшего, отец Кадрель?

Пауль кивнул, а затем поправил Росси:

– Не отец, а брат Кадрель.

– А в чем разница?

– Я не священник, я член ордена в миру.

– Так, значит, вы не настоящий иезуит?

– Отчего же. Мы, члены ордена, не являющиеся духовными лицами, также даем обет послушания, бедности и целомудрия. Но Общество Иисуса выполняет такие разнообразные задания, что в некоторых местах брат-мирянин может справиться лучше, чем священник.

Клаудия Бианки вмешалась в разговор:

– А где ваше место, брат Кадрель?

– Я руковожу интернатом в Австрии, точнее – на озере Мондзее.

– Но такую работу мог бы выполнять и священник, не правда ли?

Конрад Мергенбауэр, ассистент генерала, отвечающий за интернат Пауля, почувствовал, что ему пора объяснить ситуацию. Улыбка его при этом была в лучшем случае снисходительной, в худшем же – высокомерной.

– В образование иезуита входит тщательное изучение нескольких наук. Однако одна из них, разумеется, все же является основной, и у священника это, естественно, теология и философия. Брат-мирянин же, напротив, может специализироваться в тех областях, которые помогут ему при ведении мирских дел.

Комиссар решила проигнорировать слова Мергенбауэра и обратилась напрямую к Паулю:

– И в какой области вы специализируетесь, брат Кадрель?

– В юриспруденции, – ответил Пауль.

Она изумленно подняла одну бровь.

– Так вы юрист?

Пауль позволил себе придать своему тону легкую ироничность, однако смягчил ее теплой улыбкой.

– Человек, изучавший юриспруденцию, так и называется.

Не обращая внимания на маленькую колкость, Клаудия Бианки задала следующий вопрос:

– Нужно ли быть юристом, чтобы руководить интернатом?

– Это, по крайней мере, не помешает.

Пауль не успел ничего добавить, как Мергенбауэр снова вмешался в их разговор:

– Построить интернат на озере Мондзее практически из ничего – это, знаете ли, непростая задача. Без участия брата Кадреля, без его тонкого чутья в юридических вопросах нам бы вряд ли это удалось. Более того: без него весь проект никогда бы не был начат.

Мергенбауэр откинулся на спинку обтянутого кожей стула и бросил на Пауля благосклонный взгляд, будто заслуги последнего автоматически считались и его заслугами. Мясистые руки, скрещенные на внушительном животе, превратили Мергенбауэра в карикатуру на сытого, довольного собой и миром святошу.

Но комиссар опять наказала его невниманием. Она, похоже, твердо решила спрашивать обо всем, что касалось Пауля, у него лично. Это не вызывало у него неприязни, ведь ему нечего было скрывать. Но он не хотел бы оказаться на месте подозреваемого, которого она допрашивает, и уж точно – подозреваемого с нечистой совестью. Пауль отнес ее к числу людей, которых в детективах обычно называют «крепкими орешками».

– Откуда у вас такой интерес к сиротам, брат Кадрель? Вы тоже воспитывались в приюте?

Пауль снова улыбнулся.

– Вы угадали, commissario.

Клаудия Бианки, оставаясь серьезной, продолжила:

– Я никогда не угадываю, а делаю выводы. Я также предположила, что отец Сорелли стал для вас своего рода вторым отцом.

– И снова вы правы. Как вы пришли к такому заключению?

Она покосилась на Гавальда.

– Но ведь, как сказал его преподобие, вы приехали из Австрии, чтобы попрощаться с Сорелли. А этот факт позволяет заключить, что вы с ним были в близких отношениях.

Пауль выпил немного воды, и его мысли унеслись в прошлое, в сиротский приют, где он провел большую часть своего детства. Это было старое здание, бывший монастырь, с узкими комнатами и длинными темными коридорами. Но в воспоминаниях Пауля он вовсе не был мрачным. Иезуиты, заботившиеся о нем, были дружелюбными и чуткими людьми, особенно отец Сорелли.

– Мои родители австрийцы, из Зальцбурга, – пояснил он. – Они погибли в Риме в автокатастрофе, когда приехали сюда в отпуск. Я ничего об этом не помню, мне ведь тогда было всего три года. Как выяснилось в результате старательной и кропотливой работы римских властей, мать и отец – мои единственные кровные родственники. Вот так я и очутился в сиротском приюте у иезуитов, на Виа Ардеатина. Им руководил очень чуткий священник, Джакомо Анфузо, душа которого всегда была открыта для детских проблем. Это доказывает, что и священники могут быть хорошими директорами сиротских приютов.

Сделав последнее замечание, он посмотрел на Мергенбауэра, и тот дружелюбно кивнул ему. Очевидно, у ассистента генерала, который был родом из Баварии, сегодня был день снисходительности.

Помощник комиссара Росси, уже некоторое время нервно ерзавший на стуле, наконец нашел возможность вставить слово:

– Может, вернемся к Сорелли? Как вы с ним познакомились?

– Он работал воспитателем в сиротском приюте, – ответил Пауль, глядя, однако, не на Росси, а на его начальницу. – Как-то так вышло, что мы с ним с самого начала прониклись друг к другу симпатией, только не спрашивайте меня почему. В раннем детстве никто не доискивается причин, а просто радуется подобным отношениям. Сегодня можно было бы спокойно сказать, что мы нашли общий язык.

– Когда вы в последний раз видели Сорелли? – снова задал вопрос Росси.

– В октябре прошлого года, когда праздновали пятилетие со дня основания интерната «Николай Бобадилья». Я пригласил Сорелли поучаствовать в праздновании в качестве почетного гостя, поскольку его поведение как воспитателя и до сегодняшнего дня служит нам примером.

Росси вопросительно посмотрел на него.

– Николай кто?

– Николай Бобадилья был одним из соратников Игнатия Лойолы, с помощью которых тот основал Общество Иисуса.

– А, так, значит, особо благочестивый человек.

Пауль не смог удержаться от насмешливой улыбки.

– Не совсем. Вообще-то он был настолько непослушен, что Игнатию неоднократно приходилось увещевать его. Но мне показалось, что именно это качество свойственно детям, которым только еще предстоит найти свой путь в жизни. Нельзя обойтись без ошибок, если человек хочет отыскать правильный путь. Это мне однажды объяснил Сорелли, много лет тому назад, когда обнаружил, что я ворую яблоки.

С грустью Пауль вспомнил тот день в конце лета, когда синьор Сарфатти, приветливый торговец фруктами и овощами, приехал в сиротский приют на своем громыхающем пикапе. Сарфатти оставил машину во дворе, а сам пошел сообщить о доставке.

И Пауль увидел корзину, полную светящихся красных яблок, которые, казалось, насмехались над ним. Только одно яблочко, никому не будет от этого вреда, сказал он себе и подбежал к пикапу. Когда он дотянулся до корзины, одно яблоко, будто само по себе, превратилось в три. Пауль поспешно спрятался за сараем для сельхозтехники, чтобы беспрепятственно уничтожить свою добычу. Но другой мальчик, Стефано Армеллини, увидел его и наябедничал на него Сорелли. Сорелли устроил им обоим нагоняй – Паулю за кражу, а Стефано за доносительство. В результате оба стали порядочными людьми. Армеллини, в отличие от Пауля, не присоединился к Обществу Иисуса, но Пауль слышал, что тот поселился в Милане и стал выдающимся педиатром.

Росси хотел задать еще несколько вопросов, но комиссар одним движением руки заставила его замолчать и повернулась к Паулю:

– Брат Кадрель, вы можете как-то объяснить убийство отца Сорелли?

– Нет, не могу.

Она обратилась с тем же вопросом к остальным присутствующим. Однако ответ остался прежним.

– Отец Сорелли был выдающимся членом Общества Иисуса, – заметил его преподобие. – Разве мог его кто-то ненавидеть?

– Возможно, причины ненависти следует искать в его профессиональной деятельности, – предположила Клаудия Бианки. – Разве он не работал на Ватикан?

Финчер подтвердил это и добавил:

– Он руководил раскопками под Ватиканом.

– Вы имеете в виду старые могильники?

И снова Финчер дал утвердительный ответ.

– Как он получил необходимую квалификацию?

– Отец Сорелли был не только специалистом по вопросам религии. Он также изучал археологию, а в дни своей молодости работал в Париже, во Французском египтологическом обществе. – Финчер тихо вздохнул. – Я не могу вспомнить ничего такого, что могло бы объяснить его убийство. Кстати, не могли бы вы рассказать нам детали преступления, комиссар Бианки?

– Они, по меньшей мере, необычны. – Комиссар сунула руку в темно-коричневую кожаную сумку, лежавшую рядом со стулом, достала из нее пакет и положила его на стол. – Это орудие убийства. Может ли кто-нибудь из присутствующих что-то сказать на сей счет?

Пауль одновременно зачарованно и с отвращением посмотрел на кинжал с окровавленным лезвием. Там, где оружие не было запятнано кровью, оно сияло серебром.

Лысая голова адмонитора повернулась к Клаудии Бианки.

– Почему вы задаете этот вопрос нам, комиссар? Вы же не думаете, что один из нас убил отца Сорелли!

– Разве такое могло прийти мне в голову? – Слабо улыбнувшись, комиссар выдержала пронзительный взгляд Мартина. – Я обращаюсь к вам как к экспертам в духовных вопросах и лишь прошу совета, господа. Если вы пристальнее приглядитесь к кинжалу, то с легкостью угадаете в его отделке религиозный мотив.

Пакет переходил из рук в руки, и наконец Мартин сказал:

– Адам и Ева в саду Эдема – сюжет известен даже ребенку. Для этого нет нужды обращаться к экспертам в духовных вопросах, как вы изволили выразиться.

– Возможно, такая нужда все же есть, – возразила ему комиссар, когда оружие снова оказалось перед ней на столе. Она подняла пакет повыше. – Он очень тяжелый, этот кинжал. Экспертиза, вероятно, докажет, что он состоит из чистого серебра. И посмотрите на рукоять, когда я поверну оружие. – Она опустила кинжал острием вниз. – Теперь древо будто бы пронзает Змия. Это вам ни о чем не говорит?

– А о чем это должно нам сказать? – удивился Винченцо Динале. – Образец художественного промысла с религиозным мотивом. Ну и что с того?

– Убитый был священником, – напомнил им Росси.

– И что? – повторил Динале. – Убийца был склонен к черному юмору?

– Мне такой вывод кажется чересчур простым, поверхностным, – возразила ему Клаудия Бианки. – Кинжал слишком дорого стоит, чтобы пользоваться им для глупых шуток. Посмотрите-ка вот на это. – Она нагнулась и выудила из сумки еще кое-что – фотографию, которую положила на темно-коричневую столешницу, чтобы все смогли рассмотреть изображение; на нем было лицо убитого с той странной улыбкой, о которой упомянул Криспи, и числом 666 на лбу.

Для Пауля это оказалось потрясением. Он вспомнил свой кошмар и не мог решить, что хуже: воспоминания о видениях или снимок убитого. Однако мысль о том, чтобы рассказать о своем сне полицейским, он отбросил сразу же. Не потому, что боялся выставить себя на посмешище, а потому, что всерьез решил выяснить, что же означал его сон.

– Число это вам, бесспорно, известно, – заметила комиссар.

– Число Зверя из Откровения Иоанна Богослова, разумеется, – ответил ей Гавальда. – Отец Криспи уже рассказал нам, что убийца изуродовал бедного отца Сорелли, но мы не знаем, что и думать по этому поводу.

– Это число Зверя, который в Откровении Иоанна Богослова также называется «драконом» или «змием», и это символ Сатаны. – Комиссар Бианки по очереди посмотрела в глаза каждому из собравшихся иезуитов. – Этим кинжалом, на котором изображена пронзенная змея, убили Сорелли, и на лбу убитого преступник оставил знак Зверя – Змия. В этом есть какой-то глубинный смысл!

– Откуда вы знаете, что это сделал убийца? – неожиданно произнес Пауль.

– То есть? – раздраженно спросила его Клаудия.

Пауль указал на фото.

– Я имею в виду число зверя. Неужели в этом может быть замешан только убийца? Ведь кто-то другой тоже мог оставить этот знак?

– Теоретически мог, – согласилась Клаудия Бианки. – Но я считаю, это крайне маловероятно. С моей точки зрения, 666 – это ключ к разгадке, оставленный нам убийцей. Если мы разгадаем его смысл, то, вероятно, узнаем и мотив – а возможно, и имя преступника!

Адмонитор сделал неопределенный жест правой рукой.

– Над разгадкой Откровения и числа Зверя ломает голову уже не одно поколение теологов. Если вы хотите таким образом найти убийцу отца Сорелли, то боюсь, ничего у вас не получится, комиссар.

– Посмотрим, – пробормотала Клаудия Бианки и достала из сумки еще один пакет; в нем лежала золотая цепочка с медальоном в форме сердца. – Кому-нибудь из вас знакома эта цепочка? Должно быть, она принадлежала Сорелли. Мы нашли ее недалеко от трупа.

Никто цепочку не узнал.

– А вы, брат Кадрель? – спросила Клаудия Бианки.

– Нет; откуда мне знать?

– Вы, по вашим собственным словам, были хорошо знакомы с Сорелли, общались с ним на протяжении многих лет. В те годы он, должно быть, выглядел вот так.

Она открыла медальон, не доставая его из пакета, и взгляд Пауля упал на обе выцветшие фотографии. На одной из них, без сомнения, был Сорелли, молодой Сорелли, каким он сохранился в памяти Пауля. Но кто эта женщина? Пауль ее не знал, и все же лицо на фотографии необъяснимым образом показалось ему знакомым. Будто много лет назад он видел ее, но с тех пор прошло столько времени, что воспоминаний о ней не сохранилось.

9

Маленькая монастырская келья

Оба лица были молодыми и старыми одновременно, знакомыми и чужими, представляли собой воспоминания О том времени, которое все еще отчетливо стояло у нее перед глазами, но с которым ее больше ничто не связывало.

У нее остались только воспоминания. И этот медальон С двумя фотографиями. Во всяком случае, так она считала уже очень долго – полжизни.

Но теперь, всего час тому назад, она слышала его голос, она говорила с ним! Все это казалось ей нереальным, почти сном. Она не осмелилась сказать ему много, они ей этого не позволили. Но она обрадовалась, что ей вообще позволили поговорить с ним. Скоро она снова увидится с ним, уже скоро!

Это они ей пообещали как плату за то, что она поговорит с ним по телефону.

Хриплое хихиканье вырвалось из ее горла. Вот ведь болваны! Им вовсе не надо было ничего ей обещать. Она была счастлива, так счастлива наконец-то снова слышать его голос.

А если бы он пришел, что бы произошло?

Разумеется, она не могла повернуть время вспять, не могла наверстать упущенные годы. Но она этого и не хотела. Она хотела кое-что узнать, и только он один мог ей это сообщить.

Укол в груди, будто яростный невидимый кинжал, дал ей понять, что времени у нее осталось не много. Мария закрыла медальон и обхватила его обеими руками, сложив их в молитве.

Надеюсь, онпридет скоро, скоро, скоро…

10

Рим, Борго Санто-Спирито

Пауль вместе с Дэвидом Финчером и обоими полицейскими направился в спальные помещения, расположенные в другом конце здания. Он забрал свою дорожную сумку и присоединился к остальным, поскольку Финчер решил воспользоваться случаем и показать ему его комнату. С момента приезда в Рим у Пауля ещё не было случая позаботиться о том, где остановиться, и потому он очень обрадовался, что сможет жить в курии генерала ордена иезуитов.

– Это комната отца Сорелли. – Финчер остановился у одной из дверей и, слегка откашлявшись, добавил: – Была.

Между дверью и косяком красовалась какая-то наклейка, печать.

– Значит, наши коллеги в форме уже побывали здесь, – заметил помощник комиссара Альдо Росси.

Финчер кивнул.

– Еще в первой половине дня карабинеры опечатали помещение. Они сказали нам, что никто не должен входить сюда, не получив предварительно разрешения у полиции.

– И вы, разумеется, не нарушили этого распоряжения. – Едва заметным движением Росси поднес большой палец правой руки к печати и разрезал ее ногтем. – Пожалуйста, господа, оставайтесь снаружи.

Он открыл дверь и вошел, за ним вошла и его начальница. Пауль заглянул внутрь маленького помещения. Узкая кровать, тумбочка, шкафчик, письменный стол и старое офисное кресло, да еще битком набитая книжная полка – вот и вся обстановка. Рядом с распятием висело еще одно настенное украшение – фотография в строгой рамке. Мужчина и мальчик с футбольным мячом под мышкой. Это была та же фотография, которая стояла у Пауля на тумбочке. У Пауля от увиденного закружилась голова, и ему пришлось опереться на стену.

Клаудия Бианки резко повернулась к нему.

– Что с вами?

Он выжал из себя вымученную улыбку.

– Просто легкое недомогание, комиссар. В отличие от вас я в таких вещах участвую не каждый день.

– Заметно, что вы с Сорелли были близки.

Комиссар вернулась к своей работе: она натянула медицинские перчатки, прежде чем начала открывать ящики письменного стола, шкафа и тумбочки. Росси в это же время, тоже надев перчатки, стал снимать с полки книги, одну за другой, и пролистывать их.

Пауль неловко достал носовой платок и смахнул испарину со лба. Финчер бросил на него взгляд, значение которого ему не удалось расшифровать. Может, в его глазах было сочувствие? Или нечто другое, какой-то подозрительный интерес, который Пауль не мог разгадать?

– Очень много книг о римских катакомбах, – заметил Росси, возвращая том большого формата обратно на полку.

– У отца Сорелли профессиональные интересы сочетались с личными, – пояснил Финчер.

После того как Клаудия Бианки осмотрела все ящики стола и полки шкафа, она разочарованно покачала головой.

– Не думаю, что мы здесь что-нибудь найдем. Возможно, криминалистам повезет больше. – Она покосилась на часы. – Кстати, люди Монелли уже давно должны были приехать.

– Совсем ничего, что могло бы хоть как-то нам помочь? – переспросил Росси.

– Похоже, что нет, – ответила его начальница и неожиданно повернулась к Финчеру. – Здесь же никто не рылся до того, как помещение опечатали?

Финчер несколько напряженно улыбнулся.

– Разумеется, нет, commissario. Сразу после того, как сегодня утром нам позвонили ваши коллеги и попросили запереть комнату, мы выставили здесь достойного доверия священника. Спросите у карабинеров. Он стоял у двери, когда они приехали.

Бианки и Росси вышли. Помощник комиссара закрыл за собой дверь и заново опечатал ее.

– Наши коллеги-криминалисты скоро будут здесь, – сообщила комиссар. – Мы, разумеется, еще раз побеседуем с вами, отец Финчер. До свидания.

– Позвольте мне проводить…

– Благодарю, мы сами найдем выход.

Финчер продолжал смотреть им вслед, даже когда они покинули коридор и скрылись из поля зрения. Когда он наконец стряхнул оцепенение, на его лице было встревоженное выражение.

– Боюсь, на следующей исповеди мне действительно будет в чем покаяться.

Пауль, уже собиравшийся взять дорожную сумку, изумленно уставился на него.

– В чем?

– В том, что я солгал полиции.

11

Рим, Борго Санто-Спирито

– Что ты думаешь об этих ребятах? – спросил Альдо Росси, когда они стояли у штаб-квартиры иезуитов. – Почему-то они показались мне немного не от мира сего. Что касается меня, то я рад снова оказаться на свежем воздухе.

Он глубоко вздохнул и подставил лицо свежему ветру, который большей частью разогнал нависшие над Римом тучи. Теплое весеннее солнце сияло на крышах города, но вскоре должно было исчезнуть за ними.

Клаудия бросила взгляд через плечо, на большое здание, из которого они только что вышли.

– В одном ты прав. Иезуиты живут в собственном мире, где существуют другие законы.

– Плевать. Главное, чтобы братья придерживались наших законов. Если же нет, то у нас появится много работы!

– Вообще все это странно, – вздохнула Клаудия. – Генерал ордена и его команда менеджеров показались мне скорее исполненными любопытства, чем потрясенными. Будто со смертью Сорелли у них возникла проблема, куда более серьезная, чем вопрос, кто же убил одного из них. Кроме того, брат Кадрель вызвал у меня кое-какие подозрения.

– Но почему? Он же только что прибыл в Рим.

– Вот именно! В Австрии он руководит интернатом, что, должно быть, является очень ответственной работой. Но уже спустя несколько часов после того, как о смерти Сорелли становится известно, мы встречаемся с ним здесь, в Риме.

– Если он и правда был так близок с Сорелли, то это вполне понятно.

– Гм, возможно. Но почему он сразу же удостоился аудиенции у генерала ордена в присутствии всех высокопоставленных иезуитов? Чем был так важен Сорелли?

– Возможно, дело не в Сорелли, а в Кадреле. Клаудия кивнула, соглашаясь.

– Именно. Однако в таком случае дело становится еще более загадочным, поскольку Кадрель занимает в иерархии ордена куда более низкую ступень, нежели Сорелли.

– А если мы заблуждаемся? Возможно, это собрание было совершенно безобидным.

Перед мысленным взором Клаудии возникли генерал ордена и его советник, а также группа пожилых мужчин. Все они были в черном, с серьезными лицами. Как постаревшие солдаты, охраняющие клад, подумала она. Или рыцари. Но по какому делу собралось это судилище?

– У нас пока слишком мало фактов, чтобы отбрасывать какие-либо теории, Альдо. Прежде всего на повестке дня кропотливая криминалистическая работа. У нас назначена встреча в Ватикане, возможно, она даст нам кое-какую информацию. – Клаудия подняла голову и посмотрела поверх окружающих ее крыш в сторону Ватикана, где в солнечных лучах переливался созданный Микеланджело купол высотой более чем в сто тридцать метров. – Поскольку погода чудесная, предлагаю пройтись.

Чем ближе они подходили к Ватикану, тем большим становилось число прохожих, стремившихся туда же, куда и они. Утром, должно быть, никто и не рассчитывал, что так распогодится. Теперь, казалось, все приехавшие в Рим туристы спешили воспользоваться этим и полюбоваться куполом собора Сан-Пьетро в солнечных лучах. Школьники, вопя, бегали вокруг учителей, маленькие и большие туристические группы послушно следовали за своими экскурсоводами, а японцы с фотоаппаратами громким голосом отдавали команды, будто речь шла о штурме тихоокеанского острова. На стыке Борго Санто-Спирито и Виа дель Сант-Уффицио была такая давка, что продвижение вперед в ближайшее время казалось невозможным.

– До встречи остается еще двадцать минут, – заметил Альдо, бросив быстрый взгляд на часы. – Давай зайдем в какой-нибудь бар, пока толпа не рассеется. Мы оба с самого утра ничего не ели, если я не ошибаюсь.

– Не ошибаешься. – Клаудия тут же почувствовала слабость. – Я просто умираю от голода.

В углу бара им удалось найти свободный столик – крошечный, с двумя плотно придвинутыми друг к другу стульями. Клаудия заказала горячий бутерброд с салями и сыром и стакан свежевыжатого апельсинового сока, а Альдо – кусок фруктового торта и колу. Клаудия жадно вонзила зубы в свою калорийную закуску и стала есть с большим удовольствием. Но когда Альдо заговорил, аппетит у нее мгновенно пропал.

– Я хочу еще раз извиниться перед тобой за вчерашнее, Клаудия. Я не шучу, поверь мне. Кроме того, мне вовсе не свойственно вот так…

– Тихо! – прикрикнула она на него.

Ей было неприятно, что он напомнил ей о том случае, и к тому же она не могла придумать более неподходящего места для подобного разговора, чем переполненный, шумный бар. Кроме того, между ней и Альдо все уже было сказано.

– Это по-прежнему стоит между нами. Мы сможем выкинуть эту проблему из головы, только если обсудим ее!

Голос Клаудии стал ледяным.

– С головой вообще-то ситуация довольно забавная. Если уж в нее что-то попало, то выкинуть это не представляется возможным. Вероятно, стоит попытаться что-то объяснить, что-то приукрасить, но что сделано, то сделано, а что сказано, то сказано.

Лицо Альдо омрачилось; он, казалось, смутился.

– Так нечестно. Я прилагаю все мыслимые усилия к тому, чтобы все уладить. Но ты просто закрываешься от меня, будто тебе это ни к чему. Я уже начинаю думать, что ты обрадовалась, когда нашла предлог положить конец всему, что было между нами. – Он тяжело вздохнул. – Но я этого не понимаю!

– Так, значит, по-твоему, это предлог? Дискуссия окончена, Альдо. – Покачав головой, Клаудия встала и положила на столик купюру в десять евро. – Считай, что я тебя пригласила. А теперь идем, монсеньор Уэхара ожидает нас!

12

Рим, Борго Санто-Спирито

Пауль Кадрель стоял у единственного окна своей комнаты и смотрел на деловой Рим, спешащих прохожих и проносящиеся мимо авто. Казалось, никому нет дела до смерти старого иезуита. Мысли Пауля по-прежнему беспорядочно метались, но хаос в его голове еще больше усилился с тех пор, как Дэвид Финчер откровенно признался, что солгал полиции.

Генеральный секретарь упросил Пауля подождать, пока его не позовут для дальнейшей беседы.

Все это не нравилось Паулю. С каждой проведенной здесь минутой росли его сомнения и увеличивалось количество вопросов. Изначально он прилетел в Рим, чтобы попрощаться со старым другом и приемным отцом. Однако теперь Паулю казалось, что он находится здесь по совершенно другой причине, причине, о которой ему ничего не известно. И он не был уверен, что вообще хочет узнать о ней, но выбора у него не оставалось. Он иезуит, а значит, обязан слушаться своего генерала.

– Входите, – сказал Пауль, когда в его дверь постучали. Генеральный секретарь просунул в дверь свое массивное тело, и Пауль удивился. Неужели у этого занятого человека нет других забот, кроме как приглашать его на беседу? Здесь явно дело не в чересчур услужливом нраве, вынудившем секретаря взяться за исполнение подобного поручения.

– Вы свободны, брат Кадрель?

Пауль кивнул и указал на дорожную сумку, стоявшую на полу между кроватью и гардеробом.

– Разобрать вещи я могу и попозже.

– Хорошо; тогда, пожалуйста, следуйте за мной!

Сначала Пауль подумал, что Финчер снова проводит его в конференц-зал, где он беседовал с генералом и его советниками. Но они прошли через другую дверь в другое помещение, почти такое же большое, как и конференц-зал, хоть и казавшееся меньше из-за книжных шкафов, закрывавших стены от пола до потолка и набитых книгами. Пахло бумагой, старыми книгами, и Пауль решил, что этот запах ему очень нравится. Он всегда любил книги.

Сидя в массивных кожаных креслах, их ожидали двое: Жан Кристоф Гавальда и Хуан Фелипе Мартин. Пауль и Финчер заняли два стоящих рядом с ними кресла. На столике между ними была пара бокалов и прозрачная бутылка со стеклянной пробкой. Бутылка была примерно наполовину наполнена темной, поблескивающей золотом жидкостью.

– Коньяк, добрая влага с моей родины, – пояснил Гавальда, наполнив четыре бокала. – Выпьем по глотку, прежде чем обратиться к серьезным вещам. Недавние события довольно безрадостны.

Пауль лишь пригубил напиток. Он вообще мало пил, а сегодня к тому же почти ничего не ел, поэтому французский коньяк мог повлечь за собой нежелательные последствия.

Финчер, напротив, выпил коньяк, как воду, облизал губы и несколько громче, чем следовало, поставил бокал обратно на столик. Затем он повернулся к Паулю и окинул его пронзительным взглядом.

– Пауль, то, о чем мы будем здесь говорить, не должно коснуться чужих ушей ни при каких обстоятельствах! Дайте нам слово!

– Даю слово, – не колеблясь ответил Пауль; ему очень хотелось узнать, в какую историю он влип.

Финчер покосился на Гавальда и Мартина.

– Я уже сообщил брату Кадрелю, что солгал полиции. Думаю, нашему гостю не терпится услышать пояснения.

Генерал подмигнул своему секретарю, побуждая его продолжать.

Тот снова обратился к Паулю:

– Правда заключается в том, что комнату отца Сорелли обыскали еще до приезда полицейских и до того, как они попросили нас никого в нее не пускать. Некоторые ящики и полки были перерыты, а книги – разбросаны по полу. В комнате царил настоящий хаос. Нам пришлось потрудиться, чтобы привести все в порядок.

Пауль смотрел на американца, не скрывая своего изумления.

– Бы там все убрали? Но ведь… тем самым вы, возможно, уничтожили важные улики. Улики, которые могли привести к убийце Сорелли!

Финчер скривился, но Пауль не смог разгадать выражение его лица. Была ли это неудавшаяся извиняющаяся улыбка или только выражение серьезной тревоги?

– Мы вовсе не хотели уничтожать улики, а надеялись самостоятельно найти что-нибудь прежде, чем это обнаружит полиция. Мы надеялись, что тот, кто обыскал комнату – кем бы он ни был, – мог что-то проглядеть, и это навело бы нас на след убийцы Сорелли. К сожалению, обыск нас разочаровал. Мы ведь люди Божьи, а не сыщики. Вот почему мы вызвали вас в Рим, Пауль.

– Меня? Я вас не понимаю, отец Финчер.

– Вы хорошо знали Сорелли, лучше, чем большинство из нас, и вы по образованию юрист. Во время обучения вам приходилось иметь дело с уголовным правом, методами дознания и всем, что с этим связано.

– Да, но только с точки зрения юриспруденции. Я ведь не полицейский и совершенно определенно ничего не понимаю в работе сыщика.

Слово взял адмонитор:

– Вы не должны зарывать свой талант в землю, брат Кадрель. У вас были высокие отметки по уголовному праву. Вы могли бы оказать значительную помощь полицейским во время следствия.

Постепенно Пауль начал понимать, чего именно хотят от него трое иезуитов. Но это показалось ему таким необычным, что он просто не мог в это поверить.

– Я должен помочь полиции? Вот они меня поблагодарят! Эта комиссар не показалась мне человеком, который охотно позволит заглянуть себе в карты.

– Но удача на нашей стороне, – возразил ему адмонитор. – Чезаре Компаньи посещал колледж иезуитов и всегда был тесно связан с нашим Обществом. Он не откажет нам в желании привлечь вас к расследованию.

– Чезаре Компаньи? Кто это?

– Начальник полиции.

Вот теперь Пауль все же осушил свой бокал, да еще и одним глотком. И пока коньяк наполнял его слегка жгучим, но в целом приятным теплом, он смотрел на трех предводителей своего ордена со смешанным чувством благоговения и удивления.

У Общества Иисуса за плечами довольно бурное прошлое, во время которого его членам приходилось обороняться от преследований и запретов. Не было, пожалуй, ни одного бесчестного поступка, в совершении которого не обвиняли бы иезуитов, начиная со стремления к мировому господству и заканчивая союзом с самим дьяволом. Разумеется, иезуиты всегда отстаивали политические интересы, но якобы делали это лишь для того, чтобы защититься от недоброжелателей. Однако когда Пауль, находясь под влиянием своего воспитания и примера, которым для него всегда служил Ренато Сорелли, принял решение вступить в орден, он не верил, что обнаружит там овеянный преданиями старый кружок заговорщиков. А вот теперь у него создалось иное впечатление и возникло чувство, будто он очутился в другом времени, в давно минувшем столетии, когда иезуиты плели интриги, чтобы свергнуть правительство или посадить на трон другого монарха. Пауль словно очутился в одном из романов Александра Дюма.

– Но в каком качестве я должен выступить? – спросил он, как только сумел преодолеть изумление. – В качестве помощника следователей или вашего шпиона?

– Шпиона? – протяжно повторил Финчер. – Это ужасное слово, оно вызывает ассоциации с холодной войной и покушением на убийство, сделанным из засады. Разумеется, вы должны держать глаза открытыми и информировать нас обо всем, но вы также должны помогать полиций раскрыть убийство отца Сорелли.

– Разумеется, таким образом, чтобы не нарушить наших интересов, – поспешил добавить Мартин. – Общество Иисуса не должно приобрести дурную славу.

Пауль посмотрел на худое лицо адмонитора, напрасно пытаясь понять, что происходит за этим морщинистым лбом.

– И что же может навлечь дурную славу на наш орден?

Казалось, вопрос был неприятен Мартину. Он заерзал в своем кресле, будто его настиг удар невидимой плети.

– Я высказался в общем, – наконец процедил он и сжал узкие губы.

Пауль собрал все свое мужество и заявил:

– У меня возникло впечатление, что вы не говорите мне всей правды. Мы все хотели бы знать, почему Сорелли убили и кто его убил, но решение этой загадки мы вполне могли бы возложить на полицию. Зачем нам вмешиваться, зачем играть в шпионов? Возможно, вы опасаетесь, что убийца Сорелли находится среди нас?

Адмонитор прикинулся возмущенным.

– Да как вам такое в голову пришло?

– Но это ведь очевидно. Тот, кто обыскал сегодня утром комнату Сорелли, скорее всего является иезуитом. В конце концов, это здание вовсе не общедоступное место. К тому же не стоит забывать и о числе 666 на лбу Сорелли, и об орудии убийства – кинжале с религиозной сценкой на рукояти. Все указывает на то, что убийца – выходец из клерикальных кругов.

Улыбнувшись, Финчер хлопнул ладонью по подлокотнику.

– Ну, что я вам говорил? Брат Кадрель рассуждает как истинный криминалист. Иезуитский Шерлок Холмс, так сказать. Он прекрасно подходит для этого задания!

– Ваши советы всегда очень ценны, отец Финчер, – заметил генерал и перевел взгляд на Пауля. – Вы правильно рассуждаете, брат Кадрель. Нам приходится опасаться заговора в собственных рядах.

– Но какую цель преследуют заговорщики? – спросил Пауль, отчасти зачарованный данной новостью, отчасти ошеломленный ею.

– Цель заключается в том, чтобы получить власть над Обществом Иисуса.

– Этого я не понимаю. Ведь вы, преподобный генерал, решаете в нашем ордене все!

– Больше нет. – На почтенный лик Гавальда легла тень. – Я скоро умру. С относительной уверенностью могу сказать: следующего празднования по случаю Рождества я уже не переживу.

– Но… – пробормотал Пауль. – Как же…

– Рак, – сухо пояснил генерал. – Избавьте меня от деталей. В любом случае в ближайшие дни я намеревался созвать генеральную конгрегацию. Но пока ее придется отложить.

Генеральной конгрегацией называлось собрание наставников ордена иезуитов и депутатов из иезуитских провинций, которые собирались только по веским причинам, как правило, чтобы избрать нового генерала ордена. И нечасто случалось, чтобы генерал, все еще исполняющий свои обязанности, созывал конгрегацию для избрания своего преемника.

Пауль пришел к собственным выводам и спросил:

– Почему отец Сорелли был так важен для генеральной конгрегации?

– Потому, что на собрании я собирался предложить его в качестве своего преемника.

После подобного признания Пауль почувствовал, как в нем поднимается жар, какое-то время грозивший перекрыть ему дыхание. Возможно, причиной тому был торопливо проглоченный коньяк, попытался он успокоить себя. Но коньяк был совершенно ни при чем, и Пауль прекрасно это понимал. Причиной были слова Гавальда, именно они смутили его и заставили его кровь вскипеть. Ренато Сорелли в роли нового генерала ордена? Пауль никогда не допускал даже мысли об этом. Разумеется, Сорелли прекрасно подходит на эту должность. Или, с горечью подумал Пауль, подходил: мысль о том, что Сорелли уже нет в мире живых, еще не успела укорениться в его сознании. Точнее, Пауль никогда не думал о том, что однажды должность Гавальда займет другой человек. Несмотря на почтенный возраст, генерал иезуитов казался настолько полным вдохновения и силы, что этот вопрос просто не возникал. И даже сейчас, когда Пауль узнал о болезни старика, он все равно не мог найти у него ни единого признака телесной слабости. Да, генерал действительно казался немного утомленным, но, учитывая происшествия последних дней, это было совсем неудивительно. Пауль глубоко вздохнул и почувствовал себя немного лучше.

– Общество Иисуса – влиятельный орден, но никто не станет совершать убийство, чтобы оказаться во главе его. Какое преимущество он бы получил?

– Доступ к нашим тайнам, – ответил генерал почти небрежным тоном.

– Тайнам? – нерешительно повторил Пауль; разумеется, в архивах ордена находится информация о почти пятисотлетней истории ордена, которую лучше не открывать, но при всем желании он не мог себе представить, что там есть нечто, способное буквально потрясти мир. – Какие тайны могут оправдать убийство?

На лице адмонитора читалось неодобрение.

– Не говорите легкомысленно о том, что вам не ведомо. Нашему ордену, Обществу Иисуса, доверено выполнение одного задания, которое…

Едва заметное движение руки генерала заставило его замолчать.

– Отец Мартин совершенно прав, даже несмотря на то, что он едва не сказал слишком много.

На минуту Гавальда закрыл глаза, будто так он мог четко увидеть те тайны, на волосок от разглашения которых оказался адмонитор. И только когда дыхание его стало тяжелым, Пауль осознал, что генерала настиг приступ боли. Массивный Финчер с удивительным проворством вскочил со своего кресла и побежал в дальний угол помещения, где стоял столик на колесиках, а на нем – несколько бокалов и бутылки. Он налил немного жидкости в один из бокалов и принес его генералу. Все это он проделал с такой целеустремленностью, что стало ясно: подобное случается не впервые.

– Вы взяли с собой болеутоляющее, ваше преподобие? – обеспокоенно спросил Финчер, протягивая Гавальда наполненный на три четверти бокал.

Генерал достал из кармана сюртука маленькую черепаховую коробочку и открыл ее дрожащими пальцами. Он поспешно бросил в рот алую капсулу размером с фалангу пальца и запил ее водой. Финчер забрал у него почти пустой бокал и поставил его на столик между креслами, не сводя взволнованного взгляда с Гавальда. Тот откинул голову, снова закрыл глаза и оставался в таком положении две или три минуты. Наконец он открыл глаза, и на лицо его вернулось осмысленное выражение. Казалось, боль улетучилась так же быстро, как и возникла. Взгляд Гавальда опять был устремлен на Пауля.

– Мы не можем открыть вам все, брат Кадрель. Есть вещи, известные только отцу Мартину, отцу Финчеру и мне. Даже его святейшество там, в Ватикане, не в курсе. Хотите ли вы, несмотря на это, помочь защитить наш орден от зла, уже протянувшего свои жадные лапы?

Патетические слова Гавальда раздражали Пауля, как раздражал и весь этот разговор. Но в нем проснулось любопытство.

Именно поэтому, а не только из послушания, которое следует проявлять к генералу, он ответил:

– Да.

Он понял, что это единственный путь способствовать выяснению причины гибели отца Сорелли. Пауль твердо решил ступить на этот путь, хоть и не имел ни малейшего представления о том, куда он его приведет.

13

Рим, Ватикан

Караульный, швейцарский гвардеец у Порта Санта-Анна, держался вежливо, но с достоинством. Проверив служебные удостоверения Клаудии и Альдо, он скрылся в караульной будке, чтобы позвонить.

Два туриста в ярких рубашках, слишком легко одетых для неустойчивой погоды, остановились, а один мужчина в бейсболке, с цифровой камерой наготове, казалось, размышлял, стоит ли снимать этого швейцарца, охраняющего вход в Ватикан. Гвардейцы были не в сине-красно-желтой парадной униформе, со шлемом и красным плюмажем, знакомой всем из телепередач или по открыткам, а в практичной синей повседневной форме с темно-синим беретом. Когда спутники туриста заскучали и пошли дальше, он торопливо сделал один снимок и побежал догонять товарищей.

Караульный, очень молодой швейцарец, длинный и худой, с лицом, усеянным шрамами от угрей, снова вышел на улицу.

– Пожалуйста, подождите еще немного. Синьор Тарабелла придет за вами.

– Но мы же договорились с синьором Уэхара, – удивленно произнесла Клаудия.

Гвардеец едва заметно пожал плечами.

– Я знаю только, что за вами придет синьор Тарабелла.

Олиндо Тарабелла был начальником безопасности и главным инспектором корпуса жандармов города-государства Ватикан, которые вместе со швейцарскими гвардейцами заботились о безопасности в крохотной стране.

Не оставалось ничего иного, кроме как ждать у Порта Санта-Анна и наблюдать за нескончаемым потоком пешеходов и машин, которые двигались мимо ворот в обоих направлениях. Через этот вход дорога вела к почте Ватикана, к аптеке Ватикана, к редакции «Оссерваторе Романо», к типографии Ватикана и ко многим другим учреждениям крошечного государства, оказывавшего такое сильное влияние на весь мир. Вот почему после первой проверки были также и другие контрольные посты, на которых несли вахту служащие жандармского корпуса.

Жандармы почтительно приветствовали мужчину в расстегнутом черном пальто, под которым был костюм-тройка. Мужчина был невысокого роста и держался, возможно, именно по этой причине, очень прямо. Немногочисленные седые пряди украшали его все еще густые волосы и ухоженные бороду и усы. И хотя этого пятидесятилетнего мужчину им еще не доводилось видеть, Клаудия сразу же поняла, что перед ними Олиндо Тарабелла.

Он поздоровался с ней с несколько подчеркнутой вежливостью и улыбкой, открывшей идеально ухоженные – или вставные – зубы. Улыбка напомнила Клаудии оскал пса.

– Я полностью в вашем распоряжении, – прошелестел главный инспектор. – Скажите же мне, чем я могу вам помочь!

Неужели он хочет у нее что-то выведать? Клаудия решила, что это ему не удастся. Сорелли занимал в Ватикане определенную должность. Следовательно, папское государство питало живейший интерес к тому, как продвигается расследование. На месте Тарабеллы Клаудия вела бы себя точно так же. В конце концов, они с Альдо тоже пришли сюда для того, чтобы получить информацию. Но она не собиралась позволять скользкому как угорь главному инспектору одурачить себя.

– Вам вовсе не надо было беспокоиться и встречать нас лично, синьор Тарабелла, – парировала она, подражая его слащавому тону. – Мы пришли поговорить с монсеньором Уэхара, который, если мы правильно информированы, был правой рукой отца Сорелли. Не думаю, что для этого нам понадобится ваша помощь.

– И все же я вас провожу. Шесть ушей слышат лучше четырех, не правда ли? – Тарабелла самодовольно рассмеялся. – И пусть потом римская полиция не говорит, что Ватикан не оказывает ей содействия всеми доступными ему средствами. А поскольку я, в силу нынешней своей деятельности, хорошо знаком с работой полиции, возможно, я все же могу оказаться вам полезен.

Клаудия понимала, к чему он клонит. Прежде чем получить должность в Ватикане, Тарабелла был заместителем шефа полиции Неаполя. Достичь таких успехов в отравленном каморрой городе мог только профессионал высочайшего ранга. Тем более что о Тарабелле ходили слухи, будто его боятся могущественные боссы каморры.

Полицейские в сопровождении Тарабеллы прошли между церковью Санта-Анна и казармами швейцарских гвардейцев по Виа дель Бельведере. По пути они встретили многочисленных представителей духовенства и людей в штатском; последние могли быть посетителями или же служащими Ватикана.

Клаудия уже давно здесь не была, но за последние годы деловая активность тут, несомненно, увеличилась. Двое рабочих подметали дорогу и собирали сметенный мусор в пластиковые бочки. Группа одетых в черное духовных лиц, очевидно, куда-то спешащих, протиснулась между ними и исчезла в направлении собора Сан-Пьетро. За открытыми воротами гаража два механика возились с пикапом, принадлежащим автомобильному парку Ватикана. Атмосфера здесь, на улицах и площадях города-государства Ватикан, не имела ничего общего с религиозностью.

Тарабелла провел Клаудию и Альдо между апостольским дворцом и музеем Ватикана. У темной винтовой лестницы, издававшей тяжелый запах моющих средств, лифта не было. Они поднялись на третий этаж, где рядом с проходной дверью висела маленькая табличка с надписью «Бюро археологических раскопок». Бюро Ватикана, руководителем которого являлся Сорелли.

– Четвертая дверь слева, – сказал Тарабелла, остановившись у двери. – Просто входите, стучать не надо.

Клаудия остановилась возле двери, на которую указал Тарабелла, и, несмотря на его слова, громко постучала. Возможно, это было проявлением детского упрямства, но главный инспектор не должен указывать ей, что делать, а что – нет.

– Заходите же!

В комнате, которая неожиданно оказалась светлой, за заваленным документами письменным столом сидел человек. На нем был черный костюм с белым воротничком, как у представителей духовенства. Мужчина был не выше Тарабеллы, но казался более худым и жилистым. Судя по всему, он был моложе главного инспектора. Клаудия прикинула, что этому азиату с мелкими чертами лица, в очках без оправы, которого начинаешь воспринимать всерьез со второго взгляда, лет сорок.

Он встал и протянул пришедшим руку для рукопожатия.

– Эйдзи Уэхара, добро пожаловать!

Рукопожатие его было коротким и сильным, и Клаудии это понравилось. Перед ней был человек, который не привык колебаться, однако не любит выпячиваться на первый план. Альдо необычно долго смотрел на Уэхара.

– Вам, наверное, интересно, откуда я родом, – угадал Уэхара его мысли. – Из Осаки, я японец. И, предугадывая ваш вопрос, я действительно католик, а не буддист или синтоист. – Он сухо рассмеялся. – Хотя одно вовсе не исключает другое. У меня на родине немало людей принадлежит одновременно к нескольким религиозным общинам.

– Простите, – пробормотал Альдо и, подчиняясь приглашающему жесту Уэхара, сел в одно из кресел для посетителей. – Но не так уж часто увидишь японца-католика. Услышав вашу фамилию, я решил, что вы африканец.

– Вы не первый, у кого при взгляде на меня на лице читается изумление. Тем, что я достиг, я обязан иезуитам.

– Как так?

– Я ходил в школу, которой руководили иезуиты. И пример святых отцов так меня впечатлил, что я не только перешел в католическую веру, но даже сам стал священником.

– Но вы при этом не иезуит? – уточнила Клаудия.

– Нет, Общество Иисуса не для меня. С моей точки зрения, оно позволяет своим членам слишком много вольностей в повседневной жизни. Я искал более тесной связи с Богом, и эти поиски в конце концов привели меня в Ватикан. Но я очень ценю иезуитов, что значительным образом облегчило мою совместную работу с отцом Сорелли.

Тарабелла, стоявший рядом с креслами, в которых сидели Клаудия и Альдо, сказал:

– Между Ренато Сорелли и монсеньором Уэхара возникли великолепные рабочие отношения, монсеньор Уэхара всегда мне об этом говорил.

Клаудия посмотрела на главного инспектора.

– Почему вы считаете, что это так важно, синьор Тарабелла?

Ее вопрос, похоже, вызвал раздражение у начальника безопасности Ватикана.

– Я не понимаю…

– Мне непонятно, почему вы так прозрачно намекаете на дружеские отношения Сорелли и монсеньора Уэхара. Это важно для расследования убийства? Вы считаете, что мотив можно найти в профессиональных распрях? Это было бы слишком банальной причиной для такого неординарного преступления.

– Нет, конечно, я так не думаю, – фыркнул главный инспектор и впервые дал им понять, что что-то – или кто-то – может вывести его из равновесия.

– Значит, у нас с вами одинаковое мнение на этот счет, – вздохнула Клаудия и снова обратилась к Уэхара: – Тогда позвольте поинтересоваться, монсеньор, что вы делали прошлой ночью?

Но не успел японец воспользоваться возможностью и ответить хоть что-то, как Тарабелла вышел вперед и ударил кулаком по столу.

– Позвольте-позвольте! Не забывайте, что в Ватикане вы только гости и не можете проводить здесь допросы, commissario Бианки. Подозревать монсеньора Уэхара – это же неслыханно!

Клаудия ответила ему совершенно спокойно:

– Я думала, вы хотите помочь нам в расследовании, синьор Тарабелла.

Уэхара примирительно поднял руки:

– Прошу вас, прошу. Смерть отца Сорелли очень опечалила всех нас, не надо нам еще и ссориться. Однако, боюсь, ничего похожего на алиби я предоставить не могу. Я всегда рано ложусь спать, и вчера поступил точно так же.

– Разумеется, свидетелей нет? – уточнил Альдо.

– Вы совершенно правы, – ухмыльнулся Уэхара, и это выглядело почти по-мальчишески. – У католического духовенства подобное, скорее, не принято.

Пока Клаудия размышляла, как бы ей вытянуть из Уэхара хоть какую-то информацию, не вызвав при этом негодования у сторожевого пса Тарабеллы, в дверь, расположенную за письменным столом монсеньора, вошел молодой человек, облаченный в сутану, – очевидно, секретарь, – и сообщил, что в блоке новостей будет показан подробнейший сюжет о смерти отца Сорелли.

– Может, давайте посмотрим вместе? – предложил Уэхара, вероятно, чтобы разрядить обстановку.

Поскольку никто не возразил, секретарь принес дополнительный стул для начальника безопасности, и монсеньор включил маленький телевизор, стоявший на полке у него за спиной, между маленьким распятием и фотографией Папы. Мигнул огонек, и экран зажегся. Диктор сразу же поздоровалась со зрителями и перешла к сенсационной теме блока новостей:

– Прошедшей ночью на Яникуле был жестоко убит уважаемый член Общества Иисуса.

14

Рим, Трастевере

– Прошедшей ночью на Яникуле был жестоко убит уважаемый член Общества Иисуса.

Услышав эти слова, донесшиеся из динамиков телевизора на кухне, звук которого она немного убавила, Антония Мерино оторопела. Она торопливо положила спагетти в две пузатые белые тарелки и отнесла их в нишу, служившую столовой. Ее дочь уже сидела за столом, но не обращала никакого внимания на выпуск новостей, а просматривала журнал, посвященный поп-звездам и модной одежде. По-прежнему держа в руках тарелки, Антония замерла, чтобы не пропустить дальнейшие сообщения диктора.

– …обстоятельства преступления свидетельствуют о ритуальном убийстве. Мой коллега Артуро Коста сейчас находится на месте преступления. Каково положение вещей, Артуро?

Картинка сменилась изображением Яникула, и Антония рассмотрела на заднем плане церковь Сан-Пьетро-ин-Монторио; как только включился прямой эфир, седой репортер в светлом пальто заговорил в микрофон:

– Мы все еще ждем официального заключения об этом ужасном происшествии, Алессандра. Пока что все молчат – и полиция, и Ватикан, и Общество Иисуса. Возможно, именно шокирующие обстоятельства убийства заставляют власти не торопиться с сообщениями.

Снова показали комментатора в студии, а затем – ее коллегу на Яникуле.

– Что именно произошло, Артуро?

Репортер сказал, что труп обнаружили ранним утром и что предположительное орудие убийства – необычный кинжал, вероятно – копия некой реликвии. Помимо этого, убийца вырезал или выжег (точно пока неизвестно) на лбу жертвы 666, число зверя или дьявола, как выразился репортер.

– Это действительно очень похоже на ритуальное убийство, – заключила комментатор. – Есть ли признаки того, что убитый был как-то связан с сомнительными сектами, а возможно, даже с сатанистами?

– Пока что нет, Алессандра, поскольку и Ватикан, и иезуиты не распространяются на данную тему. По крайней мере, нам удалось узнать имя убитого. Он действительно был высокопоставленным членом Общества Иисуса и, говорят, занимал важную должность в Ватикане.

– И как его звали?

– Речь идет о… – Репортер запнулся и был вынужден обратиться к листочку бумаги: – Об отце Ренато Сорелли.

He прошло и двух секунд с того момента, как он произнес имя убитого, как тарелки выскользнули из рук Антонии и с громким стуком упали на пол.

Катерина оторвалась от журнала и испуганно посмотрела на мать.

– Что с тобой, мама?

– Да так, ничего. Я просто отвлеклась на секунду.

– Ничего? – Катерина многозначительно взглянула на смесь из осколков фарфора и дымящихся макарон у ног Антонии. – А есть мы что будем?

Антония слабо улыбнулась.

– У нас есть еще две тарелки для макарон, да и спагетти нам хватит. Так что от голода не умрем.

Она присела, чтобы собрать самые большие осколки. Но прежде чем сделать это, она прослушала сообщение об убийстве отца Сорелли до конца.

15

Рим, Ватикан

– Копия некой реликвии? – Альдо скорчил гримасу, повторяя слова репортера. – И откуда наш фантазер это взял? Он ведь даже не видел кинжала. Иногда мне хочется задушить этих телевизионщиков!

– Мне тоже, – поддержал его монсеньор Уэхара и выключил телевизор, прежде чем рыжеволосая комментаторша успела углубиться в следующую тему – наступление наземных войск США в Афганистане. – Но поскольку даже мысль об этом есть грех, я быстро ее подавляю. Однако, разумеется, мне все равно придется в ней исповедаться. – Он снова сел и посмотрел на полицейских. – Так, значит, информация о кинжале неверна?

– Частично верна. – Клаудия достала пакет с кинжалом. – Да, религиозный мотив на нем есть, но назвать его реликвией…

Уэхара со всех сторон рассмотрел орудие убийства, после чего передал его Олиндо Тарабелле.

– Я тоже никогда не слышал о реликвии, которая имела бы подобный вид. Но таковы работники телевидения. Если они чего-то не знают наверняка, то начинают выдумывать. Главное, чтобы звучало интригующе. Одна из жутких историй о числе Зверя.

– Этого репортер, к сожалению, не выдумал. – Клаудия показала ему и Тарабелле фотографию лица убитого. – Как бы там ни было, мне бы хотелось знать, откуда у репортеров данная информация.

– Должно быть, кто-то проболтался! – фыркнул Альдо. – Может даже, кое-кто из наших людей.

Тарабелла отдал фотографию Клаудии.

– Слабое звено в рядах римской полиции? Весьма прискорбно.

Прозвучало это так, будто он просто не мог не воспользоваться случаем бросить камень в огород Клаудии и ее коллег.

– В данный момент это, определенно, не самая большая наша проблема. – Клаудия постучала указательным пальцем по фотографии. – Число и изображение змеи на кинжале – и то, и другое связано с дьяволом. Вы можете как-то объяснить это нам, монсеньор Уэхара?

– Я? С чего вы взяли?

– Вы ведь работали вместе с отцом Сорелли. Возможно, символы как-то связаны с вашей работой?

Уэхара, не задумываясь, покачал головой.

– Я и представить себе не могу, каким образом археологические раскопки здесь, в Ватикане, могут быть связаны с дьяволом – правда, не могу.

– В чем конкретно состояла ваша работа?

Монсеньор откинулся на спинку кресла и переплел пальцы рук.

– Вам следует знать, что современный Рим, фигурально выражаясь, воздвигнут на гигантском подземном кладбище. В этих катакомбах ранние христиане, а также язычники хоронили своих покойников. Некоторые могильники были исследованы и частично открыты для посещений. Вам, вероятно, известны катакомбы Домитиллы на Виа делле Сетте Чезе или катакомбы Сан-Каллисто на Виа Аппиа, пожалуй, самые старые. В целом в Риме их насчитывается более шестидесяти. Здесь, в Ватикане, в 1940 году, во время проведения строительных работ по возведению гробницы Пия XI в «Ватиканских гротах» было случайно обнаружено римское захоронение. В последующие годы на территории Ватикана открывали все новые подземные захоронения. Наше бюро отвечает за координацию и наблюдение за раскопками.

– Над чем в последнее время работал отец Сорелли? – задала следующий вопрос Клаудия.

– Ничего особенного. Обычные административные дела. – Уэхара указал на пачку бумаг перед собой. – Я как раз просматриваю его документацию. В конце концов, я должен временно взять на себя его дела, пока Святой престол не назначит ему преемника.

Альдо в ужасе уставился на письменный стол.

– Это все дела Сорелли?

– Да. А что?

– В данном случае они имеют непосредственное отношение к полицейскому расследованию. Я должен обратиться к вам с просьбой, монсеньор: передайте их нам!

Клаудия подозревала, что с подобным требованием он обломает себе зубы, но дала ему возможность попытаться. Пусть немного поиграет в крутого копа. Так они смогут проверить, до какой степени Ватикан действительно готов к сотрудничеству. Разумеется, по сути Альдо прав, в данных обстоятельствах эти документы могут оказаться важными, но, с юридической точки зрения, у полиции нет никаких оснований требовать этого. Ватикан – суверенное государство, а значит, не подчиняется итальянским законам.

Как и следовало ожидать, слово взял Тарабелла:

– Вы забываете, что в Ватикане вы не обладаете властью. Само собой разумеется, мы тщательно изучим документы отца Сорелли и в случае, если натолкнемся на что-то, имеющее отношение к вашему расследованию, немедленно вам сообщим.

Альдо покраснел до корней волос. Казалось, что он вот-вот взорвется. Возможно, он и разочаровал Клаудию, но это касалось только их личных отношений; в остальном же ему было совершенно не в чем себя упрекнуть. Как его начальница, Клаудия не могла позволить Тарабелле отчитывать Альдо.

– Ваше поведение говорит о том, что вы не желаете сотрудничать с нами, синьор Тарабелла, – холодно заметила она. – Я исходила из того, что Ватикан и римская полиция будут тесно взаимодействовать, поскольку обе стороны заинтересованы в раскрытии данного преступления. Я ошибалась?

– Я не стану ничего скрывать! – пролаял начальник безопасности. – Нет никакого сомнения в том, что я не меньше вашего заинтересован в раскрытии убийства, но я также должен блюсти интересы Ватикана!

– А именно?

– Защита веры, – вместо Тарабеллы ответил монсеньор Уэхара.

Клаудия оперлась подбородком на сжатую в кулак руку и заинтересованно посмотрела на него.

– Какое отношение вера имеет к убийству отца Сорелли, вы еще должны мне пояснить.

– Возможно, никакого или почти никакого, а возможно, что и огромное. Это наверняка известно только убийце. – Японец положил руку на пачку бумаги. – Однако эти документы непосредственно связаны с верой, и потому они не должны попасть в некомпетентные руки.

Альдо больше не мог сдерживаться.

– Это очковтирательство! Да какая связь может быть между столетними могилами под Ватиканом и католической верой?

Уэхара окинул его суровым взглядом.

– Вы не должны опрометчиво судить о том, в чем совершенно не разбираетесь, заместитель комиссара Росси. – Он резко поднялся. – Следуйте за мной, я хочу вам кое-что показать!

Озадаченные Клаудия и Альдо выполнили его распоряжение, так же как и Тарабелла, казалось, не понимавший, что задумал Уэхара.

Они вышли не только из бюро, но и из здания. Быстрым шагом пересекли двор и направились к собору Сан-Пьетро, в который попали через боковой вход. Огромный храм окутал их прохладой. Клаудия почувствовала себя одинокой и потерянной, а не защищенной, как должна бы. Время, когда вера давала ей утешение, давно миновало. Легкое недомогание, которое она почувствовала, когда примерно полчаса назад ступила на землю Ватикана, в соборе Сан-Пьетро усилилось, и теперь Клаудия с каждым вдохом невольно вбирала в себя затхлый запах ладана.

По причине реставрационных работ собор был непривычно пуст. Здесь находились только немногочисленные одинокие посетители и две или три организованные группы; остальных, очевидно, в этот день не пустили. Данное обстоятельство могло бы предоставить благоприятную возможность посвятить время осмотру великолепных фресок и статуй, часовни и алтаря, но монсеньор Уэхара не удостоил их даже взглядом.

Он целеустремленно провел маленькую группу вниз по лестнице в освещенную электрическим светом нишу, где воздух казался еще более холодным и затхлым.

Здесь, внизу, в это время не задерживались никакие посетители, и Клаудию охватило желание как можно быстрее вернуться наверх, к людям, свету и воздуху. Дышать становилось все тяжелее, но она старалась не замечать этого.

Возле незаметной стенной ниши, почему-то огороженной стеклом, Уэхара остановился.

– Вам известно, что это?

Вопрос относился к Альдо и Клаудии. По высокомерной улыбке Тарабеллы Клаудия поняла, что ему ответ известен, но он промолчал.

– Похоже на могилу, – заметил Альдо. – На одну из многочисленных подземных гробниц, о которых вы нам рассказали, монсеньор.

Узкие глаза Уэхара поблескивали за стеклами очков.

– Вы правы и в то же время ошибаетесь.

– Мы пришли сюда не загадки отгадывать. – Клаудия зябко потерла руку повыше локтя. – И кроме того, здесь холодно.

– Прошу прощения. – Уэхара слегка поклонился, как японский солдат из боевика, выражающий уважение к противнику. – В юности я хотел стать актером. Полагаю, во мне осталась некоторая слабость к спецэффектам.

Клаудия кивнула.

– Хорошо, монсеньор. И чем же привлекла ваше внимание эта подземная ниша?

– Ваш коллега угадал, это действительно могила, однако она абсолютно не похожа на остальные могилы в этом захоронении. Здесь лежало тело человека, без которого не было бы нашей Церкви, – тело нашего первого Папы.

– Вы говорите о Петре. – Слова Клаудии были скорее утверждением, чем вопросом.

– Да, о Симоне Петре, первом приверженце и первом отступнике Христовом, о человеке, в чьи руки Господь вложил управление Церковью.

Давно, еще школьницей, Клаудия много читала и слышала о Петре. Тот, кого воспитывают монахини, вырастает с рассказами из Нового Завета, с христианской верой и благочестивыми легендами. Но все это было в далеком прошлом и больше не имело никакого значения. И потому она не могла понять восторженного тона, которым говорил Уэхара.

Даже Альдо, казалось, не был особо впечатлен и задал весьма практичный вопрос:

– Могила пуста. Где мертвец?

– Я провожу вас.

Монсеньор провел их к другой нише, украшенной так богато, что она не шла ни в какое сравнение с остальными. Электрический свет отражался от отделки в стиле барокко. Все вокруг сверкало золотом. Клаудии показалось, будто она оказалась в сокровищнице. Над стеклом, загораживающим вход в нишу, было начертано латинское изречение:

«SEPULCRUM SANCTI PETRI APOSTOLI».

– Место погребения святого апостола Петра, – тихо, себе под нос, произнесла Клаудия.

– Здесь лежат мощи Симона Петра, – подтвердил Уэхара. – Это тот утес, на котором построена наша Церковь.

– А зачем мощи перенесли в другое место? – полюбопытствовал Альдо.

– Это произошло уже в четвертом столетии, когда император Константин приказал возвести базилику Сан-Пьетро. Первоначальная могила находилась на влажном месте и потому показалась ему недостаточно надежной для того, чтобы длительное время сохранять мощи святого Петра.

Альдо почесал затылок и указал на мерцание по ту сторону стекла:

– Откуда тогда известно, что именно там лежит святой Петр? Я, кажется, где-то читал, что подлинность костей оспаривается.

– Костей? – Уголки рта Уэхара опустились, будто он испытывал физическую боль. – Вы, очевидно, имели в виду мощи.

– Да. Разве это не одно и то же?

– Скажем так: одно выражение выказывает больше уважения к покойному, нежели другое. Но, возвращаясь к нашему разговору, commissario Росси, я хотел бы задать вам встречный вопрос: вы католик?

– Д-да, – ответил Альдо, не понимая, к чему клонит монсеньор.

– Тогда научный спор вокруг подлинности этих мощей не должен иметь для вас значение. Вы должны просто верить в то, что здесь покоится Симон Петр из Галилеи. – Уэхара повернулся к Клаудии. – Именно по этой причине я и привел вас сюда. Здесь, внизу, вы, вероятно, поймете, насколько тесно работа, которую мы ведем в нашем бюро археологических раскопок, переплетена с верой. Преждевременные сообщения в прессе о том, что мощи якобы не настоящие, разносятся быстро и производят впечатление на людей, у которых нет возможности проверить истинность подобных заявлений.

– Это тоже, скорее, вопрос веры, – язвительно заметила Клаудия.

– С такими вещами нельзя шутить, commissario, – возразил монсеньор и пристально посмотрел на Клаудию. – Не иронизируйте над верующими только потому, что ваша собственная вера пошатнулась. Лучше молитесь о том, чтобы найти дорогу назад к нашему Господу и Создателю!

Клаудия сделала вид, будто не заметила, что эти слова задели ее за живое. Да что Уэхара известно о ее судьбе? Или он смог заглянуть ей в душу и увидеть, как обстоят дела с ее верой в Бога? Она молча смотрела на могилу, пытаясь вспомнить, что же ей втолковывали монахини о Петре.

Собственно, звали его Симон, и был он простым рыбаком из Галилеи, подобно тому, как Иисус был сыном простого плотника. Симон был одним из первых, кого Иисус принял в свой круг апостолов, и от Иисуса получил имя Петр, означающее «камень» или «скала». И хотя Петр отрекся от Иисуса, когда Мессию приговорили к смерти, в результате из всех апостолов именно Петр стал отцом-основателем Церкви. Как там говаривала старая сестра Йолента? Петр был примером того, как из слабого грешника может вырасти сильный христианин.

