Энтони Гальяно

Игра без правил

Посвящается Лане

Глава 01

Полковник позвонил мне в конце августа. Был один из нескончаемых жарких и влажных дней, когда начинаешь подыскивать новое прилагательное для определения жары, но так ничего и не находишь, кроме соленого привкуса на губах. Я удивился. Для начала любой, кто может позволить себе нанять личного тренера, обычно тратится и на то, чтобы покинуть Майами на лето; это обстоятельство дает мне время немного порыбачить. Когда зазвонил телефон, я только что вернулся с причала в Холовере с уловом — парой желтохвостов. План был такой: поджарить их на оливковом масле, добавив несколько ломтиков лимона. Но после разговора с полковником Паттерсоном я положил рыбу в холодильник, быстро принял душ и поехал на Сансет-Бич. В конце концов, именно там водятся деньги.

Кому-то покажется странным, что про себя я называл жилище полковника «домом света», но дом действительно был пронизан светом насквозь — так, видимо, предполагалось по проекту. Особняк целиком состоял из зеркального стекла и светлой стали и, как подобает роскошным зданиям, имел дерзко-вызывающий вид. Отовсюду веяло точным математическим расчетом и большими деньгами. Ночью дом производил потрясающее впечатление, особенно при полной луне. Но в то же время что-то вызывало беспокойство. Трудно объяснить, скажу только, что птицы не стали бы вить тут гнезда, впрочем, постройка обошлась миллионов в десять, а с такими деньгами любых птиц можно купить. И еще одна забавная особенность: несмотря на такое количество стекла, было совершенно не видно, что происходит внутри.

Когда великолепный особняк был возведен только наполовину, цены на жилье в радиусе четверти мили выросли втрое и отовсюду начали появляться кинозвезды с широко распахнутыми глазами и кошельками. В общем, иметь клиента на Сансет-Бич было совсем неплохо, и сам полковник мне нравился. Если бы кто-то спросил, приходилось ли мне встречаться с настоящим гением, я обязательно упомянул бы полковника Эндрю Паттерсона. Он воевал во Вьетнаме в составе «зеленых беретов» задолго до того, как о них впервые стало известно, но это только частица его истории. Затем были годы ученой службы в военном ведомстве и совершенно секретные правительственные эксперименты. Затем появился профессор Паттерсон, выпускник Уэст-Пойнта, защитивший докторскую диссертацию по химии и основавший собственную фармацевтическую фирму. «Чистые лаборатории» — так она называлась, и благодаря ей он и сколотил свое состояние. Догадываетесь, что провести в обществе полковника час-другой было весьма интересно.

Заполучить богатого клиента с блестящим интеллектом, конечно, замечательно само по себе, но еще лучше, когда у него есть прелестница дочь — обеспеченная девица, которую я в конце концов стал тренировать бесплатно. (А почему бы и нет? Кто сказал, что богатые не нуждаются в благотворительности?) Короче, в тот жаркий августовский день, выезжая из дома, я не думал ни об уме полковника, ни о его деньгах. Если честно, когда дело касалось Вивиан Паттерсон, мне было не до размышлений, и я этого не стыжусь. Невозможно всю жизнь оставаться привязанным, как Одиссей, к мачте здравого смысла, а Вивиан — лучший в мире повод освободиться от пут. Нужно просто знать, как выживать в ее обществе. Ощущение при этом такое, будто оседлал предательскую волну возбуждения, постоянно едва держишься на ногах, но катишься с улыбкой на лице, хотя, возможно, улыбка выглядит и дурацкой.

Охранник у ворот, бросив на меня беглый взгляд, понял, что до уровня Сансет-Бич мне далеко, и вышел с блокнотом записать номер моей машины и время прибытия. Теперь, если пропадет, например, картина Пикассо, будет ясно, с кого начинать поиски. Я посмотрел на аллею, ведущую от будки охранника к дому, наклонная крыша которого как будто расплавилась от жары. Когда меня пропустили, я на самой медленной скорости проехался по дороге между высоченными калифорнийскими пальмами, обрамлявшими плотно утрамбованный белый гравий, и миновал вторые ворота. Из-под колес поднялось облачко пыли, повисело мгновение на фоне блиставшего чистотой особняка, но ветер тут же отнес облачко прочь.

Я поставил машину, прошел мимо пустого флагштока к двери, позвонил и стал ждать. Черный «бентли» стоял на траве под углом к дорожке, и хотя так хорошо знакомого мне красного «порше» нигде не было видно, сердце тревожно заколотилось. Стоя у двери и нажимая на кнопку второй раз, я ощущал, будто вторгаюсь в запретную зону и мне не следует здесь находиться. Такое ощущение, что я отказался от собственного слова, вернувшись сюда, нарушил некое священное, данное самому себе обещание. Я думал уйти, но было уже слишком поздно. Решение принято.

В этот момент из четырехместного гаража вышел Домингес, семейный шофер, и увидел меня у входной двери. Он помахал рукой, но не подошел, что показалось мне странным, поскольку одно время мы были довольно дружны. Он приехал из Сантьяго-де-Куба еще до революции и успел поработать на всех работах, какие только можно представить, пока в семидесятые годы не нанялся к полковнику. Разговоры о бейсболе заменяли нам эсперанто, и единственный, кого он ненавидел больше Кастро, был Джордж Стейнбреннер.[1] У него даже была теория, что они родственники. Мне так никто и не открыл дверь, и, выждав еще немного, я подошел поздороваться, подумав, что он действительно мог не узнать меня.

Домингес поднял капот «бентли» и уставился на самый ухоженный двигатель, какой я только видел за пределами автосалона. Шофер выглядел нездоровым. Карие глаза, утратившие блеск и окруженные болезненным желтым ореолом, походили на двух жуков, плавающих в лужицах слюны. Когда мы виделись в последний раз, он еще сохранял упругую жилистость боксера-легковеса и в свои семьдесят выглядел крепким, как кора дуба. Теперь он исхудал совершенно, если не считать небольшой шар живота, прячущийся под пиджаком. Мы пожали друг другу руки, но он тут же снова уткнулся в двигатель.

— Como estas?[2] — спросил я.

— Нормально.

— Симпатичный движок.

Ясно было, что он не расположен общаться, но я решил продолжать беседу. Может быть, он просто не в духе и шутка-другая поможет растопить лед.

— Не думал, что ты здесь еще появишься, — проговорил он, не глядя в мою сторону.

— Я тоже. Полковник позвонил.

Домингес захлопнул капот и повернулся ко мне. Он явно был болен, но на его лице я прочел что-то еще. Разочарование, как мне показалось. Он вынул из заднего кармана белую тряпку и вытер руки.

— Рад тебя видеть, Джек.

Он повернулся и зашагал обратно к гаражу. Думаю, на самом деле он был совсем не рад меня видеть.

Я вообще довольно толстокожий и, если меня унижают, бессонницей особо не мучаюсь. И все-таки впечатление было странное, мне даже пришла в голову мысль, не вселились ли в его тело инопланетяне.

Проводив Домингеса взглядом, я вернулся и снова нажал на кнопку звонка. Послышались шаги, дверь открыла горничная и молча провела меня через огромную гостиную. В доме стояла прохлада, как в холодильной камере, но он выглядел бы холодным при любой температуре. Абсолютно белые стены, выложенные гигантских размеров мраморными квадратами плитки, словно вырубленные из высокогорного льда. Вдоль стен стояли вазы, скульптуры, повсюду висели картины, частью мексиканские, но в основном азиатские. Над камином располагался портрет первой жены полковника, матери Вивиан, красивой полуфранцуженки-полувьетнамки, на которой он женился против воли начальства в те дни, когда мы еще держали в Сайгоне своих советников.

Портрет снова напомнил о Вивиан. У ее матери было такое же овальное лицо и высокие скулы, такие же блестящие черные волосы. Она погибла в автокатастрофе во время эвакуации из Сайгона. Полковник привез Вивиан в Штаты маленькой девочкой, а через несколько лет женился на даме, семья которой разбогатела на издательском деле. Она-то и обеспечила начальный капитал для «Чистых лабораторий», фармацевтической фирмы полковника. От этого брака родился Ник, сводный брат Вивиан, парень, к которому я долго пытался проникнуться симпатией, пока не забросил это дело в пользу менее трудных занятий.

Полковник Паттерсон мало говорил о своей второй жене. Я знал, что ее звали Мона, что ее семья владела Вермонтом и что она похоронена в графстве Палм-Бич. Если где-то в доме и висел ее портрет, я никогда его не видел. Возможно, полковник держал ее фотографию в бумажнике, но опять же вряд ли. Сентиментален он был не более, чем придорожный столб. Логично предположить, что женился он главным образом из-за денег.

Сам не знаю почему, я повернул голову и увидел Рудольфа Уильямса, который смотрел на меня со второго этажа. Уильямс был доверенным лицом полковника, служил вместе с ним и до, и после Вьетнама. Он спустился по винтовой лестнице с легкостью человека, хорошо знавшего этот путь. Все время, пока спускался, Уильямс не сводил с меня глаз. Могу припомнить лишь немногие наши встречи, когда он не пытался меня чем-нибудь припугнуть — в своей полуприятельской, преувеличенно развязной манере. Я был для него чужаком, бесконечно далеким от семьи, членом которой он имел полное право себя считать. Даже когда я встречался с Вивиан и все об этом знали, ничего не менялось.

Уильямс — никто, кроме полковника, не называл его Рудольфом — никак не мог понять, почему полковник нанял личного тренера, вместо того чтобы воспользоваться его услугами, ведь он выглядел так, словно родился и вырос в элитном тренажерном зале. В принципе, ответ был прост: оба они слишком хорошо друг друга знают, и полковник решил, что необходимо разнообразие и нужен человек, который сможет порадовать его чем-нибудь новеньким. Идея потренироваться с бывшим полицейским ему тоже понравилась. Конечно, он тщательно проверил меня, притом через очень серьезных людей. Ко времени нашего первого занятия у него уже было досье на меня начиная с детского сада, о чем он вполне однозначно дал мне понять. Еще он знал, почему я больше не служу в нью-йоркской полиции, но никогда не упоминал об этом, хотя все остальное мы обсуждали вполне свободно.

Уильямс выглядел лет на пятьдесят, и было известно, что он слишком жесток даже для «зеленых беретов», а это, если вдуматься, звучит жутковато. Армейское начальство в свое время назначило его в разведывательный патруль, от греха подальше. Он уходил в джунгли на несколько недель, отрезал у пойманных людей носы и уши и, когда возвращался на базу, использовал их вместо отчета. Чем больше ушей, тем больше он зарабатывал денег. Ростом он был 6 футов 8 дюймов и весил около 260 фунтов, хотя без стероидов вряд ли набрал бы больше 240. Голову Уильямс брил наголо, у него были ярко-голубые глаза, как у викинга, собравшегося в набег, и длинные, закрученные вверх рыжие усы, тронутые сединой. Представить его с ожерельем из человеческих ушей на шее не составляло труда. Созданный для войны, он был слишком крут для гражданской жизни.

Уильямс оглядел меня с головы до ног и ухмыльнулся.

— Ты что-то размяк, — произнес он. — Что случилось? Йогой, что ли, занялся?

— Оригами, — ответил я. — У меня уже черный пояс.

Мы обменялись рукопожатиями. Его рука оказалась такой грубой, что с закрытыми глазами можно было представить, будто держишь кусок отшлифованного песком плавника. Он сжал мою кисть сильнее, чем следовало, и в этом весь Уильямс — никогда не упустит возможности показать свое превосходство.

— А я и сейчас могу сломать пять досок любой рукой, — сообщил он, разглядывая свои ладони с таким видом, будто недавно обнаружил их под кроватью.

— Тебе надо было стать лесорубом, — сказал я. — Мог бы сэкономить кучу цепных пил.

— Это, типа, шутка?

— Где полковник, Рудольф? Я явился не для того, чтобы упражняться с тобой в остроумии.

Услышав свое имя, он нахмурился.

— На улице, у бассейна.

Я прошел вслед за ним вдоль сплошного ряда окон к большим стеклянным дверям, ведущим во внутренний двор. Снова оказавшись на августовской жаре после прохладного дома, я чувствовал себя так, словно пробирался сквозь невидимую вату.

Солнце ярко освещало поверхность бассейна, и она сверкала, как жидкая бирюза. В дальнем углу, за столиком, под желто-зеленым полосатым зонтом сидел полковник. Он смотрел в бинокль на океан. Я проследил направление его взгляда и увидел белую яхту, стоявшую на якоре ярдах в трехстах от берега. Море было таким же голубым и ровным, как вода в бассейне. Небо выглядело как мечта туриста о нескончаемом лете. В вышине летел одинокий маленький самолет, тянувший рекламное полотнище, надписи на котором не было видно из-за ярчайшего солнца. Когда я подошел, полковник встал и затянул пояс черного шелкового халата. Я знал, что он не любит рукопожатий, и не стал подавать руки.

Полковник был одного со мной роста, но поджарый, как лис, будто не набрал ни фунта со времени окончания колледжа. Надо лбом у него рос пучок прямых седых волос, зачесанных назад и смотревшихся на узкой голове, как ермолка или латексная шапочка, какие надевают иногда спринтеры. У полковника были проницательные светло-серые глаза, потрясающе загорелая кожа, гладкая, как пластик, и очень высокие скулы, словно у бывшей манекенщицы, — хотя, если бы ему сказали об этом, он бы не оценил шутки. Я знал, что ему семьдесят, но выглядел он по крайней мере на десять лет моложе. Мы кивнули друг другу и сели на жесткие тиковые стулья.

— Ну, Джек, как дела? — произнес полковник совершенно не свойственным ему оживленным тоном.

Он перевел взгляд на Уильямса.

— Мы поговорим, Руди.

Уильямс кивнул и пошел обратно вдоль бассейна, ступая уверенно, как тигр по знакомой тропе. Появилась горничная, наполнила стаканы апельсиновым соком из хрустального графина, поставила его на салфетку в середине стола и исчезла.

— Дела отлично, — солгал я. — Для этого времени года.

— Тренируешь сейчас каких-нибудь интересных людей? — спросил полковник.

— Только Элвиса, но он пропустил несколько последних занятий. Я начинаю беспокоиться.

Он улыбнулся и поставил стакан.

— Давно мы не виделись, Джек. Мне не хватало твоего юмора. Я продолжаю тренироваться, но без тебя удовольствие уже не то. Конечно, принимая во внимание обстоятельства, я не удивлен, почему ты решил не заниматься со мной. Это было бы неловко.

— А что с тренером, к которому я вас направил?

— Рауль? О, мы с ним вполне ладим, он неплохой парень. Но ты избаловал меня своим обществом. Рауль хороший человек и все такое, но к беседам не очень-то расположен — исключая тему увеличения нагрузок. Что, как ты понимаешь, представляет ограниченный интерес.

— Но не для Рауля, — заметил я.

— У нас ведь с тобой бывали довольно интересные беседы, правда, Джек?

Он что-то вспомнил.

— Кстати, ты так и не дочитал Гиббона?

Полковник говорил о трехтомнике «История упадка и разрушения Римской империи» в кожаном переплете ручной работы, который он преподнес мне в подарок через две или три недели тренировок, когда обнаружил, что я, оказывается, умею читать. Он купил его на аукционе в Лондоне. Несомненно, это была единственная ценная вещь, которой я обладал. Не было смысла говорить, что если дела пойдут наперекосяк, то через несколько недель придется ее заложить.

— Дочитал, — ответил я. — Думаю, надо снять по ней кино вроде «Звездных войн».

Но полковник не услышал меня. Его взор снова устремился к яхте. Он покачал головой и шумно вздохнул.

— Ничто в этой жизни не меняется, правда, Джек? Жадность, коррупция, самомнение надутых политиканов, у большинства из которых третьеразрядные умишки. Ты когда-нибудь замечал, как редко амбиции и способности пропорциональны друг другу? Взять, например, Калигулу: абсолютно сумасшедший тип, а ведь ничего с ним нельзя было поделать. Конечно, в конце концов его убили, но к тому времени Рим уже был разрушен — по крайней мере, с моральной точки зрения. Честолюбие в сочетании с безумием ведет к катастрофе.

— Конечно, это так, особенно если говорить об императорах, но амбиции амбициям рознь. Взять, к примеру, вас, полковник. Деньги вас по-настоящему не волнуют. Они как побочный продукт. Теперь вы богаты, и вам скучно. Есть два выхода: либо податься в политику, либо совершить самоубийство. Почему бы вам, к примеру, не баллотироваться на должность мэра? Участвовали бы тогда каждую неделю в веселых собраниях.

— Ты серьезно думаешь, что у меня хватит чувства такта? Слушать, как сборище кретинов целыми часами спорит о погоде или о том, надо или не надо строить еще один жуткий кооперативный дом на Коллинз-авеню? Или о том, как эффективнее выкачивать доллары из туристов зимой? Ты слишком хорошо меня знаешь.

— В этом-то все и дело, полковник, — сказал я. — У вас вообще нет чувства такта. Оно у вас так и не развилось. Как мышца, которой никогда не пользуешься.

— Мои дети часто говорят то же самое, особенно Ник. Считают, что мне не хватает теплоты. Возможно, они правы.

В это мгновение со стороны солнца, будто сам свет породил их, выскочили два мальчишки на водных мотоциклах и с ревом помчались к яхте. Их ярко-оранжевые жилеты вздымались как мантии. Полковник встал и навел на них бинокль. Гонщики обогнули яхту несколько раз, а затем умчались туда, откуда появились. Когда они исчезли, полковник, казалось, расслабился. Он сел, но продолжал хмуриться. Старик потер глаза большим и указательным пальцами. Он выглядел усталым, лицо осунулось.

— У меня никогда не получалось поддерживать с кем-то хорошие взаимоотношения, Джек, — сказал он, глядя на море. — Уверен, дочь рассказывала тебе. Армия плохо подготавливает к семейной жизни, и, честно говоря, бывают времена, когда даже собственные дети кажутся мне чужими. Я легко могу представить, что мы незнакомы. Ужасно слышать такое от отца? Но по крайней мере, я честен. У меня склад ума наемника, и это проклятие довлеет надо мной, Джек. Я склонен думать о людях с точки зрения их полезности, а мои дети, особенно Ник, похоже, ни черта ею не обладают.

— Ну, не ставьте на нем крест, — ответил я. — Может, он еще проявит себя.

— Не проявит, пока на его счету остался хоть один доллар.

Полковник снова взглянул на яхту и покачал головой.

— Жаль, что мы потеряли связь, Джек, — помолчав, продолжил он. — Я льщу себе мыслью, что мы были друзьями.

— Не переживайте. Я тоже рассылаю не так уж много рождественских открыток.

— И все же, если б мы продолжали общаться, мне было бы проще обратиться к тебе с просьбой, по крайней мере, так получилось бы вежливее.

— Знаете, так выражает сожаление наемник, — сказал я.

— Да. Верно. Полагаю, это ничего не меняет.

Несколько мгновений он изучающее смотрел на меня. Что он пытался разглядеть, было совершенно непонятно.

— Ну, Джек, что скажешь? Готов к небольшому приключению?

— Что вы задумали?

— Несмотря на то что ты сказал несколько минут назад, летом дела у тебя идут не очень, если я правильно понимаю.

Я промолчал. Отхлебнул апельсинового сока и поставил стакан на оранжевый кружок с изображением черного дракона.

— Я подумал, что как собрат-наемник ты был бы не прочь заработать очень много денег за очень короткое время.

Я отпил еще глоток. Апельсиновый сок был свежевыжатый, сверху плавал слой мякоти в два пальца толщиной, но на мой вкус напиток оказался сладковатым.

— Разумное предположение, — произнес я. — А могу я задать личный вопрос?

— Давай.

— Почему вы все время смотрите на яхту?

Полковник повернулся ко мне. В профиль его лицо выглядело непривычно осунувшимся.

— Что случилось у вас с Вивиан? — спросил полковник.

— Наши пути разошлись.

— Иными словами, это не мое дело.

— Я бы так не сказал. Просто нечего особенно рассказывать, только и всего.

— Ты решил, что она слишком богата? В этом дело?

— Отчасти да, но были и другие причины.

— Например, мистер Мэтсон.

— Среди прочих.

— Ты выглядишь немного раздраженным, Джек. Я ведь не оскорбил тебя?

— Да нет. Просто никогда не думал, что вас это интересует.

— Насколько я понимаю, ты сам познакомил ее с Мэтсоном?

— Да, вы правы.

— В ретроспективе выглядит как, возможно, не самый удачный ход.

— Это называется общением.

— Знаешь, она ведь вышла бы за тебя замуж.

— Похоже, мы говорим о двух разных людях. Кто вам такое сказал?

— Единственный, кто знает наверняка.

— У меня никогда не возникало такого впечатления.

— Она использовала Мэтсона как средство. Ты понимал, что происходит, и ничего не делал. Затем, когда процесс дошел до определенной стадии, ты вознегодовал и ушел.

— Я познакомил ее с моим клиентом на вечеринке, Энди. Она совершенно не обязана была с ним спать.

— Впервые ты называешь меня Энди, хотя я столько раз тебя просил. Всегда или «полковник», или «сэр». И вот теперь «Энди». Мы стали друзьями, Джек? Я должен быть польщен, ты, надменный, упрямый сукин сын?

— Почему польщены? По крайней мере, это лучше, чем если бы я называл вас папой.

Он засмеялся.

— Неужели все так плохо? Я всегда думал, что у нас довольно хорошие отношения.

— Почему бы не сказать наконец, зачем вы меня позвали? Боюсь показаться невежливым, но уже поздно, а мне бы не хотелось заставлять Элвиса ждать. Вдруг он сегодня появится.

— После того как ты ушел, Вивиан связалась со всяким сбродом.

— Она связалась со всяким сбродом намного раньше. Она тусовалась в Тату-Сити задолго до моего появления.

— Ты присовокупил ко всему этому Мэтсона, дешевого порнографа.

— Я познакомил ее со многими людьми: врачами, политиками, адвокатами, даже с антропологом. Она выбрала его из довольно большой толпы. Это был ее выбор, не мой и не ваш.

— Ты позволил ему забрать ее. Даже не подумал сопротивляться. У него были деньги, а у тебя нет, и ты просто отдал ему Вивиан. Я ожидал, что ты, по меньшей мере, надерешь ему задницу. Я тогда очень разочаровался в тебе, Джек.

— Полагаю, за этим вы меня и позвали. Чтобы посидеть и поразочаровываться вместе. Я прав?

Я поднялся.

— Полковник, обычно мое время оплачивается. Это единственное, что я могу продать. Но ничего. Сегодня я заплачу сам.

— Как насчет возможности заработать сто тысяч долларов?

Я поколебался, изучая глубокие складки у него на лбу. Потом снова сел.

— Я знаю, что тебя нельзя купить, — сказал полковник, — но я надеялся, что тебя можно нанять — по крайней мере на несколько часов.

— Какое отношение ваше предложение имеет к Вивиан?

— Думаю, я выложил эту карту слишком рано.

— Так или иначе, вы ее уже выложили. Это серьезный ход. Такую карту не убрать обратно в колоду.

— Видишь вон ту яхту? — спросил он.

— Вижу.

— Там на борту труп.

Сердце глухо ударилось о ребра и встало на место, готовое к новому прыжку. С минуту я глядел на полковника, затем приспустил темные очки и снова посмотрел на яхту.

— Труп, — повторил я, — И кто бы это мог быть?

— Мэтсон.

— Мэтсон?

Я сделал глубокий вдох, не сводя глаз с яхты.

— Давай пройдемся, Джек. У меня затекает спина, когда я сижу слишком долго.

Мы пошли по узкой дорожке вдоль кирпичной стены, свернули к застекленному балкону, где я, бывало, сиживал с Вивиан, и направились дальше, мимо заброшенных теннисных кортов с безжизненно обвисшими на полуденной жаре сетками. Позади нас остался японский сад, который полковник устроил за огромные деньги, когда купил землю с домом. Даже «Зеленый великан»[3] не смог бы добиться тут успеха. Климат слишком влажный, почва слишком соленая, солнце слишком безжалостное. Полковник импортировал садовников вместе с карликовыми деревьями, которые они высаживали, и заставлял использовать только японские сорта. Все, кроме одного, вернулись домой — сломленные, ожесточенные, но с неплохими гонорарами в карманах.

Полковник вдруг остановился и посмотрел на меня. Я думал о мертвом Мэтсоне на яхте. Я остановился, поднял камешек и рассеянно бросил его в пруд, где неистово плавал по кругу ярко-оранжевый японский карп. Наверное, искал выход.

— Ты никогда не говорил, почему ушел из полиции в Нью-Йорке, — ни с того ни с сего сказал полковник.

— Знал, что вы знаете, поэтому не говорил. Сейчас-то какая разница? Вернемся к Мэтсону.

— Видишь ли, — задумчиво произнес он, — есть один печальный факт — по меньшей мере пятьдесят процентов солдат в бою никогда не используют оружие, даже когда в них стреляют, даже когда их пытаются убить. Трудно поверить, пока не увидишь своими глазами.

— История показала, что я к ним не принадлежу.

— Думаю, да. Но иногда, если человек совершает ошибку — скажем, убивает не того, — это делает его нерешительным. В следующий раз он начинает сомневаться, и тут ему конец. Я видел. Я знаю.

— Если бы это был просто не тот человек, полковник, — усмехнулся я. — Он был полицейским. Таким же полицейским, как и я.

— В армии это называется «огонь по своим», Джек. От него никто не застрахован.

Я открыл было рот, но ничего не сказал и повернулся к морю. Как там говорит молодежь? Случилась фигня. Я вдруг понял, что слишком долго живу в Майами. Чересчур много людей знает, кто я такой. Я утратил священный дар анонимности, и вернуть его невозможно.

— У тебя шрам на щеке, — продолжал полковник. — Он тоже стрелял. Ты бы предпочел, чтобы тебя убили — или, того хуже, искалечили? Ты поэтому так упрямо перебиваешься заработками личного тренера, Джек? Так ты мыслишь покаяние? Растрачивать себя, обучая старых козлов вроде меня правильно отжиматься?

Теперь я обернулся к нему.

— Какое отношение это имеет к Мэтсону? — спросил я резко.

Полковник нагнулся, подобрал плоский камешек и запустил его в пруд.

— Зачем ты приехал сюда, Джек?

— Вы забыли, что пригласили меня? У вас старческий склероз?

— Надеялся увидеть мою дочь?

— Хватит играть со мной, полковник. Думаете, я не понимаю, что вы делаете?

Он улыбнулся. Мы продолжали идти.

Я дал ему насладиться осознанием того, насколько мне интересна судьба Мэтсона. Я был на крючке, как те две рыбы, лежавшие у меня в холодильнике, и полковник это понимал.

Мы шли вдоль дорожки. Рядом журчал выложенный камнями ручеек. Прямо под ногами, будто заигрывая, юркали ящерицы, ветер доносил из-за дюн запах океана. Мы молчали. Как мне показалось, долгое время. Я думал о Мэтсоне. О Мэтсоне и Вивиан. Полковник шел рядом, сунув руки в карманы черного шелкового халата. Из-за потрепанных погодой кустов поднялся садовник, держа в руках тяпку и ведро с мертвыми растениями. Полковник обменялся с ним несколькими фразами по-японски. Ящерицы сновали между папоротниками, как маленькие преступницы-беглянки. Я пытался найти в себе сожаление по поводу смерти Мэтсона, но никак не мог настроиться на нужную частоту. Садовник бросил последний безнадежный взгляд на свою работу и покачал головой, как врач, посмотревший плохие рентгеновские снимки. Затем понуро удалился.

— Говорит, что все погибает, — сообщил мне полковник. — Слишком много соли.

— А чего вы ожидали рядом с океаном?

— Ожидал? Это скорее некий жест, некий поступок… Я чувствовал потребность совершить его… Я ничего не ожидал. Давай вернемся к бассейну.

Вскоре мы снова сидели за столиком.

— Могу я предположить, что Мэтсон умер не своей смертью? — спросил я.

— Его застрелили.

— Кто?

— Думаю, ты знаешь ответ на этот вопрос.

— Изложите краткую версию событий.

— Краткой версии нет.

— Ну, придумайте что-нибудь.

— После твоего отречения Мэтсон стал здесь частым гостем. Мне он никогда особенно не нравился. Невысокого полета птица, из достоинств только деньги. В Майами это довольно типичное явление, что, конечно, не повод относиться к нему снисходительно, особенно когда меня не вынуждает к тому деловая этика. Но я все равно оставался вежливым.

Полковник взглянул мне в глаза.

— Он был жалкой заменой тебе, Джек.

— Очень жаль, что Вивиан так не думала. Почему она его застрелила, а самое главное, зачем вы рассказываете это мне, а не полиции? Я работаю с живыми, а не с мертвыми.

— Она хотела защитить меня.

— От Мэтсона?

— От Мэтсона и людей, на которых он работал.

— Он снимал порнофильмы. Что общего у вас с режиссером «Сучек-автостопщиц» и «Лесбийской гимназии»?

— На первый взгляд, конечно, ничего. Но вещи не всегда таковы, какими кажутся. С Мэтсоном похожая история.

— Вы говорите загадками, полковник.

— Мэтсон был шантажистом. Ты знал это?

— У него были свои деньги. С какой стати ему зариться на ваши?

Он отмахнулся, словно вопрос не имел отношения к делу.

— Он сумел уговорить мою нерадивую дочь выкрасть из моего архива данные по очень важным исследованиям. Работу, которую я сделал много лет назад, тогда еще на правительство. Он собирался продать эти сведения.

Полковник сцепил пальцы и вывернул ладони наружу, щелкнув одновременно всеми костяшками. Затем хрустнул каждым суставом в отдельности.

— Возможно, тебя интересует, что он украл, — предположил полковник.

— Нет, меня по-прежнему интересует, зачем вы меня позвали.

— Мне нужна твоя помощь.

— Конкретнее?

— Я хочу, чтобы ты увел отсюда яхту этого гада и затопил ее.

Я немного подумал.

— И за работу я получу сто штук. Вы это предлагаете?

— Так что?

— Дайте подумать.

— Времени мало, Джек. Яхта стоит на якоре уже почти сутки. Скоро ее заметит береговая охрана, и будет слишком поздно. И дело не только в Мэтсоне. На яхте есть некоторые принадлежащие мне деликатные вещи. Чем скорее яхта исчезнет, тем меньше шансов, что их найдут. Так что времени на раздумья нет, Джек. Пора действовать.

— Что у Мэтсона было на вашу дочь?

Когда полковник взглянул на меня, на лице у него было жуткое выражение: смесь отвращения и долго сдерживаемой ярости.

— Похоже, она против воли снялась в одном из его фильмов, когда была под кайфом. Когда они вышли на яхте, он забрал выкуп — мои исследования, но отказался отдать фильм. Стал ее дразнить. Сказал, что сделал копии. Это оказалось ошибкой.

— Значит, она застрелила его из-за фильма?

— Определенную роль сыграла страсть. Она почувствовала себя преданной.

Он поднял со стола «Уолл-стрит джорнал». Под ним оказалась синяя видеокассета. Он взял ее и протянул мне. Затем сунул руку в карман халата, достал ключ и бросил в мою сторону. Ключ подпрыгнул на столе, но я поймал его, когда он отскочил от стекла.

— Это ключ от комнаты Вивиан. Полагаю, ты еще не забыл дорогу. Тебе стоило бы подняться туда, воспользоваться видеомагнитофоном и посмотреть фильм. Возможно, это подогреет твои амбиции.

— Нет у меня никаких амбиций. По отношению к вашей дочери точно.

— Когда-то были.

— «Когда-то» кончилось.

— Тогда подумай о деньгах.

Я посмотрел на кассету с фильмом и положил ее на стол. Затем подумал о Мэтсоне и взглянул на яхту, такую белую, словно это была статуэтка из слоновой кости. Она утратила свою невинность, как троянский конь поутру. Полковник не сводил с меня глаз. Несколько мгновений я размышлял, затем взял кассету и встал.

— Апельсиновый сок слишком сладкий, — сказал я.

Не дожидаясь ответа, я повернулся, прошел сквозь стеклянные двери и, прыгая через ступеньку, поднялся по винтовой лестнице, ведущей к спальням.

Даже на втором этаже дом больше походил на музей, чем на жилище. Ему недоставало человеческого тепла. Здесь не валялись раскиданные по коридору игрушки, не лежала, растянувшись на мраморных плитках, собака или кошка. Чистый дизайн и никакого комфорта. Как компьютерная программа — ни признака человечности. Здесь была картина Ботеро,[4] изображавшая семью беженцев из Уэйт-Уотчерс, еще одна, авторства Модильяни, с мальчиком на синем воздушном шаре, плывущем над разбомбленным городом. В углублении на пьедестале лежала в ленивой позе высеченная из оникса женщина. Были и другие, но будь их даже вдвое больше, пространство все равно казалось бы пустым. Слишком много света для коридора, ведущего в комнаты, где люди спят в пижамах и видят сны.

Я колебался, прежде чем войти, и на мгновение мне пришло в голову, что можно просто тихо спуститься по лестнице, покинуть дом и вернуться к машине, не прощаясь. Человек, которого я когда-то считал другом, лежал мертвым на яхте, в руке у меня был фильм о женщине, которую я не хотел видеть. Я пришел сюда, в душе надеясь, что снова столкнусь с Вивиан, хотя в каком-то странном, шизофреническом отрицании не позволял себе думать о том, что я скажу, если мы встретимся. Теперь мое желание должно было исполниться. Я держал его в правой руке.

Я открыл дверь и затворил ее за собой. Здесь ничего не изменилось, и все же назвать это комнатой Вивиан было бы не совсем верно. С тех пор как Вивиан бросила Смит-колледж, она уже несколько лет жила в собственной квартире на Саут-Бич. Но в доме с восемнадцатью спальнями, большинство из которых пустовало, не имело смысла что-либо менять, и теперь при необходимости она находила здесь убежище от новой жизни.

Это была комната девушки-подростка. В одном углу стоял бронзовый Будда, все в той же шапочке Санта-Клауса, которую она нахлобучила ему на голову, и с сигаретой, которую она сунула в угол металлических губ. Вокруг статуи она устроила миниатюрный храм из каменных плит, поднимавшихся лесенкой. Две ладанки по обеим сторонам Будды пустовали, последняя палочка догорела до основания.

Она давно не бывала здесь. Две дюжины высохших цветочных стеблей свисали из ваз, как костлявые пальцы, а по всему полу перед алтарем валялись сухие, как бумага, лепестки красных и желтых роз. Я стоял, оглядываясь, как вуайерист, застрявший в воспоминаниях.

Тут был огромный тикового дерева туалетный столик из Камбоджи. Чтобы поднять его, потребовалось бы четверо сильных мужчин. Вдоль зеркала стояли рядком старомодные пульверизаторы, некоторые до сих пор полные духов. На стенах висели фотографии ее семьи, сделанные во Вьетнаме: на одной была Вивиан с матерью, обе в белых платьях, и полковник, тогда еще капитан, совсем молодой, темноволосый, в форме. Они спокойно улыбались на фоне большого белого шале, по виду как из французского пригорода. Рядом стоял потрепанный армейский джип, вполне сочетавшийся с формой полковника, но не с домом позади. Две несовместимые картины, соединенные воспоминанием, случаем и войной.

Все это, конечно, совершенно не вязалось с плакатом группы «Аэросмит» на одной из зеленовато-голубых стен или курчавого Хендрикса с гитарой — на другой, так же как белый плюшевый мишка с красной лентой на шее не вязался у меня в голове с образом женщины, которую я знал. Только покойник или человек, которому недолго оставалось жить, мог не вспомнить сейчас тот первый раз, когда я увидел Мистера Банни. Почему этот первый раз должен был произойти именно здесь, когда ее отец спал, а не в квартире на Саут-Бич, я так и не понял, понял только, что впутался в историю, в хитросплетениях которой разбираться не намерен.

Я приехал ночью. Шел тропический ливень, мое сердце билось в такт со взмахами дворников, сметающих с лобового стекла потоки воды. Помню лицо охранника на воротах. Он высунулся из будки, словно призрак. Капюшон пончо закрывал все лицо, кроме белозубой ухмылки. Он махнул рукой, чтобы я проезжал, не записывая ни в тот, ни в последующие разы странный факт моего счастливого появления. «Повезло мерзавцу», — должно быть, сказал он самому себе. Я понял тогда, что принадлежу к избранным. Приятное чувство, пока не обнаруживаешь, для какой роли тебя избрали.

Следующее воспоминание этой ночи — я вхожу в комнату без стука, как она и велела. Вивиан сидит голая на кровати, небрежно куря сигарету, и, как младенца, баюкает между ног плюшевого мишку. Я закрываю дверь. На заднем плане тихо, проникновенно напевает Эдит Пиаф, словно грустное привидение, пытающееся изгнать свои воспоминания. Над головой Вивиан тягуче струится дым марихуаны. Это был наркопритон с голой девушкой и игрушечным медведем, и оба ждали именно меня. Короче, ночь историческая. Когда перед рассветом я проезжал мимо охранника, спящего на стуле в своей будке, все пространство между небом и землей заполнял плотный туман, но еще гуще был туман у меня в голове.

И вот я снова здесь и не до конца верю в происходящее. Воспоминания возвращались понемногу, как страницы дневника, брошенного в огонь и поднятого из пепла. Я подошел к полке, на которой стоял телевизор со стереосистемой, и вставил видеокассету.

Я понимал, что в моих действиях есть элемент самоистязания, понимал, что мной манипулируют, да еще как манипулируют, понимал, что там, под ярким солнцем, стоит яхта, белая и безмолвная, понимал, о каких деньгах идет речь, понимал, что делаю глупость. Я включил телевизор и видеомагнитофон и сел в желтое бесформенное кресло, поглотившее меня, как гигантская губка.

Несколько раз мне приходилось отворачиваться от экрана. Начинался фильм сразу, без всяких рекламных роликов или мультиков. На короткое время появились дерганые шумовые строки, перешедшие в изображение комнаты. Мэтсон и Вивиан сидели за столом в гостиничном номере, судя по характерной мебели. Они разговаривали, курили, на столе стояли бокалы и две бутылки красного вина. Я убавил громкость. По непонятной причине слышать ее голос было еще хуже, чем видеть лицо.

Затем в кадре образовался второй мужчина, и я вздрогнул, словно он бросился на меня. Его я не знал. Загорелый, ухоженный, темноволосый, такой типичный красавец. На вид около сорока лет, среднего роста, в бежевой спортивной куртке и черных слаксах. По-военному короткая стрижка ежиком. Он подошел к камере, наклонился, приблизил лицо вплотную к объективу и состроил гримасу. Затем прошел к столу, налил себе бокал вина и уселся напротив Вивиан и Мэтсона. Мэтсон продемонстрировал камере стодолларовую купюру и, дьявольски подмигнув, скатал ее в трубочку. Каждый по очереди втянул через нее полоску кокаина с зеркала, лежащего на столе.

Сидели они недолго. Вивиан сбросила лиловое шелковое платье, мужчины тоже начали раздеваться. Вивиан с Мэтсоном продолжали разговаривать, пока она снимала лифчик и трусики, но второй мужчина выглядел нервным и неуверенным. Оператор, кто бы он ни был, приблизил его лицо, чтобы можно было рассмотреть капли пота. Глаза Вивиан казались стеклянными, и я постарался успокоить себя мыслью, что она под кайфом.

Мэтсон начал первым. Высокий, поджарый, с ястребиным носом и длинными прямыми черными волосами, которые делали его похожим на рок-звезду. Я вспомнил, как тренировал его приемам тайцзи и пытался отучить от кокаина. У него были руки, которые сделал я, и выпирающий живот хронического пьяницы, который он сделал себе сам. Я смотрел на Мэтсона, свыкаясь с мыслью, что он мертв.

Он очень старался, и она тоже. Затем его сменил второй, он выглядел робким, но пытался спрятать неуверенность за фальшивой улыбкой человека, который предпочел бы находиться в другом месте. Мэтсон сидел за столом и прихлебывал вино, пока приятель был занят. Тот усердно изображал похоть, но, несмотря на все усилия, смотрелся грустным и жалким, будто впервые вышел за привычные границы и, оказавшись на новой территории, чувствовал себя неуютно. Мэтсон пил вино и наблюдал, так же как я сейчас наблюдал за ним. Но, насколько я могу судить, мазохистом из нас был только один.

Я посмотрел гораздо больше, чем следовало. Промотал до места, где Мэтсон вместе с другом оттащили диван от стены и перекинули Вивиан через спинку. И качество картинки, и освещение были очень хорошими, но я охотно заплатил бы за тень, которая скрыла бы очевидное удовольствие, написанное у нее на лице.

Все это было безобразно и унизительно, но оторваться я не мог. К тому времени, как я выключил видео и стоял у окна, глядя на яхту, мне казалось, что я поджарил сам себя на огне, самостоятельно поворачивая вертел. Снова вспомнился вечер, когда я вошел в бар после долгой обратной дороги из Гейнсвилля, куда ездил повидать умиравшего от рака старого друга. Это было глухое местечко, а я был в «глухом» настроении. Я зашел туда по понятной причине — хотелось выпить в одиночестве, чтобы не пришлось общаться ни с кем из знакомых. В тот вечер, как и в любой другой, вероятность повстречаться с кем-либо в этом баре представлялась ничтожно малой, но я почти сразу увидел, как они с Мэтсоном лизались в глубине зала на диванчиках. Я познакомил их месяц назад.

Не помню, как я оказался около Мэтсона. Возможно, перенесся по воздуху посредством левитации или, подобно привидению, просочился сквозь эфир. Зато хорошо помню, как меня оттаскивали вышибалы. Помню потрясенное лицо Вивиан, как она ударилась в краску, а через мгновение — в слезы. Вышибалы просто делали свою работу. Я не хотел с ними драться, но один из них хуком слева рассек мне кожу на голове, и с этого мгновения, как я решил, они приняли сторону Мэтсона.

Потом, как всегда, явились полицейские. Один из них треснул меня по затылку тяжелой дубинкой и отвез в участок. Пришлось звонить шейху, еще одному моему клиенту, чтобы тот вытащил меня из тюрьмы. Единственным хорошим итогом этой истории были общественные работы, которые мне пришлось выполнять. Большую часть месяца я провел в Еврейском культурном центре, показывая детям с задержкой в развитии, как бросать тарелочки. Дети оказались вполне нормальными, хотя родители поначалу относились ко мне не без подозрения. Когда начальство осознало, что я не законченный маньяк, то даже предложило поработать на полставки. И хоть ситуация на рынке моих услуг не позволила принять это предложение, я по-прежнему заглядывал туда пару раз в неделю или чаще, когда клиенты не докучали.

Я стоял у окна и глядел на яхту, вспоминая все те события, когда услышал позади звук открываемой двери. На пороге стоял Уильямс. Я бы узнал его, даже не оборачиваясь. Человека более напряженного я в жизни не встречал, и анаболики только усугубляли картину. Глаза его имели желтушный оттенок, а подкожная клетчатка была так обезвожена, что мышцы гигантских предплечий казались обтянутыми змеиной кожей — характерный признак, который я столько раз наблюдал на Саут-Бич.

— Вижу, посмотрел кино, — сказал он, бросив взгляд на телеэкран, заполненный подергивающимися горизонтальными полосами.

Я выключил телевизор и извлек кассету. Мы смотрели друг на друга. Мой рост шесть футов один дюйм, вес двести фунтов, но Уильямс на три дюйма выше и с такой мускулатурой, что разница очевидна, к тому же учился драться у самых лучших тренеров. Даже учитывая разницу в возрасте — мне тридцать четыре, — здравый смысл подсказывал, что я должен его бояться, но я не боялся. Сейчас, глядя в его ухмыляющееся лицо, единственное, чего я хотел, — это врезать ему посильнее. Уильямс улыбнулся, повернул корпус, поддернул штанины, согнул колени и принял боксерскую стойку. Наклонил голову в одну, затем в другую сторону. Раздался хруст, который услышишь разве что на приеме у хиропрактика.

— Есть настроение немножко потренироваться, Джек? — Он изобразил шотландский акцент.

— Когда будет, спрашивать тебе не придется.

«Интересно, — подумал я, — понимает ли Уильямс, какие мы оба придурки?»

Тут он выбросил руку вперед, остановив кулак в дюйме от моего носа. Хмыкнул, увидев, что я не вздрогнул. У него был оскорбленный, разочарованный вид, словно я отказался от подарка. Я покачал головой и направился к двери. Мне нечего было ему доказывать. Когда я проходил мимо него, Уильямс напрягся. Я начал спускаться по ступеням, Уильямс за мной, но не слишком близко. От нас обоих исходили недобрые флюиды.

Когда я вышел во двор, полковник плавал в бассейне. В нескольких шагах позади меня следовал Уильямс, по-прежнему не приближаясь, будто чувствуя мое настроение. Я казался себе уже не тем человеком, что недавно приехал сюда. На середине фильма я как бы переключился и не был уверен, что хочу вернуться обратно. И все же я видел в истории с шантажом какое-то слабое место — по крайней мере, в отношении фильма, который я только что посмотрел. Я подозревал, что это всего лишь уловка, чтобы меня отвлечь. И к сожалению, она сработала.

Полковник заметил меня краем глаза, доплыл до мелкого конца бассейна и быстро вышел из голубой воды. Я ждал его у бортика. Уильямс подал хозяину черный шелковый халат, в который старик сразу закутался и завязал пояс. Он сказал Уильямсу несколько слов, тот с ухмылкой бросил на меня взгляд, потом повернулся и направился к саду. Полковник подошел к столу и сел, я устроился напротив него. На столе появилась бутылка «Джонни Уокер блэк», он налил немного в стакан и выпил залпом.

— Кажется, Уильямс не очень-то тебя любит? — спросил полковник, глядя на пустой стакан.

— Да, — ответил я. — Вероятно, не любит.

— Интересно почему?

— Надо его спросить.

— Что ты думаешь о фильме?

— Глупый вопрос.

Он немного помолчал.

— Уже очень давно никто не называл меня глупцом.

— Привыкайте. Думаете, я поверю, будто ваша дочь застрелила кого-то из-за фильма, даже такого, как этот? Вы его посмотрели?

Он покачал головой.

— Я видел достаточно мерзости в жизни, Джек. Я поверил ей на слово, ей и Уильямсу. Я уже сказал. Она сделала это, чтобы защитить меня.

— Если она в самом деле застрелила Мэтсона, тогда история с защитой только часть правды. Даю голову на отсечение, что Вивиан просто сорвалась и пальнула в него. Я не верю в эту муть насчет любящей дочери.

— Он собирался послать копии своего маленького шедевра всем, кого я знаю, людям в Вашингтоне, важным людям. Она хотела это предотвратить и взяла дело в свои руки.

Он взглянул на меня.

— Ты хочешь, чтобы она отправилась в тюрьму за то, что убила этого урода?

— Ее вполне могут оправдать. Примеров немало, и у вас есть деньги, чтобы увеличить вероятность такого исхода.

— Я не хочу рисковать и не хочу огласки. Я просто хочу, чтобы все это исчезло как можно скорее. Сто тысяч долларов, Джек.

Его глаза блестели, голос звучал торжественно и фальшиво — как пролетарий, я должен был клюнуть.

— А почему не поручить такое деликатное дельце Уильямсу? — спросил я. — Его услуги обходятся дешевле.

— Существует возможность того, что в случае неосторожности тебя могут поймать. Если схватят Уильямса, я окажусь замешанным. Я не могу так рисковать.

Что-то было не так, и тут я наконец-то понял. Когда речь идет о бесшумной вылазке под покровом ночи, найдется мало людей, способных сделать это лучше, чем Уильямс. По сравнению с ним я просто дилетант. Полковник представлял это лучше, чем кто бы то ни было.

Я не собирался пока пить, но налил себе виски, чтобы выиграть время для размышлений. Я чувствовал, как старик пытается уловить мои мысли.

— Уильямс мог бы уже раз пять съездить туда и обратно, — сказал я, отхлебнув из стакана. — Мы оба это понимаем.

— Уильямс нужен мне здесь, — ответил полковник. — Рядом.

— Зачем? Конечно, он остроумный собеседник, но вы вполне смогли бы прожить без него несколько часов, разве нет?

— У Мэтсона есть друзья, а у меня есть основания полагать, что за домом наблюдают. У Уильямса чуть ли не паранойя начинается, когда речь заходит о таких делах. Он отказывается меня покидать.

— В таком случае друзья Мэтсона тоже должны были понять, что с яхтой не все в порядке. Она уже давно там стоит. Почему же они до сих пор не выяснили, в чем дело?

— Возможно, они уже были там ночью. Тогда они, вероятно, ждут моего следующего хода. Смотрят, вызову ли я полицию. Или ждут, что я отошлю Уильямса и останусь один.

— Вот что я вам скажу. Я останусь здесь с вами, а в это время большой злой Уильямс пойдет и сделает грязную работу. Как вам такой вариант?

— Джек, ты хорош, но ты не Уильямс.

— Забавно, но я расцениваю это как комплимент.

— Ты боишься?

— Пока нет.

— Уильямс останется здесь. Как я уже сказал, если Уильямса поймают, ниточка потянется ко мне, а я не могу себе такого позволить.

— А если меня поймают? Тогда подумают, что я убил Мэтсона.

— Алиби таково: я вызвал тебя сюда и спросил, не знаешь ли ты, где моя дочь. Я сказал, что она может быть на яхте. Ты отправился туда, нашел труп и решил затопить яхту, чтобы избавить старика от проблем с полицией. Они найдут пули, которые не совпадут ни с одним из твоих пистолетов. О фильме мы, конечно, умолчим. Для тебя это слишком явный мотив.

