Мишель Моран

Нефертари. Царица египетская

Моей матери, Кэрол Моран.

Без тебя ничего этого не было бы

От автора

Во времена Восемнадцатой династии был период, когда Египтом правила семья царицы Нефертити. Царица и муж ее, фараон Эхнатон, отвергли древних египетских богов и стали поклоняться таинственному богу солнца Атону[2]. Нефертити посмертно осудили как еретичку, однако Египтом продолжала править ее дочь Анхесенамон вместе со своим сводным братом Тутанхамоном. В возрасте приблизительно девятнадцати лет Тутанхамон умер от болезни, и престол захватил отец Нефертити — визирь[3] Эйе, который властвовал всего год. После его смерти из царской семьи осталась в живых только младшая сестра Нефертити — Мутноджмет.

Полководец Хоремхеб, понимая, что Мутноджмет сама не сможет заполучить египетский престол, желал узаконить собственные на него притязания и принудил ее выйти за него замуж. Мутноджмет скончалась в родах; так завершилась эта эпоха в истории страны. Хоремхеб положил начало Девятнадцатой династии, передав трон военачальнику Рамсесу. Но Рамсес Первый был уже немолод; вскоре он умер, и корона перешла к его сыну, фараону Сети.

И в 1283 году до нашей эры род Нефертити представляла только дочь Мутноджмет — Нефертари, сирота, живущая при дворе фараона Сети Первого.

Пролог

Мне кажется, что если посидеть в тишине, подальше от дворца, от придворной суеты, то я смогу припомнить себя в самом раннем детстве. Смутно видятся гладкие плиты пола, приземистые столики с ножками в виде львиных лап. Помню запахи кедра и акации от ларцов, в которых няня хранила мои любимые игрушки. Если посидеть денек под сикоморами, где ничто, кроме ветра, не отвлекает моих мыслей, то вспоминаются звуки систров[4], звеневших во внутреннем дворе, где курились благовония. Но картины эти выглядят очень туманно, словно смотришь сквозь толстое полотно, а первое мое явственное воспоминание — Рамсес, рыдающий в темном храме Амона[5].

То ли я упросила, чтобы мне позволили пойти с ним, то ли няня, которая хлопотала у ложа больной царевны Пили, не заметила моего ухода. Мы шли по темным залам храма, и лицо Рамсеса сделалось в точности как у нарисованной на фреске женщины, молившей о милости богиню Исиду. Мне было шесть лет, и болтать я могла непрерывно, но понимала уже достаточно многое, а потому в тот вечер рта не раскрыла.

В дрожащем свете нашего факела мимо проплывали изображения богов. Мы достигли внутреннего святилища, и Рамсес произнес:

— Жди здесь.

Я подчинилась и спряталась подальше в тень, а он подошел к огромной статуе Амона, освещенной расположенными по кругу светильниками. Рамсес опустился на колени перед творцом всего живого. У меня в висках стучала кровь, заглушая и без того еле слышный шепот, но последние слова Рамсес выкрикнул:

— Помоги ей, Амон! Ей только шесть лет. Прошу, не позволяй Анубису[6] забрать ее. Она совсем дитя!

У противоположной двери святилища что-то шевельнулось; шорох сандалий по каменному полу дал Рамсесу понять, что он не один. Рамсес поднялся, вытирая слезы, а я затаила дыхание. Словно леопард, из тьмы возник человек. На плечах у него, как у всех жрецов, лежала пятнистая шкура, левый глаз зловеще багровел, словно озеро крови.

— Где фараон? — сурово спросил верховный жрец Рахотеп.

Девятилетний Рамсес, собрав всю свою храбрость, вышел в освещенный круг и сказал:

— Фараон во дворце, господин. Он не может оставить мою сестру.

— Тогда где твоя мать?

— Она… тоже там. Лекари говорят, моя сестра умрет!

— И твой отец послал детей, чтобы обратиться к богам?

Только теперь я поняла, для чего мы сюда пришли.

— Я поклялся отдать Амону все, что он только захочет! — воскликнул Рамсес. — Все, что у меня когда-нибудь будет!

— Твой отец даже не захотел позвать меня?

— Он хотел! Он просил тебя прийти во дворец. — У Рамсеса дрогнул голос. — Как ты думаешь, Амон ее исцелит?

Верховный жрец двинулся по каменным плитам.

— Кто знает?

— Я встал на колени и пообещал ему все, что он захочет. Я все сделал, как полагается.

— Ты-то, может, и сделал, — бросил верховный жрец. — А вот сам фараон в мой храм не пришел.

Рамсес взял меня за руку, и мы пошли во внутренний двор, глядя на колышущийся впереди подол верховного жреца. Тишину ночи пронзил голос трубы. Во дворе появились жрецы в белых одеяниях, с неразличимыми в темноте лицами, и я вспомнила про мумию бога Осириса[7]. Верховный жрец скомандовал:

— Во дворец, в Малькату!

Предшествуемые факелами, мы двинулись во тьму. Наши колесницы летели сквозь прохладную ночь к Нилу. Вскоре мы переправились через реку и приблизились к дворцу. Стража сопроводила нас в зал.

— Где семья фараона? — спросил верховный жрец.

— В спальне царевны, господин.

Верховный жрец стал подниматься по ступеням.

— Она жива?

Стражники не отвечали; Рамсес пустился бегом, а я поспешила следом, боясь оставаться в темном зале.

— Пили! — крикнул он. — Пили, подожди!

Рамсес перескакивал через две ступеньки; перед ним расступились вооруженные стражи у входа в покои Пили. Рамсес толкнул тяжелые деревянные двери и замер. Я вгляделась в полумрак. Воздух был тяжел от благовоний, царица в скорбной позе склонилась над ложем. Фараон стоял в тени, вдалеке от единственной горевшей в комнате лампы.

— Пили… — прошептал Рамсес и закричал: — Пили!

Его не заботило, что царевичу плакать не пристало. Он подбежал к кровати и схватил руку сестры. Глаза у нее были закрыты, худенькая грудь больше не сотрясалась от холода. Царица Египта зарыдала.

— Рамсес, прикажи, чтобы звонили в колокола.

Рамсес посмотрел на отца так, словно царь Египта мог победить саму смерть.

Фараон Сети кивнул сыну:

— Иди.

— Я так старался! — воскликнул Рамсес. — Я умолял Амона.

Сети прошел через комнату и обнял сына за плечи.

— Знаю. А теперь прикажи звонить в колокола. Пили забрал Анубис.

Я видела, что Рамсес не в силах уйти от сестры. Она всегда боялась темноты, как и я, и ей будет страшно оттого, что все вокруг плачут. Рамсес медлил, но голос отца звучал твердо:

— Иди.

Рамсес посмотрел на меня, и я поняла: нужно пойти с ним.

Во дворе под корявыми ветками акации сидела старая жрица, держа в морщинистых руках бронзовый колокол.

— Рано или поздно Анубис всех забирает, — сказала она.

От ее дыхания в холодном воздухе заклубился пар.

— Но не в шесть лет! — воскликнул Рамсес. — И ведь я молил Амона оставить ее в живых.

Старая жрица хрипло засмеялась.

— Боги детей не слушают! Что такого великого ты совершил, чтобы Амон выполнял твои просьбы? Выиграл войну? Воздвиг памятники?

Я спряталась за Рамсеса, и оба мы замерли.

— Как же Амону узнать твое имя, как отличить тебя среди многих тысяч, возносящих к нему мольбы?

— Никак, — прошептал Рамсес.

Жрица уверенно кивнула.

— А если боги не могут распознать твое имя среди прочих, они и молитвы твоей не услышат.

Глава первая

ЦАРЬ ВЕРХНЕГО ЕГИПТА

Фивы, 1283 год до н. э.

— Стой спокойно! — строго велел Пасер.

Пасер только обучал меня грамоте и не мог указывать царевне, как себя вести, но если его не послушаться, он заставит меня переписывать на несколько строк больше. В расшитом бисером наряде я покорно замерла рядом с детьми из гарема Сети. В тринадцать лет мне не хватало терпения. К тому же все, что мне было видно, — позолоченный пояс стоявшей передо мной женщины. Из-под парика ей на шею тек пот, оставляя пятна на белом льняном платье. Когда пройдет царская процессия, придворные вслед за фараоном укроются от зноя в прохладном храме. Но процессия двигалась невыносимо медленно. Я посмотрела на Пасера, который пытался отыскать в толпе проход.

— А Рамсес — ведь он теперь стал соправителем — бросит учиться в эддубе? — спросила я.

— Да, — рассеянно ответил Пасер. Он взял меня за руку и повел сквозь море людских тел. — Дорогу царевне Нефертари! Дорогу!

Женщины и дети расступались, и вот мы вышли к самой Аллее сфинксов.

Вдоль всей аллеи дымили высокие сосуды с благовониями, наполняя воздух священным ароматом кифи — дабы боги благоприятствовали сегодняшнему дню. Аллею огласили медные звуки труб. Пасер подтолкнул меня вперед.

— Вот идет царевич!

— Я его и так каждый день вижу, — мрачно сказала я.

Рамсесу, единственному сыну фараона Сети, исполнилось семнадцать, и детство его кончилось. Нам больше не учиться вместе в эддубе, не охотиться по вечерам. От его коронации я не испытывала никакой радости, но при виде самого Рамсеса у меня перехватило дыхание. Царевича покрывали драгоценные каменья — от лазуритового ожерелья на шее до золотых браслетов на щиколотках и запястьях. Рыжие волосы сверкали на солнце, словно медь, на поясе висел тяжелый меч. Тысячи человек подались вперед, стараясь его разглядеть, а когда Рамсес приблизился ко мне, я потянулась и дернула его за волосы. Пасер резко выдохнул, а фараон Сети рассмеялся, и вся процессия остановилась.

— Здравствуй, малышка Нефертари!

Фараон погладил меня по голове.

— Малышка? — Я расправила плечи. — Я не малышка.

Мне уже давно исполнилось тринадцать; до четырнадцати оставался всего месяц.

Фараон усмехнулся моей дерзости.

— Значит, мала только ростом, — сказал он. — А где же твоя преданная няня?

— Мерит? Во дворце, занята приготовлениями к празднеству.

— Тогда скажи ей, что я желаю видеть ее сегодня в Большом зале. Нужно научить ее улыбаться так же славно, как ты.

Он ущипнул меня за щеку, и процессия двинулась под прохладные своды храма.

— Держись ко мне поближе, — велел Пасер.

— Зачем? Раньше ты не следил, куда я хожу.

Вместе с остальными придворными мы втянулись в храм, и дневной зной остался наконец-то позади. Жрецы Амона в длинных белых одеяниях быстро повели нас по тускло освещенным коридорам. Я приложила ладонь к каменной плите с изображениями богов. На их лицах застыло выражение удовольствия, словно они радовались нашему приходу.

— Осторожнее с рисунками, — резко сказал Пасер.

— А куда мы идем?

— Во внутреннее святилище.

Коридор расширился, переходя в сводчатую комнату, и по толпе пробежал удивленный ропот. Гранитные колонны поднимались в темноту; выложенный синими плитками и инкрустированный серебром потолок казался звездным небом. На крашеном помосте ждали жрецы Амона, и я с тоской подумала, что теперь, когда Рамсес стал фараоном-соправителем, пришел конец нашей охоте на болотах. Но сюда, конечно, пришли и другие дети из эддубы, и я стала высматривать в толпе знакомых.

— Аша! — крикнула я, и Аша, увидев меня рядом с учителем, пробрался к нам.

Его черные волосы были, как обычно, аккуратно заплетены в косу, конец которой всегда, когда мы охотились, болтался сзади, словно хлыст. И хотя обычно именно его стрела первой поражала быка, сам Аша никогда не приближался к добыче первым, за что фараон и прозвал его Ашой Осторожным. Насколько Аша отличался осторожностью, настолько же Рамсес — поспешностью. На охоте он мчался вперед сломя голову, и отец прозвал его Рамсесом Безрассудным. Конечно, это было семейное прозвище, и так называл Рамсеса только сам Сети.

Я улыбнулась Аше, но Пасер одарил его взглядом далеко не приветливым.

— Почему ты не стоишь на помосте вместе с царевичем?

— Церемония начнется только по сигналу труб, — объяснил Аша.

Пасер вздохнул.

— Ты что, не рада? — обратился ко мне Аша.

— Чему радоваться? — ответила я. — Рамсес теперь будет все время сидеть в тронном зале, а не пройдет и года, и ты отправишься в войско.

Аша встрепенулся.

— Вообще-то, — заметил он, поправляя кожаный нагрудник, — если я хочу стать полководцем, то начинать обучение нужно до конца месяца.

Взревели трубы. Я хотела возразить, но Аша повернулся к помосту.

— Пора.

Длинная коса исчезла в толпе.

В храме воцарилась полная тишина, а я смотрела на Па-сера, который отводил взгляд.

— А эта тут зачем? — прошипели сзади. Даже не видя, я поняла, что женщина говорит обо мне. — Она в такой день принесет несчастье.

Пасер взглянул на меня; жрецы затянули гимн Амону, и я притворилась, будто ничего не слышала. Из темноты появился верховный жрец Рахотеп. С его плеча свисала шкура леопарда. Он медленно поднялся на помост. Стоявшие рядом со мной дети старались не смотреть на него: неподвижное лицо, словно застывшая в вечном оскале маска; левый глаз по-прежнему красен, как сердолик. Внутреннее святилище наполняли облака дыма от благовоний, но Рахотеп этого, видимо, и не замечал. Он поднял корону хеджет[8] и, не моргая, возложил ее на золотое чело Рамсеса.

— Да примет великий бог Амон Рамсеса Второго, ибо отныне он — царь Верхнего Египта!

Толпа разразилась ликующими криками, а у меня упало сердце. Я отмахивалась от резкого запаха духов из-под мышек у женщин. Дети разом загремели трещотками из слоновой кости, наполняя шумом святилище. Сети, который оставался правителем только Нижнего Египта, широко улыбался. Сотни перетянутых поясами тел пришли в движение, грозя меня затолкать.

— Пойдем. Пора во дворец! — прокричал Пасер.

Я оглянулась.

— А как же Аша?

— Отыщет тебя попозже.

Сановники всех держав мира прибыли в Малькату, дабы отпраздновать восхождение Рамсеса на престол. Я стояла у входа в Большой зал, в котором каждый вечер происходили обеды двора, и любовалась сиянием тысяч масляных светильников, бросавших свет на отполированный пол. Зал наполняли мужчины и женщины в нарядных, расшитых бисером одеждах.

— Ты когда-нибудь видела сразу столько народу?

Я обернулась.

— Аша! Где ты пропадал?

— Отец велел, чтобы я шел на конюшни, готовиться…

— К военной службе?

Я скрестила на груди руки. Аша увидел, как я расстроилась, и обезоруживающе улыбнулся.

— Но сейчас-то я здесь, с тобой. — Он взял меня за руку и повел в зал. — Видела посланников? Ты можешь с любым поговорить на его языке.

— Я не знаю языка шазу[9], — упрямо сказала я.

— Зато знаешь все прочие. Не родись ты девчонкой, стала бы советником фараона. — Аша обвел глазами зал. — Смотри!

Я проследила за его взглядом и увидела фараона Сети и царицу Туйю на царском помосте. Царица никуда не ходила без своего песика Аджо, и сейчас черно-белый ивив сидел, положив голову ей на колени. Хотя породу эту вывели, чтобы охотиться на зайцев среди болот, Аджо бегал только от своей набитой перьями подстилки до миски с едой.

Теперь, когда Рамсес стал правителем Верхнего Египта, на помосте рядом с троном его матери поставили третий трон.

— Значит, Рамсес отныне будет сидеть с родителями, — угрюмо проговорила я.

Раньше он всегда обедал рядом с помостом, за большим столом, вместе с придворными. А теперь даже его кресло убрали, а мое поставили рядом с креслом Уосерит, верховной жрицы богини Хатор. Аша тоже это заметил и покачал головой.

— Как плохо, что ты не сможешь сесть со мной. О чем тебе говорить с Уосерит?

— Боюсь, что не о чем.

— Зато напротив тебя сидит Хенуттауи. Как думаешь, она теперь будет с тобой разговаривать?

Все Фивы пребывали под чарами Хенуттауи, не потому, что она была одной из младших сестер фараона, а потому, что никто в Египте не мог сравниться с ней красотой. Она красила губы под цвет красного одеяния Исиды — одежду красного цвета дозволялось носить только жрицам богини.

В семилетнем возрасте я не могла отвести глаз от ее подола, летящего над сандалиями, — словно вода, вихрящаяся под кормой ладьи. Тогда я считала Хенуттауи самой красивой и сегодня убедилась, что она по-прежнему прекрасна. Хотя мы много лет обедали за одним столом, не припомню ни единого случая, чтобы она со мной заговорила.

Я вздохнула.

— Сомневаюсь.

— Не переживай, Неферт. — Аша по-братски похлопал меня по плечу. — Ты обязательно с кем-нибудь подружишься.

Он пересек зал и подошел поздороваться с отцом — тот сидел за столом с другими военачальниками. «Скоро, — подумалось мне, — Аша станет одним из них. Будет завязывать волосы в небольшой узелок на шее, будет везде ходить с мечом».

Аша сказал что-то забавное, и его отец рассмеялся, а я вспомнила свою мать, царицу Мутноджмет. Если бы она не умерла, сейчас это был бы ее двор, дворец, наполненный ее друзьями и ее придворными, бурлящий весельем. И женщины не смели бы обо мне судачить, ведь я была бы не царевной-сиротой, а царской дочерью.

Я выбрала место рядом с Уосерит, и мне улыбнулся царевич из страны хеттов, сидевший напротив; по спине у него вились три косы — так волосы заплетают только хетты. Как почетного гостя, его усадили рядом с Хенуттауи, только вот никто не вспомнил о хеттском обычае предлагать хлеб в первую очередь самому важному гостю. Я взяла блюдо и протянула царевичу.

Он уже хотел меня поблагодарить, но Хенуттауи положила изящную ладонь ему на руку и произнесла:

— Для египетского двора большая честь принимать на коронации моего племянника такого гостя, как царевич хеттов.

Все за столом подняли чаши; царевич ответил Хенуттауи на своем языке, и она рассмеялась. Однако ничего смешного он не сказал и теперь растерянно обводил взглядом соседей. Никто не пришел ему на помощь, и царевич посмотрел на меня. Я перевела:

— Царевич говорит, что сегодня радостный день, и желает фараону Сети прожить еще много лет и править Нижним Египтом.

Хенуттауи побледнела. И зачем я только вмешалась!

— Умное дитя, — сказал царевич на нашем языке с сильным акцентом.

Хенуттауи прищурилась.

— Умное? Повторять слова умеет даже попугай.