Однако сколько ни смотрела Клаудия на сверкающую золотом могилу, она не ощущала присутствия ничего достойного, ничего возвышенного, ничего божественного. Может, его здесь и не было или же она не чувствовала его просто потому, что давно потеряла веру?

Монсеньор повернулся, собираясь уйти, и Клаудия обрадовалась, что его суровый взгляд более не устремлен на нее. Он заставил ее снова почувствовать себя ребенком, которому сестра Йолента или другая монахиня делает строгий выговор.

– Я покажу вам еще кое-что. Прошу, следуйте за мной!

Они бродили по подземным коридорам, пока Уэхара не замер перед стальной черной дверью и не достал связку ключей. Отворяясь, дверь легонько царапнула по полу, и звук отразился от стен жалобным криком. Воздух, подувший им в лицо, был еще холоднее, чем в проходе, а помещение за дверью было скудно освещено простыми лампами, установленными на разном расстоянии под потолком. Провода между лампами висели прямо под неотесанным каменным сводом.

Быстрым движением монсеньор указал на похожее на пещеру помещение.

– Дальше простираются катакомбы, которые мы впервые начали исследовать и которые закрыты для общественности. Но смотрите сами!

Он пошел вперед, и остальным не оставалось ничего иного, кроме как последовать за ним. Из помещения вели два коридора, и Уэхара свернул направо.

Клаудия, которая шла сразу за ним, уже через несколько шагов испуганно остановилась. В одной из ниш ей ухмылялся человеческий череп. Она оглянулась и поняла, что повсюду в нишах лежали мощи умерших, часто рядом с остатками погребального инвентаря – горшками, кубками или другими предметами обихода.

– Почему мертвые лежат вот так, непогребенные? – вырвалось у нее.

– А куда прикажете их девать? – возразил ей монсеньор. – Может, следует их положить в общую могилу и присыпать сверху землей? Нет, для тщательного исследования необходимо время. Мы откопали несколько километров подземных коридоров, но это лишь ничтожная часть того, что простирается под римскими улицами. Представьте, что случилось бы, если бы мы собрали все мощи вместе, а потом выяснили, что среди них есть останки апостола нашей Церкви?

– Тогда у вас возникла бы проблема, – заметил Альдо.

– И немалая, – добавил Уэхара. – Тогда нас с полным основанием можно было бы спросить: это ли мощи имярек? Нет, все, что здесь находится, должно подвергнуться тщательному научному исследованию, а на это уйдут годы. Ватиканское бюро археологических раскопок будет руководить данным процессом и следить за тем, чтобы интересы Церкви стояли на первом месте. Таким образом, наша работа здесь очень тесно связана с верой.

Голос монсеньора доносился до Клаудии все менее отчетливо, будто он стоял не рядом с ней, а где-то далеко, в катакомбах. Что-то еще накладывалось на его слова. Сначала ей показалось, что это журчание подземного ручья, но затем она решила, что различает голоса. Они произносили какое-то имя – ее имя.

Это же бред, фантазия, пыталась она успокоить себя, но звуки не исчезли. Крики гремели у нее в ушах, и их нельзя было ничем заглушить. Наоборот: они становились громче и требовательнее.

Недомогание, недавно ее охватившее, усилилось, и перед глазами поплыли полосы тумана. Между этими полосами, язвительно ухмыляясь, танцевали черепа мертвецов. Пол под ногами закачался, и у Клаудии возникло впечатление, что в любую секунду перед ней может развернуться пропасть и поглотить ее.

Потом она услышала другие голоса, среди них был голос Альдо. Она не разбирала слов, но уловила беспокойство, сквозившее в нем. Чьи-то руки схватили ее, и кто-то вывел Клаудию прочь из катакомб. Путь этот оказался короче, чем тот, которым они пришли сюда, и он не вел через собор Сан-Пьетро. Они вышли на улицу, и Клаудия благодарно стала хватать ртом свежий воздух. Недомогание прошло, а вместе с ним исчезли и зловещие голоса, выкрикивавшие ее имя.

Она стояла во дворе, а рядом с ней были Альдо, монсеньор Уэхара и Тарабелла. Мужчины смотрели на нее удивленно и, вместе с тем, встревоженно.

– Что с тобой стряслось? – спросил ее Альдо, все еще державший ее под руку, будто боясь, что в любую минуту она может упасть. – Тебе уже лучше, Клаудия?

Он, похоже, действительно беспокоился, и Клаудия спросила себя, была ли это лишь забота о коллеге.

– Я не знаю, что со мной случилось, – ответила она. – Возможно, во всем виноват затхлый воздух внизу. Сейчас мне уже гораздо лучше.

Уэхара понимающе посмотрел на нее.

– Мы можем испытать потрясение, приблизившись к истине, особенно если как раз в этот момент отчаянно пытаемся отрицать ее.

Через мгновение Клаудии стало так же нехорошо, как тогда, когда она стояла возле могилы святого Петра, под оценивающим взглядом священника. Взглядом, который, казалось, говорил: «Если я, хоть и происхожу из совершенно другой культуры, пришел к истинной вере, как можешь ты от нее отрекаться?»

16

Рим, Трастевере

Экран мерцал у нее перед глазами, и буквы начали расплываться. Антонии Мерино приходилось прикладывать все больше усилий, чтобы отличить черные абзацы рукописи от красных с ее исправлениями и замечаниями.

При этом она сегодня вовсе не переутомилась. Наоборот, почти ничего не сделала. И время было совсем не позднее: вечер только начинался. Она просто не могла сосредоточиться на приключениях нидерландского художника семнадцатого века, поскольку постоянно мысленно возвращалась к происшедшей два дня назад встрече с мужчиной, который теперь был мертв.

Отец Ренато Сорелли позвонил ей и попросил о встрече. Его просьба вовсе не показалась Антонии странной, ведь он добавил, что речь идет о рукописи о римских катакомбах, над которой она как раз работала. Начальник ватиканского бюро археологических раскопок мог бы даже дать ей несколько ценных советов, подумала она тогда и согласилась на встречу. Он пригласил ее на обед в небольшой ресторанчик недалеко от Ватикана.

Антония снова увидела перед собой крупного мужчину в черной одежде священника, который не выходил у нее из головы весь день. Взгляд его был серьезным, даже озабоченным, а когда он заговорил с ней, в его голосе звучала мольба.

– Вы должны передать мне рукопись, синьора Мерино, только на пару дней. Это важно, поверьте мне!

Держа на вилке кусочек артишока, Антония подняла глаза от тарелки и посмотрела на взволнованное лицо иезуита, некогда, наверное, красивое.

– Я не понимаю, зачем вам нужна эта рукопись, отец Сорелли. Как только книга выйдет из печати, издатель непременно вышлет вам копию.

– Тогда будет уже поздно, – ответил Сорелли. Он почти не притронулся к своему ризотто. – Я должен увидеть рукопись до того, как она попадет в печать!

Антония сунула в рот кусочек артишока и неохотно прожевала его; странный разговор мешал ей насладиться едой.

– Но почему для вас так важно увидеть рукопись?

– Там может оказаться информация, ценная для Церкви; и возможно, в том виде, в котором синьор Фраттари ее написал, издавать книгу не стоит.

– Правда? А кто так решил? Ватикан?

Сорелли покрутил годовой, будто желая удостовериться, что никто не подслушивает их разговор. Столики, стоявшие недалеко от них, были свободны. Ресторан находился недалеко от Ватикана, однако переулок, в конце которого он располагался, был так узок, что многие потенциальные клиенты просто проходили мимо, не замечая его. Антония подумала, не потому ли иезуит назначил место встречи именно здесь, где их разговору никто не помешает. Это предположение она сочла не таким уж абсурдным. Неожиданно ей показалось, что она снимается в триллере о шпионах.

– Все гораздо сложнее, чем вы думаете, – тихо произнес Сорелли тем же серьезным тоном, которым он говорил все это время. – И чем меньше вы будете знать, тем лучше для вас, поверьте мне. Если вы просто передадите мне рукопись и не станете задавать вопросов, это будет в ваших же интересах. И в интересах вашей дочери.

Антония чуть не подавилась.

– Звучит как угроза.

Иезуит успокаивающе поднял свои большие сильные руки.

– Нет, прошу вас, поймите меня правильно, синьора. Я не только не угрожаю вам, но и не хотел бы вызывать у вас ненужный страх. Однако осторожность не помешает, и потому вы ни с кем не должны говорить о нашей встрече!

– Откуда вам вообще известно, о чем написано в книге синьора Фраттари? Он чудак и пишет по старинке, ручкой. Существует лишь один экземпляр текста, и он лежит у меня, ожидая редактуры.

– Именно по этой причине я и говорю с вами. Еще не поздно предотвратить беду. И, возвращаясь к вашему вопросу: кто-то в издательстве, располагающий связями с иезуитами, сделал пару намеков.

– Тогда попросите издателя, синьора Монтанья, передать вам рукопись. Он мой начальник. Если он даст зеленый свет, я ее вам с радостью отдам.

Сорелли покачал головой.

– Так не пойдет. Чем больше людей посвящено в этот вопрос, тем ненадежнее и опаснее ситуация. Почему вы не доверяете мне, синьора Мерино? Вы не верите в Бога?

– Это два совершенно разных вопроса.

– Нет, вопрос один и тот же. То, чего я от вас хочу, в интересах Церкви. Вы должны верить, синьора, верить в Бога!

– В Бога, который забрал у меня мужа, а у моей дочери – отца?

– Это сделал не Бог. Альпинизм – опасное увлечение. Тот, кто занимается такими экстремальными вещами, как ваш муж, играет с судьбой. Тем не менее Бог поддерживал вас в трудное время после смерти мужа. Вы ведь вернулись к нормальной жизни, не так ли?

Антония перенеслась в прошлое, на пять лет назад, в тот день, когда Джулио не вернулся из похода в горы. Вместо него в ее дверь постучали два карабинера, и она сразу поняла, что больше не увидит своего мужа. Сначала Антония думала, что ее жизнь закончилась, но необходимость самой воспитывать дочь придала ей сил. Родители Антонии поддерживали ее всегда и во всем, в чем только могли, а отец, бывший директор книжного магазина, связался с издательством синьора Монтанья. Работа внештатного редактора ей очень понравилась. Она могла сама распоряжаться своим временем и, таким образом, заботиться о Катерине.

Постепенно Антония вернулась к нормальной жизни, к рабочим будням, хотя болезненная пустота, оставшаяся после смерти Джулио, не исчезла. И да, первое время после смерти мужа она много молилась, больше, чем раньше. Беседа один на один с Богом придавала ей сил, но можно ли назвать ее глубоко верующим человеком? Нет, ответила она себе. Ее воспитывали в христианской вере, и свою дочь она тоже, как ей казалось, воспитала доброй христианкой. Но они с Катериной ходили в церковь не чаще, чем другие, и возможно, ходили бы еще реже, если бы к ним не присоединялись родители Антонии.

– Даже если Бог и помог мне, – сказала она наконец, – это не имеет никакого отношения к тому, чего вы от меня требуете, отец Сорелли. Издательство и синьор Фраттари доверили мне рукопись, и я не понимаю, чем смогу послужить Богу, не оправдав это доверие.

Правая кисть Сорелли вздрогнула, как будто он собирался грохнуть кулаком по столу, но он вовремя взял себя в руки.

– Надеюсь, ваше решение еще может измениться, синьора.

– Мне так не кажется, – ответила Антония и встала. – Простите мою невежливость, но полагаю, нам лучше закончить этот разговор.

– Пожалуйста, обдумайте мою просьбу еще раз, в спокойной обстановке, когда вернетесь домой. Вы можете позвонить мне в любое время, если вдруг передумаете. – Он протянул ей свою визитку, и Антония, поколебавшись, взяла ее. – Молитесь о том, чтобы Бог направил вас на верный путь, синьора Мерино. И не забывайте: пока рукопись у вас, вы в опасности!

Сорелли окинул ее странным взглядом, в котором смешались разочарование и беспокойство, требовательность и страх.

А теперь он мертв. Антония отодвинула кресло, встала и вышла через кухню на балкон. Она снова в который раз за сегодняшний день уставилась на такой близкий холм и спросила себя, должна ли она была довериться Сорелли. В конце концов, он иезуит и не последний человек в Ватикане. Почему она решила, что лучше его разбирается в том, чего хочет Бог? Эта мысль мучила ее, но было уже слишком поздно. Сорелли стал жертвой гнусного убийства, и Антонии не давал покоя вопрос, связана ли его смерть с рукописью. С рукописью, которую он так настойчиво умолял ее передать.

При всем желании Антония не могла себе этого представить, даже после того, как прочитала первые две главы. Это была книга о римских катакомбах, не единственная на данную тему, но вышедшая из-под пера человека, который прекрасно знал материал. Издательство не торопило ее, и потому Антония работала над книгой только по выходным, когда они с дочерью гостили у родителей Антонии. Детектив о Рембрандте, который она редактировала для крупного издательства, оплачивался гораздо лучше, а готовый текст она должна была отдать через три недели.

В тот день Антония много раз думала о том, чтобы пойти в полицию и сообщить о своем странном разговоре с иезуитом. Но ее удерживало предупреждение Сорелли: «Я не только не угрожаю вам, но и не хотел бы вызывать у вас ненужный страх. Однако осторожность не помешает, и потому вы ни с кем не должны говорить о нашей встрече!» Если между смертью Сорелли и рукописью действительно есть связь, то подобный шаг может навлечь опасность на нее – и на ее дочь.

Солнце уже давно зашло, и неожиданно Антония почувствовала, как ее тело дрожит от вечерней прохлады. Она вернулась в кухню и тщательно закрыла балконную дверь. Хотя поступила она так вовсе не из аккуратности: просто ей стало страшно.

Нервничая, Антония посмотрела на часы. Половина девятого. Катерина ушла гулять с друзьями. Они собирались заглянуть в бар, а потом, возможно, пойти на танцы. Антония ей все это разрешила, но теперь раскаивалась. Тишина в квартире и бесконечные мысли об убийстве Сорелли усиливали ее страх. Катерина была для Антонии дороже всего на свете, и не только потому, что Катерина была ее дочерью, но и потому, что она была дочерью Джулио.

Но ведь у Катерины есть мобильный. Следует ли позвонить дочери и настоять, чтобы та немедленно ехала домой? Но по какой причине? Не по причине же неясного опасения, основанного на странном требовании какого-то иезуита. Катерина либо посмеется над ней, либо будет вне себя от злости.

И Антония решила не звонить ей. Она не хотела, чтобы дочь сходила с ума – да и сама решила держать себя в руках. И потому она направилась в кухню, чтобы заварить себе чаю. После этого она снова сядет за компьютер и продолжит работу над детективом о Рембрандте, надеясь, что ей наконец удастся сосредоточиться.

Но когда Антония опять села за письменный стол, ее работа почти не сдвинулась с места. Ей не давал покоя страх за Катерину.

17

Рим, в сердце города

Пауль Кадрель шел в направлении Тибра, глубоко дыша. Свежий воздух, хоть и насыщенный выхлопными газами тысяч машин, доставлял ему удовольствие. В Генеральной курии иезуитов у него возникло чувство, что он больше не в силах четко мыслить – так много навалилось на него за столь короткое время. Он ответил отказом на предложение отца Финчера поужинать вместе с ним и генералом, несмотря на опасения показаться невежливым.

Пауль просто объяснил генеральному секретарю все как есть: он хотел немного побыть в одиночестве, чтобы привести в порядок мысли.

Здесь, на тенистых улицах вечернего Рима, он был одним из многих, и никто не обращал на него особого внимания. Многочисленные туристы шли навстречу ему маленькими и большими группами. В черном свитере с высоким воротом, коричневой кожаной куртке и черных джинсах его нельзя было принять за иезуита. Да, никто не обращал на него внимания – но действительно ли это так?

Хотя Пауль и понимал, что это вздор, ему никак не удавалось избавиться от чувства, что его преследуют. Шагая по мосту Витторио Эммануэле и уже почти дойдя до противоположного берега Тибра, он внезапно остановился и обернулся, однако ничего необычного обнаружить не смог. Сумерки опустились на город, и опытному преследователю, конечно, не составляло труда держаться подальше от света уличных фонарей и не привлекать к себе внимания.

Опытному преследователю? Пауль не мог не рассмеяться над самим собой. Но смех этот был горьким. Убийство Ренато Сорелли, похоже, сделало его слишком мнительным. Разумеется, никакого преследователя не было. Была только его чрезмерно раздраженная недавними событиями фантазия и огромная усталость, которая навалилась на него после долгого дня. И то и другое заставляло Пауля видеть преследователей там, где были одни безобидные прохожие. Он очень устал, но понимал, что не сможет уснуть – настолько велико было его внутреннее беспокойство. Может, прогулка окажет на него благотворное воздействие; может, он немного успокоится, если у него возникнет чувство близости с улицами и площадями Рима.

Пауль смотрел на другой берег реки, на залитый ярким светом замок Святого Ангела, который, казалось, охранял тот берег, включая Ватикан. Папы действительно искали там убежище в трудные времена, добираясь туда через потайной ход, который связывал Ватикан и замок Святого Ангела. Сегодня могущественная крепость, над которой возвышалась бронзовая статуя архангела Михаила, превратилась в одну из главных достопримечательностей. Пауль тоже неоднократно посещал ее – впервые в возрасте десяти или одиннадцати лет, вместе с другими мальчиками из сиротского приюта. И с отцом Сорелли.

Покинув мост, Пауль зашагал по оживленной Корсо Витторио Эммануэле, мимо дорогих бутиков и ювелирных магазинов, но их витрины его не интересовали. Он просто шел все дальше, как будто так он мог вернуться в Рим своей молодости – и в то время, когда Сорелли еще был жив. Но прежнее чувство близости не хотело возвращаться. Уже ничто не будет таким, как прежде. От грустных мыслей Пауля отвлекло неприятное ощущение в животе, явно вызванное не только тяжелым душевным состоянием. Он был голоден – и неудивительно, ведь он весь день почти ничего не ел. Пауль свернул с дорогой Корсо Витторио Эммануэле и зашел в пиццерию, расположенную на одной из боковых улиц. Там он заказал брускетту,[7] пиццу «Наполетана» и бокал красного домашнего вина. Поев, он действительно почувствовал себя немного лучше.

Когда Пауль снова вышел на улицу, снаружи заметно похолодало и ему в лицо дул резкий ветер. Пауль застегнул молнию кожаной куртки и поднял воротник.

Решив не возвращаться на шумную Корсо Витторио Эммануэле, он неторопливо и вроде бы бесцельно прогуливался по улочкам и переулкам, которые шли параллельно ей; однако, когда перед ним появился освещенный фасад церкви Иль-Джезу, Пауль насторожился.

Это здание было ему знакомо. Во всем мире церкви иезуитов строились в том же стиле, что и церковь Иисуса. Как всегда, стоя перед этим зданием, Пауль любовался постепенным переходом форм эпохи Возрождения в темы барокко и молча отдавал должное архитектору Джакомо делла Порта, который создал фасад в шестнадцатом столетии.

Привел ли его сюда случай? Нет, скорее, его направляло подсознание. В церкви горел слабый свет. Может, там идет богослужение? Пауль не мог поверить, что Иль-Джезу в такой поздний час еще открыта для туристов. Долго не раздумывая, он преодолел несколько ступеней к главному порталу и обнаружил, что двери действительно не заперты.

В надежде обрести успокоение в первой церкви Общества Иисуса, Пауль вошел внутрь.

В большом храме, который был построен с таким расчетом, чтобы вместить всех верующих, горели только свечи и не было ни одной электрической лампочки. Здесь царила абсолютная тишина. Вечерний шум оживленных улиц, наполнявший Рим, умолк. Шаги Пауля раздавались в тишине неестественно громко – во всяком случае, так ему казалось. Взгляд его скользил по слабо освещенным рядам скамей, но он не обнаружил ни единой живой души.

Неужели он действительно единственный, кто находится в этой церкви?

Бросив быстрый взгляд на великолепные фрески цилиндрического свода, красоту которых скрывало освещение, Пауль медленно прошел по нефу и повернул наконец налево, к капелле Сан-Игнасио. Там покоился прах Игнатия Лойолы, основателя Общества Иисуса. Над его могилой, освещенный несколькими рядами свечей, поднимался огромный алтарь, один из самых великолепных, которые знал Пауль. Центр, окруженный украшенными золотом колоннами из лазурита, образовывала серебряная статуя основателя ордена. К сожалению, это была только копия – оригинал Папа Пий VI приказал расплавить, чтобы выплатить репарации Наполеону I. Пауль преклонил колени перед алтарем и тут же позабыл о сверкающем золоте, серебре и ляпис-лазури. Он пристально смотрел в лицо статуи Игнатия, и в мерцающем свете свечей оно казалось живым, а глаза как будто щурились на него и спрашивали, что его тревожит.

Пауль вспомнил о тернистом пути, которым следовал Игнатий Лойола, и понимание серьезности испытаний, выпавших на долю первого иезуита, придало ему сил. Потомок баскского дворянского рода вел мирскую жизнь, был расположен к радостям любви и стал солдатом, надеясь обрести счастье. Было ли это насмешкой судьбы, когда пушечное ядро, нанесшее ему тяжелое ранение в 1521 году при защите Памплоны от французов, стало краеугольным камнем его внутреннего преображения?

Впрочем, Игнатий, восторженный поклонник рыцарских романов, лежа на больничной койке, потянулся не к легкому чтиву, чтобы убить время, а к трудам по теологии. Наверное, такое поведение следовало объяснить божественным вмешательством. А впрочем, подумал Пауль, возможно, ему просто надоело читать рыцарские романы. Вероятность этого также не исключала вмешательства Бога. Разве исповедимы пути Господни? Как бы там ни было, благодаря чтению Игнатий изменился и в монастыре Монтсеррат около Барселоны исповедался о до сих пор безбожной жизни – по легенде, исповедь эта заняла у него целых три дня. В монастырь он входил солдатом, а когда вышел оттуда, был безоружен и собирался жить целый год как отшельник в сыром гроте, замаливая свои прегрешения. В это время тяжелых испытаний, которым он сам себя подверг, Игнатий очистился перед Богом. Он записывал свои экзерсисы, те духовные упражнения, которые до сегодняшнего дня оставались обязательными для иезуитов, и в результате ему открылось, что он должен посвятить оставшуюся жизнь преумножению славы Божией. «Ad maiorem Dei gloriam» («К вящей славе Божией») – это был его девиз, и он стал девизом Общества Иисуса.

После паломничества в Иерусалим Игнатий, преисполненный неутолимой тяги к знаниям, начал улучшать свое посредственное школьное образование и посвятил себя изучению философии и теологии. При этом он не просто пережевывал то, чему учили другие: Игнатий вырабатывал собственное мнение и часто высказывал его, что неоднократно приводило к конфликтам с испанской инквизицией. Летом 1528 года он бежал от инквизиторов в Париж, чтобы продолжить исследования в Сорбонне.

Он так близко сошелся с шестью сокурсниками, что к Вознесению Девы Марии[8] все они собрались в базилике Сен-Дени на Монмартре, чтобы принести тройной обет: бедности, целомудрия и миссионерства в Святой земле. Так возникло Compania de Jesus, или Общество Иисуса, как оно стало называться с 1539 года. В следующем году Папа Павел III утвердил орден, и Игнатий, уже в 1537 году получивший сан священника, единогласно был избран первым генералом ордена.

Так как обещанное миссионерство в Иерусалим оказалось неосуществимым из-за политической обстановки, этот обет был заменен готовностью отправиться на любое данное Папой задание. Таким образом, в течение нескольких столетий иезуиты были кем-то вроде тайного оружия Церкви, войсками специального назначения Папы, которые успешно действовали по всему миру благодаря неслыханной выносливости и упорству. Настолько успешно, что вызывали зависть и недоброжелательство. Их преследовали и запрещали. Но, как и сам учредитель общества Игнатий Лойола, который выздоровел после тяжелого ранения и превратил существование, погрязшее в прегрешениях, в жизнь, полностью посвященную Богу, общество также вновь и вновь поднималось после суровых ударов, и сейчас, в третьем тысячелетии, по-прежнему твердо придерживалось своего обета Ad maiorem Dei gloriam.

Пауль закрыл глаза и стал страстно молиться святому Игнатию, покровителю иезуитов, святому-заступнику, чтобы тот облегчил муки его души, дал силы вынести тяготы, которые готовила ему жизнь, – и пережить потерю человека, который был ему вторым отцом. Он молился также о помощи в выполнении задания, которое возложил на него генерал ордена.

Пауль оставался в таком положении довольно долго, пока не почувствовал, как его взбудораженная душа наконец успокоилась, будто Игнатий Лойола протянул руку через столетия и поделился с ним частью той огромной силы, которая всегда двигала им. Паулю даже показалось, что он ощутил, как святой положил руку ему на плечо.

– Пауль, как у тебя дела?

Он вздрогнул от испуга и открыл глаза. На его плече действительно лежала чья-то рука, а рядом с ним стояла фигура, одетая в темное. Не призрак, а человек из плоти и крови, появления которого он не заметил, так как был слишком погружен в молитву.

Человек, стоявший рядом с ним, был иезуитом. Из-за низкого роста и худощавого телосложения темный костюм казался велик ему минимум на два размера. К тому же белый воротник не прилегал плотно к шее, а оставлял слишком много свободного места. Вообще-то Пауль помнил этого священника как человека более упитанного. Но пышущий энергией Джакомо Анфузо, которого он некогда знал, остался в прошлом. Мужчина, стоявший сейчас перед ним, выглядел старым и изможденным. Его сутулые плечи, как будто на них взвалили тяжелую – слишком тяжелую – ношу, еще больше усиливали это впечатление.

А его лицо! Глаза глубоко запали в глазницы, кожа туго обтягивала кости; лицо священника походило на череп мертвеца.

– Отец Анфузо, – глухо произнес Пауль; ему не удалось скрыть ужас, охвативший его. – Я не ожидал встретить вас здесь.

– Почему же? – хрипло спросил его старик. Даже голос его утратил былую силу. – Ты ведь не думаешь, что ты – единственный иезуит, который ищет утешения и совета у святого Игнатия?

– Нет, конечно. Но именно сегодня вечером?…

Анфузо попробовал улыбнуться, но у него ничего не вышло.

– Ты всегда был умным парнем, Пауль, уже тогда, когда только попал в сиротский приют. Ты быстро догадался, как очаровать повариху, чтобы получать добавку. – Его голос настолько охрип, что ему пришлось откашляться. – На самом деле я не случайно здесь очутился. Я следовал за тобой, Пауль. Мы должны поговорить с глазу на глаз.

Значит, Паулю не почудилось, когда он решил, что за ним следят. Но если отец Анфузо действительно привлек его внимание уже на мосту Витторио Эмануэле, то почему же он не обратился к Паулю раньше, например в пиццерии? Почему старый иезуит так долго медлил? Из-за неуверенности? Из осторожности? От страха?

Каждая из этих трех причин имела место – Пауль понял это, пристально рассматривая Анфузо. Тот, похоже, был комком нервов, и казалось, его ведет неведомая сила. Какой контраст с тем Джакомо Анфузо, когда-то руководившим сиротским приютом Сан-Ксавье с приветливостью и строгостью, которые Пауль рассматривал в качестве образца для собственной работы. Иезуит в любое время готов был выслушать и воспитанников, и сотрудников. Он всегда пытался сначала поговорить с нарушителем по-доброму, и только если это не помогало, принимал суровые меры. Пауль знал его как человека строгих правил, от которого не стоит ожидать неприятных сюрпризов. На нем лежал отпечаток той спокойной целеустремленности, которая, должно быть, придавала сил и святому Игнатию. Помимо Сорелли, Анфузо был единственным человеком, на которого Пауль в молодости смотрел снизу вверх, чье осуждение он воспринимал как плевок в лицо, а похвалу – как крепкое объятие. Теперь он обрадовался, что у него, по крайней мере, остался отец Анфузо.

– Что вы хотите сообщить мне, отец?

– Речь идет о смерти Сорелли, – начал Анфузо, но затем замолчал и боязливо оглянулся.

– Да? И что вы хотите мне сказать?

Иезуит убрал руку с плеча Пауля и махнул ею, будто предвещая беду.

– Темные тучи нависли над нами, Пауль, и над тобой тоже. Многое рухнуло, и я не знаю, кому можно доверять. Я уже думал посвятить в это своего брата Вико, но подходит ли он для этого? И не подвергну ли я его излишней опасности? – Он растерянно вздохнул. – Я доверяю тебе, Пауль, но можешь ли ты доверять себе самому?

Пауля уже начали раздражать эти таинственные замечания, и он даже засомневался в душевном здоровье Анфузо. Сорелли однажды говорил, что Анфузо после пожара в сиротском приюте так и не оправился от потрясения. Теперь Пауль начинал понимать, что Сорелли имел в виду.

– Я могу доверять самому себе, – ответил он, чтобы успокоить иезуита. – Расскажите мне, что вас беспокоит!

Анфузо снова испуганно оглянулся.

– Не здесь, не сейчас. В центре Рима нельзя побыть наедине. Стены могут иметь уши.

Очевидно, у него мания преследования, подумал Пауль, но ничего не сказал. Грустно видеть, что ужасный пожар сделал с рассудком Анфузо. После пожара римские иезуиты обеспечили ему место в архиве, и Паулю всегда казалось, что должность эта намного ниже той, которую Анфузо мог бы занимать со своими способностями. Только теперь он понял причины такого решения.

– Здесь нет никого, кроме нас. – Пауль говорил тем умиротворяющим тоном, к которому прибегают, чтобы успокоить испуганных детей или животных. – Мы можем беседовать, ничего не опасаясь, отче. Иль-Джезу, как ни странно, пуста.

– Пуста? – повторил Анфузо и в третий раз оглянулся. – Это действительно странно, Пауль. Это подозрительно, не так ли?

– Нет, мне кажется, скорее…

Но Анфузо, похоже, уже не слушал его; он торопливо заговорил:

– В архиве я обнаружил кое-что… – Он прикусил нижнюю губу. – Мы не можем беседовать здесь, Пауль. Приходи завтра утром к сиротскому приюту, часам к девяти. Там нам никто не помешает.

– Но на месте приюта теперь одни развалины, – нехотя напомнил ему Пауль. – Он сгорел много лет тому назад.

– В том-то все и дело, – к его удивлению, ответил Анфузо. – С этим все и связано, понимаешь, Пауль?

– Честно говоря, я не понимаю ни единого слова, отец Анфузо. Просто скажите мне откровенно, что вы имеете в виду!

– Завтра, Пауль, завтра, возле сиротского приюта.

Сказав это, Анфузо резко развернулся и пошел прочь. Пауль был так изумлен неожиданным поворотом их беседы, что прошло немало времени, прежде чем он понял хотя бы половину из того, что произошло. В его голове теснились вопросы. Действительно ли Анфузо узнал что-то важное или просто придумал невесть что? Будет ли иезуит ждать его на следующий день возле старого сиротского приюта?

В этом Пауль сомневался. Он встал, чтобы побежать за Анфузо. Но когда он выскочил в центральный проход, старого иезуита уже и след простыл. Анфузо появился как дух из прошлого и таким же образом снова исчез.

День второй

18

Рим, Виа Annua

– Куда дальше, signore?

– У развилки сверните на Виа Ардеатина, а потом поезжайте прямо.

– Хорошо.

Таксист не хотел поддерживать разговор, и это устраивало Пауля. В то время как такси оставляло позади центр Рима за старой городской стеной, которую они только что проехали через ворота Сан-Себастьяно, он откинулся на спинку заднего сиденья «рено», не в состоянии думать ни о чем другом, кроме как о кошмаре прошлой ночи, так похожем на кошмар ночи предыдущей. Снова Ренато Сорелли убегал от призрачного незнакомца, бежал через темный, густой лес.

Паника, охватившая его, охватила также и Пауля, неожиданно оказавшегося на месте происшествия. Он хотел помочь Сорелли, но не мог даже пошевелиться. Его ноги будто вросли в землю. Ему пришлось беспомощно смотреть, как преследователь швырнул Сорелли на землю, замахнулся на него обнаженным кинжалом и нанес удар, после чего Сорелли замер и перестал подавать признаки жизни. Убийца поднялся, но Пауль по-прежнему не узнавал его. Только когда неизвестный исчез где-то в темном лесу, к Паулю вернулась способность двигаться. Он подбежал к Сорелли и склонился над ним. Но было слишком поздно: он смотрел в стеклянные глаза мертвеца, а в сердце Сорелли торчал серебряный кинжал.

В сердце Сорелли? Пауль смутился и присмотрелся получше. Перед ним лежал не Сорелли. Мертвец был гораздо более худым, и лицо его не было таким мясистым. Наоборот, кожа прямо-таки натянулась на его костях и придавала этому человеку вид мертвеца еще при жизни. Перед ним лежал Джакомо Анфузо, и на его лбу горело 666, число зверя, число дьявола! Пауль обрадовался, когда кошмар закончился и он проснулся. Смерть Анфузо стала бы для него тяжелой потерей. Даже если Джакомо Анфузо, которого он встретил накануне вечером в Иль-Джезу, и был лишь тенью самого себя, сломленным" и запуганным человеком, Пауль относился к нему как к близкому родственнику. А одной смерти в маленькой семье было более чем достаточно. Почему только подсознание мучает его этими кошмарами? Может, так проявлялся его страх оказаться однажды в полном одиночестве? Свою первую семью Пауль потерял так давно, что даже и не вспоминал о ней. Это было ужасное чувство – потерять теперь и вторую семью и опять не суметь ничего сделать.

Не кошмар ли вынудил его вызвать такси и поехать к старому сиротскому приюту? Пауль не думал, что отец Анфузо действительно сможет рассказать ему нечто важное. Накануне они были совершенно одни в Иль-Джезу, и Анфузо спокойно мог бы довериться ему. Так зачем же он едет за пределы Рима, к сиротскому приюту Сан-Ксавье?

Чтобы выказать Анфузо подобающее ему уважение? Конечно. Но, если быть честным с самим собой, то и для того, чтобы удостовериться: видение было просто ночным кошмаром – по крайней мере, на этот раз.

19

Рим, Трастевере

– Надень коричневую куртку, она теплее.

– Мама, зима уже закончилась! – возмутилась Катерина.

– Зима, может, и закончилась, но сумасшедший март еще только начался. Ты только посмотри в окно – какие страшные тучи! Кроме того, сегодня значительно прохладнее, чем вчера. Я, во всяком случае, оденусь потеплее!

И Антония демонстративно потянулась к своей красной стеганой куртке и надела ее.

Дочь, стоявшая рядом с ней в прихожей возле вешалки, удивленно посмотрела на нее.

– Разве ты тоже идешь на улицу?

– Хочу немного подышать свежим воздухом. Воспользуюсь случаем и схожу за покупками. А заодно провожу тебя в школу.

Это заявление, похоже, шокировало Катерину.

– Что ты собираешься сделать?

– Проводить тебя в школу. Прекрасная возможность немного проветриться. Я же не могу все время сидеть за компьютером и размышлять о Рембрандте.

– Ты не можешь провожать меня в школу!

– Почему?

– Потому что мне будет неловко! – Катерина уперла руки в бока и посмотрела на Антонию так, будто хотела вызвать ее на поединок. – Мне уже четырнадцать, мама!

– Ну и что? Мне тоже когда-то было столько же.

– И твоя мать тоже провожала тебя в школу?

Антония одарила дочь обезоруживающей улыбкой.

– Время от времени, если нам было по пути.

– И тоже вопреки твоей воле?

– Я не возражала. Мне никогда не было неловко идти рядом с матерью.

Катерина лукаво улыбнулась.

– Да ты уже просто не помнишь.

– Я хорошо помню, что мне бы влетело, вздумай я дерзить родителям.

Катерина возмутилась.

– Угроза насилия считается психологическим насилием. Я могла бы пожаловаться на тебя, мама.

– Вряд ли: тебе было бы слишком неловко, – возразила Антония, и они обе рассмеялись. – Ладно, давай сделаем так. Мы немного пройдемся вместе, но как только школа окажется в поле нашего зрения или как только мы увидим, хотя бы издали, одну из твоих подруг, я постараюсь стать незаметной. Согласна?

После короткого размышления Катерина кивнула.

– Согласна.

У Антонии камень упал с души, но она и виду не подала. Накануне она чуть с ума не сошла от беспокойства. Катерина пришла домой в половине одиннадцатого – как они и договаривались.

Однако и ночью Антония не могла обрести покой – все думала о предупреждении отца Сорелли и о его внезапной, жуткой смерти. Она почти не спала и снова и снова задавалась вопросом, есть ли какая-то связь между убийством иезуита и рукописью, которую он у нее просил. Может, они с дочерью находятся в страшной опасности?

Наверное, надо все-таки пойти в полицию. Но это необходимо хорошенько обдумать. Она посвятит раздумьям первую половину дня. Прежде всего, она будет чувствовать себя лучше, если Катерина не станет бродить в одиночестве по улицам. Предупреждение Сорелли висело над ними, как дамоклов меч.

Естественно, Катерина не захотела надевать теплую куртку. Вместо этого она потянулась к джинсовой куртке, которую даже не застегнула. Во всяком случае, не до конца. Но когда они шли по узким переулкам Трастевере и резкий ветер ударил им в лицо, пальцы Катерины просто залетали по кнопкам. Мысленно усмехнувшись, Антония спросила себя, была ли она раньше такой же, как ее дочь.

По дороге они говорили о школе, и Катерина весело болтала об одноклассниках и учителях. Беззаботность дочери наполнила Антонию радостью, Был период, после смерти Джулио, когда дочь вызывала у нее серьезное беспокойство. В то время улыбка исчезла с лица Катерины. Отчаянно пытаясь вернуть дочери способность радоваться жизни, Антония помогла и себе снова обрести почву под ногами. Она была бесконечно благодарна за это Катерине. Антония никогда не говорила ей об этом, но, наверное, дочь все чувствовала.

Ранняя смерть Джулио была самым худшим событием, происшедшим за тридцать девять лет жизни Антонии, и она все бы отдала, чтобы снова увидеть мужа живым. Тем не менее, не случись этой потери, ее отношения с дочерью никогда не стали бы такими близкими.

При этой мысли Антония невольно обняла Катерину за плечи, но та поспешно убрала ее руку.

– Мама! Мы уже почти дошли до школы. Дальше я пойду одна. О'кей? – Во взгляде Катерины была мольба.

Антония не стала сердиться: ситуация позабавила ее, но она сказала как ни в чем не бывало:

– Конечно, иди. До вечера!

– Сіао,[9] мама!

Поскольку до школы было рукой подать и ее могли заметить одноклассники, Катерина отказалась поцеловать мать на прощанье и пошла вперед упругим шагом беззаботной молодости. Антония смотрела ей вслед, пока девочка не скрылась в здании школы.

Зарядил легкий дождь. Бросив взгляд на небо и увидев там тяжелые тучи, Антония поняла, что дождь скоро станет сильнее. Она подняла воротник куртки и решила заглянуть в бар. Горячий крепкий капучино пойдет ей на пользу и поможет собраться с мыслями. Нужно наконец решить, следует ли рассказать полиции о разговоре с отцом Сорелли. Сильный ветер сделал дождь еще неприятнее.

Антония ускорила шаг и втянула голову в плечи.

Она не заметила две темные фигуры, следовавшие за ней.

– Так когда сворачивать, signore? – Голос таксиста заставил Пауля вздрогнуть и вырвал его из полузабытья, в которое он погрузился во время поездки.

Наверное, сказывалось то, что он плохо спал прошлой ночью. Пока он дремал, пошел дождь. Капли монотонно барабанили по крыше машины. Этот звук убаюкивал Пауля, как и равномерное тихое жужжание стеклоочистителей. Прошло секунд двадцать или даже тридцать, прежде чем он пришел в себя.

– Улица, signore, – напомнил ему водитель. – Вы говорили, что где-то надо свернуть направо. Но где именно?

Пауль напряженно вглядывался в Виа Ардеатина через мокрое от дождя боковое стекло; улица простиралась впереди и позади такси подобно бесконечной ленте. Он никак не мог сориентироваться. Прошло более двадцати лет с тех пор, как Пауль покинул сиротский приют. Очевидно, воспоминания его значительно поблекли за столь долгое время. Или здесь так много понастроили, что он ничего не узнавал?

Наконец он понял, почему все кажется ему таким чужим:

– Мы уже проехали поворот. Вернитесь, пожалуйста!

Таксист равнодушно махнул рукой.

– Да мне-то что. Вы же платите.

– Конечно.

Пауль дождался, пока такси развернется, и снова прижался лицом к окну, на этот раз на левой стороне. Дома сменялись группками деревьев и полями. Он старательно искал здание, которое было бы ему знакомо.

Где-то впереди находится та неприметная развилка, которая ведет в его прошлое.

21

Рим, в четырех километрах к юго-западу от Виа Ардеатина

Тучи, сначала повисшие над центром Рима, а затем протянувшиеся за его пределы, открыли шлюзы, и дождь застучал, отдаваясь ужасным эхом, по развалинам Сан-Ксавье. Наверное, было самонадеянно называть сиротский приют в честь святого Ксаверия, который совершил такие великие деяния, подумал Джакомо Анфузо, стоя под дождем и глядя на уединенную, обсаженную дубами и пиниями улицу, которая вела от монастыря к Виа Ардеатина. Святой Ксаверий был спутником Игнатия Лойолы и одним из шести человек, которые вместе с Игнатием основали Общество Иисуса.

Самоотверженно и чрезвычайно умело он вел миссионерскую деятельность в Индии, заронил зерно христианства в Японии и собирался уже отправиться проповедовать истинную веру в Китай, но в 1552 году скончался на острове у южнокитайского побережья. Его правая рука, которую в семнадцатом столетии привезли в Европу, почиталась как святыня. Она лежала на алтаре Франциска Ксаверия в церкви Иль-Джезу – именно там, где Анфузо разыскал человека, которого теперь ждал.

Где же сейчас Пауль Кадрель? Анфузо посмотрел на старые часы, стекло которых было наполовину слепым. Четверть десятого. Может, Кадрель и вовсе не придет?

Вчера вечером в Иль-Джезу у него возникло чувство, что Кадрель не воспринял его всерьез. Анфузо охватило возмущение. Разве он не делал все возможное для маленького Пауля – тогда, в сиротском приюте? Нет, тот не может так просто проигнорировать его! С другой стороны, Анфузо вынужден был признать, что сделанное им открытие было почти невероятным. Неудивительно, если Кадрель ему не поверит. Но он должен был, по крайней мере, выслушать!

Анфузо решил подождать. Пауль Кадрель просто обязан приехать! Когда дождь стал еще сильнее, Анфузо вернулся к сиротскому приюту, чтобы найти там убежище.

Сиротский приют? Горечь охватила его при взгляде на печальные, обугленные развалины того, что некогда было делом всей его жизни – и ее содержанием. Словно это произошло только вчера, он увидел перед собой извивающиеся языки пламени, услышал сбивчивые, испуганные призывы о помощи десятков людей, почувствовал резь в глазах от едкого дыма.

Пожар начался среди ночи, когда в приюте Сан-Ксавье все крепко спали. Анфузо, Сорелли и остальные иезуиты, руководившие приютом, быстро поняли, что огонь невозможно усмирить. Они могли только эвакуировать детей. И это им удалось, благодарение Господу. Обошлось без многочисленных жертв. Если бы огонь разгорелся недалеко от спального корпуса, а не в административной части здания (нет худа без добра), наверное, все закончилось бы иначе.

Но та ночь стала самой несчастливой в жизни Анфузо, и так он считал вплоть до сегодняшнего дня. Пожарная команда прибыла слишком поздно, когда спасать было уже нечего; от здания остались только обугленные стены. Расследование причин возгорания ничего не прояснило. Пожарные в конце концов сказали, что загорелся кабель, хотя почему они так решили, осталось загадкой – как и то, почему огонь запылал посреди ночи, в пустынном административном крыле. Анфузо потратил много времени – долгие годы, чтобы оправиться от потрясения. Та ночь сломала его, он оказался недостойным святого Ксаверия, который никогда не терял силы и веры. Анфузо сдался и упустил шанс приступить к восстановлению сиротского приюта. Ему дали второстепенную должность в римском отделении Общества Иисуса, и в течение долгих лет он довольствовался тем, что ставил печати на малозначимые документы и складывал их в архив. Но огромный вопрос – «почему?» – пожирал его с ночи пожара, никогда не оставляя в покое.

Анфузо нужно было знать причину, которая придала бы смысл беде – и его личной судьбе. Потому он и начал собственное расследование и скоро выяснил, что Бог не отвернулся от него. Господь не случайно посадил его за письменный стол, за которым Анфузо выполнял пустую бумажную работу, изо дня в день, из года в год. Эта должность дала ему доступ к архиву иезуитов, и там он постепенно, деталь за деталью, нашел указания на нечто чудовищное. Настолько невероятное, что сначала он даже не захотел поверить в возможность этого. Анфузо прервал свое расследование – а может, даже полностью прекратил: он сам этого до конца не знал. Возможно, лучше провести последние годы жизни в спокойствии, думал он.

Но затем, вчера ночью, убили отца Сорелли, и с тех пор Анфузо не сомневался, что все это – вовсе не выдумка. Но к кому он мог обратиться? Кому мог доверять? Несмотря на сомнения, он решил наконец, что Пауль Кадрель – именно тот человек, который должен первым услышать правду.

Анфузо снова бросил взгляд на улицу, но нигде не было видно ни одной машины, с тех самых пор, как такси, на котором он приехал, умчалось обратно в Рим. Сиротский приют находился в малонаселенном районе, окруженном лесами и лугами. Тогда Анфузо счел это место идеальным. Природа полезна для детей, они должны играть на свежем воздухе и иметь возможность порезвиться. Теперь, однако, ему уже начало казаться, будто эта местность проклята.

До сих пор вокруг сиротского приюта – вокруг развалин – было только пустое поле и несколько засаженных лесом холмов. Почему за все эти годы никто тут так и не поселился? Анфузо спрятался от дождя у обгорелых стен. Большой щит, наполовину развалившийся и опасно накренившийся набок, запрещал приближаться к развалинам здания, но это его не отпугнуло. Большего несчастья, чем тогда, просто не могло здесь с ним случиться. Тогда…

Когда Анфузо подошел к прямоугольному зданию основного корпуса, произошло нечто странное. Ему почудилось, будто он шаг за шагом возвращается в прошлое. Перед ним был приют Сан-Ксавье – такой, как когда-то. В окнах, еще минуту назад пустых, блестели стекла, стены больше не покрывала копоть – они светились от толстого слоя желтой краски. Похожие на скелет стропила были снова целы и покрыты крупной красно-коричневой черепицей. Ухоженный газон и пестрые клумбы обрамляли посыпанные белым гравием дорожки. Дети играли перед домом, а на спортивной площадке две команды шумно сражались за мяч.

Сердце Анфузо забилось чаще от волнения. Неужели это правда? Неужели Господь повернул для него время вспять и исполнил его самое заветное желание? Неужели эта беда так и не случилась? Он подбежал к группе десятилетних мальчиков, которые играли возле маленькой лестницы у главного входа, и хотел радостно обнять детей. Но внезапно они исчезли, и его руки схватили пустоту. Влекомый инерцией, Анфузо споткнулся и упал. Он сильно ударился лбом о стену, и резкая боль пронзила его череп.

Иезуит сел на мокрую от дождя землю и прислонился спиной к стене. Он сделал глубокий вдох и осторожно ощупал ушибленный лоб. Рука его окрасилась кровью. Еще раз оглядевшись, он снова увидел печальные развалины. С грустью Анфузо осознал, что веселые дети существовали лишь в его воспоминаниях.

Услышав шаги у себя за спиной, он решил, что это очередная галлюцинация. Он больше не хотел терзаться воспоминаниями и закрыл уши ладонями. Теперь он слышал только шум крови. Но когда Анфузо убрал руки, шаги зазвучали вновь, еще громче, чем прежде, и из развалин главного входа подобно злому духу показалась какая-то темная фигура. Она медленно спустилась по лестнице и подошла к Анфузо. Это был большой сильный человек в грубых ботинках, черных брюках и черной куртке. Человек – или все-таки дух?

Лицо под черной шерстяной шапкой едва ли было лицом человека, по крайней мере, не с правой стороны. Там оно напоминало развалины Сан-Ксавье: вывернутое наизнанку, как вскопанное поле битвы, вздутое, красное, будто сырое мясо.

Анфузо никогда еще не видел ничего более безобразного, более отталкивающего. Левая сторона лица тоже была в рубцах, хоть и не в таких страшных.

– Кто ты? – спросил Анфузо, глядя снизу вверх на незнакомца, который теперь стоял рядом с ним: это ужасное зрелище одновременно отталкивало и зачаровывало его. – Ты смерть?

Незнакомец разлепил асимметричные губы и проговорил странным царапающим голосом:

– Для тебя – да, отец Джакомо.

22

Рим, Трастевере

Дождь с каждой секундой усиливался. Антония ускорила шаг и тихо выругалась, когда чуть не поскользнулась на мокрой мостовой. Ей оставалось только надеяться, что ее стеганая куртка сможет оттолкнуть влагу и она не промокнет до самых костей, пока дойдет до бара. Еще два квартала, и она на месте!

По пути ей почти никто не встретился. В такую погоду люди старались не выходить на улицу, если у них не было неотложных дел. Мимо Антонии проехало несколько машин, обдав ее брызгами, но других пешеходов, кроме нее, не было.

Впрочем, не совсем. Когда она переходила улицу, надеясь, что на другой стороне ей удастся укрыться от дождя, она заметила двух мужчин, одетых в темное. Они шли еще быстрее и уже почти догнали ее. Оба явно намеревались тоже переходить улицу, будто следили за ней.

Внезапно Антонию охватил страх, и она поняла, что была слишком беспечна. Она так сильно беспокоилась о Катерине, что позабыла о собственной безопасности. Она почувствовала, что мужчины пошли за ней.

Антония огляделась в поисках кого-то, кто мог бы помочь ей, – и упала. Она не обратила внимания на рытвину на мостовой и споткнулась. Попытавшись задержать падение руками, Антония сильно ударилась локтями. Не успела она встать на ноги, как мужчины уже оказались возле нее: один справа, другой – слева. Может, с надеждой подумала Антония, это просто безобидные пешеходы, которые хотят ей помочь?

23

Рим, Виа Ардеатина

– Это здесь! – воскликнул Пауль, когда в пелене дождя за домами показалось свободное пространство с большим скальным дубом посредине. – За деревом налево!

– Вы уверены? – спросил таксист.

Его сомнения были понятны. Уже дважды Пауль думал, что нашел нужную развилку. Во второй раз он понял свою ошибку, только когда они уже свернули и предполагаемая улица через два километра привела их в тупик, оказавшись подъездной дорогой к заброшенной мебельной фабрике.

– Уверен.

– Ну, если вы так говорите, – проворчал водитель и включил поворот.

На этот раз Пауль действительно был уверен. Во время прогулки с отцом Сорелли и группой сирот они на этом месте сделали привал. Сорелли поймал Пауля, когда тот хотел забраться на дерево, и шутливо потаскал его за ухо.

Такси свернуло с Виа Ардеатина и загремело по более узкой улице, находившейся в ужасном состоянии: здесь была выбоина на выбоине. Пауля сильно подбрасывало на ухабах.

– Надо бы потребовать с вас надбавку за риск, – проворчал водитель. – Это действительно нужная вам улица?

– На этот раз – да.

– Жаль.

Машина ехала все медленнее. Пауль наклонился вперед и взглянул на спидометр между спинками передних сидений. Тридцать километров в час.

– Нельзя ли ехать быстрее?

– Не на этой улице. Конечно, если вы хотите добраться до места живым.

Пауль нетерпеливо смотрел через ветровое стекло, на котором беспрерывно работали стеклоочистители, на скудный ландшафт, который при такой погоде выглядел довольно мрачным. Его внутреннее беспокойство росло с каждой минутой. Снова и снова Пауль думал о кошмаре, в котором он увидел перед собой мертвого отца Анфузо.

24

Рим, возле развалин Сан-Ксавье

– Твое лицо!

Анфузо поднял правую руку и показал на искаженное лицо мужчины. Его вытянутый указательный палец дрожал.

– Видок не очень, да? – Раздался хриплый кашель, который, очевидно, должен был представлять собой горький смех. – А ведь когда-то я был красивым мальчиком. Вы называли меня маленьким ангелом, и имя у меня было соответствующее.

Анфузо снова недоверчиво посмотрел на собеседника, но теперь уже по другой причине. Ему показалось, что он узнает это лицо – по крайней мере ту его часть, которая была не полностью изуродована. Маленький ангел…

Он увидел перед собой светловолосого кудрявого мальчика лет десяти или одиннадцати. Всегда веселый ребенок, который быстро стал любимцем всех иезуитов и работников Сан-Ксавье. Звали этого мальчика…

– Анжело?

– Ты узнал меня, отец Джакомо? Через столько лет?

– Но… твое лицо! Что с ним…

– Ты забыл о пожаре? – Снова прозвучал странный смех, от которого у Анфузо кровь застыла в жилах. – Неужели ты не видишь, что он сделал – вот здесь, и еще тут?

Анжело указал на развалины у себя за спиной, а затем на свое лицо.

– Это произошло во время пожара? – Анфузо недоверчиво покачал головой. – Я не знал. Я всегда думал, что никто серьезно не пострадал.

– Ты не хотел этого знать, тебе это было неинтересно! – укоризненно ответил Анжело. – Ты ни о ком не заботился, в том числе и обо мне, своем маленьком ангеле. Помнишь ли ты, что это ты меня так назвал?

Анфузо кивнул и сделал нечто, чего не делал уже много лет: он заплакал.

При взгляде на эту гримасу, которая когда-то была ангельским личиком, он внезапно осознал свои промахи и слабости – степень своей вины, – и ему стало мучительно больно. Он не смог бы вернуть лицо мальчику, но мог бы позаботиться о нем – нет, должен был позаботиться. Тогда Анжело не был бы таким ожесточенным.

– Я все исправлю, – пообещал Анфузо. – Я позабочусь о тебе, Анжело!

– Теперь, когда ты почти мертв?

– Мертв?

– Ты оставил меня одного в аду. Теперь я отправлю тебя туда, где нахожусь сам!

Эти слова напомнили Анфузо, что перед ним не маленький невинный мальчик, а озлобленный мужчина. Он понял, что уродство Анжело было не только внешним. Как раковая опухоль, оно распространилось по телу одинокого ребенка, который чувствовал себя брошенным на произвол судьбы. Его душа также была искалечена, наполнена ненавистью и жаждой мести. Понимание этого и осознание того, что Анжело хочет его убить, придали Анфузо сил.

Он выпрямился и одновременно оттолкнулся от стены; пошатнулся, но встал и устоял на ногах. Затем бросился мимо Анжело к развалинам, поднялся на четыре лестничные ступени и погрузился в унылые остатки сиротского приюта. Возможно, ему удастся спрятаться внутри и дождаться помощи. Ведь с минуты на минуту должен прийти Пауль Кадрель! Анфузо споткнулся о мусор, валявшийся повсюду, и чуть не упал. В последнюю секунду он оперся на стену и попытался сориентироваться. Раньше он знал каждый закоулок сиротского приюта, но тогда это было обычное здание. Развалины же казались Анфузо совершенно другим миром, чужим, даже враждебным, как будто дом сговорился с Анжело и был против него. Зазвучали чьи-то шаги, и в проход вышел Анжело. Его вздутые губы вздрогнули, когда он заметил Анфузо. Вероятно, это была улыбка. Улыбка ангела смерти. Анфузо знал, что у него нет ни единого шанса. Анжело был гораздо моложе, быстрее и сильнее. И его направляла ненависть.

Анжело медленно подошел к нему. Анфузо смирился с неизбежным и закрыл глаза. Он думал о маленьком мальчике с ангельской улыбкой, когда сильная боль пронзила его грудь.

25

Рим, Трастевере

Незнакомцы оказались не безвредными пешеходами, и они определенно подошли к Антонии не для того, чтобы ей помочь. Она поняла это в ту же секунду, когда их руки железной хваткой сомкнулись вокруг ее плеч. Да, они помогли ей встать на ноги, но держали так крепко, что пытаться бежать было бессмысленно. Антония хотела закричать, но страх сдавил ей горло. Ей даже пискнуть не удалось. Неужели на улице нет никого, кто мог бы ей помочь? Но времени на то, чтобы искать спасителей, у нее не осталось. К ним на огромной скорости подъехал серый автофургон и резко затормозил, обдав их водой из лужи. Антония даже не смогла посмотреть на водителя, так быстро похитители подтащили ее к машине, распахнули дверь грузового отсека и швырнули ее внутрь.

Прыгнув за ней в кузов, они закрыли дверь. В ту же секунду автофургон снова пришел в движение и моментально набрал скорость. Если кто-то и стал свидетелем похищения, то к моменту приезда полиции машины уже и след простынет.

Может, кто-то запомнил номерной знак, мелькнула у Антонии мысль. В детективах, которые она редактировала, такое происходило часто.

В грузовом отсеке было холодно и темно, хоть глаз выколи. Она не видела похитителей. Возможно, они сели у двери, чтобы не дать ей сбежать. Сесть в другом месте было бы глупо.

– Что вам от меня нужно? – спросила Антония в темноту; голос ее дрожал.

Однако ответа не последовало.

26

Рим, у развалин Сан-Ксавье

Такси, объехав огромную выбоину, подкатило к обочине, и водитель, нахмурившись, выглянул наружу.

– Вам действительно сюда?

– Да, действительно, – ответил Пауль и достал портмоне. – Сколько с меня?

Водитель бросил быстрый взгляд на счетчик и назвал цену, которая оказалась весьма значительной.

– Наверное, я лучше подожду вас, signore.

Пауль вышел.

– Нет, спасибо. Я не знаю, сколько здесь пробуду. У меня нет с собой такого количества денег, чтобы позволить себе оплатить простой.

Водитель широко улыбнулся и протянул Паулю визитку.

– Тогда позвоните мне, если я вам понадоблюсь. Может, для того, чтобы уехать отсюда. Мобильный у вас с собой?

Пауль похлопал по правой стороне кожаной куртки и почувствовал небольшую выпуклость.

– С собой.

Когда такси развернулось и поехало по ухабистой дороге, Пауля охватили сомнения.

Отца Анфузо нигде не было. Может, он охотится за призраками, да еще и за чужими? Учитывая, каким странным Анфузо показался ему вчера, Пауль не удивился, если бы иезуит давно позабыл о встрече, которую сам же и назначил. С другой стороны, он слишком хотел поговорить с Паулем с глазу на глаз.

С глазу на глаз! Наверное, Пауль – единственный человек в этой пустынной местности. Он издал короткий хриплый смешок, который, однако, застрял у него в горле, когда его взгляд скользнул по развалинам Сан-Ксавье. Он впервые увидел сиротский приют в таком состоянии. Печальное, ужасающее зрелище. Трудно представить, что когда-то более двухсот детей наполняли это место жизнью. Пауль мысленным взором увидел себя и своих приятелей, резвящихся здесь, но это тут же показалось ему картинкой из другого мира. Все выглядело мертвым и покинутым – как Богом, так и людьми.

Уже не в первый раз за это утро Пауль посмотрел на часы. Почти десять. Возможно, Анфузо был здесь, но устал ждать, ведь Пауль не прибыл в назначенное время. Пауль рассердился на себя за то, что не выехал пораньше. Он просто не ожидал, что ему будет так трудно найти дорогу. И он не знал, что за прошедшие двадцать лет дорогу ни разу не ремонтировали. А впрочем, зачем? За приютом Сан-Ксавье ничего не было, и где-то впереди улица вливалась в большую, вероятно, с более регулярным движением. Сильный дождь заставил Пауля искать убежища в развалинах. На щит, запрещающий входить на территорию развалин, он не обратил никакого внимания.

Пауль быстро преодолел маленькую лестницу, которая раньше казалась ему гораздо больше, и погрузился в полумрак того, что некогда было величественным главным корпусом Сан-Ксавье. Он укрылся под маленьким выступом и стал думать, что делать дальше. Стоит ли ему ждать отца Анфузо, который, наверное, давно покинул это унылое место или даже вовсе не приходил сюда? Может, ему просто показалось, но Пауль решил, что тяжелый запах гари чувствуется до сих пор, даже спустя столько лет. Это, наверное, была ужасная ночь, наполненная потрескиванием пламени и криками двухсот человек. Он обрадовался, что ему не довелось пережить подобное. Пожар случился примерно через две недели после его прощания с Сан-Ксавье. В уцелевших развалинах сиротского приюта все еще жила беда. Пауль даже подумал, что слышит тихий крик о помощи, хриплый, почти неуловимый. Казалось, его уже двадцать лет издают ветхие стены, и он все никак не затихнет. Но когда призрачный голос раздался снова и отчетливо назвал имя Пауля, по его спине пробежала дрожь.

Он отбросил мысль о призраке и крикнул:

– Отец Анфузо! Это вы?

– Пауль!

Больше голос ничего не сказал, и он был настолько тихим, что Пауль не был уверен, не послышалось ли ему.

Он пошел на голос, повернул налево, перелез через кучу камней и упавшую балку. Свернув за угол, он увидел его – отца Анфузо!

Иезуит казался еще меньше ростом и еще более хрупким, чем вчера вечером. Он полулежал на земле. Верхняя часть его туловища и голова опирались на груду развалин. Одну руку он прижимал к левой стороне груди, другую – ко лбу. Когда Анфузо заметил Пауля, его тонкие губы сложились, чтобы произнести слово, но с них не сорвалось ни единого звука. Однако Пауль понял, что Анфузо зовет его.

Он быстро преодолел последние разделяющие их метры и опустился рядом с ним на колени. С левой руки Анфузо капала кровь, а между пальцами серебристо поблескивала рукоятка какого-то оружия – как подумал Пауль, кинжала.

Анфузо убрал руку ото лба, будто пытаясь схватиться за Пауля. Тот в ужасе уставился на горящее там кроваво-красное число: 666! Число зверя, число дьявола!

Как в недавнем кошмаре. Какое-то мгновение Паулю казалось, что он падает в бездонную пропасть. Реальность будто смешалась с его снами. Но происходящее было не сном, а ужасной правдой. Отец Анфузо все еще пытался что-то сказать, и Пауль наклонился к умирающему, почти прижимаясь ухом к его губам.

– Ты должен знать это, Пауль, – прошептал иезуит. – Петр…

И замолчал. Голова Анфузо склонилась набок, его руки бессильно опустились, тело ослабело. Пауль понял, что он умер, но не хотел в это верить. Напрасно пытался он нащупать пульс иезуита, уловить его дыхание. Глаза Анфузо были неподвижны: они смотрели в другой мир.

Скорбь и ярость охватили Пауля. Он не смог предотвратить это, хотя и предвидел! Борясь с эмоциями, угрожавшими его рассудку, он потянулся за мобильным телефоном. Надо сообщить в полицию.

Но Пауль не успел этого сделать. Какой-то шум заставил его обернуться, и то, что он увидел, настолько напугало его, что он пробормотал в трубку что-то невразумительное.

Перед ним, меньше чем в десяти метрах, стоял крупный мужчина, одетый в темную одежду, в черной шерстяной шапке. Лицо под ней вряд ли заслуживало права так называться: оно было так обезображено, что самый гениальный гример Голливуда не смог бы наложить более устрашающий грим.

Даже в обычных обстоятельствах Пауль испугался бы сразу, как только увидел его, но здесь, в развалинах, где только что умер отец Анфузо, его просто сковало страхом. Он ни секунды не сомневался в том, что видит перед собой убийцу Анфузо.

Изуродованный быстро приближался к нему. Пауль вскочил и стал лихорадочно думать, что же предпринять. Природа не обделила его силой, а поскольку он регулярно занимался спортом, то оставался в хорошей форме, но его противник походил на живую боевую машину. Пауль торопливо выудил из-под обломков камень величиной с кулак и швырнул его в незнакомца. Однако тот вовремя нагнулся, и камень ударился о стену. Пауль побежал в противоположном направлении, все еще судорожно размышляя, как переломить ситуацию в свою пользу. К несчастью, его телефон остался лежать рядом с убитым иезуитом.