— Но кто тогда его убил? Полиция имеет тенденцию задавать подобные вопросы.

— Человек, занимающийся таким бизнесом, как Мэтсон, наживает множество врагов. Русские мафиози серьезно занялись порнухой. Мэтсон с ними схлестнулся. Я знаком со многими судьями и найду тебе хорошего адвоката-еврея. Ты никогда не привлекался, к тому же ты бывший полицейский. Помимо всего, я удвою плату.

— Откуда вы знаете, что я вообще могу управлять яхтой? — спросил я.

Полковник улыбнулся.

— Слушай, не будь таким бестолковым. Ты отлично знаешь, что я проверил тебя задолго до того, как ты здесь впервые появился. Ты ведь работал у капитана Тони. Он научил тебя всему, что сам знал о яхтах. У тебя есть капитанская лицензия — просроченная, но, принимая во внимание обстоятельства, я закрою на это глаза. По вам несколько раз стреляли. Однажды, в Веракрусе, вас даже посадили на несколько дней. Похоже, мексиканцы приняли вас за воров.

— Особенно тяжело было перенести такой упрек от них.

Он говорил о том случае, когда нас с капитаном Тони попросили вернуть тридцатифутовую яхту, принадлежавшую разорившемуся биржевому маклеру. Маклер, чтобы избавиться от проблем, решил уплыть в Акапулько, но уплыл недостаточно далеко. Теперь он сидел в тюрьме в Центральной Флориде, отбывая срок за незаконные операции с ценными бумагами. После того как ФБР его достало, мексиканцы решили забрать яхту себе. Банк с этим не согласился и вызвал капитана Тони. Деньги были хорошие, но нас чуть не перестреляли.

— Я так понимаю, у тебя есть байдарка, — вкрадчиво добавил полковник.

— Да, есть. И что?

— Она понадобится тебе для возвращения, когда яхта затонет.

— Яхту придется выводить в море по крайней мере на пять или шесть миль, в Гольфстрим. Далековато.

— Это все отговорки, Джек. Мы напрасно теряем время. Берешься ты за эту работу или нет?

— Мысли о тюрьме меня не вдохновляют, Эндрю.

— Не понимаю почему. Сможешь целыми днями тягать штангу. Ладно, послушай, Джек, — мы тут можем целый день херню молоть. Да или нет?

Я посмотрел на него и покачал головой. Затем встал. Полковник тоже поднялся на ноги. Он явно упал духом и выглядел так, словно его оставила последняя надежда. Мне хотелось поскорее уйти подальше от этого дома, но выражение на лице полковника поколебало мою решимость.

— Вы ведь не думаете, что я поверил в историю с шантажом? — спросил я. — Только не надо мне впаривать, что ваши друзья могут увидеть фильм. Во-первых, у вас нет друзей, а во-вторых, даже если б и были, вы совершенно спокойно наплевали бы на то, что они подумают. Кроме того, любой, кто знает Вивиан, не считает, что последние десять лет она вела жизнь монахини. Так почему бы вам не сказать, за что она действительно убила Мэтсона?

Полковник внимательно посмотрел на меня и одобрительно кивнул.

— Ты хороший парень, — сказал он. — Уверен, что если бы ты не грохнул того копа, то уже был бы следователем. Ты прав, эта грязь не единственная причина, но единственная, которую я могу предложить тебе сейчас, — ее и сто тысяч долларов.

— А где Вивиан? — поинтересовался я. — Может, хоть она скажет, что здесь происходит?

— Я не знаю, где она.

— Мне совсем не хочется оскорблять вас дважды за день и называть лжецом, полковник, но уже вырабатывается привычка. Поберегите деньги для адвокатов дочери. К тому времени, когда они все распутают, ста штук не хватит, даже чтобы оплатить их счета в баре.

Я поднялся. Полковник внимательно посмотрел на меня и медленно покачал головой. Затем встал и, против обыкновения, протянул руку. Это застало меня врасплох.

— Извини, что вытащил тебя, дружище. Никаких обид, — сказал он.

На лице у него была улыбка человека, который старается быть храбрым.

— Что будете делать теперь?

— Это уже не твоя забота.

На мгновение я задумался. Что-то из сказанного им раньше тревожило меня, а я чуть не забыл об этом.

— Вы упомянули, что Вивиан украла результаты каких-то исследований. Предположительно для Мэтсона. Он использовал фильм как инструмент давления, я так понял?

— Да, так.

— А что Мэтсон собирался делать с вашей работой? Лучшее его достижение в области химии сводилось к изготовлению коктейлей за стойкой бара у Монти.

— До свидания, Джек. Спасибо, что зашел, надеюсь, я потратил не слишком много твоего времени.

Во мне вдруг поднялся протест. Любопытство одолевало здравый смысл. Хотелось узнать больше, хотя я отлично понимал, что пора убираться. Фитиль скандала подожжен, теперь ситуация неизбежно взорвется, дай только срок. Я это понимал, и тем не менее было непросто заставить себя уйти.

— Счастливо, полковник, — выдавил я наконец. — Жаль, что не смог помочь.

— Глупо было надеяться.

Я открыл было рот, но он уже отвернулся и смотрел в сторону яхты. Несколько мгновений я просто стоял. Затем плюнул и пошел к дому, оставив его под солнцем с этой яхтой, бутылкой виски, кучей денег и осознанием того, что его дочь, вероятно, отправится в тюрьму. Я уходил, оставляя за спиной огромные проблемы, и хорошо это понимал. Можно только надеяться, что разобраться с ними будет проще, чем кажется.

Когда я вышел, Уильямс стоял у моей машины. Солнце светило в глаза, и я надел темные очки.

— Я говорил ему, что ты не возьмешься, — проговорил Уильямс.

Я молча подошел к водительской двери и открыл замок. Он сделал шаг вперед и придержал дверь, положив ладонь на стекло.

— Ты кусок дерьма, мистер. Не верь, если кто-то скажет иначе, — бросил он мне.

— Ты бы померил давление, Уильямс. А то смотри, лопнешь от злости. А теперь убери руку с моей машины.

Я открыл дверь, и он отступил в сторону, не сводя с меня взгляда. Я сел и завел двигатель. Было так жарко, что пришлось сразу же опустить стекла.

— Слушай, — сказал я в окно, — ты ведь знаешь, что я работал полицейским? Так вот, советую: пусть она идет в полицию. Скандал будет громкий, но в конце концов все уляжется. Это лучший выход, который я могу предложить.

— Тебе многое неизвестно. У старика проблемы.

— Не у него одного, — ответил я.

Салютовал ему и нажал на газ.

Уезжая, я видел в зеркало заднего вида Уильямса, он стоял посередине дорожки и смотрел мне вслед, уменьшаясь в размерах по мере того, как я приближался к воротам. Уверен, он чувствовал то же, что и я, — между нами осталось что-то незаконченное. Я только не мог понять что. В одном я был стопроцентно уверен: полковнику я ничего не должен. Равно как и Вивиан, и уж точно Уильямсу, но оставалось чувство незавершенности, не дававшее мне покоя. Я включил радио и стал гонять настройку взад-вперед по песням и голосам. Ничего не попадало под настроение.

Я остановился на густом баритоне баптистского священника, но его слова о природе греха и о спасении пролетали мимо ушей, как птицы, не нашедшие подходящей ветки. В левом краю шкалы какая-то женщина долго рассказывала о преимуществах тофу[5] и других продуктов из сои. На другой радиостанции Говард Стерн брал интервью у мужчины, который стал женщиной, и у женщины, которая стала мужчиной. Вскоре я выключил радио, и отсутствие звука понравилось мне куда больше. Меня одолела меланхолия, и единственное, что обладало смыслом, — это тишина.

Я направился на юг по Коллинз до дамбы Кеннеди у 79-й улицы, затем повернул к пляжу и дальше — по привычному маршруту мимо рыбного ресторана и заведения Майка Гордона с его огромными бифштексами и престарелыми официантками.

Уже два года живу на Майами-Бич, а все пялюсь на пеликанов, как турист. Крылья птеродактиля, сосредоточенный немигающий взгляд, ровный полет и длинный серый клюв, бьющий, как меч, в воды залива. Затем я выехал на главный мост, по обеим сторонам которого распростерся залив Бискейн с безмятежно качающимися на волнах парусниками.

В таком месте, как Майами, всегда ощущаешь контраст между райскими картинами прошлого и кошмарными видениями будущего. Как правило, трудно сказать, что преобладает, но сегодня мои окна были открыты, небо упиралось в бесконечность, и казалось, что рай, мой рай, должен просуществовать еще несколько лет. В Нью-Йорке осталась другая жизнь. Столько воспоминаний… Впрочем, это как прошедшая любовь — она была прекрасна, но вернуть ее нет желания, даже если бы это и было возможно.

«Годы в Майами» — именно так, с большой буквы, я мысленно именовал свою жизнь здесь, словно это глава в воспоминаниях, которые я, наверное, так никогда и не напишу. После того, что произошло в Нью-Йорке, я очутился в Майами благодаря Гасу Санторино, старому полицейскому, который устроил меня на службу. Он переехал на юг и открыл клуб на побережье как раз в то время, когда ночные гуляки стали вытеснять старшее поколение из «Приемной Бога» — так иногда называли пляж.

«Приезжай», — сказал Гас, и я приехал.

Начались «годы неопределенности». Гас назначил меня начальником охраны, хотя в действительности я был просто королем вышибал и дрался с «крутыми» в три часа ночи в галстуке-бабочке и белой рубашке, рукава которой к утру нередко оказывались окровавленными. Насилие было частью развлечения и периодически накатывало, как цунами. Кого-то выставляли за дверь, и танцы продолжались. Разбитое стекло выметалось, и бедра кубинок снова покачивались на танцплощадке. Я же постоянно получал бесплатную выпивку от барменов, которые страховали меня и крали у Гаса достаточно осторожно, чтобы не быть уволенными. Это тоже была иная жизнь.

Я избегал кокаина, который в то время был повсюду, но пил слишком много. Однажды ночью у клуба я погнался за воришкой и под конец гонки совершенно выдохся. Я стоял, согнувшись в три погибели и судорожно глотая воздух, — дошел, называется. Такого я уже стерпеть не мог. В нескольких кварталах от дома я обнаружил гимнастический зал, которым владел ветеран по имени Кэл, друг Гаса, и начал возвращать себе форму. Я поднимал тяжести и бегал. Брал уроки кикбоксинга и йоги. Все свободное время я проводил в спортзале. Тренировался один, друзей не заводил и однажды, когда занимался на беговой дорожке, заметил, что Кэл смотрит на меня из-за стойки, где он продавал членские билеты и протеиновые коктейли. Наши взгляды встретились, и старик кивнул.

В тот же день он предложил мне работу.

Так и завершился мой переход от полицейского к вышибале, а от вышибалы — к личному тренеру, и я стал инструктором в гимнастическом зале. Я сдал экзамен, получил удостоверение, и Кэл нашел мне клиентку. Самой большой трудностью была необходимость постоянного общения. Я в то время пребывал далеко не в болтливом настроении, но что поделаешь? Клиенты, особенно женщины, рассчитывают на разговоры, а я, будучи полицейским, гораздо лучше умел слушать. Получилось, что я стал кем-то вроде парикмахера или психоаналитика, будь они неладны. Из услышанных мной историй я мог бы составить книгу. Если хотите убедиться, что большинство людей в мире безумны, мой совет — станьте личным тренером. Всего за один час вы получите очередного чокнутого и пятьдесят баксов за вычетом доли Кэла.

Это был неожиданный поворот в моей судьбе, и мне не раз приходила в голову мысль, что такая работа не для меня. Не то чтобы мне плохо жилось, просто казалось, будто я упускаю нечто важное. Год превратился в два. Я неплохо заработал, однако ощущение того, что где-то меня ждет «настоящая» жизнь, не проходило. Разумеется, я ошибался. Не существует другой жизни, кроме той, что здесь и сейчас. Думать иначе — утонченный вариант жалости к себе. И помните: лежачие полицейские на вашем пути расставлены не просто так, а главное, совсем не затем, зачем вы думаете.

Не раз и не два я подумывал вернуться в полицию. Даже Гас с Кэлом одобряли такую мысль. Я стал хорошим тренером, очень хорошим. Я проводил много времени в библиотеке, изучая физиологию и здоровое питание. Было чему поучиться. Я даже подумывал всерьез заняться учебой и получить диплом, но сердце как-то не лежало. Наконец я не выдержал и сдал экзамен на работу в полиции Майами, но когда меня вызвали на собеседование, не пришел. По правде говоря, я просто не смог снова представить себя в служебной форме.

В один прекрасный день весной 1999 года Кэл вызвал меня в офис. Я зашел и увидел, что рядом с ним сидит, положив ногу на ногу, незнакомая красивая азиатка лет двадцати пяти. Взгляд у нее был смелый, это я сразу отметил. Она поднялась, и внезапно моему взору предстала пара очень длинных и очень обнаженных ног. На девушке были белые шорты, которые в Канзас-Сити произвели бы фурор. К счастью, дорогие мои братья и сестры, мы находились не в Канзас-Сити. Здесь эти белые шортики выглядели вполне уместно. Как тропический шлем на берегах Замбези. В них даже была капелька консервативности — правда, совсем крошечная.

— Вивиан Паттерсон, — представилась она. — А вы Джек Вонс. Кэл только что о вас рассказывал.

Флюиды, исходившие от нее, противоречили внешности. С красавицами так иногда случается. Ты так впечатлен, что не видишь ничего за потрясающей внешностью. Не замечаешь необычный блеск в глазах, огонь жизни и налет таинственности, которым обладают некоторые люди. У нее всего этого было в достатке.

Ноги на минуту ввели меня в заблуждение, но это вполне объяснимо, ведь безупречные манеры не то, чего я ожидал. Еще один сюрприз, спрятанный за вуалью красоты. Она могла бы сойти за богемную пустышку, если бы не едва заметный английский акцент с трудноуловимой примесью чего-то еще. Ее взгляд не был откровенно сексуальным, просто самоуверенным и немного оценивающим. И все же некоторая сексуальность в нем присутствовала, где-то там, в глубине. Нежилась, как кот на персидском ковре. Понимаете, о чем я? Это было органично, естественно, без фальши, ничего напускного.

Мы сели, Кэл отлучился на минуту. В воздухе повисло обычное в таких случаях неловкое молчание — по идее, его надо было разбить, как глиняный горшок с подарком. Но я решил — пускай повисит. Зачем говорить глупости, если в этом нет острой необходимости? Кроме того, молча можно почувствовать человека. Я многих так поймал, когда был полицейским.

— Кэл сказал, что вы раньше служили в полиции.

— Да, в Нью-Йорке.

Уже успел — вот старый засранец! В принципе, я понимал, почему он это сделал. Нам приходится иметь дело с богатыми, знаменитыми и нервными людьми. Они считают, что раз я бывший коп, то вряд ли угоню «хаммер» или разболтаю что-нибудь бульварной прессе. Может, они и правы, хотя я думаю иначе. Либо ты честен, либо нет. Я не вор и умею держать язык за зубами, но не благодаря академии. Мне вколотил это в голову отец при помощи ботинка и прочих подручных предметов. Кроме того, я читал правильные комиксы.

— Я подыскиваю тренера для моего отца, — продолжила девушка. — Вам надо будет приезжать к нам домой. На самом деле там довольно неплохо. Это не проблема?

Я обрадовался, что она заговорила, я мог разглядывать ее, не боясь показаться бестактным. У нее были блестящие черные волосы китаянки, но больше она смахивала на метиску, смесь европейской и азиатской расы. Все говорило о том, что она нездешняя.

— Не возражаете, если я задам вопрос? — спросил я.

— Пожалуйста.

— У вас почти настоящий английский акцент.

— Когда я была маленькой, то посещала школу в Англии. Полагаю, он еще остался, я имею в виду акцент. Ну, так что вы думаете?

— О чем?

— О том, чтобы тренировать отца. А вы о чем?

Кэл вернулся в офис, и я чувствовал, что он наблюдает за нами, сидя на вращающемся стуле.

Я рассмеялся.

— Я решил, что вы спрашиваете об акценте. То есть что я о нем думаю.

— И что же?

— Пусть останется, звучит приятно.

— Спасибо, — улыбнулась она.

— Слушайте, ребята, давайте о деле, — взмолился Кэл. — Я тут пытаюсь немного заработать на жизнь.

— Где он живет? — спросил я. — Я имею в виду, ваш отец. Придется накинуть за время дороги.

— Без проблем. Он живет на Сансет-Бич.

Она ждала, какое впечатление произведет на меня адрес. Я не удивился. Видно было, что она богата. Дорогая, но неброская одежда, часы «Картье», маленькие бриллианты. Перешло по наследству? Вряд ли. Недоставало специфического запаха старых книг.

— Сансет-Бич? Знаю. Меня, правда, всякий раз выставляют оттуда с наступлением ночи.

Несколько секунд она смотрела на меня, будто я сказал что-то чересчур откровенное. Затем рассмеялась.

— Думаю, вы понравитесь отцу.

— В самом деле? Почему?

— Вы носите маску. У вас есть тайны. Ему такое нравится. Люди смотрят на вас, но не видят истинного лица. Но отец увидит. И я вижу.

— Я тоже вас вижу.

Она оглянулась.

— Полагаю, курить здесь нельзя.

— Не думаю, что Кэлу это понравится. Он курит свои сигары на улице.

Она внимательно на меня посмотрела.

— Я вас видела раньше. Вы ходите в клубы?

— Ходил, когда работал в одном из них.

— В котором? Я знаю все.

Я назвал клуб.

— Дайте угадаю: вы были вышибалой. Не обижайтесь, но вы принадлежите к тому типу людей, которых обычно ставят у двери.

— Серьезно? А я всегда считал, что это работа по связям с общественностью, ну, точнее, темная ее сторона.

— Вот видите! — торжествующе заявила Вивиан. — Еще одна ваша маска. Скажите, кто вы на самом деле, Джек Вонс?

— Не знаю, — честно ответил я. — Правда, понятия не имею.

— Господи Иисусе, — вздохнул Кэл. — Такие разговоры меня убивают.

Он вскочил со стула и демонстративно вышел из офиса. Я был рад, что мы остались наедине с Вивиан.

По-видимому, девушка мне поверила. Несколько мгновений мы смотрели друг на друга. Я чувствовал, что нам обоим хочется продолжить разговор. С такой, как она, действительно интересно поговорить.

— Я вас понимаю, — сказала она, оглядывая комнату. — Это потому, что я слишком много путешествую. Через какое-то время все начинает казаться чужим, даже собственная личность.

Она серьезно посмотрела на меня, словно оценивая, как я отнесусь к ее словам.

— Кажется, и я вас понимаю, — ответил я.

— Думаю, да.

Потом вернулся Кэл. Мы разговаривали втроем, но не знаю, сказал ли я хоть что-нибудь в тему. Ей нужен был надежный человек, чтобы тренировать на дому ее отца, полковника Паттерсона. Все это не имело значения. Если бы она попросила, я бы закапывал столовой ложкой дохлых ослов у нее в саду. Мы были знакомы уже тысячу лет. Просто следовало познакомиться заново. Торопиться было некуда.

Когда она ушла, Кэл устремил на меня неодобрительный взгляд. Он повертел в шишковатых пальцах карандаш и покачал головой.

— И что это за бред? — спросил он хриплым голосом.

— Как что? Она же сказала — я буду тренировать ее отца.

— Я не про то, что слышал, говнюк, а про то, что видел.

— Не понимаю, о чем ты.

— Вот тормоз. Вы же так и приклеились друг к дружке. Когда она встала, я уж решил, что сейчас с нее трусики сами слетят.

— Ты чокнутый, — буркнул я.

— Я всегда был чокнутый и останусь чокнутым, но между вами просто искры проскакивали.

Он выглядел скорее озабоченным, чем довольным.

— Знаешь ведь пословицу о делах и потехе.

— Хочешь сказать, я должен держаться от нее подальше? Кэл, не лечи меня. Ты забываешь: я дипломированный личный тренер. Должно это хоть что-то значить в нашем безумном мире.

— Хрена лысого это значит. Слушай, умник, я не говорил, что ты должен держаться от нее подальше. Тут надо поступать правильно. В твоем случае — вообще никак не поступать. Улавливаешь, на хрен, тонкий смысл моих слов? Иногда приходится просто терпеть и улыбаться. Стоять, как Кэри Грант, засунув руки в карманы. Ты же соображаешь. И знаешь, о чем я говорю. И не гони мне херню про диплом.

— Понимаю. Я должен стоять, как Кэри Грант.

— Да ну? А если, умник хренов, она сидит у бассейна, кругом жара, а ты думаешь: какого черта? И тут она просит помазать ей спину лосьоном для загара. Что ты скажешь тогда, Чарли Чан? Что? «Кэл, я обосрался. Ее папаша едет сюда с огнеметом, спаси меня, Кэл!»

Я расхохотался.

— Из какого фильма ты это взял?

— Из жизни, блин. Я веду свое дело уже пятьдесят лет. С тех пор, как война кончилась. Я был тогда красавцем, гора мускулов. И без таблеток, не как Рауль. Он, кстати, снова химию жрет. Знаешь, сколько женщин пыталось меня убить? Давай угадай.

— Ладно, — сказал я. — Десять.

— На самом деле девять. Потом я состарился и перестал делать глупости. А ты по этой части пока еще на действительной службе. Я, правда, подумываю вернуться. У меня еще так стоит, что норковую шубу можно повесить. Ха! Пари держу, ты не знал эту шутку.

В том году я жил у самого побережья в Серфсайде, неподалеку от старого кинотеатра, который мои друзья арендовали и превратили в тренажерный зал. Там я работал с несколькими клиентами. Я переехал на волне общей миграции с юга на север после урагана 1998 года, когда квартплата на Саут-Бич поднялась настолько, что надо было или покупать кооперативное жилье, или всю жизнь помогать домовладельцу учить детей в Гарварде. В конце концов я перебрался на север.

Квартирный ажиотаж еще не достиг Серфсайда, и цены пока были вполне приемлемыми. Дом на Байрон-авеню, где я поселился, состоял из двухэтажных квартир и назывался «Герб Ланкастера». Неоновая вывеска на фасаде не работала, бело-голубые стены выцвели под беспощадным солнцем. Владел домом и следил за ним восьмидесятилетний старик по фамилии Стернфелд, почти такой же угрюмый, как Кэл. Он любил стоять на крыльце, опираясь на костыль, как старый адмирал на носу корабля, и ветер развевал его седые космы.

Когда я пришел посмотреть на квартиру, Стернфелд оглядел меня так, будто старался оценить, сколько проблем я ему доставлю. Узнав, что у меня есть работа, он пришел в такой восторг, словно это было невероятное достижение. Еще больше он обрадовался, когда я сказал, что не женат и у меня нет даже аквариумной рыбки. В конце концов он пообещал снизить квартплату на сто долларов, если я три раза в неделю буду гулять с ним по вечерам.

Так, за четыреста долларов в месяц, я получил квартиру с одной спальней и двумя входами. Если в жаркий день распахнуть настежь обе двери, начинался приятный сквозняк. Впрочем, следовало быть осторожным. Район оказался не таким уж тихим и безопасным. Однажды, выйдя из душа, я поймал какого-то обгоревшего на солнце психа со стеклянным глазом, который пытался вынести через заднюю дверь мой ноутбук. Короче, цена за квартиру была разумной, а вот местное население могло таковым и не быть. С тех пор я стал более бдительным.

Спокойный человек, который не сует нос в чужие дела и не владеет стереосистемой с огромными колонками, обычно уживается с соседями. Ужился и я. Слева от меня обитала семья из Эквадора. У них был двадцатилетний сын, за которым однажды вечером явилась полиция: он решил, что парковать чужие машины не так выгодно, как продавать их. Родители знали, что я был полицейским, и попросили его проконсультировать. Я сделал все возможное. После этого он стал разводить питбулей для собачьих боев в Хайалиа, но полиции такая идея тоже не очень понравилась, так что парень вернулся в местный колледж, где искал теперь альтернативный путь к благосостоянию.

В однокомнатной квартире справа жил трансвестит Билли Шустер, который работал почтальоном. Звучит избито, но он действительно любил мелодии из бродвейских спектаклей, особенно «Никакой бизнес не сравнится с шоу-бизнесом» в исполнении Этель Мерман, которую он по неизвестным причинам никогда не дослушивал до конца. Я страшно злился, поскольку так и не мог узнать, как завершается песня. Дошло до того, что я с точностью до секунды предсказывал, когда он снимет иглу с пластинки, чтобы опять поставить ее на начало.

Иногда, когда Билли оставлял дверь открытой, я видел его у гладильной доски в лифчике и трусиках, отутюживающим свой вечерний наряд. Песочного цвета лохматый парик лежал на краю доски, как унылый кот. Билли однажды сказал, что я нравлюсь ему, потому что принес в дом стабильность. На мой взгляд, это Билли был здесь символом постоянства. Он снимал квартиру уже пятнадцать лет. Иногда по вечерам во дворике, в тени живой изгороди, он играл со Стернфелдом в шахматы. Старику, похоже, было безразлично, одет Билли как мужчина или как женщина, хотя он старался не материться, когда партнер был в женском платье. Ему не нравилось другое — то, что Билли обычно выигрывал.

Когда я подъехал к дому, красный «порше» Вивиан стоял у бордюра, там, где кончались фиолетовые бугенвиллеи, из которых в основном и состояла живая изгородь. Стернфелд сидел в шезлонге под навесом, алюминиевый костыль лежал рядом. Когда я поднялся на крыльцо, он прикрыл глаза от солнца. Я взглянул на закрытую дверь моей квартиры.

— Где она? — спросил я.

— Угадай с двух раз, — ответил Стернфелд. — Говорю сразу, она не у меня.

— Вы впустили ее?

— У нее был ключ, придурок.

— Вы правы. Я забыл.

— Ты сказал, она в прошлом.

— Так и есть.

— Выходит, прошлое вернулось?

— Посмотрим.

— Когда снова пойдем в «Раскал-хаус»? Я там задолжал.

— Скоро.

— Ты говорил то же самое на прошлой неделе.

Когда я перешагнул порог, Вивиан сидела за столиком в нише у кухни. Она встала, подошла и обняла меня, и я прижал ее к себе. Она дрожала от страха и облегчения, словно после долгих страданий обрела надежду на спасение. Я понял, что давно ждал этой минуты, когда и разлуку, и измену можно будет вычеркнуть из жизни одним простым объятием — по крайней мере, на время.

Я взял Вивиан за подбородок и повернул лицом к себе. В темных глазах стояли слезы. Я был рад ее видеть и ничего не мог с собой поделать.

— Волосы подстригла, — сказал я.

— Ненавижу эту прическу, — капризно ответила она. — Слишком много убрали.

— Нет. Тебе идет.

Я спросил, не хочет ли она выпить, достал из холодильника две банки диетической колы и одну вылил в чистый стакан — для Вивиан. Когда я вернулся, она курила «Мальборо». Я нашел на кухне крышку от майонеза и поставил перед ней в качестве пепельницы.

— Я думал, ты бросила.

— Сегодня утром снова начала.

— После убийства неудивительно.

Вивиан побледнела, и на мгновение мне вспомнились испуганные лица несчастных, сидящих в «обезьяннике» в полицейском участке.

— Это кошмар какой-то, — прошептала она.

Она смотрела вдаль мимо меня.

— Самый настоящий кошмар, — подтвердил я. — Что ты собираешься делать?

— Не знаю. Отец сказал, что ты заезжал к нему утром.

— Он просил меня избавиться от яхты твоего парня, но я отказался.

— Знаю.

— Тогда зачем ты здесь?

— Ума не приложу. Наверное, потому, что ты мой ДРУГ.

— Странно, что ты вспомнила об этом именно сегодня. Я тебя больше года не видел.

— Ты не хотел меня видеть.

— А почему ты считаешь, что я передумал?

— Мне уйти?

— Итак, ты застрелила Мэтсона. Полагаю, у вас что-то не заладилось.

Я вложил в эти слова всю горечь, которую испытывал к ним обоим, и теперь бесстрастно наблюдал, как Вивиан плачет. Слезы служили аккомпанементом моему угрюмо-благочестивому настроению. Сомнительная радость быть хозяином положения в такой поганой ситуации.

Сигарета дотлевала, и столбик пепла клонился к изрезанной столешнице. Я взял ее и погасил, затем бросил окурок в раковину.

— У тебя есть платок? — спросила Вивиан.

— Нет. Надо было предупреждать заранее.

— Значит, ты мне не поможешь?

— Я помогу тебе вызвать полицию. Я даже пойду с тобой, но это все, что я могу сделать.

Вивиан посмотрела на меня так, словно засомневалась, тот ли я человек, которого она знала. Я был не тот. Я не испытывал к ней теплых чувств. Челюсти я стиснул так, что они начали болеть, и я, желая расслабиться, отпил колы. Но холод, сковавший меня, никуда не делся.

— Я знаю, что причинила тебе боль, — тихо произнесла Вивиан.

— Обо мне не беспокойся. Подумай лучше, что скажешь в полиции.

— Не знаю, стоит ли туда идти, — замялась она. — Как думаешь, а если просто оставить яхту там, где она стоит?

Я улыбнулся.

— Прямо напротив папиного особняка? Очень удобно. Ну, будет примерно так. Они снимут отпечатки пальцев, найдут твои, потому что ты их не стерла, а даже если стерла, где-нибудь они все равно остались. Ты раньше не привлекалась, поэтому какое-то время они будут устанавливать твою личность. Потом зададут несколько вопросов. Всплывет твое имя, затем имя твоего отца. Возможно, они потянут за несколько неверных ниточек, но в конце концов выйдут на тебя. Думаю, это займет примерно неделю. Что такое?

— Меня однажды арестовывали. За вождение в нетрезвом виде, после вечеринки. Мне было семнадцать.

— Ну вот. Приехали. Значит, отпечатки идентифицируют сразу. Тебе стоило бы уехать из страны, чтобы избавиться от этого дерьма. Деньги у тебя есть. Поезжай в Швейцарию. Ты ведь жила там раньше. Я даже смогу время от времени навещать тебя. А все-таки сходи в полицию. Просто покажи им фильм, который снял Мэтсон. Кто знает, может, и оправдают.

— Я просила отца, чтобы он его не показывал!

— Понимала же, что покажет.

— Почему ты так говоришь?

— Я знаю тебя и знаю его. Вы оба любите манипулировать людьми. Даже сейчас ты не можешь удержаться. Наверное, он хотел подстегнуть меня, хотя напрасно он так поступил. Неужели он решил, что я приду в ярость и прогрызу в борту яхты дыру, как акула? В любом случае, что бы ты ни делала, делай скорее. Я даже довезу тебя до аэропорта — разумеется, бесплатно.

Она с размаху запустила в меня банкой из-под колы. Оценив траекторию полета, я слегка наклонился. Промелькнув у меня над головой, банка ударилась о стену и упала. Я взял свою банку и подвинул к Вивиан.

— Вот, — предложил я. — Попробуй еще раз.

Она потянулась, но я схватил банку раньше и бросил поверх ее головы. Как и первая, она стукнулась о стену пониже часов, упала и покатилась. Кола вылилась на коричневый кафель.

— Убирайся, — сказал я. — Напитки закончились.

Вивиан поднялась. На ней был желтый облегающий сарафан, и, когда она вставала, ткань попала между бедрами. Я успел заметить, что нижнего белья на ней нет. Каким бы холодным я ни хотел казаться, я понимал, что мне будет не хватать возможности смотреть на нее, поэтому, не скрываясь, проводил ее долгим взглядом. Больше я никогда ее не увижу, это был последний глоток перед уходом в пустыню, так что хотелось наполнить чашу до краев.

Я распахнул перед ней дверь. Вивиан выглядела потрясенной.

— Значит, хочешь, чтобы я ушла? Я знаю, ты не станешь топить яхту. У тебя есть… как это, моральные устои? Ладно, но мне-то как быть? Неужели у тебя ничего ко мне не осталось?

— Осталось очень много, только тебе это ничем не поможет.

— Вот как. Значит, это был только секс?

— Ты поверхностная, не очень умная, к тому же врешь как дышишь. Чего ты ожидала, кроме секса?

Это ее ошеломило, и я испытал странное удовольствие, видя, как боль исказила утонченные черты ее лица. Что же я делаю? Убиваю себя, говоря то, во что сам не верю. И только тогда я осознал, как долго воображал себе именно эту минуту. Это была моя центральная сцена, и я сыграл ее так, как мечтал. Я воткнул нож и эффектно провернул, вот только почему я чувствую себя так, словно нож вонзили в меня?

Вивиан двинулась мимо Стернфелда к машине. По всей улице раздавались птичьи трели. Она шла медленно, немного склонив голову набок, словно к чему-то прислушивалась. Я вспомнил, что так она держит голову, когда расстроена. У меня из груди рвалось что-то невысказанное, но я не мог выразить его словами ни на одном известном языке, поэтому оно так и осталось внутри, как тромб, пока «порше» не издал характерный рык и не уехал.

На сегодня у меня было запланировано два клиента, шейх и певица из Германии по имени Тамара, живущая на юге Майами. Заниматься с ними настроения не осталось никакого, но отменять было уже поздно. Около полудня я заехал за шейхом в его дом на Сосновой улице и отвез на пляж, где мы в самую жару бегали по деревянным мосткам. Жара, по крайней мере для него, являлась частью испытания. Когда мостки кончались, мы с грохотом скатывались по деревянным ступеням на утрамбованный песок и неслись на юг к Правительственному каналу, из которого выходили в океан круизные суда.

После пробежки мы вернулись к нему домой и еще около часа занимались кендо, в котором он был экспертом, а я нет. Это далеко не первый случай, когда я оказывался в роли ученика, а не учителя. Порой я задаюсь вопросом, не научился ли я у своих клиентов большему, чем они у меня.

Его звали Анвар, он был принцем крови из страны, которую я называть не стану, но почти всю жизнь провел в американских университетах, в том числе в Университете Джона Хопкинса, где получил степень по пластической хирургии. Когда мы познакомились, ему было тридцать пять и он успел поработать в Сомали и Камбодже под покровительством «Врачей без границ». Насколько могу судить, он справлялся с проблемой почти неисчислимого богатства лучше, чем кто бы то ни было.

Закончив, мы, по уже сложившемуся обычаю, забрались в джакузи и неторопливо потягивали виски тысячелетней выдержки. Его жены Ронды сегодня не было, поэтому скрыть мое меланхоличное настроение оказалось не так легко, особенно когда сошел пот и пузырьки хлорированной воды щекотали ноги.

— С тобой сегодня что-то не так, — сказал шейх.

— Я встречался с Вивиан.

— По всей видимости, ты опять ненадолго сойдешь с ума. Жаль, я не смогу понаблюдать за твоим безумием.

— Куда направляешься? — спросил я.

— Будет вечеринка в нашем отеле на Багамах, можно сказать, сбор всей семьи. Не желаешь поехать?

— Я не член семьи.

— Формально — нет. Но отец хотел тебя увидеть. Почему бы тебе не присоединиться к нам? Знаешь, отец не больно-то здоров в последнее время.

— Есть одно дело.

— С этой женщиной?

— Скорее, с ее отцом. Он сделал мне предложение, от которого я отказался. А теперь сомневаюсь, правильно ли поступил. После встречи с ней вижу ситуацию в немного ином свете.

— С ее отцом? Ты имеешь в виду того ученого?

— Да.

Шейх помолчал, задумчиво глядя на пузырящуюся воду.

— Знаешь, — произнес он, — я однажды встречался с ним на вечеринке в Билтморе. Кажется, я рассказывал. Что-то связанное с благотворительностью, точно не помню. Он мне не понравился. Но не могу понять почему.

— Я догадываюсь, о чем ты.

— Тебе никогда не приходилось испытывать ощущение, будто играешь в шахматы, даже если на самом деле мило болтаешь с кем-то о погоде?

— Так было на каждой нашей тренировке. Постоянно складывалось впечатление, что он ищет слабое место, прощупывает тебя. У него привычка такая.

— Думаешь, он нашел твою слабость? — улыбнулся шейх.

— Возможно.

— А как насчет моего предложения, ничего не надумал?

— Пока нет.

Предложение заключалось в том, чтобы избавиться от всех клиентов и стать его ассистентом, в обязанности которого входит и личная охрана, и работа тренера, и все, что потребуется.

Я так и не согласился. Не нравится мне фигура большого богатого начальника. Сумма, которую предложил шейх, может потрясти воображение, так что о ней я лучше умолчу, пока читатель не подумал, что я сумасшедший — отказываться от таких денег. Но посмотрим с другой стороны: когда у тебя много клиентов, всегда есть возможность выбора. Всегда можно сказать тому, кто действует на нервы, чтобы он поцеловал твой зад, и при этом не обанкротиться. В любом случае в жизни есть нечто большее, чем возможность оплатить услуги дантиста и регулярные отчисления в пенсионный фонд, — по крайней мере, пока не состарился и не начали выпадать зубы.

Спустя какое-то время я, уже одетый, шел вместе с Анваром к машине. Мы лишь обменивались отдельными фразами, но я чувствовал его озабоченность. Сила его присутствия больше всего проявлялась во время молчания. Подобное ощущение испытываешь в пустой церкви. Он был одного со мной возраста и в то же время производил впечатление человека намного старше. Порой мне казалось, что мы знакомы целую вечность.

У машины мы пожали друг другу руки. Темные глаза шейха смотрели серьезно. Я хлопнул его по плечу, желая разрядить атмосферу, но безуспешно.

— Увидимся, когда вернешься, — сказал я, — Отцу привет.

Мы обнялись, и я сел в машину в скверном расположении духа. Мне хотелось выглядеть беззаботным и раскованным, но Анвар был по-прежнему сосредоточен и строг. Он отступил на шаг. Мотор «форда», чихнув несколько раз, заработал.

— Надо уметь ставить точку, Джек, — проговорил шейх. — Иногда опасно возвращаться, когда танец уже закончился. Даже если прошло всего пять минут, это уже другой танец.

— Да, понимаю, — ответил я. — А что, если музыка все еще играет?

— Значит, это уже иная музыка, не та, что ты слышал раньше.

Уезжая, я видел в зеркало заднего вида, как он смотрит мне вслед, точно так же, как недавно Уильямс.

Дальше все пошло наперекосяк. Когда я ехал на юг по улице Дон-Шула, «форд» заглох, и мне пришлось толкать его на обочину под проливным дождем. Вымокнув до нитки, я позвонил по мобильному немецкой певице Тамаре и сообщил, что не смогу сегодня приехать. Затем, когда я стал вызывать эвакуатор, села батарея. Запасная, которую я держал в машине, тоже не работала. На мое счастье, кончился дождь, потому что до ближайшей телефонной будки оказалось полмили.

К тому времени, как эвакуатор высадил меня в Овертауне у автосервиса моего приятеля, рабочий день почти закончился, а с ним ушла и надежда на выручку. Вскоре, когда пробки на дорогах уже потянулись в сторону спальных районов, я пил кофе в офисе мастерской и разговаривал с Полом Марчем, хозяином, который сидел напротив и чистил один из своих пистолетов.

Марч любил чистить пистолеты, сидя за столом, — так клиенты быстро понимали, что имеют дело с серьезным человеком. В прошлом у него уже бывали проблемы с людьми, которые хотели забрать машины, но оказывались не в состоянии заплатить за ремонт. По мнению Пола, своевременная демонстрация оружия в подобных переговорах значила куда больше, чем плакат на стене с надписью: «Кредит не предоставляется».

— Твоему «форду» надо менять коробку передач, — сказал он. — Его бывший хозяин просто обдурил тебя.

— Кажется, его звали Марч.

— Впервые слышу.

Он закончил собирать пистолет и перезарядил его.

— Пойдем. У меня есть для тебя кое-что, может, понравится.

Мы вышли на участок за мастерской и направились к стоявшим у забора старым, потрепанным машинам. Из-под белого фургона выскочила пара доберманов и, оскалив зубы, бросилась на меня с явно нехорошими намерениями. Тут псы узнали Пола и запрыгали вокруг него, словно на прогулке.

Пол, который обращался с животными так же, как с людьми, улыбнулся и пнул кобеля под ребра. Сука присела на задние лапы с озадаченным видом. Пол взмахнул рукой, и церберы убрались обратно под фургон, наблюдая за нами из тени, как два снайпера.

— Как насчет этой?

Пол похлопал по капоту черный «тандерберд» 1977 года с прикрученным к крыше велосипедным багажником.

— Всего сто тысяч на счетчике пробега.

— Это до или после того, как ты его скрутил?

— Конечно, после. Слушай, чувак, по крайней мере, ты знаешь, что я не вру.

— Симпатичный велосипедный багажник, — похвалил я. — С такой тачкой не хватает только самого велосипеда.

Вдруг прямо перед нами промчалась крыса и забежала за кучу покрышек, лежавших перед ржавым железным сараем. Мы заметили ее одновременно. Пол нахмурился и приложил палец к губам.

— Начинается сафари, — прошептал он. — Сейчас вернусь.

Держа пистолет около уха дулом кверху, Пол прокрался за полуразвалившимися машинами и исчез за сараем. Я уже стал подумывать, не поискать ли другого автомеханика, когда грохнул выстрел. Три мужика около бокса, склонившиеся над открытым капотом, выпрямились и огляделись. Потом не спеша вернулись к работе. Своего начальника они знали хорошо.

Минуту спустя вернулся Пол. Пистолет торчал за поясом голубого комбинезона. Судя по выражению его лица, сафари успехом не увенчалось.

— Попал? — спросил я.

— Да откуда я знаю? — огрызнулся он. — Мне, по-твоему, делать больше нечего, как дохлую крысу искать?

Когда я выехал на своем «новом» черном «тандерберде» за ворота мастерской, было шесть часов. Я быстро понял, что эта машина долго не протянет — как и предыдущая, которую Пол мне продал. Ее почистили и покрасили, но это не более чем камуфляж. На каждом светофоре двигатель начинал чихать, и я почти не сомневался, что с карбюратором не все в порядке. Когда я добрался домой, то уже был рад, что просто доехал. Я выключил зажигание, и машина еще с полминуты издавала такие звуки, словно кто-то перемешивал гвозди в стальном ведре.

Я принял душ, выпил пива, затем включил новости, уселся в шезлонг, положив ноги на подставку, и стал слушать о катастрофах и скандалах, но если бы через десять минут меня спросили, о чем шла речь, я не смог бы припомнить ни единого факта. Вскоре мне наскучило красивое, самоуверенное лицо ведущего, и я выключил телевизор. Я пребывал в непонятном состоянии, которое трудно описать. Такое ощущение, словно у меня в душе, как над дверью гостиницы, мерцала неоновая вывеска «Свободно», назойливая, как вопрос без ответа. Наверное, я слишком долго прожил в одиночестве. Не пора ли завести кошку?

Я подумал, не позвонить ли Барбаре, моей бывшей жене, но она живет в Нью-Йорке, а междугородние звонки для меня дороговаты. Я любил говорить, что мы в хороших отношениях. Мне только казалось иногда, будто нас связывало деловое партнерство, а не любовь, завядшая, как цветок, которому не хватило заботы. Она работала биржевым маклером, я — полицейским, и мы никогда не были по-настоящему близки. Даже теперь, спустя пять лет, я не мог понять, как так вышло: чем дольше мы жили вместе, тем сильнее отдалялись друг от друга.

Я не стал ей звонить, и дело не в деньгах. Мы давно чужие друг другу, а у меня совершенно не было настроения выслушивать рассказы об индексе Доу-Джонса или ее новом мужике, кем бы он ни оказался на этот раз. Иногда она намекала, что хочет ребенка, а я — один из возможных кандидатов на сдачу спермы. Похоже, в ее воспаленном прогрессивном мозгу затикали часы материнства. Полагаю, тот факт, что она по-прежнему считает мои гены подходящими, надо воспринимать как комплимент.

При этом она однозначно дала понять, что не стоит даже надеяться на возможное воссоединение. У меня сложилось впечатление, что, по ее задумке, я должен прилететь, внести свой вклад, а затем исчезнуть, как Одинокий Рейнджер, выпустивший серебряную пулю. Это не самое худшее предложение из тех, что я когда-либо получат, и все равно мне было немного не по себе, хотя, может быть, я просто старомоден.

Я снял рубашку, прилег на кровать и какое-то время смотрел на вентилятор под потолком, но настроение не улучшилось. В голове зрела какая-то мысль, но нужно было помочь ей появиться на свет, поэтому я встал, подошел к письменному столу, открыл нижний ящик и достал последнее письмо Вивиан. Я откупорил еще одну бутылку пива, сел на один из низеньких стульев перед столом и стал, наверное, уже в сотый раз перечитывать письмо. Я знал его наизусть — вплоть до неправильных переносов, но все равно читал. Ощущение, словно пьешь из пустого стакана.

Письмо было написано просто и ясно, но, как обычно, я читал медленно, возвращаясь назад, задерживаясь на каждом слове, как археолог, на палящем солнце пытающийся расшифровать непонятные иероглифы. Она была права. Я отступил или, скорее, отступился, и не потому, что Вивиан не стоила моего упорства. Я боролся за сущую ерунду с куда большим рвением. Просто тогда я рассматривал вторжение Мэтсона как испытание на верность, и, когда она это испытание провалила, я в порыве гордости отделался от обоих, и от подруги, и от клиента.

«Да пошли они оба к черту!» — подумал я тогда.

Денежный фактор тоже сыграл свою роль, хотя я предпочитал не думать об этом. Америка, может, и бесклассовое общество, но существует иерархия по благосостоянию, и ты можешь не замечать ее лишь до тех пор, пока официант не подал винную карту. Финансовый аспект нашего романа начал проясняться уже после первых свиданий, когда я понял, что мне придется тренировать половину населения Корал-Гейблз, чтобы достичь ее уровня. Я честно заявил ей об этом, она засмеялась и сказала, что деньги не имеют значения. Она ошиблась. И в то время как ее отец общался со мной на равных, большинство ее друзей считало, что она снизошла до меня из любопытства и все закончится в тот миг, когда развеются мои чары.

Лично мое чувство собственного достоинства никогда не зависело от количества долларов в кошельке, но Фицджеральд был прав: богачи просто живут другой жизнью. Они соприкасаются с грубой реальностью, только когда захотят, а я нахожусь в ней постоянно. В плане денег я считал себя явным аутсайдером с минимальными шансами на изменение статуса. Какое-то время все шло неплохо, но не верилось, что это может продолжаться долго. Я просто не хотел жить, как небогатые мужья Элизабет Тейлор.

Пока длился наш роман, я постепенно уговаривал себя, что не должен любить Вивиан. Я словно пытался избавиться от мной же самим созданного культа. Я считал, что смотрю на вещи трезво, поступаю благородно, оказываю ей услугу, хотя я не мог не видеть боль в глазах Вивиан, когда решил оставить ее. Я проделал путь от состояния, когда был слишком доступен, до состояния, когда стал неуловим, а если она настаивала, классически отговаривался, что занят. Я действовал совершенно сознательно, и, когда появился Мэтсон, он стал частью стратегии отступления. Хотя, если вспомнить мою реакцию той ночью в баре, сработал такой план куда лучше, чем я рассчитывал.

И вот Мэтсон мертв, а история не закончилась. Все еще запутаннее, чем до его смерти. Стоило прикрыть глаза, и я видел белую яхту со страшным грузом на борту, тихо покачивающуюся на воде под темнеющим небом на фоне медленно опускающегося за горизонт солнечного диска… Тут наконец меня осенила та самая мысль, которая столько времени не могла оформиться, и ситуация резко утратила всякий смысл. Мэтсон был не бедным человеком, но такая яхта стоила не меньше трех миллионов, а подобных денег у него никогда не водилось. Некоторые люди в смерти загадочнее, чем в жизни, и Мэтсон, похоже, из их числа.

Я стал думать о сумме, которую предложил полковник: единица и пять нулей без всяких ненужных запятых. Потом мои мысли вернулись к яхте с мертвецом, неподвижно стоящей у берега. Любое незаконченное дело требует завершения. Мной овладело странное напряжение, словно меня что-то не пускало, и тут я понял, что сделаю это. Я почувствовал, что с яхтой у меня назначена встреча, которую нельзя пропустить, чем бы она мне ни грозила. Только тогда у меня упал камень с души, и я расслабился.

Когда я снял трубку и набрал номер полковника, было семь часов. Подсознательно я надеялся, что уже поздно. Ответила горничная, а спустя мгновение трубку взял полковник. Я с досадой понял, что он ничуть не удивлен.

— Звонишь сказать, что передумал? — спросил он.

— Нет, хочу узнать, какой у вас знак зодиака.

— Доллар, — рассмеялся он от души собственной шутке.

Теперь мы снова были добрыми друзьями.

— Я знал, что в душе ты наемник, Джек. А то я уже начал беспокоиться.

— Пришлите дочь с половиной денег, и поскорее.

Тут он стал серьезен.

— По-твоему, я держу дома столько наличности?

— Меня не волнует, где вы ее держите. Остальную половину я получу, когда вернусь.

Я прислушался к собственному голосу, и он мне совсем не понравился.

По всей видимости, полковнику мой тон тоже был неприятен. Несколько секунд я слышал в трубке только дыхание.

— Когда? — спросил он. — Когда она должна приехать?

Я подумал секунду.

— Давайте в полночь.

— Она приедет.

— Классно.

— Я бы хотел задать один вопрос.

— Валяйте.

— Ты делаешь это ради Вивиан или ради денег?

— А вы как думаете?

— Наемники зачастую бессердечные люди, Джек. Но любовь и деньги не взаимоисключающие вещи.

— До встречи, полковник, — сказал я. — Скоро увидимся.

Тут я вспомнил:

— Да, еще одно, пока вы не повесили трубку.