— Нефертари и вправду умна, — возразил советник Анемро. — Только она и догадалась подать царевичу хлеб.

— Конечно, догадалась, — резко ответила Хенуттауи. — Наверное, берет пример со своей тетки. Царица-еретичка, помнится, так сильно любила хеттов, что пригласила их в Амарну и они принесли нам чуму.

Уосерит нахмурилась.

— Это было давно. Нефертари не в ответе за поступки родных. — Она повернулась ко мне и ласково добавила: — Все это пустяки.

— Вот как? — злорадно заметила Хенуттауи. — Почему тогда, интересно, Рамсес женится на Исет, а не на нашей царевне? Даже не представляю, куда денется Нефертари, если не станет женой Рамсеса. Разве что ты, Уосерит, заберешь ее к себе. — Хенуттауи посмотрела на свою младшую сестру, верховную жрицу Хатор, богини-коровы. — Я слышала, в твоем храме нужны молоденькие телочки. Удивляюсь, как мой брат позволяет Нефертари садиться с нами за стол.

За нашим столом послышались смешки, а Хенуттауи уставилась на меня, точно удав на кролика.

— Ничего удивительного, — кашлянув, заметила Уосерит. — Сети, наш брат, и тебя терпит…

Вместо ответа Хенуттауи протянула руку хеттскому царевичу, оба встали и отправились танцевать. Заиграла музыка, и Уосерит наклонилась ко мне.

— Остерегайся моей сестры. У Хенуттауи много влиятельных друзей во дворце, и если она пожелает, то легко тебя уничтожит.

— Из-за того, что я перевела слова царевича?

— Из-за того, что она хочет видеть Исет главной женой Рамсеса, а прошел слух, будто Рамсес не против предложить эту роль тебе. Учитывая твое происхождение, такое вряд ли случится, но моя сестра предпочла бы, чтобы ты исчезла. Если хочешь и дальше жить во дворце, реши, где твое место. Детство Рамсеса сегодня кончилось, твой друг Аша скоро отправится на военную службу… А чем займешься ты? Ты родилась царевной, а твоя мать была царицей. Но когда ее не стало, не стало и тебе места при дворе. Воспитывать тебя некому, вот ты и носишься взад-вперед, бегаешь с мальчишками на охоту и дергаешь Рамсеса за волосы.

Я покраснела. Мне-то казалось, Уосерит на моей стороне.

— Фараон Сети считает, что это мило, — признала она. — Ты и вправду мила. Однако через пару лет такое поведение забавным не покажется. Что ты будешь делать, когда тебе исполнится двадцать? А тридцать? Когда кончится все золото, которое ты унаследовала от матери, — кто тебя поддержит? Разве Пасер ни разу об этом не упоминал?

— Нет. — Я прикусила губу.

Уосерит подняла брови.

— А другие наставники?

Я покачала головой.

— Значит, тебе еще многому нужно учиться, пусть ты и знаешь язык хеттов.

В тот вечер, когда я раздевалась перед сном, няня заметила мою необычайную молчаливость.

— Что такое? И в языках не упражняешься?

Мерит налила из кувшина в таз воды и протянула мне полотенце.

— Какой смысл упражняться? Где я буду говорить? Языки нужно учить визирям, а не царевнам-сиротам. Раз девушка не может сделаться визирем…

Мерит со скрипом придвинула скамью и села рядом со мной. Она изучала мое лицо в бронзовом зеркале. Наверное, ни одна няня настолько не отличалась от своей подопечной. Кости у Мерит широкие, а у меня тонкие; Рамсес часто говорил, что когда Мерит сердится, то складки у нее на шее раздуваются, как мешок пеликана. Большая часть телес у нее приходится на бедра и грудь, а я не могу похвалиться ни тем ни другим. Няня растила меня с того самого дня, как мать умерла родами, и я любила Мерит, словно родную мауат[10]. Сейчас Мерит поняла мою беду, и взгляд ее подобрел.

— Ах… все оттого, что Рамсес женится на Исет.

Я посмотрела на нее в зеркало.

— Значит, это правда?

Няня пожала плечами.

— Ходят слухи во дворце. — Мерит нетерпеливо переступила с ноги на ногу, на щиколотках у нее негромко стукнули фаянсовые[11] браслеты. — Я-то, конечно, надеялась, что он женится на тебе.

— На мне? — Я вспомнила слова Уосерит. — С какой стати?

Мерит взяла у меня полотенце.

— Ты ведь царская дочь, хоть и родственница Еретика и его жены.

Мерит имела в виду Нефертити и ее мужа Эхнатона, который запретил подданным поклоняться всем египетским богам, кроме Атона, и тем разгневал бога Амона. Имена Эхнатона и Нефертити в Фивах никогда не произносили. Их называли просто еретиками, и, даже еще не зная значения слова, я уже понимала, что это что-то плохое. Мне представилось, как Рамсес смотрит на меня большими голубыми глазами и просит стать его женой, и по телу у меня прошла теплая волна.

Мерит продолжала:

— Твоя мать наверняка выдала бы тебя замуж за царя.

— А если я не выйду замуж? В конце концов, Рамсес, быть может, не чувствует ко мне ничего такого… что я чувствую.

— Тогда ты станешь жрицей. Но ведь ты каждый день ходишь в храм Амона и знаешь, как они живут. — Мерит встала. — Никаких тебе быстрых скакунов, никаких колесниц.

Я подняла руки, и Мерит сняла с меня расшитое бисером платье.

— Даже если я стану верховной жрицей? — спросила я.

Мерит рассмеялась.

— Ждешь смерти Хенуттауи?

Я покраснела.

— И не думаю.

— Тебе уже тринадцать лет. Почти четырнадцать. Пора решить, где твое место.

— Почему сегодня все так говорят?

— Потому что после коронации Рамсеса все изменится.

Я натянула ночную тунику и забралась в постель. Мерит глянула на меня сверху вниз.

— Глаза у тебя, как у Тефера, — ласково сказала она. — Так и светятся.

Пятнистый миу[12] свернулся рядом со мной клубочком. Мерит с улыбкой посмотрела на нас.

— Мои зеленоглазые красавчики!

— Исет все равно красивее.

Мерит присела на край постели.

— Ты не хуже любой девушки во дворце!

Я закатила глаза и отвернулась.

— Не выдумывай. Мне до нее далеко.

— Исет старше тебя на три года. Через годик-другой ты станешь взрослой, войдешь в тело.

— Аша говорит, что я никогда не вырасту, буду коротышкой, как придворные карлики, даже когда мне стукнет двадцать.

Мерит опустила подбородок, и пеликаний мешок у нее на шее сердито заколыхался.

— Много твой Аша понимает! Когда-нибудь ты станешь высокой и красивой, словно сама Исида[13]! Ну, если не такой же высокой, то уж красивой точно, — на всякий случай оговорилась няня. — У кого еще во дворце такие глаза? Они у тебя как у матери. А улыбка, как у твоей тетки.

— Нет у меня ничего, как у тетки, — сердито ответила я.

Впрочем, Мерит выросла при дворе Нефертити и Эхнатона, и кому, как не ей, знать, так ли это. Отец ее был могущественный визирь, и Мерит нянчила детей самой Нефертити. Когда в Амарну пришла чума, погибла вся семья Мерит и две дочери Нефертити. Мне няня о них не рассказывала, и я понимала: она не хочет вспоминать о беде двадцатилетней давности. Еще я знала от Пасера, что верховный жрец Рахотеп служил некогда моей тетке, но спрашивать об этом у Мерит я боялась. Таково было для меня собственное прошлое — прищуренные глаза, шепот, неизвестность.

Я покачала головой и пробормотала:

— Ничего у меня нет общего с теткой.

Мерит подняла брови.

— Может, Нефертити и была еретичкой, но она — первая в Египте красавица на все времена.

— Красивее, чем Хенуттауи? — не поверила я.

— Хенуттауи рядом с ней, как бронза рядом с золотом.

Я попыталась представить лицо красивее, чем у Хенуттуи, но не смогла. В душе я даже пожалела, что в Фивах не осталось изображений Нефертити.

— Думаешь, Рамсес выберет Исет, потому что я в родстве с Отступницей?

Мерит укрыла меня одеялом, и Тефер протестующе мяукнул.

— Думаю, Рамсес выберет ее потому, что тебе тринадцать, а ему — семнадцать. Но скоро, моя госпожа, ты станешь взрослой и будешь готова принять судьбу, которую себе изберешь.

Глава вторая

ТРИ СТРОЧКИ КЛИНОПИСЬЮ[14]

Последние семь лет я каждое утро отправлялась из своих покоев в маленький храм Амона неподалеку от царского дворца. Там, под известняковыми колоннами, мы, ученики эддубы, сидели и хихикали, дожидаясь, пока к нам, шаркая, приблизится наставник Оба. На ходу он, словно мечом, разил посохом каждого, кто не уступал дороги. В храме жрецы окуривали наши одежды священным благовонием кифи, и от нас пахло благословением Амона. Мы с Рамсесом и Ашой обычно наперегонки неслись к белому зданию эддубы, но после вчерашней коронации все стало иначе. Рамсес больше не придет, а Аша без него бегать постесняется. Будет говорить, что он уже взрослый. А потом тоже меня покинет.

Мерит вошла в спальню, и я хмуро последовала за ней в туалетную комнату. Я подняла руки, и она застегнула на мне полотняный пояс.

— Чем тебя сегодня умастить — миртом или шамбалой?

Я пожала плечами.

— Какая разница?

Мерит нахмурилась, откупорила фиал и стала натирать мне щеки густой миртовой мазью.

— Не делай такое лицо! — потребовала она.

— Какое?

— Как у Беса[15].

Я спрятала улыбку. Бес — бог-карлик, покровитель деторождения; своими гримасами он отпугивает от новорожденных Анубиса, чтобы тот не забрал младенцев в царство мертвых.

— Не пойму, чего ты дуешься, — сказала Мерит. — Одна ты не останешься — в эддубе полно учеников.

— Они хорошо со мной обращались только из-за Рамсеса. По-настоящему со мной дружат только Аша и Рамсес. Никто из девочек не охотится и не плавает.

— Тогда тебе повезло, что Аша еще ходит в эддубу.

— Скоро перестанет.

Я нехотя взяла мешочек с принадлежностями для письма. Мерит проводила меня до дверей и крикнула вслед:

— Будешь корчиться, как Бес, Аша еще скорее от тебя убежит!

Мне было не до шуток. Я пошла к эддубе самой длинной дорогой: через восточный выход, что вел в тенистый двор позади дворца, потом мимо выстроившихся дугой храмов и казарм, отделявших Малькату от холмов. Дворец этот часто сравнивают с жемчужиной, спрятанной в крепкой раковине. С одной стороны — холмы из песчаника, с другой — озеро, выкопанное по приказу моего акху[16], чтобы лодки могли причаливать прямо к ступеням тронного зала. Малькату выстроил Аменхотеп Третий для своей супруги царицы Тии. Когда его зодчие сказали, что построить такое невозможно, он создал проект сам. И вот, глядя на его творение, я медленно обошла вокруг арены, мимо казарм, окруженных пыльными площадками, потом прошла мимо домов для прислуги и повернула на запад. Подойдя к озеру, я решила посмотреть на свое отражение в воде.

Вовсе я не похожа на Беса. Прежде всего, у него нос куда больше. Я скорчила лицо, какое обычно бывает у статуй Беса, и позади меня кто-то рассмеялся.

— Любуешься своими зубами? — спросил Аша. — А что это за гримасы?

Я уставилась на него.

— Няня говорит, я похожа на Беса.

Аша отступил на шаг и стал меня разглядывать.

— Да, некоторое сходство имеется: щеки толстые… и ростом ты не вышла.

— Хватит!

— Я, что ли, тут кривлялся?

Мы пошли к храму.

— Значит, твоя няня сообщила тебе новости? — спросил Аша. — Рамсес, наверное, женится на Исет.

Я молчала, глядя в сторону. Стоял жаркий месяц тот; солнце рассыпало над озером лучи, и вода казалась покрытой золотой сетью.

— Если Рамсес собрался жениться, — заговорила я наконец, — почему он нам даже не сказал?

— Наверное, сам точно не знал. В конце концов, решает фараон Сети.

— Но она же совсем не подходит Рамсесу! Она ни плавать не умеет, ни охотиться, ни в сенет[17] играть. Она даже языка хеттов не знает!

Наставник Оба смотрел, как мы приближаемся, и Аша, затаив дыхание, прошептал:

— Сейчас начнется.

— Вот спасибо, что изволили явиться! — воскликнул Оба.

Двести учеников повернули к нам лица; наставник замахнулся на Ашу посохом.

— Встать в ряд! — Он вытянул Ашу палкой по икрам, и мы метнулись на свои места — По-вашему, Ра[18] выплывает в лодке, когда ему заблагорассудится? Нет! Он всегда появляется вовремя. Всегда успевает к восходу!

Вслед за наставником мы отправились в святилище. Аша оглянулся на меня.

На полу для нас были расстелены циновки. Мы уселись по местам и стали ждать жрецов. Я шепнула:

— Спорим, Рамсес сидит в тронном зале и мечтает попасть к нам.

— Не знаю. Так ему хоть не приходится иметь дело с наставником Оба.

Я подавила смешок: в комнату, распространяя запах ладана, вошли жрецы и начали исполнять гимн Амону.

«Слава тебе, Амон-Ра, повелитель царей земных, ты старше всего сущего, ты древнее небес, ты опора всего сущего. Повелитель богов, царь истины, создатель всего, что наверху и внизу, слава тебе!»

Комнату наполнял запах благовоний; один из учеников закашлялся. Наставник Оба свирепо обернулся к нему, и я, толкнув Ашу локтем, сжала губы в тонкую злобную линию и изобразила, как ворчит Оба. Кто-то рассмеялся, и Оба быстро обернулся.

— Аша и царевна Нефертари!

Аша вытаращился на меня. Я не выдержала и хихикнула.

Когда мы все вышли из храма, я не стала предлагать Аше добежать до эддубы наперегонки.

— Не пойму, отчего жрецы нас не выставили, — сказал он.

Я ухмыльнулась.

— Потому что мы из царской семьи.

— Ты-то из царской семьи, — возразил Аша. — А мой отец — воин.

— Военачальник.

— Все равно, я — это не ты. У меня нет покоев во дворце, нет своих слуг. Мне нужно быть осторожнее.

— Было так смешно!

— Чуть-чуть, — признал он.

Мы подошли к белым стенам эддубы. Здание приютилось на склоне холма, словно жирный гусь. Приблизившись к открытым дверям, Аша замедлил шаги.

— Как думаешь, чем будем заниматься сегодня? — спросил он.

— Наверное, клинописью.

Аша тяжело вздохнул.

— Нельзя, чтобы моему отцу опять послали скверный отзыв.

— Садись рядом со мной, я буду писать покрупнее, ты сможешь свериться.

В здании эддубы собирались ученики. В ожидании сигнала к началу занятий все перекликались, смеялись, что-то друг другу рассказывали. Пасер стоял перед учениками, глядя на этот хаос, но вот вошла Исет, и в комнате стало тихо. Исет прошла к своему месту, и все перед ней расступались, словно какой-то великан расталкивал их в стороны. Она уселась на циновку напротив меня, изящно поджала стройные ноги, завораживающими движениями тонких пальцев поправила темные волосы. При дворе одна лишь Хенуттауи превосходила Исет в игре на арфе. Неужели именно поэтому фараон Сети решил, что из Исет выйдет хорошая жена?

— Хватит глядеть, — сказал Пасер. — Достаньте чернила. Сегодня мы переведем два письма хеттского царя к фараону Сети. Как вы знаете, хетты пользуются клинописью, а вам придется передать каждое слово с помощью иероглифов.

Я вынула из мешка баночку чернил и несколько тростниковых перьев для письма, выбрала из корзины с чистыми папирусами[19] лист поровнее. Снаружи затрубила труба, и шум вокруг стих. Пасер раздал нам копии письма Муваталли, и в комнате заскрипели перья. Стояла духота. Я сидела, согнув ноги, и под коленками у меня взмокло. Двое дворцовых прислужников размахивали длинными опахалами; движение воздуха доносило до меня с другого конца комнаты аромат благовоний Исет, от которого щипало в носу. Если верить Исет, она так сильно душится, чтобы перебить невыносимый запах чернил, которые изготовляются из золы и ослиного жира. Но я-то знала, что это вранье. Дворцовые писцы избавляются от скверного запаха, добавляя в чернила мускусное масло. Исет просто хочется привлечь к себе внимание. Я поморщилась и решила не отвлекаться.

Самые важные сведения из письма вычистили, а перевести остальное было легко. Я написала на своем куске папируса несколько строк крупных иероглифов, и, когда закончила, Пасер прокашлялся и строго сказал:

— Нам осталось перевести еще одно письмо царя Муваталли. Я вернусь, и продолжим.

Ученики дождались, пока стихнет шорох его сандалий, и повернулись ко мне.

— Ты вот это понимаешь? — Аша ткнул в шестую строку.

— А тут про что?

Баки, сын визиря Анемро, не мог разобраться в третьей. Он протянул мне свиток, а все остальные ждали.

Я пожала плечами.

— «Фараону Египта, богатому властителю земель и обладателю великой мощи» — все, как и в других его письмах. Начинается с лести, заканчивается угрозами.

— А вот здесь? — спросил кто-то еще.

Все столпились вокруг меня, и я быстро перевела. Посмотрев на Исет, я увидела, что она не осилила даже первой строки.

— Тебе помочь?

— Чего ради? — Она оттолкнула от себя свиток. — Ты разве не знаешь?

— Ты выходишь замуж за Рамсеса? — прямо спросила я.

Исет поднялась.

— А ты думала, раз я не царевна, то всю жизнь буду сидеть и ткать в гареме?

Исет говорила не про гарем Ми-Вер в Файюме, где жили менее любимые жены фараона. Речь шла о гареме, что стоял позади эддубы, в котором содержались жены предыдущих царей и те жены фараона, которых он не захотел поселить во дворце.

Бабка Исет была одной из жен фараона Хоремхеба. Говорили, что он увидел ее на берегу реки, где она собирала ракушки для погребения супруга. Она уже носила своего единственного ребенка, но это не помешало фараону взять ее в жены, как не помешало некогда жениться на моей матери. Значит, Исет вовсе не состояла в родстве с фараоном, она происходила от людей, которые жили, трудились и ловили рыбу на берегах Нила.

— Пусть я просто сирота из гарема, — продолжала она, — но, думаю, быть племянницей Отступницы куда хуже, что бы там ни говорила твоя нянька-толстуха. И в эддубе никто с тобой не дружит. Тебе все улыбались только из-за Рамсеса, а теперь, когда его здесь нет, продолжают улыбаться, чтобы ты им помогала.

— Неправда! — Аша возмущенно вскочил. — Никто так не думает!