Но звонок в полицию тоже едва ли помог бы ему. К тому времени, когда здесь появится первая патрульная машина, все давно уже будет кончено. Пауль завернул за угол и побежал по темному коридору. Он слышал за спиной торопливые шаги убийцы. Забежав в дверной проем, Пауль попал в наполовину обвалившуюся комнату, где схватил какую-то деревяшку, наверное обломок мебели. В ладонь его левой руки вонзилась заноза, но он не обратил на это внимания. Когда преследователь добрался до помещения, Пауль швырнул деревяшку в коридор, прямо в ноги противнику. Как Пауль и надеялся, убийца споткнулся и упал, но умудрился ослабить удар от падения, выставив вперед руки.

Пауль бросился к нему и прижал животом к полу, схватил за горло и стал душить. Он не хотел убивать его, несмотря на охватившую его ярость. Но он должен был подавить сопротивление противника, пока находился в выигрышном положении.

Он медленно повернул голову мужчины влево и понял, что эта сторона его лица изуродована не так сильно, как другая. Несмотря на покрывающие ее многочисленные шрамы, здесь все же оставались участки неповрежденной плоти. На мгновение Паулю показалось, что он знает этого человека, но он наверняка ошибся.

Убийца воспользовался тем, что Пауль ненадолго отвлекся, и с силой ударил его ребрами ладоней в бока. Внезапная боль заставила Пауля разжать хватку. Оба тяжело дышали, но изуродованный мгновенно перешел в нападение. Пауль попытался уклониться, но движения его были слишком медленными. Убийца швырнул его на пол, и они покатились по полу, продолжая борьбу.

Пауль был не таким крупным, как его противник, который, кажется, состоял из одних мышц. И вот он уже лежал навзничь, а противник нависал над ним. Прямо перед собой Пауль увидел искаженную гримасу вместо человеческого лица. Убийца потерял шапку во время борьбы. Пауль понял, что у того нет волос. Ни волос на голове, ни бровей, ни ресниц. На черепе тоже было несколько шрамов, хотя он был не настолько обезображен, как лицо. В глазах без ресниц Пауль прочитал дикую решимость.

Он понял, что должен действовать, и как можно быстрее; он резко согнул ноги в коленях, ударил ими убийцу в спину и перебросил его через себя. Шатаясь и тяжело дыша, Пауль встал на ноги – и уловил какое-то движение позади себя. Из-за спины у него выскочил еще один мужчина, тоже в темной одежде, держа в руке дубину или палку – все произошло настолько быстро, что Пауль не успел понять, что это. Неожиданно мужчина замахнулся. Пауль нагнулся, но, несмотря на это, что-то сильно ударило его по голове. На него накатила тошнота и слабость, а затем не осталось ничего, кроме черноты, в которую он падал, как в бесконечную колодезную шахту.

Чернота превратилась в серое покрывало. Как туман, который окутал его. Пауль услышал голос, но не понял слов. Туман постепенно редел, к Паулю возвращались чувства, а вместе с ними – воспоминание об умирающем отце Анфузо, изуродованном мужчине и втором неизвестном, который выскочил у него из-за спины.

Пауль лежал на полу, а над ним было чье-то лицо. Не изуродованное рубцами, а такое, которое женщина, пожалуй, назвала бы приятным: смуглое, окруженное черными вьющимися волосами. Должно быть, это лицо второго мужчины – того, кто ударил его. Сколько времени прошло с тех пор? Секунды, минуты? Пауль, хоть и не полностью пришел в себя, подчиняясь инстинкту, обвил ногами ноги противника и сбил его на пол. Он услышал громкий стон, а затем проклятие. Пауль попытался встать, но это, как выяснилось, было непростой задачей. Все вращалось вокруг него, и продолжалось это, как ему казалось, бесконечно – пока он наконец не встал. В таком состоянии у него не было ни единого шанса победить даже в схватке один на один. Нужно бежать, бежать, но куда? И Пауль рванулся с места, но далеко убежать ему не удалось. Мужчина, которого он сбил с ног, вскочил, последовал за ним и бросился на него. Оба упали и сцепились, как звери. Но Пауль был настолько слаб, что противник взял верх.

– Сдавайтесь, Кадрель! – прошипел черноволосый.

Голос показался Паулю знакомым, и теперь он вспомнил и лицо. Он видел его недавно, вчера, в Борго Санто-Спирито. Это же полицейский, Альдо Росси!

– Делайте, что вам говорит мой коллега! – раздался второй, женский голос.

В поле зрения Пауля попала женщина с темно-русыми волосами. Он вспомнил ее лицо, а также имя: Клаудия Бианки – commissario Бианки. Она держала пистолет обеими руками, и дуло было направлено ему в голову.

– Пауль Кадрель, – резко произнесла она, – я арестовываю вас по подозрению в убийстве Джакомо Анфузо!

27

Темнота

С момента ее похищения прошло пять минут, пятнадцать или тридцать? Антония не знала. Ощущение пространства и времени пропало, было смыто волнами замешательства и страха, накатившими на нее и унесшими все логические размышления из ее мозга в море темноты, окружавшее ее. Подобно маленькому напуганному ребенку, она забилась в угол, обхватила руками колени и слушала громкий шум мотора, жужжание, проникавшее во все ее члены. В ней поднялась тошнота. Антония прислонилась затылком к холодной железной стене автофургона и стала глубоко и часто дышать, пока ей не стало лучше. Но страх остался. Она слышала дыхание обоих мужчин, ее похитителей или охранников. И то и другое соответствовало действительности. Они так быстро швырнули Антонию в машину, что она не успела рассмотреть их лица. А теперь их можно было только слышать, они слились с мраком, из которого, кажется, состоял весь мир Антонии.

По крайней мере, они не похитили Катерину, мелькнула мысль. И мысль эта принесла ей небольшое облегчение в ее опасном, неизвестном положении.

Внезапно рядом с ней раздались несколько тактов известной мелодии: Адриано Челентано, «Azzuro». Антония вздрогнула. Это был ее мобильный телефон. В памяти всплыло кое-что из прочитанного в детективах: ее местопребывание можно установить по мобильному телефону.

Но ее похитители тоже это знают!

– Что это? Ваш мобильный телефон? – раздался голос из темноты.

– Д-да, – хрипло ответила Антония.

– Где он?

– В моей куртке.

– Давайте его сюда!

Чужая рука прошлась по ее телу и замерла внизу живота. При других обстоятельствах прикосновение незнакомца было бы неприятно Антонии, но сейчас была не та ситуация, чтобы обращать внимание на нарушение благопристойности.

Антония достала мобильный телефон из кармана куртки и вложила его в руку похитителя. При этом ее собственная рука дрожала.

Рука мужчины отстранилась, и раздался треск. Одновременно с этим пронзительная мелодия умолкла. Хотя Клаудия ничего не видела, она поняла, что ее мобильный телефон превратился в металлолом.

Крохотная искра надежды, только что воодушевившая ее, погасла. Остались только темнота и страх.

28

Рим, Квиринал[10]

Должно быть, прошло несколько часов, пока дверь наконец открылась. Или ему, в связи с арестом обреченным на безделье и утомительное ожидание, просто так показалось? У него забрали все личные вещи и даже часы, как будто он – уже осужденный преступник.

Пауль встал с узких неудобных нар и с надеждой посмотрел на дверь камеры, которая распахнулась с недовольным скрипом. Двое полицейских в форме, мужчина и женщина, в свою очередь посмотрели на него. На их лицах не было ничего, кроме профессионального интереса.

– Следуйте за нами, signor Кадрель, – произнесла женщина. Прозвучало это не как просьба, а как приказ.

– Куда?

Женщина-полицейский и бровью не повела.

– Увидите.

Пауль протянул к ней руки, закованные в наручники.

– Вы можете их снять?

Теперь слово взял мужчина-полицейский, и он не смог скрыть насмешки:

– Можем, но права не имеем.

Женщина шла перед Паулем, мужчина – за ним. Так они провели его по коридорам главного римского полицейского управления на Квиринале, куда его привезли.

Оба комиссара, Клаудия Бианки и Альдо Росси, не обращали внимания на попытки Пауля объясниться и, недолго думая, приказали увезти его. Учитывая обстоятельства, Пауль даже не мог их за это винить. В управлении полиции врач бегло осмотрел его и обработал рану на затылке. Теперь там красовалась толстая повязка. Затем Пауля заперли в камере.

Он все еще находился в шоковом состоянии после событий у приюта Сан-Ксавье.

Два лица снова и снова появлялись перед его внутренним взором, быстро сменяя друг друга: жуткая гримаса убийцы и застывшее лицо отца Анфузо, обезображенное числом дьявола на лбу. Паулю снова вспомнился кошмар, приснившийся ему прошлой ночью. Происшедшее казалось ему настолько невероятным, словно было галлюцинацией.

Что с ним случилось, почему его кошмар воплотился в реальность, а реальные события казались абсурдными и зловещими, подобно кошмару? Пауль не мог этого понять, он словно запутался в сюрреалистической паутине, в кафкианском мире.

Его привели в помещение без окон, в котором он никогда еще не бывал, но оно показалось ему странно знакомым. Похожие комнаты есть в каждом детективе. Помещение для допроса, холодное, скудно меблированное. Свет неоновых ламп падал на овальный стол в центре комнаты, вокруг него были расставлены четыре стула. На одном из них сидел полицейский, на которого Пауль по ошибке напал, Альдо Росси.

Он посмотрел на Пауля и указал на стул напротив.

– Садитесь!

Пауль повиновался, в то время как оба полицейских в форме встали у двери, широко расставив ноги, как будто опасаясь побега.

Росси включил диктофон и громко назвал дату и время, а также свое имя и имя арестованного, после чего снова обратился к Паулю:

– Синьор Кадрель, почему вы убили Джакомо Анфузо?

Пауль дернулся, как от удара кнутом. Ведь к этому времени его невиновность уже должны были установить! Но с другой стороны, разве тогда с него не сняли бы наручники?

– Это не я, – тихо, но решительно ответил он.

Росси скривился и указал на диктофон.

– Громче, пожалуйста!

Пауль наклонился вперед, пока его рот не оказался прямо перед диктофоном, и повторил громко и отчетливо:

– Это не я! Я не убивал отца Анфузо!

Росси тихо вздохнул.

– Почему же тогда мы обнаружили вас возле трупа? И почему на вашем теле видны отчетливые следы борьбы?

– Потому, что я боролся с человеком, который напал на меня, – по всей вероятности, с убийцей. – Пауль снова подумал о происшествии возле старого сиротского приюта и вспомнил подробности борьбы. – С двумя, если быть точным, – добавил он.

– Ага, теперь у нас уже двое крупных незнакомцев. А может, их была целая банда?

Не принимая во внимание ироничный тон Росси, Пауль ответил:

– Я не знаю. Я видел только двоих. С одним я боролся, это был человек с сильно изуродованным лицом. Другой подошел сзади и ударил меня дубинкой или чем-то в этом роде.

Его рана болезненно пульсировала, и Пауль невольно потянулся, чтобы потрогать ее, но наручники не позволили ему это сделать.

– Если бы я был убийцей, вы бы не обнаружили меня рядом с отцом Анфузо. Я бы давно исчез. Как вы считаете, почему я лежал без сознания рядом с Анфузо?

– Мое мнение не имеет значения, важны только факты, – равнодушно ответил Росси. – Что вы делали в сгоревшем сиротском приюте?

– Я договорился встретиться там с отцом Анфузо. – Пауль рассказал комиссару о неожиданной встрече в церкви Иль-Джезу.

Росси покачал головой.

– Ваша ложь шита белыми нитками, синьор Кадрель. Я слышал в этой комнате много сказок, но большинство из них звучали более убедительно, чем ваша.

– Я не понимаю, о чем вы, комиссар.

– А я не понимаю вас. Эта история со встречей в Иль-Джезу совершенно никуда не годится. Вы сами сказали, что церковь была безлюдна. Почему же Анфузо не доверил вам свою тайну там?

– Я сам не понял, если честно. Отец Анфузо производил впечатление человека запутавшегося и к тому же, кажется, был напуган.

– Кого или чего он боялся?

– Если бы я знал! Мне показалось, что он не в себе и просто вообразил эту опасность. Но то, что произошло сегодня возле приюта Сан-Ксавье, убедило меня, что я ошибался. – Пауль сглотнул. – К сожалению, слишком поздно. Очевидно, отец Анфузо напал на чей-то след. На след тех людей, на чьей совести смерть Ренато Сорелли.

– Откуда вам это может быть известно?

– На эту мысль меня навело число дьявола: на обоих было выжжено 666.

В глазах Росси зажегся интерес.

– Да, точно; и что это означает, синьор Кадрель?

– Почему вы спрашиваете об этом у меня?

– Потому, что считаю вашу историю ложью, от А до Я. Чем больше вы запутываетесь в своих небылицах, Кадрель, тем больше я укрепляюсь во мнении, что именно вы – убийца Анфузо!

29

Темнота и холод

Антония замерзла. Но холод, господствовавший в ее темной тюрьме, был ничем по сравнению со снедавшим ее страхом.

Она по-прежнему не знала, чего хотят ее похитители. Они почти не говорили с ней, давали короткие указания и не реагировали на ее вопросы. Они планомерно двигались вперед и, кажется, точно знали, что собираются с ней сделать. Антония, напротив, не знала этого и даже не смогла бы сказать, хочет ли вообще это знать.

Автофургон наконец остановился. Где-то за пределами Рима, предположила Антония, так как в конце поездки шум от уличного движения стих, а на последнем отрезке пути у нее возникло впечатление, что автофургон был единственным транспортным средством на дороге. Но она не знала, где находится.

Когда поездка закончилась, один из ее охранников включил карманный фонарик и желтый луч света ослепил Антонию. Но ненадолго. Искусственный свет понадобился похитителям только для того, чтобы завязать ей глаза. Затем они вышли. Оба мужчины помогли ей выбраться из машины, и дождевые капли упали на ее лицо. Вскоре ее завели в какое-то здание. Там они спустились на два или три лестничных пролета. Наверное, Антонии следовало бы пересчитать ступени, все хорошенько запомнить, но она была для этого слишком взволнована. Здесь все происходило иначе, чем в детективах, которые она редактировала. Это была действительность.

Похитители втолкнули Антонию в какое-то помещение, и она услышала, как задвинули засов. Как только она осталась одна, она сняла повязку, но ничего не увидела. Здесь царил абсолютный мрак, так же как и в грузовом отсеке автофургона. Антония исследовала стены: неотесанный камень, влажный и сырой, такой же пол. Она предположила, что находится в подвале, очень старом подвале. Что-то вроде темницы в историческом романе, подумала Антония и страстно захотела вернуться назад, за свой письменный стол.

Но, по крайней мере, они похитили ее, а не Катерину!

Время тянулось медленно. Антония сидела на холодном полу и ждала, что будет дальше. Когда она услышала шаги, а затем голоса и громкий скрежет засова, то испытала нечто вроде облегчения. Наконец-то что-то происходит, и не важно, что именно. Снова ее ослепил яркий луч карманного фонарика, и ее отвыкшие от света глаза заболели. Слезы потекли по ее щекам. На свету она была такая же слепая, как в темноте. Она не могла рассмотреть мужчин в коридоре – видела лишь смутные очертания. Антония прищурилась, чтобы защититься от причиняющего боль света.

Мужчины снова завязали ей глаза и потребовали идти с ними. Один из них взял ее за руку, и они побрели по длинным коридорам, затем по лестнице, снова по коридору. Когда они наконец остановились, ее швырнули на неудобный стул. Внезапно Антонию охватила ярость. Она больше не позволит обращаться с собой как с безвольным существом, она перехватит инициативу и разъяснит похитителям, что у нее есть воля. Но вопрос о причине происходящего прозвучал как хриплое карканье, как только Антония разомкнула губы.

– Дайте ей воды! – приказал мужской голос, которого она еще не слышала.

Вскоре после этого кто-то сунул ей стакан, и она стала жадно пить. Одновременно она испытала стыд. Она хотела высказать в глаза похитителям все, что о них думает, но вместо этого лишь опозорилась. Ее план показался ей вдруг ужасно глупым. Антония находилась в полной власти незнакомцев, и ее дальнейшая судьба зависела от того, как она себя поведет. От того, насколько послушной она будет. Чего бы ни хотели от нее эти люди.

– Вам уже лучше? – спросил тот же голос.

– Да, насколько это возможно в данных обстоятельствах, – ответила Антония, стараясь говорить спокойно. С одной стороны, она хотела скрыть свой страх, а с другой – боялась их спровоцировать. – Чего вы от меня хотите? Почему я здесь? И вообще, где я?

– Я прекрасно понимаю ваше желание получить ответы на свои вопросы, синьора Мерино, но дать их вам не могу. Надеюсь, вы меня понимаете. Давайте договоримся: вопросы здесь задаю я, а вы на них отвечаете. Тогда мы сможем быстрее закончить и вы вернетесь домой. Согласны?

Что оставалось Антонии? И потому она спросила:

– О чем вы хотите знать?

– Давайте начнем с беседы, которая недавно состоялась между вами и отцом Сорелли. Чего он от вас хотел?

– Откуда вы знаете…

– Вопросы здесь задаю я, – перебил ее незнакомый голос, на этот раз немного резче. – Или вы забыли?

Антония чуть было не извинилась, но чувство собственного достоинства не позволило ей этого сделать. Ее привезли к этим людям, но она не хотела казаться покорной. И потому она ответила коротко:

– У отца Сорелли была ко мне просьба, которую он и изложил.

– Ах, вот как? Я так и думал. – В этих словах прозвучала насмешка, но затем голос снова стал серьезным: – О чем именно шла речь?

– Я не знаю, могу ли рассказать вам об этом. Отец Сорелли, конечно, был бы против.

– Сорелли мертв, как вам, вероятно, известно. Это объявили во всех выпусках новостей и опубликовали во всех газетах. Поэтому вы не должны чувствовать себя связанной какими-то данными ему обещаниями. Говорите свободно, signora!

– Но не является ли проявлением уважения к покойнику – держать данное ему слово? Не обязывает ли это даже больше, чем обещание, данное живому человеку?

– Не испытывайте мое терпение! – Теперь голос звучал рассерженно, и в нем явственно слышалась угроза. – Я хочу, чтобы вы правильно поняли ситуацию. Что с вами произойдет, зависит исключительно от того, как именно вы будете себя вести. И если вам безразлично ваше собственное благополучие, то подумайте, пожалуйста, о Катерине!

Последнего предложения оказалось достаточно, чтобы снова лишить Антонию с таким трудом обретенного самообладания. Беспокойство и страх охватили ее и не отпускали. Перед боязнью за жизнь дочери все остальное померкло.

– Что с Катериной? – выдавила она. – Что вы с ней сделали?

– С ней все в порядке. И с вашей дочерью ничего не случится, при условии, что вы будете с нами сотрудничать. Вы должны открыть карты, signora. Мы и без того почти все знаем. Например, то, что речь идет о рукописи, над которой вы работаете, и что…

Слова незнакомца становились все глуше, все невнятнее, будто звучали где-то далеко-далеко. Сильная боль пронзила левую грудь Антонии, а затем и всю левую сторону ее тела. Она едва могла дышать и чувствовала себя так, как будто кто-то затянул веревку вокруг ее шеи.

Несмотря ни на что, она думала о Катерине, и все ее беспокойство было лишь о дочери, не о себе.

– Катерина! – Издав этот полузадушенный крик, Антония сползла набок и упала со стула.

30

Рим, Квиринал

– Признавайтесь же наконец, Кадрель, не усложняйте нам работу. Да и вам от этого станет легче, вот увидите!

Пауль уже сбился со счета, сколько раз за прошедшие полчаса он слышал это предложение в той или иной интерпретации. В голове у него', кажется, не осталось места ни для чего иного, кроме настойчивых уговоров Росси сознаться. Современный аналог китайской пытки водой, подумал он. Вместо монотонных капель – монотонные слова Росси, а эффект один: он должен поддаться.

Признавайтесь! – Признавайтесь! – Признавайтесь!

От этого все мысли в голове у Пауля перепутались. Возможно, Росси и прав. Признание освободит его от мучений, и он обретет наконец покой. Всего лишь несколько слов, и настанет покой.

Может, он действительно убил? Может, он просто придумал зловещего человека с обезображенным лицом? Может, убийство Анфузо ему не приснилось, он его просто спланировал? Если так, то он – шизофреник и у него раздвоение личности. Но тогда, значит, смерть Сорелли тоже на его совести, а ведь когда тот умер, Пауль был в Австрии, на Мондзее.

Неужели?

Убийство произошло ночью, а по ночам все дороги свободны. Разве он не смог бы вернуться на Мондзее рано утром?

Признавайтесь! – Признавайтесь! – Признавайтесь!

– Возможно, – нерешительно начал Пауль.

Росси ободряюще кивнул ему.

– Да? Я слушаю.

– Возможно, я…

В этот момент дверь в комнату для допросов открылась и вошла Клаудия Бианки. Росси явно был не рад постороннему вмешательству в такой момент и наградил ее злобным взглядом.

– Ты мешаешь, Клаудия. Signor Кадрель как раз собирался облегчить свою совесть.

Уголовный комиссар убрала со лба темно-русую прядь.

– В отношении чего?

Выражение лица Росси изменилось: на смену досаде пришло замешательство.

– Он хотел признаться в убийстве Джакомо Анфузо. – Полицейский снова повернулся к Паулю и окинул его пронзительным взглядом. – Не правда ли, signer Кадрель?

Приход Клаудии Бианки дал Паулю передышку, пусть короткую, но ее оказалось достаточно, чтобы прийти в себя. Неужели он действительно почти сознался в чем-то, чего не совершал, только для того, чтобы его оставили в покое? Он не был уверен в этом, но из курса уголовного права знал, что так бывает. Материалы дел просто кишели такими ложными признаниями, которые исходили не от стремления облегчить совесть, а от желания покончить с мучительным допросом. До того как испытать это на себе, Пауль считал невозможным, чтобы человеческая воля могла так быстро ослабеть под искусным влиянием извне.

– Signor Кадрель, вы ничего не хотите мне сказать? – напомнил ему Росси.

– Только одно: я невиновен.

Росси громко засопел и приложил очевидные усилия, чтобы сдержать ярость.

– Вы опять за свое, Кадрель? Почему вы не скажете наконец правду?

Клаудия подошла к столу, держа крохотный ключик, которым она расстегнула наручники Пауля.

– Он говорит правду, Альдо. Я пришла, чтобы сообщить тебе это.

– Он говорит правду? – нарочито медленно повторил Росси. – Откуда ты знаешь?

– Благодаря результатам исследования. – Она посмотрела на Пауля. – Мне действительно очень жаль, что мы подозревали вас. Но обстоятельства складывались не в вашу пользу, брат Кадрель. И нападение на моего коллегу явно не способствовало тому, чтобы ослабить это подозрение.

– Не торопись, Клаудия! – рассердился Росси. – Каковы результаты исследования?

– Тебе все объяснят наверху.

– Наверху?

– В кабинете Компаньи. Он хочет поговорить с нами, со всеми тремя.

Кабинет начальника полиции находился на верхнем этаже; из него открывался захватывающий вид на Квиринал, один из семи легендарных холмов Рима. Уже во времена Римской империи на холме жили богачи и аристократы, а сегодня здесь расположен палаццо дель Квиринале, резиденция итальянского президента.

Пауль никогда еще не видел с этой точки палаццо и прилегающий к нему парк и потому, несмотря на серые тучи и струи дождя, уделил прекрасному виду, пожалуй, больше времени, чем того требовала вежливость.

– Необычный взгляд в самое сердце нашей республики, не так ли? – заметил Чезаре Компаньи и встал из-за большого письменного стола. – Для меня этот вид привычен, но многие посетители завидуют мне, тем более что палаццо и парк закрыты для посетителей из соображений безопасности.

– Вы могли бы требовать плату за вход, – предложил Пауль.

Компаньи позволил себе короткий смешок.

– Это оригинальная идея на тему, как увеличить наш вечно ограниченный бюджет. Во всяком случае, она еще не пришла в голову нашим бравым молодцам из правительства.

Он обошел письменный стол и подал Паулю руку.

– Добро пожаловать, брат Кадрель, и прошу прощения за грубое обращение. Но, по правде сказать, обстоятельства, при которых наши люди обнаружили вас возле тела иезуита, были несколько сомнительными.

Начальник полиции был высоким мужчиной лет пятидесяти, склонным к полноте, которая с годами, пожалуй, станет очевидной. Но пока его рост ее компенсировал. Если бы на нем не было сшитого на заказ костюма-тройки и не производи он впечатление весьма ухоженного человека, этого крупного мужчину с большими руками можно было бы принять за борца или строителя. Рукопожатие его было настолько крепким, что причиняло боль.

– Не могу не согласиться с вами, signor Компаньи. Но, как я услышал от commissario Бианки, моя невиновность более не подлежит сомнению.

Компаньи указал на кожаную мебель, расставленную вокруг круглого стеклянного столика.

– Давайте все-таки присядем и обсудим все в спокойной обстановке!

Пауль не мог бы с уверенностью сказать, была ли это просьба или, скорее, приказание, но выполнил он ее безоговорочно. Росси сел слева, рядом с ним, а Клаудия Бианки, ненадолго замешкавшись, устроилась напротив своего помощника.

Пауль не мог этого объяснить, но у него возникло впечатление, что она хотела сесть как можно дальше от Росси.

Чезаре Компаньи сел последним и попросил Клаудию Бианки кратко резюмировать то, что детективам удалось выяснить в деле Анфузо. «Дело Анфузо» – Паулю это словосочетание казалось ужасным. Для него отец Анфузо не «дело», а человек. Точнее, был человеком, с горечью поправил он себя, и мысль о потере наполнила его скорбью. Отец Анфузо был значимым человеком в его детстве и молодости, частью его прошлого. Так же, как и Ренато Сорелли. Теперь их больше нет. Как будто зловещая сила шаг за шагом старалась уничтожить прошлое Пауля. Он внутренне содрогнулся от этой мысли, и ему пришлось приложить немало усилий, чтобы сосредоточиться на сообщении комиссара.

Клаудия Бианки рассказывала об анонимном звонке, который поступил утром в полицейское управление; звонивший заявил, что они с Альдо Росси должны немедленно ехать к развалинам Сан-Ксавье. Там они обнаружат важную информацию по делу Ренато Сорелли.

– Все так и вышло, – вставил Росси.

– Мы обнаружили второй труп, который также был обезображен числом дьявола, 666. Это говорит о том, что мы имеем дело с одним и тем же преступником.

– Вы не смогли установить имя звонившего? – спросил Пауль.

Клаудия покачала головой.

– Звонили с телефона-автомата на железнодорожном вокзале «Стационе термини».

– Сегодня во всем мире пользуются мобильными телефонами, – вздохнул Росси. – Было бы замечательно, если бы подобные информаторы тоже предпочитали мобильную связь. Тогда бы мы, пожалуй, знали, кто наш таинственный советчик.

– Вероятно, он один из убийц, – вставил Пауль.

Росси недоверчиво посмотрел на него.

– С чего вы взяли?

– Это лишь предположение. Кто еще мог знать о запланированном убийстве? Очевидно, план предполагаемых убийц был таков: вы помчитесь к Сан-Ксавье, обнаружите там меня и задержите как подозреваемого.

– Вполне правдоподобно, – заметила Клаудия. – Вот что значит логическое мышление настоящего юриста. Но как вы объясните то, что убийцы знали о вашей встрече?

Росси щелкнул пальцами.

– Вот именно! Вы ведь утверждали, что вчера вечером в Иль-Джезу не было никого, кроме вас и отца Анфузо!

Пауль пожал плечами.

– Вероятно, подозрительность Анфузо была не беспричинной, и у стен Иль-Джезу действительно есть уши. Или он доверился кому-то, кто бы это ни был.

– А вы? – спросила Клаудия. – Вы тоже кому-то доверились?

– Нет.

– История остается сомнительной, – проворчал Росси.

– Да, но не в том, что касается брата Кадреля, – вмешался начальник полиции. – Я ведь правильно вас понял, commissario Бианки?

Клаудия кивнула и открыла записную книжку в черной кожаной обложке.

– Мы разыскали таксиста, который отвез синьора Кадреля к приюту Сан-Ксавье незадолго до убийства Анфузо. Некоего Филиппе Сильвестри.

– И это должно снять с него подозрения? – вырвалось у Росси. – Я считаю, это скорее отягчающее обстоятельство.

– Но убийца не поедет на такси к месту преступления, оставляя тем самым четкий след! – возразила Клаудия. – Есть и еще один момент, который свидетельствует о невиновности брата Кадреля. Недалеко от монастыря, на мягкой после дождя земле мы обнаружили свежие отпечатки ног. Это следы, оставленные двумя мужчинами, и они ведут к старому амбару, расположенному примерно в полукилометре от развалин. Там стояла машина, на которой оба и покинули место преступления. Судя по следам шин, речь идет о внедорожнике. Это подтверждает рассказ брата Кадреля о двух неизвестных, хотя они по-прежнему остаются неизвестными; впрочем, существование их уже доказано.

– Возможно, это сообщники Кадреля, – предположил Росси.

Его коллега наградила его ледяной улыбкой.

– Альдо, нужно уметь проигрывать. Зачем этим людям бросать своего мнимого сообщника рядом с трупом?

– Совершенно верно, commissario Бианки.

Начальник полиции потер свои мясистые руки; жест этот выражал удовлетворение, а возможно, даже облегчение.

– Я и без того не мог себе представить, что один иезуит способен убить другого. В конце концов, я сам посещал иезуитский колледж. Тем более что отец Анфузо был человеком, которому брат Кадрель многим обязан. Как бы там ни было, мы все, без сомнения, заинтересованы в том, чтобы раскрыть убийства Сорелли и Анфузо как можно скорее и без лишнего шума. Не так ли? – Он оглядел собравшихся и успокоился, только когда все с ним согласились. – Прекрасно. Так как интересы у нас общие, лучше вам прямо сейчас начать сотрудничать в расследовании этих убийств.

Оба комиссара изумленно уставились на своего начальника. Но Пауль не выказал удивления, так как был оповещен заранее.

– Сотрудничать? – повторила Клаудия. – Что вы имеете в виду?

– Думаю, это слово говорит само за себя. Брат Кадрель будет помогать вам обоим во время расследования, будет кем-то вроде неофициального консультанта. Он иезуит и юрист, и он хорошо знал обоих жертв. Поэтому вы должны радоваться его помощи. Отныне, пожалуйста, рассматривайте его не как потенциального убийцу, а как ценного союзника.

– Это приказ? – нерешительно спросила Клаудия.

– Это просьба генерала Общества Иисуса; и да, это мой приказ. Брат Кадрель поможет вам вести расследование, привлекая как можно меньше внимания. Первая жертва, Сорелли, занимал важный пост в Ватикане. Никто, ни Церковь, ни итальянское государство, не хотят, чтобы желтая пресса устроила скандал вокруг этого убийства.

Клаудия внимательно посмотрела на Компаньи.

– О каком скандале вы говорите?

– О любом. И я не хочу, чтобы информация об убийстве двух иезуитов появилась в газетах или теленовостях!

31

Рим, Квиринал

Спускаясь в лифте, Пауль собрал урожай из ледяных взглядов. Клаудия Бианки и Альдо Росси будто окаменели. Но на этот раз дело было не в их очевидной взаимной неприязни. На этот раз причина заключалась в Пауле.

– Вы знали, не так ли? – прервала наконец молчание комиссар Бианки. – Вы знали больше, чем мы!

– Что вы имеете в виду, commissario? – Пауль притворился, что не понимает ее, хотя и догадался, на что она намекает.

– Наше сотрудничество! Вы, похоже, нисколько не удивились, когда начальник полиции заговорил о нем. Признайтесь, вы знали!

– Скажем так, я этого ожидал. Вчера, когда я говорил с нашим генералом, он намекнул мне на нечто в этом роде.

Росси с силой ударил правым кулаком по левой ладони, издав глухой шлепок.

– Черт побери! Мы полицейские, мы должны раскрыть два убийства, а теперь нам приходится играть роль няньки для какого-то монаха?

– Об этом речь не шла, – возразил ему Пауль. – Это я должен помогать вам, а не наоборот. Или вы забыли?

Но Росси не мог или не хотел успокаиваться.

– Почему бы Компаньи не поручить расследование своим друзьям-иезуитам? Тогда у нас было бы меньше работы!

– Хватит, успокойся, – одернула его Клаудия Бианки, в то время как кабина лифта остановилась в подвале. – Бешеные быки больше соответствуют американским фильмам.

Они вышли, прошли по длинному коридору, спустились по маленькой лестнице и свернули в следующий коридор. С каждым шагом становилось все холоднее, и Пауль задрожал.

– Куда мы идем? – спросил он.

– К покойникам, – ответила Клаудия и язвительно добавила: – Это является частью работы полицейского.

В следующее мгновение они повернули за угол и вошли в отделение судебной медицины, где так сильно пахло дезинфицирующими средствами, что Паулю чуть не стало плохо. Стены, облицованные синей плиткой, напомнили ему о ванной из прошлого столетия – разумеется, довольно большой ванной. Клаудия провела их прямо в прозекторскую, где у длинного стола стоял худой мужчина в зеленом халате и разбирал какие-то инструменты.

На столе, лицом вверх, лежал мужчина; он был обнажен – и мертв. Отец Джакомо Анфузо. Вид его голого тела показался Паулю непристойным. Отец Анфузо всегда был для него авторитетом, и видеть его совершенно голым, смотреть на его истощенное старое тело казалось унизительным. Анфузо не заслуживал этого. В желудке у Пауля что-то зашевелилось, и он судорожно попробовал сдержать неожиданно сильный приступ тошноты.

От Клаудии это не ускользнуло, и она спросила, не лучше ли ему присесть.

– Не очень-то приятно смотреть на такое, правда? Особенно с непривычки. – На этот раз в ее голосе не было никакой иронии. Наоборот, ее направленный на Пауля взгляд казался искренне обеспокоенным. Пауль не мог понять почему, но ее беспокойство задело его.

– Спасибо, мне уже лучше. На меня подействовал не столько его вид, сколько мысль о том, что отца Анфузо лишили жизни насильственно и внезапно. Это не тот человек, которого я знал, это только его смертная оболочка.

Анфузо теперь с Богом, Пауль был в этом уверен. Что бы старый иезуит ни хотел ему доверить, во что бы он ни впутался, ничто не могло оправдать преступление, жертвой которого он пал. «Не убий!» – говорит Бог, а сегодня какой-то человек согрешил, нарушив эту заповедь. Пауль опустился на колени перед телом и прочитал «Отче наш» для Анфузо.

Судмедэксперт равнодушно стоял рядом с ним; очевидно, его невозможно было вывести из равновесия. Клаудия представила его Паулю как доктора Витторио Векки. Прозектору было под пятьдесят, и казалось, что он – сплошные кожа да кости, будто работа с мертвецами полностью лишила его аппетита.

– Можете сказать нам что-то определенное, dottore?[11] – спросила комиссар.

Векки потер заросший подбородок и сухо рассмеялся.

– Я еще даже не начинал. В следующий раз вы попросите меня объявить вам результаты вскрытия еще до убийства!

– Сказать по правде, нам бы это очень помогло, – широко улыбнулась Клаудия. – Но боюсь, этого не может даже такой гений, как вы.

– Ого, сегодня вы мягко стелете. Но вам не повезло: я не восприимчив к откровенной лести.

– Вы вскрывали тело Ренато Сорелли? – спросил Пауль.

– Да.

– Даже если вы только приступаете к работе, доктор Векки, возможно, вы уже обнаружили признаки того, что к обоим убийствам приложил руку один и тот же преступник? Или имеются признаки, что это не так?

Увидев, как Клаудия одобрительно кивнула, Пауль решил, что она сочла его вопрос уместным.

Судмедэксперт, напротив, скорчил страдальческую мину.

– Как бы вы ни наседали на меня, я все равно не могу ничего вам сказать, поскольку еще не приступал к вскрытию. – Его взгляд скользнул по телу Анфузо. – Хотя…

– О чем вы, dottore? – насторожилась Клаудия.

Векки склонился над трупом и осмотрел его лицо.

– След от ожога выглядит несколько иначе, чем у Сорелли. Подождите.

Он подошел к длинному стеллажу, достал коричневый конверт и вынул оттуда несколько больших фотографий. Это были цветные фотографии обнаженного мужчины, мертвого, как и Анфузо: Ренато Сорелли. Острая боль, как от укола, пронзила сердце Пауля, когда он увидел лежащим на холодном столе человека, который был для него отцом.

Судмедэксперт положил сверху фотографию, на которой лицо Сорелли было показано крупным планом. Счастливая улыбка, совершенно не свойственная мертвецу, в особенности – жертве убийства, вызывала чувство тревоги. Однако внимание Векки привлек лоб Сорелли: он указал пальцем на багровую цифру 666.

– Внимательнее посмотрите на цифры! Разве они не более округлые, чем на этом лбу? – И он указал на Анфузо.

– Да, точно, – согласилась Клаудия. – Вы хотите сказать, что речь идет о двух разных преступниках?

– Я бы сказал, что это возможно, commissario. Графолог, пожалуй, скажет точнее. – Векки откашлялся. – Хотя я не знаю, занимаются ли графологи трупами.

– Кроме того, отец Анфузо был еще жив, когда я нашел его, – вставил Пауль. – Разве Сорелли не был мертв, когда ему выжгли число зверя?

– Так и есть, – подтвердил Векки.

Росси почесал затылок.

– И что это нам дает? То, что мы имеем дело минимум с двумя преступниками, как сегодня выяснилось, уже не так интересно, как то, что их образ действий и – гм, – почерк, если можно так выразиться, отличается.

Клаудия внимательно рассмотрела фотографию и снова перевела взгляд на тело Анфузо.

– Возможно, это важно, а возможно, и нет. Все зависит от того, лежит ли смерть Сорелли на совести убийцы Анфузо.

– Предположить что-то другое было/бы абсурдно, – возразил Росси. – Две не зависящие друг от друга преступные группировки, которые действуют по одному образцу и убивают иезуитов? Это еще менее вероятно, чем сорвать джекпот в лотерее. Верно? – Он вызывающе посмотрел на Клаудию.

– Безусловно, это необычно, очень даже необычно, – согласилась она. – Но ведь и дело тоже очень необычное!

32

Рим, Трастевере

День у Катерины не задался. Сначала она стояла у доски на уроке математики, как полная идиотка, и беспомощно смотрела на уравнения. Затем синьора Петаччи, учительница истории, услышала, как Катерина смеется за ее спиной над тем, что у нее такая же фамилия, как у любовницы Муссолини. Слух у Петаччи, очевидно, был как у летучей мыши. А после школы девочка еще и поссорилась с Алессандрой и Микаэлой, своими лучшими подругами.

Сейчас она уже не смогла бы сказать, из-за чего начался спор. Они говорили о Робби Вильямсе, и увлечение Микаэлы порядком действовало Катерине на нервы. Поэтому она отпустила несколько глупых замечаний о кумире Микаэлы, хотя и не имела в виду ничего плохого. Но Алессандра Микаэлу поддержала, и разгорелся спор. Они так сильно поссорились, что пошли разными дорогами, и Катерине пришлось возвращаться домой одной, хотя она вовсе не собиралась этого делать – во всяком случае, не сразу после школы. С каким удовольствием она посидела бы с подругами в кафе и поболтала! Вместо этого она плелась под дождем и проклинала себя за то, что утром надела джинсовую куртку, а не зимнюю, вопреки советам матери. Катерина часто так поступала – но не со зла, вовсе нет. Она любила мать, и любовь ее только окрепла с тех пор, как умер отец. Однако Катерина хотела показать ей, что у нее есть собственные желания и собственное мнение, и по поводу одежды тоже. Потом она часто сожалела об этом, если понимала, что задела мать за живое. Теперь, правда, она сожалела об этом из-за самой себя, так как ветер насквозь продувал слишком тонкую джинсовую ткань. Да, сегодня не ее день. Катерина дошла до Пьяцца Санта-Мария, надеясь, что встретит здесь кого-нибудь из одноклассников и они вместе чем-нибудь займутся. Но большая площадь перед церковью Санта-Мария, популярное место встреч, сегодня была пуста. Без сомнения, в этом был виноват дождь. При хорошей погоде люди целыми группами сидели на ступенях вокруг фонтана, расположенного в центре площади, но теперь там бродили только несколько голубей, которые еще не поняли, что сегодня им перепадет не много.

Перед церковью стояли несколько выносливых туристов и фотографировали. Больше никого не было.

Катерина остановилась возле уличного кафе и заглянула через большую витрину внутрь: за столиками не было никого из ее знакомых. Вот ведь черт, у нее полон нос соплей. Она решила идти домой, пока не подхватила простуду, бесцельно блуждая по улицам. Мать приготовит что-нибудь вкусное, а она, прежде чем приступить к домашнему заданию, часок послушает музыку. Но не Робби Вильямса!

Неожиданно Катерина даже обрадовалась тому, что вот-вот окажется дома, и ускорила шаг.

Она свернула в узкий переулок – это была самая короткая дорога домой. Девочка услышала, что сзади едет машина, и прижалась к зданию справа, чтобы пропустить темно-синий «Фиат-Крома». Но в нескольких метрах от нее машина остановилась. Дверца со стороны пассажира распахнулась, и из машины вышла женщина в темной кожаной куртке. На носу у нее были старомодные очки в роговой оправе, а рыжеватые волосы были закручены в пучок. Женщина немного напомнила Катерине синьору Петаччи. Ей, наверное, было под сорок или чуть больше, но из-за очков и прически она казалась старше.

– Ты Катерина, дочь Антонии Мерино? – спросила незнакомка.

– Д-да, – нерешительно ответила девочка. Откуда эта женщина ее знает? Та, похоже, вздохнула с облегчением.

– Наконец-то. Мы всюду тебя искали. К сожалению, мы не застали тебя в школе.

– Но зачем вы меня ищете? И вообще, кто вы?

Женщина улыбнулась, подошла к ней и предъявила какое-то служебное удостоверение.

– Комиссар Джиральди.

– Вы из полиции?

Рыжая спрятала документ в карман куртки.

– Да, из полиции. Не волнуйся, ты ничего не нарушила. Во всяком случае, ничего такого, о чем бы нам стало известно. Мы ищем тебя в связи с твоей матерью, Антонией Мерино.

– Мама? С ней что-то случилось? – Катерина вспомнила, что у мамы слабое сердце, и ее охватила паника. Мысль о том, что она может потерять еще и мать, была столь невыносимой, что причиняла почти физическую боль.

– Она попала в аварию, но осталась жива. – Комиссар Джиральди ободряюще улыбнулась. – Может, сядешь в машину? Мы отвезем тебя к ней.

– Да, конечно.

В голове у Катерины все смешалось. Она села на заднее сиденье, а комиссар снова заняла место рядом с водителем. За рулем был мужчина приблизительно такого же возраста, как и рыжая. На голове волос у него почти не осталось, но зато он отпустил окладистую бороду и густые усы. За ними уже стояли три другие машины, и водители, как это свойственно римлянам, нетерпеливо сигналили. Как только дверца машины закрылась, бородатый вдавил педаль газа в пол и повел «фиат» по тесным переулкам Трастевере в направлении Тибра. Он пересек реку и поехал в северном направлении. Катерина увидела в левое окно, как мимо пронеслись лесистый Яникул и замок Святого Ангела.

Чем дольше они ехали, тем сильнее росло ее удивление. Разве мама не собиралась остаться дома и поработать? Катерина не могла себе представить, почему мать оказалась так далеко от Трастевере. И вообще, почему полицейские не позвонили ей по мобильному телефону? Ее мать должна была дать им номер. Катерина почувствовала: что-то здесь не так. И еще этот автомобиль! Он вообще не похож на полицейскую машину. Катерина не видела радиостанции и не находила каких-либо других признаков того, что машина принадлежит римской полиции.

Наконец она осторожно спросила:

– Что произошло с моей матерью? Она попала в аварию?

– Да, – ответила рыжеволосая женщина.

– И где это произошло?

– Недалеко от Рима, на Виа Аппиа.

– Но что моя мать там делала?

– Понятия не имею.

– И теперь она лежит в больнице?

– Так и есть.

Катерина достала из кармана куртки телефон.

– Не могли бы вы сказать мне номер, по которому я могу позвонить и спросить, что с ней?

– Разумеется.

Женщина повернулась к ней и сунула ей что-то прямо под нос; Катерина не сразу поняла, что это – очевидно, потому что раньше видела такое только в фильмах.

В правой руке рыжая держала черный металлический предмет – пистолет, и дуло было направлено прямо в лоб Катерины.

33

Рим, Борго Санто-Спирито

Пауль почти не воспринимал величественную пышность старого палаццо делла Ровере, в котором сейчас разместился отель «Колумб». Для приезжих Рим был городом не из дешевых, а четырехзвездочный отель «Колумб», расположенный недалеко от Ватикана, принадлежал к числу самых дорогих заведений. Но Пауль пришел сюда не для того, чтобы переночевать, а чтобы поесть. Ресторан отеля, «Веранда», куда он попал через вход со стороны Санто-Спирито, оказался роскошным заведением: закуски в нем стоили дороже пятнадцати евро. Впрочем, Пауль надеялся, что платить ему не придется: недавно ему на мобильный позвонил Дэвид Финчер и предложил вместе пообедать.

Остановившись у дверей, Пауль стал осматривать вытянутое помещение, от роскошного убранства которого, выполненного в густых коричневых тонах и украшенного бронзой и золотом, у него захватило дух. Хотя было только около восьми часов, а римляне предпочитали ужинать поздно, ресторан был уже полон: многие постояльцы «Колумба» не обращали внимания на римский распорядок дня.

Подошедший к Паулю официант окинул его подозрительным взглядом. Очевидно, профессиональное чутье подсказало ему, что этот посетитель в простой кожаной куртке нечасто обедает в подобных заведениях.

– Чем могу помочь, синьор? – спросил он любезным тоном.

– Я договорился о встрече с отцом Финчером.

– Ах, с синьором Финчером! – Подозрительность сразу исчезла с вытянутого лица официанта. – Он заказал восьмой столик. Пожалуйста, следуйте за мной, я провожу вас. Синьор Финчер непременно скоро прибудет.

Финчера здесь, похоже, хорошо знали, с некоторым удивлением заметил Пауль. Хотя «Колумб» и находился в непосредственной близости от Генеральной курии иезуитов, по его мнению, это было не то место, где человек, давший обет бедности, мог часто бывать. Сев, Пауль поймал на себе удивленный взгляд дамы за соседним столиком. Она и ее провожатый были разодеты в пух и прах. Пауль уже приготовился услышать адрес ближайшего «Макдональдса», но дама, приподняв брови, снова повернулась к своему спутнику и красному вину. Пауль смотрел на нее до тех пор, пока их взгляды не встретились. Тогда он нацепил на лицо широкую улыбку. Высокие брови поднялись еще выше, и женщина с обесцвеченными волосами – если это, конечно, был не парик – внезапно отвернулась.

В первый раз с момента приезда в Рим Паулю стало весело. Уже ради этого, стоило прийти сюда. Возможность на несколько секунд позабыть о двух мертвецах и зловещих кошмарах принесла ему облегчение. Ему стало жарко, и он снял мокрую от дождя куртку. К нему тут же подбежал официант, чтобы забрать у него верхнюю одежду. Пауль представил себе, как вытянулось бы лицо у дамы за соседним столиком, если бы он небрежно повесил куртку на спинку стула, и не мог не рассмеяться. Упомянутая дама наградила его укоризненным взглядом.

– Вы в хорошем настроении, Пауль? Я рад. Я уже испугался, что прошедшие дни отрицательно сказались на вас.

Дэвид Финчер отдал пальто официанту и сел напротив Пауля.

– Так и есть, – вздохнул Пауль. – Просто я дурак.

– Дурак? Почему вы так решили?

– Отец Анфузо всегда так говорил, когда мы в детстве, в сиротском приюте, начинали смеяться ни с того ни с сего: «Смех без причины – признак дурачины».

– Но у вас есть причина. Вы хотите забыть недавние события – хотя бы на короткое время.

– Вы, должно быть, изучали психологию, отец Финчер. Его собеседник широко улыбнулся.

– Два года.

Официант принес им меню.

– Спасибо, Луиджи, – сказал Финчер и раскрыл меню. – Выбирайте, что хотите, Пауль, я все оплачу.

Но Пауль положил меню на стол, так и не открыв его.

– Я просто закажу то же, что и вы, отче. Думаю, я не ошибусь.

– Ну, в таком случае сделаем заказ прямо сейчас. – И Финчер снова подозвал официанта. – Мы уже выбрали, Луиджи. На закуску возьмем маринованного лосося с муссом из сладких лимонов, затем фарфалле[12] с помидорами, базиликом и сыром качиокавалло, в качестве основного блюда – окунь с моцареллой из молока водяной буйволицы, красным салатным цикорием и зеленым перцем, а на десерт – бабку с муссом из анисового ликера. Выбор вина мы, пожалуй, оставим на ваше усмотрение, Луиджи, вы в этом прекрасно разбираетесь.

Официант довольно кивнул.

– Очень хорошо.

Финчер захлопнул меню и посмотрел на Пауля.

– Вы ведь любите рыбу?

– Я живу на берегу большого озера. Кроме того, я католик. Что еще я могу есть по пятницам? Лишь одно в вашем выборе беспокоит меня, отец Финчер.

Выражение лица генерального секретаря внезапно стало серьезным.

– И что же это?

– Количество.

Теперь рассмеялись оба, и строгая дама явно с трудом сдержала негодование. В отличие от Пауля, Финчер был одет так, что по его виду сразу можно было понять, что он священнослужитель. Веселый клирик, который любит вкусно и обильно поесть, похоже, не соответствовал ее представлениям о мире.

Разумеется, Пауля тоже удивило, что Финчер заказал такую роскошную и страшно дорогую еду. Американец, кажется, прочитал мысли Пауля у него на лице.

– Вы, вероятно, находите странным, что иезуит так хорошо живет.

– Да, вы правы.

Финчер наклонился вперед.

– А знаете ли вы, почему иезуиты не попадают на небо?

Пауль растерянно покачал головой.

– Потому что там они будут жить не лучше, чем на земле, – объяснил генеральный секретарь и громко рассмеялся над собственной шуткой. – Разумеется, иезуиту не подобает ужинать в таких заведениях каждый день. Поэтому я иногда прихожу сюда и на обед. Нет, серьезно, здесь часто проводят деловые переговоры, когда руководство нашего ордена обсуждает важные вопросы с Ватиканом. «Колумб» прекрасно подходит для этой цели благодаря своему расположению. Сегодня я подумал, что не только кардиналы курий заслуживают хорошую трапезу. После всех беспокойств сегодняшнего дня вы определенно голодны.

Финчер попал в точку. Кроме тоста на завтрак, Пауль весь день ничего не ел. То, что ему пришлось пережить в развалинах приюта Сан-Ксавье и во время последующего ареста, также основательно испортило ему аппетит. Однако теперь, когда волнение немного улеглось и он начал расслабляться, пустой желудок стал требовать к себе внимания и даже начал болеть. Поэтому Пауль с благодарностью посмотрел на официанта, когда тот поставил на стол корзинку с белым хлебом и соленое масло.

Когда Пауль потянулся за хлебом, Финчер указал ножом для масла на затылок Пауля, где красовался большой пластырь.

– Как ваша голова? Выглядит она просто ужасно.

– Немного побаливает, но в целом терпеть можно. Врач считает, что мне повезло. Он говорит, все могло быть гораздо хуже.

– Пожалуй, он прав. Было весьма легкомысленно с вашей стороны ехать в Сан-Ксавье в полном одиночестве. После убийства отца Сорелли вам следовало бы быть осторожнее!

– Но я ведь не знал, что меня ожидает. Вчера, когда отец Анфузо попросил меня о встрече у Сан-Ксавье, он сказал, что речь идет об убийстве Сорелли, но откуда я мог знать, что наткнусь там на убийц своего наставника?

– Расскажите мне о вашей встрече с отцом Анфузо, – попросил его Финчер.

Пауль сообщил ему о короткой беседе в Иль-Джезу и о том, каким странным показался ему Анфузо.

– Я был не уверен, стоит ли принимать его всерьез и придет ли он вообще к приюту Сан-Ксавье. Честно говоря, у меня были большие сомнения относительно его душевного здоровья. Теперь я знаю, что Анфузо не страдал манией преследования, но уже слишком поздно. Вы совершенно правы, отче. Если бы я отправился к сиротскому приюту не один, возможно, убийц удалось бы задержать.

Финчер перегнулся через стол и успокаивающе положил руку на предплечье Пауля.

– Это все равно не спасло бы Джакомо Анфузо. В конце концов, он был уже мертв, когда вы приехали.

– Нет, не был, – возразил Пауль.

– Нет? – Генеральный секретарь даже перестал жевать кусок хлеба, который незадолго до этого сунул в рот. – Но, насколько я понял…

– Отец Анфузо умер у меня на руках. Он даже смог кое-что произнести.

Финчер смотрел на него как зачарованный.

– Что?

– Он сказал, что я должен это знать.

– И что же вы должны знать?

– Петр…

– А дальше?

– Это были его слова. Больше он ничего не сказал.

– Петр, – тихо, почти благоговейно повторил Финчер, казалось, прислушиваясь к звучанию этого слова. – Но кто такой Петр?

Пауль сделал беспомощный жест, в то время как Луиджи подал на стол маринованного лосося.

Когда официант снова ушел, Финчер спросил:

– Понимал ли Анфузо, что говорит?

– Мне показалось, что да. Если бы он бредил, то, наверное, не стал бы говорить, что я обязательно должен это знать.

– Он узнал вас?

– Он назвал меня по имени.

Финчер, кажется, не обращал ни малейшего внимания на лосося, аппетитно расположившегося на тарелке. Задумчиво глядя в пустоту, он несколько раз тихо повторил:

– Петр.

Затем тяжело вздохнул.

– Мы не можем догадаться, что имел в виду Анфузо. После имени ведь можно поставить любое другое слово, любую часть речи. Может, вчера вечером он еще что-то сказал и это могло бы нам помочь?

В это время за рояль, стоявший в глубине зала, сел молодой человек во фраке и начал играть Шостаковича, а Пауль снова вызвал в памяти сцену, происшедшую в иезуитской церкви накануне вечером. Он увидел перед собой лицо отца Анфузо, голова которого напоминала череп мертвеца. Теперь, когда Анфузо действительно был мертв, это сравнение показалось Паулю неприличным. Он снова услышал шепот иезуита.

– Он говорил что-то о тучах, которые нависли над нами. Отец Анфузо, похоже, опасался чего-то плохого, и это касалось и меня. Он упомянул брата и, кажется, посоветовал довериться ему.

– Людовико? – охнул Финчер. – Этого еще не хватало!

Пауль не был знаком с Людовико Анфузо. Он попытался вспомнить о том, что знал только по слухам. Все случилось уже после того, как он покинул Италию.

– Брат отца Анфузо тоже был иезуитом, но его исключили из ордена, если не ошибаюсь.

– Вы не ошибаетесь, Пауль, – ответил Финчер, и злость в его голосе дала понять, что генеральный секретарь не питал теплых чувств к Людовико Анфузо. – Он занимался экзорцизмом – и все еще занимается, насколько я слышал.

– Но ведь экзорцизм одобряется Святым престолом.

– В последние годы больше, чем раньше. Однако Людовико Анфузо занимался этим в то время, когда официальное отношение Святого престола к экзорцизму было весьма неодобрительным. Кроме того, во время сеансов произошло несколько неприятных происшествий. Некоторые из его подопечных, кажется, потеряли рассудок. Однако он не пожелал признать себя виновным, несмотря на увещевания. Ордену не оставалось ничего иного, кроме как исключить его из нашего общества, хотя бы для того, чтобы не дискредитировать Общество Иисуса в глазах Святого престола.

– Экзорцизм – весьма противоречивая, но очень интересная сфера деятельности.

Генеральный секретарь, казалось, удивился.

– Вы тоже этим занимались?

– Только в теории. Работа экзорцистов всегда зачаровывала меня. Но вы, разумеется, правы, это очень сложное и ответственное задание. Человек, не доросший до его выполнения, может стать причиной большой беды. – Пауль потянулся к бокалу. – Джакомо Анфузо был очень осмотрительным человеком. Невозможно поверить, что у него такой брат.

Финчер кивнул.

– Вряд ли можно представить себе более разные характеры. Говорил ли вам отец Анфузо, насколько его брат посвящен в его дела?

– Вообще не посвящен, если я правильно его понял. Одно время Джакомо Анфузо думал об этом, но затем стал сомневаться в том, можно ли доверить брату тайну.

Генеральный секретарь, похоже, вздохнул с облегчением: разговор о Людовико Анфузо, должно быть, действительно был ему неприятен.

– Вместо этого он предпочел довериться вам, Пауль. Или, по крайней мере, собирался так поступить. Кто еще мог знать, что он назначил вам встречу у Сан-Ксавье? И вообще, почему он решил назначить вам встречу именно там?

– Наверное, во время нашего разговора он вспомнил прежние времена. Кроме того…

– Да?

– Сейчас мне на ум пришло замечание, которое отец Анфузо сделал в Иль-Джезу. Из него следует, что между пожаром в сиротском приюте и обстоятельством, из-за которого он хотел поговорить со мной, существует какая-то связь. Я только сейчас подумал об этом, полиции я ничего не говорил.

После того как Луиджи подал фарфалле, Финчер спросил у Пауля:

– Кстати, как полицейские отреагировали на то, что у них появился новый консультант?

– Синьор Компаньи, начальник полиции, просто в восторге от этой идеи. Но мне показалось, что он единственный на всем Квиринале так на нее отреагировал. – Мысли Пауля вернулись к событиям, происшедшим несколько часов тому назад. После посещения прозекторской он еще довольно долго беседовал с Альдо Росси и Клаудией Бианки в их кабинете.

Особой симпатии они к нему не выказали, беседа прошла в лучшем случае по-деловому. Пауль ответил на многочисленные вопросы полицейских о том, что касается иезуитов и упоминания числа дьявола в Откровении Иоанна Богослова, однако у него создалось впечатление, что Бианки и Росси не так щедро поделились с ним сведениями.

Финчер одобрительно улыбнулся.

– Полицейские скоро к вам привыкнут. Они должны радоваться, что им дали не отрешенного клирика, а такого энергичного человека, как вы. В конце концов, мы, иезуиты, известны тем, что умеем работать. Знакома ли вам история о четырех членах монашеских орденов и коротком замыкании?

– Нет, но думаю, сейчас я ее услышу.

– Четыре члена монашеских орденов – бенедиктинец, доминиканец, францисканец и иезуит – обсуждают поздним вечером религиозные вопросы. Вдруг в комнате гаснет свет! Что делают эти люди? Бенедиктинец начинает читать молитву, доминиканец делает доклад о дуализме света и тьмы, а францисканец хвалит Бога за то, что Тот послал человеку милостивую, окутывающую все темноту.

– А иезуит? – Пауль задал вопрос, которого ждал Финчер.

– Он идет в прихожую и меняет пробки. Вот такие мы, иезуиты – большие практики. Поэтому вы – подходящий человек для данного задания, Пауль. Я уверен, что вы не позволите полицейским сбросить вас со счетов. – Еще минуту назад веселый генеральный секретарь внезапно стал серьезным. – Очень важно, чтобы вы удерживали инициативу во время расследования! Интересы Общества Иисуса и святой матери Церкви, возможно, затронуты больше, чем все мы думаем. Как продвигается расследование?

– Они еще очень многого не знают, даже того, являются ли Сорелли с Анфузо жертвой одних и тех же преступников или нет, – ответил Пауль и рассказал все, что ему было известно.

Он понимал, что Бианки и Росси не до конца откровенны с ним, но на их месте он бы, наверное, вел себя так же. Кроме того, он, со своей стороны, тоже не все им рассказал. Например, он утаил тот факт, что иезуиты осмотрели комнату Сорелли еще до прихода полиции.

От стола к столу ходила привлекательная блондинка с фотоаппаратом для получения мгновенных снимков.

– Красивые фотографии на память! Одна фотография пять евро, две фотографии – семь евро пятьдесят центов.

Финчер жестом подозвал ее.

– Сделайте два наших фото, пожалуйста.

Он стал за спиной Пауля, и оба улыбнулись в камеру, причем Пауль чувствовал себя неловко. В конце концов, он прибыл в Рим не как турист. Финчер довольно улыбнулся и дал фотографу десять евро.

– Одна для меня, одна для вас, Пауль, на память об этом вечере. – Он протянул Паулю фотографию и снова сел. – Даже во времена серьезных испытаний нужно сохранять жизнерадостность. Кстати, о серьезном: пожалуйста, продолжайте и дальше держать меня в курсе дел. И еще одно: что бы ни произошло, обращайтесь ко мне – в любое время дня и ночи. Я был бы вам благодарен, если бы вы не связывались непосредственно с нашим генералом. Здоровье у него хрупкое, и его следует беречь от лишних волнений. Я сам доложу ему все, что нужно, но сделаю это как можно осторожнее. А пока придется нам обходиться без него. Вы мне обещаете?

И Пауль пообещал. Он слишком хорошо помнил о приступе слабости у генерала и не хотел быть причиной следующего.

Когда Пауль и Финчер приступили к основному блюду, пианист перешел от Шостаковича к Моцарту, за что Пауль был ему благодарен: Шостакович навевал на него грусть, а при его нынешнем душевном состоянии любая, даже незначительная радость была бесценна. Однако его мысли снова и снова возвращались к происшествию у бывшего приюта Сан-Ксавье – и к событиям из его сна.

Очевидно, два года изучения психологии не прошли для Финчера даром, так как он заявил:

– Пауль, я вижу, вас что-то гнетет. Это как-то связано с Сорелли и Анфузо?

– В некотором роде, да. Впрочем, это очень личное.

– Если вы решите рассказать мне что-нибудь и возьмете с меня слово молчать об этом, я сохраню все в тайне.

– Или же поместите меня в лечебницу, причем закрытую.

– Я так не думаю. Так что случилось?

Пауль помедлил, но ему обязательно нужно было довериться кому-нибудь, иначе он просто свихнется. И потому он наконец решился:

– Я знал, что Ренато Сорелли и отца Анфузо убьют. Знал еще до того, как это произошло. Но не потому, что кто-то сообщил мне заранее. Просто я все предвидел.

Финчер слушал Пауля совершенно спокойно. Он не рассмеялся, на его широком лице не отразилось неверие или удивление.

– Что-то подобное я себе и представлял, – только и произнес он и подцепил вилкой кусок моцареллы.

– Почему? – озадаченно спросил Пауль.

– Когда вчера утром я позвонил вам и сообщил о смерти Сорелли, вы уточнили, не был ли он убит. А когда я спросил вас о том, как вы пришли к такому заключению, ответа я не получил. В конце концов, отец Сорелли не принадлежал к числу людей, которые часто умирают насильственной смертью. Он не был мафиози или кем-то в этом роде. Пожалуйста, расскажите мне, что именно вам приснилось!

И Пауль во всех подробностях описал ему сны, в которых он видел мертвым Сорелли, а затем и Анфузо. И рассказал, что уже несколько недель Сорелли снова и снова приходит к нему во сне. Это были ужасные сны, в которых демоническое, неизмеримо безобразное существо приближалось к лицу Сорелли, а затем сливалось с ним, как будто нечто злое хотело поглотить иезуита, подобно тому, как губка вбирает воду.

– Я уже чувствую себя человеком, приносящим несчастье, чьи кошмары приводят к тому, что зло получает власть. Смогу ли я положить этому конец, если не буду спать?

– Человек должен спать и видеть сны, и не важно, какое значение он им придает, толкует ли их по Фрейду, Юнгу или кому-то еще. Не путайте причину и следствие. Не ваши сны превращаются в действительность, а вы грезите о той действительности, которая еще впереди.

– Но как такое возможно? Как мое подсознание может знать о том, что еще только будет происходить?

– Возможно, ваше подсознание здесь ни при чем, Пауль. Возможно, некая более высокая инстанция обращается к вам, чтобы предостеречь.

– Но почему именно я?

– Вы хорошо знали обоих, как Сорелли, так и Анфузо. Может, в этом все дело. Я подумаю над ситуацией, и мы снова поговорим о ваших снах. Но до тех пор вы никому не должны рассказывать о своем феномене, и полиции тоже! Кто их знает, в чем они начнут вас подозревать. Полицейские, во всяком случае, в сны не верят.

Пауль был рад, что открылся Финчеру. Пусть даже генеральный секретарь и не смог сказать ему ничего конкретного, Пауль был доволен уже тем, что его кто-то выслушал. И не объявил его после этого сумасшедшим.

Может, в том, что сказал Финчер о более высокой инстанции, есть рациональное зерно?

Пауль вопросительно посмотрел на собеседника.