— Да?

— Как Вивиан попала на яхту и как вернулась? Только не говорите, что вплавь.

Пауза длилась недолго.

— Она была на водном мотоцикле.

Он снова замолчал. Не было оснований подозревать его во лжи, хотя по телефону о таких вещах судить сложно. Впрочем, в случае с полковником я бы ничего не понял, даже если бы смотрел ему прямо в глаза.

— Что-нибудь еще, Джек?

— В любом случае не сейчас.

Я повесил трубку и какое-то время пялился на телефон, как на хрустальный шар. Затем поднялся и осмотрел комнату. Что-то в ней вдруг показалось мне чужим, словно я находился в доме случайного знакомого — встретил раз на вечеринке и больше не видел. Побродив по квартире и не найдя себе места, я пошел в кубинский ресторан и выпил две чашечки эспрессо.

Вернувшись, я первым делом подготовил снаряжение. Достал из кладовки байдарку и натер воском, чтобы она скользила в воде, как барракуда. Потом набил ее отсеки вещами, которые мне понадобятся. Путешествие не обещало быть долгим, но я запасся двумя бутылками воды, фонарем, четырьмя ракетницами, подводным ножом, запасным мобильником и двумя протеиновыми брикетами. Достал из шкафа спасательный жилет, стер с него пыль и бросил на байдарку сверху.

Тут меня вдруг пронзило неожиданное предчувствие, которое нельзя игнорировать. Я подошел к письменному столу и извлек из ящика девятимиллиметровый «глок». Почему-то смотреть на него было неприятно, такое ощущение, будто встретил старого друга, которому, в сущности, абсолютно не рад. Я вставил полную обойму, до щелчка. На мгновение мне стало страшно. Я положил пистолет в пластиковый мешок, запечатал его и сунул в карман внутри байдарки. Я облегченно вздохнул, когда он перестал мозолить мне глаза.

Я смотрел передачу «Сегодня вечером», когда услышал звук мотора «порше». Раздвинув пластинки жалюзи, я увидел, как Вивиан переходит улицу. Я подошел к двери и начал слушать шаги и, когда они стали громче, открыл, не дожидаясь звонка. Не хотелось, чтобы Стернфелд проснулся. Для заплыва на байдарке было уже поздновато, а лишние вопросы мне ни к чему.

Вивиан вошла, и я закрыл дверь.

На ней было черное кожаное платье без рукавов, слишком короткое для этого квартала, а для меня и подавно. Она прошла в комнату и взглянула на байдарку. Темная кожа Вивиан имела глянцевый отлив, как кожура засахаренного яблока, и я почувствовал ее запах, когда она случайно коснулась плечом моей груди. Вивиан склонилась над байдаркой и погладила сверкающую поверхность стеклопластика, словно бок скаковой лошади.

Платье и байдарка блестели одинаково, как спелые фрукты в лучах солнца.

— Привезла деньги? — поинтересовался я.

— Ник везет. Он будет здесь с минуты на минуту.

Она уселась на плетеный стул и закурила.

— Тебе не лень было приезжать, если деньги у брата?

— Как ты считаешь, зачем я приехала?

— Наверное, пожелать мне счастливого пути.

Вивиан покачала головой.

— Ты ведь рискуешь ради меня. Я решила, что должна присутствовать.

— Ты забываешь, что в деле фигурирует крупная сумма.

Раздался звонок, и я впустил Ника. Мне сразу бросилось в глаза, что он выкрасил свои коротко стриженные волосы в серебристый цвет, но у самой кожи уже виднелись темные корни. На нем была черная футболка и такие же джинсы «Ливайз», подпоясанные черным ремнем с серебряными заклепками, как у ковбоя из вестерна. Он был высокий и худой, как дистрофик, с осунувшимся лицом загнанной лисицы. На спине рюкзачок «Луи Bуитон». Он, по обыкновению, снисходительно улыбнулся мне как лоху, который ничего не понимает в настоящей жизни. Учитывая специфику ночных развлечений, он наверняка явился под кайфом.

Когда мы только познакомились, я очень старался подружиться с ним, но он никогда не упускал возможности продемонстрировать, что превосходит меня во всем, кроме физической силы. Он учился в Колумбийском и Чикагском университетах, в Сорбонне и умудрился покинуть все эти почтенные заведения без диплома. Не от недостатка ума. Напротив, он говорил по-испански, по-французски, немного по-итальянски, был чрезвычайно начитан и хорошо разбирался в искусстве. Просто он считал, что весь мир, включая профессоров, несказанно глуп и туп — разумеется, кроме него самого и нескольких его друзей.

Ник сорвал со спины рюкзачок, словно тот неожиданно загорелся, и швырнул его на пол к ногам Вивиан.

— Ты вообще представляешь, каково ночью найти пятьдесят тысяч наличными? — яростно прошипел он, повернувшись ко мне, а потом к Вивиан.

— Расслабься, Ник, — сказал я. — Это же для пользы дела. Пива хочешь?

Он взглянул на меня так, будто я предложил ему попробовать дерьмо.

— Кретин, я не пью пиво. Не думаю, что у тебя есть белое вино. Даже не рассчитываю.

Ник оглядел комнату.

— Как ты здесь живешь? — спросил он.

— Глаза закрываю, — ответил я.

Я открыл ранец. Он был набит деньгами. Я застегнул его и приподнял. Тяжелый.

— По весу похоже. Ты молодец, Ник, — похвалил я. — Серьезно, я тобой горжусь.

Я отнес рюкзачок на кухню, убрал в шкафчик под раковиной и прикрыл полиэтиленовыми мешками. Затем достал из холодильника початую бутылку белого вина. С трудом, но отыскал два разных бокала, покрытых слоем пыли. Ради Ника я даже сполоснул их. Вернувшись в комнату, я налил гостям вина, а сам предпочел воздержаться. Ник с подозрением пригубил напиток и отвел руку с бокалом в сторону.

— Надеюсь, понравилось, — сказал я. — Три бакса стоит.

Ник осторожно глотнул еще.

— Ты переплатил.

Вивиан выпила вино залпом.

— Ник, — замялась она. — Может, ты пойдешь? Дома увидимся.

— Пойдем вместе, — возразил ее сводный брат. — Я не собираюсь оставлять тебя здесь. Ты только оглянись кругом!

— Я хочу поговорить с Джеком.

— Зачем? Поговоришь, когда вернется.

— Допивай вино, ты, мистер, — не выдержал я. — Твои капризы меня утомили. Передай папе, что я с ним свяжусь.

— Ты кто такой, чтобы мне приказывать?

— Ты знаешь, кто я, Ники. Я тот, кто собирается вытащить вашу семейную задницу из огня, не забыл? Конечно, ты и сам мог бы все сделать, но ведь это ниже твоего достоинства. Вдруг ты запачкаешь ручки, мы же не в силах допустить такое. А теперь вставай и выметайся.

Ник злобно сверкнул на меня глазами, но его огненный взгляд не подействовал. Он перевел его на сестру.

— Дома увидимся, — повторила она.

Ник встал и огляделся.

— Все беды от твоих мужиков, — бросил он. — Ты нас погубишь раньше, чем закончится эта дерьмовая история.

Уходя, он задел журнальный столик. Его бокал закачался и опрокинулся. Я не шелохнулся. Бокал упал на пол, но не разбился. Спустя мгновение дверь захлопнулась. Я поднялся и накинул на дверь цепочку. Вивиан молча смотрела на меня. Я пошел на кухню, принес бумажные полотенца и вытер пролитое Ником вино. Когда я закончил уборку, Вивиан встала.

— Сколько у нас времени? — спросила она.

— Не много, — ответил я.

Я уже догадался, к чему все это.

Она повернулась спиной. Не помню, чтобы я делал шаг, просто обнаружил себя стоящим к ней вплотную.

— Расстегни молнию, — велела она.

— Прощальный подарок?

— Как тебе угодно.

Я медленно потянул молнию вниз, и кожаное платье распалось на две половинки. Вивиан повела плечами, и платье плавно соскользнуло на пол, обнажив загорелую спину. Я коснулся указательным пальцем ее шеи и стал спускаться вниз по позвоночнику, задерживаясь на выпуклости каждого позвонка. Ее тело было горячим, как в лихорадке, словно кожа платья удерживала пламя, теперь вырвавшееся на волю. Она изогнулась. Тогда я провел языком там, где только что провел пальцем.

Глава 02

Через час, полностью одетый, я сидел на кровати и смотрел, как Вивиан выходит из душа и вытирается одним из моих драных пляжных полотенец. Если у неприятностей существует физическое воплощение, то я имел счастье его лицезреть. Я застегнул на ней платье, и Вивиан всунула ноги в туфли-лодочки. Зрелище завораживающее, но я стал испытывать нетерпение. Мои мысли были уже в море, и я горел желанием поскорее приступить к делу. Я еще раз проверил снаряжение и попытался сообразить, не забыл ли что-то важное. Я чувствовал себя натянутым луком, готовым к выстрелу.

Пора. Вивиан понимала мое настроение и помалкивала. Я поднял байдарку и положил на левое плечо. Вивиан взяла спасательный жилет и держала дверь, пока я выносил восьмифутовую лодку, стараясь как можно меньше шуметь. Спуск дался мне не без труда, и несколько раз приходилось восстанавливать равновесие, но это оказалось единственной проблемой. На улице было тихо и безлюдно, и дверь Стернфелда не открылась, когда мы проходили мимо. В такое позднее время он обычно отключает слуховой аппарат, чтобы с помощью тишины и таблеток погрузиться в сон.

Я поставил байдарку на крышу новенького «тандерберда» и хорошенько привязал к велосипедному багажнику резиновыми жгутами.

— В каком гетто ты раздобыл этот лимузин? — спросила Вивиан.

— Купил у друга.

— Называешь другом человека, который продал тебе такую машину?

— Будем надеяться, она протянет до утра, — сказал я. — За мной тебе придется ехать на ней. В «порше» байдарка не влезет.

— Я такую старую машину никогда не водила, — с сомнением проговорила Вивиан.

— Она не старая, она антикварная.

— Знаешь, антиквариат обычно растет в цене…

Ехали мы молча. Я настраивался. Нужно быть спокойным и рассудительным, а главное, избавиться от посторонних эмоций. Тот факт, что хоронить придется именно Мэтсона, многое упрощал. Он то и дело возникал перед моим мысленным взором, с плотоядной ухмылкой, белой, как у эльфа, кожей, изогнутым, как моржовый клык, бледным членом. Я старался отгонять эти образы. Ум должен оставаться ясным — надо постоянно быть настороже, но при этом не впасть в паранойю. Задача нетривиальная, учитывая обстоятельства и людей, на которых я работал.

— Я так и не поблагодарила тебя за то, что не рассказал отцу про Уильямса и Ника, — вдруг ни с того ни с сего сказала Вивиан. — Хотя я знала, что ты не скажешь.

Она говорила об инциденте, который случился на вечеринке у ее отца давным-давно, еще до Мэтсона, когда я был вхож в дом и быстро стирал границу между наемным работником и новым парнем Вивиан. На деревянной платформе за особняком, на фоне Атлантического океана, три сотни человек в строгих костюмах уже начинали вести себя совсем нестрого, мужчины и женщины прыгали голыми в бассейн, и рамки приличий раздвигались с каждым бокалом шампанского.

Я пошел наверх, повернул не в ту сторону и открыл дверь, как я думал, в уборную. Но это оказалась не уборная. Если бы не музыка, доносившаяся с платформы, я бы, наверное, услышал характерные тихие стоны, которые всегда означают одно и то же. Я щелкнул выключателем и увидел Уильямса, полулежавшего на диване, и Ника перед ним на коленях. Его голова покачивалась, как у молящегося монаха. Миг изумления, и я закрыл дверь, но поздно: оба меня увидели. Я направился дальше, полагая, что меня это не касается, но с тех пор Уильямс стал относиться ко мне как к врагу, а Ник, который с самого начала меня недолюбливал, теперь в моем присутствии вел себя подчеркнуто агрессивно.

— Уильямс чувствовал себя униженным, — сказала Вивиан. — Ты же знаешь, как он любит строить из себя мачо. Он ужасно боялся, что ты расскажешь полковнику, и всерьез подумывал убить тебя. Представляешь?

— И почему передумал?

— Ник отговорил его.

— Непохоже на того Ника, которого я знаю. В число его любимчиков я никогда не входил, особенно пока мы с тобой встречались.

— Ник думал, что ты, вероятно, станешь их шантажировать. Считал, что можно будет откупиться.

— А зачем он тебе-то все рассказал? — спросил я.

— Точно не знаю. Видимо, думал, что я могу оказаться полезной в переговорах.

Я засмеялся.

— Что смешного? — обиделась Вивиан.

— Ну, ребята. Ну вы же не семейка Партридж,[6] в конце концов.

— С семейкой Партридж ты бы так долго не протянул. Да у них и не было серьезной связи. Так, вечеринка, выпили. Уильямс просто не хотел, чтобы слухи дошли до отца, понимаешь?

— Ты серьезно думаешь, что полковник не догадывается? — хмыкнул я. — Брось, после стольких лет. Его это просто не волнует. Так, возможно, даже лучше, во всяком случае, по мнению твоего отца. Ни семьи, ни жены, ни детей, свободен круглые сутки семь дней в неделю. Какое ему дело до того, что Уильямс голубой? И насчет Ника он тоже в курсе. Сынишка заявил об этом, когда ему было двенадцать. Твоему отцу плевать, потому что Ник ему безразличен — да и ты тоже. А уж я-то вообще никому на хрен не нужен. Это же Саут-Бич, малыш. У Уильямса просто паранойя, и все. В том числе от анаболиков, поверь мне.

Когда мы миновали южную оконечность Саут-Бич, я нашел небольшую стоянку и припарковал машину за рядом низкорослых пальм так, чтобы ее не было видно с улицы. Фары я выключил еще в пути. Хотелось начать как можно скорее, и, поставив машину на ручник, я вылез и принялся отвязывать байдарку. В таком уединенном месте вполне мог остановиться перекурить полицейский, а мне совсем не хотелось вдаваться в подробности, объясняя, зачем я глубокой ночью приехал сюда с симпатичной девушкой и одноместной байдаркой.

Я снял лодку с крыши «тандерберда», закинул ее на плечо и зашагал по плотному белому песку к океану. За мной шла непривычно молчаливая Вивиан. Мы перебрались через дюны, песок стал мягким, я поскользнулся, и Вивиан схватила меня за руку, чтобы я не упал. На берегу у волнорезов я поставил байдарку и немного размял затекшее плечо. Потом надел спасательный жилет и вручил Вивиан весло.

— Я рассчитываю, что управлюсь часа за четыре, может, больше или меньше, — сказал я. — Когда все сделаю, то позвоню и скажу, где я. Течение снесет меня к северу, и я причалю к берегу в районе форта Лодердейл. Позвоню, когда подойду поближе. Так тебе не придется ждать слишком долго. Только держи мобильник под рукой, ладно?

На смущенном лице Вивиан застыло удивление, словно она пришла к какому-то непредвиденному и неприятному выводу. Взгляд у нее был отсутствующий. Я легонько потряс ее за плечо.

— Эй, ты слышала? — окликнул я.

Мне не терпелось выйти в море. Мышцы плеч и спины звали меня в плавание по мерцающим волнам. Я уже чувствовал, как байдарка скользит по воде, словно морской зверь. Вивиан положила мне руку на лицо. Из уголка ее глаза выкатилась слезинка.

— Ну почему, когда мы вместе, мне кажется, что я всегда была и должна быть рядом с тобой? — спросила она.

— Понятия не имею.

— Но ты меня понимаешь? Ты ничего похожего не чувствуешь? Или, по-твоему, я просто ненормальная?

Я взглянул поверх ее головы туда, где на краю пляжа низкорослые пальмы одиноко покачивали ветвями, словно приветствуя звезды. Я отлично понимал, о чем она говорит. Я вспомнил, сколько раз вглядывался в ее лицо, пытаясь понять, где мог видеть его раньше, словно в темных глазах прятался какой-то намек. Но мне так и не удалось разгадать эту тайну.

— Я прекрасно тебя понимаю. Когда-то я сам сходил с ума по тому же поводу.

— А теперь нет?

— Теперь нет, — отрезал я. — Тебе пора возвращаться к машине.

— Я зайду с тобой в воду.

Я думал было возразить, но язык не повернулся. Настроение изменилось, и мне вдруг расхотелось уплывать. Вот бы стоять и смотреть на это красивое, загадочное лицо… Еще несколько мгновений, и мной овладело бы еще одно желание, только времени совсем не оставалось.

— Промокнешь, — сказал я.

— Мне все равно.

Она сбросила туфли на песок.

Мы вместе донесли лодку до полосы прибоя, потом оттолкали на небольшую глубину. Я уселся в байдарку, и Вивиан подала мне весло. Она стояла, придерживая лодку, темные блики на воде сливались с еще более темным блеском платья. Я взглянул на небо и увидел слабое свечение скрытой облаками луны. Ветра не было, и я решил, что дождя тоже не будет.

— Почему ты не стал бороться за меня? — спросила вдруг Вивиан. — Ты бы легко победил.

Я улыбнулся.

— Возможно, я не рискнул оказаться победителем.

— Знаешь, — сказала она. — Иногда я тебя ненавижу.

Я поймал равновесие, несколькими гребками разогнал байдарку, оглянулся и увидел, как Вивиан бредет через буруны к берегу. Выждал, пока она обернется, и поднял над головой весло. Она помахала мне, другой рукой откидывая волосы. Затем что-то прокричала, но волны заглушили звук.

Я направил байдарку на северо-восток, ловя течение. Послушные мышцы работали как надо, кровь стучала в висках от безрассудной свободы, ничем не сдерживаемого порыва — наконец-то я сделаю это. То, что мне нужно. Ярдов через сто я развернул байдарку параллельно берегу и увидел, как свет фар прорезал темноту. Я наблюдал за Вивиан, пока она выезжала на дорогу, и, когда она исчезла из виду, вернулся на прежний курс.

Вода казалась спокойной, барашки волн лениво катились к берегу, и я вел байдарку медленными, размеренными гребками. Я давно не выходил в океан ночью и уже забыл, каким он бывает пустынным. Достойную компанию мне составлял разве что лайнер, еле видневшийся у линии горизонта. Были вокруг, конечно, и другие суда, поменьше, в большинстве своем рыбацкие баркасы, шедшие на глубину за крупной рыбой. Меня, однако, не покидала уверенность, что один из них — катер морского патруля. Несколько раз приходилось останавливаться и выжидать, пока они, не замечая, проходили мимо меня. Я ощущал, как их волны приподнимают байдарку, слышал шум двигателей и чувствовал запах солярки. Ни один корабль так и не приблизился, но я все равно был настороже.

Когда за спиной осталось двести ярдов, я повернул на север и направился к яхте. Я отверг идею выйти в море прямо от особняка полковника, хотя путешествие сразу сократилось бы. Никакой конкретной причиной я не руководствовался. Наоборот, это было бессмысленно, ведь кратчайшее расстояние между двумя точками — прямая. Хотя… То, что справедливо в геометрии, не всегда является таковым в сфере человеческих отношений.

Я действовал интуитивно и не смог бы объяснить, зачем нужен такой крюк. Единственное, я не хотел, чтобы кто-то был в курсе моего местонахождения или времени отплытия. Конечно, Вивиан знала, откуда я стартовал, но даже она не могла точно рассчитать, когда я доберусь до яхты. Пока никто не открыл свои карты, и меня не тянет открывать свои.

Я шел по течению на север, слева вдалеке горели окна многоэтажек. Тоненький серп луны выскользнул из-за облаков и теперь маячил по правому борту. Света он почти не давал. Темная поверхность воды слабо искрилась, вспыхивая мельчайшими бликами. Примерно в полумиле от особняка я начал поворачивать к берегу, туда, где должна была находиться пока еще неразличимая яхта. Потом многоэтажки закончились и стало видно только черноту и неясные очертания деревьев. Я продолжал грести, и вскоре показалась небольшая бухта. Я различил приглушенные огни особняка на фоне ночного неба и еще дальше, у самой границы света, огромную тень яхты, моей безмолвной зловещей добычи.

Я положил весло на колени и осмотрелся. Поднял руки над головой, потом вытянул вперед. Попил воды и, тщательно пережевывая, съел белково-углеводный рацион, походивший вкусом на ванильное тесто. Я уже собирался направиться к яхте, когда услышал звук двигателя, но это точно был не катер. Негромкий рокот доносился сверху.

Тишину ночного неба прорезал приглушенный гул мотора. Я запрокинул голову и увидел белый гидросамолет. Несколько секунд — и поплавки, подняв фонтан брызг, скользнули по черно-синей воде. Самолет сразу же развернулся в мою сторону, уже не так громко рыча, но продолжая вращать пропеллерами. Я решил переместиться ближе к берегу и уступить ему дорогу, когда шум другого двигателя заставил меня замереть. От пристани на дальнем краю бухты, со стороны особняка, ринулся в море красный огонек. Черный как смоль быстроходный катер мчался к гидросамолету, подпрыгивая и перескакивая с волны на волну.

Самолет неторопливо описывал широкий круг и двигался уже не ко мне, а в открытое море. Проходя мимо яхты, он скользнул лучом по ее борту, высветив на минуту корпус. Катер, идя по дуге, встретился с гидропланом, и их очертания слились. Звуки двигателей соединились в единый гул, который быстро затих, а через минуту раздался снова. Гидроплан набрал скорость и медленно взлетел. Держался он очень низко, не выше пятнадцати — двадцати футов над водой, как чайка в поисках добычи. Затем ожил двигатель катера. Его длинная тень резко вильнула, поднялись волны. Мерцающий красный огонь на корме разогнался и быстро пропал, скрывшись за северной оконечностью бухты.

Байдарка несколько раз подпрыгнула на волнах и выровнялась. Вода успокоилась, и только в моих мыслях царил полнейший беспорядок. Я пытался понять, свидетелем чего я стал и есть ли мне до этого дело. Главный вопрос: откуда вообще взялся гидроплан? Самолет не машина, нельзя просто так сесть и, не доложив диспетчеру, полететь куда вздумается — если только ты не распыляешь гербициды в какой-нибудь забытой богом дыре.

Конечно, план полета можно подделать, но особо далеко ты так не улетишь. Надо успеть приземлиться раньше, чем тебя засечет радар и пограничники вышлют вертолеты, занимающиеся ловлей наркокурьеров. Эти ребята постоянно так летают, но и рискуют сильно. Надо быть или отмороженным на всю голову, или очень смелым, или нереально везучим. В принципе, это возможно, нашелся бы достойный повод. Вот только с чего самолету совершать такие маневры именно сегодня?

Меня посетила мысль — может, вернуться? Потом я подумал о деньгах. О Вивиан, о яхте, о Мэтсоне и о том, что будет, если он останется там до утра. Мне совершенно не понравилось появление самолета и катера. Эти две неучтенные переменные осложняли ситуацию. Ясно было одно: крошечный участок большого океана вдруг на короткое время стал чрезвычайно оживленным, тогда как я рассчитывал на камерный спектакль с двумя героями: один мертвец, другой я — плюс яхта в главной роли. В моем сценарии не предусматривался ни самолет, ни черный катер, но они явились, двое голосистых актеров без ролей, и ревели двигателями, требуя, чтоб их включили в действие.

Я решил продолжать в надежде, что ни катер, ни самолет не захотят раскланяться в конце спектакля. Выход, уход со сцены в первом акте, и все. Теперь я видел яхту, массивный силуэт в ста пятидесяти ярдах правее. Я начал грести, частенько останавливаясь и прислушиваясь, но ничто не нарушало тишину.

Чем дольше я плыл, тем больше нервничал. Все чувства обострились, сердце отсчитывало каждый взмах весла, словно это было частью музыкального сопровождения к никогда не существовавшему фильму. И вдруг передо мной неожиданно выросла яхта, как бегемот перед маленькой одинокой птичкой. Я подплыл к корме так, чтобы судно находилось между мной и особняком, на случай если Уильямс с полковником следят за яхтой через прибор ночного видения. Я не хотел, чтобы они раньше времени узнали, что я на борту.

Я взял фонарь и поводил лучом по обшивке. На корме золотым курсивом было выведено: «Карусель», — каждая буква обведена черным. Я коснулся белого корпуса, как дотрагиваются до спящего незнакомца.

Я подплыл к площадке для ныряния и веревкой привязал байдарку к алюминиевой лестнице. Убедившись в надежности узла, сунул фонарь в карман спасательного жилета и стал готовиться к подъему. Ухватившись за перекладину лестницы, я начал извиваться всей нижней частью тела, усиленно разминая мышцы. За время поездки ноги изрядно затекли. Когда я поднял правое колено, подколенное сухожилие так свело, что пришлось массировать его до тех пор, пока не восстановилось кровообращение и я не смог взбираться дальше.

Оказавшись на палубе, я сразу пригнулся, подобрался к двери в каюту и выглянул посмотреть на дом полковника. Задний фасад был, по обыкновению, ярко освещен. Два высоких фонаря по обеим сторонам здания сияли, как две миниатюрные луны, но окна не горели.

Некоторое время я вслушивался в темноту, затем открыл дверь. Было слишком темно, пришлось воспользоваться фонарем, но я старался не попадать лучом на окна. Посветив, я увидел большую каюту с двумя кожаными диванами по периметру и опрокинутым красным шезлонгом на розовом ковре. Рядом с одним из диванов располагался длинный низкий журнальный столик неправильной формы, изготовленный из куска плавника. Он сверкал, словно пропитанный полиуретаном, но дотрагиваться до него не хотелось — казалось, занозишь руку. На столике стояло три бокала. На ободке одного, поодаль от двух других, виднелся след губной помады.

У дальней стены, рядом с окном, протянулась покрытая латунью барная стойка, выглядевшая так, словно ее сделали из бесчисленного количества мелких монет, а потом отполировали до зеркального блеска. На ней было еще несколько бокалов, пепельницы, полные окурков, и початая бутылка виски, которую забыли закрыть. Дальше виднелась классическая батарея бутылок, а над ними на полке стояли астролябия и секстант, с виду совершенно настоящие, словно из морского музея.

Я обошел стойку и увидел распростертое тело мужчины. Это был Мэтсон. Я погасил фонарь и застыл во мраке, прислушиваясь к собственному дыханию. Теперь все стало по-взрослому: нет ничего более серьезного, чем покойник, особенно если это твой знакомый. Я сделал глубокий вдох, снова включил фонарик и, пока не стал преступником, постарался вести себя как полицейский.

«Ничего особенного, — сказал я себе. — Просто еще одно убийство. Надо быть объективным, вот только дрожь в руках совершенно этому не способствует».

Я коснулся лучом его ног, затем корпуса. Он лежал ничком, вокруг головы растеклась лужа крови, но раны я не обнаружил, значит, стреляли спереди. Левая рука была выброшена вперед, словно он пытался дотянуться до чего-то. Я посветил дальше и увидел совсем рядом, под стойкой, посеребренный револьвер 38-го калибра и коробку от сигар, где покойный, очевидно, хранил оружие. Он заметил угрозу, но слишком поздно.

В позе Мэтсона было что-то грустное и одинокое, что-то безнадежное, выраженное в отчаянном, но бесплодном броске. Вытянутая рука, очевидно, символизировала волю к жизни. Он попытался схватить револьвер, но не успел — пуля оборвала его последний порыв.

Я покачал головой и подумал: «Ах, Вивиан, глупая, глупая сука».

От моих симпатий к Мэтсону давно не осталось и следа, но в нашей дружбе случались яркие моменты. Порою я был уверен, что могу доверять ему на все сто. Мне казалось, что Рэнди Мэтсон — это такой человек, который всегда вытащит тебя из тюрьмы под залог или выслушает за кружкой пива, если тебя покинула надежда. И какое-то время было именно так. Теперь, глядя на него, я осознал, что, когда застал их вдвоем, потерял не только Вивиан. Я потерял еще и друга.

Перед стойкой стоял табурет, я сел и налил себе виски. Я пребывал в странном расположении духа. Выпить хотелось настолько, что я наплевал на любые доводы разума. Я посмотрел на время: три часа. Я еще успею в последний раз выпить с бывшим другом, хоть он в конце концов и оказался задницей.

Мужчины предают женщин, женщины — мужчин, но когда мужчина предает мужчину, происходит что-то особенное. Кто знает, что именно? Возможно, пропадает иллюзия того, что пресловутая мужская независимость и впрямь существует, что это не мираж в пустыне, только кажущийся реальностью. И вот иллюзия исчезает, и вокруг снова пустыня, и ты опять бредешь по ней, отягощенный вопросом, не была ли истинной та самодостаточность, которую ты сам выдумал и сам, кажется, одолел.

«Эх, Мэтсон, придурок ты несчастный», — подумал я.

Я снова вспомнил пресловутый вечер в захолустном баре и Мэтсона в тот момент, когда я схватил его за плечо. На его лице было написано потрясение, смешанное с внезапным острым сожалением, что сделанного не вернуть и что-то драгоценное безвозвратно утрачено.

«Рэнди, сукин ты сын, — без всякой злобы сказал я про себя, — посмотри, до чего это тебя довело».

Я допил виски, встал и обошел стойку. Ничего приятного, конечно, но мне нужно было взглянуть на его лицо. Не из любопытства, просто недаром говорят, что бывших полицейских не бывает. Я не мог продолжать, не увидев его лица.

Двумя пальцами, как пинцетом, я взял мертвеца за волосы и приподнял ему голову. Кровь приклеила ее к ковру, и мне пришлось приложить силу. Левый глаз, куда вошла пуля, представлял собой сплошное месиво. Нет ничего тяжелее, чем голова покойника, и я ощущал этот вес сполна. Лицо деформировалось от долгого лежания на жесткой поверхности. Трупное окоченение уже прошло, и левая щека напоминала застывшую массу воска. Смерть сделала загорелую шею настолько несгибаемой, что, если бы я отпустил голову, она ударилась бы об пол, как выпущенный из катапульты камень. По моим оценкам, смерть наступила не более полутора суток назад. Скоро труп начнет разлагаться, но к тому времени он будет уже глубоко под водой, я надеюсь. Я предельно осторожно положил голову Мэтсона и несколько мгновений неподвижно стоял рядом с ним на коленях, светя покойнику в затылок и припоминая те времена, когда мы были друзьями. Затем встал.

Я вышел из каюты, поднялся на мостик и уселся на узкое сиденье перед панелью управления. Ключи, как мне и сказали, были в замке зажигания. Минут пять я провел, осваиваясь с расположением приборов. Последний раз я управлял яхтой такого размера очень давно, так что стоило освежить память. Поначалу я пользовался фонариком, пока не стал ориентироваться на ощупь. Наконец я решил, что достаточно, и в последний раз оглядел море. Ничего подозрительного я не заметил. Сплошная темнота, если не считать мерцания звезд и тусклого света молодой луны.

Я включил двигатель. Стартуем. С негромким скрипом начал подниматься якорь. Когда красная лампочка на приборной панели перестала мигать, я дал ходу, и большая яхта устремилась вперед, поднимая за кормой бурун. Судно двигалось быстро, без огней, но дальше, в открытом море, их придется включить. Я был сосредоточен, как никогда, и выбросил из головы все посторонние мысли. В мире существовали только я и «Карусель». В нем не осталось места даже рыбам. Я шел без опознавательных знаков. Пограничные катера шастали где-то рядом, но я ничего не мог с этим поделать. Я выступил в одиночку против здравого смысла, не говоря уже о законе, и отступать было слишком поздно.

Мне нужно было отойти от берега примерно на шесть миль в глубокие воды Гольфстрима, где затопленное судно никто не найдет. Туда, где древние корабли и смытые за борт контейнеры уже ничто не в силах поднять с морского дна. На хорошей скорости это займет около часа. Под приборной панелью я обнаружил бинокль и внимательно оглядел горизонт. Потом посмотрел на берег — там таяли в темноте огни особняка, пока наконец он сам не превратился в тоненькую черточку. Прямо по курсу было пусто. Я поставил яхту на автопилот и спустился вниз, чтобы снова выпить.

Я плеснул себе виски и стал глядеть на море под приглушенный рокот двигателей, стараясь не думать о мертвом Мэтсоне за стойкой. Посмотрел на часы. Времени оставалось не так много, и я был рад этому. Если правду говорят, что души убитых бродят, потрясенные, вокруг места преступления, то здесь, в этой каюте, я ощущал всю боль и изумление Рэнди, когда его предали в последний раз. Рэнди — теперь мы снова были на «ты» — не ждал смерти.

Он считал, что превосходство на его стороне, — ту же ошибку совершил когда-то Голиаф. Затем появился пистолет. Но даже тогда, возможно, Мэтсон не верил, что пришел конец. Смерть наступает не сразу, особенно когда думаешь, что держишь весь мир за яйца, а бессмертие гарантировано тебе с рождения, потому что ты молод, богат, красив и тебе еще ни разу не стреляли в голову. Из подобного опыта крайне трудно извлечь полезный урок. Я поднял стакан за Рэнди и пожелал ему покоиться с миром. Допил виски и посмотрел на часы. Пора топить яхту.

Я вернулся к штурвалу. К тому времени стало так темно, что я был вынужден включить габаритные огни. Я осматривал горизонт в поисках других судов, но казалось, что океан принадлежит только мне. Примерно через час, когда я решил, что отошел от берега достаточно далеко, я заглушил двигатель и нажал на кнопку подъема якоря, после чего направился в машинное отделение.

В течение жизни мне встречалось немало учителей, и от некоторых я набрался такого, что и не рассчитывал применить эти знания на практике. Одним из учителей был капитан Тони, занимавшийся, как я уже говорил, сомнительным бизнесом по возврату угнанных судов, а это куда опаснее возврата автомобилей. Время от времени ему приходилось и топить яхты, как правило, ради выплаты страховки, а однажды по заказу наркоторговца, решившего имитировать собственную смерть, пока его разыскивала половина полиции обеих Америк. В таких операциях я не участвовал, но Тони рассказывал, что к чему.

Метод довольно прост. На каждом судне есть тонкие трубы, ведущие за борт и предназначенные для сброса отработанной жидкости. Они оснащены клапанами, благодаря которым океанская вода не заливает корабль. Достаточно открыть все эти клапаны одновременно, как яхта заполняется водой и тонет.

Я открыл дверь в машинное отделение, и в нос ударил запах солярки — эффект был как от нюхательной соли. Я достал фонарь, спустился по трапу и нашарил выключатель. Передо мной предстало нагромождение переплетающихся, как кишки, труб и насосов. Я стал осматривать помещение и вдруг уперся взглядом в мертвое тело, лежащее навзничь на трюмной помпе. Я отпрянул так резко, что стукнулся локтем о трап, попав прямо по выходу нерва. Фонарь вылетел из руки и покатился по полу, но я даже не думал его поднимать. Я просто стоял, согнувшись и потирая локоть, и глядел на мертвеца, а сердце бешено колотилось от выброса адреналина.

Я несколько раз глубоко вдохнул и выпрямился, не сводя глаз с трупа. Когда пульс замедлился и стал меньше двухсот, я подошел к покойнику. Он был одет в белые бермуды и белую же рубашку, на груди сплошь залитую кровью. Он лежал, раскинув руки и ноги, словно его припечатало ураганом. Я взглянул ему в лицо. Лет сорок, сильно загорелый, красивый, как кукла «друг Барби», с черными, тронутыми сединой, аккуратными усиками. Волосы, тоже с проседью, коротко подстрижены. Карие глаза безжизненно смотрят в низкий потолок.

Я узнал его. Это был тот мужик с видеокассеты. Похоже, его актерская карьера закончилась — как и у Мэтсона.

Я выругался. Про два трупа мне никто не говорил.

Теперь не оставалось сомнений, что меня использовали. Вивиан с большой вероятностью могла убить Мэтсона — преступления на почве страсти случаются постоянно. Но она не настолько сумасшедшая, чтобы погнаться за вторым и застрелить еще и его. Однако я знал кое-кого, кто сделал бы это с легкостью.

Я догадывался, как это могло произойти. Вивиан пришла на встречу с Мэтсоном, чтобы забрать фильм или чем там еще парень шантажировал их семейку. Предположим на секунду, что полковник говорил правду и она отправилась туда на водном мотоцикле. Тогда Уильямс мог незаметно пробраться на яхту только вплавь. Не так уж далеко, несколько сотен ярдов. Он мог даже подводное снаряжение использовать. Он залез на яхту и нашел место, откуда наблюдал за переговорами или, по крайней мере, слушал их. Знал ли он, что на борту три человека, неизвестно.

Допустим — кстати, был ли у нее вообще пистолет? — Вивиан пришла в ярость и с досады пальнула Мэтсону в плотоядную рожу. Гость мог укрыться в машинном отделении, и Уильямс последовал за ним, понимая, что нельзя позволить ему уйти или добраться до оружия. Это один из возможных сценариев, но есть и другой, он мне нравится больше, и не только потому, что снимает с Вивиан обвинение в убийстве, но и потому, что кажется более правдоподобным.

Вероятно, полковник, не ставя в известность дочь, пришел к заключению, что Мэтсон должен умереть. Он позволил Вивиан думать, что она идет на встречу одна, не зная, что Уильямс следит за ней или, что более вероятно, ждет в воде рядом с яхтой. Так ее разговор с Мэтсоном выглядел бы естественнее. Если бы она была в курсе, то не нервничала бы, а это подозрительно. А так Уильямс мог действовать, застав и Мэтсона, и Вивиан врасплох.

Когда раздался выстрел, второй мужчина мог находиться у бара и броситься наутек, или, наоборот, он прибежал, услышав выстрел, например, из каюты внизу. Короче, холостяку номер два крупно не повезло. В таком деле свидетелей быть не должно. Возможно, он увидел Уильямса и попробовал смыться. Как мы уже знаем, ему это не удалось.

О том, что случилось дальше, остается только догадываться. Вивиан могла впасть в истерику, и тогда Уильямсу пришлось бы самому везти ее назад. Такое нетрудно представить. И тут появляюсь я. Вообще становится понятно, зачем меня втянули в это дело. По крайней мере, тут полковник не врал.

Имея на счету два трупа, Уильямс не мог рисковать и избавляться от яхты лично. В случае его поимки убийства теряли смысл — кассета непременно всплыла бы. Зная Уильямса, полагаю, что он сам хотел бы закончить дело, но полковник решил позвать Вонса. Черт, по-прежнему что-то не клеится. А если меня поймают? Все равно история будет предана огласке. Не верят же они, что я готов пойти в тюрьму за Вивиан или за сто тысяч долларов. Может, я и дурак, но у меня же не клинический случай.

Дело в том, что Уильямс нужен полковнику сегодня, но для чего? Для того ли, чтобы защитить его от дружков Мэтсона? Я огляделся. Гильз на полу не было. Вивиан не пришло бы в голову их подобрать. Надо проверить на верхней палубе, где лежит Мэтсон, хотя вряд ли там что-то есть. Да и какая разница, сравнивать все равно не с чем. И все-таки хорошо бы удостовериться, что Мэтсон и его друг убиты из одного пистолета. Тогда стало бы очевидно, что это Уильямс: один ствол, один убийца.

Я поддел труп ногой и перевернул. Затем нагнулся и ощупал карманы в надежде найти бумажник. Его не оказалось. Поскольку люди редко выходят из дома, не имея хотя бы водительского удостоверения, очевидно, что документы забрали. Убийца не хотел, чтобы жертву опознали. Хотя это уже не важно. Я и так собирался затопить яхту, а наличие второго трупа только вынуждает поторопиться.

Оставалось найти клапаны. У меня ушло полминуты, чтобы разыскать их, и еще две, чтобы открыть. Из дюжины отверстий в полу хлынула вода. Пока я дошел до трапа, вода скрыла ступни и продолжала быстро прибывать. Яхта, правда, затонет часа через два или три. Многовато, но к рассвету «Карусель» уже будет на пути ко дну, а я — на пути домой со множеством вопросов и ужасным осадком в душе.

Я вернулся в каюту и обошел ее по кругу, подталкиваемый неуловимым ощущением, будто я что-то пропустил. Поводил узким лучом по стойке бара и стене позади нее. За стойкой мелькнули экран телевизора и видеомагнитофон. Я остановился и пригляделся повнимательнее. На видеомагнитофоне горел огонек. У меня появилось очень странное и не очень приятное чувство.

Я подошел, включил телевизор и нажал на видеомагнитофоне кнопку воспроизведения. Через десять — пятнадцать секунд я понял, что не ошибся. Я уже видел этот фильм сегодня. Мне показывал его полковник. Сомнений не оставалось, это было кино с Вивиан в главной роли: последнее творение Рэнди Мэтсона.

Я погасил фонарь и какое-то время стоял в темноте, собираясь с мыслями. Маловероятно, что можно застрелить двух человек из-за скабрезного фильма. Но оставить кассету, раз уж пошел из-за нее на двойное убийство? Запаниковать и забыть ее могла Вивиан, но только не Уильямс, который в свое время вместо расписок использовал человеческие уши. Значит, если кино ни при чем, то что за чертовщина здесь произошла? Недостает какого-то звена. Тут в памяти начало всплывать, что полковник рассказывал об украденных у него результатах исследования. Пока яснее не стало, но потом, на берегу, стоит над этим поразмыслить.

Я стал думать о Вивиан. Чувство, одолевавшее меня, было смесью злости, грусти и любопытства. Она должна находиться в отчаянном положении, раз втянула меня в такую передрягу. Она позволила использовать себя как приманку, чтобы я сделал грязную работу за ее отца. Это, конечно, не ее идея, таков был генеральный план полковника, но в чем суть игры? Погибло два человека, но за что?

Что до меня, то единственное, почему я не чувствовал себя законченным идиотом, — это пятьдесят тысяч дома под раковиной и еще пятьдесят в будущем. Я немедленно дал себе слово, что получу оставшиеся деньги, даже если придется расколотить кувалдой весь этот стеклянный дом. Затем у нас четверых — я, полковник, Уильямс и Вивиан — будет небольшое заседание. Жду не дождусь его. Осталось только вернуться.

Теперь пора уходить. Все ответы на берегу. Я прошел к площадке для ныряния и осмотрелся. Кругом простиралась чистая водная гладь. Свет исходил только от луны. Тонкие перистые облака проплывали на запад вместе с ночью, как длинные белые челны, подгоняемые с востока тихим морским ветерком. Какая прекрасная ночь, и какой же я дурак.

Я отвязал байдарку и налег на весла. Остановился в нескольких сотнях футов от яхты, съел протеиновый батончик и запил водой из фляжки. Затем проглотил две капсулы, содержащие эфедрин, кофеин и женьшень. Протеиновый батончик переварится часа через два, и тогда содержимое капсул быстро поступит в кровь, дав заряд энергии как раз в тот момент, когда начнет понижаться содержание сахара в крови. Мне совершенно не хотелось принимать таблетки,[7] я и так без проблем проделал бы обратный путь, но ночь оказалась полна неожиданностей, и будет скверно, если меня застанут врасплох.

Ровное и сильное течение уводило на север, и не было других вариантов, кроме как плыть по нему. Значит, я причалю к берегу чуть южнее форта Лодердейл. Я так сосредоточился на гребле, что надолго забыл о «Карусели» и перестал оглядываться, словно яхта уже стала частью прошлого. Внезапно я вспомнил о ней, остановился и развернул байдарку. Издалека яхта походила на тень, но даже в слабом свете равнодушных звезд я увидел, что корма начала крениться. Так выглядит умирающий левиафан, еще не до конца смирившийся со своей участью. Несколько мгновений я смотрел на корабль, потом поплыл дальше.

И тут я услышал шум. Сначала я подумал, что это еще один самолет, но звук принадлежал, скорее, лодочному мотору и доносился откуда-то слева, быстро приближаясь. Двигатель взревел и снова затих, словно ожидая чего-то. Я только начал грести в противоположную сторону, когда кильватерная волна ударила в борт байдарки и перевернула меня. Не успев задержать дыхание, я очутился в воде, к тому же вниз головой. Сгруппировавшись, я рванулся вправо, надеясь, что мне хватит инерции на «эскимосский переворот», но море оказалось слишком бурным, и трюк не удался. Я снова повис вниз головой, стараясь подготовиться ко второй попытке. Байдарка находилась прямо надо мной. По воде внезапно разлился яркий свет. Легкие были пусты. Казалось, я уже проглотил половину океана.

Я отчаянно крутанул всем телом и вдруг оказался над водой, подпрыгивая и качаясь на волнах. Я откашливался, изо всех сил стараясь не опрокинуться снова. Такой маневр я больше повторить не смогу, это точно. Стараясь перекрыть рев мотора, я завопил, чтобы выключили распроклятый прожектор. Я знал, что меня видят. Свет бил мне прямо в лицо. От него исходил такой жар, будто я совершил посадку на Солнце. Я жмурился, одной рукой прикрывая глаза, а другой вцепляясь в весло. Океан ходил ходуном. Я был готов выскочить из байдарки и кого-нибудь задушить.

— Да перестань светить в глаза, твою мать! — заорал я. — Твой чертов катер чуть меня не угробил!

Ответа не последовало. Затем погас свет.

— Кто это? — крикнул я.

Я начал шарить по байдарке в поисках «глока», но из-за переворота он, наверное, выпал из своего кармана. Я ощупал днище, но не нашел. Я испугался, что он вывалился за борт. Вдруг я ощутил бедром что-то твердое, чего там быть не должно. Я извернулся и нащупал знакомые очертания пистолета в пластиковом мешке. Трясущимися руками я как можно быстрее достал его и выпрямился, незаметно держа «глок» на колене.

Свет снова вспыхнул и ослепил меня. Я зажмурился. Теперь я был почти уверен, кто это, и если я прав, то дело худо.

— Это пограничники, мать твою, или просто придурок, которому нечем заняться? — спросил я громко. — Да погаси свет, наконец!

— Это не пограничники, Джек, — раздался знакомый голос. — Это твой старый друг Уильямс. Думаю, ты не ждал встречи?

— Почему нет? — прокричал я. — Говно же плавает.

— Ты молодец, Джек. Ты отлично справился, но как ты, наверное, догадался, планы резко поменялись.

— А полковник знает, что ты делаешь?

— А кто, по-твоему, меня послал?

Я прикрыл глаза от слепящего света. Тогда Уильямс немного повернул прожектор так, чтобы я мог видеть его силуэт. Он широко улыбался. Нарочито небрежно, словно ему совершенно некуда торопиться, он нагнулся, поднял винтовку и приставил приклад к плечу. Продолжая улыбаться, он приник к оптическому прицелу.

— Ах, Джеки, — сказал Уильямс с шотландским акцентом — это всегда казалось ему забавной шуткой. — Я буду так по тебе скучать.

Я вскинул пистолет и выстрелил в прожектор. Я бы выстрелил в Уильямса, но байдарку сильно качало, а в прожектор было сложнее промазать. Он с грохотом взорвался, и наступила абсолютная темнота. Я снова выстрелил туда, где стоял Уильямс, сунул пистолет за пазуху, отплыл на несколько ярдов, остановился, выхватил «глок» и еще раз пальнул по катеру. Я хотел заставить Уильямса занервничать и тем самым получить хоть какую-то свободу маневра. В таких условиях, в принципе, нереально попасть в цель, разве что случайно. И вообще я понимал, что Уильямс не будет слишком долго стоять на месте, испытывая судьбу.

Внезапно раздался рев — это завелся мотор катера, из-под его носа вырвался бурун, чуть не опрокинувший меня. Нос поднялся высоко над водой, и катер с шумом умчался на восток, извергая, будто пламя, фонтан белой пены. Я пропустил кильватерную волну и стал ждать, пока успокоится вода.

В это мгновение первая пуля, просвистев мимо уха, попала в байдарку и вырвала из нее кусок. Удар развернул лодку на сто восемьдесят градусов.

Я выбросил руку назад и выстрелил в темноту, надеясь только на чудо. Теперь я слышал, как он идет на меня почти бесшумно, но неумолимо. Двигатели гудели не громче миксера, на который набросили полотенце. Я выстрелил снова, раздался рык, катер пронесся мимо и, резко вильнув кормой, умчался во тьму.

Я успел разглядеть его во мраке, в лицо швырнуло пену и брызги. Волна ударила, как большая лапа, и сшибла меня набок. Весло полетело в одну сторону, «глок» в другую. Океан принял меня в свои объятия, и я снова оказался под водой. На этот раз, правда, у меня хватило самообладания, чтобы сделать глубокий вдох.

Оставаться в байдарке было бессмысленно, и я, вися вниз головой, вытолкнул себя из гнезда. Мелькнула мысль: ведь это самоубийство. Освободив ноги, я выскользнул из спасательного жилета, вытянул руки и поплыл вертикально вниз в черноту, понимая, что мне пришел конец, но еще не успев в это поверить.

«Значит, вот как я умру», — спокойно подумал я.

Я ушел в глубину футов на десять, затем поплыл горизонтально, как я надеялся, в направлении юга. Мне отчаянно хотелось вынырнуть. Воздух кончился. В обычных условиях я могу задерживать дыхание на полторы минуты, но возбуждение выжгло в легких все до единой молекулы кислорода. Я заключил с самим собой сделку: проплыву еще десять секунд — и плыл изо всех сил. Досчитав до десяти, я решил повторить. Мне удалось дойти до двенадцати, затем я изогнулся и устремился вверх.

Ловя воздух ртом, я вылетел на поверхность футах в десяти от большого пятна света. Еще один прожектор — не такой мощный, как тот, что я разбил, но его хватит, чтобы засечь меня, если не повезет. Я сделал глубокий вдох и снова ушел вниз, на этот раз не так глубоко. Я поплыл, но не от катера, а к нему, в надежде поднырнуть и оказаться с другой стороны. Вода надо мной стала желто-зеленой. Я понимал, что, если вынырну слишком рано, Уильямс меня достанет и тогда конец.