Я огляделась, но другие мне на помощь не спешили, и у меня запылали щеки.

Исет приторно улыбнулась.

— Вы с Рамсесом, конечно, приятели, вместе охотитесь, плаваете, но женится он на мне. Я уже говорила со жрецами. Они дали мне заклинание на все случаи жизни.

Аша воскликнул:

— Думаешь, Нефертари захочет тебя сглазить?

Другие ученики засмеялись, а Исет выпрямилась в полный рост.

— Пусть только попытается! Все вы попытайтесь! — сказала она со злостью. — Какая разница — кто. Я здесь только зря время теряю.

— Конечно зря. — В дверях возникла тень, затем появилась Хенуттауи в красном одеянии жрицы Исиды. Она посмотрела на нас, как, наверное, лев глядит на мышь, а то и еще равнодушнее. — Где ваш наставник?

Исет быстро подошла к жрице, и я заметила, что она стала так же красить веки — проведенные сурьмой[20] длинные линии тянулись к самым вискам.

— Отправился к писцам, — поспешно ответила она.

Хенуттауи помедлила. Потом подошла к моей циновке и глянула на меня сверху вниз.

— Царевна Нефертари все еще изучает иероглифы?

— Нет, я изучаю клинопись.

Аша засмеялся, и Хенуттауи метнула на него сердитый взгляд. Он был выше других мальчиков, лицо у него было умное, и она отступила. Жрица повернулась ко мне.

— Не знаю, для чего тебе-то тратить здесь время, — в лучшем случае ты станешь жрицей в каком-нибудь захудалом храме вроде храма богини Хатор.

— Как всегда, рад тебя видеть, госпожа.

Пасер вернулся с охапкой свитков, которые и разложил на низеньком столике.

Хенуттауи повернулась к нему.

— Я тут посоветовала царевне Нефертари учиться прилежнее. К сожалению, Исет больше некогда заниматься учебой.

— Нехорошо, — сказал Пасер, глядя на папирус, который бросила Исет. — Я-то думал, хотя бы три строки ты осилишь.

Ученики захихикали, а Хенуттауи поспешила вон из эддубы; за ней по пятам следовала Исет.

— Смеяться не над чем, — сурово заметил Пасер, и в комнате стало тихо. — Вернемся к нашему переводу. Кто закончил — отдавайте папирусы. И можете приступать ко второму письму царя Муваталли.

Я пыталась сосредоточиться, но глаза у меня затуманились от слез. Мне не хотелось показывать, как ранили меня слова Исет, и я не подняла голову, даже когда Баки что-то мне зашептал. «Ждет от меня помощи, — подумала я, — а за стенами эддубы в мою сторону, наверное, даже и не посмотрит».

Закончив переводить, я подошла к Пасеру и протянула ему папирус.

Наставник одобрительно улыбнулся.

— Прекрасно, как и всегда.

Я посмотрела на других учеников — их задела похвала Пасера, или мне это показалось?

— Должен тебя предупредить: во втором письме есть нелестные отзывы о твоей тетке.

— А мне что за дело? У меня с ней ничего общего, — с вызовом сказала я.

— Просто хотел предупредить. Видно, писцы позабыли вычистить.

— Она же и в самом деле вероотступница, и, что бы царь ни писал, он, наверное, был прав.

Я вернулась к своей циновке, пробежала глазами письмо в поисках знакомых имен. Нефертити упоминалась в самом конце, вместе с моей матерью. Затаив дыхание, читала я письмо царя Муваталли.

«Ты грозишь нам войной, но бог Тешуб тысячи лет охраняет наш народ, а фараон Эхнатон запретил вам поклоняться вашим богам. Отчего решил ты, что боги простят вам отступничество? Сехмет[21], ваша богиня войны, наверное, отвернулась от вас навсегда. А ваша царица Мутноджмет, сестра Нефертити? Твой народ позволил ей взойти на престол, хотя весь Египет знает, что она служила фараону-еретику — и в его храме, и в спальне. Так неужто ты и впрямь думаешь, что боги все забыли? Ты затеешь войну с нами, с народом, который всегда чтил своих богов?»

Я подняла глаза на Пасера. В его взгляде читалось некоторое сочувствие. Но мне не нужна была жалость. Сжимая пальцами тростниковую палочку, я писала твердо и быстро, как могла, а когда на папирус капнула слеза, засыпала мокрое пятно песком.

Вечером в Большом зале собирались придворные. Мы с Ашой ждали на балконе в уголке и шепотом обсуждали случившееся в эддубе. Заходящее солнце позолотило голову Аши мягким сиянием, лежащая на плече коса была почти такая же длинная, как у меня. Я сидела на перилах, глядя на товарища.

— Ты когда-нибудь видел, чтобы Исет так злилась?

— Нет. Правда, я вообще редко с ней разговариваю, — признался он.

— Мы же проучились вместе семь лет!

— Она только и умеет, что хихикать с подружками из гарема, которые всегда поджидают ее после уроков.

— Если она тебя услышит, ей не понравится, — предостерегла я.

Аша пожал плечами.

— Ей вообще мало что нравится. И уж ты-то точно…

— Я ведь ничего ей не сделала!

Но Аша не дал мне ответить: в двойные двери вбежал Рамсес.

— Вот вы где! — воскликнул он.

Аша тихонько предупредил меня:

— Про Исет помалкивай. А то Рамсес еще подумает, что ты ревнуешь.

Рамсес посмотрел на нас.

— Где вы пропадали?

— Это ты где пропадал? — возразил Аша. — Мы тебя не видели со дня коронации.

— И уже не надеялись увидеть.

Мои слова прозвучали излишне жалобно.

Рамсес обнял меня.

— Никогда не расстанусь со своей сестренкой!

— А как же твой колесничий?

Рамсес тут же меня выпустил.

— Так значит, уже все решено? — воскликнул он.

— Несколько часов назад, — гордо ответил Аша. — Завтра начнется мое обучение — я стану начальником колесничих фараона.

Я тяжело вздохнула.

— А мне ты не говорил.

— Хотел сказать сразу вам обоим.

Рамсес ободряюще похлопал друга по спине, а я воскликнула:

— Теперь я остаюсь одна в эддубе!

— Да будет тебе, — попытался утешить меня Рамсес, — не грусти!

— Как же не грустить? Аша уходит на службу, а ты женишься на Исет.

И Аша, и я выжидающе смотрели на Рамсеса.

— Да, мой отец сегодня об этом объявит. Он уверен, что из нее выйдет хорошая жена.

— А ты? — спросила я.

— Она ведь толком ничего не умеет, — признался Рамсес. — Ты же знаешь, учиться она не любит… Однако Хенуттауи советует мне сделать Исет главной женой.

— Но фараон не может выбрать главную жену, пока ему нет восемнадцати, — брякнула я.

Рамсес внимательно посмотрел на меня, и я покраснела. Желая переменить предмет разговора, я указала на висевшие у него на поясе ножны, инкрустированные драгоценными камнями, и спросила, что это такое.

— Меч.

Рамсес вынул меч длиной почти в два локтя.

Аша пришел в восторг.

— Никогда такого не видел, — заявил он.

— Хеттский. Сделан из металла, который называют железом. Говорят, железо тверже бронзы.

Такого острого лезвия мне видеть не приходилось, а по инкрустации на рукояти легко было догадаться, что стоит меч очень дорого.

Рамсес протянул клинок Аше, и тот поднес его ближе к свету.

— Кто тебе подарил?

— Отец, по случаю вступления на престол.

Аша протянул мне меч, и я сжала рукоять.

— Таким можно отрубить голову Муваталли.

Рамсес рассмеялся.

— Или хотя бы его сынку, Урхи.

Аша вопросительно смотрел на нас.

— Наследник хеттского престола, — пояснила я. — Сын царя Муваталли.

— Аша политикой не интересуется, — сказал Рамсес. — А вот если спросить у него про лошадей или колесницы…

Двойные двери снова распахнулись, и вошла Исет. Ее украшенный бисером парик был обвешан амулетами; глаза искусно подведены сурьмой, на веках — золотая пудра.

— Трое неразлучных, — улыбнулась Исет.

Я отметила, что она и говорить пытается, как Хенуттауи. Исет приблизилась к нам. Откуда у нее деньги на украшенные драгоценными камнями сандалии? Все средства, оставленные ей матерью, давно истрачены на обучение.

— Что это у вас? — Исет разглядывала меч, который я успела вернуть Рамсесу.

— Клинок, — объяснил Рамсес. — Хочешь посмотреть? Думаю показать Аше и Нефертари, как он рубит.

Исет сделала милую гримаску.

— Виночерпий уже разлил вино.

Рамсеса волновал аромат благовоний Исет, привлекала близость девушки. Ее туника подчеркивала все изгибы тела, и под тканью просвечивала грудь, красиво разрисованная хной. На шее у Исет блестело ожерелье из золота и сердолика — украшение царицы Туйи. Царица, которая знает, что мы с Рамсесом друзья с самых пеленок, подарила свое любимое ожерелье Исет!

Рамсес посмотрел на меня и Ашу.

— В другой раз покажешь, — пришел ему на выручку Аша.

Исет взяла Рамсеса под руку, и они удалились.

— Видел на ней ожерелье? — спросила я Ашу.

— Драгоценности царицы Туйи, — со вздохом ответил он.

— Почему Рамсес выбрал себе такую жену? Она, конечно, красивая. Только какой в этом смысл, если она не знает языка хеттов и даже не умеет писать клинописью?

— Смысл в том, что фараону нужна супруга, — мрачно сказал Аша. — Знаешь, а ведь он мог выбрать тебя, если бы не твои родные.

У меня вдруг перехватило дыхание, словно кто-то сильно ударил в грудь.

Вслед за Ашой я отправилась в Большой зал. В тот вечер объявили о женитьбе Рамсеса, и мне казалось, я теряю что-то такое, чего больше никогда не обрету.

У Исет не было родителей, которые радовались бы ее торжеству. Отца ее никто не знал, и ее мать, если бы не умерла родами, жила бы в великом позоре. И потому глашатай объявил имя ее бабки — той самой, которая раньше жила в гареме фараона Хоремхеба и вырастила Исет. Бабка уже год как умерла, но глашатай мог назвать только это имя.

Когда обед кончился, я вернулась в свои покои и села за эбеновый столик, что принадлежал еще моей матери. Мерит вытерла у меня с глаз сурьму, а с губ — охру и протянула мне ароматическую палочку. Я опустилась на колени перед наосом[22] моей матери. Большие наосы делаются из гранита, спереди они открываются, внутрь помещают статую бога, а еще в них есть специальная полочка для сжигания благовоний. У меня был маленький деревянный наос. Он принадлежал моей матери, еще когда она была девочкой, а раньше, наверное, и ее матери. Я встала на колени и вспомнила, что за деревянными дверцами — статуя богини Мут[23], в честь которой назвали мою мать. Богиня с головой кошки смотрела, как я смаргиваю слезы с ресниц.

— А если бы матушка не умерла? — спросила я у Мерит.

Няня присела на край постели.

— Не знаю, госпожа. Не забывай: твоей матери довелось многое пережить. Все, кого она любила, погибли в огне.

Часть Малькаты, пострадавшую от пожара, так и не восстановили. Во дворе все еще оставались почерневшие камни, обломки обгоревших деревянных столов, обвитые виноградными лозами и заросшие сорной травой. В возрасте семи лет я упросила Мерит отвести меня туда; я стояла, замерев, и пыталась представить, где был мой отец, когда вспыхнул пожар. Мерит сказала, что загорелось из-за опрокинувшегося масляного светильника, но мне как-то раз удалось подслушать разговор визирей. Речь шла о каких-то темных делах, о заговоре с целью убить моего деда, фараона Эйе. За этими стенами в пламени погибла вся моя семья: брат, отец, дед и его жена — царица. В живых осталась только мать — она вышла погулять в парке. Узнав о гибели фараона, полководец Хоремхеб явился во дворец вместе со своим войском и заставил ее выйти за него замуж. Мать была единственной ниточкой, ведущей к трону. Интересно, мучила ли Хоремхеба совесть, когда Мутноджмет отправилась в объятия Осириса с именем моего отца на устах? Я часто думала о ее последних днях. Как раз в тот миг, когда бог Хнум[24] вылепливал на гончарном круге мое ка[25], ка моей матери отлетело навеки.

Я оглянулась на Мерит, грустно смотревшую на меня. Она не любила, когда я спрашивала о матери, но отвечать не отказывалась.

— А перед смертью, — продолжала я расспросы, хотя давно знала ответ, — кого она звала?

Лицо Мерит стало еще серьезнее.

— Твоего отца. И…

Я повернулась к няне, позабыв об ароматической палочке.

— И?

— И свою сестру.

Я удивленно взглянула на Мерит.

— Раньше ты не говорила.

— Потому что нечего тебе тут знать, — быстро сказала она.

— А она правда была еретичкой?

— Госпожа!..

Я поняла, что Мерит хочет замять разговор, и уверенно кивнула.

— Меня назвали в честь Нефертити. Моя мать не могла считать ее вероотступницей.

Во дворце не произносили имя Нефертити, и Мерит поджала губы. Она развела руками, глядя куда-то вдаль.

— Вероотступницей была не столько царица, сколько ее муж.

— Эхнатон?

Мерит замялась.

— Да. Он запретил поклоняться богам, разрушил храм Амона и заменил статуи Ра своими собственными.

— А моя тетка?

— Она все улицы заполнила своими изображениями.

— Вместо изображений богов?

— Да.

— Тогда где же они? Я ничего подобного не видела.

— Ясное дело, не видела. — Мерит поднялась. — Все, что ей принадлежало, уничтожили.

— Даже имя моей матери, — сказала я и повернулась к наосу.

Дымок от благовоний плыл над лицом богини. Когда умерла моя мать, Хоремхеб забрал все.

— Можно подумать, я родилась на свет без акху и у меня вообще не было предков. Знаешь, — доверительно сообщила я, — в эддубе правление Нефертити вообще не изучают. И правление фараона Эйе, и Тутанхамона.

Мерит кивнула.

— Хоремхеб стер из свитков их имена.

— Он отобрал у них жизнь. Правил только четыре года, а нас учат, что он правил десятки лет. Я-то знаю. И Рамсес знает. А чему будут учить моих детей? Они вообще не узнают о существовании моей семьи.

Каждый год во время празднества Уаг[26] — дня поминовения мертвых — жители Египта посещают гробницы своих предков. Но мне некуда было пойти, чтобы почтить ка моей матери или ка моего отца, некуда отнести благовония или сосуд с оливковым маслом. Гробницы их спрятали где-то в горах, подальше от жрецов и от ненависти Хоремхеба.

— Кто вспомнит о них, Мерит? Кто?

Мерит положила руку мне на плечо.

— Ты.

— А когда я уйду в царство мертвых?

— Постарайся не уходить из людской памяти. Те, до кого дойдет о тебе слава, заинтересуются твоим прошлым и узнают о фараоне Эйе и царице Мутноджмет.

— А если у меня не получится — они сгинут навеки.

— И Хоремхеб восторжествует.

Глава третья

КАК СЛУШАЮТ КОШКИ

Верховный жрец возвестил, что Рамсесу должно жениться в двенадцатый день месяца тота. Его выбрали как самый благоприятный день сезона Ахет. Когда я шла из дворца к храму Амона, на озере уже теснились лодки с припасами и подарками для празднества.

Наконец жрецы закончили обычную церемонию. В храме я держалась тихо, и даже наставник Оба не нашел к чему придраться.

— Что с тобой, царевна? Фараон Рамсес и Аша ушли и тебе не с кем порезвиться?

Я посмотрела на него. Кожа наставника походила на измятый лист папируса, даже вокруг носа были складки. Ему было лет пятьдесят, но Оба казался таким же древним, как потрескавшаяся краска на стенах моей комнаты.

— Да, все меня бросили, — пожаловалась я.

Наставник Оба рассмеялся каким-то неприятным смехом.

— Все тебя бросили. Все! — Он оглянулся: двести учеников шагали вслед за ним к эддубе. — Наставник Пасер сказал, что ты очень способная ученица, и вот теперь я думаю: в чем же ты отличилась — в постижении языков или в лицедействе? Быть может, через несколько лет мы увидим тебя в каком-нибудь представлении при дворе?

Остаток пути до эддубы я не произнесла ни слова. Позади раздавался скрипучий смех наставника. Мы вошли в класс, но я была так сердита, что даже не обратила внимания на слова Пасера:

— Сегодня мы начинаем изучать новый язык.

Я не помню ни чем мы в тот день занимались, ни как Пасер начал обучать нас новому языку — языку шазу. Вместо того чтобы слушать, я разглядывала сидевшую впереди девочку. Ей было не больше девяти лет; она заняла циновку, где раньше сидел Аша. Когда настало обеденное время, она убежала вместе с какой-то своей ровесницей, и я сообразила, что теперь мне даже не с кем пообедать.

— Кто хочет в кости поиграть? — спросил, едва прожевав, Баки.

— Я могу, — сказала я.

Баки оглянулся на кучку мальчишек — они явно не желали моего участия.

— Мы… с девчонками не играем.

— Всегда же играли, — заметила я.

— А сегодня не играем.

Остальные закивали, и у меня вспыхнули щеки. Я вышла во двор — посидеть в одиночестве — и вдруг увидела Ашу на каменной скамье, где мы всегда с ним обедали.

— Аша! — воскликнула я. — Что ты здесь делаешь?

Аша положил тисовый лук на скамью.

— Воинам тоже нужно есть, — ответил он, пристально глядя на меня. — Что случилось?

Я пожала плечами.

— Мальчики не берут меня играть в кости.

— Кто не берет? — возмутился он.

— Какая разница.

— Как это — какая? — Голос его посуровел. — Кто?

— Баки, — сказала я.

Аша с угрожающим видом поднялся, но я потянула его назад.

— Не только он, другие тоже не хотят. Исет права: они дружили со мной только из-за тебя и Рамсеса, а когда вы ушли, я стала никому не нужной царевной из семьи вероотступников. — Я справилась с волнением и подняла голову повыше. — Нравится быть колесничим?

Аша уселся и уставился мне в глаза, но мне не хотелось, чтобы он меня жалел.

— Здорово, — признался он и открыл свой мешок. — Никакой тебе клинописи, никаких иероглифов… не нужно переводить бесконечные угрозы Муваталли — Аша смотрел на небо, улыбаясь с неподдельной радостью. — Мое место — в войске фараона, я всегда это знал. А тут… — Он ткнул большим пальцем в сторону эддубы. — Тут мне мало что удавалось.

— Но ведь твой отец хочет, чтобы ты стал начальником колесничих. Тебе без образования нельзя!

— К счастью, все уже позади. — Аша достал медовую лепешку и отломил мне половинку. — Видела, сколько понаехало купцов? Полный дворец. Мы даже не смогли повести коней на озеро — оно все забито чужеземными кораблями.