– Вы говорили о более высокой инстанции, отче. Вы и правда думаете, что эти сны посылает мне Бог?

– Возможно..

Пауль вспомнил о числе, опозорившем Сорелли и Анфузо после смерти.

– А что, если эти сны вовсе не от Бога, а от дьявола?

День третий

34

Рим, Виале Ватикано

Сильвио Риччи выключил экологически чистый электродвигатель своей маленькой машины и перекрестился. Он поступал так всегда, когда работал на Виале Ватикано. В конце концов, Ватикан находился справа от него, за высокими стенами. Там жил и работал Папа, наместник Бога на земле. Пожалуй, это достаточная причина для того, чтобы осенить себя крестным знамением. Родители воспитали Сильвио ревностным католиком, и глубокая искренняя набожность, никогда, однако, не переходящая в ханжество, всегда наполняла его душу. Теперь ему было за пятьдесят, и судьба уже открыла ему в книге жизни несколько неприятных страниц, но вера помогла выдержать все испытания.

Когда он распахнул дверцу и вышел на маленькую стоянку, на которой в этот ранний час еще оставалось много свободных мест, в лицо ему ударил резкий ветер. Ничего, по крайней мере, ночью перестал идти дождь. Сильвио поднял воротник и достал метлу из крепления в задней части кабины. Многие смотрели на него сверху вниз, так как он убирал грязь за другими, но ему нравилось работать в санитарном управлении. Он приносил пользу своему городу, Риму, и людям, которые здесь жили. Раньше у Сильвио была собственная бензоколонка, но новые объездные дороги отобрали у него всю клиентуру. Прошло уже более двадцати лет с тех пор, как он начал работать в санитарном управлении.

Он оперся на метлу и окинул довольным взглядом Виале Ватикано, окружающую Ватикан подобно поясу, за исключением западной части, где располагалась Пьяцца Сан-Пьетро. Вниз по холму, несмотря на ранний час, катился туристический автобус, собираясь выплюнуть своих пассажиров на Пьяцца Сан-Пьетро – возможно, лишь ради фотосессии, а возможно, и для более длительного осмотра или экскурсии. Конечно, в бело-зеленом автобусе с тонированными стеклами сидели не одни только верующие, но для Сильвио это не имело значения. Он просто гордился тем, что Ватикан находится в центре Рима и что его город каждую минуту ощущает биение сердца христианского мира. Возможно, из сотни пассажиров автобуса лишь один-единственный вернется из Ватикана наставленным на путь истинный, но все равно это важно. И Сильвио своей работой способствовал тому, чтобы туристы охотно приезжали сюда. Большинство никогда не узнает об этом, но Сильвио был в некотором роде помощником Бога.

Он повернулся и стал, покачивая головой, рассматривать кустарник у высокой стены, которая отделяла Ватикан от светского Рима. Какое свинство! Бутылки из-под вина, банки из-под пива, бумажные тарелки – остатки ночного пиршества молодежи или бездомных. Сильвио не имел ничего против того, чтобы люди праздновали. Он тоже любил вкусно поесть и выпить, вместе с семьей и друзьями, вечерком, после работы, или на выходные. Но он также привык убирать за собой мусор – хотя бы по роду занятий, подумал он и хихикнул.

Сильвио смел мусор, надел перчатки и отправил остатки ночного пиршества в большой мусорный контейнер, который стоял на погрузочной площадке его машины.

Затем он снова взялся за метлу, чтобы убрать мусор помельче, и насторожился: из кустарника кто-то пристально смотрел на него. Лицо принадлежало человеку, но в нем уже не осталось почти ничего человеческого. Сильвио взглянул на лоб, наполовину прикрытый ветками, снова перекрестился, на этот раз очень поспешно, и пробормотал:

– Святая Мария, матерь Божья, помоги мне!

35

Одна

Сон, предложивший ей обманчивую безопасность, бросил ее на произвол судьбы, и она с большой неохотой вернулась в реальность. Она не стала сразу же открывать глаза, пытаясь задержать сон еще немного. Ей приснились родители, с которыми она гуляла у моря. Так, как они раньше часто делали и как никогда больше не сделают, потому что ее отец жил лишь в воспоминаниях – и в снах. Море, все в мягких волнах, исчезло, как и синее небо, по которому плыли маленькие белые облака, а потом наконец исчезли и лица ее родителей. Она была одна.

Внезапно она задрожала от холода и почувствовала, что кровать стала неудобной. Она хотела подтянуть одеяло до подбородка и ощутила колючую шерсть. Может, она еще не проснулась? Может, она спит и видит сон во сне?

Катерина медленно открыла глаза и увидела грязно-желтый свет, что еще больше усилило ее замешательство. Это не ее ночная лампа, стоявшая на тумбочке, но и дневным светом это назвать было нельзя. Под потолком висела голая лампочка, без абажура. Не было никакой тумбочки, не было даже кровати. Катерина лежала на матрасе, прямо на полу. Помещение было без окон и было ей абсолютно незнакомо.

Девочка испуганно прищурилась и потерла лицо руками, снова и снова. Она должна проснуться по-настоящему, должна очнуться от этого кошмара! И тогда она окажется в своей комнате, в мягкой, теплой постели. Совершенно определенно! Ее мать войдет к ней, осторожно разбудит и скажет, что уже давным-давно пора вставать. При этой мысли Катерина успокоилась и улыбнулась. Да, именно так все и произойдет. Как всегда.

Но «как всегда» не произошло. Когда она снова открыла глаза, то увидела грязно-желтый свет той же лампочки, и лежала она в том же неизвестном помещении, которое наводило на мысли о тюремной камере. Хотя, пожалуй, камеру Катерина представляла себе куда более комфортной. И тут она вспомнила!

Она вспомнила о том, как шла из школы домой и как внезапно перед ней остановилась машина. Там была рыжеволосая женщина, которая рассказала ей об аварии. Страх снова охватил Катерину, страх за мать. Теперь она вспомнила и о пистолете, которым угрожала ей женщина. Рыжая утверждала, что она из полиции, но при взгляде на пистолет Катерина поняла, что это ложь. Ей грозили оружием, и она не решилась ничего предпринять.

Оказавшись по другую сторону старых городских стен, машина остановилась в небольшой лесопосадке. Увидев в руке мужчины шприц, Катерина закричала. Рыжая велела ей успокоиться, и тогда мужчина вонзил в руку Катерины тонкую длинную иглу. Это было последнее, что она помнила.

Ночь сейчас или день? Она не знала: чудесные часы, которые бабушка с дедушкой подарили ей на день рождения, исчезли, так же как и мобильный телефон и другие личные вещи. В голове у Катерины гудело, и ей явно не помешала бы таблетка аспирина. Но это было еще не самое худшее. Самое худшее было то, что она боялась. Здесь не было окон, но дверь была – из коричневого дерева, старая и потертая. Но это не важно. Главное – узнать, заперта она или нет.

Не сводя глаз с двери, Катерина поднялась с матраса. Ее качало. Голова у нее немного кружилась – наверное, это, как и боль, было последствием наркоза. Она подошла к двери, и на долгое мгновение ее правая рука зависла над ручкой, которая выглядела странно массивной и ржавой. Девочка сделала глубокий вдох, затем выдох, потом набралась смелости и нажала на ручку. Однако оказалось, что дверь заперта.

Не отпуская ручку, Катерина затрясла дверь, но это ничего не изменило. Смирившись, она остановилась. Ее поймали, и вряд ли она сможет освободиться собственными силами. Если она не хочет умереть от голода и жажды, ей придется отдаться на милость тех, из-за кого она здесь оказалась.

Она закричала так громко, как будто ее жизни грозила опасность. И, вероятно, мелькнуло у нее в голове, именно так оно и было.

36

Рим, Борго Санто-Спирито

Пауль поспешно схватил кожаную куртку и выбежал из маленькой комнаты в жилой части Генеральной курии. Он даже не помолился сегодня утром. После волнующего вчерашнего дня ему захотелось поспать подольше, но телефонный звонок нарушил его планы. Это была Клаудия Бианки. «У нас есть еще один труп. Немедленно отправляйтесь на Виале Ватикано, лучше всего пешком!»

Не успел Пауль окончательно проснуться и расспросить ее о подробностях, как комиссар уже повесила трубку. Он быстро принял душ и торопливо оделся, не обращая внимания на мучившую его боль под ложечкой. Ужин, которым угостил его Дэвид Финчер, был превосходным, но, как оказалось, чересчур обильным. Пауль рассердился на себя за то, что не сдержался и съел все, но он очень проголодался после долгого и тяжелого дня. Кроме того, хорошая еда и изысканная атмосфера в ресторане «Колумба» предоставили ему желанную возможность отвлечься от мучительных мыслей и скорби. Уже собираясь выйти из здания, он услышал за спиной хорошо ему известный, суровый голос:

– Доброе утро, Пауль. Так рано, а уже в дороге?

Он обернулся и увидел перед собой генерального секретаря, который выглядел свежим и отдохнувшим. Неужели этому человеку вообще не нужен сон?

– Доброе утро, отец Финчер. Я тороплюсь. Мне звонили из полиции. Они обнаружили еще один труп, по-видимому, совсем близко отсюда.

– Где?

– Commissario Бианки попросила меня прийти на Виале Ватикане.

– Кого убили?

– Больше мне ничего не известно. – Пауль с трудом подавил зевок. – Извините, я еще не совсем проснулся.

– Но вы, по крайней мере, спокойно спали или вас снова мучили кошмары?

Пауль попытался вспомнить, что ему снилось.

– Я не видел никаких убийств, если вы об этом, и я рад. Впрочем, сон мне снился, разумеется, и довольно странный. Может, поговорим об этом позже?

– Обязательно поговорим. И сообщите мне, как только узнаете, что произошло на Виале Ватикано. Может, нам удастся встретиться в середине дня – перекусить и заодно обсудить случившееся.

Пауль пообещал связаться с ним и покинул Генеральную курию. В районе Борго Санто-Спирито на него подул прохладный, резкий ветер. Однако неблагоприятная погода не являлась помехой для туристов, и уж точно не в Риме. В том месте, где Виа делла Кончилиационе вливалась в Пьяцца Сан-Пьетро, Паулю пришлось пробиваться сквозь англоговорящую толпу, которая собралась вокруг бело-зеленого туристического автобуса и зачарованно слушала экскурсовода с обесцвеченными волосами.

Оставив за спиной жадных до информации туристов, Пауль разрешил себе полюбоваться открытым пространством, Пьяцца Сан-Пьетро, созданной Бернини триста пятьдесят лет назад напротив собора Сан-Пьетро с могучим куполом, венчавшим его подобно короне. Впрочем, купол и был короной – ведь он короновал апостола Петра. Микеланджело возвел купол прямо над могилой Петра. Строго говоря, Сан-Пьетро в Ватикане не был ни собором, ни епископской церковью, а был церковью Гроба Петрова. На ум Паулю невольно пришли последние слова отца Анфузо: «Петр…»

За прошедшие двадцать часов он снова и снова задумывался над этим оборвавшимся предложением, но так и не сумел понять, что Анфузо имел в виду.

Вид собора Сан-Пьетро этим утром не принес ему утешения. Наоборот: серое небо, бременем лежавшее над Ватиканом, придавало огромному храму нечто зловещее, угрожающее. Пауль даже подумал, что буквально на физическом уровне чувствовал опасность, исходящую от собора.

Он ускорил шаг и почувствовал облегчение, когда прошел через Пассетто и оставил за спиной колоннады Пьяцца Сан-Пьетро. Пройдя по Виа ди Порта-Анжелика и мимо музея Ватикана, Пауль оказался на Виале Ватикано, которая вела вверх по холму. Скоро он понял, почему Клаудия Бианки попросила его прийти пешком. Часть улицы ближе к вершине холма, где у края дороги со стороны Ватикана было слишком мало места для парковки, была заблокирована римской полицией.

Рассерженные водители отчаянно искали выход из тупика, в который они неожиданно попали. Возле одной из парковок стояли несколько патрульных машин, а полицейские в форме перекрыли весь район. Один из них преградил Паулю дорогу.

– Сюда нельзя, signore.

Пауль слишком устал, чтобы вступать в пререкания, и потому ответил без намека на вежливость:

– Меня хочет видеть commissario Бианки. Я Пауль Кадрель. Человек в форме о чем-то переговорил с коллегой – вероятно, начальником, – после чего разрешил Паулю пройти.

Оказавшись на территории стоянки, он обратил внимание на маленькую машину городской санитарной службы, на погрузочной площадке которой находился открытый мусорный контейнер.

Клаудия Бианки, стоявшая на склоне возле границы с государством Ватикан, увидела Пауля и кивнула. При этом она даже улыбнулась ему. Может, она уже привыкла к неофициальному сотруднику, которого навязал ей начальник полиции? Ветер играл с ее темно-русыми волосами, придавая ей дерзкий вид. Однако в чертах ее лица читалась скрытая уязвимость, пробудившая в Пауле желание ее защитить. Клаудия не относилась к тому типу женщин, фотографии которых красовались на обложках модных журналов, но именно это и очаровывало Пауля. Она была женщиной из плоти и крови и определенно могла бы рассказать что-нибудь интересное, если бы выдался случай, выходящий за рамки полицейского расследования.

– Вы действительно поторопились, брат Кадрель.

Он ответил на ее улыбку.

– Ваш звонок разбудил во мне любопытство. Или даже нетерпение. Пожалуй, это более точное выражение. Хотя повод не очень-то радостный.

– Верно, – вздохнула Клаудия. – Труп наш насущный дай нам днесь. – На ее лице тут же отразился испуг. – О, простите, я не хотела высмеивать вашу веру.

– Вы правы. Но разве это также и не ваша вера?

Этим вопросом он будто захлопнул дверь. За одну секунду между ними возникли холодность и отчуждение.

– Давайте лучше поговорим об убийстве, – сказала Клаудия. – Не хотите ли взглянуть на тело?

– Я не в восторге от вашего предложения, но думаю, от этого никуда не деться.

Они прошли несколько шагов, пока не оказались прямо перед склоном, где над безжизненным телом суетились несколько человек в белых защитных костюмах. Рядом с ними стоял Альдо Росси; увидев Пауля, он коротко поздоровался.

– Женщина? – вырвалось у Пауля.

– Да, на этот раз обошлось без иезуитов, – ответила Клаудия. – Или бывают иезуитки?

– Иезуитки? – Пауль покачал головой. – Тогда мы могли бы попрощаться с обетом целомудрия.

Клаудия закашлялась и, похоже, немного смутилась.

– Я, разумеется, имела в виду, что они живут отдельно.

– И этого тоже нет. Игнатий Лойола был категорически против женского отделения нашего ордена. Он просуществовал в течение очень короткого времени, не дольше года. Потом Игнатий добился от Папы декрета, который отказывал В существовании женскому ордену иезуитов на все времена. Но были и до сих пор существуют другие женские ордена, похожие на Общество Иисуса.

Покойная была приблизительно одного возраста с Паулем и Клаудией, лет тридцати пяти – сорока, но точно не старше сорока пяти. Она, наверное, была настоящей красавицей, пока смерть не превратила ее лицо в застывшую маску. Спутанные пряди каштановых волос обрамляли овальное лицо. Все это Пауль заметил как бы между делом, так как все его внимание привлек след от ожога на лбу.

– Число дьявола, как у Сорелли и Анфузо, – прошептал он, как будто опасаясь, что слишком громко произнесенное замечание действительно могло вызвать дьявола.

– Да, это число искусителя, число зверя! – прокричал глухой голос у него за спиной. – Если Зло уже так близко подобралось к Ватикану, мы должны покаяться. Ведь это значит, что грядет Страшный суд!

Пауль обернулся на голос и только теперь заметил мужчину в рабочей одежде городской санитарной службы. Он сидел в патрульной машине, дверца которой была открыта, и смотрел на труп странно неподвижным взглядом. Мужчина был широкоплечим и производил впечатление очень крепкого человека. Наверное, это был почтенный глава семейства, успевший многое пережить, и его было не так-то легко ошеломить. Однако теперь он вел себя так, будто потерял почву под ногами.

– Это синьор Риччи, – объяснила Клаудия. – Он нашел тело.

– Меня вел Господь, – ответил Риччи. – Я всего лишь инструмент в Его руках. – Он покачал головой, не сводя глаз с тела. – Так близко к Ватикану. Зло. Так близко. Остерегайтесь. Посыпьте голову пеплом – конец уже грядет!

37

Маленькое помещение, где-то

Настал момент, когда она перестала кричать. Это не имело смысла. Никто не приходил, никто не отвечал ей, никто, кажется, вообще ее не слышал. Совсем пав духом, она опустилась на матрас и закрыла лицо руками. Слезы потекли по ее щекам, когда ее охватило отчаяние.

– Мама, – всхлипнула она. – Мама, где ты?

Внезапно она услышала голоса, а затем и шаги. Ее сердце громко застучало. На мгновение она позволила себе поверить, что ее мать приехала, чтобы забрать ее домой. Но этой веры хватило только на краткий миг, после чего вернулся страх.

Она встала и прижалась спиной к стене. Стена была холодной, но больше прислониться было не к чему. Услышав, как в замке повернулся ключ, она задержала дыхание и с трудом подавила желание закрыть глаза. Когда она была маленькой и проказничала, то часто пряталась в кровати и натягивала на голову одеяло, чтобы родители не нашли ее, но это никогда не срабатывало.

Дверь открылась, и в круг тусклого света вошли двое. Это были рыжеволосая женщина и бородатый мужчина, которые выдавали себя за полицейских. Когда это было? Несколько часов назад? Вчера? Или прошло уже несколько дней? Женщина нацепила улыбку, которая совершенно не подходила к ее строгой прическе и учительским очкам.

– Как твои дела, Катерина? Это, конечно, не номер люкс, но надеюсь, ты хорошо выспалась?

– Я… я хочу к маме, – ответила Катерина; ее голос дрожал от страха и волнения.

Незнакомка оставалась приветливой.

– Ты увидишь маму, уже скоро.

– Когда?

– Очень скоро, если будешь вести себя хорошо и не станешь сердить нас.

– Кто вы?

– Называй меня просто синьора Джиральди.

– Вы не полицейские! – Это было скорее заявлением, чем вопросом.

– Маленькая вынужденная ложь.

– А авария, в которую попала моя мама? Это тоже ложь?

Женщина кивнула.

– В конце концов, нужно же было как-то заставить тебя сесть к нам в машину.

– Так, значит, моя мама дома и с ней ничего не случилось?

Мужчина сделал шаг вперед и окинул Катерину гораздо менее приветливым взглядом.

– Твоя мать тоже у нас в гостях. И то, как скоро вы снова увидитесь, зависит исключительно от того, будете ли вы с нами сотрудничать.

Катерина испугалась, но в то же время испытала облегчение. Испугалась – так как поняла, что ее мать, очевидно, тоже похитили, а облегчение испытала потому, что, значит, ее держат совсем рядом с Антонией. Однако это также означало, что никакой помощи в ближайшее время ожидать не приходится.

– А как это – сотрудничать? – робко спросила она.

Женщина снова заговорила:

– У нас есть несколько вопросов к вам обеим, и чем раньше мы получим на них ответы, тем скорее вы сможете уйти. Но ты, наверное, проголодалась и хочешь умыться, дитя мое.

Дитя мое. Так ее иногда называли родственники или соседи, и Катерина всегда ненавидела это обращение. Но на сей раз она не возмутилась. У нее хватало других проблем.

– Идем со мной, – сказала женщина и повела ее по коридору без окон, скудно освещенному грязной, засиженной мухами лампой.

Здесь тоже было холодно и влажно. Катерине казалось, что она находится в бункере. Мужчина шел за ней, и она задушила в зародыше всякую мысль о бегстве. У коридора было несколько ответвлений, но Катерина не смогла угадать, что находилось дальше. Ее путешествие закончилось в помещении, где гудел старый холодильник. Квадратный деревянный стол, четыре стула и стенной шкаф дополняли обстановку.

Женщина указала на маленькую дверь.

– Там ванная и туалет. Прошу!

Катерина вошла в помещение и поняла, что женщина сильно преувеличила, назвав его ванной. К тому же в двери не было ключа. Рядом с грязной раковиной висело только неприятно пахнущее полотенце. Катерина решила, что лучше не думать о том, кто мог вытираться им и в каких местах. С трудом подавив отвращение, она сделала все как можно скорее. Вернувшись в кухню, которая, как и ванная, не имела окон, Катерина обнаружила, что кто-то накрыл на стол: перед ней стояли хлеб, сыр, колбаса и молоко.

– Приятного аппетита, дитя мое, – произнесла женщина и указала ей на один из стульев.

Когда Катерина села, женщина стала справа от нее, а мужчина – слева. Они смотрели, как она ест и пьет. Аппетита у нее не было, но желудок был пуст и требовал пищи. Катерина поняла это, только когда увидела перед собой еду. И потому она потянулась к «угощению». Ей не помешает набраться сил. Хлеб был черствым, колбаса немного прогоркла, а сыр, на ее вкус, был слишком жирным, но она ела, понимая, что не может выдвигать никаких требований, пока находится во власти этих людей.

– Ты расспрашиваешь маму о работе? – неожиданно спросила рыжеволосая женщина.

Катерина поставила на стол стакан с молоком и вытерла рот, за неимением салфетки, тыльной стороной ладони.

– Зачем?

– Вопросы здесь задаем мы! – рявкнул мужчина. – Мы тебя спрашиваем, а ты отвечаешь!

Катерина вздрогнула.

Женщина успокаивающе погладила ее по руке.

– Добрый Эццо иногда бывает несколько нетерпелив. Но тебе нечего бояться, пока ты не разозлишь нас. Итак, известно ли тебе, над чем сейчас работает твоя мать?

Катерина кивнула и решила ответить на вопрос, тем более что это не являлось тайной.

– Она редактирует перевод исторического детектива. Что-то о Рембрандте и Амстердаме.

Похитителей ее ответ, похоже, рассердил, так как мужчина проворчал:

– Этого не может быть!

– И тем не менее это правда, клянусь. Мама сейчас очень много работает над рукописью, ведь ее нужно скоро сдавать.

– Возможно, она работает еще над какой-то книгой? – спросила женщина.

– Да, что-то о римских катакомбах. Но она не много за нее получает. Поэтому она работает над ней только по выходным, когда мы навещаем бабушку с дедушкой.

Лицо женщины просветлело.

– Так, значит, твоя мать всегда оставляет рукопись у бабушки с дедушкой, верно?

– Да, естественно. Зачем ей таскать книгу туда-сюда?

– Естественно, – повторила женщина и широко улыбнулась. – Это родители твоего отца или матери?

– Мамины.

– Где они живут?

– Рядом с Виа Остиенсис, недалеко от базилики Сан-Паоло. Но почему вы задаете вопросы мне? Мама, наверное, уже давно вам все рассказала? – У Катерины зародилось смутное подозрение, и ее снова охватил страх. – Или вы наврали мне о маме? Вы ведь говорили, что она тоже здесь!

– Конечно, здесь, – ответила женщина своим официально-увещевательным тоном. – Мы просто хотели получить от тебя подтверждение тому, что она уже нам рассказала. Не волнуйся, с ней ничего не случилось!

38

Рим, Виале Витикано

– Как зовут эту женщину? – спросила Клаудия Бианки, когда Пьетро Монелли руками в перчатках взял документ, найденный при трупе.

Начальник отдела криминалистики спокойно изучил бумагу, а затем заявил:

– Антония Мерино, место жительства – Трастевере, возраст тридцать девять лет. – Он посмотрел на Клаудию. – Да, не отпраздновать ей следующий день рождения.

– Иногда ты бываешь очень циничен, Пьетро.

Бородатый покачал головой.

– Ты кое-что перепутала, Клаудия. Не я циничен. Люди, которые присваивают себе право лишать жизни других, – вот кто циничен. И в особенности те, кто при этом делает еще кое-что в этом роде! – И он указал на лоб покойницы, изуродованный выжженным числом – 666.

Клаудия тоже смотрела на число дьявола.

– Без этого связь с другими убийствами и предположить было бы трудно – во всяком случае, не на первый взгляд. Похоже, кто-то хотел ткнуть нас носом в то, что такая связь существует.

– Или кто-то просто хочет симулировать эту связь, – возразил Альдо Росси. – Чтобы скрыть совершенно обычное убийство.

Монелли погладил бороду.

– Если это вообще убийство.

– О чем ты говоришь? – изумленно спросила Клаудия.

– Я до сих пор не смог обнаружить признаков физического насилия. Или, если точнее, ничего, что могло бы повлечь за собой смерть синьоры Мерино. Несколько синяков и ушибов, но ничего серьезного.

– Однако она наверняка не почила с миром, если на лбу у нее печать дьявола! – возразил Альдо. Монелли поднял плечи и снова медленно опустил их.

– Я просто излагаю факты. Впрочем, кое-что мне удалось установить. Женщина умерла не здесь. Кто-то перенес сюда ее тело.

– К границе с Ватиканом, обезображенную тавром, – вздохнула Клаудия. – И в чем смысл такого представления?

Пауль Кадрель уже несколько минут стоял возле трупа и рассматривал его.

Клаудия спросила себя, не молится ли он за нее про себя? Или он знал эту женщину, но по каким-то причинам молчал об этом?

Она никак не могла раскусить этого иезуита, который к тому же вовсе не производил впечатления Божьего человека. Не то чтобы она сомневалась в его вере; но он казался ей слишком светским, и не только внешне, из-за одежды, которая ничего не говорила о его принадлежности к монашескому ордену. Его манеры, поведение, весь его вид – ничто не позволяло сделать вывод о том, что он посвятил жизнь Богу.

Он был чрезвычайно привлекательным мужчиной, примерно ее возраста или немного моложе. Клаудия прикинула, что роста он, пожалуй, выше среднего. На теле у него не было ни грамма лишнего жира, и он выглядел почти как атлет. В слегка вьющихся темных волосах не было ни одного седого волоска. Лицо с выразительными чертами казалось суровым и не обладало ни единым намеком на мягкость характера, как, например, лицо Альдо.

Клаудия прикусила нижнюю губу, чтобы не рассмеяться. Она сравнивала иезуита с Альдо, боже мой! Что же будет дальше? Может, она начнет размышлять о том, каков Пауль Кадрель в постели? Придется проследить за собой, чтобы не превратиться в разочарованную корову, предающуюся несбыточным мечтам. Она совсем недавно некрасиво закончила роман с Альдо, так что не стоит ей смеяться над мужчиной, давшим Богу обет целомудрия. Во-первых, он моложе ее, а во-вторых – иезуит. Эта ситуация походила на статейки из красочных женских журналов, которые каждую неделю появляются в киосках – с одинаковыми обложками и однотипными крупными заголовками.

И пусть Пауль Кадрель не священник, обет целомудрия обязателен и для члена ордена, не являющегося духовным лицом. Клаудия не могла позволить его светским манерам ввести ее в заблуждение. И прежде всего, она не могла допустить, чтобы в ее душе возникло чувство к мужчине, роль которого в этом непонятном деле она еще не разгадала.

Тем более – к мужчине, которого Общество Иисуса подсунуло ей в качестве «подсадной утки». Вчера, в кабинете начальника полиции, ее это рассердило. За прошедшее время ее досада улетучилась, и у Клаудии даже появилась надежда на то, что Пауль Кадрель будет на ее стороне. У нее не возникало никаких сомнений в том, что иезуит играл ключевую роль в совершенных убийствах, независимо от того, принимал он в них активное участие или нет. Он хорошо знал обоих убитых священников и практически присутствовал при совершении второго убийства.

В Кадреле было что-то особенное, только она пока не знала, что именно. Заметил ли он, как пристально она его рассматривает? Их взгляды встретились. Клаудия почувствовала, как кровь прилила к лицу. Только бы не покраснеть, твердила она себе. Только бы не покраснеть! Она испытала облегчение, когда он отвернулся и стал осматривать склон на границе с Ватиканом.

– В кустарнике что-то есть, его присыпало землей! – крикнул он. – Клочок бумаги или что-то в этом роде. Возможно, это имеет отношение к трупу.

– Что? Сейчас я сама посмотрю.

Но Пьетро Монелли опередил ее и выудил из-под земли клочок бумаги размером со спичечный коробок.

– Визитная карточка!

– Что на ней написано?

Монелли растянул губы в широкой улыбке.

– Ренато Сорелли, SJ.

«SJ» было сокращением от Societasjesu – Общество Иисуса.

– Ее потерял тот, кто спрятал здесь труп, – предположил Монелли.

– Сама покойная или те, кто ее привез? – спросил Альдо.

– Пока еще рано выдвигать версии. Во всяком случае, благодаря клейму у нас теперь есть указание на то, что это убийство связано с остальными.

Альдо по-прежнему был настроен скептически.

– Если только кто-то не решил оставить здесь визитную карточку, чтобы натолкнуть нас на эту мысль.

39

Рим, Ватикан

Когда полчаса спустя Пауль Кадрель и Клаудия Бианки шли по улицам государства Ватикан, начал накрапывать дождь. Альдо Росси остался на Виале Ватикане, чтобы на месте руководить дальнейшим расследованием.

После того как была обнаружена визитная карточка, Клаудия предложила посетить монсеньора Уэхара. Если Сорелли действительно был как-то связан с остальными жертвами, то, возможно, его заместитель тоже их знал.

– По крайней мере, Тарабелла, судя по всему, нас сегодня не побеспокоит, – заметила Клаудия, когда они вошли в здание, где располагалось Бюро археологических раскопок.

– Кто это?

– Вы не знаете Олиндо Тарабеллу? Радуйтесь! Это начальник безопасности Ватикана, назойливый, как осенняя муха. О, надеюсь, вы не выдадите меня, брат Кадрель!

Пауль улыбнулся.

– Не беспокойтесь, я тоже не люблю мух. И можете называть меня по имени – Пауль.

Она улыбнулась в ответ.

– С радостью, Пауль. Кстати, еще раз большое спасибо за то, что нашли визитную карточку. Обычно такие открытия совершаю я.

– Не за что, commissario Бианки.

– Клаудия, пожалуйста!

– Commissario Клаудия?

Она с деланной суровостью погрозила ему пальцем.

– Я всегда считала иезуитов суровыми воинами и вовсе не предполагала, что в их рядах есть такие остряки.

– Тогда вам непременно надо побеседовать с отцом Финчером, когда он будет в веселом расположении духа. Вот уж кто ходячий сборник иезуитских анекдотов.

– А разве ему можно шутить, при его-то должности?

– Все равно лучше шутить самому над собой, чем предоставить эту возможность другому.

Они встретились с Эйдзи Уэхара, с которым Клаудия незадолго до этого коротко поговорила по мобильному телефону, в его кабинете. Когда они вошли, он без видимого неудовольствия отодвинул стопку дел.

Японец долго жал руку Паулю.

– Я очень рад, что наконец познакомился с вами, брат Кадрель!

– Почему? – удивленно спросил Пауль.

– О, Ренато Сорелли много рассказывал мне о вас, о вашей работе в Австрии. Он очень гордился тем, что вы довели до конца строительство интерната. Отец не мог бы больше гордиться делами своего биологического сына.

Японец заметил, насколько его слова тронули Пауля. Он пригласил гостей садиться, вызвал секретаря из приемной и попросил принести кофе.

Уэхара позволил себе подмигнуть гостям.

– Мы здесь, в Ватикане, куда прогрессивнее, чем о нас принято думать. Мы не поручаем варить кофе секретаршам. У нас это делают секретари.

Клаудия подхватила его шутливый тон:

– Разве это соответствует европейским предписаниям о недопустимости дискриминации по половому признаку?

– Государство Ватикан не входит в состав ЕС.

– Тем любезнее с вашей стороны, что вы тратите свое время на оказание помощи римской полиции.

– Но это ведь само собой разумеется. Так что у вас случилось?

Клаудия снова стала серьезной.

– Появился третий труп, совсем недалеко отсюда, на Виале Ватикано.

– Снова иезуит?

– Нет, женщина, но ей тоже поставили клеймо. – Она достала мобильный телефон, загрузила снимок лица убитой и положила телефон на письменный стол Уэхара. – Знаете ли вы эту женщину, монсеньор?

Уэхара взял телефон и посмотрел на фотографию вблизи. На его лице отразилось отвращение.

– Какой ужас. Но я не имею представления о том, кто эта женщина.

– Ее зовут Антония Мерино.

Уэхара положил телефон на стол.

– Мне очень жаль, но это имя также ничего мне не говорит.

– А вашему секретарю?

– Он-то тут при чем?

– Возможно, синьора Мерино когда-то здесь была. Или он звонил ей по поручению отца Сорелли. Он ведь был и его секретарем, правда?

– Да, был. Но я все еще не понимаю, как вы пришли к такому выводу, commissario. Только из-за числа дьявола?

– Не только. – Клаудия повернула голову и посмотрела на Пауля. – Брат Кадрель нашел возле трупа визитную карточку отца Сорелли. – Она положила полиэтиленовый пакетик с находкой рядом с мобильным телефоном. – Разве только вы скажете мне, что визитка – фальшивка.

Уэхара так же тщательно осмотрел визитную карточку, как раньше – фотографию на мобильном телефоне.

– Нет, она настоящая.

Секретарь принес кофе. Он тоже не узнал умершую. Имя покойной также не вызвало у него никаких воспоминаний.

– Жаль, – заметила Клаудия. – Я надеялась, что наше расследование наконец немного продвинется вперед. Каждый день приносит нам новый изуродованный труп, а это не та известность, о которой мечтает начальник полиции.

– Убитым данная ситуация также не совсем приятна, – с укором произнес Уэхара.

– Разумеется, вы правы. Повседневная полицейская работа притупляет чувства.

– Чувства притупляются только тогда, когда человек этого хочет.

– Возможно, – коротко ответила Клаудия, очевидно, не желая пускаться в дискуссию с монсеньором на тему морали. – Однако, возможно, связь между Сорелли и мертвой женщиной на Виале Ватикано содержится в ваших документах. Не будете ли вы столь любезны позволить нам попросить вашего секретаря поискать еще раз?

– Разумеется. Еще что-нибудь, commissario?

– В общем, да. Поэтому я и привела с собой синьора Кадреля. Вы, конечно, слышали о том, что случилось вчера у развалин Сан-Ксавье, монсеньор.

– Да, это ужасно. Я не очень хорошо знал отца Анфузо, но мы несколько раз встречались. У него была очень насыщенная жизнь. – Уэхара посмотрел на Пауля. – Так, значит, вы оказались лицом к лицу с убийцей, брат Кадрель.

– У него было изуродованное лицо, – ответил Пауль и коротко сообщил о борьбе с человеком, которого он считал убийцей Анфузо или, по крайней мере, сообщником убийцы.

Клаудия снова взяла слово:

– Особенно меня интересуют последние слова отца Анфузо. Не могли бы вы повторить их, Пауль?

– Там нечего повторять: «Петр…» Затем он умолк.

– И правда, не много, и может означать все, что угодно, – заметил Уэхара.

– Теоретически – да, – согласилась Клаудия. – Но я не могу не думать о впечатляющем путешествии по катакомбам, монсеньор. Ренато Сорелли отвечал за археологические раскопки могил, в том числе и могилы святого Петра. Правильно?

– Правильно, но к чему вы клоните?

– Сначала убивают Сорелли, а затем Анфузо, который хорошо его знал. Умирая, Анфузо говорит о Петре, а Сорелли исследовал его могилу. Я достаточно долго служу в полиции, чтобы уловить связь. Не могли бы вы сделать мне одолжение и еще раз спокойно подумать над этим, монсеньор? Возможно, вы догадаетесь, что имел в виду Анфузо.

– Обязательно подумаю, – пообещал Уэхара.

Выйдя в коридор, Клаудия и Пауль чуть не столкнулись с мужчиной среднего роста, лет пятидесяти, который целенаправленно двигался к кабинету Уэхара. Паулю бросилось в глаза, что тот был в мирской одежде, костюме-тройке, сшитом на заказ.

Клаудия не смогла полностью подавить стон, но заставила себя сделать приветливое лицо.

– Синьор Тарабелла, что вы тут делаете?

Начальник безопасности Ватикана упер руки в бока и выглядел при этом как борец-коротышка, вызывающий противника на бой. Одного взгляда на него оказалось достаточно, чтобы Пауль понял, что имела в виду Клаудия, говоря об «осенней мухе».

– Скорее я должен задать вам этот вопрос, комиссар Бианки. Как так получилось, что вы вынюхиваете здесь, в Ватикане, без моего на то разрешения?

– Без вашего разрешения? Я позвонила монсеньору Уэхара и спросила его, примет ли он меня. Он согласился. Он не сказал мне, что прежде должен получить разрешение у вас. – Клаудия, как всегда, уложила соперника на обе лопатки. – Похоже, он даже не подозревал об этом.

– Я буду жаловаться начальнику полиции на вас, комиссар, и на вашего коллегу.

Пауль старательно поднял руку, как нерешительный первоклассник.

– Тогда я вынужден попросить вас обратиться к генералу Общества Иисуса, синьор. Именно ему я подчиняюсь, а вовсе не начальнику полиции.

– Что вы там болтаете? Разве вы не полицейский?

– Нет, я иезуит. Нас иногда называют отрядом полиции Господа, но я считаю это преувеличением. Пауль Кадрель, вот как меня зовут. С кем имею честь?

– Олиндо Тарабелла, главный инспектор службы безопасности.

– О, я мог бы и догадаться.

– Почему?

Пауль покосился на Клаудию.

– Так как я много о вас слышал.

Ноздри Тарабеллы задрожали, выдавая его гнев.

– Я ожидал большей любезности от члена Общества Иисуса. Но смейтесь, смейтесь на здоровье. Вы еще удивитесь! Я действительно пожалуюсь на вас, на вас обоих. А что касается вас, комиссар, то я просто запрещаю вам проводить какие-либо расследования в Ватикане. В этих стенах у вас нет прав, пожалуйста, запомните это!

– Как жаль. Однако вы ведь обещали оказать поддержку римской полиции. Кроме того, я думаю, что Ватикан и сам заинтересован в раскрытии серии убийств. Мы ведь только что обнаружили третью жертву.

Тарабелла, похоже, был поражен.

– Третью жертву? О ком идет речь?

Клаудия окинула его ледяным взглядом.

– Не думаю, что вас это касается, синьор Тарабелла. Труп лежит за этими стенами, и это уже не ваша территория. Всего вам доброго!

Она прошла мимо Тарабеллы, и Пауль последовал за ней. Когда они покинули Бюро археологических раскопок и стали спускаться по винтовой лестнице, он заметил:

– Не думаю, что это было очень благоразумно, Клаудия. Возможно, помощь Тарабеллы нам еще пригодится.

– Я знаю, – отчасти яростно, отчасти подавленно ответила она. – Как представительница римской полиции, я должна была вести себя вежливо и дипломатично. Но как Клаудия Бианки, я могу сказать лишь одно.

– И что же?

– Этот тип просто действует мне на нервы!

40

Рим, Пьяцца Сан-Пьетро

Дождь усилился, но ни туристы, ни торговцы на Пьяцца Сан-Пьетро не были готовы подчиниться погоде. Туристы раскрывали зонты, торговцы накрывали целлофаном свой товар: маленькие копии собора Сан-Пьетро, изображения Папы и Богоматери в дешевых рамках, путеводители и брошюры о жизни великих святых.

– Как на ярмарке, – заметила Клаудия. – Коммерция не знает отдыха.

– Как и Бог, – ответил Пауль и добавил, сдержанно улыбнувшись: – Кроме, естественно, седьмого дня.

– Скажите честно, Пауль, разве у вас как у человека верующего не болит душа, когда вы видите это?

– Нет, а должна?

– Но ведь в этих дешевых сувенирах вряд ли можно найти Бога. Конечно, если он вообще существует.

– Кто не верит в Бога, Клаудия, вряд ли найдет его. Но тот, кто верит, может увидеть его даже в маленьком соборе Сан-Пьетро из пластика или в слишком крикливом изображении Марии. Вера – отнюдь не вопрос художественного ремесла.

Клаудия остановилась на краю Пьяцца Сан-Пьетро и внимательно посмотрела на своего собеседника.

– А чего же?

– Вера – это вообще не вопрос. – И Пауль приложил правую руку к сердцу. – Вера – это любовь и уверенность, которую мы чувствуем здесь, внутри.

– Вот это я называю умело уходить от ответа! Вы можете многому научить отпетых мошенников, которые сидят у меня в комнате для допроса. Но оставим этот разговор: я уже вижу наше такси.

Клаудия вызвала по мобильному телефону патрульную машину, которая должна была отвезти ее на квартиру Антонии Мерино в Трастевере. Когда сине-белый «Фиат-Мареа» Polizia Municipale, городской полиции, медленно объехал вокруг Пьяцца Сан-Пьетро, комиссар махнула рукой. Это действительно приехали за ними, и они сели на заднее сиденье.

Пока они ехали к Тибру, Клаудия позвонила в управление, но никто не смог ничего сказать ей о покойной и о ее семье.

– Вероятно, в квартире синьоры Мерино мы встретим ее родственников, – предположила она. – Это самая неприятная часть. Хорошо, что на этот раз со мной будет священнослужитель.

– Я не священник, – возразил Пауль.

– Не священник? – Клаудия окинула его внимательным взглядом. – Но ведь и не полицейский Господа, так? Кто же вы тогда такой, Пауль?

– Я не понимаю…

– Я говорю о вашей роли в данной истории. Вы лично в ней замешаны, это не подлежит сомнению. Но у вас также есть официальное распоряжение руководства вашего ордена оказывать нам всяческую помощь в расследовании. Если бы вы были полицейским, вам бы этого не позволили. У нас такое правило: если кто-то лично замешан в деле, его отстраняют от участия в расследовании.

– Вы хотите сказать, что предпочли бы избавиться от меня?

– Нет, наоборот. Вчера я, наверное, была излишне резка с вами, так как в данном случае никто не интересовался моим мнением, но ваша поддержка мне очень нужна. Я хочу сказать, мне важно узнать, что вы думаете о происходящем. Вы можете помочь нам, так как знали Сорелли и Анфузо, но это может помешать вам быть объективным. Прежде всего, ваша личная заинтересованность делает вас довольно уязвимым. Психологически, разумеется. Поэтому вы должны разобраться в своей роли. Это важно в первую очередь для вас!

На Виа делла Кончилиационе и на берегу Тибра им еще удавалось ехать быстро, но когда патрульная машина углубилась в переулки Трастевере, то в некоторых местах она ползла, словно черепаха. Когда они оказались наконец возле дома, в котором жила Антония Мерино, Клаудия попросила обоих коллег в форме подождать в машине.

– Форма часто производит угнетающее впечатление, – пояснила она.

Они стояли перед многоэтажным многоквартирным домом, в котором, судя по табличкам с фамилиями жильцов, жило двенадцать семей. Однако некоторые из табличек так выцвели, что Пауль спросил себя, соответствуют ли они реальному положению дел. Им даже не пришлось звонить: входная дверь не закрывалась и была просто прикрыта. На лестничной клетке стояли детский автомобиль и трехколесный велосипед. Из одной квартиры доносился крик младенца, смешиваясь с громкими звуками поп-музыки, которую другой квартиросъемщик, вероятно, включил на полную мощность, чтобы не слышать детского плача. На третьем этаже Пауль и Клаудия нашли квартиру, рядом со звонком которой крупными буквами было написано: «МЕРИНО».

Они насторожились, потому что дверь была незаперта, а лишь прикрыта, и между ней и стеной виднелась крохотная щель. Клаудия пробежала пальцами по замку и прошептала:

– Вскрыт. Будьте осторожны и оставайтесь снаружи! Будто по волшебству, в ее правой руке появился пистолет.

Она перезарядила оружие и сняла его с предохранителя.

– Не входите туда одна! – предостерег ее Пауль, тоже шепотом. – Позовите своих коллег, которые ждут внизу!

Клаудия покачала головой.

– Я не хочу зря тратить время.

Она еще немного нажала на дверь и проскользнула в квартиру. Пауль остался на лестничной площадке; его обуревали смешанные чувства. Конечно, Клаудия была права, когда приказала ему подождать снаружи. В отличие от нее, у него не было ни специального образования, ни оружия. Но он беспокоился о Клаудии, хоть и знал ее совсем недолго. Беспокоился так же, как и о любом другом человеке?

Он задвинул этот вопрос как можно дальше и последовал за Клаудией. Есть у него оружие или нет, но он не может и не хочет стоять и смотреть, как она подвергает себя возможной опасности.

В квартире царил хаос. Все шкафы были открыты, ящики вырваны, а их содержимое вывалено на пол. Возможно, сделавший это все еще находится в квартире! Эта мысль усилила беспокойство о Клаудии, и Пауль заметался по прихожей в поисках ее. Внезапно кто-то набросился на него и швырнул его на пол. Не прошло и секунды, как холодное дуло пистолета уперлось ему в– затылок.

Затем Пауль услышал знакомый голос:

– Ах, это вы. Но вы ведь должны были ждать снаружи, Пауль!

Он встал.

– Квартира пуста?

Клаудия вернула пистолет в кобуру под курткой.

– К сожалению, мы прибыли слишком поздно. Тот, кто устроил здесь беспорядок, давно скрылся. К тому же я чуть не застрелила вас.

– Извините, – пробормотал он. – Но я беспокоился о вас. Во мне проснулся благородный рыцарь.

– Ого. Если вы рыцарь, то кто тогда я?

– Есть только одна роль: благородная дочь владельца замка, которая с нетерпением ожидает своего спасителя.

Она усмехнулась.

– Я готова поверить, что вы опоздали на несколько столетий, Пауль.

41

Рим, Виа Остиенсис

Дождь барабанил по крыше темно-зеленой «альфа-ромео», которую Альдо Росси на слишком высокой скорости вел по мокрой дороге. К счастью, Виа Остиенсис была широкой и многополосной, да и час пик уже миновал. Сирена и полицейская «мигалка», которую Клаудия прилепила на крышу, позволяли им спокойно проехать, невзирая на поток транспорта, но у Пауля все равно сосало под ложечкой. Или это просто переваривался обильный ужин?

Альдо Росси забрал Пауля и Клаудию из квартиры Антонии Мерино, где теперь работали криминалисты. В документах, обнаруженных в квартире, они нашли относительно хорошую фотографию покойной. Согласно бумагам, Антония Мерино была вдовой и воспитывала дочь Катерину.

Звонок в школу позволил им выяснить, что Катерина в этот день отсутствовала без уважительных причин. Ее бабушка и дедушка, которые, согласно сведениям классной руководительницы, синьоры Петаччи, часто присматривали за девочкой, не подходили к телефону. Поэтому Клаудия, Альдо и Пауль мчались к ним на огромной скорости.

– Если вы подозреваете, что родители Антонии Мерино в опасности, следовало послать туда патрульную машину, Клаудия, – сказал Пауль.

– Сначала нужно выяснить, что случилось. Люди в форме вызывают слишком большую шумиху, и убийцы могут запаниковать. Когда доберемся до Виа Колосси, мы выключим сирену и уберем «мигалку» с крыши. Тогда наша «альфа» будет такой же машиной, как и все остальные.

– Или кучей железного лома, – вставил Пауль. – Но чего конкретно вы опасаетесь? Бабушка и дедушка Катерины не подходят к телефону – и что с того? Может, они просто поехали за покупками в центр или в супермаркет.

– А может, и нет, – возразила Клаудия. – Антония Мерино мертва, но никто не сообщал о ней как о пропавшей без вести. Ее дочь не появлялась в школе. Родители не подходят к телефону. Учитывая обстоятельства, нужно быть готовыми к наихудшему!

– У Клаудии на такие дела шестое чувство, – проворчал Альдо, лихо обгоняя автоцистерну. – У нас ее называют дамочкой с чутьем.

– Серьезно? Впервые слышу. – Клаудия выглянула в окно. – Скоро мы что-нибудь узнаем. Там впереди церковь – базилика Сан-Паоло. Нужно выключить музыку и иллюминацию, Альдо.

– Да я и так понял.

Клаудия опустила окно и убрала синюю мигалку с крыши; Альдо в это же время выключил сирену.

Хотя отношения между ними, похоже, были натянутыми, они представляли собой слаженную команду, и Пауль завидовал им. Обоим? Или он скорее завидовал Альдо? Однако в данной ситуации у него просто не было времени на то, чтобы обдумать это, и он испытал облегчение.

«Альфа-ромео» проскочила мимо большого здания Сан-Паоло-фуори-ле-Мура – церкви, реконструированной после пожара, случившегося в девятнадцатом столетии. Альдо в последнюю секунду ударил по тормозам, чтобы свернуть за базиликой направо. Еще чуть-чуть, и задняя часть их машины врезалась бы в рефрижератор.

– Повезло, – со вздохом произнес Пауль.

– Нет, – возразил Альдо. – Получилось. Я участвую во всех тренировках городской полиции. И в тех, которые устраивают карабинеры.

Виа Колосси оказалась маленькой улочкой, расположенной недалеко от базилики и Виа Остиенсис. Поскольку прямого сообщения с Виа Остиенсис она не имела, поток транспорта не надоедал жителям района. Обилие газонов и деревьев усиливало и без того благоприятное впечатление от квартала. Тем не менее в конце улицы, лежавшей за Виа Остиенсис, размещалось несколько фабричных цехов.

Клаудия смотрела на номера домов.

– Поезжай направо, Альдо, дом Филиппо Мерино уже недалеко.

Пауль почувствовал раздражение оттого, что Антония оставила себе фамилию отца – Мерино, хотя и побывала в браке. Он тут же напомнил себе о существующем в Италии праве на имя, согласно которому оба супруга могли не менять фамилию при вступлении в брак. Мужа Антонии звали Джулио Серрати, и фамилию эту носила также их общая дочь Катерина.

Альдо заехал правыми колесами «альфа-ромео» на газон у обочины и заглушил мотор, после чего обернулся к Паулю.

– Вам лучше подождать нас в машине, пока мы не выясним, что к чему.

– Бесполезно, Альдо, – немного преувеличенно вздохнула Клаудия. – Наш новый сотрудник прислушивается только к Господу и своему генералу, но не к римской полиции.

– Тогда пусть пеняет на себя, – ответил Альдо.

Они вышли из машины и направились к зданию, в котором жили родители Антонии Мерино. Это был двухэтажный дом с плоской крышей, рассчитанный на две семьи. Филиппо Мерино и его жена Риккарда Гуццони проживали в правой части здания. Ничто не указывало на наличие опасности – как и на то, что родители Антонии Мерино дома.

– Как поступим дальше? – спросил Альдо, когда они подошли к входной двери.

– Просто позвоним, – решила Клаудия.

Альдо нажал на кнопку звонка, после чего в доме прозвучала короткая мелодия. Но двери никто не открыл.

– Что дальше? – спросил Альдо.

– Жми. Не отрывай пальца от звонка!

– Дает о себе знать шестое чувство?

– Нет, настойчивость.

Альдо бил в набат в течение двух или трех минут. Внезапно они услышали, как хлопнула дверь, и по ту сторону матового стекла зашевелилась смутная тень. Рука Альдо оторвалась от кнопки звонка и полезла под куртку. К кобуре, догадался Пауль.

Клаудия тихо покачала головой.

– Остынь, Альдо. Мы ведь не хотим напугать пожилых людей.

– Если, конечно, мы будем иметь дело именно с ними, – проворчал Альдо и неохотно убрал руку.

– Вот сейчас и узнаем, – тихо проговорила Клаудия, пока незнакомец по ту сторону стекла возился с входной дверью.

Дверь открылась, и перед ними возник мужчина лет шестидесяти. На нем был синий свитер, светлые брюки и тапки. Тонкие черты лица под белыми, но еще густыми волосами казались напряженными.

– Я ничего не покупаю, – неприветливо произнес он и хотел снова закрыть дверь.

– А мы ничего не продаем, – возразила Клаудия и сунула правую ногу в дверь. – Вы Филиппо Мерино?

Мужчина окинул трех незнакомцев возле своей двери скептическим взглядом.

– Кто вы такие?

– Полиция, – ответила Клаудия, предъявив служебное удостоверение. И приглушенно добавила: – Вы одни?

– В доме еще моя жена.

– И больше никого?

– Никого! А почему вы спрашиваете?

– Позвольте нам обсудить это внутри, синьор Мерино.

Хотя мужчина и не назвал себя, Паулю и полицейским было ясно, что перед ними – хозяин дома.

– Вы выбрали неудачное время. Мы с женой как раз хотели немного отдохнуть.

Пауль подумал, что синьор Мерино привел странный аргумент. К тому же он даже не поинтересовался, чего хочет полиция. На его месте Пауль в первую очередь задал бы этот вопрос, если бы в его двери позвонили полицейские.

– Дело очень важное, – настаивала Клаудия. – Мы приехали сюда по поводу вашей дочери, Антонии.

– Ага, – только и сказал Мерино и отошел в сторону. – Тогда заходите.

Он провел их в гостиную, где, листая журнал, сидела его жена. Она выглядела не менее напряженной, даже нервозной. Дважды она чуть не выронила журнал, после чего отложила его в сторону. Она была полнее своего мужа, а ее черные локоны, скорее всего, были окрашены.

– Полиция? Что случилось? – спросила она, когда муж представил ей посетителей.

– Они говорят, что приехали из-за Антонии.

– Антонии? – Синьора Гуццони еще сильнее разволновалась и не сумела скрыть легкую дрожь в голосе. – Что с ней?

– К сожалению, у нас для вас плохие новости, – начала Клаудия. – С вашей дочерью случилось несчастье.

Синьора Гуццони тяжело задышала.

– Несчастье? О чем вы?

– Ваша дочь была найдена сегодня утром на стоянке на Виале Ватикано, – продолжала Клаудия. – Я вынуждена сообщить вам, что она мертва.

– Нет, – возразила синьора Гуццони. – Нет, этого не может быть. Антония не умерла!

Она задрожала всем телом. Ее муж, сидевший справа, обнял ее обеими руками, но она никак не могла успокоиться.

Клаудия показала им фотографию погибшей на своем телефоне.

– Это ведь ваша дочь?

Оба они долго смотрели на изображение, прежде чем синьор Мерино наконец произнес тихим равнодушным голосом:

– Это Антония.

Клаудия спрятала телефон.

– Тогда, к сожалению, это правда. Ваша дочь мертва.

Синьора Гуццони согнулась в кресле, как от приступа боли.

– Почему? Почему наша Антония мертва? Они ведь говорили, что с ней ничего не случится!

– Кто говорил? – вырвалось у Альдо.

Вместо того чтобы ответить, женщина прикусила нижнюю губу. Однако она невольно подняла взгляд к потолку.

– Значит, они наверху! – Клаудия достала оружие и повернулась к синьору Мерино. – Сколько их?

– Двое мужчин, – неуверенно ответил он.

– Они вооружены?

– Я не знаю, правда.

Клаудия положила ладонь на руку Пауля.

– Оставайтесь здесь, внизу! И на этот раз сделайте, пожалуйста, как я говорю!

Пауль кивнул и посмотрел вслед Клаудии и Альдо, которые выбежали из гостиной, держа оружие наготове. Как и обитатели этого дома, он не отрывал глаз от потолка, будто пытаясь пронзить его рентгеновским, как у Супермена, взглядом.

Естественно, они ничего не видели и не слышали – целую вечность, по крайней мере, одну или две минуты. Однако затем дом сотрясли взрывы, выстрелы, и они услышали короткий крик. Это был голос женщины.

Страх охватил Пауля. Он больше не мог сидеть в гостиной, он должен был посмотреть, что происходит.

– Оставайтесь здесь и вызовите полицию! – крикнул он родителям Антонии Мерино, после чего тоже выбежал из гостиной и взлетел по деревянной лестнице на второй этаж.

Долго искать ему не пришлось. В открытую дверь он увидел Клаудию Бианки. Она лежала на полу среди разбросанных документов и не шевелилась, кажется, даже не дышала. Оружие выпало у нее из рук. Кровь заливала ее лоб. При взгляде на нее у него чуть не остановилось сердце.

Звук чьих-то торопливых шагов вывел его из оцепенения, и он резко обернулся. К нему подбежал вооруженный человек – Альдо Росси.

– Что с Клаудией? – тяжело дыша, спросил полицейский.

– Я не знаю.

Приготовившись к тому, что сейчас у него на руках умрет уже второй человек за последние два дня, Пауль опустился на колени рядом с Клаудией. Но она дышала. Комиссар громко застонала и открыла глаза.

– Тебе крупно повезло! – заметил Альдо. – Простая царапина. Пройди пуля на несколько сантиметров дальше, и ты добавила бы работенки гробовщику. – Он повернулся к Паулю. – Позаботьтесь о Клаудии! – И выбежал из комнаты.

В конце коридора находилась узкая лестница, которая вела на плоскую крышу. Люк над лестницей был открыт. Внутрь попадал дневной свет, и был слышен шум дождя, барабанившего по крыше. Альдо ни секунды не сомневался в том, что оба неизвестных вылезли через люк после того, как выстрелили в Клаудию.

Он взобрался по лестнице, преодолев последние несколько ступенек одним прыжком. Оказавшись на крыше, он сразу откатился в сторону, чтобы не превратиться в слишком отчетливую мишень. Но никто в него не стрелял. Альдо опустился на колени и, держа автоматическую «беретту» обеими руками, проверил сначала левую сторону крыши, а потом и правую. Но там никого не было.

С одной стороны на крышу вела металлическая приставная лестница. И вниз тоже! Сгорбившись, он быстро спустился по ней и осторожно осмотрел окрестности, высунувшись из-за высокой, по грудь, каменной стены. Внизу на улице двое мужчин садились в бордовый «Форд-Фокус». Альдо не смог разглядеть номерной знак, так как из-за сильного дождя видимость ухудшилась.

Дверцы со стороны водителя и пассажира захлопнулись, взвыл мотор, машина сорвалась с места и исчезла из его поля зрения.

Альдо громко выругался. Затем он заменил «беретту» на мобильный телефон, чтобы объявить «Перехват».

42

Рим, Виа Остиенсис

– Где они? – спросил Филиппо Мерино, когда Пауль, Клаудия и Альдо вернулись в гостиную.

– Сбежали, – ответил Альдо, и его ответ был пропитан горечью разочарования.

Пауль поддерживал Клаудию, которая едва держалась на ногах. Воспользовавшись домашней аптечкой, он наложил ей на голову повязку, и комиссар казалась несколько дерзкой, словно сестра Рэмбо. Пауль помог ей сесть на темно-коричневый кожаный диван.

– Надеюсь, они не причинят вреда нашей Катерине! – Риккарда Гуццони укоризненно посмотрела на Пауля и обоих полицейских. – И зачем вы только пришли!

– А если бы мы не пришли? – тут же задала вопрос Клаудия. – Что они вам рассказали?

Родители Антонии Мерино переглянулись, после чего синьор Мерино ответил:

– Они сказали, что Антония и Катерина у них в руках. И что с ними обеими ничего не случится, если мы согласимся сотрудничать.

– Почему вы им поверили?

Мерино подошел к шкафу, открыл ящик, достал из него два предмета и положил их на стол. Один представлял собой обручальное кольцо с крохотным изумрудом, второй – женские наручные часы: форма циферблата напоминала треугольник, а ремешок был с узором, похожим на змеиную кожу.

– Кольцо принадлежит нашей дочери, – объяснил Мерино. – Она его всегда очень любила, а после смерти мужа, наверное, даже больше, чем раньше. Катерина точно так же влюблена в эти часы, которые мы с женой подарили ей на последний день рождения. Дизайнерская вещь, дешевой не назовешь. Они были самым заветным желанием Катерины. – Он тяжело вздохнул, но продолжал стоять прямо, хотя происшедшие события заметно подкосили его. – Эти люди спросили, достаточно ли нам доказательств. Если нет, то они готовы были привезти отрезанные уши или пальцы. Тон, которым они говорили это, не допускал сомнений: они исполнят угрозу без колебаний.

При этих словах силы оставили его жену: она разразилась безудержными рыданиями. Мерино нежно погладил ее и подал ей большой носовой платок.

– Мужчины не делали никаких намеков на то, где держат похищенных? – спросил Альдо.

– Нет, – вздохнул Мерино. – Они только сказали, что мы снова увидим дочь и внучку, целых и невредимых, если поможем им. А теперь… теперь наша Антония мертва! Неужели это правда?

– Вы же видели фотографию, – сказала Клаудия. – На ней изображена женщина, которую нашли мертвой на Виале Ватикано.

– Но что там делала наша дочь?

– Может, и ничего. Она была уже мертва, когда ее туда привезли. Пожалуйста, не спрашивайте меня, с какой целью это было сделано.

– И как… как ее убили?

– Мы еще не знаем. До сих пор у нас нет подтверждений даже того, что это было убийство. На теле не обнаружено следов насилия.

– Возможно, Антонию убило волнение, – выдавила сквозь слезы синьора Гуццони.

– То есть как? – спросила Клаудия.

– У Антонии слабое сердце. Ей вредно волноваться. Пауль, Клаудия и Альдо переглянулись, и каждый из них понял, о чем подумали остальные: возможно, Антония Мерино действительно стала жертвой собственного волнения.

– Тогда это не убийство, – заметил Пауль, – или, с юридической точки зрения, убийство по неосторожности.

Клаудия кивнула.

– Смерть Антонии Мерино наверняка была неожиданной для похитителей и явно спутала им все карты. Возможно, только вследствие этого им и пришла в голову идея похитить еще и Катерину.

Альдо посмотрел на немолодую супружескую пару.

– В качестве средства давления на бабушку и дедушку.

Возле дома завыли полицейские сирены – это прибыло вызванное подкрепление. С полицейскими приехал и врач, который обработал рану Клаудии и наложил на нее новую повязку.

– Вам нужно отправиться в больницу и полежать там несколько дней, commissario.

Клаудия так посмотрела на врача, будто он сделал ей нескромное предложение.

– У меня нет ни времени, ни желания.

– А у меня – ответственности, – ответил врач.

– О чем вы?

– В таком случае я снимаю с себя какую-либо ответственность за состояние вашего здоровья.

– Договорились, – сказала Клаудия и снова повернулась к родителям Антонии Мерино. – Чего конкретно хотели незнакомцы?

– Странно как-то, – ответил Мерино. – Они спрашивали, где работает Антония. Понимаете, она внештатный редактор. Эти мужчины знали, что Антония работает здесь, у нас, когда приезжает к нам на выходные с Катериной. У нее наверху есть кабинет.

Пауль посмотрел на родителей покойной и пришел к выводу, что Филиппо Мерино, вопреки обстоятельствам, очень спокоен. Наверное, он взял себя в руки, так как понял, что его жене нужна опора. Нервное потрясение наступит позже, когда стихнет первое волнение и уровень адреналина снизится. Что характерно, оба говорили о дочери, как будто она была жива. Хоть они и услышали сообщение о ее смерти, но еще не осознали весь ужас случившегося.

– Но что такого важного в работе вашей дочери? – продолжала расспрашивать их Клаудия.

– Не имею ни малейшего представления, – вздохнул Мерино. – Во всяком случае, эти люди знали, что Антония, приезжая к нам на выходные, работает над книгой о римских катакомбах. Они хотели выяснить, где она хранит рукопись. Я сказал им, что книга должна лежать наверху, в ее кабинете. Они оба поднялись туда. А вскоре после этого приехали вы.

– В кабинете есть ноутбук, – вспомнил Пауль. – Я думаю, текст находится на жестком диске.

– Нет, есть только бумажная версия, – возразил Мерино.

– В наше-то время? – удивился Пауль. – Разве это не странно?

Мерино кивнул.

– Антония тоже находила это необычным. Она упомянула, что автор – несколько эксцентричный немолодой господин, который не очень-то ладит с современной техникой. Произведение вообще написано от руки, а в издательство Антония должна была сдать электронную версию, после внесения редакторской правки.

Пауль посмотрел на Клаудию и Альдо.

– Нашли наши неизвестные друзья эту рукопись? Они забрали ее с собой?

– Не знаю, – призналась Клаудия. – К сожалению, я позволила одурачить себя, как новичка. Кто-то напал на меня сзади и ударил – в той комнате, в которой вы меня нашли, в кабинете. Я заметила только две размытые фигуры. Не успела я направить на них оружие, как они выстрелили. Но Альдо, наверное, известно больше.

– Нет, к сожалению, – ответил тот. – Я разглядел их еще хуже, чем ты. И я вряд ли могу сказать с уверенностью, была ли у них рукопись.

– Тогда давайте поищем ее, – предложила Клаудия.

Втроем они пошли наверх и тщательно обыскали кабинет. Они обнаружили несколько листков с рабочими заметками, но ни следа рукописи, о которой говорил Мерино.

Из горла Альдо вырвалось разочарованное рычание, похожее на рык свирепого пса.