Катер прошел надо мной. Меня стало утягивать вверх. Я заработал ногами, стараясь уйти в глубину, но получалось только оставаться на месте. Затем свет исчез и вода успокоилась. Я снова сыграл в «десять секунд», сумев досчитать до восьми, и то с огромным трудом. На поверхность меня вынесло спиной к катеру. На далеком берегу в обе стороны простирались огни. Я оглянулся и ярдах в пятидесяти увидел очертания корабля. Он ощупывал лучом водную гладь и двигался на восток — примерно в том направлении, куда я поплыл в первый раз. Не поверни я назад, он бы точно меня нашел.

Несколько мгновений я следил за светом, не решаясь, куда плыть. Если он обнаружит спасательный жилет, то подумает, что я скинул его и нырнул, поскольку в жилете нырять затруднительно. В таком случае я должен быть где-то неподалеку. Или может решить, что я мертв, а значит, болтаюсь на поверхности. В любом случае он продолжит поиски. Начнет от места, где сшиб меня, и какое-то время будет крутиться на небольшом пятачке. А когда станет ясно, что меня там нет, станет искать дальше.

Увидев, что луч света повернул в сторону юга, я направился на север вместе с течением, хотя и выбора-то особого не было. Я плыл легко, ровными гребками. Я не сомневался, что у Уильямса есть прибор ночного видения, но даже в этом случае засечь меня он мог только случайно. Океан ощетинился легкой зыбью, и небольшие барашки волн надежно скрывали меня. Тем не менее я старался держаться под водой и высовываться по мере необходимости. Теперь я радовался, что принял эфедрин — он мне понадобился.

Когда я в следующий раз вынырнул, свет был еще виден. Уильямс по-прежнему рыскал там, где начал, в двухстах футах южнее. Время от времени он неожиданно направлял луч прожектора в другую сторону, словно знал, что я неподалеку, и надеялся застать врасплох. Но свет ни разу не приближался, поэтому я плыл дальше. Шансов мало, но другого выхода нет.

Здесь не было никого, кроме нас, и кто знает, какая связь образуется в подобных ситуациях между хищником и жертвой? Сейчас, несмотря на плеск волн и разделяющее нас расстояние, мне казалось, что я слышу его мысли и чувствую желание меня найти. Я кожей ощущал, как он прислушивается, и в такие моменты нырял и молился, чтобы он поскорее отвернулся.

Я продолжал плыть. Страх придал мне сил и прибавил выносливости. Эфедрин наконец-то начал действовать, но усталость все равно одолевала. Вдруг я услышал, что катер приближается ко мне с юга. Уильямс стал действовать более методично, как я и предполагал. Он совершал концентрические круги вокруг зоны поиска. Сначала широкие — вдруг я сумел выбраться из байдарки и еще способен плыть. Затем круги будут постепенно сужаться, пока я наконец не окажусь в центре, как букашка в сливе раковины.

Луч прожектора чуть не задел меня, белое пятно погасло на расстоянии нескольких ярдов. Я поспешно нырнул и поплыл в противоположную сторону от катера. Что-то коснулось моей ноги, но я не останавливался. Все зависит от того, как Уильямс ведет поиск. Если я оказался вне периметра первого круга и он движется от меня, приближаясь по спирали к центру, тогда я, возможно, успею прорваться. В противном случае он обязательно меня увидит. Я раздвигал руками темноту, словно слепой, пробирался сквозь водяной занавес, который без конца открывался и закрывался передо мной.

Катер прошел футов пятьдесят на восток и снова повернул в открытое море. Вынырнув, я увидел, как он направляется по дуге к берегу. Значит, Уильямс недооценил меня и только что завершил самый большой круг. Я оказался вне периметра, но это еще не победа. Он довольно быстро придет по спирали к центру и решит, что я либо мертв, либо все-таки ускользнул от него. Тогда Уильямс начнет заново и на этот раз будет искать ближе к берегу. Он может позволить себе быть методичным. До берега несколько миль, а у него катер и добрых два часа до рассвета.

Я перевернулся на спину и заработал ногами, чтобы дать отдых рукам. Как-то раз я участвовал в троеборье, и тогда мне показалось, что я достиг предела усталости. Я ошибался. Известно, что в человеческом теле заложены резервы, которые открываются только в момент крайней опасности или возбуждения. Я не сомневался, что сейчас именно так и происходит. По всем законам я должен был устать настолько, что не смог бы и пошевелиться, но откуда-то по-прежнему брались силы. Тело, поначалу казавшееся чугунным, теперь стало сверхъестественно легким, будто я не столько плыл в воде, сколько был ее частью.

Потом тяжесть навалилась снова, но я продолжал упорно плыть к цепочке огней на берегу, которая, казалось, так и не приближается, несмотря на все мои старания. В мозгу не осталось ни единой мысли, словно приток крови к голове полностью прекратился. Тело двигалось само по себе, неся меня вперед, как конь всадника — либо полумертвого, либо слишком уставшего, чтобы держать поводья.

Когда я пришел в себя, уже рассвело. Должно быть, я открыл глаза как раз в тот момент, когда рука поднялась для очередного взмаха. Я сразу же почувствовал солнечный жар и увидел слепящий серебряный блеск на поверхности моря. Язык распух от жажды, силы покинули меня. Всего в полумиле от меня маячил берег, но ни капли энергии не осталось. Я сумел перевернуться на спину, но показалось, будто я лежу на кровати, и я чуть было не позволил себе смертельную роскошь расслабиться. На полпути к берегу виднелся оранжевый буй, и я поплыл к нему, понимая, что если сумею до него добраться, то получу шанс выжить.

Оставалось каких-то триста ярдов, но, сколько я ни плыл, земля не приближалась, дразня спасением, как великолепный мираж. Я видел людей, резвящихся у берега, слышал их голоса. Я попытался позвать на помощь, но из горла вырвался странный скрипучий звук, не похожий на человеческий голос. Еще немного — и прилив подхватил бы меня и вынес на берег. Как глупо, почти преступно погибнуть так близко от земли! Именно это мне и грозило, поскольку я вдруг перестал двигаться. Руки и ноги отказали, и я облегченно начал тонуть. Мне нужен был отдых, даже если он закончится смертью. Я задержал дыхание — просто так, без особой причины. Не стоит облегчать костлявой задачу. Я погрузился ярда на три, когда ступни коснулись песчаного дна.

После бесконечно долгого пребывания в воде я наконец ощутил что-то твердое под ногами и почувствовал прилив сил. Я сразу поверил, что еще не все потеряно. Я вынырнул на поверхность и взглянул на берег. Рукой подать. Сто ярдов, самое большее.

Раз плюнуть. Смогу. Я заставил обессилевшие руки и ноги двигаться, как понукают непокорных мулов в предгорьях Анд. Мои конечности мне больше не принадлежали. Я просто взял их напрокат. Им явно не нравилось, как с ними обращаются, но они, видимо, тоже почувствовали близость берега, потому что стали повиноваться.

«Ну, давайте, ребята, — сказал я, — теперь не подведите».

Словно в полусне, я услышал приближающийся гул мотора. Катер быстро и неумолимо мчался на меня. Я начал грести быстрее. Сомнений нет, это Уильямс. Я повернул голову и увидел его за штурвалом. Лысый череп сверкал, как шлем конквистадора. Я вспомнил уши, за которые он получал деньги во Вьетнаме. Неудивительно, что он искал меня всю ночь.

Меня спас страх. Страх, выдавивший в кровь последние капли адреналина. Невыносимая усталость вдруг исчезла. Конечно, это ненадолго, но мне должно хватить.

Я услышал выстрел. Слава богу, мимо. Вдохнул так глубоко, как только смог, нырнул и поплыл под водой. Катер промчался надо мной, бешено вращая винтами. На мгновение я погрузился во мрак.

Песчаная отмель уже закончилась, но глубина здесь все равно была не больше пятнадцати футов. Еще немного — и Уильямсу придется повернуть, чтобы не посадить катер на мель. Но я тоже не человек-амфибия. Он знает, где я, и будет ждать, когда я вынырну.

Легкие разрывались, умоляя дать передышку. Шанс на спасение только один — если Уильямс будет смотреть в противоположную сторону. Придется понадеяться на удачу. Я рванулся к поверхности, понимая, что получу либо еще один глоток жизни, либо пулю в голову. Повторялась ночная ситуация, с той разницей только, что меня было прекрасно видно и без прожектора. Я решил вынырнуть поближе к носу катера и попробовать укрыться за изгибом корпуса. Но, когда я начал подниматься к поверхности, катер вдруг резко развернулся и умчался на огромной скорости. Вынырнув, я успел заметить, как он летит по дуге на север, поднимая фонтан белой пены.

Сзади послышался шум моторов. Я повернулся и увидел идущий с востока пограничный катер. Он начал было поворачивать за Уильямсом, но тут разглядел меня и изменил курс. Я махнул рукой, и через несколько мгновений мне сбросили небольшой надувной плот. Я ухватился за него, и двое бодрых матросов втащили меня на борт.

Я попросил воды и стал пить, как бедуин, добравшийся до оазиса. Один из матросов — девушка — помог мне улечься, подложив под голову спасательный жилет. Я попытался сесть, но тут тело, которое так долго подвергалось непосильным нагрузкам, вдруг отказало. Я хотел заговорить, но не мог даже пошевелить губами, поэтому просто лежал, тяжело дыша. Затем солнце низверглось с небес и ударило меня по лицу. Осталась только темнота, и я с благодарностью погрузился в нее.

Я проснулся в изоляторе центра временного содержания «Кром». Об этом свидетельствовала вывеска на стене. Я находился в большой комнате с зелеными стенами, зарешеченными окнами и дюжиной кроватей, большинство из которых было занято. Солнце стояло еще достаточно высоко, и оконные решетки отбрасывали тень на белые простыни, закрывавшие меня ниже пояса. В левой руке торчал катетер, ведущий к капельнице. Там, куда была воткнута игла, саднило, но если не считать сухости во рту и головной боли, я чувствовал себя довольно неплохо — учитывая пережитую ночь.

Я только начал приподниматься, когда дверь отворилась и вошла медсестра в сопровождении двух людей в форме. Мужчины были пограничниками, и по выражениям их лиц становилось ясно, что они не с цветами ко мне явились. Один лет шестидесяти, с оплывшей фигурой водителя автобуса. Маленькие голубые глаза привыкли смотреть сурово. Другой слишком высок для своего веса, словно его специально растягивали в длину. На вид около тридцати, волосы цвета мокрого сена, рот забит жвачкой. Правый глаз косит, будто парень хочет заглянуть себе за спину. Выражением лица он пытался походить на напарника, но у него получалось неубедительно. Понятно было, что ему не терпится наводить ужас.

На обоих ремни со стандартным полицейским набором: пистолеты, наручники, баллончики перцового газа и резиновые дубинки. Они были готовы ко всему, кроме погони. Впрочем, я и так лежал, по рукам и ногам прикованный к стальным ножкам кровати.

У старшего на груди был жетон с фамилией Купер. Он вперил в меня угрожающий взгляд, призванный вселять страх в сердца незаконных иммигрантов. Поправив на бедрах ремень, он расставил ноги, как перед дракой в баре. Напарник в точности повторил его движение. Я не сомневался, кто ведет, когда они танцуют танго.

— Спросите, как его зовут, — обратился старший к сестре.

Его напарник молча стоял сзади, положив ладонь на рукоять пистолета и пережевывая жвачку с таким видом, словно это было частью его работы.

— Я не говорю по-испански, — ответила сестра.

Она прижала катетер стерильным тампоном и вытащила иглу.

— Не морочьте мне голову. Я же слышал. В конце концов, ваша фамилия Родригес.

— Cómo se llama,[8] придурок кубинский? — спросил молодой полицейский.

Я решил, что побуду латиноамериканцем, пока ситуация не прояснится, и сказал, что меня зовут Хуан. Сестра бросила на меня хитрый взгляд и чуть улыбнулась. Потом сунула мне в рот градусник, за что я был весьма ей признателен, поскольку мог помолчать. Молодой полицейский, на жетоне которого было написано «Эллис», присел на край кровати и шлепнул меня по ноге.

— Ты уже поправился, — сказал он. — Поедешь домой.

Они сняли с меня браслеты и дали оранжевый комбинезон, застиранный настолько, что ткань казалась серой. Потом сковали руки за спиной и повели по узкому коридору, где вдоль беленых стен через каждые несколько ярдов, как тире, стояли деревянные скамьи. Мы поднялись на следующий этаж, что потребовало напряжения всех моих сил, и попали в другой коридор со множеством дверей. Сделав несколько поворотов, мы остановились перед дверью со стеклянной табличкой, на которой золотыми буквами было выведено: «Инспектор Рубен Кортес». Купер открыл дверь и бесцеремонно втолкнул меня в помещение.

В небольшой комнате стоял стол, за которым сидел человек лет сорока — сорока пяти, с каштановыми волосами с проседью и длинными, совершенно белыми усами. У него были небольшие мешки под глазами, но глядел он весело, словно только что вспомнил забавную шутку. Когда я вошел, он откинулся на высокую спинку офисного кресла.

— Кто этот сукин сын? — спросил инспектор.

— Тот самый парень, которого утром выловила береговая охрана.

Эллис грубо усадил меня на стул напротив Кортеса. Тот с минуту разглядывал меня, затем по-испански спросил, кубинец ли я.

— Si,[9] — согласился я.

Кортес засмеялся.

— Si? — повторил он. — В самом деле? Из какой области Кубы?

— Омаха, штат Небраска.

Он кивнул и улыбнулся.

— Я так и подозревал. Господа!

Он ткнул в меня пальцем.

— Этот человек — американец. Забавно, не правда ли?

— Береговая охрана сказала, что в него стреляли с катера, — заметил Эллис.

— Правда? — в замешательстве спросил Кортес. — Как интересно, ни хрена себе! Просто кино «Полиция Майами».

— Твою мать, так ты американец! — негодующе воскликнул Купер.

У него был плаксивый голос мультипликационного персонажа, совершенно не вязавшийся с образом полицейского.

— Ты и по-английски говоришь?

— Это же Америка, — сказал я. — Английский тут весьма популярен.

Кортес ухмыльнулся.

— Как тебя зовут? — обратился он ко мне.

— Джек Вонс.

Глаза инспектора сузились, а сигарета застыла на полпути от губ к набитой окурками пепельнице.

— Джек Вонс? — переспросил он. — Ты случайно не личным тренером работаешь?

— Работаю.

— Господи, — произнес Кортес.

Несколько мгновений он изучал меня, затем поднялся.

— Снимите с него наручники и оставьте нас, — сказал он.

Он потушил сигарету и сел. Эллис и Купер стояли неподвижно. Похоже, они ничего не понимали, но потом все-таки сняли наручники и с подавленным видом вышли.

Когда мы остались одни, Кортес отвернулся и открыл дверцу небольшого холодильника позади стола. Пока он копался, я прочитал висевший на стене наградной лист. Десять лет назад, будучи пограничником в Техасе, он спас мексиканца, тонувшего в Рио-Гранде. Должно быть, за это его и перевели в Майами. Кортес снова сел ровно, держа в руках две банки диетической колы. Одну он поставил передо мной.

Открыв банку, он сделал несколько глотков и задумчиво поставил ее на стол.

— Помнишь «Таб»?[10] — спросил он.

— Конечно, но думаю, его больше не производят.

— Производят, только найти трудно. В Мексике его можно заполучить.

— В Мексике все можно заполучить.

— Ага, особенно триппер.

Мы посмеялись, но недолго. Воцарилась тишина — словно связь оборвалась. Мы сидели с банками шипучки, глядя друг на друга.

— Ты занимался с моей женой, — сказал Кортес.

— Смеетесь.

— Нет, я серьезно. Около года назад.

— Может быть. Не помню. В нашем деле люди приходят и уходят.

— У нас то же самое.

— А как звали вашу жену?

— Сюзан Эндрюс. Блондинка, короткие волосы. Высокая такая. Только не надо рассказывать, что ты ее не помнишь.

— А, да. Конечно, помню.

— Спорим, что и задницу ее ты помнишь?

— Не без того.

— Кто б сомневался. Не дрейфь, Джеки. Теперь это не важно. Мы давно разошлись.

— Соболезную.

Кортес наклонился вперед и сложил руки перед собой. Он так пристально смотрел на них, что я решил, будто он собирается помолиться. Вдруг он поднял голову и уставился на меня с подозрением.

— Скажи честно, — тихо произнес он, — ты с ней не того?

— С чего вы взяли?

— А почему нет?

Я задумался.

— Она была замужем за полицейским. Я что, по-вашему, дурак?

— Учитывая твое нынешнее положение — да, — сказал Кортес, оглядывая комнату.

— Спасибо.

— Не за что.

Он прикурил еще одну сигарету.

— Да, кстати, пока ты у меня в гостях, Джек, позволь задать один личный вопрос. Что ты делал сегодня утром в море и почему в тебя кто-то стрелял? Ты знаешь, кто это был?

— Понятия не имею, — ответил я.

— Значит, какой-то парень падает с неба и решает тупо пострелять по тебе.

— Не вижу другого объяснения.

— А я вижу, — возразил Кортес. — Предположим, что работа личным тренером не приносит таких бешеных бабок, как ты рассчитывал. Тогда ты находишь напарника с быстрым катерком, вы набираете шайку гаитян или кубинцев, берете с них деньги и доставляете на берег. У контрабандистов неплохие заработки. Если б они обеспечивали еще и стоматологическую страховку, я бы сам сменил работу.

— Вы думаете, я контрабандист?

— Я думаю, мать твою, что ты безбожно врешь. Я считаю так: твой напарник решил начать сольную карьеру и оставить денежки себе. Ты полетел за борт, как мешок с дерьмом, и он несколько раз выстрелил тебе в голову. Но тут появились мы, и ему пришлось свалить. Я прав?

— В таком случае, — сказал я, — где те самые гаитяне? Ой, погодите, я понял! Мы с напарником забыли, что мы американцы, и стали нелегально ввозить друг друга в Майами. Сегодня утром была моя очередь. Точно! Знаете, инспектор, Сюзан говорила, что вы сумасшедший. Теперь я с радостью вижу, что она ошибалась.

— Она говорила, что я сумасшедший? — напрягся Кортес.

— Ну, она упоминала, что вы ревнивый, скажем так.

— Ты хочешь сказать, она в тебя не втюрилась?

— В лицо она мне ничего не говорила.

— Черт побери, что значит «в лицо»? Ты, что, мать твою, карлик, что ли?

Я смутился. Уже давно никто не называл меня карликом.

— Думаю, мне нужен адвокат, — сказал я.

— Что ты делал в воде?

— Плавал. Я же личный тренер. Мне нужно поддерживать форму.

— А как насчет парня с винтовкой? По-твоему, мы должны забыть о нем? Просто выловить тебя из океана и отпустить на все четыре стороны?

— Иногда надо забывать прошлое, — невинно ответил я. — Кроме того, это же Майами: тут в людей стреляют каждый день. Может, он меня с кем-то перепутал.

Инспектор слегка улыбнулся, взял черный старомодный аппарат и поставил передо мной так, словно вручал подарок.

— На, звони, дерьмо несчастное.

Я набрал номер и стал ждать. Кортес ухмыльнулся.

— Какому адвокату звонишь? — спросил он. — Будь я на твоем месте, его фамилия была бы Дершович.

— Мне не хватит на него денег, — ответил я. — Я звоню твоей бывшей жене.

Кортес удивленно моргнул, потом его глаза расширились. Он широко улыбнулся и сделал глубокую затяжку.

— Это будет лучше, чем я думал, — сказал он, выпуская дым. — Вот сучка удивится.

Когда мы познакомились, Сюзан Эндрюс, бывшая Сюзан Кортес, была трудолюбивым и крайне низкооплачиваемым прокурором. Ее направил ко мне судья Драйер, мой клиент, которого, к прискорбию, посадили за взяточничество. Сюзан тогда как раз разводилась с мужем, и я стал свидетелем ее превращения из несчастной супруги в свободную женщину. Как-то раз она увидела Рубена выходящим из мотеля «Стардаст» на Бискейнском бульваре со своей лучшей подругой, помощником адвоката с весьма соблазнительной фигурой. Тогда она решила не только избавиться от Рубена, но и нанять личного тренера, чтобы снова войти в форму. Я занимался с ней пять дней в неделю, что немало для женщины в разводе, которая видит развратника мужа в любом мужчине, неосмотрительно оказавшемся поблизости.

За пятьдесят баксов в час можно и по минному полю погулять, если веришь, что сможешь на этом заработать. Сюзан мне в общем-то нравилась. Она была злая, сумасшедшая, от нее исходили нехорошие флюиды, из-за которых порой тянуло купить пистолет, и все равно она мне нравилась. Она сразу дала понять, что ненавидит мужчин и снизошла до меня только по рекомендации судьи Драйера. Я, в свою очередь, намекнул, что мне глубоко наплевать на ее личные проблемы и меня интересуют только деньги, что, конечно, должно было ей импонировать.

В течение полугода я бегал с Сюзан, катался с ней на велосипеде и учил ее поднимать тяжести. Но больше всего ей нравилось надевать перчатки для спарринга и проводить со мной несколько раундов в парке, рядом с ее новым домом в Гроуве. Собственно говоря, она любила избивать меня три раза в неделю. Позабыв о ее воинственном настрое, я велел ей надевать шлем и накладки, в то время как я, будучи Джеком Вонсом, «мотиватором» (так написано в моей визитной карточке), вооружался лишь улыбкой. К концу второй недели Сюзан сломала мне два ребра и ударом ноги чуть не выбила передний зуб. О том, что у нее коричневый пояс по тэквондо, она забыла упомянуть. После случая с зубом я поумнел и стал одеваться как толстяк на логотипе компании «Мишлен». Я даже вставил в «раковину» стальную чашку — аксессуар, который не использовал в работе ни с одним клиентом, даже с шейхом.

Я сделал глупость и познакомил ее с Вивиан. В голове у моей тогдашней девушки зрела мысль, будто между мной и клиенткой что-то происходит. Вивиан начала появляться в парке, где мы проводили тренировки по кикбоксингу. Я притворялся, будто не замечаю ее, но решил сделать опережающий ход, пока ревность не приняла уродливую форму. Я договорился, что мы встретимся в баре неподалеку от офиса Сюзан. Мы встретились в «счастливый час»,[11] который не оправдал своего названия. Сюзан привела с собой симпатичного парня по имени Джейсон, ничтожество в деловом костюме. Мне не понадобилось много времени, чтобы осознать: я совершил роковую ошибку.

Сюзан и Вивиан понравились друг другу примерно как ФБР и мафия, может, еще меньше. Между ними не прослеживалось ничего общего, кроме анатомических признаков и того факта, что каждая была по-своему красива. Мы сидели за столиком, покрытым скатертью с красно-белым шахматным узором. Я запомнил эту часть декора не потому, что по натуре сентиментален, а потому, что старался смотреть в стол. Сразу стало ясно, что девушки ищут повод для спора, и надо ли говорить, что подходящая тема быстро нашлась: чилийское вино. Я играл роль миротворца, в то время как Джейсон усердно изображал человека-невидимку. Мне так хотелось поскорее убраться из бара, что я расплатился за пять минут до того, как принесли еду.

После этого восхитительного вечера наши отношения с Сюзан несколько испортились. Она сократила занятия с пяти раз в неделю до трех, потом до двух, потом стала появляться от случая к случаю. Она дала понять, что теперь ходит на свидания с Джейсоном и занимается теннисом. Тренировки проходили все более напряженно, а защитная чашка на яйцах стала поистине необходимой. Может, иногда я туго соображаю, но тут даже мне было ясно, что происходящее как-то связано с Вивиан.

Возможно, она почувствовала себя по-женски преданной оттого, что у меня красивая девушка, хотя я довольно часто рассказывал о ней — особенно поначалу, когда пытался убедить эмоционально неустойчивую клиентку, что ей незачем меня опасаться. Тогда, даже если бы Вивиан не существовало, я бы выдумал ее для пользы дела. Называйте это макиавеллизмом, если хотите, я называю это отношениями с людьми. И в общем, все работало — по крайней мере до того момента, как обе женщины сошлись за одним столом и начали войну из-за такого невероятного предмета, как чилийское вино.

Затем, как это часто бывает, Сюзан выпала из моего расписания и стала одним из имен в настольной картотеке. Последний раз, когда я получал от нее известия, она бросила старую работу, устроилась в адвокатскую контору и теперь защищала тех самых наркоторговцев, для которых прежде требовала тюремного заключения. Оказалось, что они гораздо лучше платят, и никто не посчитал ее предателем — борьба с наркотиками вообще довольно нелепая затея. Инспектор Рубен теперь стал не более чем тенью, быстро растворяющейся в зеркале заднего вида. Джейсон тоже исчез. У нее был новый мужчина, и отношения, как принято говорить, становились серьезными. Для Джека времени не осталось, и мне дали понять, что я тоже часть прошлого. Всего хорошего, и спасибо за тренировки.

И вот я сижу напротив ее бывшего мужа и звоню в одну из крупнейших адвокатских контор в Майами, «Балтазар, Эпштейн и Блейк», безосновательно надеясь, что Сюзан захочет мне помочь. Диспетчер перевел меня на секретаршу, секретарша — на помощницу, а помощница попросила подождать. Ждать пришлось так долго, что заболело ухо, которым я прижимал трубку. Кортес с идиотской ухмылкой наблюдал за мной, как крокодил за пролетающим воробьем. Для него я был легкой закуской, посланной дьяволом, чтобы развеять бесконечную скуку рабочего дня.

Наконец Сюзан подошла к телефону. Голос был резкий, требовательный — голос женщины, у которой мало времени. Когда она узнала меня, последовала долгая пауза. По озадаченному молчанию я понял, что она удивлена, а главное, не рада меня слышать. Я сразу приступил к делу, объяснив, что случилось и где я нахожусь. Она слушала. Когда я сказал, что сижу напротив ее бывшего мужа, повисло гробовое молчание. Затем она велела позвать к телефону Кортеса.

Когда я протянул ему трубку, инспектор ухмыльнулся. Его первые слова были: «Привет, детка», но я сразу понял, что с новой, преображенной Сюзан Эндрюс этот номер не пройдет. Улыбка исчезла, Кортес поерзал на стуле, словно ему в задницу впилась заноза. По мере того как он слушал, его лицо становилось все более напряженным и все менее самоуверенным, пока на нем не проступила тихая ярость. Я не слышал ее слов, но угадал тон: холодный, деловой, с полным отрицанием какой-либо близости. Я наблюдал за инспектором. Постепенно до него доходило, что для бывшей жены он больше ничего не значит и она просто общается с мелким чиновником. Закончив, он передал мне трубку. То, о чем он говорил по телефону, мне не понравилось. Сюзан тоже не смогла меня утешить. Какое-то время мне придется провести в «Кроме».

— Послушай, Джек, — сказала она. — Тебя продержат там все выходные. Затем потащат в федеральный суд. Они хотят инкриминировать тебе содействие нелегальным иммигрантам. Понятно, что это полный бред и обвинение развалится, но Рубену надо прикрыть свою задницу. Я могла бы вытащить тебя под залог, но нужно, чтобы тебя перевезли в город для оформления. А им совершенно некуда торопиться. Я, конечно, сделаю несколько звонков, но в лучшем случае ты выйдешь в понедельник. Так что сиди тихо и жди.

— Я не могу так долго ждать, — возмутился я.

— У тебя нет выбора. Раньше понедельника не получится. Ты и так подводишь меня под монастырь. Кстати, ты хотя бы примерно представляешь, какой у меня гонорар?

— Думаю, льготными талонами на еду ты не принимаешь. Не волнуйся, я получил небольшое наследство.

— Это хорошо, потому что я беру три сотни в час. Слушай, Джек, мне пора. Ты сможешь прилично вести себя несколько дней?

— Сомневаюсь. На меня свалилась куча проблем.

— Увидимся в понедельник утром.

Я промолчал. Думалось мне совершенно о другом.

— Я говорю, увидимся в понедельник, — повторила Сюзан.

— Ладно, — сказал я. — В понедельник.

Сюзан отключилась. Я отдал телефон Кортесу. Он начал что-то говорить, потом сообразил, что на проводе никого нет, и разочарованно положил трубку.

— Думаю, пока ты остаешься, — заявил инспектор.

— Похоже на то.

— Сучка все еще точит на меня зуб, — буркнул он.

— А чего вы ожидали? Вы же трахали ее подругу. Женщины склонны принимать такие вещи близко к сердцу.

— Ты прав. Я вел себя как козел. Признаю.

Несколько мгновений он смотрел вниз, то ли разглядывая собственное отражение в столешнице красного дерева, то ли разыскивая ускользнувшую мысль. Затем покачал головой.

— Ее голос — ты заметил? Как бы это сказать? Ну, странный такой. Будто она что-то скрывает. Понимаешь? Ну, ты же был полицейским? В Нью-Йорке. Тебе виднее.

— Она нам обоим не обрадовалась. Это я точно могу сказать, — ответил я.

— Я не о том. Было что-то такое…

— Понимаю, я тоже уловил. Похоже на стресс. Она же адвокат.

— Слушай, а работать прокурором, иметь сто пятьдесят дел одновременно и получать тридцать две тысячи в год — это не стресс? Что уж круче-то?

— Развод.

— Развод она уже пережила. Я для нее пустое место. Ты же слышал, как она разговаривает. Я и раньше понимал, что все кончено, но только теперь осознал насколько. По-моему, она кремировала даже память обо мне.

Я кивнул.

— И развеяла пепел.

Несколько мгновений он молча смотрел на меня.

— Вернемся к тебе. Что ты делал так далеко от берега? Только не говори опять, что плавал, так далеко не заплывают.

Я рассказал про байдарку, полностью опустив историю с яхтой. По-моему, инспектор прекрасно понимал, что я умалчиваю о каком-то ключевом моменте.

— Когда ты вышел в море? — спросил он. — На байдарке, я имею в виду.

— Около пяти утра.

— А не рановато для морских прогулок? Ах, да дело же в другом. Раз ты не контрабандист, так зачем ты поперся в море? Что у тебя было? Наркотики?

— Сколько кокаина влезет в байдарку? Бросьте. Думаете, я сплавал до Колумбии, загрузил несколько кило и поплыл обратно? Далековато будет, Рубен.

— Ты же был полицейским. Представь, что ты на службе. Поверил бы ты в свою историю?

— Наверное, нет.

— Ладно, я все сказал. Какой бы ни была правда, она может всплыть, а может и нет. Но она существует, понимаешь, о чем я? Мне лично вообще плевать. Это не моя работа. Я просто говорю тебе, как мужик мужику, как полицейский полицейскому.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Кортесу наскучило первому, и он поднялся. Повернувшись ко мне спиной, он, казалось, перечитывал собственный наградной лист. Потом вытянул руки над головой, хрустнул суставами и оглянулся на меня.

— Ты говоришь, что вышел в пять. Мы выловили тебя в семь. Мы вытаскиваем из воды кучу людей, я сам много раз выходил на патрулирование. Поработаешь немного и начинаешь понимать, сколько времени человек провел в океане. Так вот, ты проторчал в воде гораздо дольше, чем два часа. Просто хочу, чтоб ты знал.

— Хорошо. Теперь знаю. Я, случайно, не могу позвонить?

— Ты только что звонил.

— А небольшая поблажка для коллеги?

— Бывшего коллеги.

У него во взгляде мелькнуло раздражение.

— Ладно, хрен с тобой.

Он подвинул ко мне телефон.

— Как насчет приватного разговора? — поинтересовался я.

— Не наглей.

Я набрал номер Вивиан. Понятно, все испоганено, включая нашу последнюю встречу. Но она, наверное, беспокоится, что со мной произошло. Вполне возможно, что она все знала заранее и действовала заодно с отцом. Мне не хотелось об этом думать, но выбрасывать из головы такую возможность было нельзя. Ни о чем важном я при Кортесе спросить не смогу, но многое можно будет понять по тону.

Голос Уильямса произнес: «Алло».

Я открыл было рот, но вовремя спохватился и повесил трубку. Кортес наблюдал за мной.

— Что случилось? — спросил он. — Ты чересчур бледный даже для парня из Небраски.

Я промолчал.

— Ну, тебе пора, — сказал Кортес. — Иди познакомься с новыми приятелями. Еда паршивая, кругом жара, но ты здесь ненадолго, чего я не могу сказать о большинстве наших клиентов. Проваливай.

— Как жаль, что ты мне не нравишься, — добавил он. — А то мы могли бы стать друзьями.

Кортес открыл дверь и позвал пограничников Хэкла и Джэкла.[12] Те зашли недоверчиво, как нервные отцы, которых пустили в родильную палату. Они понятия не имели, что происходит.

Кортес положил руку мне на плечо.

— Обращайтесь с этим парнем как полагается, — сказал он. — Джек Вонс раньше служил полицейским в Нью-Йорке. Вся эта история — сплошное недоразумение. Он пробудет у нас несколько дней, так что приглядывайте за ним.

Пока Хэкл и Джэкл вели меня в арестантскую, они заметно подобрели.

— Почему ты ушел из полиции? — спросил Эллис.

— Устал выписывать квитанции за нарушение дорожных правил, — ответил я.

— Не слишком серьезная причина для ухода с работы, — возразил он.

— Ты прав. Возможно, я поторопился.

Закуток на улице, куда меня отвели, вполне мог сойти за школьный двор, если бы не спираль из колючей проволоки поверх огораживающий сетки. Солнце нещадно било в бетонный пол, влажный воздух плавился от жары, но на западе уже начинали клубиться облака, собирая силы для летних послеполуденных ливней. Это было то время года, когда ураганы рождаются на побережье Восточной Африки и, как духи ветра, мчатся через океан. Они никому не желают зла, но разрушение заложено в самой их природе. Большая часть их умирает, едва успев получить имя. Другие, как «Эндрю», доходят до суши и меняют историю цивилизации. Можно укладывать по тысяче ярдов тротуара в день, но однажды придет тропический ливень и попытается все уничтожить.

Но меня куда больше беспокоил мой личный ураган.

Как Уильямс завладел телефоном Вивиан?

Я вошел в калитку, огляделся, и мне вдруг остро захотелось, чтобы явилась буря и разметала все кругом, включая меня самого. Есть на земле места, где ощущение застоя настолько тяжелое и плотное, что только серьезная встряска может их спасти. Неудивительно, что большинство таких уголков создано людьми и для людей. В тот августовский день центр временного содержания «Кром» представлялся мне именно таким местом. Я услышал, как за мной заперли калитку, и в ту же секунду я почувствовал себя так, словно меня взяли за горло.

«Оставаться тут до понедельника нельзя, — подумал я. — Я должен узнать, что случилось с Вивиан».

Откуда у Уильямса ее мобильник и зачем он пытался убить меня? Мысли крутились в голове, как песчаные водовороты, и единственный способ остановить это нескончаемое вращение был вполне очевиден. Надо как можно скорее выбраться из «Крома». Ответы, полученные через два дня, могут мне уже ничем не помочь.

Я стал искать тень, надеясь укрыться от жары. Асфальт прожигал тонкие подошвы поношенных кедов. По периметру ограды шел длинный, мятый навес из ржавого железа, примыкавший к бетонной коробке здания. Под навесом стояли деревянные скамейки, столики для пикника и баки с водой. В тени сидело человек тридцать — сорок: некоторые играли в домино, другие спокойно читали. Несколько человек просто наблюдали, как я иду по двору. Для них я был еще одним незнакомцем, бредущим через пустыню и не несущим ни подарков, ни добрых вестей.

В западной части двора, где за оградой виднелись быстро надвигающиеся облака, трое играли в баскетбол. Сетка на кольце была сделана из цепей, что весьма соответствовало обстановке. Мяч упрямо не хотел отскакивать от земли выше чем на фут. Чтобы не упустить его, ведущий вынужден был бежать, согнувшись в три погибели. За двадцать футов до корзины он внезапно выпрямился и запустил мяч в ржавое кольцо. Тот прошел насквозь и, как камень, без отскока упал в лужу. Игрок подошел и посмотрел на мяч, как смотрят на чужую дохлую собаку. После короткого обсуждения все трое развернулись и пошли прочь, оставив мяч на потрескавшемся бетоне.

Гаитянцы сидели в своем углу, кубинцы в своем. Еще был блондин, похожий на получившего солнечный удар немца, и небольшая группа людей из Центральной Америки с прямыми черными волосами и лицами майя. Я словно попал в ООН, только все мы были заключенными, и этот факт несколько омрачал радость интернационального общения. Все разговаривали либо на креольском, либо на испанском, только блондин в одиночестве стоял у ограды и разговаривал сам с собой. Пусть немного помятый, но изящный бежевый льняной костюм и синий галстук-бабочка делали его самым хорошо одетым человеком здесь. Никто не обращал на блондина внимания. Он состоял в закрытом клубе, по крайней мере, пока его не забрали в психушку.

Отдельно сидели двое, как я решил, китайцев. Они так плотно прижимались друг к другу, что походили на сиамских близнецов. Не представляю, какой путь им пришлось проделать. От них веяло таким унынием, что впору солнцу было прятаться за тучами. Обидно возвращаться на Гаити, когда чуть не погиб, сбегая оттуда, но никто не запрещает попробовать еще раз. У кубинцев, как правило, вообще не возникает проблем из-за депортации. Но Китай — это просто другая планета. Они, наверное, добирались сюда несколько месяцев, а теперь их отправят обратно. У них были осунувшиеся лица людей, которые рады лишь тому, что они живы. Но когда я улыбнулся, они улыбнулись в ответ. Глаза их оказались неожиданно добрыми. Я показал им поднятый большой палец и направился в тень.

Похоже, других американцев здесь не было, поэтому я сел в одиночестве и прислонился к ржавой стене барака. Ко мне подошел негр со стальными мускулами и попросил сигарету, изобразив двумя пальцами, что курит. Я молча похлопал по пустым карманам, и он отошел, правда, не очень разочарованный. В подобном месте разочарование столь же обычно, как солнечный свет.

Я сидел и наблюдал, как шесть человек вышли из-под навеса и стали играть в футбол сдувшимся баскетбольным мячом.

«Надо выбираться во что бы то ни стало, — подумал я. — Еще немного посижу и точно чокнусь».

Я огляделся, но вокруг была только колючая проволока, низкие облака и несчастные люди. Вдруг навалилась усталость, сдерживаемая до тех пор страхом и адреналином, и я решил больше ей не сопротивляться. Я откинулся, закрыл глаза и попытался ни о чем не думать.

Должно быть, я задремал, потому что в следующее мгновение охранник тормошил меня за плечо — приехал мой адвокат. С запада донесся раскат грома, ветер усилился. Я быстро поднялся и направился вслед за охранником к главному зданию. Мы почти успели дойти до двери, когда по земле забарабанили первые капли дождя.

Меня провели в большую прямоугольную комнату с несколькими рядами столов и скамеек. Решетки на окнах напоминали, что мы в изоляторе. Охранник у дверей обыскал меня и сообщил, что еще раз обыщет после свидания. Голос у него был механический, как у автомата, он столько раз повторял одни и те же слова, что уже не мог расслышать скуку в собственном голосе. Я бы ни за что на свете не поменялся с ним местами. По-моему, даже заключенным приходится лучше. Они по крайней мере могут отправиться домой, а дома всегда есть какие-никакие, но перспективы. Охранника же освободит только пенсия, его срок — пожизненный, а время — конвейер, день за днем приближающий его к смерти.

Комната, пропахшая табаком и потом, была почти пуста, и я, как вошел, сразу увидел Сюзан Эндрюс. Она сидела за столом и, судя по всему, читала мое дело. Рядом, словно кот, примостился пухлый кожаный портфель. В руке она рассеянно сжимала банку лимонада. Я подошел и плюхнулся напротив.

Она не сразу обратила не меня внимание, как сделало бы большинство людей в таком месте, как «Кром», и стало ясно, насколько она поглощена работой. Сюзан что-то резко отчеркнула ручкой, подняла глаза и улыбнулась. Она не утратила былой прелести, но улыбка разрушила ее очарование. Это был абсолютно безликий, отработанный жест, простая любезность, блестящая монета, бездумно брошенная нищему. Улыбка предназначалась не Джеку Вонсу, хотя в данных обстоятельствах мне не стоило рассчитывать на большее.

Затем улыбка исчезла, и в выражении лица появилось что-то человеческое. Мне показалось, что она выглядит грустной и усталой, хотя ее красота все так же бросалась в глаза, несмотря на обстоятельства нашей встречи. Она внимательно осмотрела меня и покачала головой, улыбнувшись на этот раз вполне естественно.

— Ты жутко выглядишь.

— Не ожидал, что ты приедешь раньше понедельника.

— Я бы и не приехала, случай вмешался. Прокурор попросил отложить одно дело, которое я веду. Из спецхранилища пропало несколько килограммов вещественных доказательств. Поэтому я здесь.

Она сняла портфель со стола и поставила рядом с собой.

— Как твое ничего? — спросил я.

— Это ты у меня спрашиваешь?

Я окинул ее взглядом. Она производила впечатление состоятельной женщины, не миллионерки, скорее специалиста с хорошей зарплатой. Прокурорские будни остались в прошлом. Грязные доллары ее бывших врагов час за часом — высокооплачиваемым часом — делали ее все богаче.

— Неплохо для разнообразия зарабатывать приличные деньги?

Она задумалась.

— Тебе, возможно, будет трудно поверить, но должность прокурора мне нравилась больше.

— Да нет, я не удивлен. Такие, как ты, любят черную работу. Деньги для них не главное, хотя костюмчик у тебя симпатичный.

Она нахмурилась.

— Теперь начинаю вспоминать.

— Что?

— То, что мне нравилось в тебе. Так, пока мы не слишком расслабились, расскажи, как ты оказался в океане и что за история со стрельбой.

Я пересказал случившееся, оставив за кадром особо пикантные места. В рассказе фигурировали только я, байдарка и смесь везения с невезением. Что касается Уильямса, я сослался на полное неведение. Наверное, произошло недоразумение.

Лгать адвокату — последнее дело, но не мог же я открыть ей правду. Сюзан захотела бы узнать все до мельчайших деталей, а я не мог себе этого позволить — особенно учитывая, что и сам далеко не все понимал.

— Немного подозрительно с точки зрения полиции, хотя с позиции закона выглядит не так уж страшно. Но как я уже сказала, ничего не могу предпринять, пока тебя не доставят в федеральный суд и не предъявят обвинение.

— В контрабанде?

— Понимаю, это чушь, но им надо соблюсти формальности.

— И сколько мне придется здесь сидеть, пока они догадаются, что я ни в чем не виноват?

— Дело можно ускорить. Расскажи им, кто стрелял в тебя с катера. Их интересует именно это.

Ответить я не успел. Выражение ее лица резко изменилось. Она вскочила, как люди в баре вскакивают перед дракой. Я оглянулся и увидел, что к нам направляется инспектор Кортес. Он шел, засунув руки в карманы, и осторожно улыбался.

Я оглянулся на Сюзан. Вид у нее был как у томагавка, готового метнуться в цель.

— Вот так сюрприз! — воскликнул Кортес. — Что, соскучилась по мне, детка?

Глупо считать, что время лечит. Тот, кто ляпнул такое, должно быть, страдал острой формой амнезии. Сюзан прищурилась, уголок ее рта едва заметно дернулся. Она наклонилась, поставила сумку на стол и запихнула внутрь бумаги, затем аккуратно застегнула ее. Перевела взгляд на меня. Я встал.

— Увидимся в федеральном суде, господин Вонс. Желаю приятно провести выходные.

Сюзан встала и прошествовала мимо. Меня обдало порывом ледяного ветра. Охранник у дверей открыл было рот, но благоразумно решил промолчать. Пожалуй, он поступил мудро, поскольку удар коленом в пах мало кому идет на пользу.

Когда она вышла, Кортес повернулся ко мне.

— Ты никогда не замечал, что некоторые юбки делают задницу у бабы больше, чем на самом деле? — доверительным тоном спросил он.

— Думаю, зависит от фасона.

— Ты ей нравишься. Просек, как она замкнулась, увидев меня? О чем вы разговаривали?

— О том, как вытащить меня отсюда, о чем же еще?

— Пока ты вроде еще здесь. Не волнуйся, мы о тебе позаботимся.

Я промолчал.

Мне дали бутерброд с болонской колбасой и тарелку овощного супа, после чего тот же охранник увел меня обратно во двор, где я полчаса ходил вдоль ограды, внимательно изучая колючую проволоку, но не нашел ни малейшей лазейки. Да, ситуация невеселая. Уильямс по-прежнему рыщет на свободе и явно разыскивает Вивиан с братом. Зачем он их преследует, непонятно. Остается еще вопрос о пятидесяти «штуках», которые мне должен полковник. Если Уильямс не соврал и действительно получил приказ убить меня, нам с полковником срочно надо переговорить.

Меня втянули в какую-то аферу, и теперь возникла масса вопросов, ответы на которые мне, сидя в «Кроме», не получить. По уму, надо выждать несколько дней, надеясь, что меня выпустят под залог. Такой совет я дал бы любому другому. Проблема в том, что у меня никогда не хватает терпения. Должен быть другой выход.

Внезапно я услышал звуки сирены. Я обернулся и увидел, что на земле у барака, где я раньше сидел, валяется человек, а вокруг него собирается толпа. Это был сумасшедший немец. Он лежал на спине, его длинное неуклюжее тело билось в конвульсиях, ноги беспорядочно дергались. Охранники свистели и старались разогнать заключенных. Кто-то пытался удержать припадочного.

Ворота с противоположной стороны двора распахнулись, и в них, сверкая мигалками и завывая, влетела бело-красная «скорая». Я огляделся. Все охранники, да и заключенные тоже, смотрели на немца. Я понял, что передо мной наилучший шанс выбраться из всех, какие только могут представиться. Потом будут проблемы, но потом — это потом. Придав себе как можно более невозмутимый вид, я зашагал к машине: просто еще один любопытный в выцветшем оранжевом комбинезоне.

Врачи действовали слаженно и быстро. Люди их обычно недооценивают. Уже через минуту после их появления немец лежал на носилках. Никто не обратил на меня внимания, когда я медленно пробирался к противоположному боку машины. Все взгляды были прикованы к безумному немцу. Врачи с трудом привязали его к носилкам. Он кричал что-то на родном языке и отчаянно метался.

Поспешно оглядевшись, я опустился на колени, затем лег плашмя на горячий асфальт и закатился под фургон.

Как я уже сказал, врачи действовали слаженно и быстро. «Скорая» качнулась — это медики подняли носилки и поставили в машину. Я уцепился за днище, обхватив ногами трансмиссию, и постарался как можно выше приподняться над землей — иначе кто-нибудь мог случайно меня заметить. Но, к счастью, фургон имел довольно низкую посадку и отбрасывал приличную тень.

До ворот было ярдов сто по горячему выщербленному асфальту, и я боялся, что без травм может не обойтись. Если машину неудачно тряхнет, я рискую сорваться, но остается только уповать на удачу. Я услышал, как открылась и захлопнулась сначала водительская дверь, потом пассажирская. Фургон немного осел. Я приготовился. Уцепившись за кусок рамы, я подтянулся. Проклятая железка жгла руки, но я держался. Водитель включил передачу, и «скорая» устремилась вперед.

Мы быстро набрали скорость. Мышцы предплечий начали гореть от напряжения, и спина стала провисать. На мгновение плечи коснулись земли, и если бы я не сумел снова подтянуться, то содрал бы спину до кости.

Мы выехали за ворота. Я повернул голову и увидел, как «Кром» растворяется вдали. Сил совершенно не осталось, необходимо было отцепиться, вне зависимости от моего желания — но не на скорости шестьдесят пять миль в час. Я ждал красного сигнала светофора или крутого поворота. Тут фургон притормозил и перестроился влево, и я понял — пора спрыгивать, пока он снова не разогнался. Я опустил ноги, и пятки ударились о землю. Теперь я висел на вытянутых руках. Скорость была, наверное, миль тридцать. Закрыв глаза, я разжал руки и перекатился на бок, молясь, чтобы какая-нибудь выступающая деталь не срезала мне лицо. Внезапно я оказался на спине посреди дороги. Я только сел, как увидел, что прямо на меня мчится тяжелый грузовик. Не знаю, заметил он меня или нет, но тормозить не стал. Времени подняться не оставалось.

Я откатился влево и грузовик, как гигантский бык, пронесся мимо.

Я медленно встал и осмотрелся. В обе стороны тянулась дорога, проложенная по заросшему кустарником болоту. Никаких указателей не было видно, но я в целом представлял, где нахожусь — у черта на куличках. Долгий, самый долгий за последнее время день уходил на запад, где клубились и набирали силу свинцовые, грозовые облака. По-прежнему было жарко, но в воздухе неожиданно повеяло прохладой. Скоро польет дождь.

Здесь, далеко к югу от города, движение небольшое. Тут ездят либо грузовики, везущие продукты с ферм в графстве Майами-Дэйд, либо фургоны с рабочими-мигрантами, которые направляются домой. Хотя мне без разницы. В оранжевом комбинезоне, официальной одежде нелегала, попутку не поймать. Значит, надо идти пешком, только не вдоль дороги. Полиция скоро начнет искать меня. И еще нельзя забывать о водителе трейлера, который чуть не раскатал меня по асфальту. Судя по всему, он видел, как я увернулся в последнюю секунду, и мог просто порадоваться, что не сбил меня. А мог и сообщить по рации куда надо. В любом случае стоит сойти с дороги.