— Пойдем к причалу, посмотрим!

Аша огляделся. Ученики играли в бабки и в сенет.

— Неферт, мы же не успеем.

— Почему? Пасер вечно опаздывает, а воинам нужно собираться только по сигналу трубы. Пасер начнет гораздо раньше. Когда мы еще увидим столько кораблей? Подумай только, каких там зверей, наверное, понавезли. И лошадей! — искушала я товарища. — Может быть, хеттских.

Я нашла верные слова.

Подойдя к озеру, мы увидели с дюжину стоящих на якоре кораблей. Флаги всех цветов реяли на ветру, яркие ткани переливались на солнце, словно драгоценные каменья. С кораблей выгружали тяжелые сундуки, и, как я и думала, из страны хеттов привезли в подарок коней.

— Ты была права! — воскликнул Аша. — Откуда ты узнала?

— Ведь каждая страна присылает свои дары. Что еще такое есть у хеттов, что нам нужно?

В воздухе висели крики торговцев, топот изнуренных морским путешествием коней, которые, скользя копытами, спускались по мосткам. Мы пробирались в сутолоке между тюками — к коням. Аша погладил иссиня-черную кобылу, но служитель сердито одернул его на языке хеттов.

— Ты говоришь с лучшим другом фараона Рамсеса, — резко сказала я на том же языке. — Он пришел проверить подарки.

— Ты знаешь наш язык? — удивился торговец.

Я кивнула.

— Да. А это Аша, будущий начальник царских колесничих.

Хетт прищурился, пытаясь понять, можно ли мне верить. Наконец с важным видом кивнул.

— Хорошо. Попроси его отвести коней в конюшни фараона.

Я во весь рот улыбнулась Аше.

— Что такое? Что он сказал?

— Просит отвести коней в конюшни фараона.

— Я? — воскликнул Аша. — Нет! Скажи…

Я улыбнулась купцу.

— Он будет счастлив доставить подарок хеттов фараону.

Аша уставился на меня.

— Ты сказала, что я не поведу?

— Нет, конечно! Великое дело — отвести несколько лошадей.

— А как я объясню, почему я этим занят? — закричал Аша.

Я посмотрела на него.

— Ты шел во дворец. Тебя попросили заняться конями, потому что ты в них разбираешься. — Я повернулась к хетту. — Прежде чем отводить коней, мы должны взглянуть на другие подарки.

— О чем ты с ним говоришь?

— Аша, положись на меня. Иногда ты слишком осторожен.

Хетт нахмурился, Аша затаил дыхание, а я послала хетту самый нетерпеливый взгляд. Он тяжело вздохнул и повел нас через весь причал, мимо покрытых удивительнейшей резьбой ларцов слоновой кости, в которых привезли корицу и мирру, стоившие целое состояние. Сильный аромат пряностей смешивался с запахом речного ила. Аша указал вперед, на длинный обитый кожей сундук.

— Спроси его, что там.

Переводить не потребовалось: старик тут же склонился над сундуком. Три длинные седые косы упали на плечо, и хетт, тряхнув головой, перебросил их за спину. Из сундука он извлек сверкающий меч.

— Железо! — шепнула я.

Аша взялся за рукоять и повернул длинный клинок, на котором сверкнуло летнее солнце, как на мече Рамсеса, когда он показывал нам его на балконе.

— И сколько тут мечей? — Аша сопроводил слова жестом.

Торговец, видно, понял, потому что ответил:

— Два — по одному для старшего и младшего фараона.

Я перевела ответ, и Аша вернул меч на место. Мне же на глаза попалась пара эбеновых весел.

— А это для чего?

Старик впервые улыбнулся.

— Это самому фараону Рамсесу — для свадебной церемонии.

Узкие весла были вырезаны в виде утиных головок, и старик погладил дерево, словно птичьи перья.

— Фараон будет ими грести, когда поплывет за лодкой невесты, и все придворные поплывут за ним в своих лодках.

Я представила себе, как Рамсес гребет, догоняя лодку Исет. Темные волосы невесты убраны сверкающими на солнце лазуритовыми бусинками. Мне и Аше придется плыть позади, и нельзя будет ни окликнуть Рамсеса, ни дернуть за волосы. Быть может, если бы во время коронации я не вела себя, как дитя, то на свадебной церемонии оказалась бы в самой первой лодке. И это ко мне он повернулся бы позже, ночью, и со мной говорил бы о событиях минувшего дня, и смеялся бы заразительным смехом…

В молчании я проводила Ашу до конюшен; вечером, когда Мерит велела мне сменить короткую тунику на праздничное одеяние, я не ворчала. Я покорно дала ей надеть мне на шею серебряное ожерелье и неподвижно сидела, пока она натирала мне щеки миртовым маслом.

— Отчего это ты вдруг такая послушная? — подозрительно спросила Мерит.

Я покраснела.

— Разве я не всегда такая?

Мерит вздернула подборок, и ее пеликаний мешок вытянулся.

— Собака делает, что велит хозяин. А ты всегда слушаешь меня, точно кошка.

Мы обе посмотрели на Тефера, который развалился на постели, — своевольный зверек дернул ушами, словно понял, что Мерит упомянула его.

— Фараон Рамсес теперь взрослый, и ты тоже решила повзрослеть? — не унималась Мерит.

— Возможно.

Когда пришло время собраться к обеду в Большом зале, я села на свое место возле помоста и видела, как Рамсес смотрит на Исет. Через десять дней она станет его женой. Неужели он совсем обо мне забудет?

Фараон Сети встал с трона и поднял руку. В зале воцарилась тишина.

— Не послушать ли нам музыку? — громко спросил он.

Царица Туйя кивнула, но подниматься не стала. Ее лоб по обыкновению покрывала испарина. И как только такая тучная женщина выносит фиванскую жару? Слуги так размахивали опахалами, что даже к столам у помоста доносился запах ее благовоний — лаванды и лотоса.

— А что скажет будущая повелительница Египта? — спросила царица, и все придворные посмотрели на Исет, которая изящно поднялась со своего места.

— Как пожелает царица.

Исет грациозно поклонилась, медленно пересекла зал и приблизилась к стоящей у помоста арфе. Рамсес улыбнулся. Исет уселась перед инструментом, прижала к груди резную деревянную раму арфы, и по залу полетели нежные звуки. Кто-то из сидевших позади меня сановников пробормотал:

— Прекрасно. Какое чудо!

— Ты про музыку или про исполнительницу? — уточнил Анемро.

Остальные захихикали.

Накануне свадьбы Рамсеса и Исет остальные ученики отправились домой, а наставник Пасер отозвал меня в сторонку. Он стоял посреди комнаты, окруженный корзинами с папирусами и тростниковыми палочками. В мягком вечернем свете я вдруг поняла, что он гораздо моложе, чем мне всегда казалось. Темные волосы были заплетены не так туго, как обычно, и глядел он добродушнее. Пасер указал на кресло, стоявшее напротив него, но не успел произнести ни слова, как глаза у меня затуманились от слез, до того мне стало стыдно.

— Хотя твоя няня позволяет тебе носиться по всему дворцу, словно ты дикое дитя Сета, — начал он, — ты всегда была в числе лучших учеников. Но за последние десять дней ты пропустила занятия шесть раз, а твой сегодняшний перевод приличествует разве что каменщику, из тех, что строят пирамиды.

Я опустила голову и пробормотала:

— Я исправлюсь.

— Твоя няня говорит, что дома ты больше не занимаешься языками. Думаешь о чем-то постороннем. Это из-за женитьбы Рамсеса?

Я подняла на него глаза и тыльной стороной ладони вытерла слезы.

— Рамсеса нет, и никто со мной не хочет дружить. Все ученики только из-за Рамсеса притворялись, что хорошо ко мне относятся, а теперь называют меня вероотступницей.

Пасер, нахмурившись, подался вперед.

— Кто тебя так называет?

— Исет.

— Это только один человек.

— Но другие тоже так думают! Я точно знаю. А в Большом зале, когда верховный жрец садится за наш стол у помоста…

— Из-за Рахотепа не стоит переживать. Ты ведь знаешь, что его отец был верховным жрецом Амона…

— А когда моя тетка стала царицей, они с фараоном Эхнатоном приказали его убить. Это я знаю. И потому Исет против меня, и верховный жрец против меня, и даже царица Туйя. — Я подавила рыдание. — Все против меня — из-за моей семьи. Зачем только моя мать назвала меня в честь Отступницы!

Пасер замялся.

— Откуда ей было знать, что люди будут ненавидеть ее сестру даже двадцать пять лет спустя? — Он встал и протянул мне руку. — Нефертари, тебе нужно продолжать изучение языка хеттов и шазу. Неважно, что делают фараон Рамсес и Аша, тебе нужно учиться в эддубе. Только так ты найдешь свое место при дворе.

— Какое место? — в отчаянии спросила я. — Женщина не может быть визирем.

— Не может, — согласился Пасер. — Но ты же царевна. С твоим знанием чужеземных языков перед тобой откроется множество путей. Ты можешь стать верховной жрицей или исполнять при верховной жрице обязанности писца или даже посланника — Пасер сунул руку в корзину и достал несколько свитков. — Это письма от Муваталли фараону Сети. Мы переводили их в те дни, когда ты сидела во дворце, сказываясь больной.

Щеки у меня заалели от стыда, но позже я поняла, что Пасер прав. Я — царевна. Дочь царицы, племянница царицы и внучка царицы. Мне открыто множество путей.

Когда я вернулась из эддубы, во внутреннем дворе уже раскинули огромный белый шатер — там будут пировать самые почетные гости на свадьбе Рамсеса. Повсюду, точно муравьи, сновали сотни слуг, перенося кресла и столы из Большого зала в шатер. Под златотканым пологом, в сторонке от суеты, сидели сестры фараона Сети, прибывшие, чтобы присматривать за подготовкой к празднеству. Исет тоже была там, со своими подружками из гарема.

— Нефертари! — крикнул Рамсес с другого конца двора.

Оставив Исет, он поспешил ко мне.

Из-за жары фараон снял немес[27], и заходящее солнце словно полило его голову огнем. Я представила, как Исет запускает пальцы в красно-золотые пряди и шепчет что-то Рамсесу на ухо — так иногда Хенуттауи в подпитии шепчет о чем-то красивым вельможам.

— Я тебя уже несколько дней не видел. Ты не представляешь, каково сидеть в тронном зале, — оправдывался Рамсес-Каждый день новая забота. Помнишь, в прошлом году озеро обмелело?

Я кивнула. Рамсес прикрыл рукой глаза от солнца.

— Это потому, что Нил не выходил из берегов. А без разлива земля не орошается, и урожай очень плох. В некоторых городах уже начинается голод.

— Но в Фивах же нет голода, — возразила я.

— В Фивах — нет, есть в других частях Египта.

Я попыталась представить, что такое голод. Завтра во дворец придут тысячи людей. В кухнях сейчас готовят говядину, жарят уток и ягнят, а в Большом зале уже стоят бочки с гранатовым вином.

Рамсес перехватил мой взгляд и кивнул.

— Понимаю, поверить трудно, но за пределами Фив люди сильно голодают. У нас тут прошли хотя бы небольшие дожди, а в Эдфу и Асуане и того не было.

— Так Фивы поделятся с ними зерном?

— Только если его хватит. Советникам фараона не нравится, что в Египте стало так много хабиру[28]. Говорят, их уже шестьсот тысяч, и теперь, считают советники отца, когда еды не хватает и самим египтянам, нужно принять меры.

— Какие?

Рамсес смотрел куда-то в сторону.

— Какие меры? — повторила я.

— Избавиться от сыновей хабиру, чтобы…

У меня перехватило дыхание.

— Что?! Ты же не позволишь?..

— Разумеется, не позволю. Но визири об этом поговаривают. По их мнению, дело не только в численности хабиру. Рахотеп предлагает поубивать у них сыновей, и тогда их дочери станут выходить замуж за египтян и вскоре сольются с нашим народом.

— Не сольются! Наш наставник Амос — из хабиру, и его народ живет здесь уже сто лет. Мой дед привез людей хабиру в Фивы, когда завоевал Ханаан…

— Рахотеп утверждает, что хабиру, как и фараон-еретик, признают только одного бога. — Рамсес понизил голос, чтобы не услыхали снующие мимо слуги. — Он считает хабиру еретиками!

— Конечно, он так скажет. Сам он еретик — бывший верховный жрец Атона. А теперь хочет показать двору, как чтит Амона.

Рамсес кивнул.

— То же самое я сказал отцу.

— А он?

— Хабиру составляют шестую часть его войска. Их сыновья сражаются бок о бок с сыновьями египтян. Но народ все больше недоволен. Каждый день приносит новые беды. Засухи, упадок в торговых делах, морские разбойники. Сейчас идут приготовления к свадьбе, к нам прибывают тысячи иноземных сановников. Сегодня утром прибыл ассирийский царевич, и визирь Анемро поместил его в западных покоях.

Я прикрыла рот рукой.

— Он разве не знает, что ассирийцы спят, обратив лицо к восходящему солнцу?

— Нет. Мне пришлось ему объяснять. Он отвел царевичу другие покои, но ассирийцы уже разобиделись. Ничего подобного не случилось бы, согласись только Пасер стать визирем.

— Наставник Пасер?

— Мой отец уже дважды ему предлагал. Он стал бы самым молодым визирем Египта… но притом самым умным.

— И он два раза отказывался?

Рамсес кивнул.

— Не могу его понять. — Он посмотрел на свитки у меня в руках. — А это что? — У Рамсеса даже глаза заблестели — наверное, ему уже надоело говорить о свадьбе и политике. — Мне бы тут хватило работы на несколько дней, — заметил он и схватил один. — Ты что, пропускала уроки?!

— Отдай! — крикнула я. — Я болела.

— Хочешь забрать — попробуй отними!

И он стал носиться по двору, а я пыталась догнать его с кучей свитков в руках.

На камни вдруг легла чья-то тень, и Рамсес остановился.

— Что ты делаешь? — сурово осведомилась Хенуттауи.

Вокруг ее ног взметнулся подол красного платья. Она выхватила у Рамсеса свиток и протянула мне.

— Ты — царь Египта! — резко напомнила она, и ее племянник вспыхнул. — Ты бросил Исет совсем одну, и ей самой пришлось выбирать музыкантов для участия в празднестве.

Исет стояла в другом конце двора. Мне она вовсе не показалась такой уж одинокой. Она о чем-то шепталась с толпой подружек. Рамсес замялся: ему не хотелось вызывать недовольство сестры фараона.

— Нужно пойти помочь Исет, — смущенно сказал мне Рамсес.

— Твой отец ждет тебя в тронном зале.

Хенуттауи проводила взглядом Рамсеса до самого дворца, повернулась ко мне и неожиданно отвесила мне такой шлепок, что я еле устояла на ногах.

Свитки Пасера рассыпались по мощеному полу.

— Время, когда твоя семья хозяйничала в Малькате, давно миновало. Нечего гоняться за Рамсесом по всему двору, словно зверь. Он — царь Египта, а ты — всего лишь сирота, которую терпят здесь из милости.

Хенуттауи развернулась и устремилась к белым шатрам.

Я стала собирать свитки, и несколько слуг бросились мне помочь.

— Тебе нехорошо, госпожа? — спросил кто-то. Все видели, что произошло. — Позволь тебе помочь.

Один из поваров опустился на колени и потянулся к папирусам.

Я покачала головой.

— Не нужно, я сама.

Однако повар собрал и вложил мне в руки горку свитков. У входа во дворец кто-то взял меня за плечо. Я приготовилась к новой вспышке ярости со стороны Хенуттауи, но это оказалась ее младшая сестра Уосерит.

— Возьмите эти свитки и отнесите в покои царевны, — велела она стражникам. Потом повернулась ко мне. — Идем.

Я шла, глядя, как колышется подол бирюзового одеяния над покрытыми глазурью плитами пола. Мы вошли в приемную, где сановники обычно дожидаются фараона. Здесь никого не было; Уосерит закрыла за нами тяжелую дверь.

— Чем ты так рассердила Хенуттауи?

Я едва сдерживала слезы.

— Ничем.

— Она хочет, чтобы ты держалась подальше от Рамсеса. — Уосерит помолчала, потом продолжила: — Как ты думаешь, почему Хенуттауи так волнует будущее Исет?

Я смотрела ей в глаза.

— Н-не знаю…

— Тебе не приходило в голову, что Хенуттауи пообещала Исет сделать ее царицей не просто так?

Я нервно прижала к губам два пальца — эту привычку я переняла у Мерит.

— Не знаю. Что такое есть у Исет, чего нет у твоей сестры?

— Сейчас — ничего. Тебе Хенуттауи предложить нечего — ни положения при дворе, ни царского имени. Зато она может много чего предложить Исет. Без Хенуттауи Исет никогда бы не выбрали Рамсесу в жены.

Я все еще не понимала, почему Уосерит о них заговорила.

— Рамсес мог выбрать любую хорошенькую девушку, — продолжила она. — Он назвал Исет, потому что так предложил его отец, а предложил он ее по настоянию Хенуттауи. Почему же моя сестра так настойчива? Что надеется получить?

По-видимому, сама Уосерит отлично знала, чего хочет Хенуттауи; я вдруг почувствовала себя совершенно разбитой.

— Так ты не задумывалась? — не унималась Уосерит. — Этот двор, Нефертари, хочет предать тебя забвению, и если ты этого не поймешь, то скоро канешь в неизвестность вслед за своей семьей.

— Что же мне делать?

— Выбери свой путь. Ты — царская дочь, но Исет скоро станет царской женой, и если она сделается главной супругой, ты при дворе не останешься. Моя сестра вместе с Исет выживут тебя из дворца, и ты будешь влачить жалкое существование в гареме Ми-Вер.

Даже тогда я понимала, что для женщины, выросшей во дворце, нет худшей участи, чем кончить дни в гареме Ми-Вер, окруженном западной пустыней. Многие девушки думают, что быть женой фараона — значит наслаждаться жизнью в дворцовых садах, сплетничать в банях, выбирать, какие сандалии надеть: украшенные лазуритом или кораллами, — но на деле все не так! Конечно, некоторые женщины — самые умные или самые красивые, вроде бабки Исет, — живут в гареме, что рядом с дворцом фараона. Но гарем Малькаты невелик, и большинство женщин вынуждено жить в дальних дворцах; там ради пропитания им приходится прясть. Покои Ми-Вера полны старух, одиноких и злых.

— Только один человек может сделать так, чтобы Исет никогда не стала главной женой и не смогла выгнать тебя из дворца, — продолжала Уосерит. — Только один человек достаточно близок к Рамсесу — ты. Только ты сможешь убедить его в том, что Исет должна быть всего лишь одной из жен. Разумеется, если главной женой станешь ты.