– Я не понимаю. Что такого интересного может быть в книге о римских катакомбах, что ради нее стоит похищать двух человек? В конце концов, катакомбам уже по меньшей мере две тысячи лет.

– Вот именно! – подчеркнул Пауль. – За две тысячи лет многое может произойти; в том числе и то, ради чего некоторые могут пойти на преступление.

– Убийство с мотивом, которому две тысячи лет? – Альдо посмотрел на Пауля, как на душевнобольного. – Вы же на самом деле так не думаете, Кадрель?

– Я смотрю на это несколько иначе, Альдо. – Пауль получил неожиданную поддержку со стороны Клаудии. – Я была поражена, когда монсеньор Уэхара показал нам катакомбы. Особенно меня потрясла его речь над могилой Петра – о ее значении для христианства. И потому я не могу не думать о последних словах отца Анфузо. Если бы мы только знали, что он имел в виду!

– Возможно, эта фраза есть в исчезнувшей рукописи, – предположил Пауль.

– Неплохая мысль, – похвалила его Клаудия. – Какая жалость, что ее украли.

Альдо указал на ноутбук Антонии Мерино.

– Надо бы забрать его с собой. Может, нам удастся обнаружить в нем что-то, что нам поможет.

– Твоя мысль мне тоже нравится.

И они снова спустились в гостиную. Пока их не было, врач дал Риккарде Гуццони успокоительное. Она по-прежнему сидела в кресле, но больше не плакала, а равнодушно смотрела в одну точку.

– Вы нашли рукопись? – спросил ее муж.

– К сожалению, нет, – ответил Альдо. – Преступники ничего не упустили.

– Теперь они отпустят Катерину – ведь они получили, что хотели?

– Сложно сказать, – уклончиво ответила Клаудия. – Возможно, им еще кое-что понадобится. Мы в любом случае оставим здесь охрану из двух человек и подключим вам АОН.

– Звучит не очень обнадеживающе. – Голос у Мерино был слабым, будто сил у него уже почти не осталось. – И все из-за этой рукописи? И зачем я познакомил Антонию с Артуро Монтанья!

– Кто это, простите? – поинтересовалась Клаудия.

– Издатель, на которого она работала, владелец и руководитель издательства «Монтанья». Я знаю его с тех самых пор, когда занимался книготорговлей. После смерти Джулио Антония искала работу, которую могла бы выполнять дома, так как хотела больше времени проводить с Катериной. И я помог ей получить работу внештатного редактора у Монтанья. Тогда мы все очень обрадовались этому, но теперь я так жалею!

– В том, что произошло, нет вашей вины, синьор Мерино.

– И тем не менее мне придется за это ответить, – произнося эту фразу, Филиппе Мерино с трудом сдерживал слезы.

43

Рим, Пьяцца ди Кампо деи Фиори

Издательство «Монтанья» размещалось на верхних этажах палаццо на Пьяцца ди Кампо деи Фиори, в одном из самых дорогих районов города. День был весьма богат событиями, а ведь время еще только подбиралось к полудню. Дождь закончился, и над площадью клубился пар. Как всегда по утрам, продавцы цветов и фруктов, зеленщики, торговцы мясом и рыбой расставили свои столы, и каждый из них, казалось, расхваливая свой товар, старался превзойти соседей. Пауль подумал, что Кампо деи Фиори – «поле цветов» – слишком идиллическое название для этого шумного места. Так как здесь не имелось ни одной официальной стоянки, Альдо просто поставил «альфа-ромео» рядом с рыбным ларьком, а на приборную панель положил табличку с надписью «полиция».

Толстые стены старого палаццо заглушали рыночный гам. Пауль и полицейские вошли в старинный лифт. Никто не произнес ни слова, лица у всех были напряженными и угрюмыми. До сих пор им мало что удалось узнать. Оба преступника, шантажировавшие родителей Антонии Мерино, чуть было не попались, но «чуть», как известно, не считается. Розыск людей в бордовом «форде» до сих пор не увенчался успехом. Огромный Рим, в котором официально проживало три миллиона жителей, а неофициально – и того больше, казалось, просто поглотил их.

Между тем неторопливый механизм полицейской машины постепенно набирал обороты. Труп Антонии Мерино предоставили судмедэкспертам. В доме ее родителей и в ее собственной квартире Пьетро Монелли и его люди искали улики, которые могли бы пролить свет на это дело. Филиппо Мерино и его жену попросили просмотреть картотеку фотографий преступников, или «альбом», как его называли Клаудия и Альдо, и постараться отыскать своих незваных гостей. Ноутбук Антонии тоже исследовали. Персональный компьютер из ее квартиры исчез. Вероятно, неизвестные взяли бы с собой и ноутбук, если бы их не спугнули Клаудия и Альдо. Сейчас все силы римской полиции были брошены на поиски исчезнувшей Катерины. «Обычная полицейская рутина», – сказала Клаудия, и в ее голосе явственно прозвучал скепсис.

Пауль понимал ее. Полицейская система была довольно внушительной и умела работать безупречно, но маловероятно, что расследование этого дела могло увенчаться успехом. Его кошмары, выжженное клеймо с числом дьявола, странные последние слова отца Анфузо – все это укрепляло Пауля во мнении, что обычной полицейской работы окажется недостаточно. Речь шла не о заурядном преступлении, и похитители Катерины не вымогали денег. Здесь было замешано нечто гораздо большее, но вот что? Пауль ломал себе голову над этим вопросом, но не находил ответа.

В приемной издательства «Монтанья» сидела седая женщина в сером костюме, и когда она спросила у них, по какому они вопросу, даже ее тонкая улыбка показалась им серой.

– К синьору Монтанья, – ответила Клаудия. – По срочному делу.

От улыбки повеяло ледяным холодом.

– О, других дел не бывает. Но синьор Монтанья – человек занятой. Если вы пришли без предварительной записи, я ничем не могу вам помочь.

Клаудия положила на стойку свое удостоверение.

– В таком случае я вынуждена просить синьора Монтанья явиться в полицейское управление, и немедленно. – Она произнесла это совершенно спокойно, но ее тон давал понять, что она не потерпит возражений. Замерзшая улыбка на лице администратора расплавилась.

– Секундочку, пожалуйста. – Пальцы одной руки замелькали по кнопкам телефона, а другой она уже снимала трубку. – К вам из полиции, синьор Монтанья. Дама говорит, дело не терпит отлагательств. Да, хорошо. – Она положила трубку и посмотрела на посетителей. Улыбка вновь возникла на ее лице, как будто его обладательница нажала на потайную кнопку. – Синьор Монтанья примет вас немедленно. Прошу вас следовать за мной.

Издатель сидел во вместительном кабинете с видом на Пьяцца ди Кампо деи Фиори. Стекла огромных окон, должно быть, стоили кучу денег, так как рыночного шума почти не было слышно. Мебель тоже была не из дешевых: красное дерево и мрамор, куда ни кинешь взгляд. Пауль в последнее время неоднократно читал о наступившем кризисе в издательском деле, но издательство «Монтанья», очевидно, кризис пощадил.

Внешний вид Монтанья лишь подтверждал подобное впечатление. Слегка полноватый издатель, которому Пауль дал на глазок лет пятьдесят, похоже, шил костюмы у того же портного, что и Олиндо Тарабелла, а может, и у еще более известного мастера. Монтанья провел посетителей к мягкому уголку у окна; в это время женщина в сером вышла из кабинета.

– Надеюсь, я не нарушил закон, – произнес Монтанья с видом, который подчеркивал риторичность данного замечания. – Издатели иногда попадают в весьма затруднительные ситуации, когда писатели нарушают авторские права или вовсе подсовывают нам плагиат, выдавая его за собственное творение.

– Речь идет не об этом, – возразила Клаудия. – Мы здесь из-за еще не опубликованной рукописи.

В глазах Монтанья появился странный блеск, как у охотничьей собаки, напавшей на след зверя.

– Вы что-то написали? Это очень интересно. Знаете, я мог бы выгодно продать такую вещицу. За основу надо взять суровые полицейские будни, обязательно с кровавыми подробностями, и добавить хорошую долю секса. Скажем, ребенок оказывается в смертельной опасности, но в конце все заканчивается хорошо!

– Мы и правда хотим спасти ребенка, но не на страницах книги, – серьезно ответила Клаудия. – Дочь Антонии Мерино. Вы знакомы с девочкой?

– Да, синьора Мерино работает на меня, но я ни разу не видел ее дочь.

– Антония Мерино была найдена мертвой сегодня утром. Возможно, она была убита. Ее дочь Катерину похитили.

На круглом лице Монтанья появилось удивление, сменившееся недоверием.

– Вы, должно быть, шутите? И где вы спрятали скрытую камеру?

Клаудия показала ему фотографию трупа на мобильном телефоне.

– Как по-вашему, это похоже на шутку, синьор Монтанья?

– Это… это же синьора Мерино.

– Точнее сказать, ее труп; сейчас он лежит на столе патологоанатома.

– Это число у нее на лбу, 666 – оно ведь было и у обоих убитых иезуитов. Между ними есть какая-то связь?

– Я не могу ответить на ваш вопрос, поскольку это составляет тайну следствия. Однако нам известно, что похитители Катерины охотятся за рукописью, над которой работала Антония Мерино, – книгой о римских катакомбах.

– Ах, это? «Катакомбы Рима и их история в свете христианского видения». На редкость идиотское название. Я непременно должен убедить автора изменить его. Писатели совершенно не умеют придумывать названия. – Монтанья тяжело вздохнул. – Иногда я даже спрашиваю себя: а умеют ли они вообще писать? Некоторые считают, что раз они в состоянии складывать буквы алфавита в слова, значит, они писатели.

– Похитители Катерины были у бабушки и дедушки девочки и забрали рукопись, которую там хранила Антония Мерино. Не могли бы вы предоставить нам ее копию, синьор Монтанья?

– К сожалению, нет. Нет никакой копии. Был только оригинал, и я отдал его на редактуру синьоре Мерино.

– Да как такое может быть? – не сдержался Альдо. – Писатель отдает свою работу, не оставив себе копии?

– Этот писатель – запросто. Альчиде Фраттари – человек старой закалки и, гм, скажем так, скорее из позапрошлого, чем из прошлого столетия. Вы бы, пожалуй, сочли его чудаковатым. Он живет очень уединенно, в горах. Честно говоря, я даже не уверен, есть ли у него в доме электричество. Он пишет ручкой и, наверное, никогда не видел вблизи копировальный аппарат.

– Но почему вы не сделали копию? – удивленно спросил Пауль.

– Синьор, известно ли вам, сколько бумаги на нее пойдет? Мы поступаем так с книгами, которые обещают прибыль, но не с «Катакомбами Рима и их историей в свете христианского видения». – Произнося название книги во второй раз, Монтанья прямо-таки содрогнулся.

– Но теперь, когда рукопись пропала, это все же большая потеря для автора и для вас, – заметил Пауль.

– В случае с данным произведением – только для автора. Я согласился опубликовать ее исключительно по старой дружбе моей семьи с синьором Фраттари. Его книги издавал еще мой отец. Однако это было в те времена, когда на произведениях, посвященных культуре и истории, можно было заработать.

– Есть ли у вас краткое содержание, конспект или что-то в этом роде? – спросила Клаудия. Монтанья тихо рассмеялся.

– Синьор Фраттари не пишет конспектов. Когда он заканчивает книгу, то садится в поезд до Рима и кладет рукопись мне на стол. Ну да, надо отдать ему должное: он, по крайней мере, не просит о задатке, в отличие от остальных писак, которые наивно полагают, будто на книгах можно разбогатеть.

– Но о чем именно шла речь в его рукописи?

– Я только пролистал ее, но думаю, заглавие точно передает содержание.

– Получается, Антония Мерино – единственный человек, помимо автора, который знал содержание книги?

– Вероятно, да.

– Тогда нам придется спросить самого синьора Фраттари, что такого взрывоопасного в его рукописи, – заключила Клаудия.

– В таком случае вам нужно немедленно выезжать к нему. У Фраттари нет никаких ультрасовременных штучек наподобие телефона. Попросите синьору Сановито в приемной дать вам его адрес.

44

Альбанские горы

Они уже оставили за спиной Рим и поднимались на вулканические холмы Альбанских гор; Пауль, разместившийся на заднем сиденье, все реже принимал участие в разговоре, пока окончательно не погрузился в свои мысли. Горы напомнили ему о последнем сне, который был так же убедителен, как и все предыдущие, однако кардинально отличался от них. Никакого убийства не было – во всяком случае, не в его сне. Наоборот, по его телу растеклось странное ощущение счастья, когда он увидел монастырь в горах и лицо старой женщины, которая улыбалась ему. Лицо показалось ему знакомым, но вскоре после пробуждения он совершенно его позабыл.

Сумасшедшие события этого дня не дали Паулю возможности обдумать этот сон. С отцом Финчером он тоже не смог поговорить. Пауль позвонил Финчеру после визита к Монтанья и сообщил, что пообедать вместе не удастся, так как они отправляются в Рокка Сан-Себастьяно.

Теперь, когда у Пауля наконец появилось немного свободного времени, он обнаружил в памяти лишь размытые образы и неопределенные ощущения. Может, это и к лучшему, подумал он, может, все постепенно снова придет в норму. В глубине души он знал, что вводит себя в заблуждение, но в данный момент поддался иллюзии, что его вещие сны были просто совпадением.

Рокка Сан-Себастьяно, место, где они надеялись обнаружить Альчиде Фраттари, находилось на изрезанном ущельями склоне, выходящем на море. Но небо было затянуто тучами, а видимость была настолько плохой, что Пауль был не в состоянии отличить, где на линии горизонта заканчивается небо и начинается море. Где-то там, внизу, в мутном супе должен был лежать приморский город Анцио, где во время Второй мировой войны высадились американцы, чтобы освободить путь на Рим. Альдо включил систему навигации, и хриплый женский голос стал прокладывать им путь по неизвестным горным дорогам.

– Когда я в последний раз ехала в «альфе», голос навигатора звучал гораздо более благопристойно, – заметила Клаудия. – С какого сайта ты скачал его, Альдо?

– Это, наверное, ребята подшутили, – проворчал Альдо. – Главное, что дама не дает нам сбиться с пути.

Клаудия рассмеялась.

– Постарайся обойтись без двусмысленных шуток, у нас на борту Божий человек!

Местность становилась пустынной, и скоро они, казалось, оставили за спиной последний дом. Дорога, по которой они ехали, была скорее проселочной: от покрывавшего ее некогда асфальта остались лишь редкие пятна.

– В этой дороге больше дырок, чем в швейцарском сыре, – пожаловался Альдо и убавил скорость до минимума. – Хотел бы я знать, куда уходят наши налоги.

А когда машина прогрохотала по очередной глубокой яме, несмотря на его попытку обогнуть ее, добавил:

– Теперь я начинаю понимать Артуро Монтанья. Я не удивлюсь, если у этого Фраттари действительно нет электричества. Наверное, он едет верхом на осле, когда хочет попасть домой.

– Или твоя секс-бомба завела нас куда-то не туда, – возразила Клаудия.

– Вряд ли, навигатор у меня первоклассный.

Виртуальный лоцман, кажется, только и ожидавший похвалы, сообщил:

– На следующей развилке поверните направо, и до цели останется пятьсот метров.

– Вот видишь, – торжествовал Альдо. – Эта женщина точно знает, где мы.

Клаудия недоверчиво посмотрела на дорогу через ветровое стекло.

– А я в этом не уверена. Очевидно, она считает, что мы едем по трассе.

– Хватит каркать. Смотри, впереди уже видна развилка. Альдо повернул направо, и в конце кривой, огибавшей маленький холм, заросший кустарником и пиниями, дороги появился дом, который мог принадлежать только Альчиде Фраттари. Потому что возле дома дорога закончилась.

– Вы достигли вашей цели, – подтвердил невидимый лоцман.

– Не только мы! – неожиданно воскликнула Клаудия. – Смотрите – там, за сараем!

Из-за маленького сарая, который был пристроен к дому, выглядывала задняя часть машины. Она была бордового цвета и вполне походила на «Форд-Фокус». Альдо нажал на тормоза.

– Черт меня побери, если это не наши друзья с Виа Остиенсис!

– Поезжай обратно и поставь машину за поворотом, Альдо! Может, они нас еще не заметили.

Альдо последовал совету Клаудии и вернулся за холм, включив задний ход.

– Поставить машину поперек дороги?

– Разумеется. – Клаудия потянулась за мобильным телефоном. – Я вызываю подкрепление. Пусть центральная в Риме сообщит на ближайший пост карабинеров, чтобы ребятки снова не ускользнули от нас.

– Если их всего двое, мы и сами справимся, – возразил Альдо, дергая машину то назад, то вперед, стараясь заблокировать проезжую часть.

– Не надо их недооценивать, Альдо. Вспомни, что произошло на Виа Остиенсис. Ребята свое дело знают!

Не успела Клаудия замолчать, как совсем близко взвыл мотор. И в следующую секунду чужая машина на бешеной, головокружительной скорости выскочила из-за поворота. Это был «Форд-Фокус» цвета бордо. Пауль едва разглядел фигуры трех пассажиров, как «форд» уже оказался прямо перед ними.

Так как «альфа-ромео» перегородила дорогу, водитель второго автомобиля вывернул руль направо. «Форд» слетел с проезжей части и, накренившись, помчался по склону холма, задев полицейскую машину. «Альфа» задрожала всем корпусом и развернулась на сто восемьдесят градусов.

На одну-две секунды на глаза Пауля опустилась пелена. Когда же зрение к нему вернулось, то он увидел, как другой водитель пытается снова выехать на дорогу. Но он ехал слишком быстро, и к тому же асфальт был мокрым и скользким после недавних дождей. «Форд» не удержался на проезжей части и заскользил вниз по каменистому склону. Там тоже стояло несколько пиний, и водитель «форда» сделал все, что было в его силах, чтобы не врезаться в них. Дважды ему это удалось, но третье дерево прервало его скольжение. Сердце Пауля застучало, как бешеное, когда он увидел, как машина врезалась в ствол. Бордовый капот смялся, как кусок картона. Неужели машина взорвется? Нет, бак находится сзади, а не спереди. Может, пассажирам улыбнется удача.

Клаудия отстегнула ремень безопасности и распахнула дверь.

– Вперед, Альдо, надо торопиться. Может, мы успеем их схватить, пока у них голова идет кругом! – Она посмотрела на Пауля. – И на этот раз вы действительно останетесь здесь. Наши лихачи уже доказали, что бьют без промаха.

Пауль только кивнул и со смешанным чувством посмотрел вслед полицейским. Он знал, что в перестрелке ничем не сможет помочь, но ему вовсе не хотелось быть обреченным на роль зрителя.

Клаудия и Альдо с оружием в руках бежали вниз по склону к пинии, которая остановила «Форд-Фокус». Машина просто приклеилась к стволу, и двигатель захлебнулся. Пассажиры не двигались. Они только потеряли сознание или погибли? А может, спросила себя Клаудия, они с Альдо бегут прямиком в ловушку?

И тут произошло сразу два события: Альдо, обогнавший ее метров на десять, поскользнулся на осыпи и упал, выронив оружие. В ту же секунду передние дверцы «форда» распахнулись, оттуда выскочили двое, и тот из них, который сидел на водительском месте, направил оружие на Альдо. Клаудия отреагировала автоматически: остановилась, широко расставив ноги, взяла наизготовку свою девятимиллиметровую «беретту» двумя руками и сразу же выстрелила. Один, два, три раза. Мужчина из «форда» громко крикнул и упал на спину. Он тоже успел спустить курок, прежде чем рухнуть возле машины, но его пуля ушла в небо. Клаудия переключила внимание на второго мужчину. Он тоже держал в руках оружие; опершись на крышу машины, чтобы лучше прицелиться, он навел ствол на Клаудию. Его внешность выбила ее из колеи. Она никогда еще не видела такого лица – казалось, оно состоит из одних только шрамов и вывороченной плоти. Череп его был совершенно голым и тоже покрыт шрамами. Это, наверное, был тот самый человек, с которым Пауль столкнулся возле Сан-Ксавье.

Ей не следовало медлить. Противник выстрелил первым, и пуля просвистела рядом с ее левой щекой. Клаудия выстрелила в ответ, но слишком торопливо: ее пуля тоже прошла мимо цели и угодила в ствол пинии. Ей на помощь пришел Альдо, который уже встал на ноги и тоже стал стрелять в изуродованного. Тот быстро сориентировался в изменившейся ситуации и, пригнувшись, побежал вниз по склону, причем не по прямой, а зигзагом, чтобы в него сложнее было попасть.

Клаудия подскочила к Альдо, и вместе они приблизились, держа оружие наготове, к «форду». Третий преступник все еще оставался внутри. И они не знали, в каком состоянии находится тот, кого подстрелила Клаудия. Только подойдя к нему вплотную, они поняли, что он больше не представляет никакой опасности. Он лежал на спине, в груди у него зияла дыра, а широко раскрытые остекленевшие глаза уставились в небо. Увидев его, Клаудия почувствовала, что земля закачалась у нее под ногами. Как маленькое землетрясение, подумала она, и тут ей стало плохо. Она отвернулась, чтобы не видел Альдо, и ее вырвало.

Альдо подошел к ней, осторожно обнял за плечи и встревоженно спросил:

– Что с тобой?

Его прикосновение принесло ей облегчение: как будто теплая волна омыла ее тело. Вместе с тем, что-то в ней воспротивилось этому чувству. Клаудия не хотела снова начинать то, что только недавно закончилось.

– Не знаю, – ответила она, и ее снова вырвало. – Я впервые убила человека.

Альдо пристально посмотрел ей в глаза.

– Это был классический случай самообороны. Ты спасла мне жизнь, Клаудия, и я благодарен тебе. Этот тип застрелил бы меня, как собаку.

– А вместо этого я застрелила его.

– Но в этом виновата не ты, а он!

– Ты прав, – согласилась Клаудия, хотя все еще плохо себя чувствовала. – Давай лучше позаботимся о третьем, в «форде».

И она осторожно заглянула в открытую дверцу со стороны водителя. На заднем сиденье лежал на боку пожилой мужчина с длинными белыми волосами. Его шевелюра пропиталась чем-то красным. Это была кровь, и она текла из раны в правой части головы. Сначала Клаудия решила, что он мертв, но потом заметила, что он пусть прерывисто, но дышит. Она повертела головой в поисках Альдо.

– Думаю, мы нашли Альчиде Фраттари.

45

Рокка Сан-Себастьяно

Карабинеры из Рокка Сан-Себастьяно, похоже, были далеко не в восторге от появления коллег из Рима. По крайней мере, они не обрадовались, увидев, сколько работы им предстоит. Во всяком случае, капитан Корридони, возглавлявший местную станцию карабинеров, дал им это понять безобидными насмешками в их адрес. Тем не менее его люди выполняли свои обязанности. Корридони объявил розыск «беглеца без лица», как его окрестил Альдо в приступе театрального пафоса. Патрульные машины и мотоциклы прочесывали местность, а в небе беспрерывно наматывал круги вертолет карабинеров, который прибыл в Пратика ди Маре из военного аэропорта «Марио де Бернарди».

Пауль, Клаудия и Альдо сидели, попивая свежий кофе и жуя бутерброды, в кабинете Корридони и вместе с капитаном ожидали новостей. Но с особым нетерпением они ожидали новостей из маленькой больницы в Рокка Сан-Себастьяно, где врачи уже более двух часов боролись за жизнь старика – Альчиде Фраттари.

В тысячный раз за день Корридони покачал массивной головой, прежде чем посмотреть на Клаудию.

– Нет, так дела не делаются. Вы не можете приезжать в наш город и устраивать здесь дикую стрельбу. Вы должны были бы проинформировать меня заранее. Если бы мои люди были в курсе, мы бы закрыли все ходы и выходы дома Фраттари. Тогда этот странный человек без лица, как его назвал ваш коллега, не ускользнул бы от нас!

Клаудия была бледна и сидела на стуле, ссутулившись. Пауль уже довольно долго наблюдал за ней. У него создалось впечатление, что силы ее на исходе. Вот и сейчас она с трудом приподняла голову и тихо ответила:

– Вы правы, капитан. Мы должны были учесть, что люди, снедаемые таким жгучим интересом к этой рукописи, захотят получить власть и над ее автором.

– Несколько часов назад эти двое еще были в Риме, – возразил Альдо. – Мы не думали, что они сумеют так быстро добраться сюда.

Корридони опустил волевой подбородок на скрещенные ладони и посмотрел на Альдо.

– Очевидно, они быстро передвигались.

– Возможно, кто-то сообщил им, что мы хотим навестить Фраттари, – озвучила свои мысли Клаудия.

– Но кто?

– Возможно, сам Монтанья или его секретарь, – предположил Альдо.

– Ваше начальство тоже прекрасно знало, куда вы направляетесь, – вставил реплику капитан.

– Я надеюсь, вы не намекаете на то, что у нас в полиции сидит предатель! – вспылил Альдо.

Они с капитаном сцепились взглядами, устроив немую дуэль. Паулю показалось, что здесь заново вспыхнуло старое соперничество между полицией и карабинерами. Последние представляли собой итальянскую военную полицию и уже несколько лет обладали статусом отдельного вида вооруженных сил, но в том, что касалось выполнения полицейской работы, подчинялись министру внутренних дел. Полиция традиционно обеспечивала порядок и безопасность в крупных городах, в то время как карабинеры отвечали за сельскую местность. Но с годами это различие стерлось, и в Риме, к примеру, часто можно было наблюдать карабинеров, работающих бок о бок со своими коллегами из полиции. Система сосуществующих равноправных органов безопасности регулярно подвергалась критике, поскольку в ней начинались трения и она теряла эффективность. Сторонники данной системы хотели не допустить излишней концентрации власти в одних руках и указывали на то, что полиция и карабинеры контролируют друг друга. Если подумать о бесконечных политических скандалах, сотрясающих Италию, и о большом влиянии мафии и каморры, то Пауль не мог с ними не согласиться.

– Это ведь был бы не единственный случай, когда полицейский оказался нечист на руку, верно? – заметил Корридони.

– А карабинеры – все сплошь ангелы?

– Я не утверждал этого, помощник комиссара Росси. Я только хотел указать на то, что и у вас на Квиринале может происходить утечка информации.

Пока они препирались, Пауль думал о последнем телефонном разговоре с Дэвидом Финчером. Он сообщил Финчеру, что не сможет пообедать с ним, так как вместе с Клаудией и Альдо едет к Адьчиде Фраттари, в Рокка Сан-Себастьяно. Теоретически предателем мог оказаться даже генеральный секретарь ордена. Но эта мысль показалась Паулю настолько абсурдной, что он сразу же отбросил ее.

Клаудия пристально смотрела на тяжелый телефонный аппарат, занимавший значительную часть письменного стола Корридони.

– И когда мы наконец получим хоть какую-то информацию из больницы? Если Фраттари не выживет, то все было напрасно.

Фраттари был без сознания, когда «скорая» привезла его в приемный покой. До сих пор они не получили никаких сведений о его состоянии. Врачи подозревали, что у него повреждены внутренние органы, но не хотели ничего утверждать наверняка.

– Кое-кто здесь, в Рокка Сан-Себастьяно, конечно, обрадуется, если Фраттари покинет нас, – к всеобщему удивлению, заявил капитан.

– Объяснитесь, пожалуйста, – попросил его Пауль.

– Здесь живет очень много католиков, потому и городок назвали в честь святого Себастьяна. По легенде, Диоклетиан содержал святого Себастьяна под стражей где-то здесь, в укреплении в горах, и хотел заставить его отречься от христианской веры. Но ангелы Господни ослепили его сторожей, и святой Себастьян смог беспрепятственно покинуть крепость. Как бы то ни было, вера всегда играла большую роль в Рокка Сан-Себастьяно, а у простого народа она смешалась с суеверием. В отношении Фраттари так и произошло. Его затворничество открыло дорогу различным домыслам. Якобы он заключил союз с дьяволом и устраивает в своем доме черные мессы. Поэтому большинство жителей Рокка Сан-Себастьяно избегают этого отдаленного района. Тот же, кто все-таки оказывается поблизости, слышит и видит то, что существует лишь в его воображении. Приблизительно раз в месяц к нам поступают сообщения, что Фраттари проводит шабаш ведьм, призывает сатану или делает еще что-нибудь в этом роде. Каждый раз я высылаю туда патруль, но до сих пор мои люди не заметили ничего подозрительного. Дважды я сам бывал в доме Фраттари.

– И? – напряженно спросил Пауль.

– Ну да, он, конечно, убирает не каждую неделю, да и вообще – настоящий отшельник. Но я не нашел никакого намека на черные мессы, призывы сатаны или какую-то другую чертовщину. Люди видят и слышат то, что хотят видеть и слышать, особенно если они оказываются в темное время суток в отдаленной местности. Для жителей Рокка Сан-Себастьяно Фраттари остается старым чертом, как они иногда его называют.

В кабинет вошел молодой карабинер с необычно светлыми волосами и положил на стол тонкую папку. Корридони быстро пролистал несколько страниц.

– Думаю, нам следует заключить перемирие, комиссар Росси, – заявил он. – Не только в полиции, но и в армии встречаются паршивые овцы, как я только что узнал. – И он взял папку. – Это доклад о нашем покойнике; его личность установлена. Зовут его Эрнесто Морелло. Бывший унтер-офицер в частях берсальеров,[13] несколько дисциплинарных взысканий из-за невыполнения приказов, большей частью в сочетании с чрезмерным потреблением спиртных напитков. После оскорбления действием вышестоящего офицера был уволен из армии с лишением прав и привилегий. Это было три года назад. С тех пор на глаза уголовному правосудию не попадался.

– До сегодняшнего дня, – вставил Альдо. – Очевидно, он продолжал более или менее непрерывную службу в вооруженных силах, только не на благо отчизны.

– Если бы мы знали, на кого он работал, это было бы большим шагом вперед, – заметила Клаудия.

Раздался резкий, пронзительный звонок телефона Корридони. Во время короткой беседы капитан преимущественно слушал.

– Звонили из больницы, – наконец сообщил он остальным. – Сейчас Фраттари спокойно спит. Врач считает, что завтра утром его можно будет допросить. К счастью, повреждения оказались не настолько серьезными, как предположили вначале. Так что жители Рокка Сан-Себастьяно еще увидят своего старого черта.

– Вы уверены, что в больнице он в безопасности? – уточнила Клаудия.

– Не беспокойтесь, у двери в его палату круглые сутки дежурит карабинер, а я могу вас уверить: мои люди на посту не спят.

– Даже ночью? – спросил Альдо.

– Даже ночью.

– И что же им мешает?

– Осознание своего долга. – На лице Корридони мелькнула улыбка. – И страх передо мной.

– Тогда можно возвращаться в Рим, – резюмировал Альдо. – Нас там ждет масса работы. Прежде всего мы должны найти дочь Антонии Мерино.

– Это дело я полностью доверю тебе, – заявила Клаудия. – Я останусь здесь и поеду в больницу, как только Фраттари можно будет подвергнуть допросу. Он, похоже, находится в самом центре всей этой истории. Или, точнее, его рукопись. Но что в ней такого потрясающего, мы можем узнать, пожалуй, только у него самого. Или ваши люди, капитан, обнаружили копию во время обыска в его доме?

– Нет, лишь огромное количество написанных от руки заметок. В том числе таких, которые связаны с римскими катакомбами. Но это просто беспорядочные заметки на обрывках бумаги, не говоря уже о том, что Фраттари пишет как курица лапой. Как кому-то вообще удалось расшифровать его каракули, для меня загадка. Я, во всяком случае, не верю, что кто-то сумел прочитать его записи.

– Я все же хотела бы их увидеть. – Клаудия выдавила из себя улыбку. – Кто знает, может, я и найду что-нибудь. Во всяком случае, в голову мне не приходит никакого более осмысленного занятия, чтобы убить время до пробуждения Фраттари.

– Я помогу вам в этом, если позволите, – предложил Пауль.

– Разве вы не собираетесь поехать в Рим вместе с Альдо?

– У меня задание – оказывать помощь полиции. В настоящий момент я, как мне кажется, принесу больше пользы здесь, чем в Риме. Кроме того, мне не терпится узнать, что нам расскажет синьор Фраттари.

46

Рокка Сан-Себастьяно

– Теперь я понимаю, почему местные жители суеверны и убеждены в том, что Фраттари поклоняется дьяволу. Смотри-ка, Пауль, тебе не кажется, что две скалы вон там похожи на рога нечистого?

Они возвращались, поужинав в маленькой пиццерии, недалеко от поста карабинеров. Во время ужина Клаудия начала говорить Паулю «ты». Это не беспокоило его, совсем наоборот – соответствовало его внутреннему ощущению. Хотя он познакомился с Клаудией совсем недавно, она стала для него близким человеком, как будто они были старыми знакомыми.

Сейчас они стояли на покрытой щебенкой узкой дороге, которая вела к пансиону, где они остановились. На городок, затерянный в Альбанских горах, уже давно спустились сумерки. Сквозь облака пробивался свет луны, придавая холмам вокруг странный, нереальный вид. Как и двум отдельно стоящим скалам, на которые указывала вытянутая рука Клаудии. И действительно, они возвышались на фоне темного неба подобно рогам сатаны, готовым пронзить любого, кто откажется поклониться властелину тьмы.

– Мороз по коже, да? – спросила Клаудия.

Она задрожала, но возможно, причиной тому был холодный ветер, поднимавшийся на море и набирающий силу в горах. Пауль снял кожаную куртку и набросил ее на плечи Клаудии.

– Да, вид зловещий, но и прекрасный одновременно. Немного напоминает мне Мондзее, тоже окруженное высокими горами. С тех пор как я поселился там, я чувствую себя меж двух огней, так как не знаю, любоваться ли величественными горами или бояться их грозной мощи.

Клаудия обернулась и посмотрела на него.

– Для тебя очень важна твоя работа, верно?

– Да. Разве люди не должны быть заинтересованы в своей работе? Иначе можно ошибиться с выбором.

– Не все могут позволить себе выбирать работу. Но речь не об этом; я говорю о тебе, о Пауле Кадреле. Ты вырос в сиротском приюте, а сейчас заботишься о других сиротах. Ты, очевидно, следуешь своему призванию и можешь этим гордиться. Сироты полностью зависят от такой заботы, от благотворительности и любви чужих им людей, которые, надо надеяться, когда-нибудь перестанут быть им чужими.

Клаудия говорила искренне. Она выразила в нескольких предложениях то, что составляло его работу и побудило его основать интернат «Николай Бобадилья».

– Ты говоришь, как будто сама все это пережила, Клаудия.

– Так оно и есть. Я тоже не знала своих родителей.

Пауль сначала удивился, но затем ему все стало ясно. Это объясняло ту противоречивость, которую он уловил в Клаудии: скрытую уязвимость, никак не соответствовавшую ее смелому, уверенному поведению. Он видел нечто похожее у многих сирот. Они вели себя так, будто их невозможно задеть, и не позволяли себе принимать что-то близко к сердцу. Но это был всего лишь защитный механизм, который должен был охранять одинокую, пострадавшую душу от новой боли. Старое выражение о «страшных снаружи, но добрых внутри» касалось прежде всего сирот: это Пауль знал не только благодаря работе на Мондзее, он и сам был таким.

– Как это случилось? – спросил он. – Твои родители тоже погибли в автокатастрофе?

Клаудия вздрогнула, будто пытаясь отбросить мысли, которые занимали ее в настоящий момент.

– Давай лучше сменим тему. Приятная и полезная сторона прошлого состоит в том, что оно уже прошло. А нам еще предстоит работа, да и на улице холодает. Я не хочу, чтобы ты себе кое-что отморозил. – Она прикрыла рот рукой. – Ой, прости, так с иезуитом определенно нельзя говорить.

Пауль рассмеялся.

– Почему бы и нет? У меня те же части тепа, что и у других людей. Значит, я тоже могу отморозить все, что угодно.

Работой, о которой говорила Клаудия, были заметки, найденные карабинерами в доме Альчиде Фраттари. Документы занимали несколько ящиков, и далеко не везде речь шла о римских катакомбах. Однако поскольку Фраттари, кажется, делал записи без какой-либо системы, им не оставалось ничего другого, кроме как просматривать листок за листком. Начали они еще до ужина, и в номере Клаудии, гораздо более просторном, чем у Пауля, повсюду были разложены ряды листков самой разной величины и цвета. Очевидно, Фраттари писал на любом клочке бумаги, который оказывался у него под рукой, вплоть до обратной стороны счета за электроэнергию – да, электричество у него все-таки было! – или тонкого картона упаковки от кукурузных хлопьев.

Они сели на пол и снова принялись за сортировку, необходимую для хотя бы первоначального расшифровывания заметок. Капитан Корридони не преувеличивал, говоря о почерке Фраттари. Пауль продвигался с черепашьей скоростью и все время спрашивал себя, как Антония Мерино умудрялась редактировать рукопись Фраттари. Свет в комнате Клаудии был не слишком ярким, что делало их работу еще труднее. Когда Пауль через некоторое время обернулся и взглянул на нее, он заметил, что она вовсе не занимается записями. Клаудия сидела на ковре, скрестив ноги, и смотрела на стену.

Пауль догадался, что ее беспокоит, и сел рядом с ней.

– Ты думаешь об Эрнесто Морелло?

Клаудия кивнула и нервно сглотнула. Похоже, у нее комок стоял в горле.

– Тебе не в чем себя упрекнуть, тут Альдо прав. Если кто-то и виноват в смерти Морелло, то лишь он сам. Если бы ты действовала не так решительно, возможно, Альдо тоже был бы сейчас мертв, а возможно – и ты! Кроме того, ты не должна забывать, что Морелло один из тех, кто виновен в смерти Антонии Мерино и похищении ее дочери. А может быть, и в смерти Анфузо и Сорелли. Они идут по трупам.

Взгляд Клаудии вернулся из далеких далей, и она посмотрела на Пауля.

– Ты – верующий католик. Разве, согласно твоей вере, убийство человека – не одно из самых больших прегрешений?

– А согласно твоей разве не так?

– Я давно потеряла веру.

– Это не так, Клаудия. Муки совести, которые ты испытываешь, доказывают обратное. Ты можешь злиться на Бога, да, но ты ведешь себя не как человек, для которого Бог ничего не значит. Иначе смерть Морелло не потрясла бы тебя так.

Он осторожно погладил ее по голове, как ребенка, которого надо утешить.

– Ты хочешь сказать, что только у католиков есть совесть и только они могут сожалеть о своих поступках?

– Как иезуит, я, наверное, должен был бы согласиться. Однако позволь мне высказаться таким образом: речь идет не о том, сожалеешь ты или нет, а о том, почему ты сожалеешь. Я чувствую, что ты, может, и изгнала Бога из своих мыслей, но не из своего сердца.

– Мы оба сироты, Пауль, и нам известно, каково это – расти без родителей. Я не знаю, есть ли дети у Эрнесто Морелло. Если да, то сегодня я сделала их сиротами. Но даже если детей у него нет, у него, по всей вероятности, были родственники или люди, которых он считал близкими. Теперь они оплакивают его, так же как и я…

– Продолжай! – попросил Пауль, когда она неожиданно умолкла.

– Так же, как я оплакивала Дарио и оплакиваю его до сих пор.

– Дарио? Он был твоим отцом?

– Нет, братом. Мы с Дарио никогда не видели своих родителей. Я не знаю, кто они и живы ли они вообще.

– Хочешь рассказать мне о вас с Дарио?

– Да, наверное, мне это пойдет на пользу.

Пауль замерз, поэтому они сели на кровати Клаудии. Окруженные разложенными на полу документами, они, должно быть, представляли собой сюрреалистическое зрелище, подумал Пауль, – как герои фильма Жан-Люка Годара.

– Даже если я больше не вспоминаю о родителях, кое-что о них мне известно, – признался он. – Я знаю, как их звали, знаю, в каком доме они жили. Из чужих воспоминаний, если угодно, из рассказов Сорелли и Анфузо. Как так получилось, что тебе совсем ничего не известно о твоих родителях?

– Мы с братом были подкидышами. Нас нашли одним воскресным утром: мы лежали в корзинке у входа в церковь Санта-Мария-Маджоре. Похоже на историю о Моисее. Во всяком случае, мне так рассказывали. Для меня это тоже не более чем чужие воспоминания: мы были младенцами. В корзинке также обнаружили листок с нашими именами и заметкой: «Это брат и сестра, рожденные в одно время. Ради Бога, позаботьтесь о них!»

– Так вы близнецы, – понял Пауль.

– Да. Мы попали в христианский сиротский приют. Дарио воспитывали монахи, меня – монахини. Собственно, лучшей предпосылки для жизни доброго католика не придумаешь, верно?

– Или наоборот, – не согласился Пауль. – Слишком большая доза лекарства, как правило, вызывает обратную реакцию. С тобой так и произошло?

– Не совсем. Монахини были очень строги, иногда даже фанатичны, но не это оттолкнуло меня от веры.

– А что?

– Мы с Дарио никогда не теряли друг друга из виду, между нами существовала тесная связь. Ведь у нас больше никого не было. Он очень хорошо учился в школе; у него обнаружился талант к языкам, и благодаря стипендии из Ватикана он смог изучать английский и французский языки. Он работал на каникулах в Ватикане и выполнял разные переводы. До тех пор, пока однажды летом, шестнадцать лет назад… – Клаудия замолчала, и ее взгляд, кажется, снова унесся в далекую даль. Пауль обнял ее за плечи, будто так он смог бы не дать ей потеряться в воспоминаниях.

– Что же случилось? – мягко, но настойчиво спросил он.

– Если бы я только знала, – тихо проговорила Клаудия. – Он исчез, просто исчез, и все. Есть свидетели, что тем утром он вошел в Ватикан. Но никто не видел, как он выходил оттуда. С тех пор Дарио больше нет.

Пауль подумал, что понимает, каким ударом оказалось для Клаудии исчезновение ее брата. Вырасти без родителей, а затем, через столько лет, потерять брата, да еще таким необычным образом – это редкое коварство судьбы. Клаудия, должно быть, чувствовала себя так, будто ее дважды лишили прошлого.

– Полицейское расследование не проводилось? – спросил он.

– Проводилось, но безуспешно. Ватикан не проявил большой заинтересованности в том, чтобы разрешить римской полиции рыться за его стенами, а внутреннее расследование Ватикана было закончено в течение трех дней. В их докладе римской полиции было написано следующее: «Несмотря на то что были опрошены все, кто имеет отношение к делу, не удалось выяснить ничего, что могло бы пролить свет на так называемое исчезновение Дарио Бианки». Чудесная формулировка; я сохранила ее до сегодняшнего дня. Я читала эти строки несколько сотен раз. Особенно удачное выражение, на мой взгляд, «так называемое исчезновение». Как будто мой брат просто подшутил над всеми!

– Я, естественно, не знал твоего брата, но ты можешь это исключить?

– Могу. Мы с Дарио действительно любили друг друга. Наша судьба спаяла нас.

– И что было дальше?

– Я писала заявление за заявлением – начальнику полиции, министру внутренних дел, преподавателям Дарио, людям, на которых он работал в Ватикане, даже Папе. Мало кто вообще ответил, и никто не смог – или не захотел – ничем мне помочь.

– И потому ты стала сомневаться в Боге? Но какое отношение он имеет к исчезновению твоего брата?

– Как я могу верить в справедливого и милосердного Бога, если в Ватикане может происходить нечто подобное? Если Бог даже там не защищает людей, то где же тогда?

– Люди соорудили стены Ватикана, люди работают там и ведут дела, а не Бог.

– Но разве они действуют не по велению Господа? Или ты, иезуит, хочешь возразить мне?

– Я сомневаюсь, что можно возложить ответственность на Бога за все плохое, что происходит в этом мире. Если кто-то и похитил твоего брата, то это был не Бог. Это были простые люди!

– Но люди не смогли вернуть его мне, и Бог тоже не сделал этого, хотя я умоляла его, и не один раз. И вот тогда я поняла, что любая защищенность и любая защита – всего лишь иллюзия. Я поняла, что только один человек может мне помочь: я сама!

Пауль уловил в словах Клаудии очень многое, даже то, что она не произнесла.

– Поэтому ты стала полицейским. Чтобы делать то, в чем Бог – по твоему мнению – бросил тебя на произвол судьбы!

Она ненадолго задумалась.

– Можно сказать и так. Да, я пыталась побольше узнать об исчезновении Дарио. Но двери Ватикана остались закрытыми и передо мной.

– И ты постепенно смирилась с этим?

– Никогда! – громко заявила Клаудия, и ее голос дрожал от возбуждения. – Никогда, никогда…

Она говорила все тише и наконец начала всхлипывать; слезы потекли по ее щекам. Вся печаль, накопившаяся в ней за долгие годы и пожиравшая ее изнутри, похоже, проложила себе путь на поверхность. Пауль привлек ее к себе и крепко обнял, как сделал бы ее брат, если бы он у нее был. «Но только ли как брат?» – спросил он себя, когда Клаудия посмотрела на него, и в ее темно-синих глазах он увидел жажду, переполнявшую и его. Жажду – тут он был похож на Клаудию с ее болью, – которая долгие годы была заперта где-то в самых глубинах его души. Жажда женщины, которой он мог бы посвятить себя, с которой он мог бы разделить судьбу. Это было чувство, которое он не испытывал со времен своей молодости, с тех пор как дал обет и вступил в орден.

Но здесь, в этом одиноком горном городке, да еще грозовой и темной ночью, обет показался Паулю не таким уж важным. Он обнимал женщину, с которой хотел провести всю жизнь, делиться с ней своими чувствами, своими мыслями. В этот момент он ничего не желал с большим нетерпением, чем стать единым целым с Клаудией.

Их губы слились в долгом поцелуе. Они прижались друг к другу, и Пауль с каждым вдохом впитывал аромат Клаудии и тепло ее тела. Его руки скользнули под ее свитер, потянули его вверх и стащили через голову. Под свитером был белый бюстгальтер. Пауль поцеловал ее полные груди и спустил лямки бюстгальтера с плеч. Одновременно он чувствовал, как ее руки завозились у него в брюках, расстегивая ремень, а затем и молнию. От прикосновения ее рук Пауль возбудился еще сильнее.

Когда они снова поцеловались, их взгляды встретились. Но тут что-то случилось, и они остановились. Они вспомнили: то, что они сейчас делают, неправильно. Пауль желал Клаудию не меньше, чем секунду назад, но что-то сдерживало его. Что-то сильнее жажды, важнее желания.

– Ты вспомнил о своем обете? – спросила его Клаудия.

– Да, – хрипло ответил он.

– Но почему именно сейчас?

– Наверное, потому что еще немного – и мы бы зашли слишком далеко.

Она снова показалась ему опечаленной, но иначе, чем раньше.

– То же самое я прочел и в твоих глазах, – заметил Пауль. – Что же остановило тебя? Может, почтение к обету иезуита?

– Ты тут совершенно ни при чем.

– Это из-за Альдо?

Клаудия кивнула.

– Ты его любишь?

– Вовсе нет! Как ты мог такое подумать?

– Вы оба странно себя ведете. С одной стороны, между вами, кажется, что-то произошло, а с другой – у меня возникло впечатление, что каждый из вас готов за другого в огонь и в воду.

– Так оно и есть. Мы напарники, а в нашей работе нужно иметь возможность положиться на своего напарника на все сто процентов. Но есть то, чего допускать нельзя, а именно – партнерство в профессиональной сфере переводить в частную жизнь.

– Но почему?

– Если в личной жизни что-то пойдет не так, это может навредить работе.

– И что у вас пошло не так?

– Думаю, это я во всем виновата. Альдо мужчина привлекательный, любимчик женщин, и я чувствовала себя польщенной, когда он ухаживал за мной. Все-таки он на пару лет младше меня. Надо было просто наслаждаться ситуацией, пока получается, но понимать, что я для него, в конечном счете, всего лишь очередной трофей.

– Он так сказал? – недоверчиво переспросил Пауль.

– Не мне и не этими словами. Но я случайно услышала, как он хвастался нескольким молодым коллегам, что он «сумел кое-что из меня извлечь», как он выразился. Я почувствовала себя старой машиной, на которой, незадолго до ее превращения в лом, в последний раз поехали в горы. То, что я стояла в пяти шагах за его спиной, когда он это говорил, Альдо понял, только увидев смущенные лица остальных.

– Но он ведь извинился?

– Извинился. Если бы за каждое извинение давали пять евро, я была бы богачкой. Но что это меняет? Ведь главное – что у него в мыслях, а это он очень четко дал мне понять.

– И ты думаешь, что постепенно вы сможете свести на нет личные отношения?

– Мы пытаемся это сделать. – Клаудия окинула Пауля печальным взглядом. – И нам с тобой тоже нужно придерживаться этой линии поведения. Я недавно разочаровалась, и очередное разочарование просто неизбежно, если я соблазню иезуита. Рано или поздно Бог окажется сильнее меня.

– Он всегда сильнее, – заметил Пауль, застегивая брюки.

Он тоже испытал разочарование и ощущал глубокую печаль, но знал, что это правильное решение, правильное для них обоих. Он протянул руку, чтобы погладить Клаудию по щеке, но тут же отдернул ее. Разочарование, которое он прочел в ее глазах, воздвигло между ними невидимую преграду.

– Думаю, нам пора спать, – сказала Клаудия. – Каждому в своей кровати.

Пауль указал на разложенные на полу документы.

– А как же собрание сочинений Фраттари?

– Просто оставим все как есть. Может, продолжим завтра утром.

Пауль удрученно отправился к себе в номер, где не было ничего, кроме узкой кровати и маленького комода. На стене висело литое распятие, как, кажется, и почти во всех помещениях пансиона. Хозяйка, седая вдова, была женщиной благочестивой, вероятно, из тех, кто регулярно возводил напраслину на Альчиде Фраттари, жалуясь на него карабинерам. Когда Пауль дал ей понять, что он иезуит, она так обрадовалась, что, пожалуй, была готова сдать им с Клаудией жилье совершенно бесплатно. Если бы она стала свидетельницей того, что минуту назад произошло между ее постояльцами, ее бы, наверное, хватил удар. Пауль преклонил колени перед распятием, попросил прощения за свою слабость и прочитал «Отче наш».

День четвертый

47

Рокка Сан-Себастьяно

Отче наш, сущий на небесах!

да святится имя Твое;

да приидет Царствие Твое;

да будет воля Твоя и на земле, как на небе;

хлеб наш насущный дай нам на сей день;

и прости нам долги наши, как и мы прощаем должникам нашим;

и не введи нас в искушение, но избавь нас от лукавого.

Ибо Твое есть Царство и сила и слава во веки. Аминь.

Молитва не шла у Пауля из головы. Он знал ее наизусть уже с самого раннего детства. В Новом Завете написано, что сам Иисус учил ей своих апостолов. Пожалуй, никакая другая молитва не получила такого распространения в христианском мире, как эта. Ее читали католики, протестанты, прихожане новоапостольской церкви, а также православные, пусть иногда и с небольшими вариациями. И Пауль прочитал ее в вечер своего прегрешения. Перед распятием, стоя на коленях, и еще раз – уже лежа в постели, и уже во сне, в странном сне, в котором смешались сон и явь.

Он подумал, стоит ли рассказать об этом Клаудии. Вчера вечером между ними возникла такая близость, такое доверие. Но это было вчера, а сегодня то, что еще несколько часов назад, казалось, связывало их, встало между ними подобно невидимой стене. Они разговаривали друг с другом – вежливо и с уважением, но не более того. Клаудия, кажется, чувствовала то же, что и он: слишком тесные отношения легко могли привести к тому, что чуть не произошло накануне вечером.

«Отче наш, сущий на небесах, да святится имя Твое!» Молитва крутилась у Пауля в голове, как заевшая пластинка. Он слышал свой собственный голос, который сливался с другим. Голосом старухи из его сна. Она тоже молилась: сначала Святой Деве Марии, потом повторила «Отче наш», – и на ее морщинистом лице читалось отчаяние, которое казалось ему странно знакомым.

Потом у Пауля возникло ощущение, будто он парит над миром. Подобно облаку, несомому легким летним ветерком, он проплыл по коридорам монастыря и наконец стал кружиться над зданием. Маленький монастырь со странной остроконечной башней, зажатый между скалами, изрезанными ущельями, отдаленно напоминающими ландшафт возле Рокка Сан-Себастьяно. Монастырь, каких много в Италии, пожалуй, даже сотни. Если он вообще находится в Италии. Почему он вдруг решил, что монастырь существует на самом деле? Пауль не мог объяснить этого, но так ему показалось. Во сне он медленно улетел от монастыря и, в то время как тот становился все меньше и меньше, почувствовал почти болезненную печаль.

Пауль сделал усилие и сконцентрировался на реальности, на здесь и теперь. Над холмами Рокка Сан-Себастьяно взошло солнце и лишило местность ее зловещей ауры. То, что еще вечером выглядело как рога дьявола, теперь превратилось просто в две одинокие скалы. Пауль стоял рядом с Клаудией возле пансиона и ждал машину, о приезде которой капитан Корридони сообщил им по телефону двадцать минут назад. Клаудия, казалось, полностью погрузилась в свои мысли. Или она просто не хотела разговаривать с ним? Темно-синий «лендровер» карабинеров подъехал к ним, выбросив из-под колес кучу щебня. Водитель в форме молодецки отдал честь и помог им поставить коробки с заметками Альчиде Фраттари в машину. Они успели сделать не много, но, тем не менее, какой-то порядок в его записях навели.

Корридони встретил их в своем кабинете, где он читал распечатку доклада и пил капучино. Наверное, это и был весь его завтрак. Большинство итальянцев предпочитают завтракать на скорую руку, а иногда и вовсе обходятся чашкой кофе.

– Есть ли новости, капитан? – поинтересовалась Клаудия. Он положил доклад на стол.

– Ничего важного. Беглец, этот человек без лица, все еще не обнаружен. Может, он прячется где-нибудь поблизости, а может, уже давно в Риме. Мы не знаем.

– И никаких соображений по поводу его личности?

– К сожалению, нет. В «форде» мы нашли отпечатки пальцев нескольких человек, но на данный момент идентифицировали только двоих: Эрнесто Морелло, мертвеца, и Альчиде Фраттари.

Пока Клаудия говорила с капитаном, мысли Пауля вернулись к поединку у Сан-Ксавье. Он боролся с человеком без лица, в этом он совершенно не сомневался, и на совести этого человека, по всей вероятности, лежала смерть отца Анфузо. А возможно, и Ренато Сорелли. Перед мысленным взором Пауля с изуродованным лицом что-то случилось. Оно сменилось другим лицом, которое показалось Паулю знакомым, и на мгновение слилось со страшной, покрытой шрамами, физиономией. Все это продолжалось лишь долю секунды и произошло так быстро, что Пауль не смог понять, кому же принадлежало другое лицо.

– Тебе нехорошо, Пауль? – Только услышав ее голос, Пауль понял, что Клаудия обеспокоенно смотрит на него. – Мне показалось, что ты сейчас не здесь и не с нами, но при этом очень напуган.

Он провел ладонью по лицу, как будто таким простым жестом мог прогнать странные образы, посещавшие его в последнее время.

– Я просто устал. Задремал на минутку.

– Вы плохо спали? – спросил Корридони.

– Да, – хором ответили Пауль и Клаудия.

Полчаса спустя они стояли возле больницы Рокка Сан-Себастьяно. По сравнению с клиниками больших городов это было скорее маленькое заведение: современное приветливое здание с большими окнами, окаймленное сквером, в котором прогуливались несколько пациентов и посетители. Лечащий врач Фраттари, некая Карлотта Витетти, позвонила капитану Корридони и сообщила ему, что Фраттари способен к даче показаний – «ограниченно способен к даче показаний», именно на этой формулировке она настояла. Карлотта Витетти была высокой костлявой женщиной лет пятидесяти, с вытянутым узким лицом, которое напомнило Паулю лошадиную морду. Ее темные волосы, которые она собрала в высокую прическу, были пронизаны седыми прядями. Идя быстрым размашистым шагом, почти как солдат, она провела посетителей в палату Фраттари.

Карабинер, несший караул возле палаты, гораздо меньше походил на солдафона. Он почти лежал на стуле, вытянув ноги во всю длину и держа на коленях выпуск автомобильного журнала «Макси тюнинг». Охранник производил впечатление человека уставшего, и казалось, что он сейчас закроет глаза и свалится со стула. Но стоило ему заметить начальника, как силы мгновенно вернулись к нему. Карабинер вскочил и отдал честь, а журнал с тихим шорохом упал на пол.

Корридони сдержал улыбку.

– Особые происшествия, Фульчи?

– Нет, капитан, все спокойно.

– Тогда можете сесть.

Прежде чем открыть дверь, доктор Витетти предупредила:

– Не волнуйте пациента слишком сильно, пожалуйста. У меня такое чувство, что его дух выздоравливает не так быстро, как тело.

– Не могли бы вы высказаться яснее? – попросила Клаудия.

– Физическое состояние синьора Фраттари достаточно стабильно, но вчерашнее происшествие, похоже, отразилось на его психике. Он редко отвечает на вопросы, а большей частью говорит нечто совершенно непонятное. Я бы сказала, что у него лихорадочный бред, хотя температура тела нормальная. Учтите это, пожалуйста, и закончите допрос, как только я вам скажу.

Альчиде Фраттари лежал один в большой палате, в которой было место для второй кровати. Когда он посмотрел на посетителей, то показался им растерянным, в его глазах читался скорее испуг, чем любопытство. Его белые волосы почти сливались с белоснежной наволочкой. Лицо у Фраттари было худым и морщинистым, и по нему было видно, что этому человеку уже восемьдесят два года. Однако это не было лицо старика. Оно излучало достоинство, и его можно было бы даже назвать энергичным, если бы не этот страх во взгляде.

Доктор Витетти представила посетителей, но по выражению лица Фраттари трудно было понять, понял ли он, что она ему сообщила.

– Они хотят задать вам несколько вопросов по поводу вчерашних событий, синьор Фраттари, это не больно. Если вас это слишком утомит, просто скажите мне. Вы меня поняли, синьор Фраттари?

Странный звук, нечто среднее между карканьем и тихим хрюканьем, был единственным ответом, что бы он ни означал.

– Вы помните о том, что вчера произошло, синьор Фраттари? – спросил его капитан Корридони. Он не получил на это никакого ответа, как и на последующие вопросы о личности похитителей и о том, что они говорили Фраттари.

Клаудия подошла к постели больного.

– Возможно, эти люди упомянули вашу рукопись «Катакомбы Рима и их история в особом свете христианского видения»?

Что-то изменилось в лице Фраттари. Он немного шире открыл глаза, и его высокий лоб избороздили еще более глубокие морщины, как будто он отчаянно пытался что-то вспомнить.

– Катакомбы, – произнес он тихим скрипучим голосом. – Катакомбы, они…

Он неожиданно замолчал, уставился в потолок и еще шире раскрыл глаза, будто увидев там нечто ужасное. Пауль задрал голову вверх и тоже посмотрел туда, но не увидел ничего, кроме белого потолка.

– Что с катакомбами? – спросила Клаудия. – Что «они»? Бесконечно медленно Фраттари повернулся к ней; его глаза, казалось, пылали.

– Держитесь подальше от катакомб! Сторонитесь их, или умрете!

Его голос сильно напугал всех присутствующих. Он звучал иначе, чем прежде, гораздо глубже и громче. Произнесенные им слова будто вибрировали. Словно в нем говорит демон, изумленно подумал Пауль.

Он склонился над Фраттари.

– Какая тайна скрыта в катакомбах? Связана ли она с 666, числом зверя, числом дьявола?

Первобытный звук, подобный крику дикого животного, наполнил больничную палату. Что-то схватило Пауля и отшвырнуло его от кровати Фраттари. Он сильно ударился спиной о противоположную стену. Голова тоже врезалась в стену, и место, закрытое повязкой, взорвалось резкой болью. Клаудия и доктор Витетти поспешили к нему на помощь: оттащили в сторону и посадили на стул, где он и остался сидеть, тяжело дыша. Корридони все еще стоял рядом с Фраттари и растерянно смотрел, на старика. Тот очень спокойно лежал в своей кровати, и только огонь, пылавший у него в глазах, выдавал его возбуждение.

– Что это было? – спросил капитан. – Как он это сделал? Он вообще двигался?

– Он, должно быть, сильно перевозбужден, – предположила доктор Витетти. – Признаюсь, я неправильно оценила его состояние. Пожалуйста, уходите. Синьора Фраттари нужно тщательно обследовать. Сегодня вы определенно больше не сможете с ним поговорить.

Когда они покинули больничную палату и закрыли за собой дверь, то снова услышали демонический голос:

– Сторонитесь!

48

Альбанские горы

– Мне просто жутко становится, когда я вспоминаю о том, что произошло в больнице, – сказала Клаудия.

Так как в этот день ничего нового в Рокка Сан-Себастьяно им узнать не удалось, они взяли в аренду автомобиль, чтобы вернуться в Рим. Клаудия села за руль, будто это само собой разумелось, но Пауль не стал возражать. Он был очень занят: обдумывал случившееся в больнице. На заднем сиденье стояли коробки с заметками Фраттари, которые должны были подробно исследовать в полицейском управлении. Капитан Корридони пообещал, что будет держать их в курсе состояния Фраттари и хода расследования.

Пауль снова представил себе мгновение, когда его швырнули о стену. Он видел перед собой Фраттари, который лежал в кровати, и мог бы поклясться, что старик не трогал его. Голова у Пауля еще немного болела, но боль можно было терпеть благодаря таблетке, которую ему дала доктор Витетти.

Мысли у него немного путались, и поэтому он был благодарен Клаудии за то, что она управляла машиной.

– Я как-то слышала, что у душевнобольных появляются сверхчеловеческие силы, – продолжала Клаудия. – Но чтобы у такого старика? Как только ему это удалось?

– Никак, – возразил Пауль. – Это был не Фраттари.

– А кто же еще? Может, ты сам швырнул себя об стену в припадке аутоагрессии? Надеюсь, ты не хочешь меня в этом убедить, Пауль!

– Нет, определенно нет.

– Ну вот. Никто другой не подходит на эту роль, кроме Фраттари.

– Но он лежал в кровати почти неподвижно, даже не вытащил рук из-под одеяла. Как же он мог бросить меня через полкомнаты?

– Может, он ударил тебя ногой под одеялом?

– Пожилой человек в его состоянии? Неужели ты действительно приписываешь ему такую силу?

– Я вообще не понимаю, к чему ты клонишь. Если Фраттари не бросил тебя через комнату, то кто тогда это сделал?

– Демон, который сидит в нем. – Пауль произнес это очень спокойно и так тихо, что его голос с трудом преодолел шум двигателя.

Клаудия нажала на тормоз и недалеко от выезда из города прижала «Фиат-Пунто» к правой обочине. Озадаченные водители следовавших за ними машин сердито просигналили и проехали мимо.

Клаудия посмотрела на Пауля так, будто сомневалась в его психическом здоровье.

– Пожалуйста, скажи мне, что ты пошутил!

– Я бы рад сказать тебе это. Но я действительно считаю, что Фраттари одержим. Люди в Рокка Сан-Себастьяно, кажется, с полным основанием называли его «старым чертом».

– Ты хочешь сказать, что веришь в… демонов? В одержимых, как в фильмах ужасов?

– Я не знаю, можно ли считать, что в фильмах ужасов дают реалистичную картину этого феномена. Но да, я верю, что нечто вроде одержимости существует. Возможно, заболевшие одержимы только тем, что дремлет глубоко в них. В любом случае сила, которая овладевает ими, обладает большим могуществом. Я испытал это на себе, да и вы тоже видели, тоже ощутили, даже если сейчас и не хотите допустить возможность этого, чтобы не нарушить свою рациональную картину мира. Разве ты не слышала незнакомый жуткий голос, которым Фраттари говорил с нами? И разве ты не видела огня в его глазах?

Клаудия обеими руками вцепилась в руль, будто хотела любой ценой не дать себе сползти в чуждый и нереальный для нее мир, о котором говорил Пауль.

– Для всего этого есть нормальное, логичное, рациональное объяснение. Тут не нужны никакие экзорцисты, которые устроят очередную мистификацию.

– Экзорцисты, во всяком случае дипломированные, не устраивают мистификаций. Иначе Ватикан не организовывал бы семинаров для экзорцистов.

– Ватикан организовывает много чего такого, что никогда не пришло бы в голову ни одному здравомыслящему человеку. Люди, которых католическая церковь обвиняет в одержимости, попросту больны. У них больная психика, и нужен им хороший врач, а не кто-то изгоняющий дьявола.