Прихрамывая, я углубился в заросли и направился на восток. Пошел дождь. У меня не было ни денег, ни транспорта, ни малейшего представления, что делать дальше.

Двигался я медленно и уже через час начал сомневаться, правильно ли поступил, сбежав из «Крома». Но ждать у моря погоды было нельзя, я бы просто свихнулся. Теперь у меня появилась хоть какая-то возможность получить ответы на вопросы. С проблемами можно разобраться и потом.

Я устал, хотел пить и, несмотря на тарелку супа, чувствовал некоторую слабость, хоть и продолжал идти. Протопав еще милю по болоту, я вышел на объездную дорогу, на противоположной стороне которой стоял торговый комплекс. Вместе с неоновой рекламой и забитой машинами парковкой он выглядел для меня как оазис. За всю жизнь я никогда так не радовался при виде ресторанчика «Бургер кинг», откуда доносился аппетитный запах. Больше всего на свете я мечтал о гигантском стакане кока-колы и огромной порции жареной картошки, но у меня не было ни цента денег, да к тому же проклятый комбинезон выдавал меня с головой. Значит, надо переодеться.

Я перебежал через дорогу и затаился между ржавым сараем и разгрузочной площадкой гипермаркета «Кеймарт», где шесть или семь рабочих укладывали коробки в грузовики. На краю площадки появился охранник и рассеянно взглянул в моем направлении. Я замер. Видит он меня или нет? Я приготовился дать деру, когда он снова скрылся в помещении склада.

Теперь — одежда. Мой оранжевый комбинезон притягивал полицейских как магнит, и надо было избавиться от него как можно скорее. Оглядевшись, я увидел на противоположной стороне площадки, у ограды, большой зеленый контейнер, какие Полицейская спортивная ассоциация выставляет для сбора ненужной одежды. Под медленно стихающим дождем я направился к нему.

На дальней стороне парковки стояло всего несколько машин. Люди предпочитают не оставлять автомобили в таком месте, если только не хотят получить по голове и остаться без денег. Я почти не сомневался, что здесь установлены камеры наблюдения, но подозревал, что люди у мониторов трудятся не слишком усердно.

Я подошел к контейнеру и небрежно сунул руку внутрь, как человек, который пытается выловить мыло из ванны. Конечно, нельзя быть слишком разборчивым, но все-таки нужно подобрать что-то подходящее по размеру. Вся одежда внутри оказалась скомканной, и пришлось немного покопаться, прежде чем я нашел подходящую рубашку. Это был полиэстеровый монстр семидесятых годов, к тому же небесно-голубого цвета, светившийся как неоновое табло, с растянутым воротником и двумя оторванными пуговицами. Секунду я разглядывал рубашку, борясь с желанием продолжить поиски. Потом решил, что не время привередничать, бросил ее на землю и снова запустил руку в контейнер, чтобы выудить какие-нибудь штаны.

Я как раз обнаружил подходящие брюки, когда на парковку бесшумно заехала полицейская машина. К счастью, она появилась прямо передо мной, в противном случае меня застали бы врасплох. И так-то я едва успел спрятаться за контейнером, когда полицейский повернул направо и стал медленно объезжать площадку по периметру. Я просидел на корточках минут пять в мучительном напряжении, ожидая, пока он закончит осмотр территории, и наконец услышал шум рации рядом с контейнером. Казалось, машина остановилась, но на самом деле просто медленно ехала мимо. Наконец шум стал удаляться.

Наверное, кто-то раскопал у себя на чердаке склад полиэстера, поскольку брюки оказались такими же синтетическими, как и рубашка. Единственным их достоинством был черный цвет. Я зашел за контейнер и быстро переоделся. Только тогда я понял, что брюки коротки мне на добрых пять дюймов. Можно подумать, что где-то прорвало плотину и меня забросило прямо из зоны бедствия.

«Переживу», — решил я и торопливо затолкал комбинезон в контейнер.

Пять минут назад я выглядел как беглый нелегальный иммигрант, теперь же походил на беглого пациента психиатрической лечебницы — не совсем то преображение, на которое я рассчитывал, но это уже шаг вперед.

Теперь нужны деньги. Я обошел вокруг торгового комплекса и поднялся в супермаркет «Уинн дикси». Мне не нравилось то, что я намеревался совершить, но другого варианта я не видел. Я нашел ряд с мясными консервами и взял с полки банку колбасного фарша. Оторвал с крышки ключ, положил его в карман и вышел из магазина. Никто на меня даже не посмотрел. Затем я начал искать автостоянку со счетчиком. Пришлось пройти под дождем несколько кварталов, но наконец за почтовым отделением я обнаружил несколько счетчиков. Это будет уже третье мое преступление за последние сутки.

Я достал Т-образный ключик и вскрыл счетчик. Я знал, как это делается: в первый год службы в полиции я арестовал бездомного парня, успешно пользовавшегося подобным методом. Когда мы его поймали, он с дружками украл четвертаками почти шесть тысяч долларов, и мэрии Нью-Йорка встало в копеечку переделать счетчики так, чтобы его подвиг невозможно было повторить. Повозившись минут пять, я набил карманы двадцатипятицентовыми монетами. Получилось долларов десять. Можно было взять больше, но мне стало совестно.

Я вернулся в магазин и очутился у служебного входа в торговый зал. Мимо, не обращая внимания, сновали люди. Я огляделся, ища туалет. Я испытывал непреодолимое желание посмотреть на себя в зеркало — я чувствовал себя несколько неадекватно и хотел проверить, не выгляжу ли я соответствующе.

В мужской уборной оказалось пусто, и я мог без помех разглядывать свое отражение. Лицо было темным и обветренным, как у человека, который долго шел по пустыне без воды. Скулы заострились. Я зарос щетиной, волосы торчали во все стороны, но больше всего меня напугали глаза. У меня был дикий взгляд отчаянного человека. Если меня увидит полицейский, который недаром ест свой хлеб, его внутренний радар немедленно включится. Раз уж глаза действительно зеркало души, надо поскорее найти темные очки. Я ополоснул лицо и пригладил волосы. Вид стал поприличнее, но выражение лица не изменилось. Я зашел в кабинку и сел на унитаз, но не ради того, чтобы использовать его по прямому назначению. Едва ли мужской туалет в типовом американском торговом комплексе является наилучшим местом для размышлений, да и запах дерьма не очень-то возвышает, но места, более похожего на келью отшельника, мне не найти. Я закрыл глаза и сосредоточился на дыхании, пока удары сердца не остались единственным звуком во вселенной. Помогла усталость, я почти уснул, но не отключился полностью. Я осознавал, где нахожусь, но пребывал будто в забытьи, отрешившись от остального мира. Я просидел так минуть десять и очнулся только тогда, когда в соседнюю кабинку зашел человек и начал пердеть, как пулемет Гатлинга. Перед тем как выйти из уборной, я снова посмотрел в зеркало и с радостью убедился, что хищный блеск в глазах стал не так заметен.

Для поднятия духа не помешал бы стакан бурбона, но пришлось довольствоваться двумя тонюсенькими гамбургерами, небольшой порцией картошки и маленькой колой. Я терпеливо отсчитал мелочь с видом человека, у которого кончаются последние гроши. Взяв поднос с едой, я уселся за откидной столик и начал есть, наблюдая за входной дверью с напряженностью беглеца, которым, собственно, и был. Мимо прошел тощий черный мальчишка в свисающих с задницы штанах. Я прочел надпись на его футболке, сначала спереди, потом сзади. Фраза на груди: «Убей всех белых». На спине: «Но сначала купи мой компакт-диск». Наверное, нервы сдавали, потому что я начал смеяться. Я смеялся так долго, что сам забеспокоился, словно был одновременно и шизофреником, и лечащим врачом. Однако к тому времени, как я перестал хихикать, стало ясно, к кому обращаться за помощью.

Есть люди, которым можно позвонить, когда ты в беде и эта беда связана с полицией. Шейх приехал бы или прислал кого-нибудь через пять минут, но он по пути на Багамы. Можно вытащить Джонни Бинго, индейца-семинола. У него частный вертолет, но я не видел его года два, кроме того, я не помню наизусть его номер. Остается Космонавт. Это его футболка болталась на том пацане.

Я напрасно потратил деньги, позвонив Космонавту домой, но тут перед глазами начал всплывать его мобильный номер. Я знал, что номер правильный, но последние цифры никак не вставали на место. То ли 46, то ли 64, я не смог определиться и набрал наудачу. Отсчитав десять гудков, я решил повесить трубку, когда раздался глухой голос.

— Йоу, — произнес он.

Это был не вопрос, а утверждение.

— Мне нужно поговорить с Космонавтом.

— О чем?

— О деле.

— Ты белый?

— Да. Хэнк, ты?

— Может быть.

— Чувак, кончай прикалываться. Это я, Джек. Мне нужна помощь.

— Если твоя фамилия не Дэниелс,[13] то я тебя не знаю.

— Ну, перестань, — сказал я, — Это Джек Вонс. Ну, помнишь, звезд тренирую?

Последовала недолгая пауза.

— Джек, чувачок! Что стряслось? Я думал, это один из придурков бухгалтеров хочет втереть мне очередное дерьмо про кредитные карты. Я должен был узнать тебя, братишка. Не так много белых пацанов знают этот номер. Слышь, чего говорю?

Он имел в виду, что пользовался двумя номерами: один предназначался для негров, другой — для белых. С белыми он общался главным образом по делу. В век электроники апартеид принимает разнообразные формы, и Хэнка понять проще, чем многих других. Каким-то образом я стал частью маленькой элитной группы белых, которым был доверен «черный» номер. Мне дали понять, что я удостоен чести. Я чувствовал себя польщенным, особенно учитывая, что другими белыми, знавшими этот номер, были два стриптизера и оба выглядели куда лучше меня.

— Надо, чтобы кто-то подбросил меня на машине, — объяснил я. — Тут у меня кое-какие проблемы. Может, заберешь меня?

— Машина сломалась?

— Я бы так не сказал.

— Твое дерьмо в сегодняшней газете. Говорят, ты возишь с Кубы черножопых. Я так понял, тренерство идет не очень. Хотя фотка твоя симпатичная.

— Все гораздо сложнее. Помнишь Вивиан?

— Китайскую цыпочку?

— Вьетнамскую. Да. Это связано с ней. Понимаешь, о чем я?

— Надо было догадаться, что она стерва. Это сразу ясно. Блин. Ну и где ты, братан? Лечу, как, блин, Джон Уэйн, чтобы спасти твою паршивую задницу.

Я объяснил, где нахожусь. Он стал невнятно кому-то что-то пересказывать. Мне показалось, что я слышу шум уличного движения, приглушенный помехами на линии.

— За парковкой. Через двадцать минут, — сказал он наконец. — Дверь рядом с «Пиццей Коззоли». Не заставляй меня ждать, засранец.

Через двадцать пять минут подъехала машина. Это был лимузин, белый, как Моби Дик, и почти такой же длинный, с затонированными до абсолютной черноты стеклами. Я бы предпочел что-нибудь менее приметное — например, безликий черный седан, способный раствориться в потоке машин, но меня никто не спрашивал. Лимузин переехал «лежачего полицейского» на скорости двадцать миль, и уже с тридцати ярдов я услышал вибрацию басов в динамиках.

Я вышел через автоматические двери и быстро зашагал к машине. Лимузин остановился в то самое мгновение, когда я очутился рядом. Дверца открылась, и мне навстречу, как джин из волшебной лампы, выплыл белый сладковатый клуб дыма. Запахло марихуаной. Несколько покупателей остановились и смотрели, как я сажусь в машину. Со стороны, должно быть, казалось, что одному из отверженных неожиданно улыбнулась удача. Я нырнул в темный салон прочь от любопытных глаз и захлопнул дверь, оказавшись в шумном чужом мирке, эдакой смеси опиумной курильни и модной дискотеки.

Помимо водителя, которого я не видел, в салоне находились трое. Все — негры, все в одинаковых темных очках фирмы «Рэй-бан», и с первого взгляда ясно, что здесь мне особо не рады. Понятно, их беспокоил мой внешний вид. Меня рассматривали с бесстрастием антропологов, обнаруживших нечто странное в туманах Борнео. Музыка била по голове, как банда троллей, вооруженных резиновыми киянками. Я уселся на длинное сиденье напротив и улыбнулся, не получив в ответ никакой реакции. Поэтому я спрятал улыбку, как жевательную резинку за щекой, и сидел, размышляя, не сговорились ли они поскорее выкинуть меня.

Человек посередине и был Космонавт, Хэнк Уоттс. Он снова набрал тот вес, который сбросил, пока я тренировал его. Тогда его второй компакт еще не стал платиновым, но предаваться воспоминаниям можно и в другое время. Он был одет в красную рубашку, красные штаны, красные туфли, на голове — маленькая круглая красная шляпа. На шее красовалась золотая цепь, продав которую я смог бы спокойно выйти на пенсию. В правой руке он держал косяк размером с хорошую сигару.

Хэнк, он же Космонавт, сделал глубокую затяжку. Он надул щеки, как трубач, затем выпустил из угла рта струйку дыма.

— Улет, — улыбаясь, произнес он с видом знатока. — По сотне долларов за четверть унции, но оно того стоит.

Двое других выглядели не менее круто. Они явно заранее отрепетировали свои роли. У одного на голове была черная нейлоновая спортивная шапочка. На вид он весил фунтов двести семьдесят, очень плотный и внушительный. Мускулистый торс обтягивала черная кожаная майка. Увидев у него на шее серебряное распятие, я почувствовал некоторое облегчение, поскольку предпочитаю путешествовать с христианами.

Второй, высокий и худой, был одет в белую шелковую пижаму и черные сандалии. Волосы, заплетенные в тугие косички, походили на ржаное поле где-нибудь в Канзасе, если смотреть на него с самолета. Я обратил внимание на изящные руки с длинными тонкими пальцами. Один из пальцев украшало массивное золотое кольцо с рельефным белым черепом, который при случае мог бы оставить весьма памятный отпечаток у кого-нибудь на лбу.

Хэнк нажал на встроенную в подлокотник кнопку, и музыка оборвалась. Он сунул руку в карман, достал серебряный портсигар и положил в него предварительно затушенный косяк. Все его движения были аккуратными и точными. Он щелкнул замками стоящего на полу дипломата и вынул стенографический блокнот и дорогую ручку с золотым пером.

— Ты умный засранец, — заявил он мне. — Хочу узнать твое мнение по одному вопросу.

— Ладно, — согласился я. — Кстати, спасибо, что подвез.

— Я тут песню пишу для нового альбома, но никак не могу придумать название, понимаешь?

— Конечно.

— Я вот думаю, — серьезно продолжал он. — Как ее назвать: «Твоя задница — моя судьба» или «Твоя задница — мое предназначение»?

Господи, со мной ли это происходит?

Я посмотрел сквозь темное стекло на темное небо, обдумывая столь темный вопрос. К искусству Космонавт относился уважительно, и равнодушный ответ мог быть воспринят как оскорбление.

— Ну, — сказал я. — По-моему, лучше «Твоя задница — моя судьба».

Космонавт заинтересовался.

— А почему? — спросил он.

— Ну, не знаю, понимаешь, предназначение — звучит как что-то одноразовое, вроде поездки. Судьба, ну как бы это сказать, немного более… более одухотворенно. Понимаешь?

Хэнк одобрительно кивнул.

— Херовые у тебя дела, Джек, но ты мне нравишься. Моя мама тоже так считает.

Он убрал блокнот.

— Дэрин, Реджинальд, — произнес он густым басом. — Этот странный белый парень — мой друг. Когда-то он был моим тренером. Его зовут Джек. Джек снова с нами. Слышь, чувак: я думаю, надо будет написать о тебе песню.

Я по очереди стукнулся с каждым из них кулаками, и напряженность несколько спала, хотя видно было, что я по-прежнему вызываю беспокойство и причиной тому вовсе не цвет моей кожи. Причина в проблемах. И принес их я. В расслабленной атмосфере лимузина я был единственным дисгармоничным элементом, эдаким живым грозовым фронтом на безоблачном небе. Дело не в том, что я вызывал антипатию, просто всем стало бы уютнее, если бы я ушел.

Я не винил их. Ангелов здесь не было, и Хэнк отсидел срок за драку в Ларчмонте, штат Нью-Йорк, хотя его история совсем не такая, какой может показаться. Отец его работал нейрохирургом, мать — профессором лингвистики в Нью-Йоркском университете. Старшая сестра адвокат, а старший брат писал картины, которые никто не понимал. Но Хэнк рос отчаянным парнем и мало интересовался жизнью преуспевающего среднего класса, его тянуло к улице — не от нужды и отчаяния, просто потому, что ему наскучил комфорт.

Эти подробности я знал потому, что арестовал его за торговлю крэком в Южном Бронксе, когда только начинал работать в полиции, а он, шестнадцатилетний паренек, сидел на заднем сиденье моей машины и плакал. Я взглянул в зеркало заднего вида и увидел, как по щекам у него текут слезы. Я спросил, где он живет, и отвез домой. Можете представить себе мое удивление при виде его дома. Его фотографию легко поместили бы на обложку журнала по продаже недвижимости. Я даже познакомился с его родителями. Это были прекрасные люди из совершенно другого мира, не понимавшие своего сына.

С тех пор прошло десять лет. Теперь он был знаменитым и владел состоянием в пятьдесят миллионов долларов. Второй раз мы встретились на вечеринке у шейха на Стар-Айленде. Он сразу узнал меня и нанял позаниматься с ним. Он стал известным, женился, завел двоих детей и находился в той стадии, когда человек, достигнув успеха, начинает привыкать к своему положению. Он смотрел на меня как на реинкарнацию всех своих прежних бед. Я чувствовал себя неуютно из-за того, что напоминал ему о прошлом.

— Браток, тебя ищет полиция, — сказал Хэнк. — Расскажи почему и ничего не утаивай. С прошлым я завязал. Я не хочу, чтобы ты сидел тут, блин, как беглец из тюряги, если на это нет серьезных причин.

Я рассказал. Про яхту, трупы, Уильямса, полковника, деньги и, конечно, Вивиан. Последнюю часть истории им было понять проще всего.

Они молча слушали, и, когда я закончил, Хэнк спросил:

— Надо выпить, как считаешь?

Он распахнул небольшой шкафчик, оказавшийся вместительнее, чем казалось, и достал оттуда ведерко со льдом, четыре стакана и бутылку «Чивас регал».

Реджинальд и Дэрин открыли по банке пива «Хейнекен». Снова наступило молчание, на этот раз напряженное. Все сосредоточенно размышляли. Они оценивали мой рассказ, как торговец бриллиантами изучает кучку странных камней на черном бархате.

— Что думаете? — спросил я.

— Думаю, тебя поимели, — ответил Реджинальд, тот, что в белом и с черепом на пальце.

— Тебе надо было остаться в «Кроме», — заявил Хэнк. — Никогда не любил тюрьму, но тебя выпустили бы через несколько дней. Теперь твою задницу повсюду ищут.

— А ты бы стал сидеть в тюрьме, если бы какой-то парень охотился за твоей женщиной?

Дэрин, качок в кожаной майке, щелкнул пальцами и наклонился вперед. Только сейчас я заметил, что на передних зубах у него три золотые коронки.

— А ты ничего не забыл рассказать, Джек?

— Остынь, Дэрин, — сказал Хэнк. — Я же говорил, этот парень помог мне. Я такое дерьмо не забываю.

Затем повернулся ко мне и приподнял темные очки.

— Пива хочешь? — спросил Хэнк.

Я сказал, что хочу, и он передал мне банку «Хейнекена». Если в целом мире существовало что-то вкуснее, всемогущий Господь, очевидно, приберег это для себя.

— Куда тебя отвезти? — поинтересовался Хэнк.

— Как насчет Аляски?

— Неправильный ответ.

— Коконат-Гроув. Докиньте меня до Миллер-драйв, до заправки «Тексако».

— А что там?

— Друг живет.

— Мужчина или женщина? — спросил Дэрин.

— Женщина.

— Ну ты мачо, — сказал Реджинальд.

Все трое засмеялись.

— Надеюсь, не та китайская сучка, — бросил Космонавт.

— Вьетнамская. Нет. Другая. Мой адвокат.

— Думаешь, она тебе поможет?

— Надеюсь.

— Из-за чего все это дерьмо, чувак? — спросил Дэрин. — Ты топишь яхту, потом старикашка посылает своего пацана тебя грохнуть. Должна быть какая-то причина, что-то, чего ты не знаешь.

— Может, они просто не хотят платить остальные пятьдесят штук? — предположил Реджинальд.

— Не думаю, — сказал я.

— У тебя есть план? — спросил Хэнк.

— Я бы не назвал это планом.

— Лучше бы у тебя был план.

— Она тебя использовала, чувак, — сказал Дэрин. — Ежу понятно.

Космонавт покачал головой.

— Послушай его, Джек. Тебя поимели со всех сторон. Ты в куче дерьма. Глянь на себя. Ты сбежал из тюряги для драных нелегальных иммигрантов. Одет как бездомный хрен, как, блин, пьяный Джон Траволта. За тобой гонится полиция. Ё-мое, черножопый, жаль, что твоя несчастная задница не умеет петь. С такой историей ты мог бы стать классным рэпером.

— А кто сказал тебе, что я не умею петь? — спросил я.

Мы посмеялись.

Дэрин наклонился вперед и протянул руку. Я пожал ее.

— Ты чокнутый, белый, — с чувством произнес он. — Надеюсь, тебя не убьют.

— Спасибо, — искренне поблагодарил я.

Теперь мы ехали на север по федеральной трассе № 1.

Мимо проносились магазины и рестораны, подсвеченные неоновыми вывесками. Движение неплотное, еще минут десять, и мы будем в Гроуве.

— Да, вот еще что, — вспомнил я.

— Что тебе нужно? Деньги? Сколько? Ты знаешь, у меня есть.

Хэнк наклонился и поднял черную барсетку.

— Деньги и еще кое-что.

— Например?

— Думаю, мне пока нельзя возвращаться домой. Так что мне надо достать пистолет.

Все трое переглянулись.

— Белый мальчик обкурился, — сказал Дэрин.

— С чего ты взял, что у меня есть пистолет? — негодующе воскликнул Космонавт.

В его голосе звучала ощутимая фальшь.

— Ты что, думаешь, если негр, то обязательно со стволом? Ты это хочешь сказать? Такое мышление унижает чернокожих.

— Послушай, — начал я. — Я не говорил, что у тебя есть пистолет. Я хотел сказать, что, может быть, у тебя случайно кое-что завалялось. Чего сразу психовать-то? И посмотри на меня хорошенько. Я похож на человека, который хочет кого-то унизить? А у тебя, чувак, еще и самолет есть. Ты сам-то подумай. Подумай сам.

Все трое захихикали. Космонавт ткнул локтем Реджинальда.

— Отдай этому черножопому свой пистолет, Реджи.

Реджи нахмурился и отодвинулся.

— А че я должен его отдавать? Я его только что купил!

Космонавт покачал головой, словно говоря: «Видишь, с кем приходится иметь дело?»

Потом обернулся к Дэрину.

— Я знаю, что у тебя есть. И не смотри на меня, как мальчик-одуванчик.

Тот замялся, как малыш, которому не хочется отдавать любимую игрушку. У меня вдруг возникло ощущение нереальности происходящего. Как во сне, когда понимаешь, что все это безумие тебе снится, а проснуться не можешь.

— Проклятье! — рявкнул Космонавт. — Блин, за что я вам деньги плачу?

С этими словами он сунул руку под сиденье и достал никелированный пистолет 45-го калибра такого размера, какого я в жизни не видел. Повертел в руках и бросил мне. Я поймал его, но Космонавт, должно быть, заметил выражение моего лица.

— Что-то не так? — спросил он.

— Господи, Хэнк, — произнес я. — У тебя поменьше ничего нет? Из такой штуки быка завалить можно.

Я взвесил пистолет на руке. По ощущению — фунтов десять.

— Чувак, у меня тут что, по-твоему, оружейный магазин, на хрен? — сердито спросил Хэнк. — Нет ли поменьше? Крыша поехала, да? Очнись, чувак! Такое дерьмо уже не смешно. — Он с изумлением покачал головой. — Поменьше ему! Блин!

— Ладно, ладно, — примирительно сказал я. — Забудь. Слушай, окажи услугу. Подъедь вон туда, к служебному входу в тот ресторанчик. Мне надо запихнуть эту хреновину в штаны.

Машина остановилась у автомата со льдом, я открыл дверь и вышел, окунувшись в вязкий, прогретый за день воздух. Было безветренно, и вечер обещал выдаться жарким. После прохладного лимузина я почувствовал липкое удушье. Я засунул пистолет за пояс и прикрыл рубашкой. Космонавт опустил стекло и что-то протянул мне. Это был компакт-диск, новенький, еще не распакованный.

— Что это? — спросил я.

— Мой новый диск, — с гордостью ответил он.

— Как называется?

Мне не верилось, что мы разговариваем о музыке.

— «Мою любовь собираются экстрадировать». Может, звучит бредово, но я думаю, что это дерьмо — шедевр.

Я взглянул на обратную сторону диска. Пара названий привлекала внимание. Например, «Позволь мне быть твоим козлом» или «Куда подевались все белые?».

— Надеюсь, ты не гоняешься за модой, — сказал я.

— Братишка, — серьезно произнес он. — Когда достигаешь пределов, надо возвращаться домой. Понимаешь?

— Лучше, чем ты думаешь.

— Погоди, — спохватился Хэнк.

Он наклонился, поднял кожаную барсетку и расстегнул молнию. Барсетка под завязку была набита деньгами.

— Сколько тебе нужно?

— Лишняя сотня найдется?

Хэнк взглянул на меня поверх темных очков и с насмешливым недоверием покачал головой. Потом вытащил двумя пальцами пачку разнообразных купюр толщиной с котлету и, не пересчитывая, протянул мне. Я поблагодарил.

Он показал два поднятых пальца — «мир!» — и улыбнулся.

— Когда разберешься с полицией и всем этим дерьмом, позвони. Телефон знаешь. Ну все, пока. И помни, я тебя не видел.

Я махнул рукой Реджинальду и Дэрину, и тонированное стекло поползло вверх, как черный занавес, только в обратном направлении. Через мгновение машина отъехала. Сказать по правде, мне было немного жаль, что они уезжают.

Я направился по Хибискус-стрит прочь от освещенной автозаправки к многоэтажке, куда Сюзан переехала, бросив Кортеса. Вдоль тихой улочки шли тротуары с обрамлявшими их высокими изгородями, похожими на шеренги сонных стражей. Тяжесть спрятанного в штанах пистолета скорее нервировала, чем внушала спокойствие. Я успел пожалеть, что попросил его. Наличие оружия только подтверждало, что я вышел из моря уже не тем человеком, которым вошел в него. Теперь я был другим, и окружающий мир казался слишком безмятежным и самодовольным, в то время как каждая моя клеточка возбужденно реагировала на грозящую опасность.

Изгороди закончились, началась кованая железная ограда. Она окружала дом, где жила Сюзан. Шестиэтажное здание стояло в отдалении от проезжей части и выглядело как зеленый ящик для льда со множеством окошек, слишком маленьких для потенциальных самоубийц. Я обошел ограду по периметру и наконец увидел на стоянке черную «хонду» моего адвоката. Тогда я вернулся к калитке и позвонил.

Голос Сюзан спросил, кто там, и, когда я ответил, повисло долгое многозначительное молчание. Затем замок пискнул, и я, миновав калитку, прошел по дорожке между клумбами маленьких фиолетовых цветов к стеклянной двери, автоматически открывшейся передо мной. Вестибюль был освещен слишком ярко, а зеркала оказались чересчур откровенны со мной. Если бы меня увидел полицейский, то через тридцать секунд распластал бы на капоте своей машины, и пистолет тут ни при чем. У меня был изможденный, угрюмый вид загнанного зверя. Захотелось поскорее убраться отсюда.

На шестом этаже я повернул налево и в конце коридора заметил на пороге Сюзан. Она наблюдала за мной, и чем ближе я подходил, тем сильнее она хмурилась. Ясно было, что мой внешний вид не вызывает у нее восторга. Она впустила меня. Я нервно ждал в крошечной прихожей, пока она закрывала дверь. На ней были выцветшие джинсы и белая декольтированная майка на бретельках с логотипом ее адвокатской конторы. Я вспомнил, что такие раздавали после пятикилометрового кросса, который они проводят каждый год в центре Майами.

— Вижу, ты опять бегала корпоративный кросс. В июле, да? — спросил я.

Сюзан неодобрительно рассматривала меня. Ее взгляд задержался на моих многострадальных брюках, едва закрывавших икры. Потом она подняла на меня глаза, и я заметил, что она плакала.

— Я тоже участвовал в похожем кроссе, — продолжал я невозмутимо. — Только он был на десять километров. Не поверишь, раньше я пробегал милю за семь минут. Правда, тогда я меньше весил.

Я улыбнулся. Сюзан — нет.

— Как ты вышел из «Крома»? — спросила она.

— Не думаю, что ты хочешь знать ответ.

— Ты прав. Иначе придется звонить в полицию.

Ее абсолютно равнодушный тон меня смутил. Казалось, она думает о чем-то постороннем и мое присутствие в ее квартире — лишь досадная помеха, а не реальная угроза ее адвокатскому патенту. Я ожидал гневной тирады, потом, если повезет, рассчитывал на помощь, но не думал, что увижу заплаканные опухшие глаза.

— Что случилось? — спросил я. — Ты же не из-за меня расстроилась.

Несколько мгновений она молчала. Я успел подумать, что она собирается меня вышвырнуть, но тут ее черты смягчились, и Сюзан улыбнулась.

— Знаешь, — сказала она. — Как ни странно, я рада тебя видеть.

— Боюсь, это временно.

Она шагнула вперед и обняла меня за плечи. Вот тут я испугался по-настоящему, настолько, что застыл, как столб, и не знал, что дальше. Очнувшись наконец, я осторожно обнял ее в ответ, прижал белокурую голову к груди и почувствовал, как рубашка намокает от слез. Если бы я не был беглецом, то непременно сделал бы ноги.

Она отстранилась и оглядела мое облачение.

— Не буду спрашивать, где ты достал эти тряпки. Кстати, тебе надо помыться. Пахнешь так, будто провел три ночи в Центральном парке.

— Извини, у меня был тяжелый вечер. Послушай, Сюзан… Меня здесь нет. И мы сейчас с тобой не разговариваем, ладно? Последний раз ты видела меня сегодня днем.

— Ты сбежал из «Крома».

— Да.

— Ты законченный придурок. Проходи в гостиную.

Комната выглядела совершенно обыденно. Деревянный пол, покрытый выцветшим персидским ковром, на котором стоял лакированный журнальный столик со стеклянной столешницей. Черный разборный диван, тахта, у окна, как страж, высокий ухоженный фикус. Камин с букетом желтых роз на месте огня. Почти пустые книжные полки, только в уголке притулилось несколько томиков — несчастные сироты на краю пропасти. Еще письменный стол с компьютером, принтером и небольшой настольной лампой. Рядом беговая дорожка, обращенная к окну.

Она переехала год назад, но вдоль стен по-прежнему стояли нераспакованные коробки. В свое время я повидал немало таких комнат. Квартира молодой женщины, которая много работает и редко бывает дома. Я подошел к тахте и опустился на нее. Она была настолько твердой, что, возможно, я первый, кто вообще сидел на ней. Играла музыка, тихо, как будто причитала женщина.

Сюзан вернулась с бутылкой красного вина, штопором и двумя бокалами, вручила все это мне и плюхнулась на диван. Я наполнил бокалы. Наверное, хорошо, что я оказался для нее не единственной проблемой. Когда стало ясно, что она не сердится на мое появление, я начал немного беспокоиться. Вообще, если обычное гостеприимство пугает, становится ясно, что ты неправильно живешь.

— Я думал, ты мне не обрадуешься, — сказал я. — Сидя тут, я не способствую твоей карьере.

— Да пошла бы моя карьера знаешь куда?

— И моя.

Я поднял бокал.

Она выпила до дна, и я налил еще. Она отпила немного и поставила бокал на столик.

— Тебе нельзя оставаться.

— Я и не собираюсь.

— Ты немного подрос с тех пор, как мама купила тебе эти штаны.

— Они с распродажи.

— Ты лгал мне сегодня.

— Все, что я рассказал, правда.

— А что не рассказал? Что заставило тебя бежать из «Крома», когда надо было всего лишь переждать выходные?

— Ну, пару вещей я упустил.

— Самое время восстановить картину.

— Чем меньше ты знаешь, тем лучше для тебя, — предупредил я. — Хотелось бы сохранить доверительные отношения между клиентом и адвокатом.

— Ты совершил преступление, я правильно понимаю?

Я поколебался.

— Возможно, да. Возможно, нет.

Сюзан открыла рот, но ничего не сказала и посмотрела на меня с удивлением.

— Что ты все время ерзаешь? Прыщ на заднице вскочил?

Рукоять пистолета упиралась мне в пах, и, как бы я ни вертелся, сидеть было неудобно. Я сдался и положил чертову пушку на стол. Сюзан уставилась на пистолет, потом на меня.

— Ты с ума сошел?! Где ты это достал?

— Одолжил у приятеля. Другого у него не нашлось.

— Ты должен уйти, — не терпящим возражений тоном сказала Сюзан. — Я серьезно, Джек, это уже слишком.

Она поднялась.

— Ладно, — согласился я. — Признаю, у меня небольшие проблемы. Я оказал услугу одному человеку, и это обернулось против меня. Думаю, у него тоже неприятности. Я пришел, потому что хочу какое-то время побыть в безопасности. Я скоро уйду, но пока мне надо побриться и сменить одежду. Тогда я попробую исправить дело.

— Как? С помощью этого?

Она выразительно кивнула на пистолет.

— Надеюсь, что нет, хотя я имею дело с темпераментными людьми.

— Ответь на один вопрос. Это связано с наркотиками?

— Нет! Конечно нет.

— Тогда что? Расскажи хоть что-нибудь.

— Это личное.

— Я твой адвокат, не забыл?

— Возможно, мне придется тебя уволить. Так я окажу тебе услугу.

Теперь она рассердилась. Что бы ее ни беспокоило, терпения это ей не прибавляло.

— Отвези меня домой. Я должен взять кое-какую одежду и начать искать Вивиан.

— Вивиан? Я думала, она ушла от тебя к парню по фамилии Мэтсон.

— Да.

— И что случилось?

— Она попала в неприятную историю, и я попытался помочь. Мэтсон оказался бóльшим засранцем, чем я думал.

— Ты тоже. Он вроде был кинорежиссером, да?

— Верно. Был.

— Джек, что происходит? Тебе стоило остаться в «Кроме».

— Мне стоило остаться в Нью-Йорке.

— Тебе нельзя возвращаться домой. Там уже наверняка кто-то есть. Ты же знаешь, как это делается в подобных случаях.

— Знаю. Все равно сначала придется навестить пару мест.

— И где, ты считаешь, твоя подружка?

Слово «подружка» прозвучало несколько ядовито.

— Точно не знаю. Где-то на Саут-Бич.

Сюзан промолчала. Судя по выражению ее лица, она поняла, что отговаривать меня бесполезно. Она была права, но искать я буду не только Вивиан, но и Уильямса.

Она поднялась, вытянула руки над головой и повернула корпус вправо, хрустнув суставами. Даже сейчас нельзя было не заметить, что она в прекрасной форме. Сильные руки, хоть трицепсы и не выпирают. Выступающие под джинсами четырехглавые мышцы[14] говорят о том, что она продолжает пробежки с ускорением, которые я рекомендовал. Эти пробежки и еженедельные тренировки со штангой — вот и все, что требовалось. Ну, и бить меня с ноги в голову при любой возможности, конечно.

— Что ты пялишься? — спросила Сюзан.

— Я хорошо с тобой поработал.

— Пошли. Я хочу, чтобы ты исчез через двадцать минут.

— Куда мы идем?

— В спальню.

— Спасибо, но сейчас у меня нет времени. Может, в другой раз?

Сюзан не удостоила меня ответом.

Я встал и поплелся вслед за ней в коридор. Так уж устроен мужчина — обратит внимание на женскую задницу даже по дороге на расстрел. То, что я никогда не ухаживал за Сюзан, я всегда рассматривал как одно из величайших достижений. Теперь я начал сомневаться, все ли со мной в порядке.

Когда я вошел в спальню, Сюзан уже распахнула дверцу шкафа. Я окинул взглядом комнату. У стены красный японский хлопчатобумажный матрац со сбившимися в комок простынями. Напротив окна, занавешенного жалюзи, — одинокое старомодное кресло-качалка, у противоположной стены — белый комод с зеркалом, заставленный фотографиями в рамках. Вдоль белых стен, на которых висело несколько дипломов и сертификатов, стояли нераспакованные коробки. В комнате царила атмосфера одиночества, сдобренная торопливым ритмом жизни. Квартира Сюзан была не столько домом, сколько промежуточной остановкой между офисом и автомобилем. Трудно было поверить, что она довольно долго здесь живет.

Она сдернула с вешалки черные брюки и белую костюмную рубашку. Обернувшись ко мне, швырнула их таким жестом, словно выкидывала из окна. Чувствовалось, что она злится и к злости примешивается что-то еще, возможно досада. Я поймал одежду и повесил на руку, как лакей.

Не глядя на меня, Сюзан подошла к комоду и стала рыться в нижнем ящике. Я вспомнил о том времени, когда похожий ящик был дома у Вивиан.

Сюзан выпрямилась, держа в руках трусы и пару белых спортивных носков, и бросила их в мою сторону с видом женщины, которая рада избавиться от чужих вещей, словно предметы одежды были засидевшимися гостями. Я поймал трусы, но носки упали рядом. Когда я поднял их и выпрямился, то поймал ее взгляд и снова увидел слезы.

— Душ вот там.

Она указала на ванную. Дверь была абсолютно белой и сливалась со стенкой.

— Чья это одежда? — спросил я.

— Моего парня. Бывшего парня.

— Что за парень?

— Адвокат из Министерства юстиции. Примерно неделю назад он пропал. Оказалось, он забыл сказать, что женат.

— А как ты узнала?

— Его жена любезно позвонила мне. Час назад. А теперь явился ты. Давай принимай душ и уходи. Хватит с меня мужиков на сегодня.

Я начал было говорить, что все понимаю, и благодарить за заботу, но она уже вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

Я помылся с мылом, пахнущим свежими цветами, и использовал два розовых бритвенных станка, чтобы соскрести щетину с лица и шеи. Стерев пар с зеркала, я с радостью увидел, что выгляжу уже не так безумно — просто как человек, которому пора в отпуск. Я вышел в спальню и начал одеваться. Все подошло, кроме брюк, которые оказались немного широки в поясе. Увидев на комоде щетку, я подошел и только начал расчесывать волосы, как взгляд упал на уже знакомые фотографии.

Вот Сюзан с родителями. Вот фотография в золотой рамке: Сюзан пять лет. Еще несколько ее снимков вместе с мальчиком постарше, по-видимому братом. Вот Сюзан с помпонами, в белом платье капитана болельщиков. Вот она стоит в университетской шапочке и мантии на фоне внушительного здания с увитыми плющом стенами, а по бокам гордо сияют улыбки ее родителей.

Эти симпатичные картинки несколько смягчали холодную обстановку комнаты, я перескакивал взглядом с одной на другую, когда мое внимание привлекла фотография в рамке на стене, в ряду дипломов из университета и юридической школы. Это было фото, сделанное то ли на презентации, то ли на церемонии награждения. Группа людей стоит позади стола, заваленного пакетами с белым порошком, — стандартный панорамный снимок. На нем, кроме Сюзан, еще пять человек. В одном я узнал бывшего начальника полиции Майами-Дэйд, теперь он уже на пенсии. В другом — мэра. Оставалось еще трое: две женщины и мужчина. Я мельком взглянул на улыбающиеся лица. Тут в голове что-то щелкнуло, и я вернулся к снимку.

Рука со щеткой застыла в воздухе. Я снял фотографию с гвоздя, чтобы рассмотреть поближе. Ошибки быть не могло. Я уже собирался повесить ее назад, когда почувствовал, что не один.

— Что ты нашел? — спросила Сюзан.

— Просто смотрю фотографию. Надеюсь, ты не против, — ответил я.

Руки дрожали.

— Снято, когда мы арестовали братьев Фальконе. Помнишь их?

— Знаменитые торговцы кокаином.

Я все не мог оторвать взгляда от мужчины справа.

— Помню. Их ведь выслали обратно в Колумбию?

— Да. После чего они загадочным образом бежали и снова занялись тем же делом, только с бóльшим размахом.

Я подождал. Нельзя, чтобы Сюзан что-то заподозрила.

Я ткнул пальцем в снимок и указал на мужчину с краю. На человека, которого я видел раньше и которого уже никто никогда не увидит. Второго покойника на яхте.

— Кто этот парень? — небрежно спросил я.

— А что? Знаешь его?

— Не уверен. Кажется, где-то видел.

— Его зовут Дункан. Гарри Дункан. Он работает в Агентстве по борьбе с наркотиками.

— Вот как?

— Тайный агент. Мы однажды ходили в ресторан, но что-то мне в нем не понравилось. А что? Ты встречался с ним?

— Нет, просто лицо знакомое, только и всего.

Должно быть, она заметила в моем тоне нечто странное. Я попытался выдержать ее взгляд и сделать вид, будто ничего не произошло, но десять лет общения с лгунами необычайно обострили интуицию Сюзан.

— Что ты скрываешь, Джек?

— Кое-что. В любом случае мне пора. Я и так отнял у тебя слишком много времени.

— Надо было думать, прежде чем являться сюда.

— Ладно, но, перед тем как уйду, можно последнюю просьбу?

— Какую?

— У тебя не завалялся лишний банан? — спросил я. — За последнее время я не так много ел.

— В двух кварталах отсюда — ресторанчик «Денни», — сердито ответила Сюзан.

— Спасибо.

Я прошел в гостиную, взял со стола пистолет, сунул его за пояс новых брюк и шагнул к двери. Я чувствовал себя усталым, постаревшим и выброшенным на улицу. Меня вдруг посетила мысль, что надо просто сдаться и покончить со всем этим. В моем нынешнем положении тихая камера покажется приютом отшельника. Я медленно переставлял ноги по направлению к выходу. Не было уверенности, что я смогу выдержать то, что ждет меня за порогом.

— А ну стой! — крикнула Сюзан. — Вернись.

— В чем дело?

— Сядь в гостиной, — приказала она. — Я сделаю тебе бутерброд. С тунцом. Больше у меня ничего нет.

— Спасибо.

Я сел на диван, испытывая благодарность судьбе за эту короткую передышку, как преступник, помилованный в последнюю минуту перед казнью. Было слышно, как на кухне хлопают дверцы шкафчика, затем приглушенно зажужжал консервный электронож. Я пробежал взглядом обложки журналов, лежащих на столике: три древних выпуска «Пипл», экземпляр «Тайм» и газета «Майами геральд» двухдневной давности. В последние дни я не очень-то много читал, поэтому взял газету и начал бесцельно листать ее, ожидая бутерброда с тунцом, как второго пришествия.

Сосредоточиться не удавалось. Несколько строк из одной статьи, и рассеянное внимание переключалось на другую. Но на восьмой странице я увидел нечто, заставившее меня очнуться.

Это был рассказ о полковнике.

— У меня кончился майонез! — громко заявила Сюзан. — Горчица пойдет?

— Да-да, отлично, — отмахнулся я.

Я углубился в чтение, но взгляд жадно бежал вперед, и приходилось сдерживать себя, чтобы ничего не пропустить.

— Какой хлеб? — крикнула Сюзан. — Черствый белый или черствый черный?

— Любой годится!

Голодная гиена превратилась в ученого. Я продолжал читать.

Похоже, что у «Чистых лабораторий» изрядные проблемы, и следствие по их делу ведут сразу несколько федеральных агентств, в том числе Управление по контролю за продуктами и лекарствами, Агентство по борьбе с наркотиками и, что хуже всего, Внутренняя налоговая служба. Кто-то подправил результаты клинических испытаний неких «многообещающих антидепрессантов», чтобы получить одобрение Управления по контролю за продуктами и лекарствами. Неожиданно обнаруженные истинные данные показывали, что препараты дают «нежелательные побочные эффекты», что противоречит результатам исследований, заявленных в первоначальных отчетах «Чистых лабораторий». Компания тут же объявила себя банкротом и обратилась за финансовой помощью к неназванному консорциуму — совместному предприятию, владельцы которого сами проходили по обвинению о незаконном переводе средств со счетов «Лабораторий» в оффшорные банки на Каймановых островах.

Еще в статье описывалась военная и научная карьера Паттерсона: обучение на стипендию Родса, Уэст-Пойнт, Вьетнам и героизм полковника во время Тетского наступления вьетконговцев в шестьдесят восьмом. Упоминались также полученные им «Пурпурное сердце»[15] и «Бронзовая звезда».[16] Трудно не позавидовать, читая такую биографию. В наш век узкой специализации полковник выглядел как человек эпохи Возрождения. Начав с полной безвестности и располагая только умом и решимостью, он стал героем войны и миллионером. Тон статьи был хорошо знаком: некто, достигший всего, что можно пожелать, оказался на грани краха — очередное обнадеживающее послание посредственностям, ни разу не осмелившимся выйти за границы ежемесячной зарплаты и гарантированной пенсии. Знайте свое место, полковник Паттерсон. Кем, черт возьми, вы себя возомнили? А в конечном итоге, при всей своей гениальности (за которую мы, кстати, всегда вас ненавидели, даже когда аплодировали), оказались обычным лжецом и мошенником. Теперь мы будем крепче спать.

Я дочитал статью и свернул газету — медленно, как открытый раньше времени рождественский подарок. Факты теснились в моей голове, как заключенные в карцере после тюремного бунта. Я прикрыл глаза и попытался все обдумать, но тут в животе забурчало, и снова мои мысли оказались прикованными к черствому хлебу, тунцу и горчице. Все остальное — ерунда. Все остальное, включая «Чистые лаборатории», подождет.

Раздался звонок в дверь.

Я обернулся. Сюзан выглядывала из двери в кухню.

— Ты ждешь кого-то? — спросил я.

— Не в такое время, — нахмурилась она.

Сюзан быстро прошла к двери и выглянула в глазок.

— Кто там? — спросила она.

К тому моменту я уже стоял рядом с дверью спиной к стене.

— Сюзан Эндрюс? Это агент Хакбарт, ФБР. Мы можем войти? Это не займет много времени.

Сюзан сердито посмотрела на меня. Я пожал плечами.

— ФБР? — переспросила она. — А что вам нужно?

— Пожалуйста, мисс Эндрюс. Мы ненадолго.

Сюзан снова взглянула на меня.

— Я не одна, — сказала она. — Приходите завтра.

Я показал ей большой палец, однако рука дрожала.

Голос по ту сторону двери звучал серьезно и не предвещал ничего хорошего.

— Мы не уйдем, мисс Эндрюс. Если надо будет, простоим здесь всю ночь. Впустите нас, и через двадцать минут мы вас оставим.

— Скажи, чтобы подождали, — шепнул я.

— Что ты хочешь сделать?

— Спрятать пистолет. Пусть подождут.

Я побежал обратно в спальню и сунул пистолет под одну из подушек. Затем вернулся в гостиную, уселся на диван, закинул ногу на ногу и попытался выглядеть Кэри Грантом, как советовал Кэл. Тут шестой этаж, а летать я не умею. Единственный выход — вести себя как ни в чем не бывало и надеяться, что меня не узнают. Не знаю, велики ли мои шансы. Я кивнул Сюзан, и она отперла дверь. Сердце изо всех сил старалось припечатать мою спину к дивану.

Сюзан отступила в сторону, дверь распахнулась, и передо мной предстала троица в темных костюмах. Три пары глаз одновременно уперлись в меня, на мгновение задержались, обежали комнату и снова остановились на мне. Меня смутило и даже разочаровало, что в их взглядах я не прочел ни малейшего узнавания. Прошло несколько секунд, прежде чем они отвернулись, и все это время я сидел закинув ногу на ногу и положив руку на спинку дивана. Я дождался, пока они уберут пистолеты в кобуры, и только тогда выпрямил ноги и подался вперед.

— В чем дело? — спросила Сюзан. — Вы что, не знаете, который час?

Двое были первогодками, обоим около тридцати. Один белый, другой черный, но Академия Куонтико каким-то образом превратила их в близнецов. Оба не вызывали у меня ни малейшего беспокойства, другое дело — их старший. На вид лет пятьдесят, низенький, и первая мысль, возникавшая при виде его, — полицейский.

У него была загорелая, грубая кожа моряка, вернувшегося из тропических широт, или, может быть, фаната тенниса, который без конца играет в самый разгар дня. Каштановые волосы выцвели, он немного сутулился, словно провел всю жизнь, заглядывая под различную мебель. Его выдавали глаза. Сейчас он внимательно смотрел на меня, оценивая мою реакцию. За время службы в Нью-Йорке подобных взглядов я повидал немало, особенно у сотрудников убойного отдела. Такие парни увидят тебя один раз — и больше не забудут.

— Извините, мисс Эндрюс, — произнес он. — Но это важно.

— В таком случае, господа, позвольте взглянуть на ваши удостоверения.

Хакбарт покосился на меня, но ничто не говорило, узнал он меня или нет. Я встретил его взгляд как человек, которому нечего скрывать. Все трое достали значки, но я и так знал, что они не врут. Сюзан просто выигрывала время.

Она внимательно изучила удостоверения. Хакбарт улыбнулся мне. Более фальшивой улыбки я в жизни не видел.

— Стало быть, у вас гость, — констатировал он.