До сих пор я слушала, затаив дыхание, но тут вдруг начала задыхаться. Я села в кресло и вцепилась в деревянные подлокотники.

— Бросить вызов Исет? — Я представила себе, что пойду против Хенуттауи, и мне стало плохо. — Я не смогу. Не смогу, даже если бы и хотела. Мне только тринадцать лет.

— Тебе не всегда будет тринадцать. Но веди себя, как положено царевне Египта. Прекрати бегать по дворцу, словно девчонка из гарема.

— Я — племянница Отступницы, — прошептала я. — Сановники никогда меня не примут. Рахотеп…

— Рахотепа можно обойти.

— Я хотела обучаться в эддубе и стать посланником…

— А кто назначает посланников?

— Фараон.

— Представь, что моего брата не станет. Не забывай: фараон Сети на двадцать лет старше меня. Когда его призовет Осирис, кто будет назначать посланников?

— Рамсес.

— А если он отправится на войну?

— Визири? — гадала я. — Или верховный жрец Амона. Или…

— Главная супруга фараона?

Я уставилась на мозаику на стене, изображавшую реку. По ярко выкрашенным плитам прыгали рыбы, а рыболовы праздно лежали на берегах. Какая у них спокойная жизнь! Никаких сомнений. Сыну рыболова не нужно заботиться о том, кем он станет, когда ему исполнится пятнадцать. Судьба его решена богами и предопределена сменой времен года. Ему не нужно бродить в лабиринте выбора.

— Я не могу начать борьбу с Исет и Хенуттауи, — решила я.

— Начинать тебе и не придется, — возразила жрица. — Борьбу уже начала моя сестра. Ты хочешь быть посланником, но как тебе это удастся, если в Фивах будут править Исет и Хенуттауи?

— Я не справлюсь с Хенуттауи, — твердо сказала я.

— Ты не одна. Я могу тебе помочь. Не только тебе придется плохо, если главной женой станет Исет. Хенуттауи будет рада изгнать меня в какой-нибудь храм в Файюме.

Я хотела спросить почему, но в тоне Уосерит было что-то такое, что я не посмела. Я вдруг вспомнила, что она никогда не разговаривает с сестрой в Большом зале, хотя и сидит с ней за одним столом.

— У нее ничего не получится, — продолжала Уосерит. — Я восстану против ее плана и помешаю ей. Много раз я приходила на пиры к своему брату, затем только, чтобы не дать ей опорочить мое доброе имя.

— Не хочу принимать участие в дворцовых интригах.

Уосерит изучала мое лицо, стараясь понять, всерьез ли я говорю.

— Скоро все сильно изменится. И ты, возможно, передумаешь и захочешь бросить вызов Исет. Если это произойдет, ты знаешь, где меня найти.

Она протянула мне руку и медленно подвела меня к дверям. Снаружи по-прежнему суетились слуги, расставляя подсвечники и кресла для свадебного пира. Уже десять дней во дворце только и разговоров было, что про Исет. Неужели так будет всегда и вся эта суета из-за невесты и, возможно, будущего наследника означает, что Рамсес потерян для меня навсегда? Фигурка Уосерит двигалась через зал, а слуги, натиравшие плиты пальмовым маслом, поспешно вскакивали, кланялись верховной жрице и тут же снова начинали судачить про грядущее празднество. Сквозь их болтовню до меня донесся голос моей няни:

— Госпожа!

Я повернулась и увидела Мерит, которая несла в корзине мои лучшие наряды.

— Госпожа моя, где же ты была? — воскликнула она. — Я уже посылала слуг в эддубу! Тебя переселяют в другие покои!

Она взяла меня за руку, как это только что сделала Уосерит, и торопливо засеменила по лабиринту коридоров; я едва за ней поспевала.

— В твоих покоях поселится госпожа Исет. По велению царицы Туйи Исет больше не будет жить в гареме.

— Но во дворце полно комнат! — возмутилась я. — Есть и пустые.

— Исет считает, что твои больше всего подходят для супруги фараона. Теперь она станет самой важной госпожой в Малькате и требует для себя твои покои.

Я остановилась под изображением богини Маат[29], держащей в руках весы истины.

— И царица не стала возражать?

— Нет, моя госпожа. — Мерит отвела взгляд. — Исет сейчас переселяется, и я забираю, что могу. Она желает спать там уже сегодня.

Я уставилась на няню.

— И куда я теперь денусь? Я там живу с самого рождения. С тех пор, как моя мать…

Глаза мои наполнились слезами.

— О госпожа, не плачь. Не плачь.

— Я не плачу, — возразила я, хотя по щекам у меня катились горячие слезы.

— Тебе нашли другие покои, тоже удобные. И тоже в царском дворце. — Мерит поставила корзину и обняла меня. — Госпожа, я по-прежнему буду с тобой. И Тефер.

Я подавила рыдания и с горечью сказала:

— Пойдем скорее, а то еще Исет захочет забрать мои ларцы черного дерева.

Мерит выпрямилась.

— Ничего у тебя не пропадет! — пообещала она. — Я велела слугам глаз не спускать: знаешь, как она смотрит на украшения твоей матери и на зеркало в раме из лазурита!

— Неферт!

С другого конца зала к нам устремился Рамсес. Мерит схватила краешек полотна и быстро вытерла мои слезы, но Рамсес все равно понял, что я плакала.

— Что случилось, Неферт?

— Госпожа Исет переселяется из гарема в покои царевны, — объяснила Мерит. — Моя госпожа всегда жила только в этих комнатах — стены там расписаны изображениями ее матери, и Нефертари, само собой, расстроилась.

Рамсес снова посмотрел на меня, и лицо у него покраснело от гнева.

— Кто же позволил?!

— Думаю, сама царица, государь.

Рамсес уставился на Мерит, потом резко повернулся и приказал:

— Ждите меня здесь!

Я посмотрела на няню.

— Он что, хочет уговорить царицу?

— Конечно! Ведь Исет может занять любые комнаты! Почему ей понадобилось выбрать именно твои?

— Они ближе всего к покоям Рамсеса.

— А с какой стати ее покои должны быть ближе всего к покоям Рамсеса? Она ведь не главная жена!

— Пока нет, — робко ответила я.

Наконец Рамсес вернулся. Я посмотрела на него, схватила Мерит за руку и прошептала:

— Она не согласилась.

Рамсес старался не смотреть мне в глаза.

— Моя мать сказала, что все улажено и говорить больше не о чем — она не может взять свое слово назад.

Я встретила его взгляд и поняла, как сильно он расстроился.

— Мне очень жаль, Неферт.

Я кивнула.

— Мать ждет меня в тронном зале. Если тебе что-то понадобится… — Рамсес запнулся. — Все слуги в твоем распоряжении.

Я покачала головой.

— У меня есть Мерит.

— Моя мать обещала, что ты останешься во дворце. Я на этом настоял.

Я слегка улыбнулась.

— Спасибо.

Рамсес, похоже, не хотел уходить первым. Я подняла корзину и бесстрастно сказала:

— Нам пора. Нужно собирать вещи.

Он смотрел нам вслед, потом повернулся и удалился. Когда шаги его затихли, я закрыла глаза.

В моих комнатах царил беспорядок. Благовония и украшения, которые тринадцать лет хранились в ларцах из черного дерева, свалили как попало в корзины, не позаботившись даже завернуть их, чтобы ничего не разбилось и не сломалось. Доску для игры в сенет уже унесли, но слуги выронили фигурки, и они валялись на каменных плитах.

— Это еще что такое?! — воскликнула няня.

Служанки Исет содрогнулись и замерли, не выпуская ларцов. Даже дворцовые слуги воззрились на Мерит с изумлением и страхом.

— Кто это натворил? — спросила она, но никто не ответил. Няня протолкалась через завалы из корзин и сундуков и подбоченилась. — Придется вам все собрать! Никто не смеет так обращаться с вещами царевны Нефертари!

Слуги бросились собирать рассыпанные фигурки.

Еще в дверях я увидела, что вещи Исет разложены на новом столике. Тут был и веер из слоновой кости и страусовых перьев, и наряд из нитей с нанизанными фаянсовыми бусинами. «Кто-то ей все это подарил, — догадалась я. — Наверное, свадебный подарок Рамсеса. В гареме никто не может позволить себе такую роскошь». У стены, где раньше стояла моя кровать, уже поставили золоченое ложе и к столбам прикрепили длинный серебристый полог. Ночью его будут опускать, чтобы на Исет не падал свет луны, который льется на стены, выложенные синими плитками. На мои стены.

— Ты, конечно, маленькая, но перешагивать через тебя все равно неудобно.

Исет скользнула мимо меня, неся в руках охапку нарядов.

Неожиданно мне на глаза попался наос моей матери. Чтобы его передвинуть, из него вынули фигурку богини Мут. У меня перехватило дыхание: статуя раскололась надвое!

— Это ты разбила? — закричала я, и все, кто находился в комнате, снова замерли.

Я согнулась над изображением богини-покровительницы своей матери, по-детски шепча молитву, и попыталась сложить статую. Кошачья голова богини отломилась от туловища, а мне казалось, что мне самой оторвали голову.

— Я не разбивала, — быстро проговорила Исет. — Даже не прикасалась.

— Тогда кто?! — закричала я.

— Может быть, слуги. Или Уосерит. Она сюда заходила.

Исет оглянулась: лица служанок исказил страх.

— Я хочу знать, кто это сделал, — сказала Мерит с мягкой угрозой в голосе, и Исет, испуганная, отступила назад. — Уосерит никогда бы не прикоснулась к святыне моей госпожи. Это ты разбила изображение богини?

Исет взяла себя в руки.

— Ты понимаешь, с кем говоришь?

— Я прекрасно понимаю, с кем говорю, — заявила моя няня, содрогаясь от ярости. — Я говорю с внучкой одной из жен фараона, с девушкой из гарема.

Лицо у Исет налилось кровью.

Мерит отвернулась.

— Пойдем, — резко сказала она.

В зале няня взяла у меня из рук разбитую фигурку богини.

— Ничего хорошего эта скорпиониха не дождется. Не беспокойся, госпожа. Я снесу фигурку к дворцовому скульптору, он склеит.

Но я, конечно, не могла не переживать. Не только из-за святыни моей матери, но еще из-за предупреждения Уосерит. Слова ее звучали у меня в голове, как песнопения, что исполняют в храме Амона… Моя жизнь уже начала меняться, и не к лучшему. Я шла за сердито топочущей Мерит в новые покои, расположенные в другой части дворца. Няня рывком распахнула тяжелые деревянные двери и удовлетворенно прокашлялась.

— Вот твое новое жилище.

Из высоких окон — от пола до потолка — открывался вид на холмы, лежащие к западу от Фив. Тефер уже развалился на балконе с видом гордым и независимым, точно леопард. Все здесь было великолепно — от выложенного плиткой балкона до мозаики из слоновой кости и серебра, изображавшей богиню Хатор. Пораженная, я повернулась к няне.

— Ведь это же комнаты Уосерит!

— Сегодня утром, пока ты была в эддубе, она отдала их тебе.

Значит, во время нашего утреннего разговора жрица уже знала, что Исет забрала себе мои комнаты.

— Но где же она будет ночевать, как придет во дворец?

— Переночует в покоях для гостей, — ответила няня и испытующе посмотрела на меня. — У нее к тебе явно какой-то интерес. — Не получив ответа, Мерит многозначительно спросила: — Хочешь посмотреть туалетную комнату?

В большинстве дворцовых покоев комнаты для одевания очень малы, места там только и хватает, что для трех-четырех ларцов и, если повезет, для стола с глиняными головами для сохранения париков. В моей старой туалетной комнате едва умещалось бронзовое зеркало. Но туалетная комната Уосерит оказалась почти такой же большой, как и спальня, и там был душ, где вода сама лилась из серебряных сосудов. Мерит поставила ларец с красками и притираниями возле выходящего в парк окна. Я откинула крышку и стала выкладывать на новом месте свои туалетные принадлежности: кисточки, горшочки с сурьмой, лезвия, гребни. Достала я и зеркало матери, сделанное в форме знака «анх»[30] с гладкой фаянсовой ручкой.

— А если бы верховная жрица не отдала мне свои комнаты — куда бы я пошла?

— В какие-нибудь другие покои. Ты всегда будешь жить во дворце, госпожа. Ты ведь царевна.

«Царевна иного двора», — горько подумала я.

Кот мягко потерся мне о щиколотку.

— Видишь, — с наигранным весельем сказала Мерит, — Теферу его новый дом нравится.

— Ты будешь жить рядом?

Я огляделась и увидела у изножья кровати деревянную дверь. В царском дворце достаточно негромко окликнуть — и прислуга тут же появится.

— А как же, госпожа!

В тот вечер я отправилась в постель вместе с Тефером. Мерит обвела комнату придирчивым взглядом.

Все было на месте. Алебастровые[31] сосуды в виде спящих кошечек стояли на подоконнике, пояс из сердолика, который предстояло надеть завтра, лежал рядом с одеждой. Сюда принесли все мои ларцы и сундуки, не было только моей святыни. А Исет сегодня ночью будет спать под мозаикой, изображающей богиню Мут, — мозаикой, выложенной для моей матери.

Я проснулась до того, как первый луч солнца проник через тростниковые циновки. В этой самой кровати я спала еще ребенком.

— Тефер! — шепнула я. — Тефер?

Кот исчез — наверное, отправился охотиться на мышей или попрошайничать на кухне. Я зажгла светильник, что стоял у жаровни с углем. От углей жаровни поднимался теплый воздух, и свет от светильника задрожал на непривычных моему взгляду стенах.

Над дверью красовалось изображение богини-матери Хатор — желто-голубой коровы с восходящим солнцем между рогами. На белых и голубых плитках под окнами резвились рыбки — их чешуйки выложены из перламутра. Возле балкона изобразили Хатор в образе женщины; на груди у нее менат[32] — священное ожерелье из множества бусин с амулетом, охраняющим от злых чар. Я подумала о портрете матери на стене моей старой спальни и представила ее удивление, когда на кровати вместо меня она увидит Исет. Я, конечно, знала, что это изображение — всего лишь краска, а вовсе не образ на стене усыпальницы, куда в день Уаг возвращается ка умершего. И все же — лицо моей матери смотрело на меня больше тринадцати лет, а теперь в этой комнате готовится к свадьбе другая девушка. Я посмотрела в угол, туда, где должен был стоять наос, и от гнева у меня потемнело в глазах. Уосерит недаром предупреждала, что Исет постарается выжить меня из Фив.

Держа перед собой светильник, я неуверенно прошлепала в туалетную комнату. Уселась перед ларцом с притираниями, достала благовонный шарик и стала умащать подмышки. Потом подвязала волосы и уткнулась в зеркало. Уосерит считает, что я могу стать достойной соперницей Исет, но разве можно сравниться с ней красотой? Я разглядывала свое отражение, так и сяк поворачивая лицо. Вот разве что улыбка… Губы у меня изгибаются, точно лук, как будто я все время улыбаюсь. Да еще глаза… Зеленые, словно вода на мелководье, тронутая лучами солнца.

— Госпожа! — Няня открыла дверь в мою спальню; увидев пустую кровать, она прошлепала в туалетную комнату. — Госпожа, почему ты не спишь?

С яростной решимостью я повернулась к няне.

— Сделай меня сегодня такой же красивой, как Исет!

Мерит отступила назад и нерешительно улыбнулась.

— Принеси мои самые дорогие сандалии, — горячо потребовала я, — и подведи мне глаза золотом, да погуще — все золото, сколько есть.

Мерит улыбнулась уже во весь рот.

— Хорошо, госпожа.

— И принеси любимое ожерелье моей матери. То, которое стоит сто золотых дебенов[33].

Я повернулась к зеркалу и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Мерит принесла украшения и поставила передо мной тарелку инжира.

— Поешь, только как следует, не копайся в еде, словно цапля.

Няня засуетилась вокруг, собирая гребни и заколки.

— Что сегодня будет? — спросила я.

Мерит уселась на табурет, взяла в руки мою ступню и стала натирать маслом.

— Сначала фараон Рамсес поплывет в храм Амона, где верховная жрица готовит эту скорпиониху к свадьбе. Потом будет пир.

— А Исет? — не унималась я.

— Она станет супругой фараона, будет сидеть в тронном зале, помогать Рамсесу править страной. Подумай, сколько прошений ему приходится читать. Его визири рассматривают тысячи ходатайств, и сотни из них принимают, чтобы представить фараону. Ему помогают фараон Сети и царица Туйя. Один он не справится.

— Значит, Исет будет разбирать дела? — Я вспомнила, как Исет ненавидела учебу. Ей куда больше нравилось сплетничать с подружками в бане, чем переводить клинопись. — Думаешь, Рамсес сделает ее главной женой?

— Ну, Рамсес на такую глупость не пойдет.

Ранним утром, до наступления жары, Мерит навощила мой парик, заменила на нем разбитые бусинки. Потом долго колдовала над сурьмой, растирая ее с пальмовым маслом, пока смесь не стала совсем однородной, после чего невиданно тонкой кисточкой нанесла краску мне на веки. Наконец она повернула меня лицом к зеркалу, и я вздохнула. Впервые в жизни я казалась старше своих тринадцати лет. Исет и Хенуттауи наносили на веки широкие черные полосы, но на моем узком лице лучше смотрелись тонкие линии, проведенные Мерит от внутренних уголков глаз к вискам. В парик мне вплели сердоликовые бусины такого же цвета, что и сердоликовый скарабей у меня на поясе. Золотая пыльца, которую Мерит добавила в сурьму, прекрасно сочеталась с золотым плетением сандалий.

Мерит застегнула на мне ожерелье и поправила парик.

— Ты прекрасна, словно Исида, — пробормотала она. — Только держи себя как взрослая. Сегодня — никакой беготни с Рамсесом. У него свадьба! Тебя увидят царевичи многих стран, от Вавилона до Пунта, — не будь как неразумное дитя.

Я твердо кивнула.

— Никакой беготни.

Мерит пристально поглядела на меня.

— И неважно, чего захочет фараон. Он теперь царь Египта и должен вести себя, как полагается царю.

Я представила Исет в моих покоях, представила, что они с Рамсесом будут делать ночью под изображением моей матери.

— Обещаю.

Мерит прокладывала нам дорогу через набитые людьми залы. Снаружи, за белым шатром, у пристани, откуда поплывут корабли к храму Амона, собрались сотни придворных. Ни Рамсеса, ни Исет еще не было. Мерит держала небольшой полог, прикрывая нас от лучей восходящего солнца. Никого из учеников эддубы я не увидела, зато Аша разглядел меня с другого конца двора и окликнул:

— Неферт!

— Помни, что я тебе говорила, — сурово сказала Мерит.