– Насчет больных людей ты права, Клаудия. Однако понять, болен человек или одержим, как раз и есть одно из самых важных задач экзорциста.

Клаудия довольно долго молча смотрела на Пауля. Наконец она тяжело вздохнула и спросила:

– Ты действительно веришь во все это, да? Ты веришь в демонов и сверхъестественные явления?

Пауль едва заметно кивнул.

– Но почему?

– Так как я сам в настоящее время переживаю сверхъестественные явления – ночью, в своих снах.

Клаудия выключила двигатель.

– А вот теперь мне действительно интересно. Я слушаю, Пауль.

Говорить с ней откровенно оказалось нелегко. До сих пор отец Финчер был единственным, кому доверился Пауль. Раньше он бы открылся еще и Ренато Сорелли, но того больше не было. Пауль подумал о вчерашнем вечере и тесной связи, которая воцарилась между ним и Клаудией. Вчера в похожей ситуации он бы, пожалуй, открыл ей сердце. А сегодня – что изменилось сегодня? Они оба поторопились и позволили своим чувствам взять верх над разумом, причем Клаудию не в чем было упрекнуть. Только он давал обет целомудрия. Это он совершил ошибку, которая воздвигла баррикаду между ними, и только он мог снова ее уничтожить.

– Речь идет о смерти Ренато Сорелли и отца Анфузо, – нерешительно начал Пауль. – Я заранее знал, что случится.

Клаудия смотрела на него, ничего не понимая.

– То есть как это? Откуда ты знал?

– Мне все это приснилось, – объяснил он и подробно рассказал ей о своих снах, включая последние два, значение которых для него оставалось неясным.

Поверила ему Клаудия или нет, во всяком случае, она терпеливо его выслушала, время от времени прерывая, чтобы задать вопрос. Прошло около получаса, пока он не рассказал ей все.

– Ну? – спросил Пауль наконец. Клаудия тихо сидела и смотрела через ветровое стекло на улицу. – Что скажешь?

– Будь ты другим человеком, я бы решила, что ты просто глупо разыграл меня, или сочла бы тебя сумасшедшим.

– Ты хочешь сказать, что веришь мне?

– Я хочу сказать, что убеждена: ты действительно веришь в это.

– Звучит так, будто ты считаешь меня сумасшедшим. – И он разочарованно добавил: – Ну да, что еще ты можешь думать.

– Но согласись, твоя история не из тех, которые слышишь каждый день. Предвидеть убийства – это ни в какие ворота не лезет. А сны о монастыре в горах и о старухе – ты ведь и сам не знаешь, что они означают. Возможно, это самые обыкновенные, нормальные сны.

– Да, возможно, – сказал Пауль, хотя и не был согласен с ней.

49

Рим, Квиринал

До конца поездки они едва ли обменялись парой слов. Когда перед ними возник большой город на Тибре и Пауль разглядел вдали купол собора Сан-Пьетро, он чувствовал себя подавленным. Это был город, в котором убили Ренато Сорелли и отца Анфузо, в котором много лет назад его родители стали жертвой автомобильной катастрофы. В этот момент Пауль страстно захотел оказаться на Мондзее, рядом с сиротами, которые в нем нуждались. Но у него не было выбора. Помимо обета целомудрия он также дал обет послушания. То, что ему поручил генерал ордена, должно быть выполнено, даже если при этом он осознанно заведет себя в пучину собственной гибели. Полицейские в управлении, которым Клаудия передала обработанные заметки Фраттари, не испытали особого восторга. Но они тоже были обязаны выполнять приказы. Затем Пауль и Клаудия отправились к Альдо, чтобы узнать, как идет расследование. Радость Альдо от новой встречи была весьма сдержанной, а с Паулем он вел себя натянуто, почти холодно.

– Надеюсь, вы приятно провели короткий романтический отпуск в горах?

Вот откуда дул ветер. Альдо ревновал, и не без причины, как признался себе Пауль. Но он промолчал. То, что происходило между Клаудией и Альдо, его не касалось.

– Да, конечно. – Клаудия скопировала его ироничный тон. – Мы катались на лыжах и санях, а потом еще съездили к морю, чтобы заняться дайвингом. Слушай, Альдо, если ты считаешь, что мы только и делали, что пили красное вино и ели спагетти, то загляни к ребятам через две двери отсюда. Расшифровать заметки Фраттари сложнее, чем навести порядок в Авгиевых конюшнях.

– И что вы узнали о Фраттари?

– Собственно, ничего.

Клаудия рассказала ему о происшествии в больнице, умолчав, однако, о выводах Пауля, за что тот был ей благодарен. С ее стороны он еще мог надеяться на определенное понимание, но Альдо, наверное, приказал бы отправить его в закрытое учреждение, не испытав на сей счет особого сожаления.

– А у тебя как дела? – спросила Клаудия. – Напали на горячий след, который может привести нас к Катерине?

– К сожалению, нет ни горячего следа, ни даже теплого. Похитители не появлялись. Наверное, мы спугнули их там, в горах. Все-таки один из них мертв, а другого, человека без лица, могло выбросить на берег где угодно. Что, если из-за этого у них нет возможности заботиться о Катерине?

Клаудия покачала головой.

– Это крупное дело, в котором участвует много людей. Оба pistoleros – всего лишь наемники, не более того. – Она села за письменный стол и знаком показала Паулю, чтобы он сел на один из стульев для посетителей, после чего снова обратилась к коллеге. – Что с трупом Антонии Мерино? Уже есть отчет о вскрытии?

– Есть. Лежит на твоем столе.

Клаудия окинула папку беглым взглядом.

– Что внутри?

– Предположение Монелли подтвердилось. Женщина действительно умерла естественной смертью.

– Сердечная недостаточность?

– Да. Когда ее привезли на Виале Ватикано, она уже была мертва, и число дьявола у нее на лбу выжгли тоже после ее смерти.

Клаудия ахнула от неожиданности.

– Вот что не совпадает! У нас три жертвы. Жертвы номер один и два погибли в результате убийства, жертва номер три умерла от естественных причин. На жертвах номер один и три 666 выжгли после смерти, на жертве номер два – перед смертью. Жертвы номер один и два были иезуитами, жертва номер три – нет. Эти расхождения мне не нравятся. Ничего не сходится. Как будто кто-то специально загадал нам загадку. Особенно такое впечатление у меня создается в деле Антонии Мерино.

– Загадку? Но с какой целью? – спросил Пауль.

– Если мы сможем ответить на этот вопрос, мы значительно приблизимся к разгадке.

Альдо посмотрел на Пауля.

– А по-моему, в нашей мозаике не хватает важного кусочка – того, который сделает картинку более четкой. И возможно, этот кусочек сидит прямо перед нами.

– Пауль? – уточнила Клаудия. – Но как ты пришел к такому выводу?

Альдо поднял вверх большой палец левой руки.

– Во-первых, Ренато Сорелли убили. Похоже, у синьора Кадреля не было более близкого человека, чем он. Сам брат Кадрель назвал его вторым отцом. – Он особо подчеркнул словосочетание «брат Кадрель», будто желая избежать доверительного «Пауль», как его называла Клаудия. Затем Альдо поднял указательный палец. – Во-вторых, через несколько часов брат Кадрель оказывается в Риме, и его дают нам в помощь как консультанта. Случайность? – И средний палец присоединился к двум другим. – В-третьих, убивают отца Анфузо, директора сиротского приюта, в котором работал воспитателем Ренато Сорелли и где вырос брат Кадрель. Более того, убийство совершается в развалинах сиротского приюта, и брат Кадрель оказывается в это время в том самом месте. Такой цепи случайностей не бывает, не так ли? – Но прежде чем кто-то успел возразить, Альдо продолжил: – Я считаю установленным, что брат Кадрель не просто как-то связан со всей этой историей. Нет, он находится в самом ее центре, а возможно, даже является центром ее вращения и центром тяжести!

– Ты обвиняешь Пауля в том, что он замешан в убийствах?

На вид Клаудия оставалась спокойной, но Паулю показалось, что он уловил напряжение в ее голосе. Альдо развел руками.

– С чего бы это? Я лишь перечислил факты, а выводы очевидны. Для любого здравомыслящего человека, во всяком случае.

Пауль по отдельным деталям понял, что Клаудия теряет терпение. Ее веки трепетали, а пальцы едва заметно вздрагивали.

– Ты хочешь сказать, что я не в состоянии мыслить здраво, Альдо?

– По крайней мере, тебе не мешало бы посмотреть на нашего иезуита немного более объективно.

Нашего иезуита. От Пауля не ускользнуло, что Альдо говорил о нем, как будто его здесь не было. Он хотел поставить полицейского на место, но решил сдержаться. Не выйдет ничего хорошего, если Клаудия и Альдо из-за него вцепятся друг другу в волосы. Клаудия и так уже готова взорваться, по ней это видно.

– Альдо не совсем не прав, – примирительно объяснил Пауль. – То, что Анфузо рассказал мне в Иль-Джезу, соответствует словам Альдо. Сначала он сказал мне, что хотел бы поговорить о смерти Сорелли. Когда же он предложил Сан-Ксавье как место встречи, я напомнил ему, что здание сгорело. Затем Анфузо начал говорить что-то странное, и я не совсем его понял. Он сказал, что в этом все и дело и что все взаимосвязано.

– Что с чем связано? – переспросил Альдо.

– Я тоже задал себе этот вопрос. Я еще не оправился от потрясения после смерти Сорелли, а странные речи Анфузо вообще сбили меня с толку, и я не обратил на них внимания; к тому же у меня возникло впечатление, что Анфузо сам не понимает, что говорит. Но если допустить, что он прекрасно это понимал, то существует лишь одна логичная интерпретация его слов: смерть Сорелли связана с пожаром в сиротском приюте.

– Но этот пожар произошел много лет назад, – возразила Клаудия.

– Восемнадцать, если быть точным, – вставил Альдо.

– Ты, по-видимому, хорошо знаком с историей приюта Сан-Ксавье.

Альдо скрестил руки за головой и откинулся на спинку стула.

– Я навел справки.

Пауль сосредоточился на встрече с Анфузо в иезуитской церкви и попытался вспомнить каждую деталь, каждый взгляд, каждый жест, каждое слово. Но ему никак не удавалось разгадать загадку Джакомо Анфузо.

– Что отец Анфузо хотел рассказать мне в связи с пожаром в Сан-Ксавье – мне, мальчику-сироте, скромному брату-иезуиту Паулю Кадрелю?

Альдо, не размыкая скрещенных за головой рук, выдвинул предположение:

– Наверное, он хотел сказать вам, что вы вовсе не Пауль Кадрель.

– Разумеется, я Пауль Кадрель!

– Возможно, вы так считаете, но это неправда. Вчера после обеда и сегодня сутра я старательно наводил справки, писал и получал электронные письма и факсы. И вот результат. – Альдо выдвинул ящик стола, достал оттуда наполненную документами прозрачную папку и положил ее на стол. Пауль и Клаудия уставились на папку. – Неужели вам совсем не любопытно, что находится внутри, брат Кадрель? – спросил его Альдо, подчеркнув слово «Кадрель».

Естественно, Пауля одолевало любопытство, но он не хотел показывать этого. И потому он равнодушно ответил:

– Я думаю, вы все равно мне это скажете.

– Здесь данные об аварии, в которую Вернер и Паулина Кадрель попали тридцать семь лет назад, в Риме. Серьезная катастрофа, в результате которой их кабриолет был раздавлен сошедшим с рельсов грузовым поездом. В результате катастрофы погибла вся семья, как тогда сообщалось в газете. Впрочем, это небольшая статья, ее легко не заметить.

– Кроме того, информация неточная, – добавил Пауль. – Я выжил.

– Это вы так считаете, но документы говорят нечто иное. Я откопал старый доклад дорожной полиции. Там также говорится о трех трупах и называются имена погибших: Вернер Кадрель, Паулина Кадрель и Пауль Кадрель. Трупы кремировали и похоронили без указания имен, так как у потерпевших не было родственников, которые могли бы заботиться о могилах. В бумагах похоронного бюро, счет из которого лежит в этой папке, также упомянуты три сожженных трупа: двух взрослых и одного ребенка.

Пауль многое пережил, с тех пор как три дня назад прибыл в Рим, но ничто не потрясло его так, как информация, изложенная Альдо. Серьезность полицейского была очевидна: он был убежден в том, что говорит. Почему бы и нет? Хоть Альдо и не вызывал у него симпатии, Пауль должен был признать, что партнер Клаудии – способный полицейский. Он основательно работает и знает толк в расследовании. Паулю не нужно было смотреть на документы в папке, чтобы понять: они подтверждают заявление Альдо.

Тем не менее он не мог поверить в то, что услышал. Нет, не так: он не хотел допускать возможность этого.

– Это… это невозможно, – произнес он, не зная, чем может обосновать свое жалкое возражение.

Может, тем, что он считает себя Паулем Кадрелем? Но что стоит за этим именем, что оно доказывает?

– Это не только возможно, это действительно так. – Альдо наклонился вперед и впился взглядом в Пауля, как змея, которая гипнотизирует свою жертву. – Кроме того, это также объясняет, что именно хотел сообщить вам Анфузо. В документах сиротского приюта должно иметься указание на ваше настоящее происхождение – или по крайней мере на то, что вы – не сын Вернера и Паулины Кадрель. Пожар вспыхнул в административной части, где в такое позднее время никого не было, во всяком случае, об этом ничего не известно. Значит, кто-то целенаправленно заметал следы, а именно – уничтожал данные о сироте, которого назвали Пауль Кадрель. Я не знаю, кто вы, синьор, еще нет, но одно можно считать установленным: вы – не Пауль Кадрель!

Паулю нечего было возразить Альдо, да он и не хотел спорить. Неожиданно он почувствовал себя совершенно опустошенным, как будто вместе с именем у него забрали и душу. Понимание того, что его личность, вся его жизнь была основана на лжи, так взбудоражило его, что он больше не мог думать связно. Полицейский участок показался ему тесным и душным. Ему просто необходимо было выйти на свежий воздух!

Он молча вскочил и выбежал из кабинета.

Клаудия посмотрела вслед Паулю, размышляя, надо ли его догнать.

Но что она могла сказать ему? Никакие подходящие слова не приходили ей на ум. Поэтому она снова обернулась к Альдо, который производил впечатление довольного собой человека. Да, он улыбался.

– Скажи-ка, Альдо, ты часом не спятил? Что на тебя нашло? Почему ты решил устроить шоу, не предупредив меня заранее?

– Не предупредив тебя? Тебя же здесь не было, ты предпочла остаться в горах с нашим безымянным иезуитом. А теперь ты обижаешься на меня, хотя я почти не спал и немного занялся расследованием?

– Ах, вот откуда ветер дует! Господин Альдо ревнует!

– Это не играет никакой роли. Меня, во всяком случае, нельзя одурачить с помощью обаяния невесть откуда взявшегося иезуита. С моей точки зрения, то, что я узнал, в нашем случае имеет большое значение. Или ты считаешь иначе, Клаудия?

– Проблема не столько в том, что ты сделал. Как ты обошелся с Паулем – вот что беспокоит меня. Ты хотел задеть его, причинить ему боль, не так ли?

– Почему тебя это беспокоит? У тебя к нему особый интерес?

– К тебе у меня его, во всяком случае, нет, – заявила она, встала и пошла к двери.

– Куда это ты собралась? – спросил Альдо.

– Ты, господин ищейка, и сам это выяснишь!

50

Рим, Квиринал

Покинув управление полиции, Пауль бесцельно бродил по улицам. Он был просто не в состоянии мыслить ясно. Люди, которых он встречал, казались ему инопланетянами. У них было имя, которое они носили с полным правом, были семья и прошлое, личность. У него же ничего этого не было. Альдо все разрушил словами, прдобными ударам молота. Пауль не думал, что Альдо солгал, но от этого ему было только хуже. Он не знал, кто он, не знал даже, почему у него отобрали его имя и дали вместо него имя Пауля Кадреля. Он вообще ничего не знал.

Долгое время он просто бродил по улицам, пока не очутился где-то среди большой толпы. Только там его взгляд прояснился. Он стоял перед фонтаном Треви, знаменитым источником Треви, в котором Анита Экберг принимала ванну на киноэкране. На площади перед источником, Piazza ai Trevi, было скорее тесно из-за многочисленных туристов, которые стояли, сбившись в кучу, перед величественным источником, над которым возвышался бог моря Нептун, стоящий на раковине, запряженной конями. Снова и снова маленькие группы или отдельные люди, повернувшись спиной к сине-зеленой воде, позировали для фотографий. Другие бросали монеты в источник, так как существует поверье, что тогда они обязательно возвратятся в Рим.

В его нынешнем состоянии Паулю меньше всего хотелось жертвовать монету богу моря. Он бы куда охотнее оказался сейчас в любом другом месте мира, чем в Риме. Этот город, кажется, приносил ему одни только беды. Начиная с того, что его родители погибли в катастрофе именно здесь – во всяком случае, он верил в это несколько десятилетий. Но они не были его родителями, и теперь ему не стоит удивляться, что он совершенно ничего о них не помнит. Однако убийства Ренато Сорелли и Джакомо Анфузо были печальным, но свершившимся фактом. Оба человека, которым он был очень многим обязан, – они тоже умерли в Риме.

Знали ли они о том, кто он на самом деле? Если да, то они обманывали его на протяжении всей жизни. Пауль не хотел в это верить. Ведь тогда получается, что Сорелли, который был ему вторым отцом, все время просто притворялся? Если бы это подтвердилось, то последняя опора, на которой еще держалась хрупкая жизнь Пауля, и та рухнула бы. Он крепко обхватил руками голову, как будто так легко можно было отбросить мучительные мысли. Чья-то рука легла сзади на его плечо, и доверительный голос спросил:

– Пауль, как ты себя чувствуешь?

Он обернулся и увидел перед собой Клаудию. В настоящий момент она была для него единственным очком, которое Рим мог записать в свою пользу.

– Как ты нашла меня?

– Благодаря везению и выносливости, и я этому рада. Идем со мной, Пауль, давай поговорим где-нибудь в спокойном месте.

– Я не Пауль, вот в чем все дело.

Клаудия улыбнулась ему дерзкой улыбкой, но он знал, что она просто хочет развеселить его.

– Как работник полиции, я вынуждена тебе возразить. В твоем паспорте стоит имя: Пауль Кадрель, а значит, зовут тебя Паулем Кадрелем. А теперь идем!

Она взяла его за руку, как сестра брата, и потянула за собой. Оставив за спиной переполненную Пьяцца ди Треви, они нырнули в узкий переулок, по обеим сторонам которого располагались магазинчики ремесленников и бары.

В одном из баров они нашли укромное место в дальнем углу и заказали напитки. Клаудия подняла свой стакан колы, как бокал шампанского, и провозгласила тост:

– Я рада, что нашла тебя. Я уже решила, что ты хочешь утопиться в источнике Треви.

Пауль подумал, что глубина воды в фонтане вряд ли превышает полметра; и хотелось ему или нет, но он не смог не рассмеяться, попытавшись вообразить себе эту картину.

– Вас в полицейской академии учат успокаивать потенциальных самоубийц с помощью юмора?

– Само собой разумеется, – с деланной серьезностью ответила Клаудия. – Римский полицейский видит все, знает все и умеет все.

– Вот и Альдо показался мне именно таким – настоящий всезнайка.

– Альдо – хороший фараон, но иногда он ведет себя, как идиот. Думаю, я только что ясно дала ему это понять.

– Ну, тогда он будет еще сильнее злиться на меня.

– Ну и пусть. Что нам с того?

– Наверное, он и на тебя злится, вряд ли тебе это так уж безразлично.

– Вообще-то безразлично, – убежденно ответила Клаудия. – Сегодня я окончательно поняла, что он еще ребенок. Когда он наконец повзрослеет, я уже давно буду в доме для престарелых.

– Я смотрю, тебе не везет с мужчинами. Один еще ребенок, а другой – иезуит без прошлого.

– Ребенок остается ребенком, пока не вырастет, а вот на погруженное в темноту прошлое можно пролить свет. И я помогу тебе в этом, если позволишь.

– Охотно, – ответил Пауль и перестал чувствовать себя таким потерянным, как еще полчаса назад. – Но как ты собираешься это сделать?

– Твои сны, по-моему, – хорошая отправная точка. Я снова думала над этим. Ты предвидел, что произойдет с Сорелли и Анфузо. Почему тогда не должен сбыться и другой сон, об этом монастыре в горах, почему в нем не может быть рационального зерна?

– Не так давно ты говорила нечто совсем иное.

– Я быстро учусь. Там, в машине, я просто растерялась, ведь подобные истории, в конце концов, слышишь не каждый день. Разумеется, такого человека, как ты, тоже можно встретить не каждый день. Если мы сложим вместе твои сны и мои навыки полицейского, то, возможно, выйдет что-нибудь хорошее. Как ты считаешь?

– Стоит попытаться.

Клаудия отодвинула стул и встала.

– Значит, идем! Carpe diem,[14] и все такое.

– Куда мы пойдем, назад в управление?

– Но лишь для того, чтобы забрать мою машину. Мы сможем спокойно работать только у меня дома.

Обитель Клаудии оказалась уютной двухкомнатной квартирой на третьем этаже дома на узкой боковой улочке, отходившей от оживленной Виа Фламиниа. Из окон открывался прекрасный вид на обширные скверы виллы Боргезе.

– Это идеальная квартира, – заметил Пауль, стоя у окна гостиной и удивленно выглядывая наружу.

– Если тебе не сильно мешает шум транспорта, то здесь можно жить.

Пауль осмотрел старую древесину оконной рамы.

– Очень просто: новые окна, мало шума.

– И более высокая плата, – добавила Клаудия. – Это, во всяком случае, аргумент, который владелец дома выдвигает против новых окон. Честно говоря, более высокая плата меня бы не устроила. Рим – дорогой город.

Пока Клаудия включала кофеварку, Пауль осматривался в квартире. Она была обставлена не дорого, но со вкусом, причем уют однозначно превалировал над современностью. Он, во всяком случае, чувствовал бы себя здесь хорошо.

Клаудия вышла из маленькой кухни, поставила кофе на компьютерный стол, занимавший угол гостиной, изящно опустилась на черный стул и раскрыла ноутбук.

– Наконец-то арендная плата себя оправдает. Возьми себе стул, Пауль. Зачем стоять, если можно работать сидя?

Он сел вплотную к ней и отпил горячего кофе, мгновенно почувствовав на себе его живительное действие. Подавленность, охватившая его на Квиринале, исчезла. И обязан он этим был только Клаудии, которая привела его в себя с помощью доверия и энергии. Он испытал чувство глубокой благодарности, и ему сильно захотелось обнять ее. Пальцы Клаудии пробежали по клавиатуре, и она улыбнулась ему.

– Я вошла. Что мы ищем?

– Монастырь в горах.

– Есть какие-нибудь детали? Где он находится? В Италии? Если да, то в каком районе?

– Этого, к сожалению, во сне мне никто не сообщил. Но почему-то я был уверен, что он находится в Италии. Однако теоретически он может быть где угодно, где есть горы. А наличие башни говорит даже против Италии.

– Какой башни?

– У монастыря была башня. Думаю, это была колокольня часовни. Во всяком случае, ее верхушка была необычно остроконечной и не имела совсем ничего общего с округлыми колокольнями итальянских церквей.

– Откуда начнем поиски? Решай!

Пауль вспомнил свой сон и то, что окрестности монастыря напомнили ему об Альбанских горах.

– Давай начнем с Италии. Если мой сон – нечто большее, чем просто сон, то существует какая-то связь с происшедшим здесь, в Риме.

– Хорошо. – Клаудия ввела слова «монастырь» и «Италия» в поисковую строку Google, и через секунду экран заполнился первыми изображениями: система сообщила о более чем двадцати пяти тысячах совпадений. – Ну что ж, удачного тебе клика!

Она встала, а Пауль занял ее место на стуле. Чем больше проходило времени, тем сильнее было искушение лишь бегло просмотреть картинки; однако полчаса спустя он насторожился и вернулся на предыдущую страницу. Монастырь на фотографии располагался в заснеженной местности, но разве в остальном он не был похож на тот, из его сна?

– Ты что-то нашел? – спросила его Клаудия.

Пауль пристально смотрел на изображение. Маленький монастырь, который ничем не отличался от остальных, кроме необычно острой башни. Покрытые снегом скалы создавали впечатление отгороженной от мира местности. Монастырь с тем же успехом мог бы находиться в Гималаях, а не в Альпах.

– Это он. – У Пауля мурашки поползли по коже, как будто он открыл нечто, считавшееся давно потерянным. – Это он, Клаудия!

Мгновенно проснувшись, Пауль перешел на страницу с фотографией – сайт был посвящен горным монастырям в Европе – и прочитал подпись к иллюстрации. В ней значилось, что монастырь назван в честь святой Клары и принадлежит маленькому религиозному сообществу, которое называется «общество сестер чистоты». Общество, основанное в шестнадцатом столетии, изначально было близко к францисканцам, но всегда оставалось независимым от крупных орденов.

– Так где он находится? – не унималась Клаудия.

– В Абруццо, недалеко от Челано.

– На машине мы доберемся туда часа через два-три, смотря с какой скоростью будем ехать. Итак, отец Браун, чего мы ждем?

51

Абруццо

Монастырь Санта-Клара лежал примерно в двадцати километрах от Челано и в восьми – от ближайшей деревни, в такой глуши, что можно было поверить, будто остального мира просто не существует. Впрочем, к небольшому скалистому плато вела дорога, которая на последних километрах, однако, превращалась в труднопроходимую горную тропу.

Когда после почти трехчасовой поездки перед ними наконец появился монастырь, Пауль стал рассматривать его со смешанным чувством. Странная узнаваемость, которую он уловил еще во сне, почти волшебным образом манила его. Но он также ощущал страх, страх перед тем, что он может там узнать. Клаудия припарковала «Фиат-Уно» в тени монастырских стен.

– Узнаешь его?

– Да, это тот монастырь, который мне снился.

– И это все? Ты не помнишь, бывал ли здесь раньше?

– У меня нет такого чувства, что я уже здесь бывал, но все же что-то влечет меня сюда. Наверное, что-то, находящееся за стенами монастыря.

– Что-то или кто-то?

– Я не знаю. Если вспомнить о старухе, которая явилась мне во сне, тогда, возможно, кто-то.

Клаудия распахнула дверцу со стороны водителя.

– Как насчет того, чтобы это разузнать?

– За этим мы сюда и приехали.

Снаружи было холодно, и на плато дул сильный, почти зимний ветер. Послеполуденное солнце пробивалось сквозь облака, но силы у него уже не было. Прежде чем преодолеть последние метры до узких ворот монастыря, Пауль и Клаудия надели куртки. Пострадавшие от сурового климата стены выглядели старыми. «Следующий порыв ветра просто собьет нас с ног», – подумал Пауль. Клаудия застегнула молнию куртки до самого подбородка, но все равно мерзла.

– Хотела бы я знать, кто удаляется в такую глушь.

– Сестры чистоты. Очевидно, женщины, которые не желают иметь ничего общего с остальным миром. Я, к сожалению, больше не нашел никакой информации об этом обществе. Оно, кажется, не уделяет особого внимания работе с населением.

Клаудия усмехнулась и дернула за веревку, заставив зазвонить старомодный колокольчик над входом.

– Я чувствую себя так, словно снимаюсь в историческом фильме.

В воротах приоткрылось окошко величиной едва ли с кулак, и на них, прищурясь, уставилась пара серых глаз.

– Что вы хотели? – робко спросила пожилая женщина.

– Дозволения войти.

Только произнеся это предложение, Пауль почувствовал, что составил его на старинный манер. Клаудия решила, что он пошутил, и снова широко улыбнулась.

– Мы не принимаем посетителей, – бесстрастно объяснил женский голос.

– Даже представителей полиции? – уточнила Клаудия.

– По-ли-ци-и? – нерешительным эхом отозвалась монашка.

Клаудия сунула свое служебное удостоверение прямо к окошку.

– Комиссар Клаудия Бианки из римской полиции. Я хотела бы поговорить с аббатисой, по срочному делу.

– А что случилось? – Теперь голос звучал испуганно.

– Убийство. Точнее, несколько убийств.

– Но мы… мы-то тут при чем?

– Я все объясню вашей аббатисе.

Через несколько секунд молчания женский голос произнес:

– Подождите, пожалуйста. Я сообщу об этом матушке настоятельнице.

Окошко закрылось, и они услышали поспешно удаляющиеся шаги. Их взгляды встретились, и теперь они оба широко улыбнулись.

– Что будем делать, если сестры просто оставят нас здесь стоять? – спросила Клаудия.

– Понятия не имею. Что делает в таких случаях полиция? Вызывает команду особого назначения?

Клаудия кивнула.

– Да, здесь это выглядело бы интересно. – Она прижала правый кулак ко рту, изображая мегафон. – Говорит руководитель операции: соблюдайте осторожность, монахини опасны. Возможно, они вооружены четками и молитвенниками!

Снова послышались шаги, затем скрежет ключа в замке, которым, очевидно, пользовались нечасто. Ворота приоткрылись, так чтобы в них мог пройти человек, и Пауль с Клаудией увидели перед собой маленькую, изящную, одетую во все белое женщину лет шестидесяти. Узкое лицо, выглядывавшее из-под чепца, смотрело на них очень настороженно, если не сказать боязливо.

– Я сестра Ассунта, я проведу вас к матушке настоятельнице. Пожалуйста, следуйте за мной.

Сестра Ассунта тщательно заперла ворота, после чего повела посетителей в главный корпус, стены которого производили такое же впечатление, как и внешние стены монастыря. Через темный прохладный коридор они попали в комнату, которая была чем-то средним между кабинетом и молельной комнатой. Так, половину стен занимали полки с книгами и папками, остальная площадь отводилась под огромное распятие и несколько картин с изображениями святых. Через маленькое окно проникал скудный дневной свет. На грубом деревянном столе, занимавшем центр помещения, стояла мигающая свеча. Здесь, кажется, не было электричества. Во всяком случае, Пауль еще не увидел ничего, что позволило бы сделать вывод о наличии электропроводки. За письменным столом сидела монахиня. Она была примерно того же возраста, что и сестра Ассунта. Она тоже была не особенно высокого роста, но выглядела сильнее, а благодаря лицу с выдающимся вперед подбородком производила впечатление энергичной особы. На большом носу сидели очки с четырехугольными стеклами.

Она кивнула монахине.

– Спасибо, сестра Ассунта, ты можешь идти. – Затем она обратилась к Паулю и Клаудии. – Я мать Бенедетта, настоятельница этого монастыря. Вы из полиции?

– Только я, – ответила Клаудия и предъявила матери Бенедетте удостоверение. – Мой спутник – брат Кадрель из Общества Иисуса.

– Из Общества Иисуса? – Голова матери настоятельницы рывком повернулась к Паулю. – Вы, наверное, отправились в путь с тайной миссией?

– Мне жаль, матушка настоятельница, – ответил Пауль, – но я не знаю, о чем вы говорите.

– О! – Мать Бенедетта, похоже, смутилась. – Наверное, я сказала что-то не то. Пожалуй, мне нельзя было упоминать об этом.

– О чем вам нельзя было упоминать? – переспросила Клаудия.

Аббатиса медлила.

– Мне говорили, что я должна хранить молчание. Это чрезвычайно важно.

– Кто вам это говорил?

Когда аббатиса опустила взгляд и промолчала, Клаудия продолжила:

– Мы ведем расследование нескольких убийств. Тот факт, что вы принадлежите к религиозному обществу, не освобождает вас от необходимости давать свидетельские показания, матушка Бенедетта. Если вы не хотите разговаривать здесь, мы заберем вас в Рим, а в случае необходимости – и всех ваших сестер.

– Я не знаю, что к чему, – пробормотала аббатиса после паузы. – Убийства, говорите? И кого убили?

– Двух заслуженных членов Общества Иисуса, – ответил Пауль. – Преподобный генерал поручил мне провести расследование вместе с полицией. Кто бы ни просил вас молчать, матушка Бенедетта, его слово едва ли имеет такой же вес, как слово генерала ордена Иисуса!

– Я ничего не знала об этом, об этих убийствах. У нас здесь, в Санта-Клара, нет ни радио, ни телевидения, ни даже газет. – Мать Бенедетта зажала в правой руке простой крестик, висевший на цепочке у нее на груди. – Четыре дня тому назад к нам прибыли – без предупреждения – два члена Общества Иисуса. Они хотели поговорить с сестрой Марией. Ночное посещение уже само по себе было достаточно странным, но то, что они хотели попасть к сестре Марии!.. Она стара и очень больна. Обычно здесь никто не принимает гостей, а тут она?… Мы бы и этих двоих не впустили, но они показали нам письмо. В нем было написано, что они – уполномоченные генерала общества Иисуса. И потому мы разрешили им войти. – Она посмотрела на Пауля снизу вверх. – Есть ли у вас такое письмо, брат Кадрель?

Он покачал головой.

– Я все равно верю вам. В вашем голосе и в вашем взгляде я вижу искренность.

– Чего они хотели от сестры Марии? – спросила Клаудия.

– Я точно не знаю. Один из них остался в келье наедине с ней, они на этом настояли. Потом Мария показалась мне обрадованной, несмотря на ужасные боли, которые мучают ее день и ночь. Она сказала, что поговорила с ним.

– С кем?

– Я не знаю, commissario. Мы здесь не любопытны. Вероятно, сестра Мария имела в виду одного из иезуитов.

– Мог ли кто-нибудь позвонить ей по телефону? – спросил Пауль, которого неожиданно осенило.

– У нас здесь нет телефона.

– Иезуиты могли принести с собой мобильный телефон. Хотя я не знаю, есть ли вообще сигнал мобильной связи здесь, наверху.

– Сейчас узнаем. – Клаудия достала телефон. – Да, никаких проблем. – Она снова обратилась к аббатисе. – Как звали ваших посетителей?

– Они не называли имен, а я не спрашивала.

– Но ведь на рекомендательном письме его преподобия должны были стоять их имена, – настаивал Пауль.

– Нет. Там только было написано, что предъявитель письма действует по поручению генерала.

Если письмо было настоящее, подумал Пауль, то оба ночных посетителя имели доступ к руководству ордена. Возможно, однако, что письмо было подложным, и, вероятно, они к тому же вовсе не были иезуитами. Клаудия не отставала от аббатисы.

– Почему вы пропустили их к сестре Марии, матушка Бенедетта? Если я правильно понимаю, сестры чистоты – это самостоятельное общество, оно не подчиняется генералу иезуитов.

– Правильно. Мы чувствуем себя обязанными следовать примеру святой Клары, живем в бедности и простоте, как она, но мы всегда держались особняком. В прошлом неоднократно возникали попытки присоединить наше общество к клариссинкам или бенедектинкам, но мы так и не увидели, каким образом это послужит нашей цели быть близкими к Богу в смирении. Мы всегда могли содержать собственный монастырь. Правильно, мы не должны оказывать послушание генералу Общества Иисуса, но я не увидела повода отказать ему или его делегатам в любезности.

– Можете ли вы описать тех двоих? – спросила Клаудия.

– Один еще молод и, кажется, просто сопровождал старшего, который говорил со мной наедине. В келье сестры Марии он тоже был один. Другой оставался за дверью, как сторож. Второму посетителю было, наверное, лет пятьдесят. У него очень крепкое телосложение, рыжеватые волосы и глубокий голос, кроме того, он говорил с иностранным акцентом, английским или американским, кажется.

У Пауля вспотели ладони. Он знал только одного человека, внешность которого соответствовала этому описанию. Внезапно он кое о чем вспомнил, и руки его, будто по собственной воле, проверили карманы кожаной куртки. Да, все на месте, в левом потайном кармане. Он совсем забыл о ней и все время носил ее с собой.

Теперь он положил фотографию, которую молодая женщина-фотограф сделала в ресторане отеля «Колумб», на стол и разгладил ее, насколько ему это удалось.

– Мужчина за моей спиной и есть тот, кто говорил с сестрой Марией?

Аббатисе хватило одного короткого взгляда.

– Да, это он.

– Отец Финчер? – Клаудия вопросительно посмотрела на Пауля. – Что ему здесь понадобилось? Да еще ночью, когда был убит Сорелли?

– Я не знаю, – ошеломленно ответил Пауль. – Он ничего не рассказывал мне об этом визите.

Но почему? Пауль стал лихорадочно обдумывать ситуацию. Возможно, поездка Финчера к сестрам чистоты никак не связана с убийствами Сорелли и Анфузо. Это объяснило бы, почему Финчер ничего не сказал ему, но Пауль не верил в это.

В тот день, похоже, все неожиданно оказалось под сомнением: сначала личность Пауля, а вот теперь – лояльность Финчера по отношению к Обществу Иисуса. Или Финчер действительно приехал сюда по поручению генерала? Но тогда Паулю придется спросить себя, какую игру ведет с ним его собственный орден.

Клаудия снова обратилась к аббатисе.

– Что вы можете рассказать нам о сестре Марии?

– Не многое. Мы здесь не задаем вопросов. Каждая женщина, которая хочет присоединиться к нам и следует нашим правилам, желанна для нас. Общество святой Клары – убежище для всех, кто решил отгородиться от материального мира. Мы начинаем тут новую жизнь, которая посвящена только Богу, и не говорим о том, что было раньше. Сестра Мария прибыла к нам примерно тридцать пять лет назад, тогда я сама была еще послушницей. И я с большим трудом вспоминаю иезуитов, которые привезли ее.

– Иезуитов? – перебил ее Пауль. – А вы знаете, кто это был?

– Нет.

– Есть ли записи об этом?

– Мы не ведем таких записей.

– А сестра Мария совсем ничего не рассказывала?

– Первые двадцать – двадцать пять лет нет. Но когда она постарела и заболела, ее душевное здоровье тоже ухудшилось. Теперь она иногда говорит о своей семье, которая приедет, чтобы забрать ее домой.

– Какой семье? – спросил Пауль.

– Она говорит о своем муже и сыне, но я не уверена, что она не бредит.

Пауль подумал о своем сне, и его охватило сильное возбуждение.

– Матушка Бенедетта, не могли бы вы отвести нас к сестре Марии?

52

В монастыре Санта-Клара

– Я не знаю, сможет ли сестра Мария помочь вам или вообще что-нибудь сказать, – объяснила аббатиса, когда они стояли перед кельей Марии. – Господь наш в великой милости своей скоро призовет ее к себе. За последние дни ее состояние значительно ухудшилось. Я не думаю, что она переживет завтрашнее утро.

– Что с ней? – спросил Пауль.

– Рак съедает ее изнутри. Иногда мне кажется, что на самом деле ее мучит большая печаль.

Клаудия, не понимая, наморщила лоб.

– Если она так тяжело больна, почему тогда лежит здесь, а не в больнице?

– Таковы наши правила: мы вверяем свою судьбу Богу, а не врачам. Мы не глотаем пилюли, а молимся всемогущему Создателю, который дает нам то, что мы заслуживаем, а затем, когда приходит пора, освобождает нас от боли.

Пауль заметил возмущение, появившееся на лице Клаудии. В этот момент она, пожалуй, уверилась в правоте своего предубеждения против христианской веры, поскольку видела только внешнюю жестокость, а не большую жертву, которую сестры чистоты приносили по собственному желанию. Но сегодня был неподходящий день для того, чтобы разъяснять Клаудии, что не жестокая религия, а свободное решение побудило женщин в этом монастыре вести простую, созерцательную жизнь, не позволявшую им пользоваться техникой и достижениями современной медицины.

Аббатиса открыла дверь кельи, и они заглянули в очень маленькое помещение с узкой кроватью, старый железный каркас которой во многих местах проржавел. На стене висели распятие и выцветшее изображение Девы Марии. Через узкое окошко проникал рассеянный свет.

Под грубым шерстяным одеялом лежала изможденная седая старуха с искаженным от боли лицом и смотрела на них лихорадочным взглядом. Когда Пауль заметил ее, ему показалось, что сердце у него остановилось. Это, несомненно, была женщина из его сна. Он понял, что его неодолимо влечет к ней, и подошел к кровати.

Лицо! Оно было знакомо ему не только по снам. После короткого размышления он пришел к выводу: в медальоне, который Клаудия нашла на месте убийства Ренато Сорелли, помимо фотографии молодого Сорелли находилась и фотография какой-то молодой женщины. Эта женщина лежала сейчас перед ним.

Почему она ему снилась? И почему его так сильно тянуло к ней? В голове пронеслось воспоминание о том, что Альдо рассказал о его происхождении, и тут Пауль понял.

– Мама? – тихо спросил он, и голос его дрожал, как у маленького робкого ребенка.

Взгляд ее покрасневших глаз, запавших глубоко в глазницах, переместился на него; на ее лице отразилось сначала удивление, а затем – неудержимая радость.

– Я знала, – произнесла она хриплым старческим голосом. – Я знала, что однажды ты придешь, чтобы забрать меня.

Она хотела подняться, но оказалась слишком слабой и опустилась назад на единственную подушку. Ее правая рука потянулась к Паулю; тот взял женщину за руку и сжал ее. Напряженная кисть, казалось, состояла из одних костей и была легкой, как у ребенка. Пауль почувствовал, что последние остатки жизненных сил собирались покинуть это измученное тело. Он хотел задать этой женщине столько вопросов, но в этот момент они все показались ему не важными. Важным было лишь то, что он нашел свою мать. Пауль держал ее за руку и молча смотрел на нее. Оставался только один вопрос, который он все же должен был задать.

– Кто мой отец?

Старые потрескавшиеся губы из последних сил произнесли слово: «Рено».

– Рено? – тихо повторил Пауль.

Но она больше не могла ему ответить. Ее голова склонилась набок, и она умерла со счастливой улыбкой на губах. Ее пальцы разжались, и что-то выскользнуло из них и упало Паулю на ладонь. Это оказался маленький золотой медальон в форме сердца.

Пауль все еще держал руку матери, и слезы текли у него по щекам. Он не смог бы объяснить, почему именно он плакал. Оплакивал ли он женщину, оказавшуюся его матерью, которой он, однако, не знал? Или он оплакивал потерянную возможность познакомиться с ней и узнать от нее больше о том, в каких отношениях находились его настоящие родители? А может, он вспомнил о том, что был лишен детства в родительском доме? Наверное, его слезы были слезами скорби, но также и гнева оттого, что спустя несколько мгновений его снова лишили матери.

Клаудия подошла к нему, положила ладонь на его руку, а другой нежно погладила по голове, как поступает мать, чтобы утешить своего ребенка. Ее близость благотворно подействовала на него. Пауль почувствовал себя в безопасности. Наконец он вытер слезы и стал рассматривать золотое сердце на своей ладони.

Взгляд Клаудии также упал на этот предмет, и она удивленно заметила:

– Мы нашли точно такой же медальон возле тела Сорелли!

Пауль открыл маленькое золотое сердце, и в нем оказались те же фотографии, что и в другом медальоне: снимки его матери и Сорелли в молодости.

– Ренато Сорелли, – нараспев произнес он. – Или, сокращенно, Рено. Мой отец!

53

Рим, Борго Санто-Спирито

Дэвид Финчер уже успел заснуть и потому тер уставшие глаза, когда отец Криспи, незадолго до полуночи, вел его в кабинет генерала ордена. Генеральный секретарь хотел что-то сказать, но, обведя взглядом присутствующих, передумал. Помимо Гавальда, там присутствовали адмонитор, Пауль и Клаудия. Финчер, кажется, проснулся за одну секунду. У него был встревоженный вид, но он постарался сгладить это впечатление улыбкой. Генерал ордена отпустил молодого священника.

– В настоящий момент я не нуждаюсь в вас, отец Криспи, – сказал он и обратился к генеральному секретарю; лицо его было серьезным. – Сядьте, Дэвид, мы должны кое-что обсудить.

Финчер нерешительно опустился в свободное кресло.

– Я не знаю причину этой ночной конференции, но она, очевидно, весьма знаменательна. В противном случае я счел бы ваше поведение безответственным, отец генерал: вы должны лежать в кровати, чтобы поберечь себя.

– Я мог бы себе это позволить, имей я надежных помощников.

– Они у вас есть, – возразил Финчер.

Гавальда окинул его пронзительным взглядом.

– Неужели?

Пауль вынужден был признать правоту Финчера: Жан-Кристоф Гавальда действительно производил очень тяжелое впечатление, как если бы ему приходилось прилагать все силы, чтобы выдержать происходящее. Вероятно, рак измучил генерала ордена не меньше, чем Марию. Пауль подумал о своей умирающей матери, о том, как сжимал ее руку в своей ладони. В отличие от Марии, у Гавальда были хорошие врачи и любые лекарства, которые только могли ему понадобиться.

Финчер, который, похоже, чувствовал себя все более неуютно, заерзал в кресле.

– Что здесь, собственно, происходит? Мы должны выслушать последние результаты полицейского расследования? Я так думаю, именно по этой причине здесь присутствует комиссар Бианки.

– Можно и так сказать, Дэвид. Комиссар Бианки и брат Кадрель недавно вернулись из горного района и принесли с собой важные новости.

– Из горного района? Вы имеете в виду деревню в Альбанских горах, где чуть не похитили этого писателя?

«Этот человек хорошо информирован», – подумал Пауль. И последние новости Финчеру сообщал не он.

– Они были не в Альбанских горах, а в Абруцце, – объяснил Гавальда.

Клаудия наклонилась к Финчеру.

– Мы были в маленьком монастыре неподалеку от Челано, монастыре Санта-Клара, где живут сестры чистоты. Но вы и сами это знаете, отец Финчер.

– Я не понимаю, о чем вы говорите.

– Об этом, – ответил Пауль и подал ему открытый медальон.

– Кулон, который обнаружили рядом с трупом Сорелли? Я все еще ничего не понимаю.

Клаудия вытащила пластиковый пакетик со вторым медальоном.

– Вы ошибаетесь, отче. Вот это и есть кулон Сорелли. Тот, который держит Пауль, принадлежал его матери, сестре Марии. Разве она не показала вам кулон четыре дня тому назад, когда вы с ней говорили?

Внезапно Финчер расслабился, откинулся на спинку кресла и вытянул ноги.

– Так, значит, вы в курсе. Пауль, вы меня разочаровали. Вы ведь должны были уведомлять меня обо всем. Разве вы мне этого не обещали?

– Тогда я еще не знал, что вы лжете и просто используете меня.

– Что за громкие слова, – рассмеялся Финчер. – Мы все используем друг друга, такова жизнь. Вас использую не только я, Пауль. Генерал тоже использует вас в своих целях. Он, пожалуй, не говорил вам этого, да?

– Я не понимаю, какое отношение одно имеет к другому, – сказал Гавальда.

– Поймете, если выслушаете мое признание. Вы ведь хотите добиться от меня признания, верно?

– Я хотел бы получить объяснение, – сказал генерал ордена. – И вы, в конце концов, можете считать, что вам повезло – вы ведь можете говорить здесь, в этом кругу. У комиссара Бианки есть право допросить вас в полицейском управлении, на ее условиях и так, как ей хочется. Вы должны быть благодарны ей, потому что только по причине ее благосклонности мы сидим здесь, Дэвид.

Финчер не сводил с Гавальда дерзкого взгляда.

– Вы действительно хотите, чтобы все это обсуждалось здесь, преподобный генерал? Ведь тем самым вы раскроете самую большую тайну нашего ордена.

Генерал затрясся в легком приступе кашля, и адмонитор, Хуан Фелипе Мартин, ответил вместо него:

– Commissario Бианки обещала не разглашать конфиденциальную информацию. Поэтому она находится тут одна, без своих коллег.

– Ну, тогда начинайте партию, – вызывающе произнес Финчер. – Расскажите о настоящей могиле Петра, так как все связано именно с ней!

– Настоящая могила Петра? – повторила Клаудия. – Теперь мне становится действительно интересно.

Гавальда сделал глубокий вдох, будто желая придать себе решимости, и начал:

– Вот уже несколько тысячелетий Рим – это важный город. Раньше это был центр светской власти, сегодня здесь располагается наша святая католическая церковь. Все это вовсе не случайность. Из старых преданий, хранящихся в тайных архивах Ватикана, мы знаем о древней силе, божестве, которому здесь поклонялись и которое, должно быть, и помогло первым римлянам превратить свое маленькое поселение в империю, господствующую во всем мире. Но это была злая сила, основанная на насилии и убийстве, на войне и разрушении. Не божество, а демон, стремящийся навлечь на людей беду. Этого демона нужно было прогнать, а его силу – держать в узде. По этой причине наша Церковь и обосновалась здесь, в Риме. Только присутствием добра, силы Бога, зло можно удержать в рамках.

– Зло? – недоверчиво спросила Клаудия. – О чем именно вы говорите, преподобный генерал?

– Зло имеет много лиц и имен. Его называют сатаной, змием, искусителем, дьяволом, зверем и так далее. Главное – не имя, а его суть. Рим был городом светской власти, источником искушения и греха, пока апостолы Иисуса не принесли сюда христианство. Теперь Рим – место, которое охраняет мир от зла. Сам Петр охраняет город и защищает нас от нового восстания темных сил. Так захотел Господь, когда сделал Петра первым епископом Рима. Его могила находится над обителью зла, настоящая могила, а не та, которую показывают туристам под собором Сан-Пьетро.

– Монсеньор Уэхара показал мне первоначальную могилу Петра, – заметила Клаудия. – Ту, в которой лежал апостол, прежде чем его переложили в другое место из-за строительных работ, проводившихся в четвертом столетии.

Гавальда покачал головой.

– Это вовсе не первоначальная могила Петра. Его кости никогда не лежали там, как и не лежат они в роскошном склепе под собором Сан-Пьетро, который сегодня показывают туристам. Все это – лишь обман, чтобы настоящая могила Петра, как она называется в преданиях, пребывала в покое. То место, где действительно погребли Петра после долгой, ужасной борьбы против зла. И до тех пор, пока он там лежит, гласит предание, зло не получит господства над миром.

– Где находится настоящая могила? – спросил Пауль.

– В катакомбах, и Общество Иисуса его охраняет. Не случайно Святой престол отдал нам Бюро археологических раскопок. Уже во время основания нашего общества надзор за обителью Зла был поручен святому Игнатию. Мы, иезуиты, всегда пользовались особым доверием, всегда были тайным орудием Церкви, и на то была важная причина.

Во время речи Гавальда Клаудия становилась все беспокойнее. Теперь она уже нервно ерзала в кресле, подобно Финчеру.

– Секундочку, преподобный генерал. Вы всерьез утверждаете, что все эти убийства как-то связаны с демоном, который дремлет где-то у нас под ногами?

– Демон? – Гавальда тяжело вздохнул. – В нашем так называемом современном мире это звучит чересчур безобидно. Говоря о демонах, люди могут думать о каком-то виртуальном создании из фильма или компьютерной игры. Однако речь идет не о черте с рогами и козлиными ногами, который танцует с ведьмами и выманивает у несчастных дураков душу. Речь идет о равновесии мира, о том, что перевесит, добро или зло. Победит человечность или корыстолюбие, сочувствие или жажда разрушения, радость или страх. Освободится ли сила, способная поработить или вовсе уничтожить человечество.

– Петр, – тихо сорвалось с губ Пауля. – Теперь я понимаю последние слова отца Анфузо. Петр – страж зла. Должно быть, Анфузо имел в виду именно это или что-то подобное.

– Преподобный генерал прав во всем, – заметил Финчер. – Но он забыл упомянуть, что тайная миссия Общества Иисуса неоднократно оказывалась на волосок от гибели. Сначала светские властители со своими поклоняющимися злу тайными советниками пытались стереть нас с лица земли. Поэтому нас, иезуитов, на протяжении столетий преследовали снова и снова. Однако Зло знает много способов добиться желаемого. Поскольку Общество Иисуса невозможно уничтожить снаружи, зло нашло дорогу в его сердце. Приверженцы старого, демонического божества, которых так и не удалось уничтожить полностью, проникли в наш орден, и таким образом само Общество Иисуса стало инкубатором зла. Никто точно не знает, сколько наших братьев лишь притворяются, что служат истинному Богу.

Клаудия смотрела на Финчера, открыв рот.

– Вам надо ехать в Голливуд, писать сценарии. На таких запутанных историях там можно разбогатеть.

– Не судите опрометчиво, commissario, – предупредил ее адмонитор. – Легко осуждать то, что неизвестно. Но тот, кто поступает подобным образом, часто делает это лишь затем, чтобы скрыть собственные страхи. То, что говорит отец Финчер, к сожалению, соответствует действительности. Нам уже давно известно, что в Общество Иисуса проникли отступники. Но мы не знаем ни их точного количества, ни того, кто принадлежит к «Сыновьям Старика».

– Сыновьям Старика? – переспросил Пауль. – Они так себя называют?

– Да, – ответил испанец. – Поскольку они почитают старую силу, старого Бога, который когда-то господствовал над Римом. Но против них бороться трудно. Мы можем только очень осторожно приниматься за дело, так как это не должно бросаться в глаза. Иначе может произойти сотрясение, которое расколет наш орден, а возможно, и всю нашу Церковь.

– Как раз это неверно! – громко возразил ему Финчер. – Снова и снова я проповедовал это, но я остаюсь в одиночестве на вершине ордена. Никто не хотел открыто выступать против последователей этого дьявола, и потому я вынужден был поставить знак!

Пауль испуганно посмотрел на него.

– Вы сейчас говорите о числе дьявола, о 666?

– О чем же еще? Это подходящий знак, чтобы заклеймить искусителя, не так ли? Теперь, раз об этом уже сообщают средства массовой информации, никто больше не сможет сунуть голову в песок. Мы с братьями обнаружили, что Сыновья Старика намерены перейти в нападение. Они хотят использовать выборы нового генерала ордена, чтобы получить власть над Обществом Иисуса. Мы должны были действовать, пока не стало слишком поздно!

Пауль старался осознать чудовищное значение этих слов и лишь некоторое время спустя смог облечь свои мысли в слова:

– Вы убили Ренато Сорелли – моего отца?

– Это совершил один из моих братьев, но спланировал убийство я. Я отправился, как вам известно, той ночью в монастырь Санта-Клара, чтобы убедить Марию позвонить своему прежнему возлюбленному. Она с трудом отличала реальность от сна, и мне не пришлось проявлять чудеса красноречия. Ей действительно удалось выманить этого сына дьявола, Сорелли, на Яникул, и таким образом мой план удался!

Пауль почувствовал, как в нем поднимается гнев, и с трудом сдержался, чтобы не броситься на Финчера.

– Как вы смеете называть моего отца сыном дьявола? Он ни за что не мог принадлежать к числу заговорщиков!

– Вам мало что известно о Сорелли; до сегодняшнего дня вы даже не знали, что он вообще был вашим отцом. Как вы можете утверждать подобное? Сорелли упрятал своего сына под именем умершего ребенка в сиротский приют Сан-Ксавье, а его мать, свою возлюбленную, в монастырь Санта-Клара, чтобы никто не узнал об их кровном родстве. Он хотел убрать сына с линии огня, на случай если кто-то раскроет его тайну. Наследника сатаны нужно было сберечь.

– Вы бредите, Финчер!

– Нет, Пауль, вы просто не хотите допустить возможность этого. Ваш биологический отец, Ренато Сорелли, был не только главой Сыновей Старика, но и тем, кого они называют «Ожидаемым». Столетиями Сыновья Старика искали его, пока не нашли наконец Сорелли и не приняли его в свои ряды. Не спрашивайте меня о подробностях, я сам их, к сожалению, не знаю. Предки Сорелли и, следовательно, ваши, Пауль, якобы были зачаты воплощением силы зла. Ожидаемый должен быть избран для того, чтобы воплотить Зло, когда оно снова придет в этот мир. Теперь, так как ваш отец мертв, вы и есть Ожидаемый, Пауль.

– Я человек, а не дьявол. Это вы демон, Финчер. Вы убили Ренато Сорелли и отца Анфузо, и вы также в ответе за смерть этой несчастной женщины, редактора. Что вы сделали с ее дочерью?

– Я в ответе за смерть Ренато Сорелли, да, и этим горжусь. Но ни мои братья, ни я сам никак не связаны с другими преступлениями.

– Тогда кто за ними стоит? – вмешалась Клаудия. – Кто-то из зловещих Сыновей Старика?

– Вы ловите на лету, комиссар.

– Но зачем они это сделали и зачем заклеймили свои жертвы числом дьявола?

– Анфузо слишком глубоко копнул в своем архиве и слишком много узнал о Сорелли и нашем юном друге, который называет себя Паулем Кадрелем. Мы узнали всю правду именно от Анфузо. Даже если он и не принадлежал к нашему маленькому союзу, он был на нашей стороне. Но Анфузо был стар и не мог держать рот на замке. Сыновья Старика узнали, что он стал опасен для них, и поэтому его устранили. В случае с Антонией Мерино и ее дочерью все дело, пожалуй, в рукописи Фраттари. Почему девочку до сих пор не освободили, я не знаю. Вероятно, похитители хотят иметь в своем распоряжении средство давления на все случаи жизни. Редактор, скорее всего, умерла от разрыва сердца, вызванного волнением, но они привезли труп к стенам Ватикана и изуродовали ее числом зверя, как заклеймили и Анфузо, чтобы дискредитировать моих братьев и меня. Разве мы можем заявлять о себе как о борцах со Злом, если невинные люди были помечены тем же знаком, который мы поставили на Сорелли, Ожидаемом? Если бы мы, как изначально планировалось, открылись общественности, нас сразу бы стали преследовать как банду кровавых убийц. Хитрый план, поистине дьявольский!

– По крайней мере, ваш план потерпел неудачу, Финчер, – заметила Клаудия. – Будете ли вы размышлять над этим в тюрьме или в психиатрической клинике, решит суд.

– Моя судьба значения не имеет. Единственное, что действительно важно, это остановить Сыновей Старика!

– Настоящая могила Петра хорошо охраняется, – объяснил ему генерал ордена. – Заговорщики никогда не смогут ее захватить.

– Вы слишком уверены в себе, преподобный генерал! – набросился на него Финчер. – Это всегда было вашей ошибкой. На генеральной конгрегации вы собирались объявить Сорелли своим наследником. Тогда сам Ожидаемый возглавил бы Общество Иисуса, а значит, Сыновья Старика обрели бы власть над настоящей могилой Петра. Мы просто вынуждены были действовать!

Гавальда окинул своего генерального секретаря взглядом, полным непонимания и скорби.

– Если вы считали Ренато Сорелли предводителем заговорщиков, Дэвид, почему вы не поговорили об этом со мной? Зачем нужно было убивать его?

– Потому что вы, с вашей преувеличенной осторожностью, не поверили бы мне, преподобный генерал. Вероятно, вы даже взяли бы под защиту своего любимца Сорелли. По крайней мере, вы не сделали бы выводов. Но нужно было действовать, и я вынужден был принять необходимые меры.

– А что дальше? – спросил Пауль. – Может, я следующий в вашем списке?

Финчер сочувственно посмотрел на него.

– Зло еще не овладело вами, Пауль. Но это только вопрос времени, пока Сыновья Старика не захватили вас. Я ждал и надеялся, что ваши усердные поиски выманят заговорщиков из тени. Естественно, вы должны умереть, Пауль, это вам должно быть ясно. Если я больше не смогу убить вас, мои братья позаботятся об этом. Но вы умный человек и, надеюсь, сами свершите то, что должно!

У Пауля перехватило дух: это было приглашение к самоубийству. Он был рассержен и в то же время потрясен, однако не находил в себе сил, чтобы возразить. Слишком многое на него свалилось, и ему нужно было это осознать.

– Если уж вы сами заговорили о своих так называемых братьях, которых я предпочла бы скорее именовать сообщниками, то их список очень облегчил бы работу полиции, – сказала Клаудия.

– Уже скоро, когда я буду стоять перед наивысшим судией, я буду отвечать за многое, но определенно не за то, что предал своих братьев.

– Перед наивысшим судией? – переспросил Мартин. – На что вы намекаете, отец Финчер?

Финчер улыбнулся, но улыбка его была печальной.

– Только на то, что я совершаю свое последнее прегрешение. – И он повторил, обращаясь к Паулю: – Свершите то, что должно!

Его челюсть сделала резкое движение, Финчер будто застыл на мгновение, а затем судорожно рванулся вперед и выпал из кресла. Его грузное тело с глухим звуком упало на ковер, вздрогнуло еще пару раз и наконец осталось неподвижно лежать у их ног.

Клаудия вскочила, склонилась над ним и бегло осмотрела.

– Он мертв. Цианистый калий. Был спрятан в капсуле, которую он раскусил, возможно, в зубном протезе.

Пауль тихо сидел в своем кресле и пристально смотрел на труп Финчера. Почему смерть генерального секретаря его не взволновала? Вероятно, потому, что Финчер был прича-стен к смерти его отца. А может, еще и потому, что на фоне того, что Пауль узнал о себе за несколько прошедших минут, все другое оказалось не важным.

Все происходящее он воспринимал как сквозь туман. Взволнованные голоса, кто-то звонил, вызывал врача «скорой помощи». Это был голос женщины, голос Клаудии. Зачем она вызывает врача, если Финчер мертв? Наверное, таковы формальности, бюрократия.

Пауль не мог думать ни о чем другом, кроме слов Финчера. Все, кажется, совпадало, но он не хотел верить в это. Должен же существовать способ доказать обратное. Но кто сумеет помочь ему в этом?

– Ты плохо выглядишь, Пауль, ты очень бледен. Как ты себя чувствуешь?

Клаудия стояла рядом с его креслом и озабоченно смотрела на него. Она беспокоилась о нем, но теперь это ему не поможет. Ему нужно не сочувствие, а уверенность.

– Фраттари должен помочь нам, – заявил Пауль. – Он многое знает о катакомбах, возможно, также и то, чего не знал Финчер. Он, наверное, сможет доказать, что я – не сын дьявола!

– Врачи осмотрят его, как только это будет возможно. Капитан Корридони и доктор Витетти будут держать нас в курсе.

– Ему не нужны никакие врачи, во всяком случае, не в первую очередь. Сначала нужно изгнать из него демона!

Клаудия покачала головой.

– Ты знаешь, что я думаю об этом. Сегодня я выслушала достаточно невероятных историй. Пожалуйста, Пауль, избавь меня от этих разговоров о демонах и экзорцистах!

Внезапно Пауль улыбнулся.

– Конечно, Клаудия, прости. Я просто немного взволнован.

День пятый

54

Рокка Сан-Себастьяно

Пауль с трудом верил в свою удачу. Сначала он обнаружил в больничном коридоре инвалидную коляску, которую использовали для транспортировки пациентов, страдающих болезнями ног, а затем увидел, что у палаты Альчиде Фраттари сидит тот же самый карабинер, что и во время его первого визита. Пауль лихорадочно вспоминал фамилию молодого человека. Как у этого старого режиссера дешевых фильмов, Ардженто? Нет. Карабинер оторвался от своего журнала и посмотрел на Пауля. И тут наконец он вспомнил фамилию. Он энергично приблизился к молодому карабинеру, толкая перед собой пустую инвалидную коляску.

– Виоп giorno, signer Fulci.[15] Ночное дежурство прошло спокойно?

Лоб под вьющимися волосами карабинера наморщился, но затем он узнал Пауля и даже улыбнулся ему.

– Спасибо, синьор…

– Кадрель, – сказал Пауль, расплываясь в ответной улыбке. – Мы с комиссаром Бианки только что прибыли из Рима, так как у нас есть несколько важных вопросов к синьору Фраттари. Допрос будет происходить в кабинете капитана Корридони. Доктор Витетти не имеет ничего против. Я должен отвезти туда синьора Фраттари. Это не займет много времени, вы можете подождать здесь.

– Да? О'кей.

Фульчи открыл ему дверь в палату, и Пауль, все еще улыбаясь, вкатил инвалидную коляску внутрь.

– Позвольте, я помогу вам, – предложил карабинер.

– Это очень мило с вашей стороны.

Фраттари безучастно лежал в постели. Его предплечья и голени были привязаны ремнями к кровати; наверное, они должны были помешать ему бросить еще кого-нибудь через все помещение. Однако Пауль по-прежнему считал, что Фраттари не прикасался к нему – во всяком случае, не физически.

С помощью Фульчи он быстро развязал ремни. Пауль молча, но горячо возблагодарил небеса за то, что Фраттари не сопротивлялся. Стоило только врачу войти в палату, и обман раскрылся бы. Но Фраттари безропотно позволил усадить себя в инвалидную коляску. Перед этим они натянули халат поверх его пижамы. Фульчи проводил Пауля, который толкал инвалидную коляску, до выхода. Пауль все время болтал разную чепуху просто для того, чтобы не дать Фульчи возможности задуматься. Швейцар бросил на Фраттари подозрительный взгляд, но успокоился, как только увидел карабинера.