Они подошли ко мне, я встал и по очереди пожал всем руки. Было ясно, что они еще не решили, как ко мне относиться. Хакбарт продолжал терзать меня взглядом, пытаясь определить, не нервничаю ли я. Я улыбнулся в ответ.

— Вы что, правда из ФБР? — спросил я с наигранным интересом.

Каким бы суровым профессионалом ни хочет выглядеть полицейский, всегда приятно, когда ты производишь впечатление. Молодые изо всех сил постарались спрятать улыбки. Хакбарт нахмурился, но, во всяком случае, я заставил его считать меня простачком, а это удобно при общении с копами. Они расслабляются.

— Извините, — сказал Хакбарт. — Как, вы сказали, вас зовут?

— Джек Вонс.

Я надеялся, мое имя ничего ему не скажет.

— Ясно. Вы…

— Друг. Сегодня днем прилетел из Рочестера. Вот только не думал, что Сью сразу вызовет ФБР.

Я оглянулся на Сюзан и ухмыльнулся.

— Слушайте, хотите пива?

Хакбарт посмотрел на меня почти с симпатией.

— Я — нет, — ответил он.

Мне удалось развеять его подозрения. Теперь он думал, что я просто глуп.

Он обернулся к Сюзан.

— Могу я присесть? — спросил он.

— Конечно.

Хакбарт велел своим людям подождать внизу. Когда они ушли, он опустился на один из плетеных стульев у журнального столика.

— Вы имели в виду Рочестер в штате Нью-Йорк? — спросил он.

— Нет, сэр, Рочестер в Миннесоте. Ну, знаете, там, где клиника.

— Клиника?

— Ну да, клиника Мейо.

Сюзан вернулась и села на второй стул. Хакбарт явно хотел меня выдворить, но не мог подыскать вежливый предлог. Он изучающе посмотрел на меня, словно старался определить степень моей глупости и решить, представляю ли я какой-либо риск для расследования. Затем обернулся к Сюзан.

— Вы знакомы с сотрудником Агентства по борьбе с наркотиками по имени Гарри Дункан? — спросил Хакбарт.

Сюзан чуть не испепелила меня взглядом, но вовремя сдержалась. И все же, я думаю, Хакбарт что-то почувствовал. Он снова уставился на меня. Я притворился, что не заметил.

— Мы вместе работали в агентстве, — ответила Сюзан. — А собственно, в чем дело?

— Когда вы видели его в последний раз? — спросил Хакбарт.

— Это не ответ на мой вопрос.

Хакбарт улыбнулся.

— Я забыл. Вы же юрист. Вы сами обычно задаете вопросы. Ладно, Дункан находится под следствием. Ваше имя оказалось в его адресной книге. Еще он отправил вам несколько электронных писем, в которых приглашал на свидание. Насколько можно судить из ваших ответов, свидание так и не состоялось. Теперь вам понятно?

Сюзан взяла из коробки на столе шоколадную конфету и принялась ее разворачивать. Затем осмотрела конфету со всех сторон и отправила в рот. Она продолжала выигрывать время, пытаясь разобраться в ситуации.

— Вы, наверное, захватили его компьютер, раз знаете все это, — сказала она. — О каком расследовании мы говорим?

Хакбарт не ответил. Он снова бросил на меня оценивающий взгляд. Лучшие из полицейских обладают почти сверхъестественной способностью улавливать малейшие изменения в поведении человека. К несчастью для меня, Хакбарт оказался одним из них.

— Могу я поинтересоваться, как долго вы пробудете в Майами, мистер Вонс? — спросил Хакбарт.

— Завтра направляюсь в Киз. Собираюсь немного понырять и порыбачить. Потом уеду на Коста-Рику, буду заниматься виндсерфингом.

— Ясно. Как вы понимаете, все, что вы сегодня услышите, не подлежит разглашению. В противном случае мне придется попросить вас уйти.

— Послушайте, Хакбарт, — вмешалась Сюзан. — Вы не имеете права вламываться в мой дом и указывать моим гостям, что им делать, понятно? Хотите поговорить наедине? Отлично. Я завтра приду к вам в бюро. Дорогу помню. Если вы не знаете, где находится Дункан, то я тем более. И значит, мы с вами не можем друг другу помочь. Теперь, если хотите что-то спросить, спрашивайте, но не грубите моим друзьям.

— Ой-ей-ей! — воскликнул я. — Вы ее разозлили! Пистолет при вас, сэр?

Хакбарт помолчал.

— Ладно, извините. Давайте начнем заново. Мистер Дункан когда-нибудь говорил с вами о работе?

— А о чем, по-вашему, могут разговаривать двое коллег?

— Как долго вы знакомы?

— Около года. Он выступал свидетелем в некоторых делах, которые я вела.

— Он когда-нибудь говорил, где родился? — спросил Хакбарт.

— Кажется, в штате Нью-Джерси. Юнион-Сити? А может быть, Ньюарк? Что-то в этом роде.

— Не думаю, что вы правы, мисс Эндрюс. Могу я называть вас Сюзан?

— Давайте сохраним официальный тон. Поздно становиться друзьями.

— Дункан родился на Кубе, — сказал Хакбарт.

— Бред какой-то! — воскликнула Сюзан. — Дункан такой же кубинец, как и я. Откуда вы взяли?

— Его настоящее имя Бернардо Рейес Диас. Такая вот мелкая подробность. Полагаю, он забыл о ней упомянуть, — заметил Хакбарт.

— Он говорил, что наполовину ирландец, — озадаченно произнесла Сюзан.

— Ну, — заметил я. — Ты же знаешь, какие ирландцы лгуны.

Оба сердито взглянули на меня.

— Диас, или Дункан, если вам так привычнее, был лейтенантом кубинской армии, — продолжал Хакбарт, — В семидесятых годах служил в Анголе. После этого работал в разведке. Насколько мы можем судить, он прибыл в Майами через Испанию несколько лет назад. Иными словами, он шпион.

— Обескураживающая характеристика.

— И его взяли в агентство? — спросил я. — Ничего себе!

— О его прошлом, конечно, ничего не знали, — сердито ответил Хакбарт. — Существовал реальный Гарри Дункан, студент Университета Майами, который погиб, разбившись на мотоцикле в восемьдесят пятом году. Диас присвоил его личность. Это, в общем, не так трудно, кроме того, у него были помощники. Город наводнен кубинскими шпионами. Они помогли ему все устроить. Поддельные записи о найме на работу, положительные характеристики, кредитная история — за все девять лет. Затем он устроился в агентство. Спрашиваете, как мы об этом узнали? Ну, время от времени мы ловим шпионов, и они, спасая себя, кого-нибудь выдают.

Он посмотрел на Сюзан.

— На этот раз дело дошло до Дункана.

— А зачем он устроился в Агентство по борьбе с наркотиками? — поинтересовался я.

Хакбарт неодобрительно прищурился.

— Для парня из Миннесоты вы задаете слишком много вопросов, — произнес он. — Но ответ прост: мы понятия не имеем. Давно ходят слухи, что Кастро вовлечен в наркоторговлю. Возможно, он хотел внедрить кого-то и узнать, не подобрались ли мы к нему вплотную. Фидель — редкостный козел, но заботится о сохранении своего образа. Ему не нужно, чтобы стало известно, как он зарабатывает деньги на торговле наркотиками через Карибы. Его друзьям в ООН это не понравится.

— Но Гарри даже по-испански не говорил, — обреченно сказала Сюзан.

— С вами, конечно, не говорил. Кстати, он и русским владел. Вы знали?

— И что теперь? — спросила Сюзан. — Думаете, он вернулся на Кубу?

— Не исключено. Нам известно только, что несколько дней назад он перестал пользоваться мобильным телефоном. Это достоверная информация, поскольку мы давно за ним приглядываем. У него два телефона. В смысле, мобильных. Один для работы. О втором, по его мнению, никто не знал — но мы-то знали. Кстати, вам знаком человек по имени Рэнди Мэтсон?

Сюзан поколебалась, но ей удалось удержаться от взгляда в мою сторону.

— Не думаю, — сказала она.

Я выдохнул.

— Кто он такой? — спросила Сюзан.

— Друг Дункана.

— Имя незнакомое. Он чем-то известен?

— Мэтсон снимал фильмы для взрослых, порнографию, хотя мы думаем, что это только прикрытие. За ним мы тоже следим. У Мэтсона была яхта под названием «Карусель». Очень приличная. Надо продать уйму порнухи, чтобы купить такую. В последний раз ее видели на якоре у Сансет-Бич. Пока еще не ясно, что она там делала. Береговая охрана держала ее под наблюдением, но катер, которому была поручена эта задача, получил срочный вызов. Они отслеживали судно, везущее нелегалов, и не рассчитывали, что яхта уйдет посреди ночи. У них такое недофинансирование, что удивительно, как они еще в состоянии платить зарплату, не говоря уже о том, чтобы помогать нам. Теперь яхта исчезла.

— Ну, дела, — протянул я. — Прямо как в кино!

Хакбарт улыбнулся.

— Надеюсь, я не порчу вам отпуск? Хотя, судя по тому, как вы обгорели, я бы сказал, что отдыхаете вы давно. Вы уже бывали в Майами, да?

— Конечно, сто раз.

— Я знаю. Я видел вас.

— Правда? Где?

— Вспомнить не могу, но видел точно.

Он поднялся.

— Ладно, неважно.

— Вам приходилось бывать в «Шпорах»?

— Что это? — нахмурился Хакбарт.

— Да ничего особенного. Просто ночной клуб, — сказал я. — В нем геи собираются. Я подумал, может, вы там меня видели.

Хакбарт с изумлением посмотрел на меня и расхохотался. Белые зубы сверкнули, как игральные кости.

— Нет, не думаю.

Он взглянул на Сюзан. Она по-прежнему сидела на стуле, глядя в пол с таким видом, словно там показывали кино.

— Все пытаюсь сообразить, где я мог вас видеть, — повторил он дружеским тоном.

Видно было, что его заело. Я не удивлюсь, если по возвращении в контору он сразу проверит мою личность.

— Вспомните потом, — ответил я.

— Знаете, вы, конечно, не обязаны отвечать, но просто любопытно. У вас никогда не было проблем с законом?

— Пока нет, — улыбнулся я. — Но еще не все потеряно.

— Мне пора, — сказал Хакбарт. — Ладно, всего хорошего. Я дам о себе знать.

Агент ФБР в последний раз взглянул на меня и закрыл за собой дверь. Несколько секунд мы с Сюзан сидели молча, переживая внезапное облегчение. Но удовольствие длилось недолго.

— Ты скажешь, откуда знаешь Дункана? — сердито спросила Сюзан. — Или хочешь, чтобы я тебя задушила?

— Возможно, Мэтсон нас где-то познакомил. Не помню. При моей профессии встречаешься с массой людей.

Сюзан на мгновение опустила голову, потом снова посмотрела на меня.

— Они не тебя ищут. По крайней мере, ФБР ищет не тебя. Когда доходит до дела, копы становятся довольно близорукими. Если они вообще что-то найдут по твоему делу, то передадут все материалы местной полиции. Если, конечно, не поверят всерьез, что ты контрабандист. Такие дела ведутся на федеральном уровне, но сейчас меня волнует другое. Я просто хочу, чтобы ты убрался, пока я не осталась без адвокатского патента.

— Странно это — насчет Гарри, — рассеянно сказал я. — Я имею в виду, что он кубинец. Может, и Мэтсон тоже? Блин, может, мы все кубинцы?

— Ты уйдешь, наконец? Мне совершенно не до тебя.

Я поднялся.

— Мне нужно, чтобы ты подбросила меня до Саут-Бич.

— Этот сукин сын оказался шпионом, — задумчиво произнесла она.

— Я мог бы взять такси, но, когда я приеду, мне понадобится машина.

— Ты меня совсем за дуру держишь? — спросила Сюзан.

— Сюзан, я должен действовать.

— Джек, да что, черт возьми, происходит? Зачем ты врешь мне? Ты знаешь Дункана, признайся! Ты разглядывал его фотографию в спальне. Ведь не потому, что он симпатичный? Ну же! А Дункан знал Мэтсона. Скажи еще, что ты был не в курсе.

— До недавнего времени — да, — признал я. — Одно могу сказать точно: оба они мертвы.

— Что?

— Они мертвы. Мертвы и лежат в могиле.

— Что происходит, Джек? Они убиты?

— Да. Застрелены. Оба.

Сюзан смотрела на меня с недоверием, даже со страхом.

— Я их не убивал, если ты об этом, — сказал я.

— Но ты знаешь, кто убил.

— Думал, что знаю, но теперь не уверен. Послушай, Сюзан. Мне не стоило сюда приходить, но теперь уже ничего не исправишь. Ты права: я не рассказываю тебе очень многого, но чем меньше ты знаешь, тем меньше тебе придется врать. Окажи мне еще одну услугу, и я уйду.

— Ты шутишь?

— У тебя остался тот старый «БМВ», на котором ты ездила раньше? Он мне нужен.

К моему удивлению, Сюзан промолчала. Она долго изучала меня, словно внезапно поняла, что я действительно сумасшедший. Не говоря ни слова, она встала, взяла с полки связку ключей и швырнула мне.

— Держи. Не уверена, что он заведется, — сказала она. — Я давно на нем не ездила. Он стоит в самом конце двора, накрытый серым полиэтиленом.

— Я думал, ты не согласишься.

— Какая разница? Все равно ты скоро окажешься в тюрьме.

Прежде чем открыть дверь, я выглянул в глазок. Залитый светом коридор был тих и пуст, все уже спали. Я вышел на лестницу.

— Ну и дурак же ты, — сообщила Сюзан.

— Что поделаешь.

— Неужели она стоит того?

— Может, да, может, нет. В любом случае это дело надо закончить.

— Не знаю, смогу ли быть твоим адвокатом после того, что случилось, Джек.

— Понимаю.

Я показал ключи.

— Спасибо за машину и за одежду.

— И не звони мне, когда тебя поймают.

Сюзан захлопнула дверь перед моим лицом.

Несколько мгновений я смотрел на глазок. Тут желудок снова напомнил мне о пресловутом бутерброде с тунцом. Я подумал, не позвонить ли и не попросить ли поесть, но что-то подсказывало мне этого не делать. Еще одна просьба — и я, пожалуй, заработаю фингал под глазом.

Старый «бумер» стоял в дальнем углу парковки, затянутый в облегающий серый пластиковый чехол, подогнанный, как хороший костюм. Я снял чехол, скатал его в небольшой рулон, потом сел в машину и помолился. Повернул ключ и услышал приятное, веселое урчание двигателя.

Спустя пять минут я ехал на север, к побережью, по федеральной трассе № 1. У меня было три варианта действий. Первый — уехать в Канаду и тренировать там эскимосов. Второй — найти Вивиан или Уильямса, а может, Ника, в надежде, что правда, какой бы она ни оказалась, лучше, чем хаос и неуверенность. Конечно, оставался еще и третий путь — сдаться и рассказать полиции все, что я знаю о той роли, которую мне отвели на одну ночь. Черт, чувствую себя презервативом.

Чем больше я размышлял, тем меньше мне нравился последний вариант.

Может, меня и отпустят, но не сразу, а именно это меня и не устраивает. Я просто не представлял, как могу избежать срока, — и даже не потому, что утопил в море яхту. Я утопил ключевую улику, если не все расследование целиком, а такие расследования требуют времени, особенно если поручены нескольким подразделениям органов правопорядка одновременно. Крупное дело занимает несколько лет. От его успешного исхода зависит не одна карьера, а тут появляюсь я со своей байдаркой и отправляю на дно морское результаты огромного труда, возможно, непреднамеренно, но бесповоротно.

За это придется платить. Моя задница станет травой, а правительство — газонокосильщиком. Мне, вероятно, инкриминируют препятствование осуществлению правосудия или даже соучастие в убийстве, хотя последнее обвинение рассыплется в суде. А тут еще мой знаменитый побег из «Крома»… Вполне достаточно для пары месяцев тюрьмы. Из принципа они сделают все возможное, чтобы отравить мне жизнь, то есть подольше продержать меня за решеткой. А когда меня посадят, может ненароком выясниться, что некогда Джек Вонс служил в полиции Нью-Йорка, и тогда начнется настоящее веселье. Если вы думаете, что полицейские народ не мстительный, вы плохо знаете эту компанию.

Короче, я не горел желанием отдаваться в руки полиции, ФБР, Агентства по борьбе с наркотиками или даже Общества по борьбе с жестокостью по отношению к животным, коли на то пошло. Покорно сидеть в каталажке и ждать подарков от судьбы казалось не более разумным, чем находиться на свободе. В этом отношении тюрьма похожа на смерть: есть смысл избегать ее до последнего. Кроме того, я сам не прочь кое-кому отомстить. И поскольку нет ничего более жалкого, чем сидящий в камере мститель, я решил остаться на свободе.

Вивиан и Уильямс что-то затеяли, и я намерен выяснить что. Какой смысл тонуть одному? Я нажал кнопку, и люк в крыше открылся. С неба подмигнул Орион, ветер растрепал волосы. Я вставил компакт-диск Космонавта в узкую щель магнитолы и включил музыку на полную громкость. «Мою любовь собираются экстрадировать». Я вдруг откинул голову и захохотал.

Текст запоминался легко:

Цинциннати, Новый Орлеан и Нью-Йорк,

Моя задница застряла в Теннесси.

А теперь я еду прямо к тебе домой,

Мою любовь собираются экстрадировать, детка,

Мою любовь собираются экстрадировать.

Угости поручителя сигаретой, детка,

Ведь мне надо разобраться с одной фигней…

Хорошая песня. По меньшей мере дважды платиновая.

В районе Саут-Бич на Мичиган-авеню у Вивиан была квартира в доме под названием «Таксидо-Парк». Это на месте бывшего городского бассейна, к югу от парка «Фламинго». Я дважды проехал мимо здания, но не заметил ничего подозрительного. В квартале стояла темнота. Высокие деревья заслоняли фонари, на улице было тихо, как на аллее небольшого городка. Описывая третий круг, я остановился на противоположной стороне дороги в шестидесяти — семидесяти ярдах от дома и заглушил двигатель.

Прожекторы за живыми изгородями подсвечивали фасад цвета морской волны с неоновыми буквами «Таксидо-Парк», сиявшими, как афиша голливудской премьеры. Я посмотрел на часы — без пяти двенадцать. Привычки Вивиан я знал хорошо. Сейчас она как раз должна собираться в ночной клуб, купленный ее братом на деньги трастового фонда, — заведение под названием «Угольки» на Коллинз-авеню. Уильямс, если он действительно ищет Вивиан, наверняка изучил ее график не хуже меня, вопрос в том, попытается он схватить ее на выходе из дома или уже в клубе. Последнее было бы рискованно. Слишком много лишних свидетелей.

«Нет, — решил я, — он придет сюда».

Значит, надо как-то проникнуть в «Таксидо-Парк». Когда-то у меня был ключ, но те времена давно прошли. Есть и другие варианты, например, совершить очередное преступление. Я только собрался вылезти из машины, как в зеркало заднего вида ударил свет фар. Я резко опустил спинку сиденья и откинулся. В ту же секунду мимо проехал белый фургон на скорости десять миль в час, хотя знак разрешал тридцать. В Майами никто так не ездит, разве что какой-то чокнутый ищет оброненную купюру, или водопроводчик по дороге с работы высматривает губастую шлюху.

Я не угадал. В машине был Уильямс.

Когда фургон поравнялся со мной, я повернул голову и успел разглядеть профиль водителя. Точно, Уильямс. Он остановился у дома Вивиан, вспыхнул стоп-сигнал. Я сунул руку под сиденье и вытащил пистолет. Быстро выскочил из машины, обошел ее и, пригнувшись, побежал по тротуару, понимая, что если Уильямс случайно посмотрит в зеркало заднего вида, то обязательно заметит меня. Прячась, я нырнул за багажник старого «крайслера». Потом запихнул пистолет под рубашку и стал ждать. В данной ситуации у меня два выхода. Взять его сейчас, до того, как он поднимется в квартиру, где может захватить — или не захватить — Вивиан, или дождаться, пока он спустится, и тогда начать действовать.

Уильямс вылез из машины и перешел дорогу. На нем была короткая черная кожаная куртка и такие же черные кожаные штаны. Подумав, я выбрал второй вариант. Все так же на полусогнутых, я добежал до входа в «Таксидо-Парк» и спрятался за машиной. Уильямс решительно поднялся по облицованным плиткой ступеням и распахнул стеклянную дверь в вестибюль. Не задерживаясь у домофона, он открыл вторую дверь, ведущую к лифтам.

Подождав, пока он скроется из вида, я подобрался к водительской двери его машины. Достал пистолет и огляделся. Усаженная деревьями улица была безлюдна, поэтому я разбил стекло рукоятью пистолета, открыл дверь и сунул руку под руль. Я поднял капот и вырвал крышку распределителя вместе с проводами, ведущими к аккумулятору. Потом как можно тише закрыл капот и затолкал все это под живую изгородь. Я ощутил прилив дикой радости — вот какой я ниндзя.

Теперь оставалось ждать. Суть в том, выйдет он с Вивиан или без нее. Интересный вопрос — где он хранит пистолет? Я не сомневался, что он вооружен. Уильямс, конечно, здоровенный злобный мужик, он в состоянии затолкать в свой фургон почти любого, не прибегая к оружию. Но если он выведет Вивиан под дулом пистолета, ситуация примет крайне деликатный характер. В таком случае мне надо оказаться как можно ближе, чтобы он не успел отреагировать. Я быстро прокрутил ситуацию в голове. Он видит разбитое стекло. Это не может не отвлечь его. Затем ему надо усадить Вивиан и сесть самому. Машина не заводится. Придется открыть капот. У него могут возникнуть подозрения, но открыть капот все равно придется. Тогда я нападу. Я наконец-то понял, где мне спрятаться.

Отойдя от фургона, я присел на корточки у заднего крыла одной из машин, надеясь, что меня никто не заметит. Долго ждать не пришлось, потому что спустя мгновение из дверей вышел Уильямс. Я выдохнул. Он был один. Необходимость принять решение распирала грудь, как воздушный шар. Убить его сейчас и иметь на одного врага меньше или подождать другого случая? Первый вариант выглядел вполне разумным. С такого расстояния я не промахнусь. Удастся ли выйти сухим из воды? Возможно. Вероятно. В Майами людей убивают постоянно. Избавлюсь от пистолета. Заподозрят ли меня? Возможно. Вероятно. Мотив? Какой? О нашем интимном эпизоде в открытом море никто не знает. И в конце концов, он же пытался убить меня. Сравнять счет. Раз и навсегда стереть с его лица самодовольную ухмылку.

И все же убить человека не так просто.

Преднамеренно убить. Тут перед глазами начало крутиться старое кино, и я не смог остановить пленку.

Ты идешь вверх по лестнице. Сердце громко стучит, напоминая, что ты жив — по крайней мере пока. Под ритм его биения ты медленно поднимаешься по ступенькам. Затем в полной темноте — звяканье металла, и оба стреляют одновременно, словно в кошмарном сне. И всю оставшуюся жизнь, каждый сознательный миг тебя жжет вопрос: что, если бы ты секунду опоздал?

Вдали послышался вой сирен. Картинка перед глазами потускнела и пропала.

И пока я ждал, прячась за машиной, созрело решение: рано. С Уильямсом необходимо разобраться, сомнений нет. Но не сейчас. Никаких скоропалительных поступков. А может, я просто испугался? Неважно. Я почувствовал облегчение, оттого что время еще не пришло.

Я услышал, как Уильямс тихо выругался, заметив разбитое стекло, потом выругался еще раз — уже громче, — когда машина не завелась. Сидя на корточках в темноте, я дьявольски улыбнулся. Услышав скрип открываемого капота, я выглянул из-за багажника, служившего мне укрытием. Постояв несколько секунд, Уильямс с грохотом захлопнул капот, не переставая сыпать отборной бранью. Он с подозрением огляделся, но поделать ничего не мог. Я видел, как он звонит кому-то по мобильному. Матерясь вполголоса, он направился в сторону Вашингтон-авеню. Наверняка собрался в любимый клуб Вивиан «Угольки». Я подождал, пока он скроется за углом, и побежал к машине.

Развернувшись, я погнал по Мичиган-авеню в обратную сторону. У парка повернул налево и проехал несколько кварталов на восток в сторону неоновых огней Вашингтон-авеню. Мне удалось припарковаться напротив круглосуточного магазина. Всего полквартала отделяло меня от главной улицы, где тротуары были запружены народом, а машины стояли в плотной пробке. Влажный воздух пропах китайской кухней. Я бережно нес под рубашкой пистолет, как пропуск на вечеринку к смерти.

Есть на земле места, которые, кажется, появились из ничего сразу такими, какими ты их знаешь. Я имею в виду некоторые кафе и клубы, которые процветают и благоденствуют, в то время как другие предприятия прогорают, едва открывшись. Я не раз наблюдал подобное за годы, прожитые на Саут-Бич. «Угольки» как раз принадлежали к первой категории. Мэтсон вместе с Ником и еще несколькими пассивными партнерами[17] открыли заведение за несколько месяцев до нашего знакомства, и в первый же вечер у двойных позолоченных дверей собралась толпа, гудящая в нетерпении, как комары после долгого дождя.

Здесь развлекались шейх и Космонавт. Манекенщицы покачивались на танцплощадке, как пальмы на ветру. Наверху, в VIР-отделении, мне приходилось видеть такое, что обычно происходит в мотелях, в комнатках с зеркальными потолками, клопами и почасовой оплатой. Я думал, что никогда не появлюсь здесь снова, равно как считал, что больше никогда не увижу Вивиан. Похоже, в обоих случаях я ошибался.

По меркам Саут-Бич было еще рано, всего двадцать минут первого, но к «Уголькам» уже тянулась длинная очередь. Со стороны океана пригнало дождевую тучу. Люди прижимались спинами к стене и старались укрыться под низкими карнизами занавешенных окон второго этажа. Я стоял на противоположной стороне улицы под навесом у входа в салон татуировок и смотрел, как они мокнут. Косой дождь падал с яростью, рождающей джунгли, обезьян-ревунов и наводнения. Вода заполнила сточные желоба и выплескивалась на тротуар, отступала, но поднималась снова.

Очередь медленно продвигалась к двери, где высоченный Сидни сверял имена со списком приглашенных — эдакий святой Петр у райских врат, который следит, чтобы грешники не попали на Небеса. Сидни был одет в белую, расшитую блестками мантию, делавшую его похожим на невесту-великаншу, жениху которой не позавидуешь. Желтый парик, контрастировавший с черным цветом кожи, не добавлял ему привлекательности. Трудно поверить, что когда-то он работал в Детройте тренером по карате, — пока не увидишь, как он коротким ударом вырубает какого-нибудь буяна.

Я дождался, пока дождь немного стихнет, и побежал ко входу. Двое вышибал по бокам у Сидни выпрямились и приготовились дать мне пинка под зад. Сам Сидни посмотрел на меня сверху вниз, словно я был водяным жуком, плывущим по поверхности озера. Даже без каблуков он был бы выше меня на три дюйма, на каблуках — на все шесть или семь. Уже фута за четыре я почувствовал запах его духов, который вызывал у меня далеко не романтические чувства. Как обычно, он перестарался с макияжем. Губы были накрашены помадой цвета лиловых орхидей, тушь уже начала стекать по лицу, темному и красивому, как у актера Дензела Вашингтона.

— Привет, Сидни, — сказал я. — Не говори, что не помнишь меня.

Он захлопнул книгу приглашенных жестом, каким проповедник после мессы закрывает Библию.

— Будь я проклят! Вы только посмотрите, кто пришел! Ты где пропадал, сушеное бремя белого человека? Я думал, Господь призвал тебя. Либо он, либо дьявол, одно из двух! Последний раз мы виделись, когда играли в пул[18] в той ночной забегаловке за библиотекой, помнишь?

— Помню. У тебя тогда украли парик.

— Беда с этим захолустным городишкой, Джеки, — посетовал он. — Снимешь на минутку волосы, как их тут же сопрут.

— Да, нравы изменились, — признал я. — Кстати, Вивиан здесь?

— Думаю, да.

— Можно войти?

— Думаю, нет.

— Почему?

— Прикид у тебя неподходящий. Если впущу тебя, придется и бомжей впускать.

— Ситуация чрезвычайная, — сказал я. — Слушай, один разок, только сегодня. Мне на десять минут.

— Что случилось?

— Ее ищет один нехороший человек.

Сидни внимательно посмотрел на меня. Должно быть, он почувствовал мое отчаяние, потому что велел помощнику меня пропустить.

— Ты, наверное, как-то проскочил. Лично я ни хрена не видел.

— Точно, я зашел с черного хода.

— В таком виде — не иначе.

Вышибала приподнял канатик с бронзовой стойки и, пропустив меня, повесил на место.

— Он же не в том прикиде, — сказал он.

— Заткнись, — ответил Сидни.

— Слушай, Сидни, а ты юридическую школу-то закончил? — спросил я.

— Закончил, конечно.

Он похлопал меня по спине.

— И экзамен на адвоката сдал — с первого раза. Уже записался на несколько собеседований в следующем месяце.

— В суде до тебя еще недозрели, — сообщил я.

— Братан, до меня и здесь недозрели, пока я не пришел. Не волнуйся, днем я одеваюсь по-другому.

Я придвинулся к Сидни, чтобы никто не услышал наш разговор. Ему пришлось наклониться.

— Хочу попросить еще об одном одолжении, — прошептал я.

— Что нужно?

— Меня преследует один парень. Высокий, почти как ты, лысый, рыжие усы, накачан анаболиками. В черной коже. Вид сумасшедший. Если не сможешь не впустить его, хотя бы задержи.

— В чем проблема?

— Не спрашивай. Не скажу.

— Понял. Проходи.

Я миновал двойные стеклянные двери, обильно украшенные бронзой, и в глаза ударил свет, как предвестник неприятных приключений. В баре люди стояли рядами, и три бармена в белых рубашках с розовыми галстуками-бабочками скользили между ними, как фигуристы. Сигаретный дым висел настолько плотным облаком, что потолок казался ниже, чем на самом деле. Воздух пропитался запахом духов и пота, женские тела были прикрыты лишь в той мере, чтобы не подавать повода для ареста. В «Угольках» играли прелюдию к оргии.

Я прошел налево через распахнутые настежь прозрачные двери и оказался перед танцплощадкой, уже заполненной людьми. Подавив приступ клаустрофобии, я начал боком пробираться сквозь толпу, извиваясь, как ползущий по грязи угорь. Если я хочу отыскать Вивиан в таком месте, как «Угольки», нужно смотреть сверху. Я протискивался к ступеням на балкон, понимая, что скоро нагрянет Уильямс.

Возможно, кто-то считает, что при нашем уровне развития технологии давно придумали замену дискотечному шару — гигантской, состоящей из множества зеркал серебряной сфере, которая вращается над танцплощадкой, как миниатюрное солнце. Ничего подобного. Динамики вибрировали, в полутьме зал выглядел словно фреска, изображающая беспорядочное сплетение рук и ног, а наверху медленно крутился шар, бросая на толпу полосы золотисто-голубого света. Воздух был такой холодный, что запах марихуаны почти не чувствовался. Только легчайший аромат парил в воздухе, сладкий и желанный, как красноглазый джин, готовый удовлетворить любую прихоть.

Вышибала рядом с лестницей узнал меня и пропустил в VIP-отделение, хотя мой наряд явно его не впечатлил. Наверху было десять столиков, из них занятыми оказались только шесть. Никто не обратил на меня ни малейшего внимания, пока я шел к балкону, нависающему, как утес, над танцплощадкой. Поглощенный поиском Вивиан, я стоял и разглядывал толпу, когда вдруг узнал человека, сидящего у перил ко мне спиной. Я подошел и хлопнул его по плечу. Это был Ник.

Он спокойно обернулся, но, увидев, кто перед ним, дернулся, сплюнул кусочек льда и закашлялся. Я уселся рядом с ним и подождал, пока он справится с кашлем.

— Где сестра? — спросил я.

Ник подскочил как ужаленный, но я схватил его и усадил на место. Он повел плечами.

— Джек! Господи! Мы думали, ты погиб! — громким шепотом проговорил он.

— Чуть не погиб, но посмотри-ка: Джек вернулся и спрашивает, почему Уильямс пытался убить меня, пока я делал грязную работу за твоего папашу. Интересно выслушать твою версию.

Ник нервно затянулся сигаретой и наклонился ко мне.

— Дела плохи, Джек. У нас большие проблемы. Уильямс свихнулся. Я боюсь, он нас всех поубивает. Ты же заешь, он просто животное.

— А где Большой Папочка? Дома?

— Нет, ему пришлось уехать. Он не мог там оставаться.

— Почему?

Ник бросил взгляд на толпу.

— У отца неприятности, — крикнул он. — Большие неприятности. Я не знаю, где он, и, честно говоря, не очень хочу знать.

— Сюда идет Уильямс, — сообщил я. — Времени почти нет. Лучше расскажи побыстрее все, что знаешь, пока я не вышел из себя и не застрелил кого-нибудь по ошибке.

— Уильямс идет сюда? У тебя есть пистолет?

Я приподнял рубашку, и он увидел рукоять пистолета, который дал мне Космонавт.

— Конечно. А у кого нет? А теперь расскажи, что за проблемы у полковника. Учти, я повторять не буду.

Ник оглянулся, как загнанный зверь, не знающий, куда бежать.

— Джек, пожалуйста… Ради бога, давай заберем сестру и уйдем отсюда. Потом я все расскажу. Честное слово!

— Где она?

— Внизу, танцует.

Ник шагнул к перилам, но с опаской, словно боялся, что я столкну его вниз. Он снял очки и протер стекла носовым платкам. Надел их, огляделся и указал куда-то вниз. Даже в полутьме было видно, что он напуган и к тому же бледен, как человек, который много лет проработал в подвальном помещении.

— Видишь ее? Вон, в черном платье. Она танцует с девушкой.

Проследив направление, я наткнулся взглядом на Вивиан. Да, она танцевала, и это зрелище меня загипнотизировало. В приличной школе таким танцам не учат. Я почувствовал, что краснею. Несколько секунд я наблюдал за ней, завороженный ее пластикой. Казалось, музыка расплавила ее скелет. Потом они с девушкой поцеловались.

«Саут-Бич во всей красе», — подумал я.

Ник наклонился к моему уху.

— Мы думали, ты погиб!

— Ты это уже говорил. Не делай вид, что разочарован. Скажи лучше вот что: почему Уильямс вас преследует?

— Долгая история. Он думает, мы хотим его обмануть.

— Как обмануть? — спросил я.

— Джек, пожалуйста. Давай сначала уйдем. Ты что, не боишься Уильямса?

— Если Рудольф так страшит тебя, то что ты здесь делаешь?

— Мы думали, в толпе безопаснее, — ответил Ник.

— Уверен? Подумай еще разок.

В темноте я достал пистолет и сунул Нику под ребра. Обернулся, но на нас никто не смотрел. Парочки за столами были поглощены разговорами, на лицах играл отблеск свечей и, вероятно, кокаина, от небольшой дозы которого я и сам бы сейчас не отказался. Слишком уж длинными выдались последние два дня.

— Что ты творишь?! — отчаянно зашипел Ник, — Убери эту штуку!

— Позволь задать тебе один вопрос, Ник. Насколько я, по-твоему, безумен?

— Как можно задавать такие вопросы? Я не знаю. Понятия не имею. Да я никогда не думал, что ты безумен. Возможно, немного глуповат, но не безумен точно.

— А сестра тебе никогда не говорила, что я безумен?

Я ткнул его стволом пистолета.

— Нет! Никогда! Она никогда не говорила, что ты безумен. Богом клянусь, не говорила!

— А знаешь что? Она тебя обманула! Я сегодня главный псих! Уильямс по сравнению со мной просто святоша. Понимаешь? Повтори, чтобы я слышал: «Ты самый безумный сукин сын, которого я когда-либо видел». Ну!

Я надавил ему дулом на живот.

— Ты самый безумный сукин сын, которого я когда-либо видел, — кротко повторил Ник.

— Неубедительно. Громче. Говори, пока я не скинул тебя отсюда!

— Ты не можешь так поступить! Я на кого-нибудь упаду!

— Его проблема. Нечего было являться в этот притон.

— Ну ладно, хорошо! Ты самый безумный сукин сын, которого я когда-либо видел! Я серьезно, Джек. Первый раз просто так сказал, а теперь серьезно. Ты сумасшедший, мать твою. Ты еще хуже Уильямса.

— В данный момент буду считать это комплиментом.

Я убрал пистолет под рубашку. Ник расслабился, но я не хотел давать ему спуску, поэтому схватил за локоть и надавил большим пальцем на локтевой нерв. Он попробовал вырваться, но я не пустил.

— Шагай вперед, — сказал я. — Мы спускаемся и забираем твою сестру. Только попробуй сбежать — я тебе задницу прострелю.

Я ожидал, что он бросится наутек, но он послушно пошел мимо столиков к лестнице. То ли я старею, то ли сказалось напряжение последних дней, но «Угольки» раздражали меня, и хотелось уйти как можно скорее. Надо было увезти Вивиан и ее брата в отдаленный тихий уголок, где можно без помех поговорить, местечко с парой железных стульев, галлоном сыворотки правды, наручниками и ярким немигающим светом.

Пробиться сквозь давку на первом этаже оказалось тяжело, и мне потребовалось добрых пять минут, чтобы медленно просочиться к тому месту, где я видел Вивиан. Я пробирался сквозь толпу красивых женщин, не замечая их. Музыка колотила по ушам, подобно грому. Я шел сосредоточенно, как ищейка по следу. Пришлось потолкаться, и не всем это понравилось. Высокий мальчишка с красивым, как у модели, лицом начал было возражать, но что-то в моем облике его остановило. Я поймал его взгляд, в котором однозначно читалось: «Твою мать, этот парень — легавый». Однажды приобретя повадки полицейского, сохраняешь их на всю жизнь.

Когда я наконец-то нашел Вивиан, она уже не танцевала. Она сидела у подковообразной барной стойки в центре танцпола, с бокалом в руке и ко мне спиной. Я подошел и сел рядом. Высокий мужчина в черной рубашке и черных же брюках поднес ей зажигалку. Ник маячил рядом, как призрак прошедшего Рождества. Я легонько похлопал Вивиан по руке. Видимо, она привыкла к такому обращению и не обернулась. Мне пришлось постучать по красивому бронзовому плечу, словно в дверь. Мужчина в черном сурово взглянул на меня, но я не обратил внимания. Вивиан оглянулась, изумление вспыхнуло в ее глазах, она покосилась на брата, и на ее лице последовательно отразилось несколько эмоций.

Надо отдать ей должное, сыграла она хорошо, во всяком случае, не хуже Ника. Она вскочила со стула и бросилась мне на шею, а я через ее плечо яростно уставился на мужчину в черном. Я смотрел на него таким безумным взглядом, что его загар несколько побледнел.

— Почему ты даешь прикурить моей жене, сукин сын? — осведомился я.

Он смутился. Лет тридцать пять, красивый, с ранней сединой.

— Жене? — пробормотал он. — Да я не знал. Она попросила прикурить. Забудем, ладно?

Он выставил перед собой ладони, как пару морских звезд. Потом улыбнулся, как Джимми Картер, подписавший Кэмп-Дэвидское соглашение,[19] подхватил бокал и растворился в толпе.

Вивиан целовала и обнимала меня так, словно я вернулся из Вьетнама. Ник с угрюмым видом стоял рядом. Подавив желание укусить Вивиан, я обнял ее за плечи.

— Господи! Я так переживала за тебя! — воскликнула она. — Я думала, ты погиб!

— Тогда понятно, почему ты в черном платье, — ответил я, оглядывая толпу. — Идем. Надо кое-что обсудить. Сейчас я не хочу слушать эту чушь.

Я только поднялся, как Ник толкнул меня локтем. Я проследил направление его взгляда и увидел Уильямса, чья лысина тускло мерцала в водовороте света. Он осматривался по сторонам. Я схватил Вивиан за руку, но было поздно. Уильямс уже заметил нас. Наши взгляды встретились поверх барной стойки, и мне показалось, что он улыбнулся. Это была улыбка человека, который отрезал носы и уши, наслаждаясь каждым трофеем.

Уильямс не колебался ни секунды. Он пошел на нас, раздвигая толпу мощными, как у футбольного защитника, плечами, пробиваясь сквозь людское море, как пловец, расталкивая танцующих в стороны, словно колосья пшеницы в поле. Нас разделяла по меньшей мере сотня человеческих тел, и для любого другого это послужило бы препятствием. Но не для Уильямса.

— Уходим! — крикнул я. — Держитесь рядом.

Я вклинился в толпу и рванулся вперед, не размениваясь на любезности. Я не такой здоровый, как Уильямс, и не такой сильный, но страх помог. Толпа, как многоголовый зверь, почувствовала, что начинается погоня, и я ощутил, как по залу прокатилась молчаливая волна ожидания — танцующие оборачивались и быстро уступали дорогу. Я оглянулся и увидел, как один из вышибал в белой рубашке с розовой бабочкой побрел наперерез Уильямсу. Еще двое его коллег, одетых так же, приближались сзади. Я толкал Вивиан и Ника к выходу. Мы уже почти добрались до края танцплощадки.

Вивиан поскользнулась, чуть не упав. Она наклонилась, сорвала туфли и побежала вперед босиком. Толпа, сочувствуя беглецам, расступалась перед нами. Мелькали лица наблюдающих за погоней людей. Ник был уже далеко впереди. Я почти не сомневался, что он намерен исчезнуть, но он остановился и подождал нас. Обернувшись, я заметил, как вышибала с фиолетовым «ирокезом» ухватил Уильямса за плечо. Уильямс развернулся и ударил его ребром ладони в гортань. Тот упал. Двое других вышибал бросились на Уильямса, стараясь повалить его на пол. Видно было, что они дерутся в полную силу. Я мысленно пожелал им удачи. Она им понадобится.

Я побежал вперед и подтолкнул Ника и Вивиан к пожарному выходу. Нет смысла даже пытаться уйти через центральную дверь. Полиция наверняка остановит любого, кто захочет слинять из клуба. Я обеими руками выбил защитный брус и потом вернул его на место.

— Где твоя машина? — крикнул я Нику.

— Отдал служащему.

— Возьмем мою, — сказал я. — Она у парка. Пошли!

Нельзя было терять ни минуты. Вивиан побежала, держа в руке черные туфли. Я то и дело оглядывался через плечо, в любую минуту ожидая, что на нас обрушится наказание Господне. Добежав до «бумера», мы прыгнули в салон. Я посмотрел в зеркало заднего вида и увидел, что к нам несется огромный силуэт.

Я моментально завелся и рванул с места, включив фары, только когда завернул за угол.

— Куда ты нас везешь? — спросил Ник.

— В Диснейленд, — ответил я. — Пора познакомиться с Микки Маусом.

— Ты псих, — бросил Ник. — Раньше я так не думал, но теперь не сомневаюсь.

— Хорошо. Вижу, ты начинаешь понимать.

На Коллинз-авеню была пробка, поэтому я поехал на запад. С Меридиан-авеню мы повернули на север, и я вдруг задумался, что мне делать теперь, когда два из трех членов семейки Партридж собраны вместе.

Вивиан распрямила плечи и оглянулась на брата, который сидел, сгорбившись, на заднем сиденье.

— Ник, надо рассказать Джеку правду.

— Неплохая мысль, — заметил я. — Начните с малого, я не хочу, чтобы вы переутомились.

— Это просто кошмар, — вздохнул Ник. — Моя жизнь разрушена.

— Не будь таким эгоистом, — сказала Вивиан.

— Ладно, ребята, — заявил я, начиная злиться. — Давайте так. Никто не выйдет из машины, пока я не выясню, что происходит. Понятно? Бензина я залил полный бак, деваться мне некуда, так что пусть кто-нибудь начнет, пока мы не уехали в Орландо.

— Ты что, правда везешь нас в Диснейленд? — спросил Ник.

— Заткнись! — рявкнул я. — Вивиан, что, черт возьми, происходит?

— Давай расскажи ему, — сказал Ник. — Он наш единственный шанс справиться с Уильямсом.

Вивиан молча смотрела вперед. Мы ехали на север по Индиан-Крик вдоль бесконечной череды домов, прозванной «Каньон многоэтажек». Мимо проплывали тысячи ярко освещенных окон, глядевших на нас сверху, и каждое обещало покой, безопасность, стаканчик перед сном, а главное, кровать с чистыми простынями и тонкой прохладной подушкой. Я так вымотался, что перестал обращать внимание на усталость. Я прикрыл глаза, чтобы немного прийти в себя, но встрепенулся, как только Вивиан заговорила.

— Что тебе известно о фирме моего отца? — спросила она.

— Она занимается изготовлением лекарств. Полковник получил начальный капитал от твоей мачехи, ныне покойной. Ты ее не любила. Компания всегда была частной и никогда не выпускала акций. Почему ты спрашиваешь?

Ник высунулся вперед.

— Тебе известно, что год назад «Чистые лаборатории» почти обанкротились?

— Нет. Но, возможно, ты запамятовал, что как раз тогда я исчез с горизонта. Очевидно, фирма все-таки уцелела.

Тут я вспомнил статью, прочитанную в «Майами геральд».

— Ты не знаешь, какой ценой. Ему пришлось привлечь внешний капитал. И немалый, — сказала Вивиан.

— Ты не так рассказываешь, — перебил ее Ник. — На самом деле все началось много лет назад, когда все крупные лекарственные компании бросились производить антидепрессанты. Папа разрабатывал одно из таких лекарств лет десять. Оно называлось «Морфитрекс». Слышал о нем?

— Никогда.

Вивиан прикурила сигарету. Помахала спичкой в воздухе и выбросила ее в открытое окно. Мы ехали по Серфсайду между рядами убогих мотелей, где раньше останавливались канадцы, пока не поумнели и не перевели свои дела на Голливуд-Бич. Но я так устал, что для меня каждая дешевая неоновая вывеска казалась воротами во дворец спокойствия.

— В этом вся проблема, — сказала Вивиан. — Никто не слышал. Агентство по контролю за лекарствами запретило препарат, когда его вот-вот должны были одобрить. Выяснилось, что отец подделал результаты каких-то исследований. Оказалось, у лекарства слишком много побочных эффектов.

— Вот тогда и начались проблемы с деньгами, — добавил Ник. — Такие воротилы, как «Мерк» или «Файзер», могут позволить себе потерю крупных проектов, но папа нет. Знаешь, почему он никогда не выпускал акций?

— Потому что хочет управлять всеми делами лично, — ответил я.

— Верно, — согласилась Вивиан. — Он сам старался руководить бизнесом. Но когда он увидел, что фирма, которую он создал с нуля, погибает, ему пришлось привлечь внешний капитал. Но богатенькие парни не просто дали денежек и отправились домой вздремнуть. Нельзя занять сто миллионов долларов и не поделиться управлением. Папа был на грани сердечного приступа, но только так можно было спасти «Лаборатории».

— Обычное дело, — заметил я. — А в чем проблема?

— Угадай, кто дал деньги? — спросила Вивиан.

— Семь гномов? — предположил я.

— Мэтсон, — сказал Ник.

— Невозможно, — отмахнулся я. — У Мэтсона водились деньги, но не такие. Он же просто порнуху снимал.

Но тут в памяти всплыл образ «Карусели» и то, что рассказывал о наших покойных приятелях Хакбарт.

— У Мэтсона были друзья, — ответила Вивиан.

— Да, кстати… Ты забыла упомянуть, что на яхте был еще один мертвец. Я понимаю, это второстепенная деталь, но что-то не припомню, чтобы я подписывался на распродажу «Избавьтесь от двух трупов по цене одного». Тем более что парень выступал в роли второго счастливчика на домашнем видео, которое полковник дал мне посмотреть.

— Его звали Гарри Дункан. Друг Мэтсона. Ну и что, какая разница-то?

Вивиан пожала плечами.

— Все равно оба мертвы. Ты просто избавился от них.

— После просмотра фильма я решил, что ты была знакома с ним довольно тесно, — заметил я.

— Не так тесно, как ты думаешь. Они подсыпали мне «Морфитрекс». Эта штука любого сделает другом.

— Ты принимала его сейчас? — спросил я.

— Немного.

— Ты поэтому целовала ту девушку в «Угольках»?

— Да, но я все равно бы ее поцеловала.

Я покосился на нее и подумал: «Кто она такая?»

Посмотрел на ее бра га и впервые заметил, что у них одинаковые глаза. Разного цвета — у него серо-голубые, у нее темно-карие, почти черные. Но у обоих в глазах мне мерещился странный колючий блеск, как у пойманных с поличным великовозрастных шалунов. Меня посетила мысль, что я слишком долго прожил в чужой стране, а она вдруг оказалась моей родиной. Разъезжая в машине с этой парочкой, я порадовался, что у меня есть пистолет, но пожалел, что не припас серебряные пули.

— Если Агентство по контролю за лекарствами не одобрило препарат, то откуда он у тебя? — спросил я.

— О, это самое интересное, — сказал Ник.

— Какое-то количество таблеток было выпущено в качестве испытательных образцов. Однажды вечером я слонялась по кабинету отца просто так, не искала ничего конкретного и вдруг увидела коробочку с маленькими синими пилюлями. Ну, ты меня знаешь. Я проглотила одну — господи, это оказалось что-то невероятное, гораздо лучше, чем экстази. Ну, в общем, я дала еще одну Мэтсону. Вот тогда-то он и привел Гарри Дункана в качестве своего партнера. И они сделали папе предложение.

— Какое предложение? — спросил я.

— Они хотели получить доступ к папиным исследованиям, — ответила Вивиан. — По идее, «Морфитрекс» должен был стать только началом. Они планировали за границей производить за бесценок целую серию наркотиков, а потом привозить сюда и продавать по клубам. Мэтсон рассчитывал заработать сто миллионов только за первый год.