Аша подошел и удивленно уставился на мой сердоликовый пояс, на золотую краску на веках…

— Неферт, да ты же красавица!

— Я такая же, как всегда, — сердито ответила я.

Аша отступил, задетый моей серьезностью.

— Ты из-за своих комнат? — Аша посмотрел на Мерит, которая нас словно и не слышала, и понизил голос: — Понятно. Исет поступила так из вредности. С Рамсесом она просто мед, но мы-то ее знаем. Я скажу ему…

— Нет! — прервала я. — Он еще решит, что ты завистливый и мелочный.

На пристани загремели трубы, и из дворца вышла Исет. Она должна дойти до пристани и доплыть в лодке до храма Амона, стоящего на восточном берегу. Рамсес поплывет в своей лодке за ней, а за ним последуют придворные в лодках, украшенных серебряными и золотыми флажками. Потом верховный жрец объявит Исет супругой фараона, и она возвратится вместе с Рамсесом, в его лодке. В ознаменование брачного союза ей вручат фамильный перстень фараона. Рамсес понесет невесту на руках через пристань — и до самого дворца, в котором они вместе будут править. И потом они покажутся только ночью, во время пира. Брак вступит в силу, лишь после того, как Рамсес перенесет ее через порог Малькаты. Если он этого не сделает, то в глазах Амона даже обряды, совершенные жрецами в храме, ничего не значат. На миг мне пришла в голову мысль, что Рамсес может не захотеть. Вдруг он поймет, что Исет вовсе не такая роза, какой притворяется, а горсть шипов, — и передумает.

Такого, разумеется, не случилось. Мы плыли по реке целой флотилией, а народ на берегах выкрикивал имя Исет. Женщины поднимали высоко над головами трещотки из слоновой кости, а бедняки хлопали в ладоши. Казалось, на землю сошла богиня. Дети пускали по воде цветы лотоса, девочки, которым удалось разглядеть лицо невесты, плакали от радости. Потом мы достигли храма, Исет объявили супругой Рамсеса, и они вернулись под ликование тысяч гостей. Рамсес взял Исет на руки и скрылся во дворце.

Праздник в белом шатре получился очень веселый и непринужденный. Аша не преминул подсесть ко мне за стол.

— Ну вот, теперь Исет — жена фараона. — Он посмотрел на закрытые двери дворца. — Зато теперь тебе не придется с ней видеться. Она все время будет сидеть в тронном зале.

— Да. Вместе с Рамсесом.

Аша покачал головой.

— Нет. Рамсес поедет со мной. Будет война с хеттами.

Я поставила чашу с вином на стол.

— Что ты говоришь?!

— Город Кадеш принадлежал Египту со времен Тутмоса. А фараон-еретик позволил хеттам его отобрать, и теперь все портовые города, благодаря которым процветал Египет, помогают обогащаться хеттам. Фараон Сети больше такого не потерпит. Он уже вернул все земли, потерянные Еретиком, остался только Кадеш…

— Я знаю, — нетерпеливо перебила я. — Пасер нам все это уже рассказывал. Только он не говорил, что Египет готовится воевать.

Аша кивнул.

— В месяце паофи.

— А если Рамсеса убьют? Или ты вернешься калекой? Аша, ты же видел воинов…

— С нами такого не случится. Мы ведь идем биться впервые. Нас будут хорошо защищать.

— Фараона Тутанхамона тоже хорошо защищали, только это не помешало его колеснице перевернуться. Он сломал ногу и умер!

Аша обнял меня за плечи.

— Фараону полагается вести воинов в сражение. Вот жаль, Неферт, что ты не мужчина, а то поехала бы с нами. Но мы вернемся, — пообещал он. — И все будет как раньше, сама увидишь.

Я улыбнулась — я и сама на это надеялась, хотя понимала, что одной надежды недостаточно.

Вечером я попросила Мерит принести мне восковую палочку. Она поднесла ее кончик к огоньку светильника, потом капнула воском на папирус. Я подождала, пока воск слегка остынет, и прижала к нему свою печатку. Потом протянула письмо няне.

— Ты и вправду хочешь послать, госпожа? Быть может, подумаешь несколько дней?

Я покачала головой.

— Нет. Я уже решила.

Глава четвертая

ПУТИ БОГИНИ ХАТОР

В четырнадцатую годовщину того дня, когда мне дали имя, я, как обычно, пришла в эддубу. Стряхнула у дверей сандалии. Почему-то в комнате для занятий Пасера не было. Впервые за то время, что Пасер учил нас в эддубе, он не явился к уроку. Ученики вовсю пользовались его отсутствием, болтали и судачили, сидя на циновках.

— Нефертари! — крикнул Баки. — Ты уже слышала?

Я неспешно достала из мешка тростниковую палочку и бутылочку с чернилами.

— О чем?

— Пасер больше не будет нас учить. Он теперь визирь фараона Рамсеса.

Я так и подскочила.

— Когда это случилось?

— Вчера. Мне отец сказал сегодня утром. — Баки улыбнулся во весь рот, открывая неровные зубы. — А у нас будет новый наставник.

В дверях возникла женская фигура. Ученики вскочили и низко поклонились Уосерит, как никогда не кланялись Хенуттауи. На Уосерит было длинное голубое одеяние жрицы Хатор, лазуритовые серьги, браслеты и пояс, а головной убор венчали небольшие рога.

— Нефертари, — позвала она, — нам пора.

Ученики смотрели на меня и ждали объяснений, но слова застряли у меня во рту, и тогда жрица сообщила:

— Ваш новый наставник сейчас придет, но царевна Нефертари больше не будет здесь учиться. Она пойдет со мной, чтобы узнать все обряды, совершаемые в нашем храме. Нефертари станет жрицей богини Хатор.

По комнате пронесся удивленный вздох. Уосерит кивнула мне, и я поняла: нужно улыбнуться и уйти. Видя озадаченные лица товарищей, я вдруг подумала, что подошла к концу очень важная часть моей жизни. Наставники меня больше не ждут. Казалось, нужно радоваться окончанию учебы — меня выпустили на свободу, словно зверя из клетки, однако я чувствовала себя птичкой, которую согнали с насиженного места и велели: лети!

Вслед за Уосерит я прошла по тропинке вдоль озера. У меня колотилось сердце, а жрица, как и всегда, сохраняла спокойствие — оно порой наводило меня на мысль о некоей великой цели. Немного погодя она сказала:

— Я сегодня заходила к Мерит. Твои самые необходимые вещи уже уложили, и, как только их погрузят на корабль храма Хатор, мы отплывем.

Вода делит Фивы на две части. На западном берегу Нила стоит дворец Мальката, а на восточном — самые важные храмы. У каждого храма есть собственный корабль; Уосерит плавала на нем каждый день — по утрам приходила в тронный зал или навещала вечерами своего брата-фараона в Большом зале. «Взрослая жизнь, — подумалось мне, — означает передвижения». Четырнадцать лет я прожила в одних и тех же комнатах дворца, а теперь, за последние пятнадцать дней, переезжаю второй раз. Видимо, Уосерит понимала больше, чем хотела показать, потому что ее голос вдруг потеплел.

— Уезжать и прощаться — вовсе не так страшно, как кажется, — заметила она.

У моих покоев собралась небольшая толпа — все смотрели, как слуги собирают вещи. Я увидела Рамсеса и Ашу, и сердце у меня чуть не выскочило.

— Нефер! — окликнул Аша, и Уосерит сдвинула брови.

— Нефертари, — поправила она. — В храме Хатор царевну будут называть только полным именем. Здравствуй, Рамсес! — Она поклонилась своему племяннику и повернулась ко мне: — Я ненадолго уйду, можешь пока попрощаться.

Жрица скрылась в моей комнате. Аша и Рамсес заговорили разом:

— Что это значит?

Я пожала плечами.

— Уезжаю.

— Куда? — выпалил Рамсес.

— В храм Хатор.

— Зачем? Станешь жрицей? Будешь прибираться в храме и воскурять благовония? — спросил Аша.

Думаю, он так удивился оттого, что знал: обучение жрицы занимает двенадцать месяцев. И хотя они могут выходить замуж, мало кто это делает.

Я подавила страстное желание остаться.

— Да. Или стану выполнять обязанности писца.

Рамсес смотрел на Ашу, словно проверяя — верит ли тот.

— Но почему вдруг?

— А что мне еще делать? — рассудительно спросила я. — Во дворце для меня нет места. Ты женат и все время сидишь в тронном зале. Скоро вы с Ашой отправитесь на войну.

— Так мы же не на год уезжаем! — сказал Рамсес.

Появилась Исет и, увидев, что Рамсес беседует со мной, застыла на месте.

— Исет! — позвал он. — Иди попрощайся с Нефертари.

— Зачем? — спросила она. — Разве царевна нас покидает?

— Уезжает в храм Хатор, — сообщил Рамсес так, словно сам не верил. — Хочет стать жрицей.

Исет подошла, напустив на себя сочувственный вид.

— Рамсес будет скучать. Он всегда мне говорил, что ты ему как младшая сестрица.

Исет улыбнулась, и я прикусила язык, чтобы не съязвить.

— Какая жалость, что мы так поздно узнали. Устроили бы прощальный пир. — Исет посмотрела на Рамсеса сквозь длиннющие ресницы. — Ведь она может и не вернуться.

— Нефертари обязательно вернется, — резко возразил Рамсес. — Обучение занимает только год.

— Но потом она будет служить богине Хатор. За рекой.

Рамсес быстро моргнул; в тот миг, несмотря на присутствие Исет, он готов был обнять меня. Аша тоже хотел что-то спросить. Тут появилась Уосерит, а за ней — моя няня во главе целой процессии слуг с корзинами.

— Вы сможете навестить ее, когда захотите, — пообещала Уосерит. — Пойдем, Нефертари. Ладья ждет.

Я протянула руку к затылку и сняла с шеи ожерелье, сплетенное из буйволовых волос, которое Мерит всегда терпеть не могла.

— Что это? — презрительно усмехнулась Исет.

— Это я ей сделал, — объяснил Рамсес и посмотрел мне в глаза.

— Да. Мне было семь лет. — Я улыбнулась. — Возьми его на память.

Я вложила ожерелье Рамсесу в руки и направилась к пристани, стараясь не оглядываться на его унылое лицо.

С палубы корабля я все же оглянулась — попрощаться с привычной мне жизнью. С берега мне махали Рамсес и Аша, а потом к ним присоединились несколько учеников из эддубы.

— Ты хорошо сделала, что отдала ему ожерелье. Умно.

Я вяло кивнула, думая, что ум тут ни при чем, просто я люблю Рамсеса. Мерит обняла меня за плечи.

— Это же не навечно, госпожа моя.

Я сжала губы.

На удаляющемся берегу виднелась только одна фигура. В красном.

— Хенуттауи, — кивнула Уосерит, проследив за моим взглядом. — Думает, что ты сдалась и теперь все только дело времени: Рамсес тебя забудет и обратит свой взгляд на Исет.

Я молилась, чтобы чаяния Хенуттауи не сбылись, но держала язык за зубами — все мои надежды были теперь в руках Уосерит.

Путь к храму Хатор оказался недолгим. Когда корабль подходил к пристани, Мерит поднялась с места и уставилась на целый лес гранитных колонн над безукоризненно чистым внутренним двором.

— Неудивительно, что сестра ей завидует, — шепнула мне няня потихоньку от Уосерит.

В небо поднимались высоченные обелиски, а внизу к священной роще богини Хатор спешили работники в голубых набедренных повязках. Молодые побеги сикоморов зеленели, словно грани изумрудов.

— Не ожидали? — спросила Уосерит.

Мерит призналась:

— Я знала, что этот храм — самый большой в Фивах, но даже и не думала…

Жрица улыбнулась.

— У моей сестры и за полгода не бывает столько паломников, сколько приходит к богине Хатор за месяц.

— Потому что храм Хатор больше? — поинтересовалась я.

— Потому что, когда паломники приносят в дар дебены или лазурит, — ответила жрица, — они знают, что их пожертвования пойдут на украшения для богини, на разведение священных рощ, на содержание храма. А пожертвования Исиде переплавляются в золото, и украшения из него носит Хенуттауи на пирах у нашего брата. Самое красивое помещение в храме Исиды — не святилище богини, а покои моей сестры.

Причалив, мы увидели, как велик, оказывается, храм Хатор. Покрытые краской колонны, увенчанные изображениями богини-коровы, купались в золотистых лучах солнца. На пристани наш корабль встречали жрицы; тут же собрались слуги, чтобы разгрузить вещи.

К нам приблизилась молодая женщина в голубом одеянии, протянула Мерит пару сандалий, сказала, что в храме запрещено носить кожаные вещи. Сандалии должны быть из папируса.

— Спасибо, Алоли, — поблагодарила ее Уосерит.

Молодая жрица поклонилась, тряхнув копной рыжих волос.

— Покажи, пожалуйста, госпоже Мерит и царевне Нефертари их комнаты.

— Слушаю, госпожа.

Алоли подождала, пока мы с Мерит переобуемся, а я, снимая кожаные сандалии, подумала: «С чем еще из прежней жизни придется распрощаться?»

— Пойдемте, я вас провожу, — пригласила молодая жрица.

Мы прошли через тяжелые бронзовые ворота храма, мимо комнат, отведенных для паломников. Идя вслед за Алоли, я все время старалась не наступить на ее длинный подол. Жрица соблазнительно покачивала бедрами, и я подумала: «Где же она научилась так ходить?»

— Вот сюда.

Алоли повела нас под прохладные своды храма, где в курильницах лежали ароматные золотистые шарики благовоний и повсюду были жрицы.

— Верховная жрица велела отвести вам комнаты рядом с ее покоями, — сообщила Алоли. — Правда, видеться с ней вы будете редко. В храме много дел, а она все время занята: то во дворце, то в священных рощах, беседует с паломниками. А здесь мы едим.

Алоли жестом указала на трапезную, которая мало чем отличалась от Большого зала в Малькате.

— Утром и на закате трубы призывают жриц выполнять ритуалы. После службы мы встречаемся в этом зале. Едим мы примерно то же самое, что едят во дворце фараона. — Она посмотрела на меня. — Правда, пить на твоем месте я бы не стала. Жрицы любят крепкое винцо, а такая девочка, как ты, может после него и не проснуться.

Алоли засмеялась, довольная шуткой, а Мерит поджала губы.

— Здесь, — продолжала жрица, — молятся богине.

Под мозаичными изображениями Хатор раскинулся большой зал. У подножия блестящей статуи молящиеся оставляли горшочки с мясом и лепешки.

— В месяце шему приходила сюда женщина, у которой было пять выкидышей. Мы ее застукали в темном уголке — с мужем.

Алоли, хихикая, указала на темную нишу позади статуи Хатор, и Мерит кашлянула.

— Они, верно, сильно горевали? — спросила я.

— Конечно. Зато через девять месяцев она родила двух здоровеньких сыновей.

Мерит сурово глянула на меня, словно хотела сказать, что мне о таких вещах знать ни к чему.

Мы вышли в ухоженный внутренний двор, засаженный сикоморами.

— Здесь останавливаются самые важные гости, — многозначительно произнесла Алоли и показала на выходящие во двор окна. — Вон там вы будете жить.

Мы вошли в комнату, выложенную голубыми плитами с нарисованными на них рыбами. На западной стене были изображения коров, а у южной стояла на помосте кровать черного дерева с ножками в виде львиных лап.

Алоли прошла через комнату, открыла тяжелую деревянную дверь.

— Комната госпожи Мерит.

Стены этой смежной комнаты были выкрашены светлой краской, на низеньком столике из кедра лежали стопкой чистые простыни.

Мерит удовлетворенно пробормотала:

— Неплохо, неплохо. Пойду присмотрю, как там слуги разбирают твои вещи.

Когда она вышла, я повернулась к Алоли.

— Что мне теперь делать?

— А разве верховная жрица тебе не говорила? — удивилась Алоли. — Нам она сказала, что ты приехала сюда обучаться.

— Чему?

— Нашим ритуалам, игре на арфе… — Рыжеволосая красавица пожала плечами. — Наверное, она хочет, чтобы ты стала следующей верховной жрицей Хатор.

В другом конце храма затрубила труба. Алоли поспешно собрала свою гриву в узел.

— Увидимся в трапезной. — В дверях она остановилась. — Царевна, я рада, что ты к нам приехала. Я много о тебе слышала.

Прежде чем я успела спросить, что же такое она слышала, жрица ушла. Я прошлась по комнатам и остановилась у окна в комнате Мерит, глядя на сикоморы. На другом берегу Нила Рамсес будет сегодня обедать с Ашой и Исет. Как стемнеет, в Большом зале начнутся танцы. Все будут обсуждать новость — мое решение сделаться жрицей Хатор. Интересно, поверит ли Хенуттауи в выдумку своей сестры?

— Красиво, правда?

Ко мне неслышно подошла Уосерит.

От неожиданности я вздрогнула.

— Очень.

— Послушай, Нефертари, о чем ты думаешь, когда смотришь на эти рощи?

Я не спешила с ответом. Солнце стояло над самой рекой, между стеблями папируса порхали, перекликаясь, птички, в полях работали крестьяне.

— Похоже на вылепленные из глины макеты, которые помещают в гробницы. Только тут фигурки — живые.

Уосерит подняла брови.

— Какое у тебя воображение!

Я вспыхнула и снова посмотрела вниз — не пропустила ли я чего.

— А рощи? Что скажешь об этих сикоморах?

— Тоже красивые, — осторожно ответила я.

— Думаешь, они всегда были такие?

— Сначала, наверное, нет. А когда ветви выросли и переплелись, то получился вот такой коридор.

Уосерит мой ответ понравился.

— Правильно. Пока они выросли и приняли такой вид, минуло немало времени. Их посадили, когда я была не старше тебя. Помню, пришла к верховной жрице и подумала: «Какой здесь некрасивый парк, то ли дело в Малькате!» Я не понимала, что она заботится о будущем. А ты понимаешь, о чем я?

Я кивнула. Мне казалось, что я поняла.

— Ты сейчас — словно молодое деревце. Люди смотрят на тебя и видят дикую рощицу. Но вместе мы превратим рощицу в прекрасный парк, и, когда ты встретишься с Рамсесом, он увидит не младшую сестренку, а женщину и царицу. — Голос Уосерит стал тверже: — Если ты согласна принять мою помощь, то должна следовать всем моим распоряжениям, пусть даже не понимаешь, зачем это нужно. Раньше, говорят, ты не всегда слушалась своей няни. Раз уж я берусь тебя обучать, непослушания не потерплю.

— Я буду послушна, — быстро сказала я.

— Иногда то, что я скажу, может противоречить тому, чему учила тебя няня, но мои слова придется принять на веру.