Пауль заранее арендовал автомобиль, пятидверный «Опель-Фронтера», припарковал его в зоне для карет «скорой помощи» и врачей и включил аварийную сигнализацию. Общими усилиями они затащили Фраттари на место рядом с водителем, где Пауль пристегнул его.

– Возьмите-ка эту штуку с собой.

Фульчи сложил инвалидную коляску и положил ее в заднюю часть красного внедорожника.

– Может, будет лучше, если я поеду с вами?

– Нет, не надо. На станции карабинеров у меня будет достаточно помощников. Кроме того, капитан Корридони не говорил, что вы можете покинуть пост. Я расскажу ему, как любезны вы были и какую помощь мне оказали.

– О, спасибо.

Карабинер помахал ему вслед, когда Пауль выехал с территории больницы, двигаясь, как и полагалось, со скоростью шага.

Когда Фульчи исчез из зеркала заднего вида, Пауль вздохнул. Карабинер был молод и неопытен, а сейчас было очень раннее утро. Только полчаса назад солнце начало посылать свои первые, пробирающиеся на ощупь лучи на Альбанские горы. В иных обстоятельствах обман, пожалуй, раскрылся бы и Пауль сейчас сидел бы на станции карабинеров, держа ответ за попытку похищения. Теперь это было уже осуществленное преступление, но в настоящий момент его совесть была спокойна. Ему не давали покоя другие заботы.

После самоубийства Финчера Паулю стало ясно: он должен что-то предпринять, чтобы узнать правду о себе самом. Он должен выяснить, были ли откровения Финчера просто выдумкой или за ними стоит нечто большее. Он был бы рад и благодарен, если бы заявления генерального секретаря оказались необоснованными, но все, что произошло за последние четыре дня, говорило об обратном. Поэтому Пауль должен был узнать, что известно Фраттари. Он считал старого писателя одержимым, но если даже Клаудия ему не верит, не остается ничего иного, кроме как действовать на свой страх и риск.

Выводя «фронтеру» из Рокка Сан-Себастьяно, Пауль снова и снова смотрел на Фраттари. Тот выглядел неизменно безучастным, и Пауля это чрезвычайно радовало. Когда он думал о зловещей силе, которая накануне швырнула его через больничную палату, как куклу, по спине у него пробегала холодная дрожь. Если что-то подобное случится во время поездки, они могут погибнуть. Пауль представил себе, как машина врезается в дерево у обочины или съезжает с горной дороги и падает в пропасть. Возможно, демон останется спокойным, если его не трогать. Пауль мог только надеяться на это. Он горько рассмеялся про себя. Почему он боится демона? Если Финчер говорил правду, то он сам – потомок старой, темной, дьявольской силы. Разве не стоит ему гораздо больше бояться самого себя?

Многое подтверждало справедливость высказываний Финчера. Тогда все стало бы понятным: и его странные сны, которые были чем-то гораздо большим, чем просто снами, и демон, которого он видел в своих снах. Может, демон – это он сам?

Пауль старался слишком не задумываться над всем этим. Поскольку, если Финчер прав, его выводы тоже верны. Пауль слышал его голос, как будто генеральный секретарь сидел у него за спиной: «Если я больше не смогу убить вас, мои братья позаботятся об этом. Но вы умный человек и, надеюсь, сами свершите то, что должно!»

Как иезуит, Пауль знал, как полностью сосредоточиться на одной мысли и прогнать все остальные. И он воспользовался этой техникой, чтобы больше не ломать голову над словами Финчера. Пауль сложил события прошлой ночи, как сувенир, в коробку, поставил ее в шкаф и запер дверцы. Ключ он выбросил, и мысли его прояснились.

У обочины появился знак, указатель на шоссе № 148. Он был на правильном пути. Итак, Пауль свернул на боковую дорогу и недолгое время спустя уже вел «фронтеру» по шоссе, идущему в юго-западном направлении. Он уплатил на въезде наличными, чтобы не оставлять следов, и отключил мобильный телефон, чтобы никто не смог определить его местонахождение. С каждым оставленным позади километром в нем росла уверенность, что план удался.

Чем дольше продолжалась поездка, тем больше Пауля охватывало почти эйфорическое состояние. Если смотреть на сложившуюся ситуацию трезво, у него не было для этого никаких причин. Очевидно, так сработал защитный механизм организма, вселив надежду на успех всего дела, чтобы не допустить депрессии. Похищение из больницы Рокка Сан-Себастьяно прошло без сучка, без задоринки, и это укрепило его уверенность в себе. Первый шаг, чтобы проникнуть в тайну Альчиде Фраттари, был сделан. Почему бы и второму не оказаться успешным? Глубокий стон рядом с ним заставил Пауля вздрогнуть; от страха он чуть не вырвал руль из крепления. Он оказался в опасной близости к тяжелому лимузину на левой полосе, и лишь секунду спустя ему удалось вновь взять себя в руки.

Когда опасность миновала, Пауль позволил себе бросить быстрый взгляд на пассажира. Фраттари сидел вполоборота к нему и смотрел на него, в первый раз за это утро. Но был ли это действительно писатель? Или это было существо, угнездившееся в нем?

– Голод, – произнес наконец Фраттари.

Голод? Возбуждение, охватившее Пауля, исчезло. Да, разумеется, Фраттари голоден. Время завтрака в больнице давно прошло, что также, однако, значило, что врачи уже, наверное, задаются вопросом, куда мог подеваться похищенный Паулем пациент. Это не представляет проблемы, внушал себе Пауль. Рокка Сан-Себастьяно осталась далеко позади.

Они приблизились к Борго Пьяве, где он хотел свернуть на шоссе № 7. Но сначала Пауль сделал небольшую остановку и купил на заправке два рогалика с джемом, маленькую пластиковую бутылку с яблочным соком и капучино в дорогу. Он позавтракает в машине, чтобы никто не видел его пассажира. Возможно, карабинеры догадались передать описание Фраттари по радио. Фраттари съел почти весь рогалик и отпил яблочного сока, в то время как Пауль подкрепил жизненные силы капучино. Старик действительно просто хотел поесть. Никакой демон из него не вырвался. Пауль также не чувствовал чьего-либо зловещего присутствия. Может, он просто придумал одержимость Фраттари? В этом не было бы ничего странного, учитывая то, что произошло с ним за последние четыре дня. «Скоро я все узнаю», – сказал себе Пауль, выбрасывая объедки в мусорный контейнер на краю стоянки. И эта надежда придала ему сил.

Когда он продолжил поездку, небо заметно потемнело. Создавалось впечатление, что солнце в этот день больше не появится.

55

Катерина

Когда Катерина вышла из маленькой ванной, на столе в кухне ее уже ожидал завтрак: миска кукурузных хлопьев, залитых молоком. Мужчина с бородой и усами, Эццо, водрузил локти на столешницу и недовольно уставился на девочку. Судя по всему, работа надсмотрщика не доставляла ему удовольствия.

Если бы, по крайней мере, здесь была рыжеволосая женщина, эта синьора Джиральди, или как там ее зовут на самом деле, можно было бы поговорить с ней. Но с того самого дня, когда она впервые попала в эту кухню, Катерина ее больше не видела. Сюда ее всегда приводил угрюмый, молчаливый Эццо, и он же снова отводил ее назад, в камеру, три раза за день – или за ночь.

Да и как можно было отличить время суток? Во всей тюрьме, кажется, не было света, а часы, этот прекрасный подарок ко дню рождения, у Катерины отобрали. Вот у Эццо часы были. Из-под левого рукава его свитера выглядывал черный кожаный ремешок, но циферблат оставался закрытым. За прошедшее время Катерина оставила бесплодные попытки поговорить с Эццо. На все ее вопросы о матери, о синьоре Джиральди, о том, когда ее наконец отпустят, он отвечал только недовольным рычанием или заявлением, что она должна держать язык за зубами. Теперь Катерина ни о чем его не спрашивала, а молча ела кукурузные хлопья. Она должна взять себя в руки и подыграть своим похитителям, если хочет остаться невредимой. К пониманию этого она пришла постепенно, после того как плач и крики ей не помогли. Ей нужно просто смириться, и тогда рано или поздно она снова будет свободной. Катерина верила в это, так как ей больше ничего не оставалось. Она должна выстоять и надеяться на то, что скоро вернется к матери.

Теперь она много думала о матери, гораздо больше, чем раньше. Катерина всегда воспринимала материнскую заботу как нечто само собой разумеющееся. Как часто она обижала мать только из-за того, что не понравился обед, или хотелось погулять подольше, или еще по какой-либо причине. Какие мелочи! Теперь все должно измениться. Она больше не будет расстраивать мать, станет поддерживать ее и демонстрировать свою любовь. Только теперь, отгороженная от остального мира, Катерина почувствовала, насколько важна для нее мать, особенно после смерти отца.

После завтрака Эццо провел девочку через подземный ход назад в унылую камеру, которая освещалась единственной лампочкой без абажура. Как всегда, Эццо закрыл за ней дверь и ушел. Она прислушивалась к его удаляющимся шагам. По крайней мере, несколько дней назад они принесли в ее камеру книги карманного формата: триллер и романы о любви. Так что сейчас она сядет на матрасе, поджав под себя ноги, и станет читать, как всегда.

Как всегда?

Внезапно ей показалось, что что-то было не так, как обычно. Не было привычного шума, звука ключа, поворачиваемого в замке. Может, она его просто не услышала, не обратила внимания? Или Эццо действительно забыл запереть дверь?

Катерина подошла к двери, но замерла в нерешительности. Чего она боится? Неудачи или успеха? Она внимательно прислушалась, не доносятся ли какие-нибудь звуки из коридора. Может, это проверка, или ее похитители просто решили жестоко подшутить над ней. Или Эццо внезапно вернется, чтобы запереть дверь. Но было тихо.

Медленно, сантиметр за сантиметром, Катерина опустила правую руку на железную, покрытую ржавчиной дверную ручку. При нажатии та тихо скрипнула. В ушах Катерины, однако, это прозвучало как громкий визг. Когда ручка дошла вниз до упора, Катерина осторожно потянула за нее – и дверь открылась!

56

Сан-Вито

Хотя была первая половина дня, а не ночь, Пауль вряд ли смог бы ехать по дороге, не включая фар. Затянутое тучами небо открыло шлюзы, и дождь забарабанил по стеклам с такой яростью, как будто некая сверхъестественная сила хотела таким образом помешать ему достичь цели. Почему Гете некогда назвал этот край «страной света», Пауль – во всяком случае, в настоящий момент – совершенно не мог понять. Шоссе осталось далеко позади, так же как и приморский город Террачина, которого Пауль практически не увидел из-за плохой погоды. Впрочем, у него и так не было бы времени для осмотра достопримечательностей. Взгляд Пауля просто приклеился к дороге, которая вела на север, к вытянутому Лаго-ди-Фонди. Скоро она немного отдалилась от озера и пошла параллельно железнодорожной линии. На указателе Пауль прочел, что до Монте-Сан-Бьяджо остался всего один километр. Дорога проходила рядом с городком, чьи прижавшиеся друг к другу старые дома лепились к холму. При свете, о котором писал Гете, вид наверняка был весьма живописным. Тем не менее Пауль обращал внимание только на движение транспорта. Наконец он обнаружил боковую дорогу, которая вела к долине Сан-Вито. Он снизил скорость, пока стрелка спидометра не закачалась между двадцатью и тридцатью километрами в час. Где-то здесь нужно свернуть налево. Хотя Пауль смотрел во все глаза, он чуть не прозевал узкую боковую дорогу за большим поворотом.

В последнюю минуту он резко свернул влево – и обрадовался, что взял внедорожник. По этой узкой дороге, похоже, ездили крайне редко, и она была такой ухабистой, что Пауль невольно судорожно вцепился в руль. «Фронтера» погрузилась в целый лес пробковых дубов. Разветвленные сучья походили на вскинутые руки великанов, которые хотели отогнать его. Естественно, этот образ создало его чрезмерно возбужденное воображение, он знал это, но все равно местность показалась ему зловещей.

Через несколько сотен метров растительность стала более скудной, и Пауль облегченно вздохнул, когда выехал из леса. Но не успел он прийти в себя, как ослепительная вспышка расколола небо, и сразу после этого раздался оглушительный треск. Гроза. Только этого ему и не хватало!

Он посмотрел на своего пассажира. После остановки на завтрак Фраттари был по-прежнему спокоен, вот и теперь он ни на что не реагировал. Пауль предположил, что старику в больнице дали лекарство, которое его обездвижило. Пауля охватили сомнения в правильности своих поступков. А что, если он навредил здоровью Фраттари, лишив его возможности получать медицинскую помощь? Слишком поздно: он больше не может вернуться. Теперь ему ничего не оставалось, как надеяться, что он поступил правильно: не только ради себя, но и ради писателя.

Когда лес закончился, Пауль нажал на тормоз. Перед ним лежало открытое поле, однако по правую руку он заметил большую отдельно стоящую усадьбу, показавшуюся ему заброшенной. Пауль включил свет в салоне и потянулся за дорожной картой, которая досталась ему вместе с автомобилем. Кажется, он действительно добрался до цели своей поездки.

Усадьба была окружена стеной высотой более чем в два метра. Подъездная дорога заканчивалась перед запертыми воротами, производившими внушительное впечатление. Выйти из машины в такую погоду означало за считанные секунды промокнуть насквозь. Пауль продумал все, но забыл захватить такую простую вещь, как зонт. Поэтому он несколько раз нажал на клаксон и долго не отпускал. Но ворота никто не открыл, и за ними ничего не двигалось. Позвонить он тоже не мог. Номера он не знал, да и не хотел включать мобильный. А ведь за прошедшее время за ним начали охоту все карабинеры в районе пятисот километров. «Да что же это такое?» – раздраженно подумал он.

Пауль распахнул дверцу и вышел из машины, угодив правой ногой в лужу. По крайней мepe, рядом с большим чугунным почтовым ящиком был звонок, хотя ни имени, ни номера дома на воротах указано не было. Пауль нажал большим пальцем на кнопку и долго не отпускал. Однако ничего не произошло. Он посмотрел на машину, за мокрым ветровым стеклом которой смутно виднелась фигура Фраттари. Неужели время снова потрачено впустую?

Сев обратно в машину, Пауль отпустил ручной тормоз и позволил машине катиться вперед, пока расстояние между капотом и воротами не сократилось до ладони.

– Ждите здесь, синьор Фраттари. Я скоро вернусь.

Было ли неясное жужжание, которое он услышал, ответом на его слова? Пауль не был в этом уверен. Во второй раз за короткое время он вылез из сухой машины и забрался на капот. Отсюда тренированному человеку не представляло труда перелезть через ворота и спуститься на землю с другой стороны. Когда он подпрыгнул, то неожиданно подумал, что не знает, как вернется. Не важно, он и во второй раз сумеет перебраться через ворота или стену. А возможно, во всяком случае он надеялся, это и вовсе не понадобится. Дом, к которому он приближался быстрым шагом, был одноэтажным, но впечатляющих размеров. Однако Пауль не заметил ни одного освещенного окна или другого намека на то, что хозяин дома у себя.

– Пожалуйста, только бы он был здесь! – тихо произнес Пауль. – Только бы он был дома!

Рядом с входной дверью тоже был звонок, и снова никто ему не ответил. Даже после того, как Пауль забарабанил в дверь кулаком. Внезапно в голову ему пришла мысль, и он рискнул. Но дверь от простого нажатия не распахнулась: она была крепко заперта. Когда вспыхнула еще одна молния, осветив округу коротким, неприятным светом, а сразу же вслед за ней по долине прокатился гром, Пауль обошел вокруг дома. Еще с дороги усадьба производила впечатление большой, но он удивился, насколько огромной она была на самом деле. За домом несколько пробковых дубов тянули свои ветви вверх; между ними возвышались странные скалы, которые, как показалось Паулю, были неестественного происхождения.

Он направился к одной из скал; снова сверкнула молния, и когда она осветила все вокруг белесым светом электрического разряда, Пауль вздрогнул. Огромные, глубоко запавшие глаза пристально смотрели на него с лица, от вида которого кровь заледенела в его жилах. В существе чувствовалось нечто гибельное, потрясающее, хотя точнее Пауль не смог бы сказать. Возможно, дело было в холодном, безжалостном взгляде. Паулю показалось, что существо бесконечно превосходит его, будто знает, что может в любой момент поступить со слабым человеком, как ему вздумается. Пауль стоял перед скульптурой в рост человека, сделанной настолько убедительно, что она казалась живой. Он обрадовался, когда молния потеряла силу и страшное лицо снова окутала тьма.

– Юстус – мое самое последнее творение. Как он вам нравится? – прозвучал голос у него за спиной.

Пауль не слышал, что кто-то приближался к нему. Это было неудивительно, учитывая неутихающий ливень. Пауль развернулся и оказался лицом к лицу с мужчиной, одетым в темное и обутым в слишком большие резиновые сапоги; над головой он держал огромный зонт. Хотя Пауль никогда не встречался с этим человеком, он сразу узнал его. Маленького роста, худой, изнуренный, лицо как у мертвеца, с запавшими глазами, почти как у статуи, – все в хозяине усадьбы было таким же, как и у брата. Только Джакомо Анфузо не носил седую бородку и усы.

– Людовико Анфузо, я полагаю. – Пауль почувствовал, что такая официальность, учитывая обстоятельства, смешна, но что еще он мог сказать? – Меня зовут Пауль Кадрель, и я очень рад видеть вас. Я уже решил, что вас нет дома.

– Я не принимаю посетителей.

– Простите за вторжение, но обстоятельства не оставили мне времени заранее договориться о встрече.

– Я никого не принимаю даже по предварительной договоренности. Поэтому я прошу вас уйти, синьор.

– Но мне нужна ваша помощь, отец Анфузо!

– Я больше не священник.

– Все равно мне нужна ваша помощь как… как экзорциста!

– Я больше не занимаюсь этой деятельностью. Святой престол запретил мне это. И, наверное, к лучшему.

Взгляд старика скользнул по усадьбе с деревьями и скульптурами, и как раз в этот момент еще одна молния осветила декорации. Пауль понял, что все статуи внушали ему страх.

– Мне это известно, синьор Анфузо, и все же вы должны мне помочь. Я не знаю, к кому еще обратиться.

– В Ватикан или к вашему приходскому священнику. Они помогут вам связаться с экзорцистом, при условии, что в данном случае действительно нужна помощь экзорциста, а не психиатра.

– Я не могу обращаться в официальные органы. Одержимый, мужчина в моей машине, ну, как бы это сказать… Я похитил его сегодня утром из больницы.

Людовико Анфузо удивленно поднял брови.

– Почему вы сделали, это, синьор?

– Потому что я твердо убежден: только экзорцист в силах ему помочь.

– Но почему вы обратились именно ко мне?

– В данных обстоятельствах я едва ли мог обратиться в официальные органы. Кроме того, я подумал, что вы, вероятно, захотите пролить свет на убийство своего брата.

Мужчина под зонтом удивленно посмотрел на него.

– Каким образом смерть Джакомо связана с вашим предполагаемым одержимым?

– Я – тот человек, на руках которого умер ваш брат. А в моей машине сидит Альчиде Фраттари; по всей вероятности, он знает тайну, которая связана с убийством отца Анфузо. Что-то, имеющее отношение к римским катакомбам. Но если задать ему вопрос на данную тему, то в нем просыпается демон. Он говорит не своим голосом и проявляет ужасные силы.

– Какие силы?

– Вчера в больнице он, пожилой человек, швырнул меня через комнату. И при этом даже не прикоснулся ко мне!

Худое тело экзорциста вздрогнуло; он, кажется, принял решение.

– Хорошо, давайте отведем его в дом!

После того как Людовико Анфузо открыл ворота, Пауль заехал во двор и остановил «фронтеру» перед самым домом. Теперь они могли доставить Фраттари внутрь, не намочив его, тогда как Пауль промок до нитки. Они отвезли писателя в комнату для гостей, где царил затхлый запах, но которая в остальном производила впечатление чистой, и помогли ему лечь на кровать. Как послушный ребенок, Фраттари позволял им руководить собой. Анфузо укрыл его шерстяным одеялом, и они вышли.

В коридоре Пауль сказал:

– У него такой безучастный вид с тех пор, как я примерно три часа назад вывез его из больницы. Но когда я вчера заговорил с ним о катакомбах, его словно подменили.

– Это обычная манера поведения.

– Я тоже немного занимался экзорцизмом – разумеется, чисто теоретически. До сих пор я думал, что одержимые ведут себя абсолютно нормально, пока в них не проснется демон.

– Случаются оба варианта. Наверное, это зависит от психики одержимого, а возможно, также от природы демона.

Они вошли в большую гостиную; Анфузо подошел к окну и посмотрел на скопление деревьев и скульптур.

– Их так много, очень много!

– Я не совсем понимаю.

– Но вы же видели Юстуса, и его вид сильно напугал вас. Он – лишь один из них. Они мучают меня в отместку за то, что я мучаю их. Часто я не могу уснуть: они приходят ко мне, насмехаются, угрожают и до смерти пугают меня. Я пытаюсь избавиться от страха, создавая их каменное изображение.

Пауль недоверчиво посмотрел в окно.

– Вы думаете, все это – демоны, черти?

– Да.

– Но почему вы называете его Юстус, то есть справедливый?

– О, это не я его так назвал. Он сам представился мне под этим именем. Он говорит, что преследовать меня – справедливо. В конце концов, я тоже преследовал его и его братьев.

Теперь Пауль понял, почему Людовико Анфузо вел себя сначала недружелюбно. Если все это соответствовало действительности, то он должен был радоваться тому, что больше не занимается экзорцизмом.

– Эти скульптуры кажутся живыми.

Лицо Анфузо немного просветлело.

– Все так говорят. Когда я продаю одну из них, то каждый раз получаю хорошие деньги.

– Вы продаете демонов?

– Я живу на эти деньги. Кроме того, это только справедливо, если я заработаю кое-что на духах, которые мучают меня. – Анфузо неожиданно хихикнул. – Юстус, конечно, согласился бы со мной.

– Да, вероятно, – ответил Пауль и громко чихнул.

– Вам нужно обсохнуть и переодеться, синьор. Иначе вы умрете, но вовсе не из-за чертей и демонов!

57

Катерина

Она открыла дверь, выглянула в пустой коридор и снова быстро закрыла дверь. Она боялась. Что, если это ловушка? А даже если и нет – если она попытается сбежать и ее поймают, то она подвергнет опасности и себя, и мать. Катерина прислонилась спиной к двери и стала лихорадочно думать, пытаясь взвесить все «за» и «против».

Не лучше ли вообще ничего не предпринимать? Когда-нибудь похитителям все равно придется освободить ее, возможно, уже через несколько дней или даже часов! С другой стороны, возможно, ее освобождение вовсе не входило в планы похитителей. Могут ли они всю жизнь держать ее в этом мрачном здании? А если ее не будут держать здесь всю жизнь, но и не освободят, тогда…

Она не стала заканчивать мысль: это было слишком страшно. Больше всего ей хотелось лечь на матрас, закрыть глаза и спокойно все обдумать. Но на это у нее не было времени. До обеда оставалось, самое большее, несколько часов. Возможно, Эццо вернется даже раньше – так как поймет свой промах, или по другой причине. Тогда она упустит шанс освободить себя и маму. Второй раз такой случай, конечно, ей не представится.

Эта мысль перевесила. Катерина снова нажала на дверную ручку, на этот раз быстро, не задумываясь, чуть-чуть приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Засиженная насекомыми лампочка освещала пустое пространство. Катерина покинула камеру и снова тихо прикрыла дверь. Чем позже ее бегство будет обнаружено, тем лучше.

Она совершенно не задумывалась о следующих действиях. Да и что она могла придумать? Она не знала, где находится, знала только дорогу к кухне и ванной. Но были и другие ответвления коридора, а за ними – новые коридоры. Один из них вел на свободу, и где-то здесь же должна была находиться ее мать.

Девочка приняла решение действовать по обстоятельствам. Если она найдет мать и сумеет ее освободить, это будет, конечно, лучше всего. Но если она сначала обнаружит путь к свободе, то выберет его, чтобы как можно скорее привести помощь для матери. Одна она вряд ли сможет справиться с похитителями. Но куда ей свернуть: направо или налево? От этого решения могло зависеть очень многое. Дорогу направо она уже знала, по крайней мере, до кухни. И потому Катерина свернула налево. Возможно, там было ее спасение.

Она шла не медленно, но и не очень быстро. Света здесь, внизу, было мало. Она не хотела споткнуться и вывихнуть ногу или привлечь внимание похитителей. Метров через двадцать или тридцать коридор раздваивался. Катерина снова выбрала дорогу по левую руку, но это было ошибкой. Она прошла лишь несколько метров, когда услышала приближающиеся торопливые шаги и кто-то показался из-за угла, примерно в двадцати метрах от нее. Эццо! Оба застыли, когда их взгляды встретились: Катерина – от страха, а бородач – от неожиданности. Очевидно, он еще не понял, что забыл запереть камеру. Катерина не знала, что он здесь делает, да это и не играло никакой роли. Она резко развернулась на каблуках и побежала назад по той же дороге, по которой пришла сюда.

Она услышала, как Эццо кричит у нее за спиной:

– Девочка на свободе! Помогите! Девочка сбежала!

Теперь Эццо не единственный, кто будет ее преследовать. Сердце Катерины выпрыгивало из груди, и она побежала еще быстрее. У развилки, где она выбрала левый коридор, она теперь свернула направо, в коридор, который изгибался широкой дугой. Чем дальше она продвигалась вперед, тем темнее становилось вокруг. С ужасом Катерина поняла, что здесь не было освещения. И это оказался не коридор, а тупик. То, что она приняла за коридор, было просто выемкой в необтесанном камне, и дальше хода не было! Или же был? Катерина обнаружила дыру в скале, примерно в полуметре от земли, достаточно широкую, чтобы протиснуться в нее, если удача будет на ее стороне. Но куда ведет эта дыра?

Девочка уже слышала быстрые шаги и тяжелое дыхание Эццо. Сейчас он возникнет у нее за спиной, и будет слишком поздно.

Катерина поспешно сняла куртку и бросила ее в дыру в скале, а затем пролезла сама. Дыра была немного узкой, и девочка поцарапалась, пока пролезла, но это было не страшно.

На другой стороне было еще темнее и пахло плесенью. Катерина подобрала куртку и побежала в темноту.

Внезапно рядом с ней по голой скале мелькнул луч света и сзади прозвучал умоляющий голос:

– Вернись и помоги мне! Тогда я тоже тебе помогу!

Она остановилась и оглянулась. Это был Эццо. То, что она увидела, при других обстоятельствах развеселило бы ее. Эццо попытался последовать за ней через дыру в скале, и теперь он застрял. Крепко застрял. Он не мог пролезть ни вперед, ни назад. Эццо выглядел так, будто его тело заканчивалось где-то посередине груди. Человек без живота! В правой руке он держал карманный фонарик, и луч света застыл на лице Катерины.

– Помоги мне, тогда я помогу тебе! – снова крикнул Эццо.

Можно ли ему верить? Или это ловушка? Притворяется ли Эццо, будто застрял, лишь бы убедить ее подойти? Катерина осторожно приблизилась к нему. Нет, он не притворялся. Дыра просто оказалась слишком тесной для него. Но действительно ли он собирается вступиться за нее?

– Вы правда поможете мне? – спросила Катерина, когда до него оставался один метр.

– Ну конечно, я же сказал!

– Что с моей мамой?

– О чем это ты? – вопросом на вопрос ответил Эццо с таким видом, как будто совершенно не понимал, о чем говорит Катерина. Впрочем, он тут же улыбнулся, но улыбка его показалась ей натянутой.

– Ах да, твоя мама. Естественно, я и ей помогу.

Катерина не поверила ему. Она не могла ему поверить, после того как увидела озадаченное выражение его лица. Девочка быстро натянула куртку, присела, набрала обеими руками земли и швырнула ее в лицо Эццо. Он зажмурился и стал отплевываться. В этот момент Катерина схватила его карманный фонарик. Освещая себе дорогу трофеем, она побежала прочь от Эццо, выкрикивавшего ей вслед оскорбления. Она просто бежала и бежала вперед, и постепенно его голос становился тише. При этом Катерина думала о том, какой смущенный вид у него был, когда она упомянула о матери. Слезы текли у нее по щекам.

58

Сан-Вито

Пауль чувствовал себя неуютно в одежде, которую Людовико Анфузо одолжил ему, пока не высохнут его собственные вещи. Рукава свитера заканчивались чуть ниже локтей, а брюки выглядели на Пауле как бриджи. Анфузо тем временем сварил овощной суп. Они хотели накормить Фраттари, но тот уже заснул.

– Нужно дать ему немного отдохнуть, – предложил Анфузо. – Силы ему еще пригодятся. Давайте поедим, а вы пока расскажете все, что мне следует знать.

Пауль начал рассказ со своих снов и сообщил бывшему иезуиту все, что произошло за последние несколько дней. Он только опустил несколько деталей, таких как тяжелая болезнь генерала ордена. Также он поведал Анфузо о том, о чем, собственно, должен был молчать, поскольку сказать об этом можно было только преподобному генералу. Но Паулю нужно было кому-нибудь довериться, и он решил открыться гостеприимному хозяину. Кроме того, Анфузо, благодаря своему опыту в делах, которые обычные люди назвали бы сверхъестественными, возможно, был тем самым человеком, который сумеет помочь ему. Поэтому Пауль рассказал ему также о настоящей могиле Петра и о том, что Финчер говорил о Ренато Сорелли и о нем самом. Анфузо терпеливо слушал и только время от времени задавал уточняющие вопросы. К своему удивлению, Пауль понял, что ни один эпизод из его рассказа не вызвал изумления у собеседника.

Когда он поделился своим наблюдением с Анфузо, тот улыбнулся.

– Если бы вы видели и слышали все то, что видел и слышал я, вас тоже было бы нелегко удивить, синьор Кадрель.

– Но разве вы не понимаете? Если Финчер прав по всем пунктам, то я – кто-то вроде сына дьявола.

Анфузо наклонил тарелку и вылил остатки супа в ложку.

– Успокойтесь. Это древнее существо, якобы скрытое под настоящей могилой Петра, – вовсе не обязательно тот самый сатана. Демонов на свете много. Уж я-то знаю, о чем говорю.

– Но и тогда я все равно одержимый, разве нет?

Анфузо с наслаждением доел последнюю ложку супа, закрыв глаза от удовольствия.

– Даже если повар – я сам, я не могу не похвалить суп. В такую скверную погоду у него вкус лучше, чем у самого дорогого и изысканного блюда. – Он вновь открыл глаза и посмотрел на Пауля. – Я уже довольно давно наблюдаю за вами, но не вижу никаких признаков демонической одержимости, синьор Кадрель. Единственное, чем вы, во всяком случае, кажетесь мне одержимым, так это – вполне понятным страхом и стремлением узнать правду. Вы – человек из плоти и крови, вы можете плакать, и смеяться, и получать травмы. – И он указал на пластырь на затылке Пауля. – Было очень больно, верно?

– Еще как. И вчера, когда Фраттари швырнул меня через всю палату головой о стену, и во второй раз. Но ведь моя способность ощущать боль – еще не доказательство, синьор Анфузо! Разве Фраттари не будет испытывать такую же боль?

Анфузо вертел в пальцах пустую суповую ложку.

– Возможно. А возможно, и нет. Это зависит от демона, который овладел им.

– Вы считаете его одержимым?

– После всего, что вы мне рассказали, я уверен в этом. Впрочем, через полчаса мы будем знать это наверняка.

Когда Пауль и Людовико Анфузо вошли в комнату для гостей, чтобы подготовить Фраттари к «ритуалу», как выразился Анфузо, писатель не спал. Он спокойно лежал на кровати и смотрел на них, широко открыв глаза. Паулю показалось, что в его взгляде сквозит страх. Подозревал ли Фраттари, что ему предстоит пережить? Боялся ли он завладевшего им демона? Анфузо склонился над ним.

– Вы меня понимаете, синьор Фраттари?

Глаза писателя еще сильнее расширились, но это оказалось его единственной реакцией. И она не изменилась, когда Анфузо еще два раза обратился к нему.

Анфузо повернулся к Паулю.

– Досадно. Я хотел бы получить его согласие. По правилам Святого престола я должен был бы позаботиться, помимо этого, еще и о независимых отзывах врачей и психиатров, которые рекомендовали бы проведение экзорцизма как дополнение к медицинско-научному лечению, или вместо него. У нас всего этого нет, и то, что мы делаем, незаконно. Если в результате наших действий синьор Фраттари пострадает или, чего доброго, вообще умрет, мы понесем ответственность, в том числе и уголовную.

– Я понимаю, – ответил Пауль. – Я уже подвел себя под статью – тем, что похитил Фраттари. Но у меня нет права втягивать в это еще и вас. Наверное, я совершил ошибку, приехав сюда. Я просто не знал, к кому еще обратиться. Если вы решите не делать этого, синьор Анфузо, я на вас не обижусь.

– Я делаю то, что должно. Ради правды, но также и ради того, чтобы помочь измученной душе. Я не впервые преступаю грань закона. – Анфузо подмигнул Паулю. – Так как мы теперь сообщники, давайте обходиться без ненужных формальностей, Пауль. Зовите меня просто Вико. Мой брат всегда называл меня именно так.

Они провели Фраттари в пристройку, которую Анфузо подготовил для проведения ритуала. Пауль решил, что она похожа на маленькую уединенную капеллу. В помещении горели свечи, а из шарообразного сосуда поднимался тяжелый аромат ладана. На стенах висели большое распятие и несколько картин на религиозные темы. Уже у дверей тело Фраттари налилось силой. Писатель сразу перестал казаться безучастным. Он внимательно осмотрелся, и дыхание его участилось.

– Его нужно посадить вон в то кресло, быстрее! – приказал Анфузо.

Это было большое удобное кресло с подголовником, в котором хрупкая фигура Фраттари почти утонула. Анфузо, наверное, выбрал именно это кресло, чтобы Фраттари не причинил себе вреда во время ритуала.

Анфузо и Пауль сели на стулья напротив Фраттари. Анфузо достал из кармана брюк цепь, на которой висел крест размером с ладонь, и повесил ее на тонкую шею Фраттари. Писатель позволил ему это сделать, хотя и окинул его скептическим взглядом. Дыхание его все учащалось.

Пауль почувствовал, как изменилась атмосфера в помещении.

Холод пополз по его членам, ему неожиданно стало нехорошо. Больше всего ему хотелось выскочить отсюда и спрятаться под теплым одеялом. Действительно ли причиной был один только холод или нечто больше? Боялся ли он?

– Демон начинает реагировать и хочет запугать нас, – объяснил Анфузо. – Пришло время выманить его. Пожалуйста, Пауль, заговорите с синьором Фраттари о катакомбах!

Пауль собрался с силами и сосредоточился на писателе.

– Синьор Фраттари, что вам известно о римских катакомбах? Какую тайну вы обнаружили? И что говорится о ней в вашей рукописи?

Когда Пауль уже решил, что его вопрос останется без ответа, Фраттари разомкнул уста и произнес глубоким голосом:

– Не задавай такие глупые вопросы, дурак! То, что ты хочешь узнать, принесет тебе смерть!

Анфузо, кажется, только этого и ждал. Он с любопытством наклонился вперед и спросил:

– Кто это говорит?

– Я! – произнес глубокий голос так громко, что Паулю показалось, будто пол и мебель задрожали.

– Ты настолько незначителен, что у тебя нет имени? – продолжал Анфузо.

– Вы оба незначительны, – возразил замогильный голос. – Почему я должен оказывать вам честь, называя свое имя?

– В твоем имени мало чести, – спокойно сказал Анфузо. – Ты хочешь утаить его потому, что оно слишком незначительно.

– У меня больше имен, чем ты можешь себе представить, человек, и каждое из них значительнее твоего.

Анфузо издевательски рассмеялся.

– И я должен тебе верить, хотя ты не хочешь назвать ни одного из них?

Пауль понял, почему Анфузо прикладывал столько сил, чтобы выяснить имя демона. Если бы они узнали имя, то смогли бы обратиться к нему, а это было ключом к тому, чтобы получить над ним власть. Во всяком случае, он когда-то прочитал об этом, еще когда сам занимался экзорцизмом.

– Если это поможет тебе, человек, то называй меня Янус! – Фраза пронеслась по помещению, подобно урагану, и огни свечей задрожали.

Необычное имя для демона, подумал Пауль. Янус – так звали одного из древнейших римских богов, бога начала и конца, который был также богом входов и выходов, дверей и ворот. Анфузо взял что-то с буфета – это оказалось деревянное распятие длиной примерно двадцать сантиметров – и быстрым движением сунул его прямо под нос Фраттари.

– Я приказываю тебе, Янус, именем Отца, Сына и Святого Духа покинуть это тело и эту душу!

И он громко прочел «Отче наш». Фраттари задрожал всем телом. Но дрожал не только человек – нет, содрогалось и тяжелое кресло, в котором он сидел.

– Жалкий пес! – воскликнул голос демона, а по ту сторону единственного окна небо расколола еще одна молния. – Как можешь ты считать себя могущественнее Януса?

К звуку ужасных слов примешался раскат грома, и окно разбилось. Буфет, с которого Анфузо взял распятие, вспыхнул, и прямо рядом с экзорцистом взметнулись языки пламени.

59

Катерина

Катерина бежала все дальше, пока не перестала слышать голос Эццо. С помощью фонарика она сможет отыскать дорогу в темных холодных коридорах, хоть и не знает даже, где находится или куда ведет коридор, по которому она бежит. Девушка даже не запомнила дорогу, по которой шла. Она хотела только, чтобы между ней и Эццо пролегло как можно большее расстояние. Совершенно определенно Эццо был не один: она слышала, как он зовет своих сообщников. Или у него была только одна сообщница, синьора Джиральди? Как бы то ни было, рано или поздно кто-нибудь освободит его, и когда это произойдет, Катерина должна быть как можно дальше от этого места. Теперь, когда она была совсем одна, ничего не слышала, кроме собственного дыхания, и ничего не видела, кроме голой скальной породы, ее охватило сомнение. Правильно ли она поступила? Катерина медленно провела лучом света по необтесанному камню. Коридор перед ней уходил дальше в глубину, а слева и справа поднимались каменные стены. Здесь, в отличие от системы коридоров, где ее держали под стражей, ничто не указывало на присутствие человека. Конечно, эти коридоры должны были проложить человеческие руки, но сколько времени с тех пор прошло? Возможно, десятилетия или столетия, или даже тысячелетия. Прятались ли в этих коридорах от своих преследователей первые христиане или другие враги римской империи? Катерина не могла бы этого сказать. Она очень плохо знала историю, так как на занятиях синьоры Петаччи голова у нее была в основном занята другим. История всегда казалась ей скучной. Зачем уделять внимание тому, что уже нельзя изменить? Только теперь Катерина отчасти поняла пользу истории. Если бы она больше интересовалась прошлым, то, возможно, знала бы что-нибудь об этих коридорах и смогла бы найти путь наружу.

Теперь, оказавшись в таком затруднительном положении, Катерина пожалела о своем безразличии и пообещала себе исправиться. Она поклялась всегда внимательно слушать синьору Петаччи, если когда-нибудь выберется из этого лабиринта. Если бы она только была сейчас в школе или дома, с мамой! Она вспомнила, как озадаченно посмотрел на нее Эццо, когда она заговорила о матери, и как он спросил: «Что ты имеешь в виду?»

«Наверное, он неправильно меня понял», – внушала она себе. С ее матерью не могло – это просто исключено, с ней ничего плохого не могло случиться, только не с мамой!

И тут в голову девочке пришла мысль, подарившая ей утешение и надежду. Возможно, ее мать вовсе не находится в руках этих людей. Они уверяли Катерину в обратном, но это могло быть ложью. Да, это просто ложь! Данное соображение немного успокоило ее и придало сил. Катерина продолжала идти, но уже примерно через двадцать метров свет начал мерцать и становиться слабее. Она испуганно остановилась и выключила фонарик. Батареи вот-вот должны были разрядиться. Естественно, она догадывалась, что когда-нибудь это случится. Но так быстро?

Ее снова охватило отчаяние. Как она будет ориентироваться здесь без света? Может, ей лучше вернуться по той дороге, по которой она пришла сюда, и громко позвать на помощь? У Эццо и синьоры Джиральди есть свет, еда, вода, туалет, и там она была не одна.

Стоя в темноте, Катерина обдумывала возможные действия, пока не решила наконец идти вперед и искать дорогу к свободе. Ее риск на протяжении прошедшего часа не должен оказаться напрасным.

Она стала медленно искать дорогу на ощупь, чтобы не споткнуться и не удариться. Карманный фонарь она все еще сжимала в руке. Заряда батарей, конечно, хватит на то, чтобы время от времени включать на секунду свет и примерно ориентироваться в пространстве. Кроме того, тяжелый фонарь можно использовать как вспомогательное оружие.

И тут земля внезапно ушла у нее из-под ног и Катерина потеряла равновесие. Она услышала, как крошится скальная порода, в глаза ей попала пыль. Она сильно ударилась обо что-то, грязь и пыль набились в ее открытый от страха рот. Девочка кашляла, отплевывалась и задыхалась.

Не сломала ли она себе что-нибудь? Если верить ощущениям, с ней ничего плохого не случилось, если не считать несколько легких ушибов и царапин.

Катерина лежала на левом боку. Когда она попыталась подняться, под ней что-то захрустело и кто-то прикоснулся к ее лицу. Будто чья-то холодная рука погладила ее по щеке.

Девочка поспешно включила фонарь, который по-прежнему крепко сжимала в руке. На ее лице действительно была рука, костлявая лапа мертвеца. А меньше чем в полуметре от нее лежал череп. Он будто улыбался ей. Охваченная паникой, Катерина огляделась. Но куда бы ни падал ее взгляд, всюду она видела кости и черепа, скелеты на скелетах. Катерина закричала. Она кричала и не могла остановиться.

60

Сан-Вито

Дико пляшущие языки пламени казались огненными руками, тянущимися к Людовико Анфузо. Издав сдавленный крик, экзорцист вскочил со стула и шарахнулся в сторону.

На диване, который стоял в углу помещения, лежало одеяло в крупную клетку. Пауль схватил его и стал бить им по горящему буфету, пока огонь не погас. Пахло горелым, но в комнате было не особенно жарко. Наоборот, Пауль дрожал от холода.

– Странное попадание молнии, – тяжело дыша, заметил он.

– Это не молния, – возразил, отдуваясь, Анфузо, и сел на диван. – Это был он!

И экзорцист посмотрел на Фраттари, тихо сидевшего в кресле. Двигались только мышцы его лица: оно кривилось, корчилось, пока не превратилось в ухмыляющуюся гримасу под аккомпанемент гортанного смеха. Демон, назвавшийся Янусом, насмехался над ними.

– Глупцы! – прогремел, отдаваясь эхом, его голос. – Вы действительно верите, что можете тягаться со мной?

Анфузо, явно глубоко потрясенный, ответил:

– Ему нельзя позволить одолеть нас. Прикажите ему покинуть тело Фраттари, Пауль!

Пауль снова сел, сосредоточился на ухмыляющемся лице, которое почти ничем не напоминало лицо старого Фраттари, и произнес те же слова, которые недавно сказал Анфузо:

– Я приказываю тебе, Янус, именем Отца, Сына и Святого Духа покинуть это тело и эту душу!

Затем он громко прочитал «Отче наш». Дойдя до середины молитвы, Пауль почувствовал, как что-то сдавило ему горло, как будто он проглотил слишком большой кусок. Кусок застрял у него в горле и почти перекрыл доступ воздуха.

– И остави нам долги наши, яко же и мы оставляем должникам нашим…

И замолчал. Шатаясь, Пауль вскочил и попытался выдавить то, что находилось у него в горле. Только теперь он заметил, что руки его давно уже сомкнулись вокруг шеи и что он сам перекрывает себе доступ воздуха. Он хотел разжать руки, но не сумел. Они словно приклеились и продолжали душить его.

Анфузо соскочил с дивана, склонился над Фраттари и снова сунул ему под нос распятие.

– Я приказываю тебе, Янус, именем Отца, Сына и Святого Духа покинуть это тело и эту душу!

Когда Анфузо начал читать «Отче наш», Пауль вернул контроль над собой. Он оторвал руки от шеи, с трудом сделал жадный вдох и уставился на свои пальцы, как на что-то чужое, как на исполнителей чужой воли.

И так оно и было, подумал он. Когда Пауль осознал, насколько близко он был к тому, чтобы покончить с собой под влиянием чужой силы, воспоминание о собственной беспомощности и зависимости сменилось страхом. Он решил, что понимает теперь, как чувствовал себя Людовико Анфузо, когда его навещали злобные демоны. Но в этом понимании было и некое утешение. Во время поездки сюда Пауль думал, что ни у кого в этом мире нет судьбы, которую хотя бы отчасти можно было сравнить с его судьбой. Теперь же он осознал, что очень многим приходится переживать не только чрезвычайно трудные, но и необычные испытания, чтобы достичь блаженства души. Пауль был всего лишь одним из них, Людовико Анфузо – еще одним.

– Глупцы, глупцы, глупцы! – бесновался замогильный голос, пока Анфузо читал молитву. – Я уничтожу вас!

Что-то, звонко жужжа, понеслось из разбитого окна прямо к Анфузо. Пауль прыгнул к нему и вовремя увлек за собой на пол. Что-то пронеслось мимо них и разлетелось, ударившись о противоположную стену, на множество крохотных осколков.

– Что это было? – спросил Пауль, все еще лежа на полу.

– Кусок стекла из оконной рамы. Он мог бы рассечь мне горло.

Они встали, и Анфузо строго посмотрел на Фраттари, по-прежнему сидевшего в кресле с искаженным лицом.

– Янус – очень сильный демон, сильный и опасный. Пора положить всему этому конец. Делайте, как я, Пауль!

Снова Анфузо сунул распятие под нос Фраттари, и снова приказал демону убираться, и снова прочитал «Отче наш». Пауль достал крестик, который он всегда носил на цепочке на шее, и поднял его рядом с распятием. Он повторил приказание демону покинуть тело и душу и тоже начал читать «Отче наш». Они читали молитву не торопясь, как будто пели канон.

Снова в лице Фраттари что-то изменилось. Пауль никогда еще не видел ничего, что бы так соответствовало выражению «дрожать от ярости». Но «ярость» в данном случае была слишком слабым словом. Пожалуй, следовало бы сказать «бешенство». На лице Фраттари дрожал каждый нерв, и с такой силой, как будто кожа могла в любую секунду отделиться от костей. Во взгляде его не осталось ничего человеческого.

Невидимая сила бушевала в комнате, опрокидывая мебель и швыряя мелкие предметы, будто подхваченные вихрем, о стены. Одновременно стало ужасно холодно, и всепоглощающий страх охватил Пауля. Он тоскливо посмотрел на дверь и с трудом подавил жгучее желание немедленно выбежать на улицу. Но в следующую секунду все стихло. За одно мгновение ужасная буря улеглась, в комнате снова воцарилась нормальная температура, а выражение лица Фраттари стало хоть и испуганным, но обычным. Холодный пот блестел на лбу Пауля, дыхание его было прерывистым.

Анфузо окинул писателя быстрым взглядом, снова высоко поднял распятие и произнес:

– Именем Отца, Сына и Святого Духа, оставь это тело и эту душу, Янус, и никогда не возвращайся!

Подчиняясь взгляду экзорциста, Пауль прочитал «Отче наш» вместе с ним.

Людовико Анфузо улыбнулся, но вид у него был измученный.

– Хорошая работа, Пауль. У вас действительно есть способности к экзорцизму. Тот, кто может сопротивляться такому демону, как Янус, должен быть сделан из очень крепкого материала.

– Я совершенно не понимаю, что именно прогнало его, – признался Пауль. – Только распятие и молитвы? Так просто?

– Это было вовсе не просто, да вы испытали это на себе. Распятие, заклинания и молитвы – всего лишь вспомогательные средства, скорее для нас, людей, чем для потусторонних существ. Януса прогнала наша твердая воля. Он использовал всю свою силу, но ничего не смог с нами поделать, так как мы доказали свою веру в Бога. Господь ведет нас темной ночью, а также в стране злых духов. – Анфузо посмотрел Паулю в глаза. – Вы должны сохранить эту веру в Бога и свою твердую волю для того, что еще вам предстоит. А теперь мы должны позаботиться о синьоре Фраттари.

Он смотрел на них с легким недоумением, но в то же время взгляд его был полон такой ясности, какой Пауль никогда еще у него не замечал. И в его светлых глазах читалось еще кое-что: благодарность.

– Спасибо, что освободили меня! Я не знаю, как вы это сделали, но буду вечно благодарен вам за это.

Анфузо махнул рукой.

– Не стоит благодарности, синьор. Мне вполне достаточно знать, что мы освободили одержимую душу. Наверное, вы теперь хотите немного поспать?

Фраттари кивнул.

– Сон, пожалуй, пойдет мне на пользу.

Пауль отвел его назад, в комнату для гостей, и, едва успев лечь, старик закрыл глаза. Когда Пауль вернулся в пристройку, Анфузо уже начал наводить порядок.

– Похоже на поле битвы, – заметил Пауль.

– Так и есть, – ответил Анфузо и смел осколки в кучу. – Это каждый раз новая битва, и каждый раз мне все тяжелее ее выигрывать. Но, возможно, это оттого, что я уже немолод. Мне нужен кто-то вроде вас, Пауль, кто бы продолжил мою работу.

Пауль указал на опрокинутую мебель и полусгоревший буфет, от которого исходил едкий запах.

– Честно говоря, Вико, я не уверен, что смогу достаточно долго противостоять чему-то подобному.

– Я думаю, сможете. Учитывая, что это ваш. первый практический опыт экзорцизма, вы сражались более чем достойно.

– Может, и так. – Пауль внезапно широко улыбнулся, окинув взглядом царящий впомещении хаос. – Но смогу ли я найти такую страховую компанию, которая станет регулярно оплачивать нечто подобное?

61

Сан-Вито

Через час Пауль и Людовико Анфузо кое-как прибрали разоренную комнату и закрыли растрескавшееся окно брезентом.

– Как только распогодится, я снова подниму брезент, – сказал Анфузо. – Тогда запах гари быстрее улетучится. А пока он не выветрится, я не забуду Януса.

У Пауля от сильного запаха тоже неприятно щекотало в носу. Он еще раз пережил тот критический миг, когда демон вылетел из Фраттари и пронесся по помещению, подобно вихрю.

– На какое-то мгновение я подумал, что здесь камня на камне не останется.

– Потому я и соорудил эту пристройку. В крайнем случае, я могу все снести и отстроить заново.

Гроза стихла, но дождь шел с неослабевающей силой. Снаружи, хотя до вечера было еще далеко, было так темно, что казалось, будто край земли находится рядом с границами усадьбы Анфузо.

– Где сейчас Янус? – спросил Пауль, когда они покинули пристройку. – То есть он еще где-то рядом, в доме?

– Трудно сказать. Исходя из своего опыта, могу сказать, что наши понятия о пространстве и времени на демонов не распространяются. Он может быть здесь и в то же время – совсем в другом месте. Возможно, он находится возле нас, просто мы не видим его. Вот почему справиться с этими существами так трудно. Однако главное, что он не внутри нас!

– Что защищает нас от них, Вико, – только наша вера?

– Только? Странно слышать подобное из уст иезуита. Вера – самое сильное оружие, которое у нас есть. Вы только что испытали это на себе.

Они умылись и переоделись. Затем Анфузо попросил Пауля подождать его в библиотеке, занимавшей вытянутое помещение, окна которого выходили на заднюю часть усадьбы с большими скульптурами. Пауль рассматривал каменные создания, с помощью которых Анфузо пытался стать господином мучивших его духов. Ему стало неловко за то, что он привел в дом экзорциста очередного демона. Может, Анфузо проверял стойкость своей веры, когда смотрел в глаза каменным чудовищам? Пауль, во всяком случае, был рад, что из-за плотной пелены дождя он видел лишь неясные контуры статуй.

Анфузо вошел и поставил поднос с горячим чаем и печеньями на низкий столик, чья почкообразная форма делала его похожим на реликт из пятидесятых или шестидесятых годов прошлого столетия.

– Садитесь и угощайтесь, Пауль. Теперь мы можем немного расслабиться. Я только что от синьора Фраттари. Он еще спит; в его случае сон – лучшее лекарство.

Перед тем как сесть, Анфузо взобрался по низкой лесенке, достал с полки тяжелый фолиант и положил его рядом с подносом. Пауль с ужасом посмотрел на тисненые золотом цифры, украшавшие обложку: 666.

– Эта книга Жерардо Сарфатти, мягко говоря, не первой свежести, но по-прежнему считается фундаментальным трудом в отношении того, что касается истории и интерпретации так называемого числа зверя. В свое время я многое из нее почерпнул. Для таких, как я, все, что имеет отношение к дьяволу, представляет интерес. Возможно, именно поэтому мой брат хотел посоветоваться со мной. Он обязательно должен был обратиться ко мне.

– Он не решился подвергать вас опасности, но за него это сделал я.

– Все в порядке, Пауль. Бог требует, чтобы мы помогали ближнему своему. Живя отшельником, я иногда забываю об этом. Очевидно, именно я виноват в том, что Джакомо не доверился мне. Я сам в последнее время не стремился к общению. Может, он был бы сейчас жив!

– Или его убийцы убили бы также и вас и поставили вам на лоб печать числа дьявола.

– Собственно, это число человека, как написано в Откровении Иоанна Богослова: «Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть».[16]

– Человек, в котором воплотился дьявол? – спросил Пауль. – Одержимый сатаной так же, как Фраттари – демоном Янусом? Или даже человек, чей род ведет свое начало от дьявола?

– Согласно Откровению, любая из этих возможностей вполне реальна. Там говорится, что дракон отдал зверю свою власть, и трон, и великую силу. Дракон – это сатана, дьявол, падший ангел.

– Но Финчер упоминал о древнем божестве, злой силе, а не о сатане как таковом.

Анфузо указал на одну из заставленных книжными полками стен.

– Там целые ряды книг, в которых тщательно анализируется вопрос, существует ли сатана вообще. Что касается меня, я считаю такое мнение скорее ошибочным.

– Хотя вы имеете дело с демонами, которые являются вам в совершенно определенном виде.

Сказав это, Пауль снова посмотрел наружу, где стояли кошмарные статуи.

– Вы попали в яблочко, Пауль. Демоны действительно появляются в определенном виде. Но это просто демонстрация, чтобы мы могли воспринимать их; то же и с именами. То, что пугает меня, не обязательно напугает и вас. Возможно, вы бы увидели того же самого демона в совершенно ином облике.

Пауль махнул рукой в сторону окна.

– Так, значит, эти страшилища – просто отражение вашего восприятия, именно вашей фантазии.

– С одной стороны, да. Причем нельзя забывать, что зло реально. Это составная часть нашего мира, с тех пор как оно взбунтовалось против Бога. И до тех пор, пока мы, люди, потворствуем ему и не отворачиваемся от него, оно останется составной частью нашего мира – нашей составной частью. Мы придаем ему форму и вид, даем ему имя – сатана, дьявол или Люцифер. Мы – зло, и в то же время мы – сила, которая побеждает его.

– Если я вас правильно понял, то вы считаете этого древнего, злого бога, о котором говорил Финчер, воплощением злой силы, одним из многих.

– Да, во всяком случае, судя по всему, могущественным. Рим построил свою империю на войне и подчинении, на порабощении и смерти.

– Но неужели возможно, чтобы современные люди, мой отец и я, происходили от такого бога?

– Я бы не стал непременно рассматривать это в плане физического происхождения, если вы об этом. Вы мне кажетесь человеком из плоти и крови, таким, у которого из-за демонов на лбу выступает холодный пот.

– Но как же мои сны? Я ведь предвидел смерть вашего брата.

– Это вряд ли делает вас сверхчеловеком, или нечеловеком, или демоном, или дьяволом. Я знаю многих людей, которым во сне являются вполне реальные вещи. Не просите меня объяснить этот феномен, такими делами занимаются другие. В некоторых случаях, пожалуй, важную роль играет психологический момент. Когда мы спим, наше подсознание имеет дело с тем, что может случиться, проигрывает различные варианты, формирует ожидания и опасения. Это вообще можно объяснить с помощью математики – время от времени мы грезим о том, что в результате действительно происходит. Я знаю, в вашем случае речь идет немного о другом. Ваши сны были очень яркими и насыщенными. Возможно, в них и правда скрывается нечто большее, что как-то связано с той злой силой, за которой наблюдает настоящая могила Петра.

– Все это так туманно, – слабым голосом произнес Пауль. – Все связано с числом зверя. Никто не знает, что оно должно нам сообщить.

– Не совсем так. – Анфузо раскрыл книгу и стал искать нужную страницу. – Ага, вот оно. Сарфатти пишет: «Обозначение 666 как человеческого числа с высокой вероятностью указывает на определенного человека, так что мы должны понимать последовательность цифр как код его имени или другого вида обозначения его личности. В качестве метода дешифровки этого кода можно рассматривать гематрию».

– Гематрию? Что это?

– С помощью гематрии можно определять числовые значения букв, – объяснил Анфузо. – Ни в древнееврейском языке, ни в древнегреческом нет специальных знаков для чисел. Они записываются с помощью букв. Первая буква соответствует единице, вторая – двойке, третья – тройке, и так далее. Каждое слово в обоих языках может также являться числом. Когда хотят закодировать слово, в качестве кода можно взять сумму числовых значений имени на древнееврейском или древнегреческом языке. Сарфатти в своей книге также исходит из такого кода в Откровении. Для ранних христиан, пишет он, такой код был легко узнаваем, а значит, легко поддавался расшифровке.

– Но насколько мне известно, никто до сегодняшнего дня так и не понял, что стоит за числом 666.

– Никто не может доказать, что именно за ним стоит, хотя существует много различных и в разной степени достоверных теорий. Известнее всего, пожалуй, та, согласно которой за данным числом скрывается император Нерон: долгое время он был непопулярен у христиан, поскольку преследовал их. Если взять еврейский вариант написания имени императора Нерона, Néron Kesar (Нерон Кесарь), то действительно в итоге получится 666. Гласные звуки «а» и «е» в древнееврейском не записывались. Затем можно сложить сумму и в греческом написании, разумеется, только в том случае, если и здесь считать по еврейскому принципу. Даже одно только имя «Нерон», взятое в латинском написании, подходит к зверю из Апокалипсиса. Здесь, правда, получится только 616, но такую цифру действительно можно обнаружить в более старых списках Откровения, вместо 666. Один из отцов Церкви, Ириней Лионский, объявил именно 666 правильным вариантом, и потому мы встречаем его в современных переводах.

У Пауля голова шла кругом. Он отхлебнул чая и вздохнул:

– Это сложнее, чем юриспруденция. Но Нерон в роли сатаны? Насколько мне известно, современные историки судят его куда менее сурово.

– Что лишь доказывает, что результат такой дешифровки существенно зависит от соответствующих ожиданий. В истории человечества неоднократно случалось, что людей, которых хотели выставить в черном цвете, называли пособниками дьявола просто из-за очень размытого истолкования числа зверя. Это проклятие коснулось и Джона Нокса, и Мартина Лютера, и Наполеона, и Гитлера, и даже Билла Гейтса.

Анфузо продолжил рассказ о разнообразных возможностях истолкования числа дьявола, но Пауль не мог больше его слушать: его мысли занимало кое-что из того, что Анфузо сообщил о Нероне.

– О, я вижу, вы не совсем понимаете, о чем я, – заметил Анфузо. – Прошу простить меня за мой пространный доклад. Мы, в конце концов, не в аудитории. Но вы должны всегда быть готовы к подобной болтливости, если посещаете кого-то, кто живет так уединенно, как я. Если уж я получаю возможность побеседовать, да еще и на одну из любимых тем, меня не остановить.

– Дело не в этом. Я бы охотно еще вас послушал, но меня мучит одна мысль. Вы ведь сказали, что одно только имя Нерона также дает в итоге сумму числа дьявола в его латинском написании, если принять старый вариант, 616.

– Правильно. Этот вариант, впрочем, можно обнаружить также в Цюрихской библии Ульриха Цвингли, которая вообще заслуживает похвалы за точность и научную достоверность. Но что показалось вам необычным?

– Я ведь рассказывал вам о визите в горный монастырь, где я встретил свою мать. Когда она заговорила о моем отце, Ренато Сорелли, то употребила сокращенную форму его имени, которую она, пожалуй, использовала чаще, чем полное имя. Она называла его «Рено».

Прошло несколько секунд, прежде чем Анфузо понял, что Пауль имеет в виду. Пауль явно видел, как на худом лице экзорциста отражается ход его мыслей. «Неро» (в латинском написании) или «Рено» состояли из одних и тех же букв, только в разной последовательности. Оба имени могли соответствовать числу дьявола, если брать 616 вместо 666.

– От такого умозаключения просто так не отмахнуться, – заметил наконец Анфузо. – Но на трупах в Риме стояло клеймо 666.

– Так как это более известное число, вы сами только что мне это объяснили. Финчер и его так называемые братья хотели прежде всего привлечь внимание своим тавром. – Пауль положил голову на руки и потер лоб пальцами. – Здесь царит жуткая неразбериха из чертей и демонов, подозрений и опасений. Мне уже кажется, что чем больше я узнаю, тем меньше понимаю.

Анфузо сочувственно посмотрел на него.

– Вы все равно не должны терять надежду, Пауль. Вы вошли в Общество Иисуса, так как верите в Бога. Это ваше преимущество, и оно должно стать источником вашей силы. Где царит ясность, вера не нужна.

62

Катерина

Ей казалось, что она попала в кошмарный сон. Сон, ставший явью. Будто она очутилась в одном из дешевых фильмов ужасов, которые иногда смотрела с друзьями, чтобы пощекотать себе нервы – и так, чтобы родители не знали. Ее окружали одни мертвецы, точнее, то, что от них осталось. Кости и черепа, которые лежали в скалистых нишах, как будто в ожидании Страшного суда.

Батарейки почти разрядились, и Катерина включала фонарик только три или четыре раза, да и то на несколько секунд. Но каждый раз она видела одну и ту же картину: длинные темные коридоры, обрамленные обителями мертвецов. Огромный подземный город мертвых. Если верить ощущениям, то Катерина уже несколько часов скиталась по этому ужасному месту, причем потеряла способность ориентироваться в пространстве. Теперь она, даже если бы и захотела, не смогла бы вернуться к похитителям. Голод и жажда мучили ее, но хуже всего был страх, пожиравший ее изнутри.

Она ударилась левым плечом о твердый камень, остановилась и снова попыталась включить фонарик. Яркий луч света превратился в неверное мерцание, но его хватило, чтобы составить представление о том, что ее окружает. Катерина сбилась с пути, и теперь ей нужно придерживаться правой стороны. Перед нею простиралась ступенчатая, постепенно поднимающаяся скальная порода, усеянная скелетами. Среди костей валялись остатки инструментов, бокалов и кубков.

«Предметы, которые опускают в могилу вместе с покойником», – подумала она и снова выключила фонарик. Катерина сомневалась, что это христианское погребение. Может, здесь похоронены язычники? Ей было все равно. Главное, что она единственное живое существо среди бесчисленных мертвецов. Оставался только один вопрос: как долго это будет продолжаться?

63

Сан-Вито

В утреннем халате в синюю и белую полоску, который был слишком велик ему, Альчиде Фраттари походил не на восьмидесятидвухлетнего мужчину, а на ребенка, который неожиданно проснулся и пришел в комнату родителей. Зевая во весь рот и протирая глаза, он вошел в библиотеку. Взгляд его пробежал по высоким стенам, заставленным книгами; судя по улыбке, расцветшей на его лице, ему понравилось то, что он увидел.

– Однако, синьор Фраттари, вы недолго спали, – заметил Людовико Анфузо. – Вы хорошо отдохнули?

– Я, пожалуй, никогда не смогу отдохнуть как следует. Если бы мои волосы уже не были седыми, теперь они бы поседели. Никому не пожелаю пережить нечто подобное. Слышать это из уст такого отшельника, как я, наверное, странно, но теперь мне хочется немного человеческого общения.

– Я вас прекрасно понимаю, и мне это вовсе не кажется странным. Присоединяйтесь к нам. Я приготовлю свежий чай. В такую погоду ничего лучше и не придумаешь.