— И полковник согласился?

— Да, но сделка касалась только «Морфитрекса», — сказала Вивиан. — Больше ничего отец продавать не собирался. Он считал, что другие лекарства, над которыми он работал, все-таки можно легально производить в Штатах. Он не хотел, чтобы они достались Мэтсону.

— Так что случилось-то? — не выдержал я. — Как Мэтсон и его дружок оказались покойниками?

— Это она виновата, — вклинился Ник. — Она собиралась обмануть отца.

— Ты тоже в этом участвовал, — возразила Вивиан. — Не надо изображать, что я одна все устроила.

— Полковник сказал, что Мэтсона застрелила ты, — сказал я.

— Нет, — ответила Вивиан. — Не я. Уильямс. Он и Дункана убил. Отцу нужно было тебя уговорить, вот он и сказал, что это я. Он понимал, что иначе ты не согласишься.

Она отвернулась.

— Я не подозревала, что он собирается тебя использовать.

В уголках ее глаз появились слезы, но меня это совершенно не растрогало.

— Но ты ему подыграла. Скажи лучше: почему Уильямс решил меня убить?

— Я ничего не знала, — ответила Вивиан. — Иначе я предупредила бы тебя. Возможно, он решил, что ты слишком много знаешь. Я даже не уверена, что отец был в курсе его планов.

— Вы сказали, что собирались обмануть отца. Каким образом?

— Уильямс поставил жучок в ее квартире, — ответил Ник. — Он слышал наш разговор.

— Что за разговор?

— Мы с Вивиан хотели разжиться деньжатами. Дело было верное, и мы заключили с Мэтсоном отдельную сделку. Мы собирались передать ему все бумаги отца, не только те, что касались производства «Морфитрекса». Запросили конкретную сумму: три миллиона. Ребята согласились. Они положили деньги на депонированный счет на Каймановых островах. Нам оставалось только передать бумаги. Когда ты отправился топить яхту, Вивиан позвонила мне. Тогда Уильямс узнал, как мы все провернули. Он пригрозил прикончить нас и чуть не поймал в ресторане. Пришлось сматываться через кухню.

— Я мобильник потеряла, — добавила Вивиан. — Ну и горазд же он бегать!

— Впервые в жизни я солидарен с Уильямсом, — сказал я. — Я сам считаю, что надо пристрелить вас обоих. Могу добавить, мир понесет небольшую утрату.

— Это Гарри объяснил мне, как взломать компьютер отца, — сказал Ник. — Он здорово разбирался в компьютерах.

— Стало быть, всю эту затею с пикантным кино ваш отец использовал, чтобы меня одурачить…

Я вздохнул.

— Что ж, у него получилось.

Оба не ответили.

— Вы уверены, что именно Уильямс убил наших горе-наркоторговцев? — спросил я. — Имейте в виду: еще одна ложь, и кому-то придется возвращаться пешком.

Мои пассажиры окончательно затихли. Как полицейский, я хорошо знал такое молчание — молчание людей, которые заврались настолько, что им страшно придумывать новую ложь. Мы проезжали Солнечные острова, по-прежнему направляясь на север. Я почувствовал запах ресторанчика «Раскалз» еще до того, как увидел вывеску. Аромат пробудил воспоминания из прошлой жизни — непременная чашка кофе в ночную смену в Гарлеме… Отель «Тандерберд» приветливо зазывал с восточной стороны Коллинз-авеню. Вывеска сообщала, что постояльцы могут воспользоваться плавательным бассейном. Предел мечтаний усталого человека.

— Их обоих убил Уильямс.

Ответ Вивиан вернул меня в реальность.

— Потом он притащил меня домой и заставил признаться папе, что мы собирались продать Мэтсону остальные лекарства. Уильямс забрал мой компьютер вместе с винчестером. Хотел уничтожить все исследования, которые я могла украсть. Потом нашел компьютер Ника и сделал то же самое.

— Дайте угадаю, — сказал я. — Вы сохранили резервные копии на дискете или компакт-диске. И продолжаете вести игру. Что случилось? Уильямс узнал?

— Это я виноват, — угрюмо признался Ник. — Я думал, что надежно их спрятал, но Уильямс все равно нашел. Он поймал меня и стал прижигать мне ладонь зажигалкой. Хотел узнать, есть ли копия у Вивиан. Пришлось рассказать. Вот почему он ее преследует.

— Итак, — обратился я к Вивиан, — давай снова угадаю: у тебя есть тайничок с украденными данными. Уильямс о нем знает, но пока еще не смог его обнаружить. Правильно? Объясни мне, что ты собираешься делать. Оба твои компаньона мертвы. Зачем тебе эти файлы?

— Не знаю, — ответила Вивиан. — Знаю одно — это я устроила сделку для папы и собираюсь получить свою долю. Кроме того, Мэтсон познакомил меня со многими друзьями. Надеюсь, кто-то из них поможет.

Она подвинулась, и ее бедро коснулось моего.

— Вдруг и ты сможешь помочь?

Я не убрал ногу. Но тут меня осенило.

— Где тайник? — спросил я.

В машине снова воцарилась тишина. Я свернул, заехал за автозаправку с ярко освещенным магазином и выключил фары.

— Говори, где тайник, или я скормлю вас обоих Уильямсу!

— Ты не сможешь так со мной поступить! — заявила Вивиан.

— С тобой нет, — согласился я. — А вот твой братец — другое дело. Уверен, у него есть номер Уильямса, а уж Уильямс-то будет рад с ним повидаться. Как думаешь?

— Если я скажу, где данные, что ты будешь делать? — спросила Вивиан. — Войдешь в долю?

— Не волнуйся, — сказал я. — Вам тоже останется. Я не жадный. Но у вас кишка тонка против малыша Уилли. А у меня нет, и вы это знаете. Вам нужно подкрепление. Все, хватит. Мы теряем время, а я устал.

— Мы не можем где-нибудь остановиться? — жалобно попросила Вивиан. — Я не спала с тех пор, как ты отправился топить яхту. Хотя бы ненадолго?

— Нет, пока ты не скажешь, где спрятала файлы. Только так.

— Они дома, — сказала она.

— Где? — спросил Ник.

— В моей комнате.

— Ладно, — решил я. — Довольно. Давайте передохнем. Утром поедем в особняк. Все вместе, как большая дружная семья, мать ее.

Спустя десять минут мы вошли в ярко освещенный, но почти пустой вестибюль гостиницы «Холидей» на Голливуд-Бич. Я узнал администратора ночной смены. Это был Касио Дэвис, здоровенный мужик с тихим голосом и повадками ребенка. Его отец несколько лет назад заплатил мне пять «штук», чтобы я подготовил парня к службе в десанте. Мне, однако, пришлось вернуть деньги. То, что мы нарабатывали днем, юный Касио растрачивал вечерами в ресторанчике «Попайз», торгующем жареными цыплятами. Можно пробежать пятнадцать миль, но не сжечь столько калорий, сколько содержится в паре ведер чипсов. Отец хотел, чтобы я оставил деньги себе, но я все равно отдал.

Несмотря на межсезонье, гостиница, в которой проходил частичный ремонт, оказалась заполнена, но Касио сумел выделить нам пару комнат. В лифте мы ехали молча. Мы вышли на шестом этаже и прошли по коридору, где все еще валялся строительный мусор и стоял запах свежей краски. Нам надо было освободить номера до начала утренней смены, в противном случае Касио мог потерять работу.

— Я с тобой, — объявила Вивиан и взяла меня под руку, словно мы направлялись на променад.

Я промолчал. Я слишком устал, чтобы думать. Чистой постели мне вполне хватит, присутствие в ней мисс Паттерсон вовсе не обязательно. Я просто хотел закрыть глаза и проснуться в другой жизни. Ника, похоже, перспектива остаться одному не очень радовала, но я ему не нянька. Он зашел в свой номер, и я услышал звук задвигаемой щеколды. Причина для страхов у него была вполне весомая. Он видел, что Уильямс прошел по головам крутых парней в «Угольках», как плуг по пашне. Вряд ли его сон будет безмятежным.

Наша комната оказалась в конце коридора. Как только я увидел кровать, то сразу направился к ней, словно это была последняя кровать на белом свете. Вивиан что-то говорила, но как только я растянулся на постели и закрыл глаза, ее голос стал удаляться. Горящая лампа на прикроватной тумбочке не давала мне окончательно уснуть, но сил не осталось даже на то, чтобы выключить ее. Сон обнимал меня, выползая из матраса, как теплая рука из-под земли, и я сдался ему без сопротивления.

Потом погас свет, и я ощутил, как Вивиан прижалась ко мне, дыша в ухо, словно кошка, которая ждет, что ее покормят. Она начала расстегивать мою рубашку. Я попросил ее дать мне поспать, но руку не оттолкнул. Стоит ли расстраиваться оттого, что я чуть не умираю от истощения и нуждаюсь в отдыхе больше, чем кто-либо нуждался в сексе за всю историю человечества? Она лгала мне, она предала меня, и из-за нее меня едва не убили. Этого вполне достаточно, чтобы разозлиться. И я был зол. Ужасно зол. Вивиан вытащила мою рубашку из брюк. Я чувствовал, как ее рука, словно бабочка, порхает по волосам у меня на груди. Вскоре мне пришла в голову мысль, что в жизни любого мужчины бывают моменты, когда нужно просто забыть и простить. Я скинул туфли и начал раздеваться сам.

— Позволь мне помочь тебе расслабиться, — сказала она.

— Последнее время я в постоянном напряжении, — пожаловался я.

— Ляг на спину, Джек, — велела она.

Сделать это оказалось необычайно легко. Через мгновение я привстал на локтях и увидел, как ее черные волосы скользят вниз по моему животу, как волна отлива. Я протянул руку, намотал их на кулак и приподнял ее голову. Ее глаза блестели так же, как в фильме Мэтсона. Я догадался.

— Ты приняла его?

— Что?

— «Морфитрекс».

Вместо ответа она облизнула уже влажные губы, опустила голову и продолжила начатое. Потом она села на меня верхом, как девушка-ковбой, и стала прыгать. Ее волосы развевались, будто призрачные крылья. Я вцепился в ее бедра, думая, человеческое ли она существо. Я начал бояться, что она превратится во что-нибудь эдакое, и сомневался, захочется ли мне находиться снизу, когда это произойдет. Вивиан ухватилась за спинку кровати и продолжала раскачиваться, крича и завывая, словно буря.

Через какое-то время все кончилось. Вивиан указательным пальцем нежно шевелила волосы на моей потной груди. В комнате царило спокойствие, и лежать на теплых простынях было одно удовольствие. Секс мог бы стать прекрасным завершением вечера, если бы день прошел по-другому. Когда за тобой гонятся полицейские, это почему-то угнетает.

— Наркотик? — спросил я. — Как он действует?

— Не знаю. Ощущения удивительные, даже круче, чем от кактусов или грибов. Он словно прислушивается к тебе. Знает, что тебе нужно. Если хочешь стать энергичнее, получаешь именно такой результат. Если хочешь успокоиться и созерцать кирпичную стену, то эта стена будет самой прекрасной на свете. Поверь, Джек. Это нечто невероятное. Даже Уильямс его принимал. Я использую его только для секса.

— Никогда не думал, что тебе нужна помощь.

— С тобой — нет, но так все равно интереснее. Ты ведь не хочешь сказать, что недоволен?

— А Уильямсу это зачем? От облысения?

— Для силы, выносливости. Он однажды сказал, что это лучший наркотик, который он пробовал со времен Вьетнама.

— Хороший слоган для рекламной кампании.

— Она ему не нужна. Слухи быстро расходятся. Так завоевал популярность экстази. А как только люди войдут во вкус, выяснится, что таблеточка стоит двадцать долларов.

— Как раз пора поговорить о деньгах, — заметил я.

— Что ты задумал?

Я не ответил. Сама ситуация доставляла мне удовольствие.

— Уильямс рано или поздно догадается, что полковник вне игры, и вряд ли он будет счастлив. Теперь он знает, что я жив. Это ему тоже не понравится, значит, он будет гоняться за нами троими. Вероятно, мне придется его убить. За это полагается вознаграждение. Из-за вашей семейки у меня и так куча проблем. Пора расплатиться.

Она на секунду напряглась. Как-то Вивиан сказала мне, что у нее все тело — эрогенная зона, но к чему я никогда не притрагивался, так это к ее банковскому счету. Это единственное местечко, к которому она никого не подпускала, особенно тех, кто ее покинул.

— Сколько ты хочешь? — спросила она.

Ее глаза блестели, как начищенные монетки.

— Ну, пятьдесят штук вы мне по-прежнему должны за ликвидацию трупа. Конечно, сумму придется удвоить — за мистера Дункана. Но в нашей маленькой операции я выступлю полноправным партнером. Я беру треть от прибыли. Что скажешь?

Она поцеловала меня.

— Джек, ты, оказывается, не безнадежен.

— Ты даже не представляешь насколько. Слезай. Теперь моя очередь сверху.

Глава 03

Я проснулся затемно и оделся, не зажигая свет. Усталость все еще чувствовалась, но я почти пришел в форму. Я разбудил Вивиан. Она перекатилась на спину, обиженно заморгала, и тут я вспомнил, что, как большинство полуночников, по утрам она бывает не в духе. Она села на кровати и огляделась.

— Где мы? — спросила она.

— В Голливуде. В гостинице «Холидей». Твой брат в соседнем номере.

— Который час?

— Полшестого.

Тут она заметила, что я одет.

— Ты куда?

— Не я один. Мы едем в особняк за диском.

Она зевнула.

— Это не диск. Это флэшка.

— Неважно. Его надо забрать. Одевайся.

— Еще слишком рано. Ложись обратно.

— Вставай.

— А как же Ник? — спросила она.

— Пусть спит. Заберем его на обратном пути.

— Мне нужно помыться. От меня пахнет сексом.

— Потом. Давай быстрее.

— Ты еще хуже, чем Уильямс.

— А что делать? Ты хуже, чем мы оба, вместе взятые.

Я присел на край кровати и смотрел, как она одевается. Это было почти так же увлекательно, как и обратный процесс. Много времени ей не потребовалось, путешествовала она налегке: стринги, никакого лифчика и черное вечернее платье, столь неуместное в невинном утреннем свете. Вивиан наблюдала за мной с улыбкой суккуба.[20] Она наслаждалась своим телом, как богач — золотой монетой. Гладкая кожа, груди словно купола минаретов, волнистый ряд ребер, плоский живот с чуть выступающими мышцами. Она через голову надела черное платье и покачала бедрами, чтобы оно соскользнуло.

«Возможно, она права, — подумал я. — Возможно, еще рановато».

Было воскресенье, и на юг шел сравнительно небольшой поток машин. На востоке, в дымке перистых облаков, лениво всходило красноглазое солнце, словно сомневаясь, стоит ли грядущий день таких усилий. Вивиан уговорила меня остановиться, чтобы выпить кофе. Я заехал на ту же автозаправку, что и вчера вечером, и купил навынос гигантский стакан, пока Вивиан дремала на переднем сиденье.

Мы доехали до Сансет-Бич за двадцать минут. Навстречу нам вышел молодой невыспавшийся охранник в униформе с золотым галуном на плече. В его будке на столике рядом с термосом мерцал небольшой телевизор. Парень, придерживая планшет и ручку, наклонился к водительскому окну.

— Привет, Реджи, — сказала Вивиан. — Долгая ночь?

— Других не бывает, мисс Паттерсон. Во всяком случае, для меня.

— Ты случайно не знаешь, Уильямс дома? — спросила она.

— Не видел мистера Уильямса уже два или три дня, с тех пор, как уехал ваш отец.

— Спасибо, Реджи.

В глазах Вивиан сверкнуло обещание, которое она и не собиралась выполнять.

— Слушай, сделай одолжение. Если придет мистер Уильямс, позвони мне, пожалуйста.

— Конечно.

— Буду весьма признательна.

Я собрался нажать на газ.

— Да, забыл сказать: тут вчера вечером приходили трое, — сказал охранник.

— Кто? — спросил я.

— Они не сказали, но, понимаете, у них был такой официальный вид. Я ответил, что никого нет дома.

— Похожи на полицейских? — уточнил я.

Охранник скептически оглядел меня. Кто я такой, чтобы задавать ему вопросы?

— Это мой телохранитель, — пришла мне на выручку Вивиан.

— Может, и полицейские, — сказал Реджинальд. — Вообще похожи. Ах да, они же оставили визитку. Подождите.

Он ушел обратно в будку. Мы с Вивиан переглянулись. Солнце по-прежнему смотрело красным глазом, но уже повеселело, сбросив белый облачный покров. Я отхлебнул кофе. Реджи вернулся, протянул руку мимо меня и вручил Вивиан визитную карточку. По выражению его лица было ясно, что он прочел ее, но усиленно старается выглядеть так, словно все в порядке. Пока мы отъезжали от ворот, Вивиан изучала карточку, а я в зеркало заднего вида наблюдал за охранником, размышляя, не собирается ли он позвонить по указанному телефону. Наконец Вивиан положила визитку на приборную доску.

— Агент Хакбарт, — произнесла она. — ФБР. Вот сука. И что теперь?

— То же, что и раньше, — ответил я. — Только быстрее. Я хочу, чтобы мы уложились в десять минут. Приготовь ключ.

— Я не хочу в тюрьму, Джек.

— Почему? Я думал, ты любишь девочек.

Вивиан промолчала. Она наклонилась вперед и смотрела прямо перед собой, словно мы на полной скорости неслись по американским горкам.

Стеклянный особняк, освещенный первыми лучами солнца, безмятежно сверкал обращенным к морю фасадом. Флагшток по-прежнему был пуст, а «бентли» все так же стоял у гаража, покрытый капельками росы. Я оглянулся на небольшой гостевой домик, где жил Домингес, шофер полковника. Его маленькой белой «тойоты» тоже не было видно, а окна оказались закрыты противоураганными ставнями.

Я объехал обширный гараж и выключил двигатель, после чего достал из-под сиденья пистолет Космонавта. Вивиан не отрываясь смотрела на оружие. На всякий случай я проверил обойму и снова вставил ее на место. Несмотря на пистолет, меня не покидало ощущение безоружности, и выходить из машины не хотелось.

— Давай воспользуемся задней дверью, — предложил я. — Той, что у бассейна.

Вивиан последовала за мной, стуча каблучками по плиткам. Мы быстро прошли вдоль дома по дорожке, обрамленной кустами роз, и оказались на заднем дворе. Я вдруг остановился.

— Что такое? — спросила Вивиан.

Я ожидал увидеть благородно-голубую гладь воды, такую, как несколько дней назад, но бассейн был пуст. Его осушили.

— Видимо, твой отец в ближайшее время плавать не собирается, — заметил я.

Через стеклянные двери мы попали в дом. Сердце отплясывало фанданго. Я взял Вивиан за руку, приложил палец к губам и прислушался, но кругом стояла тишина. Крадучись, как воры, мы быстро прошли по коридору, ведущему к главной лестнице, и я опять вспомнил ту историю, когда поднимался по ступеням с пистолетом в руке. На этот раз было гораздо светлее, но по-своему так же темно. Я подумал, что в жизни ничего не меняется.

Я отогнал эту мысль и повернулся к Вивиан. В ее темных глазах стоял страх. Цоканье каблучков по мрамору действовало мне на нервы.

— Сними туфли, — велел я. — Ты ужасно шумишь.

— Я боюсь твоего пистолета, — напряженно прошептала она. — Ты бы убрал его. Здесь никого нет.

— Извини, но я не верю в спрятанное оружие. Эффект не тот.

Люди на картинах наблюдали, как мы через весь коридор идем к комнате Вивиан. Вроде бы дом пустой, но при таких размерах здания уверенным быть невозможно. Пока Вивиан отпирала дверь, я осматривался.

Мы вошли. Вивиан закрыла дверь, и я обежал глазами помещение, держа пистолет наготове. Дверь шкафа была распахнута, все ящики выдвинуты, повсюду валялись груды одежды. Уильямс, несомненно, обыскивал комнату, а в остальном она выглядела как и несколько дней назад: плюшевый мишка восседал на атласных подушках, сложенных на водяном матрасе, а бронзовый Будда с толстым животом все так же курил сигарету в окружении мертвых цветов.

— Поторапливайся, — сказал я. — Обстановочка тут нехорошая.

Вивиан с туфлями в руках бросилась к кровати, схватила плюшевого мишку, словно провинившегося ребенка, и принялась откручивать его маленькую коричневую голову. Я с изумлением наблюдал, как она летит на пол вместе с туфлями. Вивиан схватила обезглавленного мишку за ногу и начала трясти.

Что-то похожее на серый стручок выпало и подскочило на белом покрывале. Это был один из современных компактных носителей с USB-разъемом. Вивиан протянула руку, но я оказался проворнее и схватил его раньше. Осмотрев устройство, я сунул его в карман.

— Пусть побудет у меня, если не возражаешь.

Я помолчал и добавил:

— Хитро. Я про медведя.

— Мне его мама подарила. Я в нем раньше траву прятала, когда была маленькая.

— Приделай голову на место и пошли отсюда, — сказал я. — Лучше бы никто не узнал, что мы здесь были.

Мы успели спуститься до половины лестницы, когда послышался хруст шин по гравию, которым была засыпана ведущая к дому дорожка. Секунду спустя хлопнула дверь машины. Вивиан, шедшая за мной, замерла. Я обернулся. В ее глазах стоял ужас.

— Кто? — прошептала она. — Уильямс?..

— Возможно. Пошли. Через заднюю дверь.

Мы были уже на первом этаж, когда в дверь позвонили. Мы побежали к бассейну. Босые ноги Вивиан шлепали по мраморным плиткам. Мы бросились к гаражу, за которым я припарковал машину, оставив за спиной полумертвый японский садик. Между домом и гаражом был небольшой зазор. Я выглянул из-за угла и увидел задний бампер черного седана. В некотором смысле я почувствовал облегчение.

— Это не Уильямс, — сказал я. — Это полиция.

— Что теперь? — с отчаянием спросила Вивиан.

— Забрать машину мы не сможем. Даже из ворот выехать не успеем, нас сразу повяжут.

Я посмотрел на волнистый простор океана. Тут мой взгляд упал на волнолом. Он шел позади дома и исчезал за живой изгородью.

— Куда он ведет? — спросил я.

— Недалеко. Он у нас общий с соседним домом, который стоит через три участка.

— Хорошо. Вперед!

Мы побежали туда, где нес свою бесполезную службу белый волнолом. Один приличный ураган, и стеклянный дом полковника превратится в аквариум. Бетонная стена высотой четыре и шириной два фута выполняла исключительно декоративную функцию, но сейчас она была нашим единственным путем отхода.

Я подсадил Вивиан на волнолом и залез следом за ней. На границе участка полковника живая изгородь была продублирована кованой железной оградой, примыкающей к стене. Живая изгородь оказалась слишком широкой, чтобы просто перешагнуть через нее, поэтому перебраться на соседний участок можно было только сбоку, держась левой рукой за прутья ограды. Мне это не составило бы труда, но я сомневался насчет Вивиан. Я велел ей плотно прижаться ко мне и зайти в кусты как можно глубже. Потом протянул левую руку и ухватился за ржавый железный прут. Правой рукой я обнял Вивиан за талию. План был такой — перемахнуть через ограду и оказаться на соседнем пустом участке.

Я вытянул левую ногу и велел Вивиан держать меня сзади за шею. Ее руки дрожали.

— Ты уверен, что у тебя получится? — спросила она.

— Держись.

Я сгруппировался, рассчитывая силы. Вес Вивиан около ста десяти фунтов, и мне придется его удержать в броске над океаном.

— Может, просто сдадимся? — жалобно спросила она.

— Рано.

Я напряг левую ногу и оттолкнулся правой, вытянув ее под углом сорок пять градусов, как ножку циркуля. Вес Вивиан усилил момент вращения. Мы совершили полный оборот вокруг ограды с такой силой, что я едва удержался. Правая нога, описав дугу, отчаянно искала опору на противоположной стороне. Вивиан взвизгнула, когда обе ее ноги повисли в воздухе. Я встал на стену, чуть поскользнулся, но все-таки смог зацепиться. Я с силой развернул корпус, чтобы перебросить Вивиан, и мы оба оказались на соседнем участке. Я шлепнулся спиной в грязь, а Вивиан на меня сверху.

Какое-то время мы лежали молча, потом Вивиан поднялась и стала отряхиваться. Я не смог встать сразу. От падения, да еще и с Вивиан, у меня перехватило дыхание и я вывихнул левое плечо. Я сел и пошевелил рукой. Раздался легкий хруст, и все встало на место.

Но на лице Вивиан, как ни странно, сияла восторженная улыбка.

— Обалдеть, — сказала она. — Я думала, ты меня уронишь.

Я медленно поднялся, поморщившись от боли в пояснице.

— Может, стоило уронить.

Участок, на котором мы оказались, тоже принадлежал полковнику, но пока единственное, чего он добился здесь, — это не дал никому другому купить землю. Он так и не решил, как с ней поступить. Примерно в сотне ярдов от нас, склонившись над кучей мусора, стоял, как динозавр у водопоя, одинокий кран. Левее, ближе к улице и к соседнему дому, тянулся забор из металлической сетки. Бежать босиком Вивиан не могла, на шпильках — тем более, поэтому до ограды мы добирались долго. Потом пришлось шагать вдоль нее почти до следующего особняка, пока в заборе не обнаружилась проделанная кем-то дырка.

Машин на улице оказалось немного, но пешеходов не было совсем, поэтому мы сразу бросались в глаза. Скоро гости, наведавшиеся к полковнику, поедут обратно и обязательно заметят нас. Надо убираться отсюда, и побыстрее. Мы свернули к пляжу. Я постоянно оглядывался в поисках такси, но они, как назло, не проезжали. Я уже начал терять надежду, когда увидел приближающуюся желтую машину. На дамбе запрещено подбирать пассажиров, но на наше счастье водитель-гаитянин устремился к нам, как ястреб, увидевший добычу, посадил в машину и тронулся с места, не дожидаясь, пока захлопнется дверь.

Шофер посмотрел на нас в зеркало заднего вида и с явным одобрением задержал взгляд на Вивиан.

— Вы откуда родом? — спросил он.

— Уэст-Хэлл,[21] Нью-Джерси, — ответил я. — Нам нужна гостиница «Холидей» в Голливуде. Знаете, где это?

— Уэст-Хэлл — это что, реальное место?

— Конечно.

— Дьявол. Он там жить?

— Нет, — ответил я. — Он переехал в Майами.

— Когда он переехать?

— Примерно в одно время со мной.

Гаитянин захохотал. Он решил, что я шучу, хотя мне было не до смеха. Я отвернулся к окну, Вивиан положила голову мне на плечо. Солнечные лучи пробивались сквозь утреннюю дымку. К порту приближался круизный теплоход, на палубе выстроились пассажиры, глазевшие на дамбу, по которой шел поток машин. Если убрать полицию, ФБР и Уильямса, который хочет убить меня, я бы сказал, что начинается симпатичный денек. Я откинулся и позволил себе задремать.

Я очнулся, когда машина свернула к гостинице. Пока я спал, десять миль пролетели так же, как шелковый шарф соскальзывает с плеч стриптизерши, — в одно мгновение. Я разбудил Вивиан и расплатился с водителем. Он выехал обратно на дорогу, удостоив меня лишь беглым взглядом.

В вестибюле было пусто, но небольшой кофейный киоск уже работал. Вивиан потребовала кофе, и мы заказали две чашки вместе с хрустящими кубинскими тостами, жирно намазанными соленым маслом. Мы вышли к бассейну и уселись за столик под бело-зеленым зонтом, пока небо наводило утренний макияж.

— Когда же все закончится, Джек? — спросила Вивиан. — Я так больше не могу. Надоело постоянно бегать.

— Все зависит от твоего отца и Уильямса, — ответил я. — И еще от того, много ли известно полиции. Готов поспорить, что на данном этапе игры их занимает только бизнес полковника. Не сомневаюсь, что за ним давно следят, но федералы, кажется, понятия не имеют, что случилось с Мэтсоном и Дунканом. Надеюсь, они останутся в неведении. Так было бы лучше для всех.

— А с тобой как? — спросила Вивиан.

— Если они поймают Уильямса и спросят о яхте… Есть два варианта: Уильямс либо скажет им правду — в этом случае я проиграл, — либо не скажет ничего. Если бы пришлось делать ставку, я бы поставил на его молчание. Он пойдет на это не ради меня, конечно. Уильямсу глубоко наплевать на всех, кроме полковника. Просто будет меньше сложностей, если он ответит, будто не знает, что случилось с «Каруселью». Я бы поступил так.

Я вынул из кармана флэшку и показал Вивиан.

— А дальше все зависит от этого. Уверен, как только Уильямс получит файлы, они с твоим папашей моментально исчезнут. Растворятся в ночи, пока не найдут дружественную страну, которая поможет им производить «Морфитрекс» или что там еще. Будь я на их месте, я бы свалил на Кубу.

— Почему сразу на Кубу? — удивилась Вивиан.

Я взглянул на океан и увидел пеликана, выхватывающего рыбу из воды.

— По нескольким причинам. Во-первых, близко. Во-вторых, Дункан, приятель Мэтсона, был кубинским шпионом. В-третьих, — довольно пикантная подробность — на Кубе есть фармацевтическая промышленность мирового класса, не хуже, чем у нас. Ну, или почти не хуже. Такой отличный клубный наркотик, как «Морфитрекс», принес бы Кастро кучу денег. Конечно, он не станет участвовать в этом напрямую. Он слишком умен, но можешь не сомневаться, будет управлять как кукловод, на расстоянии.

Я допил остатки кофе. Сахар со дна чашки медленно перетек в рот, как кленовый сироп, и я залпом осушил стакан воды, чтобы смыть резкую сладость.

— Ступай за братом, — сказал я.

— Я думала, ты собираешься поддержать нас с Ником.

— Не ты одна умеешь лгать.

— Но богатство так пошло бы тебе, малыш. А теперь тебе придется работать.

Она произнесла это таким тоном, словно я был пожизненно осужден на оловянные рудники в Боливии.

— А тебе-то о чем беспокоиться? — спросил я. — У тебя же кругленькая сумма на Кайманах.

— Как я получу ее, если Мэтсон мертв? Она же на депоненте. Кроме того, он так и не сказал мне номер счета.

— Ступай за братом. Забудь о деньгах. Нам повезет, если удастся выбраться из этой заварушки живыми.

Вивиан встала, просунула большие пальцы под тоненькие, как спагетти, бретельки платья, подтянула их, потом опустила ровно настолько, чтобы мини-юбка не превратилась в пояс. Каждый раз, как гляжу на нее, понимаю, почему ад остается переполненным.

— Не уверена, что и дальше могу тебе доверять, — сказала она.

— Значит, мы квиты.

Как только двери лифта закрылись, я быстро вышел из вестибюля и направился в интернет-кафе через дорогу. Оно только что начало работать, и парень с сонными глазами двигался, как в замедленной съемке, пока загружал для меня компьютер. Я с техникой обращался плохо, так что пришлось прибегнуть к помощи консультанта. Вдвоем мы перекачали информацию с флэшки, добытой в комнате Вивиан, и вложили ее в письмо, которое я с коротким пояснением отправил Сюзан. Думаю, при встрече с федералами такой туз в рукаве мне пригодится.

Десять минут спустя я вернулся в гостиницу. Я прошел мимо консьержа к кофейному киоску, предполагая, что Ник и Вивиан уже там. Мой план был прост. Я найду Уильямса, расскажу все как есть и попытаюсь убедить его, что они с полковником без помех могут уехать. Я не собирался строить из себя героя или сдавать кого-то полиции. Из-за приключений в «Кроме» мне и так грозят неприятности. В конце концов Хакбарт наверняка вычислит, что я связан с полковником, но вряд ли станет вникать в тонкости. Он постарается меня расколоть, но не особо усердно. Вивиан и Ника, вероятно, даже допрашивать не станут. Сейчас для меня имело значение только одно — чтобы Уильямс с полковником свалили куда подальше и больше не попадались на глаза.

Столик, за которым сидели мы с Вивиан, пустовал, поэтому я вызвал лифт и поехал на шестой этаж. Табличка «Не беспокоить» на двери Ника уже не висела, и я направился дальше по коридору, думая встретить их в нашем номере. Я не стал стучать и вставил карточку в щель замка. Мигнул зеленый огонек, и я вошел. Из-за закрытой двери в ванную доносился шум воды. Из коридора был виден край кровати и ноги Вивиан. Я решил, что она снова заснула, но, когда приблизился, заметил, что из уголка ее рта стекает струйка крови.

Шум воды стал громче. Я скосил глаза, ожидая увидеть Ника. Мысль о том, чтобы вытащить пистолет, даже не пришла мне в голову. Но это был не Ник. Это был Уильямс. Он довольно улыбнулся, наставив на меня револьвер. Мне ничего не оставалось, кроме как стоять, слушая свое дыхание.

— Брось пистолет на кровать. Ник сказал, ты вооружен, так что не спорь.

Я сделал, как он велел. Уильямс поднял пистолет.

— Ты хороший пловец, Джек.

Он продолжал улыбаться.

— Лучше, чем я думал. Теперь стой и не шевелись.

Я взглянул на Вивиан.

— Что ты с ней сделал? — спросил я.

— Вколол снотворное, — ответил Уильямс. — Конечно, сначала пришлось врезать шлюшке. Надо было почаще бить ее. Ладно, хватит. Полагаю, у тебя есть кое-что, принадлежащее мне.

— Ты хотел сказать — полковнику.

— Какая разница.

— Где Ник? — поинтересовался я.

— Давай сюда.

Я вытащил «стручок» из нагрудного кармана и бросил, но так, чтобы Уильямсу неудобно было ловить. В то же мгновение я кинулся на него. Одной рукой я схватил его за запястье, другой — за толстую, мускулистую шею. Уильямс влетел в стену, зеркало над комодом упало и разбилось, осыпав его осколками. Я удерживал его буквально одну секунду. Затем он медленно и неумолимо начал на меня давить. Я отпустил его шею и ударил открытой ладонью в нос, так что вся кровь брызнула на меня.

Он стукнулся головой, его затылок отскочил от стены, и он использовал инерцию, чтобы боднуть меня. От боли я ослабил хватку на его запястье. Он вырвал руку и заехал мне рукоятью пистолета в висок. Удар был несильный, но я инстинктивно уклонился, и в этот момент Уильямс согнулся в замахе и впечатал свой огромный кулак мне в солнечное сплетение.

Внутри как будто разорвалась бомба, и я, согнувшись, упал на колени. Я потянулся к пистолету, но рука блуждала, как слепой без трости. Уильямс засветил мне в подбородок, и я рухнул навзничь на ковер. Я попробовал встать, но не успел даже приподняться на локтях, как он стиснул мне горло так, что перехватило дыхание. Я инстинктивно вцепился в его предплечья, но Уильямс приставил дуло к моему лбу, и я разжал руки.

Я услышал, как хлопнула дверь ванной. Ник вошел в комнату и удивленно уставился на нас. Затем с возрастающим недоумением перевел взгляд на Вивиан, распростертую на кровати.

Уильямс, не убирая руки с моего горло, поставил меня на ноги. Вздувшаяся синяя вена на шее пульсировала, как река во время половодья. Не знаю, что за анаболики он жрет, но действуют они прекрасно. Когда я выпрямился, он толкнул меня на кровать. Затем направил револьвер мне в пах и, не оборачиваясь, спросил у Ника:

— Подогнал фургон?

— Он в паркинге, на верхнем этаже, как ты и просил, — ответил Ник с готовностью бойскаута, мечтающего заработать наградной значок.

Пока Уильямс вытирал кровь из носа краем простыни, я помассировал горло, и к голосовым связкам вернулась чувствительность.

— Значит, ты переметнулся на другую сторону, — сипло сказал я Нику. — Очень жаль. Ты начинал мне нравиться.

Ник оглядел меня с головы до ног и самодовольно улыбнулся.

— А чего ты ждал? — спросил он. — Что я свяжусь с таким неудачником, как ты? Будь добр, смотри на вещи трезво.

— Пошли, — сказал Уильямс.

Он взглянул на часы, не сводя с моей промежности дула револьвера.

— Я знаю, о чем ты думаешь, — обратился он ко мне. — Ты думаешь, раз пистолет без глушителя, то я не рискну стрелять. Но взвесь все как следует. И медленно вставай.

Я поднялся, и Уильямс снова приставил мне револьвер к голове.

— Где полковник? — спросил я. — Я хочу с ним поговорить. Он должен мне денег.

— Занятно, — отозвался Уильямс. — Ему тоже не терпится с тобой повидаться. Так, поднимай шлюху. Мы уходим.

Ник бросил взгляд на сестру.

— С ней все в порядке?

— Тебе-то что, придурок несчастный? — рявкнул Уильямс. — Заткнись и открывай дверь, черт тебя подери! От вас обоих и так неприятностей по горло.

— Господи, — пробормотал Ник. — Кричать-то зачем?

Я наклонился и взял Вивиан на руки. Я еще не отошел от побоев, ноги были как ватные, но все-таки я сумел выпрямиться. Весила она фунтов сто, не больше, но я чувствовал себя как на, Юпитере — те же проблемы с повышенной гравитацией.

Наблюдая за моими ухищрениями, Уильямс ухмыльнулся.

— Что случилось, Вонс? — поинтересовался он. — Слабó донести?

Я с трудом прошагал мимо Ника, надеясь, что горничная в коридоре заметит нас и вызовет администратора, но снаружи оказалось пусто. Ник распахнул дверь на лестницу. Уильямс шел последним, я — в середине. Вивиан безжизненно висела у меня на руках, да и я чувствовал себя немногим лучше. Дважды мне пришлось останавливаться, чтобы передохнуть. Оба раза Уильямс подталкивал меня в спину револьвером.

Ник поставил фургон рядом с дверью в гараж, за что я был ему благодарен. Пока я тащил Вивиан на три этажа вниз, чертовски разболелась спина. Ник открыл машину и отступил в сторону. Я бережно опустил его сестру на заднее сиденье. Никогда в жизни я так не радовался, выпуская из рук красивую женщину.

Затем Уильямс приказал положить руки на машину.

Не знаю, кто воткнул мне иглу, но, ощутив укол под левую лопатку, я подпрыгнул. Я не был уверен, у кого револьвер. У Ника или у Уильямса — неважно. Я вслепую ударил левой ногой и понял, что попал. Развернувшись, я бросился бежать. Краем глаза я отсек, как Уильямс пятится и размахивает руками, пытаясь удержать равновесие, а Ник в ужасе наблюдает за этой сценой.

Я успел пробежать футов двадцать, когда почувствовал, что снова очутился на Юпитере. Я как будто прорывался сквозь болото. Ноги стали исчезать, словно стирались в процессе бега. Я споткнулся, упал и снова поднялся. Сзади приближались тяжелые шаги. Кто-то схватил меня и сильно ударил. Изо всех оставшихся сил я заехал ему в голову, но руки тоже исчезли, и я почувствовал, что проваливаюсь в бездонную пропасть.

Когда я открыл глаза, стояла ночь. Звезды на чистом небе сияли, как улыбки ангелов: далекие, но такие добрые! До них сотни световых лет, и с такого расстояния они могут лишь напоминать о своем существовании. Я улыбнулся звездам. Как хорошо! Созвездия начали приобретать очертания. Это, наверное, Марс с его розоватым свечением. А это меч Ориона в длинных ножнах из света.

Я лежал на спине, но тела не чувствовал. Я словно плыл в пространстве.

Вот кто-то начинает говорить, но не словами, а образами. Вот красивая черноволосая женщина. Ее губы двигаются, но ничего не слышно. Вот надо мной склоняются трое мужчин, а женщина треплет меня по щеке. Я знаю их всех. Я улыбаюсь им. Они не такие красивые, как звезды, но гораздо ближе.

Затем один из мужчин — самый крупный — нависает надо мной, и я чувствую жжение на лице. Тут я сразу вспоминаю, кто я такой, и понимаю, что мой странный сон — реальность.

— Очнись, Джек, — сказала Вивиан.

Она на коленях стояла рядом, как медсестра у постели больного.

Я посмотрел на нее, потом на трех мужчин неподалеку. Тот молодой, по всей видимости, мой приятель Ник. Так. Другой накачан анаболиками, это, конечно, Уильямс. Так.

Третьим должен быть полковник. Так.

Девушка — Вивиан. Я оглядел ее. Недурна.

Остаюсь я. Я Джек. Джек Вонс, личный тренер маньяков и шизофреников. Бывший полицейский и убийца полицейского. В перечень моих хобби входит топить яхты, находить трупы и убегать от стражей порядка. Отличный способ поддерживать форму. Куда интереснее, чем йога или тайцзи, точно вам говорю.

Каким-то безумным образом реальность стала принимать знакомые очертания.

Ноги начали слушаться, и я с трудом встал. Вивиан помогала мне. Я огляделся. Глубокая ночь. Мы стояли на берегу ярдах в двадцати от океана рядом с длинным деревянным причалом. Домов поблизости не было, но я догадался, что мы неподалеку от Эйджвотера. Я смахнул песок с одежды и кивнул полковнику. Тот был одет в черный тренировочный костюм и походил на поджарого опрятного пенсионера, вышедшего на утреннюю пробежку. Он улыбнулся в ответ так, словно случайно обнаружил меня валяющимся на пляже.

— Мы уже начали беспокоиться, — сказал он.

В его голосе звучало подлинное сочувствие. Довольно забавно, учитывая тот факт, что Уильямс снова направил на меня ствол.

— Я боялся, что Рудольф переборщил с дозировкой.

— Ага, — понимающе произнес я. — Не дай бог, вышел бы конфликт с законом.

Лицо у меня тоже было в песке, и я стал отряхиваться. Уильямс сделал шаг назад, но он напрасно беспокоился. Голова слишком кружилась, чтобы я смог предпринять хоть что-нибудь героическое.

Ник сделал последнюю затяжку и щелчком выбросил окурок.

— Так и остался дураком, — бросил он.

— Заткнись, — отрезала Вивиан. — Он нас всех спас. Правда, папа?

— Ну вот, — заметил я. — Семейка Партридж снова в сборе.

— Долго еще ждать катера? — спросил Ник. — Я не собираюсь торчать тут всю ночь, слушая, как этот идиот отпускает свои тупые шуточки.

Я посмотрел на Уильямса.

— А слабо без пистолета? — усмехнулся я.

— Тебе хоть так, хоть так слабó, — ответил Уильямс. — Что я и доказал в гостинице.

— Ну, что будем делать? — поинтересовался я. — Могу я идти?

— Мы с детьми пришли к соглашению, — заявил полковник.

— Я под ним еще не подписался, — раздраженно буркнул Ник, глядя в сторону океана.

Я проследил за его взглядом. С запада на хорошей скорости приближалось какое-то судно. Уильямс тоже его заметил. Он бросил взгляд на часы.

— Что за соглашение? — спросил я.

— Моя дочь поедет с нами, а в обмен Уильямс отпустит тебя. Через месяц-другой он присоединится к нам на новом месте, когда убедится, что мы в безопасности.

— И что это за место, Энди? Гавана?

Полковник улыбнулся.

— Джек, я человек бывалый. Один дом не хуже другого — если у тебя есть деньги, чтобы позволить себе приличное жилье. А с тобой все довольно просто. Держи язык за зубами, и все дела. У тебя лежит пятьдесят штук на черный день. Это ли повод для грусти?

— Сделайте одолжение, полковник, — попросил я. — Спросите там у Фиделя, не нужен ли ему личный тренер? По-моему, он немного растолстел.

Ник закатил глаза.

— Я больше не вынесу. Я иду на берег, подожду там.

Гордым шагом он направился к длинным деревянным мосткам. Я проводил его взглядом и увидел огни приближающегося прогулочного катера.

— А если она решит не ехать с вами? — спросил я.

— Я должна, — ответила Вивиан. — Не волнуйся. Когда все устроится, я вернусь, и мы снова сможем быть вместе.

— Жду с нетерпением, — сказал я. — В последнее время мы не скучали вдвоем.

Катер сделал широкий разворот и, выключив двигатели, подошел к пристани. Довольно небольшое судно, но до Кубы доплыть сможет.

Уильямс посмотрел на часы.

— Молодец. Минута в минуту.

В это мгновение на узком въезде на пляж показалась машина. Похоже, здесь ее ждали, поскольку никто не выказал удивления. Это был черный «шевроле-импала-цирка» шестьдесят восьмого года с белыми дисками на шинах, тонированными стеклами и узором на капоте в виде воловьих рогов. Из машины вышли двое. Один был Домингес, шофер полковника, другой — длинноволосый парень лет двадцати в грязной белой майке, приоткрывавшей украшенный татуировками торс. Молодой человек открыл багажник и достал два потрепанных чемодана. Они с Домингесом сжали друг друга в объятиях, после чего младший сел в машину и уехал.

Домингес наблюдал за «импалой», пока она не скрылась за поворотом, затем взял чемоданы и медленно зашагал к нам. Он шел с явным трудом и выглядел еще хуже, чем несколько дней назад.

— Куда собираешься, Рафаэль? — спросил я. — Часом, не в провинцию Сантьяго?

— Много болтаешь, — сказал Уильямс.

Домингес посмотрел на меня грустными больными глазами.

— Прощай, Джек. Не думаю, что мы увидимся когда-нибудь, — сказал он. — Желаю тебе всего наилучшего.

Я поблагодарил. Домингес мрачно кивнул и не спеша направился к катеру, держа в каждой руке по чемодану так, словно ему необходим был балансир. Он ехал домой умирать.

— Пора на борт, полковник, — сказал Уильямс. — Мы и так здесь слишком долго торчим.

— Придержи его, пока мы не отчалим, — велел полковник. — Потом отвези домой.

Уильямс едва заметно улыбнулся.

— Ясное дело, — ответил он. — До порога, как такси.

— А что насчет пятидесяти штук, которые вы мне должны? — спросил я.

— Я дарю тебе жизнь, — высокомерно бросил полковник. — Так что мы в расчете.

Ветер усиливался. Через плечо полковника я видел, как Ник поднимается на катер. Вивиан обняла меня, поцеловала в щеку, но я не ответил. Я не мог выбросить из памяти улыбку Уильямса, когда босс приказал ему отвезти меня домой.

Я внимательно посмотрел Вивиан в глаза, стараясь понять, знает ли она что-нибудь о моей дальнейшей судьбе, но ничего не увидел. Может, она подозревает о том, что случится, а может, нет. Она вдруг заплакала.

— Нам надо идти, дорогая, — тихо произнес полковник.

Вивиан вытерла глаза тыльной стороной ладони и подошла к отцу. Он обнял ее за плечи, и они направились к пристани. Пройдя несколько шагов, Вивиан вырвалась и подбежала ко мне. Обвив мою шею руками, она крепко поцеловала меня в губы. Уильямс бесстрастно наблюдал.

— Я люблю тебя, — сказала она. — Ты ведь знаешь это, правда?

— Конечно, — ответил я. — Ну давай иди. Позвони, как сможешь. Со мной все будет отлично. Может, мы даже выпьем по паре кружечек пива. Правда, Уильямс?

Вивиан оглянулась на него.

— Обязательно.

На этот раз Уильямс не улыбнулся. Голубые глаза смотрели жестко, как два алмазных сверла.

Вивиан вернулась ко мне. Она дотронулась пальцем до шрама на моей щеке и провела по нему. Знакомый жест. Я вспомнил, как она впервые сделала это — когда я рассказал ей о перестрелке в Нью-Йорке. Этим движением она всегда хотела сказать, что понимает мои угрызения совести и то, почему я не удалил этот шрам и никогда не удалю. Я заявил тогда, что некоторые шрамы стоит сохранять.

Я посмотрел на пристань. Силуэт ее отца походил на тень, почти неразличимую на фоне катера. По борту судна едва заметно вырисовывались очертания удочек для глубокого лова.

— Пока, малыш. — Я постарался улыбнуться.

Вивиан в последний раз взглянула на меня с отчаянием, затем повернулась и побежала к катеру. Через несколько секунд она тоже стала тенью. Глухо взревев двигателями, судно описало широкий круг и направилось в открытое море. Я смотрел, как катер уменьшается в размерах на фоне ночного неба.

Уильямс и не думал провожать взглядом катер, он пристально наблюдал за мной.

— Так что, пойдем возьмем по пиву? — спросил я. — Не знаю, как тебя, а меня мучает жажда.

— Неплохая мысль.

Уильямс сделал короткое движение револьвером.

— Давай только прогуляемся вон к тем дюнам.

— А почему не застрелить меня прямо здесь? — спросил я.

Он улыбнулся.

— Кто сказал, что я хочу тебя застрелить? Шагай давай.

До дюн было ярдов пятьдесят. Покрывавшие их стебли овса колебались на ветру, как волосы русалок. Под ногами хрустел плотный песок. Пока мы шли, Уильямс держался позади.

— Стой, повернись, — велел он.

Я обернулся как раз в тот миг, когда кулак Уильямса ударил мне в лицо. Упав навзничь, я проехал несколько футов на спине. Полежав, пока не стихли искры перед глазами, я перевернулся на живот. Судя по количеству крови, нос был сломан.

— Вставай, — раздался голос Уильямса. — Мы только начали.

Я с трудом сел. Несколько мгновений передо мной стояли два Уильямса, оба одинаково одетые, огромные и уродливые. Я дождался, пока они не слились в один силуэт. Тут я заметил, что он больше не держит в руке револьвер, и одновременно с болью до меня дошло, что он задумал. Он решил убить меня голыми руками.