Я непонимающе посмотрела на собеседницу, и Уосерит пояснила:

— Наверняка твоя няня учила тебя не обманывать. Однако царице приходится лгать о самых разных вещах. Как тебе это понравится? Лгать, когда потребуется? Улыбаться, хотя на душе тяжело? Молиться, даже если боги не желают тебя слышать? На что ты готова ради места при дворе? Ради любви к Рамсесу?

Я смотрела вдаль, за сикоморы, на верхушки наползающих друг на друга песчаных холмов. Если ветер — дыхание пустыни — может сделать из песка гору, то Уосерит, конечно, сможет сделать из царевны царицу.

— Я готова на все.

— Тогда пойдем, — с улыбкой промолвила Уосерит.

Мы прошли в туалетную комнату, и жрица поставила перед зеркалом кресло. Я села, а она посмотрела на мое отражение в полированной бронзе.

— Знаешь, что про тебя говорят во дворце?

Встретившись с ней взглядом, я покачала головой.

— Что самое красивое у тебя — улыбка. Пора научиться ею пользоваться. Как ты улыбнешься своей подруге?

Чувствуя себя совершенной дурочкой, я широко оскалилась. Уосерит кивнула.

— Хорошо. А теперь представь, что ты знакомишься с посланником из другой страны. Как ты меня поприветствуешь?

Я снова широко улыбнулась, а Уосерит нахмурилась.

— Ты словно простушка из гарема Ми-Вер, выдаешь все и сразу. Не торопись. Ведь вы же еще не знакомы.

Я медленно изогнула губы, но так, чтобы не видно было зубов. Уосерит одобрительно закивала.

— Хорошо. Теперь я, посланник, говорю тебе любезность. «Царица Нефертари, я и представить не мог, что глаза твои столь прекрасного оттенка лазурита». Как ты мне ответишь?

Я улыбнулась во весь рот, но Уосерит сурово сказала:

— Не так быстро! Женщина должна отдавать улыбку медленно. Пусть мужчина поймет: твою улыбку нужно заслужить. Ясно? — Уосерит слегка подняла уголки губ. — Теперь ты скажи мне что-нибудь приятное.

Я задумалась.

— Госпожа верховная жрица, ты… Ты сегодня прекрасна. Я и забыла, какие у тебя чудесные темные волосы.

Губы Уосерит медленно растягивались в улыбке, но только когда я сказала последнее слово, она посмотрела мне в глаза и улыбнулась во всю ширь. У меня даже щеки покраснели.

— Вот видишь? Улыбка получается неожиданной. Пусть собеседник до последнего момента гадает, заставит ли он тебя улыбнуться, а когда ты все же улыбнешься, это для него будет словно подарок. — Уосерит взяла меня за руку и повела к дверям. — Смотри внимательно! — велела она.

Мы вышли в зал рядом с ее покоями и прошли через внутренний двор, где слуги рыхлили землю под деревьями. Заметив нас, они стали кланяться. Один из них, судя по одежде главный садовник, вышел вперед и поздоровался с Уосерит.

— Для нас большая честь видеть верховную жрицу. Твой приход для нас как награда.

Уосерит слегка изогнула губы.

— Вы сделали большую работу, — похвалила она слуг.

И в самом деле, вокруг выложенного гранитом фонтана росли мирты и жасмин, под деревьями стояли каменные скамьи, на которых паломники могли сидеть и любоваться величием храма.

— Здесь красиво, — признал молодой садовник. Уосерит улыбнулась еще шире. — Но это лишь отражение твоей красоты.

— Приятно слышать, — радостно рассмеялась Уосерит.

Садовник не мог отвести от жрицы горящих восхищением глаз.

— Пойдем, — обратилась ко мне Уосерит. — Покажу тебе наши фруктовые деревья.

Мы миновали двор и вошли под сень сикоморов. Уосерит повернулась ко мне.

— Он глаз с тебя не сводил, пока мы не свернули! — воскликнула я.

— Видишь, что может сделать улыбка? А ведь у меня улыбка обычная.

Я хотела возразить, но Уосерит покачала головой.

— Это так. Моей улыбке до твоей далеко. Зубы у тебя как жемчуг. Кто видел твою улыбку, никогда ее не забудет.

— Вот садовник твою улыбку точно не забудет.

— Потому что я знаю, кому и как улыбаться. Я не вываливаю все сразу, словно старушка, которая кормит деревенских кошек. Нужно следить за своей улыбкой — особенно тебе. Ты улыбаешься всем подряд, а пора быть рассудительнее.

Уосерит посмотрела вперед, и, проследив за ее взглядом, я увидела нескольких человек, собирающих плоды сикоморов.

— Есть там кто-нибудь красивый?

Я покраснела.

— Не смущайся. При дворе множество мужчин, и некоторые должны думать, что ты к ним неравнодушна. Как ты это сделаешь? — спросила Уосерит и сама ответила: — Взглядом. Улыбкой. Когда мы будем проходить мимо, выбери одного из них. Пусть он почувствует, что ты его выбрала. А потом пусть с тобой заговорит.

— Мне нельзя говорить первой?

— Можешь только улыбаться. Итак, который? — лукаво спросила она.

Я рассмотрела мужчин. Темноволосый юноша перебирал ягоды в корзине.

— Вон тот, с ягодами.

Я подумала, что одной улыбки будет недостаточно, и, вспомнив о своем браслете, быстро ослабила застежку. Встретившись с выразительным взглядом темноволосого юноши, я медленно улыбнулась. Он понял, что улыбка адресована именно ему, и глаза его расширились. Браслет упал.

— Госпожа, ты уронила! — Юноша вскочил, поднял браслет и протянул его мне.

Я продемонстрировала ему широчайшую улыбку, улыбнулась, как Уосерит улыбалась садовнику.

— Я такая неловкая.

Беря браслет, я коснулась пальцами его ладони. И пока мы не скрылись за деревьями, все мужчины как один смотрели нам вслед.

Мы вышли на берег Нила, и Уосерит одобрительно кивнула:

— Ты уже не девчонка — хихикать по всякому поводу и улыбаться всем подряд. Ты женщина, сильная женщина. Научись улыбаться — и мнение о тебе окружающих будет зависеть только от тебя. Итак, что ты сделаешь, когда встретишься с Рамсесом?

Я слегка улыбнулась, показав только краешек верхних зубов.

— Хорошо. Медленно, сдержанно. Не нужно отдавать ему все сразу, потому что ты не знаешь, как он это примет. Когда вы увидитесь, он, быть может, уже выберет Исет главной женой. И еще — пусть Хенуттауи считает, что ты сдалась. Никогда не отдавай все сразу. Мы играем в непростую игру.

Я вопросительно посмотрела на жрицу, не понимая, о чем она говорит.

— Какую игру?

— Такую, в какую сыграла ты, уронив браслет.

Своим тоном Уосерит дала понять, что разговор окончен.

Яркие лучи сверкали на золотой диадеме жрицы. Головной убор венчал золотой диск, символизирующий солнце, и в блестящей пластине я увидела свое кривое отражение.

— Завтра, — сказала Уосерит, — начнется твое обучение в храме. Если Хенуттауи спросит у наших жриц, чем ты тут занимаешься, они должны говорить, что ты готовишься посвятить себя служению богине Хатор. Сегодня тебе не обязательно ужинать со жрицами в трапезной; завтра Алоли отведет тебя ко мне, и я объясню, чем ты будешь заниматься.

Когда солнце опустилось за холмы, Мерит присела ко мне на край постели и спросила:

— Волнуешься, госпожа?

— Нет, — честно ответила я, натягивая на себя простыню. — Мы делаем то, что нужно. Завтра Уосерит расскажет мне, как я проведу следующий год.

— Проведешь, надеюсь, как подобает царевне.

— Если придется от рассвета до заката махать кадильницей ради того, чтобы Рамсес по мне соскучился, — я согласна, дело того стоит.

На следующее утро Алоли постучала в дверь моих покоев. Она увидела меня в голубом одеянии Хатор, и огромные глаза жрицы удивленно распахнулись.

— Ну настоящая жрица! — воскликнула она.

По каменным коридорам разнеслось эхо.

— Наверное, шуметь нельзя? — заметила я.

— Глупости! Уже почти светает.

Алоли взяла меня за руку, и мы двинулись по огромным залам. Было еще очень рано, и наш путь в сером мраке коридоров освещала лампа.

— Значит, волнуешься? — весело спросила Алоли.

«Интересно, почему все думают, что я должна волноваться?» — мысленно удивилась я.

— Помню свой первый день в храме. Я вступила на поприще жрицы в храме Исиды.

— У Хенуттауи?

— Да. — Алоли поморщилась. — Не знаю, почему моя мать выбрала храм Исиды. Могла отдать меня в храм богини Мут, или Сехмет, или даже Хатор. Будь она жива — я бы у нее спросила. Она умерла, когда мне исполнилось десять лет. Пять лет я пробыла у верховной жрицы. Носила ей воду, чистила сандалии, причесывала…

— Разве жрицы должны этим заниматься?

— Нет, конечно!

В конце зала открылась дверь, и кто-то крикнул:

— Тихо там!

— Это Серапис. Старые жрицы любят спать допоздна.

— Нам нужно вести себя потише.

— Потише? — рассмеялась Алоли. — Она и так скоро уснет вечным сном. Ей бы вставать пораньше да радоваться, что еще осталось время.

Мы вышли в зал, в конце которого виднелась двойная дверь.

— Подожди здесь, — сказала Алоли.

Фигура жрицы растворилась в темной комнате, а я осталась ждать под рисунком, изображающим Небесный Нил. В детстве Мерит показывала мне стайки звезд, повисшие в пустоте, и рассказывала историю о том, как корова-богиня Хатор разлила молоко на небесах, чтобы Ра знал, куда ему плыть в своей солнечной ладье. Я смотрела на фреску и думала: «Быть может, этим путем плыли к полям иару мои родители».

Мои мысли прервал скрип открывшейся двери, из которой высунулась рука и поманила меня внутрь.

— Пойдем. Она тебя ждет.

Алоли впустила меня в покои Уосерит. Мне с трудом удалось скрыть удивление: вокруг вделанной в пол жаровни стояли три кресла, и в одном из них сидел Пасер. Волосы, которые он обычно собирал в тугой пучок, стягивала на затылке синяя лента. На груди у него висел, поблескивая, картуш[34] — табличка с полным титулом Рамсеса.

— Закрой дверь, Алоли.

Жрица повиновалась, и Уосерит указала мне кресло напротив себя.

— Нефертари, — начала она, — ты, думаю, удивилась, увидев здесь своего наставника, тем более что он теперь советник фараона.

Я разглядывала Пасера, стараясь понять, сильно ли он изменился, став придворным. В тунике визиря он выглядел по-другому.

— У Пасера теперь много новых обязанностей во дворце, — сообщила Уосерит, — но он согласился заниматься с тобой и дальше. Каждое утро, перед тем как идти к фараону в тронный зал, Пасер будет приходить сюда и обучать тебя языкам, которые преподавал в эддубе.

— На рассвете?! — воскликнула я.

— И даже раньше, — кивнул Пасер.

— Пасер знает, что ты его не разочаруешь, — сказала Уосерит. — В эддубе ты выучила семь языков. Именно это отличает тебя от Исет и делает незаменимой.

Я нахмурилась.

— Для Рамсеса?

— Обязанность царицы — не только рожать наследников, — пояснил Пасер. — Она должна уметь разговаривать с людьми, ладить с сановниками, принимать посланников. Кто же годится для этого лучше, чем девушка, знающая языки шазу, хеттов, нубийцев?..

— Хенуттауи, конечно, будет нашептывать фараону свое, — предостерегла Уосерит. — А Исет — красавица. Придворные от нее в восхищении, и вместе с Хенуттауи они крепкая парочка: одна умная, другая хорошенькая. Но хорошенькая — не значит толковая.

— А думаете, я толковая? — расстроенно спросила я.

— Еще какая, — обнадежила Уосерит. — Сделать тебя главной женой труднее, потому что все смотрят на Исет. Значит, каждое утро на рассвете будешь встречаться с визирем Пасером в этой комнате.

— В твоих покоях?

— Да. Занимайся старательно. Надеюсь, мне не придется услышать, что ты ленишься или недостаточно усердствуешь. Пасер рассказал мне, что иногда ты пропускала занятия в эддубе. Здесь такого не будет. После занятий Алоли станет обучать тебя утренней службе. Когда выполнишь обязанности жрицы, мы с тобой будем встречаться в трапезной, и я тебя научу, как вести себя за столом во дворце.

Перехватив мой взгляд, жрица добавила:

— Надеюсь, ты не думаешь, что уже все знаешь? — Она ждала моего ответа, и я с готовностью покрутила головой. — Вот и хорошо. А после обеда будешь ходить с Алоли во внутреннее святилище — она научит тебя играть на арфе.

— Да ведь я умею играть на арфе!

— Умеешь? Не хуже моей сестры или Исет?

— Ну… У меня же способности к языкам, а не к музыке.

— Теперь будут и к музыке.

Я взглянула на Пасера, словно ждала от него возражений, но визирь сидел с непроницаемым лицом.

— После игры на арфе, — продолжала Уосерит, — продолжишь занятия в своей комнате. Потом — вместе со всеми жрицами — будешь участвовать в вечерней службе. В конце дня, если захочешь, поужинаешь вместе со всеми в трапезной или же у себя, в тишине. — Уосерит поднялась. — Учиться, разумеется, придется много, но все это не просто так. Чем дольше ты будешь вдали от Рамсеса, тем больше он будет по тебе скучать и тем больше у нас будет времени, чтобы превратить тебя из саженца в дерево, которое не сломает даже самый сильный ветер.

Я кивнула: Уосерит, конечно, была права.

— А ветер будет сильный. Доверься Уосерит, царевна, — заметил Пасер, когда жрица удалилась.

Советник прошел к другому концу комнаты, взял что-то со стола и поставил на столик между нашими креслами.

— Знаешь, что это?

Я подалась вперед, стараясь разглядеть получше. Передо мной стоял мастерски изготовленный макет длинного помещения. Больше тридцати колонн поддерживали потолок, выложенный голубыми глиняными плитками. С одного конца высились двойные бронзовые двери, совсем как во дворце. На другом конце — полированное возвышение. Ведущие на него ступени пестрели изображениями плененных врагов, так что всякий раз, когда фараон поднимался к трону, он попирал врагов своими плетеными сандалиями. На возвышении стояли три покрытых золотом трона.

— Тронный зал, — догадалась я, хотя никогда его не видела: входить туда разрешалось только по достижении четырнадцати лет.

Пасер улыбнулся.

— Очень хорошо. Только вот как ты узнала, если никогда там не была?

— По дверям.

— Каждое утро сюда входит фараон. — Пасер взял тростниковую палочку и указал на переднюю часть зала. — Он проходит мимо сановников. — Визирь провел палочкой по длинному столу, размером чуть ли не во весь зал. — Сановники встают, чтобы выразить ему почтение. Пройдя мимо них, фараон поднимается на возвышение и садится на трон. Тогда в тронный зал допускают просителей. Каждый из них подходит с прошением к одному из четырех визирей.

— К любому?

— Да. Если же этот визирь не уполномочен решить его вопрос, стражники подводят просителя к фараону. Но фараон не сидит в одиночестве: на возвышении установлены три трона. — Пасер указал на золоченые кресла. — А сейчас даже четыре.

— Для фараона Сети, царицы Туйи, фараона Рамсеса и Исет.

— Госпожи Исет, — поправил Пасер. — Здесь, на этом возвышении вершатся судьбы. Станешь ли ты такой же царицей, как Туйя, которая не интересуется ничем, кроме своего пса? — В его голосе я уловила осуждение, но, быть может, мне показалось. — Или такой, как твоя тетка, — умной, наблюдательной, решительной, готовой править, а не только называться царицей?

Я резко выдохнула.

— Ни за что не стану такой, как моя тетка! Я не распутница.

— Нефертити тоже не была распутницей.

Никто, кроме няни, не упоминал при мне этого имени. В янтарном утреннем свете лицо Пасера посуровело.

— Твоя тетка никогда не добивалась власти с помощью своего тела, что бы о ней ни говорили.

— Откуда тебе знать?

— Спроси няню. Она знала Нефертити, а уж большей любительницы посудачить, чем Мерит, во всех Фивах не сыскать. — Пасер произнес это шутливо, но с серьезным выражением лица. — Как по-твоему, почему народ мирился с политикой Нефертити, с переносом столицы, с изгнанием богов?

— Потому что она обладала властью фараона.

Пасер покачал головой.

— Потому что она знала, чего хочет народ, и давала ему это. Ее муж изгнал всех богов и богинь, и она стала земной богиней.

— Это кощунство! — прошептала я.

— А может — мудрость? Она понимала: то, что делает ее муж, — опасно. Случись бунт — она первой бы попала под нож. Нефертити спасла свою жизнь благодаря тому образу, что принимала, сидя на троне. Пусть ее изображения и украшали каждую стену от Фив до Мемфиса, но, если хочешь произвести на людей нужное впечатление, с ними нужно говорить. Принимая просителей лично, она воздействовала на людские умы.

— И я должна поступать так же?

— Да, если хочешь выжить. Или следуй примеру царицы Туйи: предоставь вести все дела, кроме самых простых, своему мужу — если, конечно, фараон Рамсес возьмет тебя в жены. Но поскольку ты племянница Отступницы, такое вряд ли случится. Если ты попадешь на трон, то удержишься на нем, только если сможешь влиять на умы людей. Как твоя тетка.

— Египтяне проклинали ее имя…

— Лишь после ее смерти. Она умела обращаться с сановниками, знала, когда и что говорить, с кем поддерживать дружбу. А ты — хочешь ли ты учиться всему этому?

Я уселась в кресле поглубже.

— Стать как царица-еретичка?

— Скорее, стать искусным игроком в дворцовой игре.

Пасер указал на деревянный стол, столешница которого была разделена на три ряда, по десять квадратов в каждом, а потом вынул фаянсовую фигурку.

— Знаешь, что это такое?

Разумеется, я знала.

— Фигурка для игры в сенет.

— У каждого игрока их пять. Иногда — семь или даже десять. Так же и при дворе. Иногда кажется, что фигурок для игры у тебя слишком много. В другой раз их будет меньше. Но при дворе каждый день заканчивается одинаково: выигрывает тот игрок, чьи фигурки первыми расставлены по местам. Тебе нужно разобраться, кем из придворных и как управлять, какого сановника приблизить, кого из посланников приветить. Та из жен, которая соберет на своих квадратах больше фигур, и станет когда-нибудь главной супругой и царицей. Игра непростая, правил в ней много, но если желаешь…

Я подумала о Рамсесе, который сейчас, на другом берегу реки, просыпается в постели Исет и смотрит, как она совершает туалет, готовясь выйти в тронный зал. Что ей известно о прошениях? Сможет ли она помогать фараону? А каждый мой ход, подсказанный Пасером, приблизит меня к Рамсесу.