Дождь, кажется, вовсе не хотел прекращаться, хотя и бросался на одинокий дом на краю дубового леса уже не с такой яростью. Похоже, он уже израсходовал свои основные силы. Или понял, что ничего не сможет поделать с тремя мужчинами в доме? Как демон, которого они победили, подумал Пауль. Победили, по крайней мере, на данный момент. Может, Янус сейчас затаился и ждет подходящего случая, чтобы нанести новый удар, как только его жертвы решат, что они в безопасности?

Анфузо вернулся, неся крепкий черный чай, и Фраттари стал жадно пить, как будто высох изнутри.

– Я должен еще раз поблагодарить вас обоих за помощь. Даже не знаю, как выразить свою благодарность.

– Просто ответьте на несколько вопросов, – предложил Анфузо.

Пауль уточнил:

– Вопросов, которые касаются вашей книги о римских катакомбах.

– Моей книги? Но она еще не вышла.

– Как раз поэтому ваш ответ так важен, – объяснил Пауль. – После того как ваша рукопись исчезла, только вы и можете сказать нам, каково ее содержание.

Фраттари раздраженно посмотрел на Пауля.

– Рукопись исчезла? О чем это вы?

– Ее выкрали те же люди, которые похитили вашего редактора, Антонию Мерино, и ее дочь. Тело синьоры Мерино нашли на Виале Ватикано, а что касается ее дочери, то, насколько я знаю, о ее местонахождении ничего не известно. Возможно, вы и в этом сумеете нам помочь.

Старик недоверчиво покачал головой, и его длинные белые волосы разметались, словно знамя на ветру.

– Тут я вам помочь не в силах. У меня такое ощущение, будто я последние несколько недель провел в каком-то трансе.

– Это чрезвычайно точное описание вашего состояния, – заметил Анфузо. – Оно не всегда, но довольно часто встречается у одержимых. Этот Янус, кажется, очень цепкий демон. Такой, который пытается контролировать жертву даже тогда, когда ему ничего не угрожает. Но прежде чем мы продолжим нашу беседу, пусть Пауль вкратце опишет вам все, что произошло. Чтобы вы поняли, почему на вас охотятся демоны, похитители и иезуиты.

Пауль так и поступил, но его рассказ получился короче, чем у Анфузо. К тому же он не стал упоминать о настоящей могиле Петра. Однако, как оказалось, в этом и не было необходимости, поскольку Фраттари заметил:

– Вы говорили о древней силе, которая якобы прячется в катакомбах. В этой связи я хотел бы спросить вас, слышали ли вы что-нибудь о настоящей могиле Петра.

Когда Пауль и Анфузо изумленно уставились на него, он улыбнулся.

– Я вижу, слышали. Тогда вы также должны знать, что эта могила служит замком для тюрьмы того бога, которого называют Стариком.

– Я впервые услышал об этом прошлой ночью, – сказал Пауль, – из уст Дэвида Финчера.

– А я – только сегодня, – вставил Анфузо. – И потому возникает вопрос: откуда это известно вам?

Фраттари скорчил виноватую мину.

– Все гораздо прозаичнее, чем вы, вероятно, считаете. Я просто долго искал, очень долго. Полжизни я хочу написать книгу о римских катакомбах. Еще несколько десятилетий назад я говорил с людьми, которых давно уже нет на этом свете, и получил доступ к редким записям. Мне оставалось просто соединить груду кусочков мозаики, чтобы натолкнуться на легенду о настоящей могиле Петра.

– Вы говорите о легенде, синьор, – уточнил Пауль. – Значит, вы в нее не верите?

– Вера для таких людей, как вы, членов монашеского ордена. Я нахожу легенды весьма увлекательными, но считаю их правдивыми, только если могу их проверить.

– Но если вы снимаете с них чары, то они перестают быть легендами, – возразил Пауль.

– Вы правы. – Фраттари, еще минуту назад пребывавший в веселом расположении духа, внезапно стал серьезным. – Действительно, в этом случае мне пришлось бы дистанцироваться от них. Тогда меня миновала бы встреча с Янусом!

Когда Фраттари упомянул о демоне, Анфузо навострил уши.

– Где произошла эта встреча?

– В катакомбах, под Иль-Джезу.

– Там есть катакомбы? – вырвалось у Пауля.

Писатель кивнул.

– Спросите лучше, под какими улицами и площадями Рима их нет: это было бы куда легче установить. Что касается Иль-Джезу, то на эту тайну меня натолкнула рукопись семнадцатого столетия. Она хранится в монастыре бенедиктинцев на Сицилии. В ней идет речь об иезуите, который служил в Иль-Джезу и подвергался жестоким гонениям со стороны руководства ордена, когда неожиданно обнаружил, что скрыто под церковью Иисуса. Вход в катакомбы находится под надгробным памятником Игнатия.

– Тот же принцип, что и у настоящей могилы Петра, – заметил Пауль. – Мертвец – сторож тайны.

– Рим полон тайн, – согласился Анфузо. – Мы, люди, никогда не раскроем их все. Но как вам удалось проникнуть в катакомбы, синьор Фраттари? И прежде всего, зачем вы туда проникли?

Казалось, этот вопрос смутил старика.

– Человек и в моем возрасте может сохранить детское любопытство. Без любопытства жизнь прожита зря, не так ли? Я, во всяком случае, хотел больше узнать о настоящей могиле Петра. В уже упомянутой древней рукописи также говорилось, что катакомбы под Иль-Джезу ведут к настоящей могиле Петра. Я не мог противиться искушению. Техническое решение не представляло такой проблемы, как вы, вероятно, полагаете. Ночью я остался в церкви, что оказалось весьма просто сделать. А дорога к входу в катакомбы была подробно описана в рукописи. Даже треск тяжелой двери, которая преграждала туда доступ, звучал не дольше десяти минут.

– Я действительно могу только удивляться, – заметил Анфузо.

Писатель смущенно хихикнул.

– В молодости я принимал участие в Сопротивлении. Был членом партизанского отряда, занимавшегося освобождением пленников. Там я и научился многим полезным вещам. – Внезапно Фраттари стал очень серьезен. – На войне, а также в последующие годы я видел много зла, но к тому, что ожидало меня в катакомбах, подготовлен не был. То, что внизу будет прохладно, я догадывался. Потому и натянул на себя длинные кальсоны и толстую куртку. Но безо всякой видимой причины неожиданно похолодало так, что у меня буквально зуб на зуб не попадал. Я подумал, что замерзну. И тогда я почувствовал, как что-то овладело мною. Я повернул назад и побежал, по той же дороге, по которой и пришел туда. И все время бесчисленные мертвецы, которые лежат в катакомбах, таращились на меня своими пустыми глазницами в голых черепах, как будто желая посмеяться надо мной. Как будто они хотели сказать: «Ну, вот теперь ты и получил свое, любопытный старый глупец!»

Легкая дрожь охватила Фраттари, который словно еще раз пережил ту ночь, когда в него вселился Янус. Анфузо сжал в ладонях правую руку писателя и держал ее так, пока Фраттари не успокоился.

– Каким-то образом я снова оказался в церкви Иисуса. Но я не мог ждать, когда ее откроют. Страх перед тем, с чем я столкнулся в катакомбах, слишком глубоко сидел во мне. Я взломал боковую дверь и убежал. С тех пор прошел почти год. Но я никогда больше не заходил в церковь, даже не приближался к ней.

– А Янус? – осторожно спросил Анфузо.

– Сначала все вроде бы шло нормально. Но через неделю, начав писать главу о тайне Иль-Джезу, я заметил, что со мной что-то не так. Во мне что-то было, и оно пыталось удержать меня от работы. Я боролся с ним, снова и снова, и в результате смог наконец дописать главу. Но со временем чужой во мне становился все сильнее.

– Демон Янус, – произнес Пауль, взволнованный рассказом Фраттари. – По крайней мере, у него подходящее имя: ведь он, похоже, стережет вход в настоящую могилу Петра. Связан ли он как-то с богом Янусом?

– Интересная мысль, – заметил Анфузо. – Согласно христианскому учению, демоны – это падшие ангелы, которых изгнали вместе с их князем, сатаной, или Люцифером, на землю, так как они восстали против Бога. С тех пор их нечистые духи преследуют людей, чтобы заставить их отвернуться от Бога. Так почему бы людям, которые жили задолго до нас, не считать этих духов божествами?

– Да, опасности подстерегают нас повсюду, – вздохнул Фраттари. – Невидимые, неосязаемые, и при этом совершенно конкретные, как те люди, которые хотели меня похитить. Очевидно, они узнали о моем открытии, но откуда?

– Думаю, что в вашем издательстве произошла утечка информации, – ответил Пауль. – Похитители оказались у вас вскоре после того, как я вместе с полицейскими заехал к синьору Монтанья. Он, правда, утверждал, что не очень хорошо знаком с вашей рукописью, но, возможно, он лжет. Или это сделал кто-то другой из издательства. Я думаю, настоящий масштаб заговора нам еще не известен. Возможно даже, что мы никогда его не осознаем. Борьба в основном происходит не на виду, и те, кто участвует в ней, тоже действуют скрытно. Откуда, например, Финчер и его братья, как он их называет, знали, что Сорелли – Ожидаемый?

– Наверное, у них есть шпион у Сыновей Старика, – предположил Анфузо.

– Возможно. Но Финчер мертв, и мы уже, скорее всего, никогда этого не узнаем.

Фраттари хотел еще что-то сказать, но неожиданно дом наполнил высокий звук.

– Это звонок у ворот, – объяснил Анфузо. – Обычно у меня за неделю бывает меньше посетителей, чем за сегодняшний день. Боюсь, это не предвещает ничего хорошего.

– Карабинеры! Открывайте немедленно, или мы атакуем здание!

Обладатель решительного голоса, слегка искаженного переговорным устройством, явно не был настроен шутить. Пауль и Анфузо, вместе подошедшие к двери, обменялись долгим взглядом, после чего Пауль ободряюще кивнул собеседнику.

– Уже иду, – сказал Анфузо.

Вместе с Паулем он вышел под дождь. Пауль, который был выше его почти на две головы, открыл над ними зонтик Анфузо. Однако как только Анфузо отпер ворота, это перестало иметь какое-либо значение.

Ворота распахнулись от удара снаружи. Анфузо потерял равновесие и упал в жидкую грязь. Пауль, в лоб которому заехала створка ворот, отшатнулся, а зонтик, описав красивую дугу, куда-то улетел.

Вооруженные люди в темной форме ворвались в усадьбу и накинулись на Анфузо и Пауля, как свора диких собак. Уже через пару секунд Пауль лежал лицом вниз, в грязи, рядом с Анфузо, окруженный карабинерами, которые грозили ему пистолетами и автоматами. На их лицах читалось крайнее напряжение. Было совершенно очевидно, что они готовы начать стрельбу по малейшему поводу.

Широкоплечий офицер с угловатым лицом, чем-то похожим на щипцы для колки орехов, выступил вперед.

– Кто из вас Пауль Кадрель?

Не успел Пауль ответить, как рядом с офицером появились Клаудия Бианки и Альдо Росси. Альдо указал на него.

– Это Кадрель, капитан Гаэтано. Человек, похитивший Альчиде Фраттари из Рокка Сан-Себастьяно.

Он, улыбаясь, повернулся к Клаудии.

– Уважаю. Ты не ошиблась, предположив, что он отвезет Фраттари к брату Анфузо.

Клаудия оставалась серьезной.

– Слово «предположив» звучит так неопределенно… Ты спокойно можешь назвать это логическим умозаключением.

– Уведите! – приказал капитан своим людям.

Чьи-то сильные руки схватили Пауля и поставили его на ноги. Он чувствовал, что с ним обращаются не как с человеком, а как с бессловесной вещью, с которой можно вести себя по своему усмотрению.

– Нет, стойте! – крикнул хриплый голос из дома. – Меня не похитили. Этот человек не совершал никакого преступления!

Фраттари, все еще в утреннем халате, стоял в проеме входной двери и махал рукой, чтобы обратить на себя внимание. Десять пар глаз удивленно уставились на него.

– Я не советовал бы вам лгать, синьор Фраттари! – в который раз предупредил писателя капитан Гаэтано, командир группы быстрого реагирования. – Вы и сами можете быть наказаны!

Они сидели в гостиной Анфузо, наполненной вооруженными карабинерами, которые все еще не могли поверить, что их усилия были напрасными.

– Брат Кадрель забрал меня из больницы по моей просьбе, – настойчиво повторил Фраттари. – Я согласился на все, что сегодня со мной произошло.

Клаудия, которая до сих пор молчала и только бросала на Пауля уничтожающие взгляды, спросила:

– Так что конкретно сегодня произошло?

– Мы с братом Кадрелем приехали сюда, и он и синьор Анфузо вылечили меня.

Клаудия улыбнулась, но улыбка получилась натянутой.

– Вылечили? Уж не хотите ли вы сказать, что вас освободили от демона?

Анфузо встал.

– Разум синьора Фраттари, как и его душа, снова свободен. Это самое главное. Пойдемте, я кое-что вам покажу.

Он провел их в опустошенную пристройку, где все еще ощущался тяжелый запах гари.

Альдо закашлялся.

– Господи, да что здесь все-таки произошло?

Клаудия медленно оборачивалась, оглядывая помещение, причем она, кажется, впитывала каждую деталь.

– Был ли это… демон?

Анфузо кивнул.

– Он назвался Янусом.

– Какая чепуха! – возмутился Альдо. – Всякие там демоны, заклинание духов, экзорцизм – сплошное надувательство. Двухчасовые страшилки в темном кинозале.

Анфузо повернулся к Альдо.

– Вы католик, молодой человек?

– Ну да, но какое это имеет…

Анфузо не дал ему договорить.

– Можете перечитать в Новом Завете, как Иисусизгонял демонов. И католическая церковь поддерживает экзорцизм совершенно официально.

Клаудия, не дававшая Альдо в обиду, пока дело касалось профессиональной сферы, возразила:

– Но ведь вам уже давно не разрешают заниматься экзорцизмом, синьор Анфузо!

– А в чем вы пытаетесь обвинить меня, если не верите в демонов? Или разрушить собственный дом – уголовно наказуемое деяние?

– Вы подвергли синьора Фраттари большой, возможно, даже смертельной опасности. Во время ритуалов экзорцизма мы уже сталкивались со случаями гибели участников. Разве вы сами не были когда-то замешаны в чем-то подобном?

– Моей вины там не было, но это уже другая история. Я разбираюсь в своей работе, и можете мне поверить, что я никогда не шел на ненужный риск.

– Так и есть, – поддержал его Фраттари. – Со мной прекрасно обходились, и у меня нет причин жаловаться.

Капитан Гаэтано недовольно откашлялся.

– Что тут у вас произошло на самом деле, должно выяснить тщательное расследование всех обстоятельств. Мне же и моим людям в данный момент здесь больше нечего делать. Мы возвращаемся в Рим.

– Там у вас наверняка найдутся важные дела, capitano, – добавил Пауль и продолжил, глядя на Клаудию: – Благодаря синьору Фраттари мы узнали о потайном ходе в римские катакомбы. Возможно, он приведет нас к заговорщикам, которые убили брата синьора Анфузо и похитили дочь Антонии Мерино.

– Вы описали этот ход в своей рукописи? – спросила Клаудия.

– Описал, – подтвердил Фраттари.

– Тогда эти опасные заговорщики ее прочитали. Они не оставят ход без охраны – если совсем его не перегородят.

– Это, конечно, возможно, – согласился Пауль. – Но есть ли у нас альтернатива?

64

Рим, Иль-Джезу

Полиция и карабинеры перекрыли целый район вокруг церкви. Автомобили полицейских и пожарных, а также кареты «скорой помощи» стояли на каждом углу, на каждой боковой улочке. «Мигалки» на крышах машин освещали окрестности. Паулю не нравилось, как все происходит. Если похитители Катерины Серрати находятся где-то поблизости, они обязательно догадаются, что к чему. Но он не мог ничего поделать, и ему оставалось ждать. Было уже почти десять часов вечера. Он стоял перед главным входом в Иль-Джезу, который охраняли карабинеры с автоматами, и вспоминал все, что с ним случилось. Он отвез Клаудию и Альдо на автомобиле в Рим. Альдо засыпал его упреками из-за самовольных действий, а Клаудия в основном молчала. У нее был прагматичный характер, и она предпочитала думать о том, что нужно делать дальше. Людовико Анфузо вместе с Альчиде Фраттари остались в Сан-Вито. У Пауля создалось впечатление, что они хотели что-то обсудить. Возможно, в результате из этого даже получится новая книга.

Он спросил Анфузо, не хочет ли тот поехать в Рим и помочь им, если в катакомбах под Иль-Джезу они снова наткнутся на Януса, но тот отказался.

– Мне нужно немного времени, чтобы отдохнуть, – объяснил он. – Сегодня я не мог бы вынести еще одну такую борьбу. Но если нам хоть немного повезет, Янус больше не появится. Я не думаю, что в катакомбах вы наткнетесь на него, во всяком случае, не скоро.

Пауль очень хотел, чтобы Анфузо оказался прав. Он тоже плохо себя чувствовал. Пауль беспокоился о похищенной девочке и надеялся, что они поступили правильно. Конечно, они пошли ва-банк, когда спустились в катакомбы, рассчитывая на то, что эта дорога приведет их к заговорщикам, к Сыновьям Старика, как называл их Финчер. Но они надеялись, что события прошедших дней заставили заговорщиков занервничать. Им нужно было как можно скорее достичь цели, так как полиция уже наступала им на пятки. Это, опять-таки, также указывало на то, что Сыновья Старика обретаются в катакомбах.

Естественно, можно было бы попробовать искать заговорщиков в том месте, где находилась настоящая могила Петра. Но для этого полиция должна была сотрудничать с руководством Общества Иисуса и, пожалуй, также и с Ватиканом. Это означало бы огромное количество бюрократических формальностей и значительные затраты времени, и не стоило забывать, что Олиндо Тарабелла наверняка начал бы вставлять полиции палки в колеса. Но прежде всего появился бы риск того, что шпион сообщит Сыновьям Старика о планах полиции. Поэтому Клаудия и капитан Гаэтано решили не впутывать в это дело Ватикан и Общество Иисуса. Теперь, когда в церкви Иисуса расположилась целая армия, возможно, в Ватикане и в Борго Санто-Спирито уже вовсю бьют в набат, но полиция еще могла воспользоваться моментом внезапности.

У Пауля все происходящее вызывало внутренний конфликт. Его главным долгом было информировать генерала ордена, а он совершенно осознанно нарушил его. Не то чтобы Пауль не доверял генералу, но после всего, что он пережил в ситуации с Дэвидом Финчером, осторожность не помешает. Никто не мог бы сказать, сколько среди иезуитов мятежников и кто они – никто, кроме них самих. Пауль непременно выполнит свой долг по отношению к генералу ордена и расскажет ему все, что должен рассказать, – но позже.

Меньше чем в десяти метрах от Пауля стоял темно-синий «Фиат-Дукато макси» с белой крышей – передвижной командный пункт карабинеров. В этот момент задние дверцы распахнулись и появился капитан Гаэтано в сопровождении Клаудии и Альдо. Они быстрым шагом направились к церкви.

– Начинается? – спросил Пауль.

Гаэтано и Альдо критически отнеслись к его присутствию, но Клаудия настояла, чтобы он оставался на месте развития событий. И именно Клаудия ответила ему.

– Сейчас мы пойдем вниз. Насколько нам удалось установить, с той стороны потайного хода есть два основных коридора. Поэтому мы двинемся двумя группами. Альдо пойдет с одной, я – со второй. Капитан Гаэтано будет координировать наши действия с командного пункта.

– Я пойду с вами, – заявил Пауль.

– Нет!

Отказ последовал не от Альдо или Гаэтано, а от Клаудии. Пауль изумленно посмотрел на нее.

– Почему? Вам может понадобиться моя помощь.

– Если ты нам понадобишься, мы тебя позовем. А пока ты останешься здесь и будешь ждать. – Она грустно посмотрела на него. – То, что ты себе сегодня позволил, Пауль, совсем не укрепило моего доверия к тебе.

– Я поступил правильно. И должен был сделать это сам, так как никто мне не верил, даже ты.

– Я тоже надеюсь, что поступаю правильно. Разговор окончен. Пожелай нам удачи. Или помолись за нас, если сочтешь это более разумным.

Пауль понял, что спорить бесполезно. Он проводил их в церковь и остался в капелле святого Игнатия, возле надгробного памятника основателю ордена. Огромный алтарь выглядел гораздо менее торжественным, чем когда Пауль приходил сюда в последний раз. Из соображений безопасности все свечи задули. Большие прожекторы освещали капеллу и всю церковь.

Но Пауль все равно преклонил колени и начал молиться. Лишь недавно он узнал, что Святой престол доверил Игнатию не только Общество Иисуса, но и настоящую могилу Петра, а вместе с ней, вероятно, радости и горести христианского мира, если не всего человечества. Какая ответственность! Преисполненный рвения, Пауль молился о том, чтобы Общество Иисуса воздало должное этой ответственности и чтобы эта ночь закончилась хорошо. И еще он молился за человека, который был ему особенно близок, – за Клаудию.

Она замерзла, и было темно. Все время. Уже много часов назад батарейки ее карманного фонаря окончательно разрядились. Она разобрала фонарик и попыталась вставить батареи в обратном порядке. При этом одна из них упала. В панике она стала шарить по полу, но ее руки все время натыкались на кости мертвецов. Постепенно паника стихла. Жажда, голод и холод оглушали ее, все ее тело словно онемело. Вот и хорошо, подумала Катерина. Если скоро конец, то ее не будет мучить страх. Кроме того, возможно, она снова увидит отца. Может, он уже зовет ее? Ей казалось, что она слышит голоса, но не понимала, что они говорят. Девочка сосредоточилась и не только услышала, но и увидела что-то: огни, танцующие в темноте. Может, это беспокойные души, духи мертвецов? Может, они пришли, чтобы забрать Катерину к себе? Катерина двинулась им навстречу, пока не поняла своей ошибки. Это были голоса людей, и ей даже показалось, что она узнает два из них: Эццо и синьоры Джиральди.

– Я ничего не понимаю, там впереди действительно стоит девчонка! – услышала она голос синьоры Джиральди. – Когда мы искали ее, она будто сквозь землю провалилась, а теперь просто стоит перед нами. Вперед, схватите ее!

Катерина с трудом понимала, что происходит. Она лишь думала о том, что находится в двух шагах от освобождения, от встречи с отцом. И она не хотела снова очутиться в плену. В течение своей одиссеи через подземное царство мертвых она дошла до точки, когда отдала бы все, чтобы снова оказаться у похитителей, чтобы получить возможность есть и пить. Но Катерина давно оставила эту точку у себя за спиной.

Она развернулась и побежала прочь от танцующих лучей света, изо всех сил переставляя усталые ноги. Девочка ударилась головой об острый выступ скалы, но не остановилась. Когда она споткнулась, упала и сильно ушиблась, то пролежала на холодном полу не дольше секунды. Она бежала в темноту, пока и там ей не встретились танцующие огни.

– Тревога! – приглушенным голосом произнес лейтенант Фара, возглавлявший группу карабинеров. – К нам кто-то приближается, по-моему, он один. Займите боевую позицию и приготовьтесь!

Клаудия почувствовала, как растет уровень адреналина у нее в крови. Они уже полчаса блуждали по катакомбам. Их прожекторы на короткие мгновения вырывали из вечного мрака сотни мертвецов. Здесь, внизу, можно было подумать, что Рим построен на одном большом кладбище. Клаудия уже начала сомневаться, есть ли здесь еще кто-нибудь живой, кроме нее и шести карабинеров, но теперь получила подтверждение этому.

– Держитесь за нами, commissario! – приказал Фара и снова попытался связаться по рации со второй группой или с центром управления. И снова безуспешно, в который раз за последние двадцать минут.

Фара и его люди сидели на корточках, держа наготове пистолеты-пулеметы «беретта» и полуавтоматические ружья SPAS-12, и вглядывались в коридор, освещенный прикрученными к дулам фонарями. Клаудия тоже держала свой автоматический пистолет «беретта» наготове, но спрашивала себя, к чему именно она готова.

Примерно в двадцати метрах впереди них стояла чумазая девочка лет четырнадцати с растрепанными, спутанными волосами и испуганно моргала от яркого света. У Клаудии не возникло ни малейшего сомнения.

– Это Катерина Серрати!

Она хотела выпрямиться и подойти к девочке, но Фара сжал ее плечо и удержал на месте.

– Осторожно, это слишком похоже на ловушку! Видите огни у нее за спиной? За девочкой идут другие, и они, возможно, вооружены.

Клаудия не верила, что Катерина осознанно заманивает их в ловушку. Девочка, похоже, держалась из последних сил и не понимала, что происходит вокруг.

– Мы из полиции! – крикнула Клаудия. – Иди к нам, Катерина, быстрее!

Но Катерина застыла на месте, не подавая вида, что услышала слова Клаудии. Счет пошел на секунды.

– Прикройте меня!

Крикнув это, Клаудия вскочила и побежала к Катерине, не дав Фара возможности удержать ее. Когда она уже была недалеко от девочки, справа и слева от нее о скалу застучали пули. Кто бы ни находился там, в глубине коридора, он ни в грош не ставил жизнь Катерины.

Оказавшись рядом с девочкой, Клаудия схватила ее за плечи.

– Беги же наконец!

Она толкнула Катерину в направлении карабинеров, и та побежала. Когда Клаудия хотела последовать за ней, пол внезапно ушел у нее из-под ног. Она по самые бедра погрузилась в то, что ошибочно считала твердым грунтом.

Что-то пролетело у нее над головой и упало между ней и карабинерами; затем раздалось громкое шипение. Густой дым наполнил коридор, и в наступившей темноте ничего не было видно. У Клаудии слезились глаза. Она закашлялась. Дымовая шашка отрезала ее от группы лейтенанта Фара, а с другой стороны раздался звук быстрых шагов.

Прошло больше часа, с тех пор как обе группы проникли в катакомбы. Пауль беспрерывно молился и надеялся, что святой Игнатий услышит его. В настоящий момент он больше ничего не мог поделать.

Внезапно церковь охватило волнение. Появились шестеро вооруженных человек, а в центре этой небольшой группы шла девочка-подросток, грязная и совершенно растерянная. Капитан Гаэтано покинул передвижной командный центр на Пьяцца дель Джезу и прибежал в церковь. Между ним и Фара произошел бурный диалог. Пауль закончил молитву, вышел из капеллы Игнатия и направился к ним. У него возникло плохое предчувствие. Что-то здесь было не так.

Подойдя к карабинерам, он тут же спросил:

– Где Клаудия Бианки?

– Мы потеряли ее, – ответил лейтенант, и в каждом звуке слышалось неудовольствие ходом операции. – Она пошла вперед одна, чтобы помочь девочке, вопреки моему приказу. Потом Клаудия провалилась под землю, а противник применил дымовую шашку. Несмотря на дым, они продолжали стрелять. Мы не могли ответить на их огонь, не подвергая риску комиссара Бианки, поэтому отступили. В конце концов, нам приходилось опасаться не только за свою жизнь, но и за жизнь девочки.

– А Клаудия? Что с ней?

Фара беспомощно покачал головой.

– Не имею ни малейшего представления. Если она еще жива, то, с большой степенью вероятности, находится во власти противника, Сыновей Старика – или как там они называются.

– Вы не могли позвать на помощь вторую группу?

– Но как? Радиосвязь там, внизу, вообще не работает.

Внезапно девочка, казалось бы, стоявшая рядом с ними совершенно безучастно, пошевелилась и посмотрела на Пауля.

– Мне очень жаль вашу подругу, синьор. Она помогла мне и поэтому теперь у них в руках.

– Ты что-то знаешь об этих людях? – спросил Пауль.

– Ничего такого, что могло бы вам помочь. Я знаю только, что они похитили меня и мою маму. Во всяком случае, о маме они сами мне рассказали. Она еще у них?

Пауль покачал головой.

– Тогда, значит, ее освободили? Отведите меня к ней, пожалуйста!

Пауль слишком хорошо знал, каково это – быть сиротой, ведь он сам дважды осиротел, но, тем не менее, у него не хватило слов, чтобы объяснить Катерине, что она потеряла еще и мать. Наконец он тихо произнес:

– Твои бабушка с дедушкой уже ждут тебя. Они позаботятся о тебе, Катерина.

Вопреки его ожиданиям, девочка не упала в обморок, даже не заплакала. Она просто кивнула ему. Похоже, в глубине души она уже подозревала об этом, а возможно, даже была уверена.

Карабинеры вывели Катерину наружу, к карете «скорой помощи», которая должна была отвезти девочку в больницу, где врачи тщательно обследуют ее. Тем временем из катакомб вернулась вторая разведывательная группа. На лицах мужчин лежала печать разочарования.

– Все коту под хвост, – выругался Альдо Росси. – Мы ходили по кругу. Может, вам повезло больше? Где Клаудия?

Напряженное молчание сказало ему, что что-то произошло. И тогда лейтенант Фара объяснил ему положение вещей.

У Альдо на скулах заходили желваки.

– Нужно немедленно спускаться и искать Клаудию, пока они не ушли слишком далеко!

– Это первое, что приходит в голову, но действительно ли это наилучший выход? – усомнился капитан. – Мы могли бы навлечь опасность на комиссара Бианки, если наши противники решат использовать ее в качестве заложника.

– Я не знаю, что еще могу сделать, – ответил Альдо.

– Не вы, а я, – возразил Пауль. – Я один спущусь вниз и предложу свои услуги Сыновьям Старика в обмен на Клаудию.

Гаэтано недоверчиво посмотрел на него.

– С чего бы им соглашаться на такой обмен?

– Я гораздо ценнее для этих людей, чем Клаудия, так как я – тот, кого они называют Ожидаемым.

– Что? – По выражению лица Гаэтано было нетрудно понять, что он сомневается в душевном здоровье Пауля. – Что это значит – Ожидаемый?

– Кто-то вроде пророка, полагаю. Я сам впервые услышал об этом всего лишь сутки назад.

К его удивлению, Альдо поддержал его:

– Он говорит правду. Клаудия мне все рассказала. Это действительно могло бы сработать!

– Мне это не нравится, – заметил Гаэтано. – Даже если у него и получится, мы ничего не выиграем, а просто поменяем одного заложника на другого. Если они вообще согласятся. А если и так, как мы вас оттуда вытащим, синьор Кадрель?

– Просто следуйте за мной.

– Не так-то это просто. Поскольку радиосвязь в катакомбах не работает, мы не сможем снабдить вас радиомаяком. Как же мы вас найдем?

Один из карабинеров из группы лейтенанта Фара смущенно кашлянул. Капитан раздраженно посмотрел на него.

– Вас кашель замучил или вы хотите что-то сказать?

– Наверное, можно было бы попробовать вот это, – ответил карабинер и достал из кармана полиэтиленовый пакетик с чем-то пестрым.

– Что это?

– Разноцветный воздушный рис, capitano.

– Разноцветный воздушный рис? И вы взяли его с собой на особое задание? Вы что, с ума сошли?

– Он мне нравится.

– И что мы должны с ним делать?

– Я видел в одном мультфильме, как кто-то проложил след из риса. Почему бы не сделать этого с воздушным рисом?

– Мультфильм? Воздушный рис? – недоверчиво повторил Гаэтано и повернулся к Фара. – Tenente,[17] этому человеку место в психиатрической клинике!

– А мне идея понравилась, – возразил Пауль. – По крайней мере, попробовать стоит.

– Вы готовы доверить свою жизнь воздушному рису? – переспросил капитан.

– Если благодаря ему я помогу Клаудии Бианки, то – да. Гаэтано на секунду закрыл глаза и сделал глубокий вдох.

– Хорошо, почему бы и нет. В конце концов, это ваша жизнь, синьор Кадрель!

День шестой

65

В катакомбах

Пауль посмотрел на часы. Минутная стрелка миновала часовую стрелку и чуть-чуть продвинулась вперед. Уже одна минута первого: начался новый день. Охваченный сомнением, он спросил себя, как этот день закончится. Пауль попросил святого Игнатия о помощи и продолжил свой путь. Мощный фонарь освещал ему дорогу посреди могил прошедших столетий, и скелеты мертвецов неподвижно наблюдали за необычным спектаклем, который предлагала им эта ночь. Группа лейтенанта Фара оставила за собой метки, сделанные красным мелом, и теперь они указывали Паулю путь. Он еще не воспользовался воздушным рисом, которым были набиты его карманы. До того места, где Клаудия отделилась от остальных, в этом не было необходимости.

Его беспокойство о Клаудии росло с каждой минутой и уже превосходило стремление побольше узнать о настоящей могиле Петра и Сыновьях Старика. То, что он испытывал к Клаудии нечто большее, чем позволял его обет, он понял в ту ночь, которую они провели в Рокка Сан-Себастьяно. Но насколько она была важна для него, он осознал только теперь. То, что она не должна была так много для него значить, в данный момент не играло никакой роли. Здесь, внизу, один на один с тысячами мертвецов и своими мучительными мыслями, он чувствовал себя не иезуитом, а обычным человеком.

Снова и снова Пауль останавливался и внимательно прислушивался, но из лабиринта не доносилось ни звука. Стояла мертвая тишина. Это определение идеально подходило для такого места.

Капитан Гаэтано обещал, что группа, которая должна следовать за Паулем, двинется за ним через двадцать минут. Он надеялся, что карабинеры сдержат свое слово. Если они появятся преждевременно, среди заговорщиков может начаться паника, и тогда Клаудия окажется в опасности.

И еще одно не давало ему покоя и тем сильнее выступало на передний план, чем дальше он углублялся в катакомбы: Янус! Окажется ли Людовико Анфузо прав и демон не станет беспокоить его? Пауль очень на это надеялся, так как боялся не справиться с Янусом в одиночку. Вряд ли каждый, кто спускается сюда, непременно сталкивается с демоном, успокаивал он себя. Разве Анфузо не говорил, что человеческое представление о пространстве и времени не распространяется на падших ангелов?

Минуты шли, а Пауль продолжал свое одинокое путешествие. Он провел на ногах почти двадцать часов, и к тому же прошедший день был длинным и утомительным. Но он не чувствовал усталости. Страх за Клаудию мобилизовал все его силы.

Внезапно яркий круг света от его фонаря, который прекрасно освещал лежащую перед ним дорогу, поглотило какое-то темное пятно на земле. Пауль осторожно приблизился, пока не оказался перед дырой, как раз такого размера, чтобы в нее пролез человек. Внизу находилось еще одно место захоронения с костями и могильными предметами. Это, должно быть, та самая точка, где группа лейтенанта Фара оставила Клаудию. Осмотревшись получше, Пауль обнаружил следы перестрелки: стреляные гильзы и деформированные пули. Он склонился над дырой и тщательно, метр за метром, осветил могилу, но Клаудии там не обнаружил. Значит, Сыновья Старика все же забрали ее с собой.

Осторожно, чтобы не вызвать новый обвал и не скатиться в пропасть, Пауль обошел вокруг дыры. Когда яма осталась позади, он сунул левую руку в карман куртки и достал оттуда воздушный рис, который сразу прилип к его ладони и пальцам. Он потер пальцы о ладонь, и разноцветные крошки упали на землю. Неожиданно он сам себе показался нелепым и спросил себя, не был ли прав капитан Гаэтано. Однако Пауль тут же отбросил эти бесполезные мысли и продолжил путь, пока, минут через пять, не оказался перед развилкой. Какой коридор ему выбрать, левый или правый? Пауль посветил в оба проема, но не обнаружил ничего, что могло бы помочь ему принять решение. Просто выбрать коридор наугад показалось ему неудачной мыслью. Он мог оказаться в другом месте или даже ходить по кругу, как это случилось с Альдо Росси и его разведывательной группой. И потому Пауль стал кричать в оба коридора, и эхо снова и снова повторяло его протяжное «Э-ге-гей!».

Если он не может найти Сыновей Старика, то должен позаботиться о том, чтобы они его нашли. Вряд ли они могли позволить себе разрешить потенциальным врагам просто так бродить здесь. Не прошло и пяти минут, как он понял, что его расчет, кажется, оправдался. В глубине левого коридора Пауль увидел танцующие огни, которые постепенно увеличивались, и скоро услышал шаги.

Он бросил в коридор горсть воздушного риса, громко назвал свое имя и добавил:

– Я один и не вооружен. Я пришел, чтобы предложить свои услуги в обмен на комиссара Бианки.

Неизвестные остановились и стали тихо переговариваться – так тихо, что Пауль не разобрал ни слова. Через тридцать или сорок секунд один из них приблизился и крикнул неестественно хриплым голосом:

– Выключи фонарь!

Пауль повиновался.

Шаги приблизились, и скоро его ослепил свет чужого фонаря, пока Пауль не закрыл слезящиеся глаза.

– Можешь открыть глаза, Пауль, – произнес хриплый голос, как показалось Паулю, странно доверительным тоном.

Теперь он держал фонарь таким образом, что Пауль мог его видеть. Охваченный ужасом, он не сводил глаз с лица, обезображенного шрамами и вывернутым наизнанку мясом. Перед ним стоял человек, с которым он сражался в развалинах Сан-Ксавье, убийца Джакомо Анфузо. Человек, который едва успел ускользнуть от них в Рокка Сан-Себастьяно. Человек без лица.

– На меня по-прежнему стоит посмотреть, а? – Ужасное карканье наполнило катакомбы – наверное, это был эрзац того, что у нормального человека считалось смехом. – В детстве я был просто прелесть, но теперь никто не додумался бы назвать меня маленьким ангелом. Как ты считаешь, Пауль?

Маленький ангел? Это выражение вызвало у Пауля смутные ассоциации, и на него лавиной посыпались полузабытые воспоминания о детстве, проведенном в приюте Сан-Ксавье. Человек без лица еще при первой встрече показался ему странно знакомым. Теперь Пауль знал почему. Маленький ангел! Так они называли – тогда, в приюте – белокурого мальчика с невинным лицом ангела, всеобщего любимца. Он был на пару лет младше Пауля. Пауль при всем желании не мог вспомнить его фамилию, в отличие от имени: очень уж оно подходило к ангельскому лику.

– Анжело!

Асимметричные губы вздрогнули, что, вероятно, должно было означать улыбку.

– А, ты вспомнил меня. Ну, тогда, Пауль, добро пожаловать в ад!

Анжело махнул рукой провожатым, четырем тяжеловооруженным мужчинам, одетым, как и он сам, в темную полевую форму. Пауль поблагодарил святого Игнатия за то, что они полностью полагались на современную технику и обыскали его двумя детекторами, пытаясь найти оружие и спрятанные жучки, но так ничего и не обнаружили. На всякий случай они забрали у него часы и мобильный телефон и растоптали и то и другое. Если бы они вручную обыскали его карманы, то, по крайней мере, удивились бы такому количеству воздушного риса. Но они сочли его «чистым», как выразился один из них, и забрали его с собой, в лабиринт из мрачных коридоров и могил. Дважды на развилке Пауль незаметно бросал горстку воздушного риса, притворившись, будто споткнулся. Наконец, примерно через двадцать минут, коридор расширился, образуя помещение, залитое ярким светом нескольких прожекторов, работающих от генераторов. Пауль даже испытал некоторое разочарование. Наверное, он ожидал увидеть декорации, как в фильме о Джеймсе Бонде: подземный центр, битком набитый самой современной техникой. Но все, что он заметил, это голый камень и двадцать мужчин, которые сосредоточенно работали на нескольких участках длинной стены. Когда он пригляделся, то понял, что они размещают там что-то, похожее на пластилин, и присоединяют к нему кабель.

Пауль повернулся к Анжело, стоящему у него за спиной, и недоверчиво спросил:

– Пластиковая бомба? Хотите взорвать катакомбы?

– Не совсем. Просто хотим проделать дыру в скале.

– Но зачем?

– За этой стеной находится некая могила.

Пауль знал, что имеет в виду Анжело. Мужчина, который только что подошел к ним, озвучил его догадки:

– Настоящая могила Петра. Но это не удивит вас, Пауль. Пауль недоверчиво посмотрел на старика с тонкими чертами лица.

– И вы здесь?

– Я хотел бы задать тот же вопрос вам, – ответил Хуан Фелипе Мартин, адмонитор генерала Общества Иисуса. – Зачем вы пришли к нам?

– Я думал, я вам нужен. Разве после смерти моего отца я не стал Ожидаемым? Разве я не могу помочь вам исполнить то, что вы задумали?

– Разумеется, можете, но почему вы этого хотите? Когда Финчер вчера ночью произнес свою речь, у меня возникло впечатление, что вы не готовы стать на нашу сторону.

– Я здесь, разве не так? Но я признаю, что прибыл не без задней мысли.

Мартин слегка наклонил набок свою лысую голову и выжидательно посмотрел на Пауля.

– И какой же?

– Комиссар, Клаудия Бианки. Освободите ее! Она ведь ваша пленница?

Адмонитор дал знак Анжело, и человек без лица исчез за большой каменной глыбой. Не прошло и минуты, как он возвратился с Клаудией. Ее одежда была разорвана и испачкана, а руки скованы наручниками. Она выглядела измученной, но, с облегчением понял Пауль, очевидно, не получила никаких травм, достойных упоминания.

– Вы весьма неравнодушны к этой женщине, как я заметил, Пауль, – сказал Мартин. – Как раз поэтому я и не могу исполнить вашу просьбу. Она останется у нас как гарантия того, что вы не пойдете против нас.

Клаудия смотрела на него сначала недоверчиво, затем в ее взгляде появилась радость, но она быстро сменилась опасением и неодобрением.

– Нельзя было тебе приходить сюда!

Пауль беспомощно улыбнулся.

– Похоже, тебе не угодишь.

– Как трогательно, – проворчал Анжело. – Ладно, у нас есть дела поважнее.

– Точно, – согласился Мартин. – Еще несколько минут, и мы окажемся у настоящей могилы Петра! В некоторой степени мы обязаны этим вам, Пауль.

– Почему мне?

Адмонитор указал на людей, занятых установкой зарядов взрывчатки.

– Это нападение – не тот образ действий, который я хотел бы использовать. Сыновья Старика уже так долго действуют втайне, что я предпочел бы более тонкий метод. Во время следующей генеральной конгрегации мы бы выбрали брата Сорелли, вашего отца, генералом ордена. Тем самым Общество Иисуса, хранитель настоящей могилы Петра, стало бы ее разрушителем. Однако недавние события поломали наши планы. После того как Сорелли был убит, мы еще надеялись, что другой человек из наших рядов сможет стать наследником Гавальда. Но затем события понеслись одно за другим, в чем есть и ваша вина. Ваша выходка прошлой ночью и вызванное ею признание Финчера вынудили нас действовать быстро. Более длительное ожидание означало бы, что настоящая могила Петра будет охраняться лучше.

Один из мужчин у большой стены обернулся и подошел к ним.

– Все готово, domitor.

Domitor – так на латыни называли победителей, покорителей. Так, значит, вот какой титул у Мартина в секретной организации, которая называлась «Сыновья Старика».

– Нет причин медлить дольше, – сказал Мартин. – Начинаем!

Мужчина, только что принесший ему сообщение, выкрикнул несколько коротких команд и попросил всех уйти в укрытие.

Пауль сел на корточки, прямо рядом с Анжело, который направил на него дуло пистолета.

– Почему ты так поступаешь? – спросил Пауль. – Ты убил Джакомо Анфузо, не так ли? Человека, который относился к нам всем, как к своим детям.

Анжело указал левой рукой на свое лицо.

– Вот чем я ему обязан!

– Нет, этим ты обязан Сыновьям Старика, которым теперь служишь. Это они устроили пожар в приюте Сан-Ксавье.

Какое-то мгновение Анжело раздраженно смотрел на него.

– Я знаю, что Анфузо, наш отец Джакомо, не заботился обо мне, что он бросил меня наедине с моей болью, страхом и уродством!

Пауль понял, что ожесточение и ненависть так глубоко въелись в Анжело, что изменили его суть и определили его жизнь.

Он отвернулся и посмотрел на Клаудию, сидевшую на земле метрах в десяти от него. Она ободряюще улыбнулась ему, и тут в помещении раздался взрыв.

У Пауля заболели уши, и ему показалось, что у него лопнули барабанные перепонки. Во все стороны полетели осколки скальной породы, а из-за мгновенно распространяющегося облака пыли всем стало трудно дышать.

66

Настоящая могила Петра

Облако пыли еще не осело, но Анжело и его соратники уже вскочили и побежали к дыре примерно два метра в диаметре, которую взрыв проделал в скале. Они торопливо пролезли внутрь.

Два члена братства остались охранять Пауля и Клаудию. Остался и Мартин, сосредоточенно следивший за развитием событий. Они услышали крики, затем выстрелы, и все стихло.

Несколько минут спустя к ним подошел Анжело и сообщил:

– Настоящая могила Петра у нас в руках, domitor. Часть ее хранителей погибла во время взрыва, остальных мы застали врасплох, и их былолегко одолеть. Несколько наших человек сторожат вход, чтобы избавить нас от неприятных неожиданностей.

– Благодарю тебя, Анжело.

Теперь Мартин тоже направился к дыре в скале и дал знак охранникам; те стали подталкивать Пауля и Клаудию в том же направлении.

Пауль и без принуждения полез бы в дыру: слишком велико было его желание увидеть настоящую могилу Петра. Так велико, что он почувствовал разочарование, когда наконец оказался перед ней.

Они находились в подземном помещении, похожем на то, из которого вышли. В центре, на каменном постаменте высотой чуть более полуметра, стоял простой каменный гроб. Впрочем, некоторые украшения на нем все же были, понял Пауль, посмотрев внимательнее: на крышке была выцарапана рыба, символ ранних христиан. Возможно, также и символ рыбака Петра, который, став апостолом, превратился в «ловца человеков».

– Здесь действительно лежит Петр? – спросил Пауль.

– Да, – ответил Мартин. – Но лежать ему осталось недолго.

– Что вы задумали?

Мартин дал знак своим людям, и они начали обматывать постамент, на котором покоился саркофаг, пластиковой взрывчаткой.

Пауль изумленно смотрел на Мартина.

– Вы же это не всерьез!

– Серьезнее не бывает.

Пауль стал лихорадочно думать, сколько времени пройдет, пока сюда прибудут карабинеры. Десять минут? Возможно, и меньше. Они наверняка слышали взрыв и понимают, что промедление подобно смерти. Теперь его задача – выиграть время.

Его взгляд упал на сидящих на земле мужчин – обезоруженных и раненых. Всего хранителей могилы было шестеро.

– Вы ведь доставите этих людей в безопасное место? – спросил он у Мартина.

– Мы все перейдем в другой подвал, когда настоящая могила Петра прекратит свое существование.

Пауль покачал головой.

– Как вы можете планировать подобное? Помочь Злу получить господство над нашим миром! Я не понимаю вас, Мартин!

– Мы не злые, Пауль, мы добрые. Мы помогаем настоящему Богу занять свое законное место. Ваш отец понял это, но у него было гораздо больше времени на то, чтобы понять. Возможно, вы тоже однажды осознаете, что мы поступаем правильно. Только тогда вы действительно станете Ожидаемым, голосом Старика на Земле. И только тогда вы сможете помочь нам установить новый порядок и возродить настоящую веру в древнего Бога! – Мартин вошел в раж, его старческие глаза пылали вдохновением. – Вы ошибаетесь, Пауль, называя христианского Бога истинным и добрым. Подумайте! Сколько войн велось от его имени, сколько бесчестных поступков совершено?

– И это изменится, если Старик, как вы его называете, воцарится над миром? Кто он вообще? Сатана? Великий змей?

– Имена ничего не значат. Он – противник ложного Бога христиан. Он тот, кто был и будет. Он не нуждается ни в каком имени, а те, кто называют его сатаной, змеем или дьяволом, хотят оклеветать его. Так же, как последователи Финчера опозорили тело вашего отца, отметив его клеветническим числом дьявола.

– Вы сами опозорили этим числом Джакомо Анфузо и Антонию Мерино!

– Не мы начали эту игру. Финчер навязал ее нам. Он хотел оклеветать нас, но мы ответили ему его же оружием.

Безразличие, с которым Мартин говорил о смерти людей, пугало Пауля. Но еще страшнее ему становилось при мысли о том, что он сам, если верить Финчеру, ведет свой род от древнего Бога, ради которого и заварили всю эту кашу. Он поблагодарил Бога – единственного и истинного Бога – и святого Игнатия за то, что не чувствовал ничего, совсем ничего, что влекло бы его к Сыновьям Старика и их ложному божеству. Вероятно, Мартин прав и со временем ситуация изменится. Но возможно ли это вопреки его воле? Пауль был твердо намерен не допустить, чтобы все зашло так далеко.

– Я не думаю, что ваш план удастся, даже если вы взорвете настоящую могилу Петра, – заявил он. – Зачем людям обращаться к вашему так называемому Богу, если у них уже есть один?

– Это будет медленный, постепенный процесс, и большинство людей даже не заметят его. Они будут ходить в церкви и молиться своему Богу, но это уже будут церкви Старика, и однажды люди начнут молиться ему и станут следовать его приказам. Ведь христианство именно так и поступало, когда возводило свои церкви на развалинах языческих храмов и накладывало свои праздники на старые празднества языческих божеств. Старик побьет христианского Бога его собственным оружием.

Тем временем взрывчатку уже установили и Мартин приказал очистить помещение настоящей могилы Петра.

Карабинеров по-прежнему не было ни видно, ни слышно. Куда же они подевались? Пауль должен был что-нибудь предпринять. Охваченный отчаянием, он вырвался из рук мужчины, который хотел вытолкать его в коридор, и прижался животом к саркофагу.

– Что это значит? – спросил его Мартин.

– Я запрещаю вам взрывать могилу!

– По какому праву?

– Я – Ожидаемый!

– Но по вашему поведению этого не скажешь, – вздохнул Мартин. – Мои люди могли бы легко сбить вас оттуда, но я всерьез спрашиваю себя – зачем? Я не думаю, что вы окажете нам помощь при достижении наших целей. Ваш отец был важен для нас, поскольку верил в наше дело. Однако вы, Пауль, разочаровали меня. Старик и без вашей помощи возвратится в мир. Он – сила, а вы, в конечном счете, только человек. Возможно, Старик даже обрадуется, если Ожидаемого принесут в жертву в честь праздника его возвращения. Посмотрим.

– Но вы не можете так поступить! – закричала Клаудия. – Вы не можете вот так просто взорвать Пауля!

– Это его собственное решение.

Клаудия умоляюще посмотрела на Пауля.

– Пожалуйста, не надо! Спустись, прошу тебя!

Пауль почувствовал ее отчаяние. Он действительно кое-что значит для нее, и понимание этого в других обстоятельствах сделало бы его счастливым. Но он не мог покинуть настоящую могилу Петра. Хотя бы ради своего отца он должен был остаться здесь. Какие бы прегрешения Ренато Сорелли ни совершил, его грех был определенно велик. Возможно, какую-то его часть Пауль сможет искупить, если останется у могилы Петра до самого конца.

– Идем отсюда! Пусть глупец умрет, – прокаркал Анжело, – он только задерживает нас.

– Ты прав, – согласился Мартин и приказал всем уходить.

Клаудия еще раз попыталась уговорить Пауля спуститься с саркофага. Но как бы ему ни хотелось послушаться ее, он уже принял решение. Затем она исчезла, уведенная охранниками, из его поля зрения, так же как и остальные, постепенно уходившие через дыру в скале. По крайней мере, Мартин забрал с собой раненых и изумленных стражей.

Принадлежали ли эти люди к Обществу Иисуса? Иезуиты с оружием? Так много вопросов оставалось без ответов, которых Пауль никогда уже не получит. Он закрыл глаза и стал считать секунды, оставшиеся до его смерти.

Однако вместо ожидаемого большого взрыва Пауль услышал много маленьких. Затем раздались выстрелы. Прошло довольно много времени, прежде чем Пауль понял, что это карабинеры, которые ввязались в перестрелку с Сыновьями Старика. Буквально в последнюю секунду.

Пауль испытал огромное облегчение при мысли о том, что Мартин и его люди не достигли цели. Однако одновременно его переполнило беспокойство о Клаудии. Он спустился с саркофага и побежал к дыре, за которой слышалась отчаянная стрельба. От того, что он увидел, у него перехватило дыхание.

Карабинеры одерживали верх, и поражение заговорщиков было делом всего лишь нескольких минут. Мартин и Анжело, догадавшись об этом, собрались сбежать с поля боя, используя Клаудию как живой щит!

Анжело обвил левую руку вокруг ее талии и прижал ее к себе. В правой руке он держал пистолет, из которого время от времени стрелял в карабинеров. Мартин держался рядом с ним. Их целью был проход, зиявший в скале в конце помещения.

Пауль находился сбоку и позади них, на него никто не обращал внимания. Он подкрался к маленькой группе, бросился к Анжело, схватил его за правую руку и сумел-таки выбить у него пистолет. С глухим стуком оружие упало на землю. Одновременно Клаудии удалось вырваться из хватки Анжело.

– Опять ты! – Вся ненависть Анжело, кажется, обратилась на Пауля. – На этот раз я доведу дело до конца!

Жестокий удар кулаком в живот заставил Пауля отшатнуться. При этом он споткнулся о неровности почвы и упал навзничь. Из-за раны в затылке боль была вдвое сильнее, и на пару секунд у него потемнело в глазах.

Этого времени Анжело хватило, чтобы броситься на него, сжимая в правой руке камень величиной с кулак. Его рука с камнем уже пошла вниз.

В последний момент Пауль отклонил голову, так что камень ударился прямо рядом с его щекой. Если бы камень попал в цель, он, пожалуй, раздробил бы ему череп.

– Во второй раз у тебя не выйдет!

Анжело снова яростно размахнулся и застыл на месте. Камень выпал у него из руки, упал в полуметре от Пауля и покатился по земле, но скоро замер. Человек без лица осел и рухнул на землю рядом с Паулем. В его спине зияла кровавая дыра.

Клаудия медленно подошла к нему, обеими руками, все еще закованными в наручники, сжимая оружие Анжело. Она опустилась на колени рядом с Паулем, положила пистолет на землю и приподняла ему голову скованными руками.

– Иезуит ты или нет, теперь мне все равно! – заявила она и поцеловала его.

Эпилог

Рим, Борго Санто-Спирито

На этот раз Пауль встретился с генералом ордена в его библиотеке. Возможно, Гавальда больше не доверял никому из советников, после того как и генеральный секретарь, и адмонитор оказались предателями. Возможно, однако, информация, которую преподобный генерал хотел с ним обсудить, была конфиденциальной. В конце концов, Паулю было известно такое, о чем больше не знал никто. Примерно пятнадцать часов прошло после сражения возле настоящей могилы Петра, и большую часть этого времени Пауль спал глубоким и спокойным сном. Снов он не видел и за это был благодарен своему Создателю. Преподобный генерал попросил его подробно изложить происшедшие события. Некоторые из поверженных заговорщиков ускользнули, в том числе, к сожалению, и Хуан Фелипе Мартин. Напрасными оказались также поиски синьоры Джиральди и мужчины по имени Эццо, о которых рассказала Катерина. За прошедшее время подземная тюрьма Катерины была обнаружена, как и вход в нее на Виа Аппиа, но похитители давно ушли оттуда.

– Создается впечатление, что мы опять чудом спаслись, – заметил Гавальда. – Без вашей помощи, брат Кадрель, исход дела был бы, наверное, иным.

– Вы действительно считаете, что взрыв могилы мог освободить Зло?

– В любом случае, я не стал бы полагаться на счастливый случай. А вы?

Пауль покачал головой.

– Вы, кажется, не очень-то рады, брат Кадрель. В чем причина?

– Карабинеры одолели заговорщиков в катакомбах, но их организация продолжает существовать. И самое главное, ускользнул Мартин. Он исчез где-то в коридорах лабиринта. Боюсь, однажды мы снова услышим о нем.

– Война продолжается, но это не значит, что мы не должны радоваться после выигранной битвы. А для того, что нам еще предстоит, нужны такие братья, как вы, Пауль. Энергичные, неустрашимые. Грядет время перемен.

Пауль понимал, что Гавальда намекает на свою тяжелую болезнь и приход нового генерала ордена. Однако похвала не очень его обрадовала.

– Я не был послушен вам, преподобный генерал. За последние несколько дней я очень часто нарушал свои обязанности.

– И все же вы поступили правильно, это самое главное! Поскольку я доверяю вам и поскольку я возлагаю на вас большие надежды, я хотел бы поручить вам надзор за настоящей могилой Петра.

Пауль был ошеломлен.

– Мне? Разве это не то же самое, что пустить козла в огород? В конце концов, я – Ожидаемый, потомок Зла.

– Ваше поведение доказало, что вы стоите на правильном пути и не последуете примеру своего отца.

Пауль надеялся, молился о том, чтобы это было правдой. Но как он может быть уверен, что в нем не дремлет зло, которое может проснуться в любой момент?

– Ваше доверие делает мне честь, и за это я благодарен вам, преподобный генерал. Но я не могу принять это назначение. Собственно, я пришел к вам с огромной, необычной просьбой.

– Какой же?

– Преподобный генерал, я хочу просить вас освободить меня от обета!

Сердце Клаудии бешено колотилось, когда она стояла у дверей квартиры и прислушивалась к шагам Пауля на лестнице. Когда он наконец появился перед ней, она едва сдерживала нетерпение.

– Ну? Как все прошло?

– Я больше не принадлежу к Обществу Иисуса, – очень серьезно произнес Пауль. – Преподобный генерал выразил понимание моей «особенной ситуации», как он сказал, и освободил меня от обета. Он даже позволил мне и дальше руководить сиротским приютом на Мондзее.

– Мне кажется, ты грустишь, – заметила Клаудия. – Может, ты все-таки поступил опрометчиво?

– Нет, это было правильное решение. Моя жизнь иезуита заканчивается. С этой минуты я обязан слушаться одну тебя!

Он обнял ее и поцеловал, и Клаудия почувствовала себя в безопасности. Такого она не испытывала ни с одним мужчиной. Пауль давал ей тепло и уверенность. Все то, чего ей не хватало, когда она была с Альдо.

– Ты настоящий подкаблучник! Или мне стоит назвать тебя «подрисовником»?

Оба рассмеялись. Они продолжали смеяться, даже когда оказались в спальне Клаудии, где разделись и, шатаясь, как пьяные, упали на кровать. Да они и были пьяны – от страсти, от счастья. Но Клаудию все равно не покидало ощущение, что Пауля что-то гнетет.

Когда она проснулась ранним утром, кровать рядом с ней была пуста. Почти. Она нашла написанное от руки письмо, которое ей пришлось прочесть несколько раз, прежде чем она поняла его до конца:

«Клаудия, сердце мое, я не хотел бы причинять тебе боль. Возможно, мне вообще не следовало приходить к тебе. Но я мечтал провести хотя бы одну ночь как тот, кем я так хотел бы стать, – как твой муж. То, что находится во мне, мое наследие, не допустит этого. Не проклинай меня за мое решение, Клаудия, постарайся понять. Вся любовь, которая у меня есть, принадлежит тебе.

Пауль».

Она позвала его по имени, хотя и понимала, что это бесполезно. Тогда она соскочила с кровати и собрала вещи. Она должна найти Пауля, пока не поздно. Взяв кобуру, Клаудия насторожилась. Она была странно легкой. Ее табельного оружия там не было.

Приятно смотреть, как солнце восходит над Римом и поднимается в синее небо. Однако Пауль испытывал грусть, думая о том, что он никогда больше не сможет любоваться этим видом, что счастье с Клаудией длилось всего одну ночь.

Но он должен действовать, пока им не овладел страх перед собственным решением. Кто может сказать наверняка, что он сделает, если в нем начнет проявляться наследие отца, наследие Старика? Он ни за что не хотел бы превратиться в подручного Хуана Фелипе Мартина и его банды заговорщиков. Дэвид Финчер был прав, и Паулю почудилось, будто он снова слышит его слова: «Свершите то, что должно!»

Пауль с грустью подумал о Клаудии и о сиротском приюте на Мондзее, в который он вложил так много энергии и любви. Но он знал: сиротский приют и дети, которые живут там, находятся в хороших руках его заместителя Роберта Баумерта.

Он стоял перед руинами приюта Сан-Ксавье, и солнечный свет делал их не такими безотрадными. Здесь все началось, и здесь все должно закончиться. Когда он раскрыл медальон, принадлежавший матери, и увидел старые фотографии родителей, он даже почувствовал некоторое удовлетворение. Скоро он воссоединится с ними. Теперь он понял, почему отец так мирно улыбался перед лицом смерти. Пауль тоже улыбнулся, доставая служебный пистолет Клаудии из кармана куртки.

Примечания

1

Яникул (лат. Mons Janiculus) – холм в Риме на западном берегу Тибра (район Трастевере). Назван в честь бога Януса (двуликого бога входов и выходов) и легендарного царя Лация, обитавшего, по преданию, на этом месте. При царе Анке Марции (VII в. до н. э.) Яникул, обнесенный стеной, превратился в римскую крепость на этрусской земле. Соединялся с Римом свайным мостом. На холме стоит монастырь Сант-Онофрио. Монастырь известен тем, что 25 апреля 1595 года в нем умер прославленный поэт Торквато Тассо. (Здесь и далее примеч. пер.)

2

Храмовый комплекс в Риме, который включает в себя и легендарный Темпьетто, построенный на том месте, где был распят апостол Петр.

3

Интернат назван в честь последователя Игнатия Лойолы, одного из первых иезуитов.

4

Браманте, Донато (Bramante, Donato) (1444–1514) – выдающийся итальянский архитектор эпохи Возрождения.

5

Бернини, Джованни Лоренцо (Джанлоренцо) (Bernini, Gian Lorenzo) (1598–1680) – итальянский художник и архитектор, создатель стиля барокко в наиболее целостном и образцовом его выражении, главный архитектор собора Св. Петра.

6

Борромини, Франческо (Borromini, Francesco) (1599–1667) – итальянский архитектор.

7

Поджаренный хлеб с оливковым маслом, солью, перцем и чесноком.

8

Католический праздник, отмечается 15 августа.

9

Пока! (итал.)

10

Один из римских холмов.

11

Доктор (итал.).

12

Макароны в форме бабочек, из твердых сортов пшеницы.

13

Стрелки в итальянской армии, элитные высокомобильные пехотные части.

14

Лови момент (лат.)

15

Добрый день, господин Фульчи (итал.)

16

Откровение 13:15-18

17

Лейтенант (итал.)

Content

Йорг Кастнер
Число зверя

Предисловие

Пролог Рим, Яникул

День первый

1 Австрия, Мондзее

2 Рим, Яникул

3 Рим, Трастевере

4 Рим, Яникул

5 Маленькая монастырская келья

6 Рим, в сердце города

7 Рим, Борго Санто-Спирито

8 Рим, Борго Санто-Спирито

9 Маленькая монастырская келья

10 Рим, Борго Санто-Спирито

11 Рим, Борго Санто-Спирито

12 Рим, Борго Санто-Спирито

13 Рим, Ватикан

14 Рим, Трастевере

15 Рим, Ватикан

16 Рим, Трастевере

17 Рим, в сердце города

День второй

18 Рим, Виа Annua

19 Рим, Трастевере

21 Рим, в четырех километрах к юго-западу от Виа Ардеатина

22 Рим, Трастевере

23 Рим, Виа Ардеатина

24 Рим, возле развалин Сан-Ксавье

25 Рим, Трастевере

26 Рим, у развалин Сан-Ксавье

27 Темнота

28 Рим, Квиринал

29 Темнота и холод

30 Рим, Квиринал

31 Рим, Квиринал

32 Рим, Трастевере

33 Рим, Борго Санто-Спирито

День третий

34 Рим, Виале Ватикано

35 Одна

36 Рим, Борго Санто-Спирито

37 Маленькое помещение, где-то

38 Рим, Виале Витикано

39 Рим, Ватикан

40 Рим, Пьяцца Сан-Пьетро

41 Рим, Виа Остиенсис

42 Рим, Виа Остиенсис

43 Рим, Пьяцца ди Кампо деи Фиори

44 Альбанские горы

45 Рокка Сан-Себастьяно

46 Рокка Сан-Себастьяно

День четвертый

47 Рокка Сан-Себастьяно

48 Альбанские горы

49 Рим, Квиринал

50 Рим, Квиринал

51 Абруццо

52 В монастыре Санта-Клара

53 Рим, Борго Санто-Спирито

День пятый

54 Рокка Сан-Себастьяно

55 Катерина

56 Сан-Вито

57 Катерина

58 Сан-Вито

59 Катерина

60 Сан-Вито

61 Сан-Вито

62 Катерина

63 Сан-Вито

64 Рим, Иль-Джезу

День шестой

65 В катакомбах

66 Настоящая могила Петра

Эпилог Рим, Борго Санто-Спирито

Примечания