— Вставай, — повторил он. — Я даю тебе шанс. Победишь — свободен. Проиграешь — умрешь.

Я утер рот тыльной стороной ладони. Вся рука оказалась в крови, как в последнем раунде боя профессионалов.

— У меня есть идея получше, — сказал я. — Может, просто уйдешь?

Уильямс промолчал, он просто стоял и смотрел на меня сверху вниз, словно я уже умер. Я медленно поднялся на ноги. Я понимал, что, даже находясь в лучшей форме, не смог бы одолеть его, и дело не только в анаболиках. Его обучали лучшие мастера, к тому же он псих. Я же, в свою очередь, был малость покалечен, накачан наркотиками и сильно обезвожен. Если меня забьют насмерть — это благороднее, чем если меня пристрелят, как собаку, зато гораздо больнее.

Я выпрямился и взглянул ему в глаза. Кровь из носа заструилась по подбородку. Солоноватый привкус на губах вызвал у меня приступ ярости — ярости, но не глупости. Я сделал шаг вперед и притворился, что пошатнулся. В ту же секунду Уильямс бросился на меня, одним прыжком преодолев разделявшие нас восемь футов.

Когда он ударил, я, как пьяный матадор, ушел в сторону, левой рукой отводя удар, словно ветку дерева. Я почти упал, но, пропустив Уильямса, лягнул его под колено. Удар был далеко не сильным, но заставил его покачнуться и потерять равновесие. Думаю, он сразу же восстановил его, но это было неважно. Когда он развернулся, я уже мчался вдоль пляжа во все лопатки.

Я ожидал услышать звук выстрела, но за спиной раздавался только громкий топот. Пальцы Уильямса задели мое плечо, но ухватить не смогли, однако я понимал, что если споткнусь, то мне конец. Не будь песок так плотно утрамбован, он бы уже догнал меня.

Люди часто не понимают, насколько быстро могут бегать на короткие дистанции такие качки, как Уильямс. Те же мышцы, что позволяют штангисту поднять над головой четверть тонны, способны придать ему скорость спринтера, весящего на сто фунтов меньше. Я слышал, как Уильямс приближается, тяжело дыша. Его пальцы снова царапнули мне плечо, и тогда я рванул вправо, к мягкому, влажному песку у самой линии прибоя. Оглядываться не было нужды, я и так слышал, что Уильямс бежит слева от меня.

Он начал отставать, но по-прежнему находился слишком близко. Стоит оступиться, и он меня догонит. Максимально возможной скорости мы достигли через тридцать ярдов, остается только вопрос, кто из нас первым замедлит. Когда мышечная клетка начинает вырабатывать молочной кислоты больше, чем может нейтрализовать, мускулы теряют работоспособность. Начинается усталость, спазмы, и дальше все решает простая биохимия. Есть еще один факт, на который я рассчитывал: чем сильнее и мощнее человек, тем больше он проигрывает в плане выносливости. Я всецело полагался на это уравнение жизни и смерти.

Уильямс продолжал бежать. Я подумал, что дело в «Морфитрексе», не иначе. Даже анаболики не могут позволить человеку его габаритов и возраста столь долгое время развивать подобную скорость. Меня же толкал вперед выброс гормона, созданного самой природой. Называется он адреналин, и в моменты крайнего возбуждения это лучший наркотик в мире. Прикрепленные к почкам маленькие желёзки изнемогали, вырабатывая его, и я чувствовал, как движения становятся более плавными. Казалось, увеличился объем легких — энергосистема организма готовилась к неизбежному переключению на использование в качестве топлива кислорода. Так преодолевают марафонские дистанции. Можно бежать часа два, пока не израсходуется весь сахар в мышцах и ты не «упрешься в стену». Плохо, что при таком режиме нет места высоким скоростям, и я уже чувствовал, что замедляюсь.

Наказание Господне преследовало меня еще ярдов сто, но уже не так быстро, более того, я перестал слышать его дыхание. Убедившись, что впереди полоса гладкого песка, я обернулся. Уильямс теперь отставал на шестьдесят или семьдесят ярдов. Он продолжал бежать, но загребал ногами фонтаны песка и вилял из стороны в сторону. Голова его была опущена, как у пьяного, который ищет, где бы упасть. Пробежав еще двадцать ярдов, я снизил скорость, чтобы выровнялось дыхание. Нужно сохранить немного сил для развязки.

Я остановился и стал ждать. Уильямс ускорился. Я поднял обломок коралла и швырнул в него. Увернувшись, он кинулся вперед. Сил, по моим прикидкам, у него оставалось немного. Он был злобным маньяком, с фантастической силой воли, но справиться с истощением организма ему не по плечу. Ему недоставало кислорода, а быстро компенсировать эту нехватку невозможно. Я подпустил его на двадцать ярдов и снова бросился бежать. Я нарочно замедлял бег, чтобы его не оставило безумное желание забить меня насмерть. И всякий раз, как он приближался, я снова увеличивал расстояние между нами.

Я оглянулся. Вовремя — он отставал от меня на каких-то двадцать ярдов. Он вложил все в последний рывок, но был обессилен и изнурен. У меня на глазах он упал на колени, как будто хотел вознести молитву. Я остановился и позвал его. Он поднял глаза, с трудом встал, споткнулся и снова рухнул. Я повернулся к нему лицом. Нас разделяло ярдов шестьдесят — меня и эту бледную тень былого величия. Можно поносить Уильямса какими угодно словами, но кодекс самурая в его лысой голове сидит крепко.

Изо всех оставшихся сил я побежал к нему. Мир по бокам смазался и превратился в разноцветные полосы, как на акварельной палитре. Я не чувствовал, как ноги касаются песка. Рот был полон крови, моей крови, и это приводило меня в бешенство.

Уильямс поднял голову, но слишком поздно, потому что я уже взлетел в прыжке, подобрав колени к груди, и, распрямляя ноги, выбросил пятки вперед. Я не мог этого предположить, но в тот момент, когда я нанес удар, Уильямс повернулся лицом вполоборота ко мне. Раздался жуткий хруст, какой издает корабельная мачта, ломаясь пополам. Он повалился навзничь. Я шлепнулся животом о песок, и у меня перехватило дыхание. Левая рука до плеча совершенно онемела. Должно быть, какой-то мелкий камушек попал мне в выход локтевого нерва. Помогая себе единственной здоровой рукой, я как мог быстро встал на ноги и подошел к лежащему Уильямсу.

У его ног на песке лежал револьвер. Должно быть, он находился в кобуре на лодыжке и вывалился, когда Уильямс упал. Почему старый черт не попытался застрелить меня? У тридцать восьмого калибра, конечно, невеликая дальность, к тому же стрелять пришлось бы в темноте и на бегу, но он даже пробовать не стал! Таков Уильямс. Он решил оставаться львом до конца. Возможно, поэтому я сейчас жив, а он мертв. Я поднял револьвер и открыл барабан. Золотистые заклепки гильз подмигнули мне в слабом свете.

Уильямс еще дышал. Я направил револьвер ему в голову. Он разлепил глаза, но смотрел не на меня. Невидящий взгляд был прикован к звездной бездне. Все лицо залило кровью. Мощная грудь поднялась раз, другой, затем опустилась и застыла. Звучит жутковато, но в данных обстоятельствах его смерть казалась мне почти естественной. Такая уж мрачная полоса наступила в моей жизни. В руке я держал заряженный револьвер, у моих ног лежал покойник, а я не испытывал ни малейшего потрясения. И удовлетворения, впрочем, тоже. Я вообще не испытывал никаких эмоций.

Еще минут пять я просидел у тела Уильямса, держа его на прицеле, пока не убедился, что он не притворяется. Затем проверил пульс, приложив палец к сонной артерии на толстой, как ствол, шее. Точно мертв. Я обыскал его карманы, нашел бумажник и закопал в дюнах под кустом травы. Сейчас помимо еды и отдыха мне нужно время, и чем дольше полиция будет опознавать труп, тем лучше для меня.

С телом Уильямса больше ничего не имело смысла делать, и я зашагал прочь. Я совершенно обессилел, но нужно было сваливать как можно скорее. Наступит утро, кто-нибудь выйдет на прогулку или пробежку вдоль пляжа, увидит труп и вызовет полицию. Те отвезут Уильямса в морг, но без документов. Им понадобится несколько дней, чтобы идентифицировать его личность. Они, вероятно, снимут отпечатки пальцев. Насколько я знаю, Уильямс раньше не привлекался, но отпечатки приведут к его военному личному делу. В конце концов выяснится его связь с полковником, но не со мной, я надеюсь.

Я подошел к воде и постарался смыть кровь. Я не сомневался, что выгляжу как всадник Апокалипсиса. Будет нехорошо, если кто-нибудь запомнит, как человек с окровавленным лицом выходил с пляжа неподалеку от места, где на следующий день нашли мертвеца. Однако кровотечение из носа остановить не так-то просто, особенно на ходу, поэтому не оставалось другого выбора, кроме как подождать, пока оно не прекратится само. Я прошагал по песку на юг примерно милю. Остатки энергии внутри мерцали, как вышедшая из строя люминесцентная лампа, готовая погаснуть в любую секунду. Я так выдохся, что почти не мог передвигаться, но заставлял себя тащиться вперед, пока не добрел до места для пикника за дюнами. Там стояла решетка для барбекю и несколько старых деревянных столов. Я растянулся под деревом, чтобы передохнуть несколько минут. Я надеялся к тому же, что перестанет идти кровь из носа. Таков был мой план, но пересмотреть я его не успел, так как моментально заснул.

Проснулся я оттого, что в глаза било солнце. Во рту стояла сушь, как в Сахаре, но по крайней мере прекратилось кровотечение. Чтобы удостовериться, я подошел к воде и ополоснул лицо. Я неуверенно потрогал нос. Тот оказался более плоским, чем обычно, и ужасно болел, но, кажется, все-таки не был сломан. Я оглядел пляж и увидел старика, бредущего в мою сторону с металлоискателем в руках. Он водил прибором из стороны в сторону, опустив голову, как человек, потерявший ключи от машины. Я снял рубашку и стал ждать, пока он пройдет мимо. На меня он даже не посмотрел. Все его надежды были похоронены в песке.

По тому, где находилось солнце, я прикинул, что сейчас семь или восемь часов утра. Труп уже наверняка обнаружили, а значит, пора уходить. Вопрос: куда? И тут я понял, что мне совершенно некуда идти, разве что домой. Больше ничего в голову не лезло. И пусть меня ищет полиция. Мне было все равно, я слишком устал.

Я поднялся на улицу, идущую параллельно пляжу, и нашел табличку с ее названием. Оказалось, что я немного севернее городка Дания-Бич. Я заглянул в ресторанчик и заказал яичницу с ветчиной, кофе и кувшин воды. В дальнем углу на диванчиках сидели двое полицейских средних лет и поглощали завтрак, не обращая на меня никакого внимания. Официантка обходилась со мной так, словно я выглядел абсолютно нормально, даже назвала меня «дорогуша», подливая кофе. Пища немного восстановила силы, хотя жевать было больно, особенно ветчину. Когда я допил третью чашку кофе, то начал думать, что смогу добраться до дому, не свалившись по дороге.

Полчаса спустя я шагал на юг по трассе № 1, чувствуя себя более-менее нормально, и высматривал телефон-автомат, чтобы вызвать такси. Наконец я обнаружил работающий аппарат на заправке и через десять минут уже ехал в направлении Майами-Бич. Неплохо поел, плохо отдохнул — короче, готов обратно в тюрьму. Должно быть, я уснул, потому что в следующее мгновение обнаружил, что водитель будит меня.

— Трудная ночка? — ухмыльнулся он.

Его русский акцент был густым, как белый соус.

— Очень трудная, — согласился я.

Лицо снова начало болеть так, что хотелось ампутировать его при первом удобном случае. Я вручил шоферу двадцать долларов и сказал, что сдачи не надо.

— Надеюсь, она того стоит, — сказал он, — Дружище, ты паршиво выглядишь.

— Мне все об этом твердят. Я уже начинаю верить. Стоит ли она того? Спроси через месяц. Тогда отвечу.

Мой хозяин Стернфелд стоял у крыльца, когда я с трудом вылез из такси. Как обычно, он опирался на хромированный костыль. Пришлось подойти в упор, прежде чем старик узнал меня. Близоруко прищурясь, он окинул меня взглядом и покачал головой.

— Выглядишь как ходячий мертвец, — сказал он.

— От вас особенно обидно такое слышать.

— Ты где, черт возьми, пропадал? Я видел тебя вчера по телевизору. Тут тебя разные люди ищут, малыш.

Я поставил ногу на первую ступеньку и бросил через плечо:

— Это недоразумение. Оно исчерпано.

Я сам себе не верил. Казалось, нарушен божественный закон, гласящий, что волна, которую ты однажды поднял, рано или поздно возвращается. Я смотрел на облупившийся фасад «Герба Ланкастера», будто на Стену плача. Потребовалась долгая страшная ночь, чтобы я смог с теплотой взглянуть на него. Но как я уже говорил, для каждого рай выглядит по-своему.

— Ты задержал квартплату, — сказал Стернфелд. — Как обычно.

— Меня никто не искал в последнее время? — спросил я.

— Полицейские, пару дней назад. В штатском, но со значками. Я сказал им, что ты смылся, не заплатив. По-моему, они были не шибко разочарованы.

— Они обыскали квартиру?

Я сразу вспомнил о пятидесяти «штуках» под раковиной. Объяснить их наличие было бы затруднительно.

— Они обыскали ту, которую я показал, — двести четвертую, — лукаво улыбнулся Стернфелд. — Соседнюю. Но пустую.

Он пожал плечами.

— Что я могу сказать? Наверное, у меня старческое слабоумие.

— Зачем вы это сделали? Вам грозят неприятности.

— Потому что они понравились мне даже меньше, чем ты.

— А кроме полицейских никто не заглядывал? — спросил я.

Стернфелд обиженно поерзал костылем по асфальту.

— Черт побери, я похож на консьержа? Ты не ответил по поводу квартплаты. Не думай, что я не заметил, мистер умник.

— Бросьте, Стернфелд. Мы, ньюйоркцы, должны держаться вместе. Получите вы свои деньги.

— Ладно, чертяка. Пару дней назад заглядывал здоровый верзила и спрашивал тебя, но он мне не понравился, и я сказал, что ты переехал. Вылитый фашист, мать его. Друг, что ли?

— Нет, что вы.

Я оглядел Стернфелда. Старику сто лет в обед, у него все возможные болячки, кроме проказы, но время так и не смогло пригвоздить его к земле. Он работал таксистом в Нью-Йорке, за несколько лет накопил денег на собственную машину, а потом еще на девять. Десять лет назад после смерти жены он переехал во Флориду и купил «Герб Ланкастера». Во Вторую мировую он воевал в Северной Африке и с тех пор носил в правом плече кусок шрапнели. Если вы думаете, что старик ворчит на меня, посмотрели бы вы, как он разговаривает с людьми, которые ему действительно не нравятся.

— Ну, чего уставился? — спросил он.

— Да нет, ничего. Как вы себя чувствуете?

Он сплюнул в кусты.

— Отлично. Только что звонила младшая дочь, сказала, что она теперь лесбиянка, но я уже так стар, что мне просто насрать. К тому же у меня полно внуков — и все как один полудурки. А вообще все путем.

— Слушайте, — сказал я, — я сейчас поднимусь к себе и пару недель посплю. А потом мы с вами совершим ночной налет на Лас-Вегас, пройдемся по забегаловкам и сыграем в «очко». Вы, наверное, уже устали от бинго.

Стернфелд оживился.

— Звучит заманчиво, — ухмыльнулся он. — Вот будет потеха, если все, кого я знал в Вегасе, еще живы. Кстати, про квартплату не забудь, хрен лохматый.

— Я слышал. Завтра, ладно? Мне просто надо поспать.

— Ну, спи. Мне-то что. Только не помри раньше, чем заплатишь.

С этими словами он развернулся и, постукивая костылем по тротуару, поковылял прочь.

Я достал запасной ключ, который держал под кондиционером, и открыл дверь номер 206. Все вещи стояли на прежних местах, и я был рад своему возвращению. Впрочем, приятно и то, что я вообще жив. С полок смотрели книги, мои старые друзья: Монтень и Данте, Шекспир и Микки Спиллейн — вся классика. Я прошел в крошечную кухоньку и улыбнулся грязным тарелкам в раковине. Их вид был мне странным образом приятен: значит, человек оставил дело незаконченным, но завершить его еще не поздно. В холодильнике обнаружилась упаковка из шести банок пива, и я подумал, что в самом деле достиг земли обетованной. Неизвестно, правда, сколько оставалось жить моему оазису.

Я вернулся в комнату, выдернул из розетки телефон и прикрыл жалюзи. Включил кондиционер и поставил потолочный вентилятор на медленную скорость, чтобы поступающий свежий воздух неспешно кружился по комнате, как соломинка в стакане. Потом сел на диван, откупорил пиво и расслабился. Мне было хорошо. Весь фокус в том, чтобы не думать. Я положил револьвер Уильямса под диванную подушку, откинулся и стал ждать, не нарушит ли что-нибудь мой покой.

«Пусть приходят, — думал я. — Мне безразлично, придут за мной или нет».

Но в глубине души я надеялся, что если придут, то не сегодня и не завтра. Тогда я успею допить пиво, а может, даже открою еще. Я не звал неприятности, мне было просто наплевать. Это долгое сумасшедшее лето закончилось, и я слишком устал, чтобы думать. Пусть приходят.

Следующие полтора дня я провел навеселе, не выходя из дома и заказывая еду по телефону. Вид у меня, должно быть, оставался безумным, поскольку никто из посыльных не смотрел мне в глаза, а один даже убежал, не взяв чаевые. Вот что происходит, когда перестаешь бриться. Во вторник вечером меня захлестнуло такое раздражение, что я понял — надо прогуляться. Я обул «найки», натянул шорты и открыл заднюю дверь. Влажность понизилась, а с севера дул неожиданно холодный ветер. Было девять часов. Я вышел на улицу и стал ждать выстрела. Когда его не последовало, я побежал. Обычно я занимаюсь на пляже, но в последнее время мне хватило пробежек по песку. Кроме того, у воды довольно темно, и нет смысла испытывать судьбу.

А в среду в семь утра позвонила Сюзан. Говорила она сухо и спокойно, просто передавала информацию, никаких чувств, никакого волнения в голосе. Она сообщила, что заедет за мной в восемь тридцать. Если бы ее услышал посторонний, то подумал бы, что мы не знакомы. Может, так и есть? Я принял душ и извлек из шкафа свой единственный костюм. Это была изящная пара цвета хаки, я всего один раз ее надевал. Костюм оказался немного помят, но мне же не на собеседование идти, так что я надел светло-голубую рубашку и дополнил наряд черным галстуком, который все-таки удалось обнаружить после долгих поисков.

Когда я вышел, машина Сюзан уже стояла перед домом. Небо было затянуто облаками, на мостовой блестели лужи. Когда я сел рядом, Сюзан не произнесла ни слова. Я заключил, что утро будет не особенно радостным. Молчание меня не смущало — скорее, меня одолевали мрачные мысли о тюрьме. Когда-то я пообещал матери, что постараюсь всегда ее избегать. Это не единственное, в чем я разочаровал старушку. Однажды она сказала, чтобы я каждый день старался приобрести по новому другу, но беглый взгляд на последние события показывал, что и в этой миссии я не преуспел.

— Что сегодня на повестке дня? — спросил я будничным тоном.

— Твоя задница, что же еще?

Спустя несколько минут мы вошли в конференц-зал на шестом этаже правительственного здания с круглым столом в артурианском стиле, окнами от пола до потолка и затертым ковролином на полу. Там находилось человек десять полицейских, в том числе Хакбарт, и никто, похоже, не был рад моему появлению. Хакбарт стоял у окна, прихлебывая кофе из термостаканчика. Он бросил на меня сердитый взгляд, возможно, не последний на сегодня. За его спиной я увидел стаю грифов, описывавших ленивые круги вокруг Башни свободы, и понадеялся, что это не знамение.

Хакбарт улыбнулся Сюзан и протянул ей стаканчик. Я тоже взял кофе. Затем все расселись вокруг стола. Вид у них был пугающе серьезный. Люди начали представляться. Тут присутствовали: ЦРУ, ФБР, Агентство по борьбе с наркотиками, таможня, береговая охрана, полиция Майами и Майами-Бич. В этот момент я точно был самым охраняемым человеком в мире. Я, правда, не заметил представителей Лиги справедливости,[22] но не сомневался, что под столом сидит Бэтмэн с диктофоном.

Внезапно шум прекратился, и все взгляды устремились на окружного прокурора, сидевшего во главе стола. Его звали Ллойд Колдуэлл. Это был высокий худой негр лет пятидесяти с чуть тронутыми сединой волосами, и по лицу его читалось, что он регулярно требует для людей пожизненного заключения. Колдуэлл кашлянул в кулак и поправил на переносице очки в золотой оправе. Несколько мгновений он внимательно смотрел на меня, затем кивнул. Перед ним лежала папка багрового цвета, а рядом с ней желтый конверт. Он открыл папку и быстро перелистал ее, тихонько постукивая по столу пальцами, длиннее которых я в жизни не видел. Такие пальцы могли быть у Шопена. Через полминуты он закрыл папку и откинулся на спинку стула.

— Для тех, кто не знаком со мной, — произнес он. — Меня зовут Ллойд Колдуэлл, я окружной прокурор, и меня попросили председательствовать на этом заседании. Хочу напомнить вам: все, что будет сказано сегодня, не должно выйти за пределы этой комнаты.

Он посмотрел на меня, затем на Сюзан.

— Мистер Вонс понимает это, мисс Эндрюс?

— Понимает.

— Хорошо, — сказал Колдуэлл. — Ясность очень важна, особенно в таких щекотливых делах, когда обнародование деталей может затруднить расследование, и так поставленное под угрозу.

— Я все прекрасно понимаю, — заверил я.

Колдуэлл взял со стола бумажный конверт с компакт-диском.

— Ваш адвокат любезно передала нам информацию, которую вы переслали ей несколько дней назад. Это компьютерные файлы человека, который в данный момент находится под следствием, вашего бывшего клиента, полковника Эндрю Паттерсона.

Колдуэлл не сводил с меня глаз, но я пялился в ответ пустым взглядом законченного идиота и молчал. Если вас серьезно допрашивают полицейские, то лучшая тактика — не говорить ничего, кроме того, что они уже знают.

— Мы давно следим за домом полковника. Вас видели там на прошлой неделе. Какова была причина вашего визита?

— Он попросил меня приехать. Разыскивал дочь. Ее зовут Вивиан. Примерно с год назад у нас был роман. Он хотел, чтобы я помог найти ее.

— В нескольких сотнях ярдов от усадьбы полковника стояла на якоре белая яхта. Он никак не упоминал о ней? — спросил Колдуэлл.

— Нет, не припоминаю.

— Но вы помните, что видели ее?

— Да, видел. Это важно?

Он протянул мне фотографию.

— Этот снимок сделан за день до вашего визита к полковнику, вечером, — сказал Колдуэлл.

Я взял фотографию и притворился, что изучаю ее более внимательно, чем на самом деле. Это был аэрофотоснимок «Карусели».

— Это та самая яхта, о которой вы говорите, — простодушно ответил я.

Он подвинул ко мне еще одну фотографию. Рассматривать там было особенно нечего, снимок запечатлел чистую воду.

— А это то же место два дня спустя. Как видите, — заметил Колдуэлл, — яхты нигде нет.

— И куда она подевалась? — спросил я.

Пульс участился. Я чувствовал, как Хакбарт наблюдает за мной со своего места.

— Мы надеялись, что вы сможете пролить свет на эту тайну, мистер Вонс, — сказал Колдуэлл.

— Зовите меня Джек. Очень жаль. Понятия не имею, что случилось. А чья она?

Колдуэлл начал проявлять признаки нетерпения.

— Она принадлежит Рэнди Мэтсону, еще одному вашему клиенту. Но что странно, зарегистрирована она на имя несуществующей фирмы на Каймановых островах.

— Я знаю Рэнди. Он снимает порнофильмы. У него нет денег на такую яхту.

— У одного его знакомого есть. Скажите: вы знали человека по имени Гарри Дункан?

— Впервые слышу, — сказал я. — Но погодите-ка. Агент Хакбарт упоминал о нем на днях, когда я был в гостях у мисс Эндрюс. Вы ведь о нем говорили, агент Хакбарт?

— Прекратите бредить, Вонс, — зарычал Хакбарт. — Все ниточки ведут к вам. Что вы сделали с яхтой, черт возьми?

— Продал на интернет-аукционе, а вы как думали? Ладно, послушайте. Если вы не можете найти яхту, я искреннее вам сочувствую. Но я понятия не имею, что с ней стряслось.

— Чушь собачья! — рявкнул Хакбарт.

— Пожалуйста, господа, — вмешалась Сюзан. — Давайте оставаться в рамках приличия.

— Несколько дней назад вас выловила в Атлантическом океане команда береговой охраны. Она заметила человека, стрелявшего в вас со скоростного катера из оружия, похожего на винтовку.

— Было такое, — ответил я. — Очередной псих. Спасения от них нет.

— И вы продолжаете настаивать на этой версии?

— Да.

— Хорошо, продолжим. Несколько дней назад полиция Эйджвотера обнаружила тело сержанта Рудольфа Уильямса. Он являлся помощником полковника Паттерсона. Полагаю, вы знали его.

— Руди? Конечно знал, — подтвердил я. — Милый парень, тихий такой. Молчун. А что с ним произошло?

— У него сломана шея, — раздраженно ответил Хакбарт. — Будто вы не знаете?

— Мой клиент готов сотрудничать с вами, мистер Хакбарт. Не нужно пытаться запугивать его, — попросила Сюзан.

— Запугивать? — обернулся Хакбарт. — Леди, я даже не начинал.

— Мистер Колдуэлл, — сказала Сюзан. — Обвинение моего клиента в контрабанде несостоятельно. Он такой же контрабандист, как вы или я. Вы готовы предъявить мистеру Вонсу какие-либо другие обвинения?

Колдуэлл не ответил. Он снова посмотрел на меня, и по выражению его лица было очевидно, что он от меня не в восторге. Смерив меня долгим взглядом, он снова взял со стола компакт-диск.

— Как к вам попала эта информация, мистер Вонс? — спросил он.

— От Вивиан.

— Дочери полковника?

— Да.

— Зачем она передала вам ее?

— Понятия не имею.

— Вы знаете, где эта девушка сейчас?

— Нет.

Одна ложь громоздилась на другую, получался карточный домик. Один неверный ход — и карты разлетятся по всему столу.

Хакбарт наклонился вперед, будто собирался выпрыгнуть из окна.

— Мы что, по-вашему, настолько глупы?

Ответ вертелся на языке, но обстановка была слишком шаткая, чтобы разыгрывать комедию.

— Мистер Колдуэлл, — сказала Сюзан. — Из того, что я слышала сегодня, я делаю вывод, что у вас недостаточно свидетельств о причастности моего клиента к расследуемому делу. С другой стороны, он, по вашему собственному признанию, предоставил весьма важные сведения по делу полковника Паттерсона — делу куда более важному, чем недавний побег моего клиента из центра временного содержания «Кром». Никого из присутствующих мистер Вонс не интересует, а тот факт, что он связан с несколькими фигурантами дела, объясняется работой моего клиента, заставляющей его общаться со многими людьми, включая меня.

— Повезло вам, — сухо бросил Хакбарт.

Колдуэлл надолго замолчал. Я так и видел, как у него в голове мысленно качаются весы, на одной чаше которых — моя задница, а на другой — его расследование. Наконец прокурор поднял глаза. Он посмотрел на меня и тонко улыбнулся.

— Очень хорошо, — сказал он. — Продолжим. Мистер Вонс, у нас очень странная ситуация, но мы с коллегами полагаем, что ее можно разрешить с минимумом затруднений. Это будет зависеть от того, что вы сегодня скажете. По справедливости, мистер Вонс, вы должны были бы сейчас сидеть в тюремной камере за одно из нескольких тяжелых преступлений, включая препятствование осуществлению правосудия. Все обвинения очень серьезные, и в обычных обстоятельствах вы, несомненно, отправились бы под суд. Как вы догадываетесь, мистер Вонс, вы рискуете провести ближайшие лет десять в тюрьме. Мы понимаем друг друга?

— Очень хорошо понимаем.

Мой взгляд упал на широкое окно. Огромные грифы с зазубренными крыльями, облюбовавшие здание суда, по-прежнему кружились в ярком утреннем небе, но я уже не был так уверен, что они ждут именно меня.

Колдуэлл бросил на меня еще один грозный взгляд, взял со стола багровую папку, показал ее мне и снова положил на стол.

— Мы собрали на вас небольшое досье, мистер Вонс. Чтобы ситуация стала яснее для присутствующих, я бы хотел перечислить некоторые факты вашей биографии. Не возражаете?

— Моя жизнь — открытая книга, сэр, — сказал я.

Сюзан так пнула меня под столом, что я вздрогнул.

Колдуэлл заметил это и еле заметно усмехнулся.

— Вы родились в городке Итака, штат Нью-Йорк, после чего ваша семья переехала на Манхэттен. Женились, потом развелись. Поступили в Университет Святого Иоанна Крестителя на частичную футбольную стипендию, но, как ни странно, специализировались по сравнительному литературоведению. Вашего старшего брата Мэтта сбили над Лаосом в семьдесят втором году. Некоторое время вы работали учителем английского языка в частной школе. В девяносто пятом поступили на службу в полицию. Получили массу благодарностей. Начальство в целом вас одобряло, хотя вы имели склонность дерзить. Однако вы быстро продвигались по служебной лестнице к должности следователя, пока в перестрелке в Проджекте не убили другого полицейского. Он стрелял первым. Было темно, он работал под прикрытием. Трагическая случайность. С вас сняли все обвинения, обязали пройти курс реабилитации и вернули на службу. Через полтора месяца вы уволились. Где вы работали потом?

— Да нигде особенно, — ответил я. — Купил машину. Объехал всю страну. Даже на Аляске побывал. Потом мне надоел холод, и я двинул на юг. Так и оказался в Майами.

— И теперь вы работаете личным тренером? — спросил Колдуэлл.

— Да, сэр.

— Вы были хорошим полицейским, — сказал он.

— Спасибо.

— Вы могли бы снова выйти на службу. Несмотря на все это, — он похлопал по красной папке, — нет ничего невозможного.

— Не думаю, — сказал я.

— Почему?

— Слишком опасная работа.

Даже Хакбарт засмеялся вместе с остальными. Сюзан снова ударила меня ногой, но на этот раз не так сильно.

— Мы с мисс Эндрюс, — начал Колдуэлл, — пришли к соглашению, и ваш послужной список как бывшего сотрудника правоохранительных органов сыграл в этом немалую роль.

Он взял конверт и показал мне.

— Здесь обвинительное заключение на ваше имя, мистер Вонс. Останется ли конверт запечатанным, полностью зависит от вас. Вопрос в том, умеете ли вы держать язык за зубами?

— Сэр, — ответил я. — Перед вами самый тяжелый случай амнезии, который вы когда-либо видели, и болезнь прогрессирует с каждым днем. Когда я спущусь по лестнице, то даже не вспомню, что был на этой встрече. Вас устраивает?

— Вы начинаете мне нравиться, мистер Вонс. Мы хорошо друг друга понимаем. Жаль, что мы не были знакомы раньше. Перед тем как мы разойдемся, вы должны подписать несколько бумаг. Да, и последнее. Будет лучше, если мы больше никогда не встретимся. Надеюсь, вы не в обиде?

— Ничуть. Я тоже надеюсь, что мы больше не увидимся. Я сегодня насмотрелся на полицейских до конца жизни.

— Не раз слышал такие обещания, — сказал Хакбарт. — Никто их не выполняет.

Через час мы с Сюзан были на рынке «Бейфронт». Мы сидели в кафе под названием «Затерянная лагуна», наблюдая за очередью туристов, выстроившейся ко входу на «пиратский корабль», вокруг которого плавал различный мусор. Мы уже поели, я пил виски, Сюзан прихлебывала капуччино. На верхней губе у нее полумесяцем осела пенка, но я помалкивал. Мне казалось, это неплохой аксессуар к сшитому на заказ голубому костюму в полоску.

— Можно задать тебе вопрос? — спросила она.

— Валяй, адвокат.

— Если не брать в расчет Вивиан и Кортеса, скажи, почему за все время наших тренировок ты ни разу ко мне не приставал?

Вопрос застал меня врасплох, ясно было, что отвечать надо осторожно. Сюзан вроде стала лучше ко мне относиться, и я не хотел все испортить.

— Понимаешь, все просто, — ответил я. — Я ведь уже говорил. Я профессионал. При выдаче диплома тренеры дают клятву, что с клиентом — ни-ни. В любом случае одной женщины мне достаточно.

— Это правда? Я не про клятву, про другое.

— В общем, да. Но есть еще кое-что. Только я не уверен, что тебе это понравится.

— Говори. Мои чувства ты не заденешь. У адвокатов их нет.

— Возможно, дело именно в этом. Ты немножко суровая, Сюзан. Вокруг тебя такое силовое поле, что его и носорог не пробьет.

— О чем ты? Что за силовое поле?

— Не знаю. Будто невидимые доспехи. Тебе нравятся мужчины — по крайней мере, ниже пояса — и нравится, как они смотрят на тебя. Но когда они выдают свои намерения, у тебя возникает отвращение.

— Это неправда! — негодующе возразила она.

— Ладно. Беру свои слова обратно. Кроме того, я не смог бы содержать тебя и Вивиан одновременно.

— Сомневаюсь, что ты вообще смог бы меня содержать.

— В данный момент все, что я могу себе позволить, — это стакан виски.

— Бог с ним, — сказала Сюзан, — есть и светлая сторона. По крайней мере, ты избавился от этой сучки.

— Ага. Одной нет, другая на очереди.

Ну да, поддержал хорошие отношения.

Через неделю, вернувшись с тренировки, я обнаружил под дверью конверт. Обратный адрес не стоял, но по запаху духов я сразу догадался, от кого письмо. На конверте была марка из Бимини, а отправили его через три для после того, как Вивиан и полковник оставили нас с Уильямсом на пляже. Я оглянулся, не сидит ли в засаде Хакбарт с лассо, но никого не заметил. Я закрыл за собой дверь и распечатал конверт. Письмо было написано на фирменной бумаге гостиницы «Бичкаумер».

Здравствуй, Джек!

Пожалуйста, напиши сразу, как только получишь письмо. Я так за тебя беспокоюсь! Я знаю, ты мне не веришь, но я правда тебя очень люблю. Надеюсь, когда-нибудь ты сможешь приехать ко мне. Что случилось с Уильямсом? Отец переживает, что его схватила полиция.

Пожалуйста, ответь как можно скорее.

Твоя навеки,

Вивиан

Я несколько раз перечитал текст, чтобы запомнить, разорвал листок и спустил обрывки в унитаз. Потом прошел на кухню, присел за столик и написал ответ.

Здравствуй, Вивиан!

У меня все замечательно, дела идут отлично. Я даже снова занимаюсь с Сюзан. Ты ведь помнишь ее? Передавай привет папе. Уильямс? Боюсь, здоровье его ухудшилось. Скажи полковнику, пусть подыскивает замену, например, в клетке с обезьянами в гаванском зоопарке. Там вполне возможно найти кого-нибудь для подобной работы. Сообщай о себе, но только не по телефону: полиция, возможно, еще не закончила со мной.

Люблю,

Джек

Когда все успокоилось и никто не приходил убить или арестовать меня, я решил съездить в Нью-Йорк, пока в Майами не начался сезон и на меня не навалилась работа. Я собрался ехать на машине. Конечно, можно было лететь, но я хотел почувствовать расстояние. Я не был там уже пять лет, и, хотя едва ли кто-нибудь назовет Нью-Йорк священным городом, любое место священно, раз ты там родился и туда полетит твоя душа после смерти. У меня действительно есть ощущение, что, когда придет мой час, моя душа отправится в Нью-Йорк, но сейчас я ехал по делу. Я направлялся домой. Путешествие отняло больше времени, чем я рассчитывал, потому что примерно в центре штата Джорджия «тандерберд» сломался. Это задержало меня на день, но я не волновался. Стоял ранний сентябрь, и большинство клиентов — все как один богатые путешествующие сволочи — еще не вернулось в город.

Несмотря на то что «тандерберд» продолжал упрямиться, я прибыл в Нью-Йорк в восемь вечера в пятницу, попав в грозу, достойную Майами. Поселившись в мотеле в Квинсе, я пообедал в круглосуточном греческом ресторанчике, который знал еще с прежних времен, а потом заснул, наблюдая по телевизору, как «Ракеты» дают хорошую взбучку «Дельфинам» в предсезонном матче. Некоторые вещи никогда не меняются.

Следующий день я провел, навещая старых друзей по колледжу и по службе в полиции. Я отправился в Уэст-Виллидж в бар под названием «Чонсис», где полицейские и пожарные постоянно собираются, сидят у стойки и непременно выпивают по лишнему стакану. Все старые знакомые по-прежнему были там и встретили меня как блудного сына. Бармен до сих пор помнил меня, а это хороший знак. И все же, выйдя вечером из бара и пройдясь по тому, что осталось от Маленькой Италии, я окончательно понял, что мое место больше не здесь. Конечно, всегда можно вернуться домой. Только оставаться там слишком долго уже нельзя.

Я еще побродил по Манхэттену в поисках Нью-Йорка, который я знал, но он ускользал от меня. Он все время был где-то рядом, казалось, вот-вот почувствуешь знакомый запах, завернув за угол. Большинство заведений все так же работало. И шум остался прежним, и толпы народа, и вечные голуби, но почему-то я чувствовал себя привидением. Я много ходил пешком. Ходил и предавался ностальгии, но не мог найти того, что искал, и под конец ощутил себя предателем. Я направился в центр, на Пятьдесят девятую улицу, где начинается Центральный парк, повернул на восток и догулял до отеля «Плаза». Присел на краю фонтана и принялся наблюдать за прохожими. Через какое-то время я пришел к заключению, что здесь людей слишком много. Вскоре на одного станет меньше.

На следующий день я снова надел костюм цвета хаки и единственный приличный галстук и поехал на бульвар Квинс, в райончик под названием Ямайка. Оставалось последнее неоконченное дело. Я нервничал и немного побаивался. Внутренний голос твердил, что я поступаю глупо. Говорят, не буди лихо, пока спит тихо, но может, бывает лихо, которое надо разбудить, когда оно уже достаточно проспало. Я не был уверен, но продолжал двигаться к цели.

Полицейского, которого я застрелил, звали Эдвард Стюарт. Хорошее английское имя, звучит по-королевски, но Стюарт был чернокожим. Когда я убил его, ему уже исполнилось двадцать девять, и он вырос в том же районе, где погиб. Меня предупреждали, чтобы я не ходил на похороны, но, будучи самим собой, я все равно пошел и получил взбучку от пяти или шести его родственников. В ней участвовал к тому же один белый, тоже полицейский, решивший, что я ему не нравлюсь. В этой драке объединились две расы, наглядный пример того, что люди могут работать вместе. Я даже не очень сопротивлялся. Старался только, чтобы не побили слишком сильно. Подробных воспоминаний об этом торжественном вечере у меня не сохранилось, знаю только, что в конце концов меня отвез домой один из братьев Эда Стюарта. Через несколько недель я покинул город.

Я узнал телефон и адрес Стюартов в справочном бюро и позвонил из автомата у заправки «Шелл» на Ямайка-авеню, в душе надеясь, что никого нет дома и я смогу вернуться в Майами с трусливым чувством выполненного долга. Существовали вполне серьезные причины не встречаться с вдовой человека, которого я убил. Два года не такой большой срок, невозможно сказать, насколько сильно изменилась ее жизнь. Каков бы ни был ответ на этот вопрос, я все равно явился бы печальным напоминанием об ужасных временах. Меня также беспокоил еще один вопрос. Весь этот долгий, тяжелый, мучительный путь я проделал ради Бет Стюарт и ее сына или ради Джека Вонса?

Ответил ребенок, и я чуть не повесил трубку, но потом услышал чужой голос, осведомившийся, дома ли миссис Стюарт. Мальчик позвал мать, и обеспокоенный женский голос спросил, кто звонит. Я представился, и парнишка выкрикнул мое имя так громко, что мне стало не по себе. Наступило такое долгое молчание, что мне показалось, будто я никогда не дождусь ответа, затем послышались шаги.

— Здравствуйте. Кто это? — спросила Бет Стюарт.

— Джек Вонс, — произнес незнакомый голос.

— Чем я могу помочь, мистер Вонс?

— Я приехал на несколько дней. Я хотел узнать, могу ли зайти.

— Зачем?

— Послушайте, я проделал долгий путь, чтобы отнять у вас всего пару минут.

— Зачем? Снова извиниться? Мистер Вонс, послушайте. Я только что положила цветы на могилу мужа. Что тут еще скажешь?

— Я знаю, — ответил я. — Я видел их: желтые розы. Я положил свои рядом.

Бет Стюарт глубоко вздохнула.

— Хорошо, мистер Вонс, — сказала она. — Приходите.

Бет Стюарт встретила меня у двери своего домика на обрамленной деревьями улице. На лице ее застыло подозрительное выражение. Это была высокая, красивая женщина чуть старше тридцати с высоким лбом и ясными, умными глазами. Судя по одежде, она собиралась в церковь. Она пригласила меня в маленькую тесную гостиную. В черном шезлонге напротив телевизора угнездился футбольный мяч. Я поднял его, сел и огляделся. На стенах висело множество фотографий, но вряд ли вид изображенного на них человека наведет меня на радостные мысли. Вместо этого я принялся рассматривать футбольный мяч, чтобы куда-нибудь спрятать взгляд.

— Он принадлежит моему сыну.

— Его зовут Роберт? — спросил я.

Бет Стюарт посмотрела на меня так, словно я говорил на незнакомом языке. Принимая во внимание обстоятельства, она вела себя крайне любезно, но я ощущал, что за стеной усталой вежливости скрывается огромная сила. Она ушла на кухню, вернулась с кувшином холодного чая и пристально наблюдала, как я наполняю сначала ее стакан, а затем свой.

— Чем я могу помочь, мистер Вонс? — спросила она.

Ни один из нас не притронулся к чаю. Стаканы просто играли роли двух свидетелей. Я положил мяч на пол рядом с шезлонгом, сунул руку в карман и извлек оттуда банковский чек на сорок тысяч.

— Я бы положил деньги на счет доверительного фонда, но служащая в банке сказала, что фонд куда-то перевели. Куда — она не знала. В общем, я решил, что мальчику могут потребоваться средства на колледж или что-нибудь в этом роде.

Она взяла чек, несколько мгновений изучала его, а затем положила на полированный журнальный столик и пододвинула ко мне. Выглядела она сурово и строго, но это не стало для меня неожиданностью.

— Спасибо, мистер Вонс. Мы и так прекрасно справляемся. Ваши деньги нам не нужны. Я уже простила вас, как учит Господь. Если вы сами не в силах себя простить, я с этим ничегошеньки не могу поделать.

Я отхлебнул чаю и поставил стакан на журнальный столик. Несколько мгновений я смотрел на ковер, соображая, что можно сказать. Когда я поднял глаза, Бет Стюарт с вызовом встретила мой взгляд.

— Вы правы, миссис Стюарт, — произнес я. — Я, пожалуй, пойду. Извините, что отнял у вас время. Спасибо за чай.

— Пожалуйста.

Бет Стюарт поднялась. Намек вполне ясный: шагай отсюда, парень.

Я потянулся за чеком, но потом снова сел.

— Послушайте, — сказал я. — Возможно, вы сможете мне помочь. Не знаю. Я пытаюсь что-то сделать. Вы понимаете?

Она взглянула на меня, губы ее задрожали, но, видимо, она давно научилась держать себя в руках. Дрожь исчезла, словно ее и не было. Не знаю, кого она видела перед собой. Возможно, человека в безвыходном положении, потому что Бет Стюарт внезапно переменилась в лице. Тут словно сама собой распахнулась дверь, и в гостиную ворвался мальчик лет десяти с баскетбольным мячом под мышкой. Он начал взбегать по лестнице, но, увидев меня, резко остановился. Я встал.

— Ты кто? — смело спросил он.

Высокий парень — для своего возраста. На нем были надеты просторные атласные баскетбольные трусы. Я сразу узнал в нем отца.

Я посмотрел на его мать. Мы застыли, глядя друг на друга.

— Это мистер Вонс, — сказала Бет Стюарт.

Она поколебалась мгновение, затем добавила:

— Он знал твоего отца.

Глаза мальчика расширились, он медленно сошел по ступенькам и несколько мгновений внимательно смотрел на меня, словно, гуляя по незнакомому городу, вдруг увидел новый памятник. Я в смятении покосился на его мать. Она кивнула. Мы с мальчишкой пожали друг другу руки. Я не знал, что делать и что говорить.

— Ты знал моего отца? — недоверчиво переспросил он, словно отец был великим древним героем наподобие Геракла — таким могучим и далеким, что каждый его знакомый автоматически поднимался до уровня мифа.

Мне дорогого стоила непринужденная улыбка, которую я подарил мальчишке.

— Ну конечно, — ответил я. — В общем, я заходил, чтобы засвидетельствовать свое почтение.

— Ты полицейский? — спросил мальчик.

Как будто все полицейские небожители…

— Был. Теперь на пенсии.

— Ты еще слишком молодой, чтобы выходить на пенсию, — удивился он.

— Возможно, ты прав.

— Поди-ка лучше умойся, мистер Роберт, мы идем в церковь, — велела мать. — Мистер Вонс идет с нами. Так ведь, мистер Вонс?

Наши глаза снова встретились, и я кивнул.

— Как скажете, миссис Стюарт.

Через два часа, когда закончилась служба, Бет Стюарт вместе с сыном провожали меня к «тандерберду», который ожидал своего хозяина под моросящим дождиком. Роберт уже ослабил узел галстука, ему явно не терпелось сбросить костюм и снова стать баскетболистом. Он попрощался и помчался к дому. Пиджак он сорвал, еще не добежав до входной двери. Я проводил его взглядом со смешанным чувством облегчения и грусти. Наверное, это наша единственная встреча. Конечно, каждый день натыкаешься на людей, которых больше никогда не увидишь, но если знаешь наверняка, все совсем по-другому.

— Полагаю, вы направитесь домой, мистер Вонс? — вежливо поинтересовалась Бет Стюарт, заслоняясь ладонью от дождя. — Думаете, это старое ведро доедет обратно до Флориды?

— Не знаю, — пожал я плечами, — Может, вам надо за него помолиться.

— Я не молюсь за машины, мистер Вонс, только за людей.

Я кивнул. Дождь подгонял в дорогу.

— Спасибо, что сводили в церковь, — сказал я. — За все спасибо.

Я зашагал к машине. Когда я обернулся, миссис Стюарт все еще стояла, глядя мне вслед.

— Когда-нибудь вам придется рассказать ему правду, — заметил я. — Я имею в виду, о том, что случилась.

— Знаю, — ответила она. — Но не сейчас — не здесь и не сегодня. Пройдут годы, прежде чем он узнает. Детство нуждается в снисхождении.

В ее глазах что-то блеснуло. Может, просто дождь.

— Ладно, — пробормотал я.

— Теперь прощайте, мистер Вонс. У меня волосы мокнут. Я никогда не думала, что вы плохой человек.

Теперь я в этом не сомневаюсь, но вы все равно заходите иногда в церковь, вам не помешает.

— Это точно, — ответил я, вспоминая Уильямса, Мэтсона и все, что произошло. — Это точно.

Я сел в машину и поехал на юг. Дождь провожал меня до выезда на шоссе, ведущее домой — или, по крайней мере, в Майами. Пока я не уверен, что это одно и то же.

Благодарности

Отдельное спасибо кафедре литературного творчества Международного университета Флориды за помощь в написании этой книги.

Примечания

1

Владелец бейсбольной команды «Нью-Йорк янкиз».

2

Как дела? (исп.)

3

Символ Green Giant одноименной компании по производству овощей.

4

Фернандо Ботеро (р. 1932) — колумбийский художник, мастер живописи гротескно-традиционалистского направления, близкого «наивному искусству».

5

Японский и китайский соевый творог.

6

«Семейка Партридж» — успешный американский телевизионный ситком об овдовевшей матери семейства и пятерых ее детях, начинающих музыкальную карьеру.

7

Эфедрин дает прилив сил, но разрушительно действует на сердечную систему.

8

Как тебя зовут? (исп.)

9

Да (исп.).

10

Аналог диетической кока-колы, выпускаемый в США.

11

Время, когда алкогольные напитки в барах продаются со скидкой.

12

Хэкл и Джэкл — персонажи мультипликационного фильма Пола Тэрри. Парочка абсолютно одинаковых сорок, которые невозмутимо обводят всех врагов вокруг пальца в стиле Багса Банни.

13

Намек на «Джек Дэниелс» — марку виски.

14

Мышцы, располагающиеся на передней стороне бедер.

15

Медаль за ранение в ходе боевых действий.

16

Награда за отвагу.

17

Компаньон, представляющий фирму, но не участвующий в активном ведении дел.

18

Разновидность бильярда.

19

Соглашение, в 1978 году положившее конец войне между Египтом и Израилем. В его подписании США сыграли активную миротворческую роль.

20

Дьявол в образе женщины, приходящей ночью к спящим мужчинам для совокупления.

21

Западный ад (англ.).

22

«Лига справедливости» — популярный американский комикс, посвященный команде супергероев.

Content

Энтони Гальяно
Игра без правил

Глава 01

Глава 02

Глава 03

Благодарности

Примечания