— Да!

Я сама удивилась, с какой это прозвучало силой.

Пасер приподнял уголки губ, словно собираясь улыбнуться.

— Тогда завтра принеси тростниковое перо и папирус. Добавим к нашим занятиям еще один язык: аккадский, язык ассирийцев. К завтрашнему дню переведешь вот это.

Пасер вынул из-за пояса свиток и протянул мне.

За дверью меня ждала Алоли.

— А свиток тебе зачем? — весело спросила она. — Что ты изучаешь?

Позванивая ножными браслетами, она двинулась вперед; я — за ней. Жрицы уже проснулись, близилось время утренней службы.

— Изучаю язык, — ответила я и хотела добавить «шазу», но Алоли предостерегающе подняла руку.

— Тише. Вот и внутреннее святилище.

Во внутреннем святилище было темно, словно в склепе; воздух наполняла звенящая тишина. Святилище располагалось в самом сердце храма, глухие стены не пропускали в него солнечных лучей. В середине возвышался эбеновый алтарь, на черных каменных стенах мерцали блики факелов.

— Что нужно делать? — прошептала я.

Алоли безмолвно шагнула вперед, медленно опустилась на колени перед алтарем и простерла руки. Я последовала ее примеру. Рядом с нами занимали свои места другие жрицы в голубых развевающихся одеждах; так же как и Алоли, они протягивали руки ладонями вверх, словно подставляя их под капли дождя. Я поискала глазами Уосерит, но тут все запели гимн, по залу поплыли сладкие волны ладана, и я уже не видела ничего, кроме алтаря перед собой.

— О мать Хора[35], супруга Ра, создательница Египта! О мать Хора, супруга Ра, создательница Египта!

Жрицы повторяли эти слова, а Алоли испытующе смотрела на меня. Я повторяла за ней:

— Мать Хора, супруга Ра, создательница Египта.

Потом кто-то пропел:

— Мы пришли, дабы выказать свою покорность!

Жрицы опустили ладони, и из восточных дверей появилась Уосерит в одеянии из удивительной материи. При каждом движении ткань переливалась, словно вода струилась в полутемной комнате. Волосы были убраны под корону верховной жрицы, и уже не в первый раз я затрепетала в ее присутствии. Уосерит подняла перед алтарем алебастровый сосуд и вылила масло на гладкую поверхность.

— Мать Хора, супруга Ра, создательница Египта, я приношу тебе животворное масло.

Жрицы снова воздели ладони, а Уосерит омыла руки в чаше с водой и скрылась в затянутом дымкой проходе.

— И это все? — спросила я.

Алоли усмехнулась.

— Утром на алтарь приносится масло, а вечером верховная жрица приносит хлеб и вино.

— Все ради того, чтобы вылить на алтарь немного масла?

Улыбка Алоли угасла.

— Таково служение Хатор, — строго ответила она. — Каждое утро и каждый вечер нужно выполнять ритуалы, дабы угодить богине. Неужели ты посмела бы выказать неповиновение и разгневать ее?

Я покачала головой.

— Нет, конечно нет.

— Обряды, быть может, и простые, но для Египта нет ничего важнее.

Неожиданная серьезность жрицы меня удивила. В молчании мы миновали большую часть храма. У самого выхода я решилась спросить:

— Что нам делать теперь?

К Алоли вернулась прежняя веселость.

— А разве верховная жрица тебе не говорила? Будем наводить чистоту.

От лица у меня отхлынула кровь.

— Умащать маслом и скрести щетками?

— И еще протирать полотном и начищать лимоном. — Алоли остановилась. — Ты что, никогда ничего не чистила?

— Сандалии. Когда пачкала их на охоте.

— А полы, или стол, или стены? — Она увидела мое выражение лица и все поняла. — Никогда в жизни ничего не отмывала?

Я покачала головой.

— Это нетрудно, — утешила мена Алоли. — Жрицы этим занимаются каждый день перед обедом.

Она перекинула через руку сброшенную накидку, под которой оказалась такая же голубая туника, как дали мне.

— Будем мыть зал, выходящий в рощи. Люди носят грязь на сандалиях, пыль на одежде. Каждая жрица моет какой-то зал, это — мой зал.

Алоли устремилась вперед, а я — за ней. Я не понимала, почему Алоли так оживлена, пока она не распахнула выходящие в рощи двери. Жрица нагнулась и начала мыть пол; работавшие в саду мускулистые слуги не сводили глаз с ее бедер, что ритмично двигались под плотно облегающей туникой. Алоли и не пыталась скрыться от взглядов работников. Я уселась на корточки в другом конце зала и прикрыла колени подолом туники. Потом окунула кусок полотна в лохань с водой, отжала и стала водить им по полу.

— Мыть удобнее, стоя на коленях, — засмеялась Алоли. — И не волнуйся, никто на тебя не смотрит. Все смотрят на меня.

Пронзительно затрубили трубы, и слуги устремились к своим хижинам, что стояли за храмом; Алоли протянула мне мою накидку. Мытье пола, длившееся целую вечность, наконец-то кончилось.

Трапезная с огромными мозаичными изображениями Хатор наполнилась запахом жареной утки в гранатовом соусе. Жрицы заняли места за обеденными столами, стоявшими в несколько рядов.

— А мы где сядем?

— Рядом с верховной жрицей.

Корона Уосерит возвышалась над головами самых высоких жриц; заметив нас, Уосерит слегка кивнула. Я уселась справа от нее, Алоли — слева. Едва я потянулась за тарелкой, верховная жрица меня одернула:

— Надеюсь, ты не станешь набрасываться на еду, как во дворце.

Я оглянулась, испугавшись, что все вокруг ее слышали, но жрицы были поглощены разговорами.

— Не хватай еду, словно обезьяна, — поучала Уосерит. — Во-первых, нужно поднять рукава.

Левой рукой она изящно приподняла правый рукав, а правой взяла чашу с супом. Поднеся ее ко рту, она отпустила рукав. Сделав глоток, Уосерит не стала держать чашу у губ, как это сделала бы я, а поставила ее на место — точно так же, как и взяла. Я повторила ее действия, и она кивнула.

— Так лучше. Теперь посмотрим, как ты станешь есть утку.

Другие жрицы, закатав рукава, усердно разрывали мясо руками. Я последовала их примеру, и у Уосерит потемнело лицо.

— Это прилично простым жрицам, но ты-то царевна.

Уосерит опять изящно подняла рукава и, взяв кусок утки кончиками большого и указательного пальцев правой руки, стала аккуратно откусывать, то и дело вытирая губы салфеткой, которую держала в левой руке.

— Удивительно! Ты семь лет просидела за столом с придворными и ничему не научилась. Видимо ни ты, ни Рамсес ничем, кроме самих себя, не интересовались.

Пытаясь скрыть смущение, я опустила голову, потом взяла в правую руку кусок утки, стараясь подражать Уосерит. Протянутую жрицей салфетку я подставила под утиную ножку, чтобы не закапать одежду соусом. Взгляд Уосерит подобрел.

— В следующий раз принесешь свою салфетку — Мерит сошьет из какой-нибудь старой туники.

Я кивнула.

— И сиди прямо, не опускай голову: ты ни в чем не виновата. Ты здесь, чтобы всему научиться, и ты учишься.

После обеда мы с Алоли пошли в восточное святилище.

— Думаю, мне здесь понравится, — солгала я.

Алоли невозмутимо шагала впереди, ее длинная накидка размеренно колыхалась.

— Уборка, обряды — ко всему скоро привыкнешь, — пообещала она и лукаво добавила: — Другие жрицы принимают паломников, а мы будем заниматься игрой на арфе.

Я остановилась.

— Учить будут только меня?

— Нельзя же научить всех жриц, правда? Не у всех есть способности. У меня, например, есть.

Мы вошли в восточное святилище. На стенах, выложенных голубой и золотой плиткой, изображалась богиня Хатор, обучавшая смертных пению и игре на музыкальных инструментах.

— Красиво, правда? — спросила Алоли, подойдя к небольшому возвышению, на котором стояли две арфы и два табурета. — Что же ты, начинай!

Я села и отрицательно покачала головой.

— Нет, пожалуй. Лучше я сначала тебя послушаю.

Алоли уселась на деревянное сиденье, прислонила к плечу раму арфы. Сидела она прямо, точно тростинка, так, как всегда учили сидеть меня, локти слегка развела, словно обирающийся взлететь ибис[36]. Жрица коснулась пальцами струн, и по комнате полилась пленительная мелодия. Алоли закрыла глаза; окруженная чарующими звуками, она казалась самой прекрасной женщиной Египта. По пустой комнате эхом разносилась музыка, сначала медленно, затем быстро и страстно. Так играть не умели даже Исет и Хенуттауи. Наконец пальцы Алоли замерли. Я перевела дух и благоговейно произнесла:

— Никогда так не научусь.

— Не забывай, что тебе только четырнадцать, а мне уже семнадцать. Со временем научишься.

— Я и так в эддубе каждый день занималась.

— Одна или со всеми?

Я вспомнила наши уроки музыки — с Ашой и Рамсесом — и вспыхнула: как же мало мы преуспели!

— Со всеми.

— Здесь тебе никто не будет мешать, — пообещала Алоли. — Пусть в завтрашней процессии тебе играть не придется, но…

Я так быстро вскочила, что табурет упал.

— Ты о чем? Какая еще процессия?

— Египет готовится к войне. Завтра войско пройдет шествием через Фивы. Об этом нам сообщили вчера вечером. — Алоли нахмурилась. — А в чем дело, госпожа?

— Пасер ничего не говорил! Мне же нужно попрощаться с Рамсесом! Нужно поговорить с Ашой!

— Но ты уже в храме. Жрицам, которые находятся в обучении, не разрешается отсюда уходить, пока не пройдет год.

— Я не нахожусь в обучении!

Алоли встала рядом с арфой.

— А я думала, ты готовишься занять место верховной жрицы.

— Нет. Я здесь для того, чтобы быть подальше от Рамсеса. Уосерит думает, что, если я научусь вести себя, как положено царице, Рамсес сделает меня главной женой.

Глаза Алоли распахнулись, точно цветы лотоса.

— Так вот для чего я тебя учу! — прошептала она. — На лирах или на лютнях играют обычно несколько человек. А арфа играет одна, и музыкант покоряет слушателей в одиночку. И если ты сможешь покорить Большой зал, то отсюда уже недалеко до тронного зала и фараона.

Я сразу поняла, что Алоли права. Именно для этого Уосерит нас и познакомила. Однако, не желая уступать, я заявила:

— Все равно я буду в процессии.

— Вряд ли верховная жрица разрешит, — озабоченно заметила Алоли.

Я об этом больше не упоминала. Мы начали заниматься, но думала я только о войне. Когда урок закончился, я спросила у Алоли, где найти Уосерит.

— Могу тебя проводить, — предложила та, — но верховная жрица не любит, чтобы ее отвлекали. Она по вечерам пишет письма.

По залам и длинным коридорам мы с Алоли дошли до тяжелых деревянных дверей.

— Здесь у нас пер-меджат[37], — сообщила она.

— Уосерит пишет в библиотеке?

— Каждый вечер, перед тем как отплыть во дворец.

Перед дверью я замешкалась. Алоли потихоньку отступила назад и посоветовала:

— Попробуй постучать, только она может не ответить.

Я легонько постучала. В ответ — тишина. Я постучала погромче. Одна из дверей распахнулась.

— Что ты здесь делаешь? — сурово спросила Уосерит.

Она уже сняла свою корону; пальцы у нее были в чернильных пятнах.

— Я пришла по очень важному делу.

Верховная жрица перевела взгляд на Алоли, но приглашать нас внутрь не спешила.

— Видимо, Алоли рассказала тебе о предстоящем шествии?

— Да! — в отчаянии призналась я. — И я пришла спросить: можно ли мне участвовать?

— Разумеется, нет.

— Но…

— Помнишь, я говорила тебе, что придется меня слушаться, даже если не понимаешь зачем? Ты согласилась.

— Да, — пробормотала я.

— Тогда смирись и повинуйся.

Уосерит закрыла дверь. Я повернулась к Алоли, не в силах удержать слезы.

— А если бы я была его женой, поехала бы вместе с ним!

— На войну?! — изумилась Алоли. — Ты ведь не мужчина.

— Ну так что ж? Я могла бы для него переводить.

Алоли обняла меня за плечи.

— Через год, госпожа, ты сможешь видеться с ним сколько угодно. Время пролетит быстро.

— Но он подумает, будто я обиделась! Не поверит, что мне не разрешили с ним повидаться из-за того, что я готовлюсь стать жрицей. Я ведь царевна, мне можно все.

— Кроме этого. Ты же дала слово верховной жрице.

— Она, видно, не понимает!

— Когда я жила в храме Исиды, мне хотелось убежать к матери, рассказать, как мне тяжело. Или попросить ее братьев забрать меня из храма. Только я не убежала, потому что если бы меня поймали, то выгнали бы, и дорога в жрицы оказалась бы для меня закрыта.

— Разве ты не об этом мечтала?

— Нет, конечно! Мне хотелось унести ноги от Хенуттауи.

— Как же тебе удалось?

— А мне и не удалось. Меня вызволила верховная жрица богини Хатор. На празднике Опет[38] она услышала, как я играю на арфе, подошла меня похвалить и поняла, что мне там плохо живется. И тогда она предложила Хенуттауи продать меня.

— Купила тебя, словно рабыню! — У меня перехватило дыхание.

— Иначе бы Хенуттауи меня не отпустила.

— А сколько Уосерит заплатила?

— Цену семи рабов-мужчин. Она видела: жизнь моя у Хенуттауи просто невыносима. Теперь понимаешь? Глупо было бы мне убегать. Исида видела, что я блюду свой обет, хотя мне очень плохо, и спасла меня от этой змеи. — Алоли похлопала меня по коленке. — Соблюдай обет, и Хатор это увидит и исполнит твое желание.

— Я же не давала обета Хатор.

— Тогда держи данное Уосерит слово. Верховная жрица знает, что делает.

На следующее утро я, к своему удивлению, застала Уосерит в ее покоях. Они с Пасером о чем-то шептались, склонившись друг к другу, а увидев меня, замолчали.

— Царевна, — начала Уосерит. Непонятно, почему она не отправилась в святилище. — Царевна, я знаю, как сильно ты хотела…

— Нет, — твердо ответила я. — Я была не права.

Уосерит не знала, верить ли моим словам.

— Когда ты, Нефертари, пришла в этот храм, я думала, что смогу учить тебя изо дня в день. Но поскольку мой брат начал войну, мне придется чаще бывать во дворце. Иногда мы не будем видеться по несколько дней. Или даже целый месяц.

Я посмотрела на Пасера, и он кивнул.

— По утрам я буду здесь, как и жрицы.

— Тебя будут обучать. Надеюсь, всякий раз, поинтересовавшись твоими успехами, я услышу, что они удовлетворительны.

— Обязательно, — пообещала я, но Уосерит, похоже, мне не верила.

Глава пятая

СЛАДКИЙ АРОМАТ ИНЖИРА

Фивы, 1283–1282 годы до н. э.

В храме Хатор потекли однообразные дни. В предрассветной темноте меня будила Мерит, и я, полусонная, надевала чистую тунику и жгла благовония перед наосом матери. Когда от приношений оставался только пепел, я отправлялась темными залами в комнату верховной жрицы. Как и предупреждала Уосерит, мы с ней виделись редко.

Советник фараона Пасер оказался совсем не похож на наставника Пасера. Он учил меня, как правильно здороваться с шумерами, как определить, доводилось ли хеттскому воину убивать в бою:

— Если воин бреет лицо, значит, он проявил героизм в истреблении врагов.

Пасер требовал, чтобы я запоминала обычаи чужеземных народов: шумеры хоронят покойников на тростниковых циновках, ассирийцы ценят перья превыше драгоценных камней. Иногда мы целое утро говорили о политике.

— Хетты — единственная сила в мире, которая способна восстать против Египта, — объяснял Пасер. — Держава хеттов для нас важнее всего.

Я узнала все, что только можно, о царе Муваталли и о его сыне — царевиче Урхи. Они оба носят разноцветные одежды и мечи, сделанные из железа. Я рисовала карты земель, покоренных царем Муваталли, включая Угарит и Сирию.

— И еще — Кадеш, — серьезно говорил Пасер. — Он когда-то тоже принадлежал Египту. Потом фараон-еретик позволил хеттам завладеть Кадешем, и теперь в распоряжении хеттов — богатые порты, куда везут товары Северным морем[39]. Понимаешь, что это означает?

— Нам приходится искать обходные дороги для перевозки слоновой кости, меди и дерева, а хетты получают от этого большую выгоду. Но скоро все изменится, потому что фараон Сети и Рамсес вернут Кадеш!

Пасер улыбнулся.

— Верно.

— А есть какие-нибудь известия?..

— Никаких.

Каждый вечер я ждала новостей.

На двадцать седьмой день месяца хойака войско фараона возвратилось из Кадеша. Впереди бежали глашатаи с вестью о победе и списками погибших. Мерит, разбудившая меня до рассвета, сообщила, что и Рамсес, и Аша живы. Из окна восточного святилища я увидела, как на пристани собираются жрицы. Сверкали на солнце украшенные драгоценными камнями пояса, распахнутые накидки открывали груди, разрисованные хной. Ко мне подошла Алоли.

— Ты пойдешь на празднество? — спросила я.

— Верховная жрица велела остаться с тобой.

— Почему? Боится, что я убегу?

Жрица лукаво улыбнулась.

— А ты не собираешься?

— Нет, — спокойно сказала я. — Не собираюсь.

Жрицы уже плыли по реке; бирюзовые паруса ладьи Хатор почти скрылись за сикоморами. Я повернулась к Алоли.

— Помнишь, как я впервые появилась в храме?

— Конечно. Глазищи зеленые и огромные — словно у перепуганной кошки. Я даже не поверила, что ты царевна.

— Почему? — удивилась я.

— Потому что царевне Нефертари исполнилось четырнадцать, а тебе на вид было лет восемь или девять.

— Ты же сказала, что много обо мне слышала!

— Разумеется. — Алоли отошла от окна и уселась за арфу. — Я слышала, что вы с фараоном Рамсесом друзья. И когда заговорили о его скорой свадьбе, при дворе думали, что невеста — ты.

— Мне же было только тринадцать! К тому же я племянница Отступницы.

Алоли пожала плечами.

— Все думали, что Рамсес смотрит на это сквозь пальцы. Никто и представить не мог, что он посадит на трон девушку из гарема. Когда ты появилась в храме, все подумали, что ты сама не хочешь замуж.

— Нет, мне и не предлагали. Как только Рамсес стал соправителем, Хенуттауи отправилась к фараону Сети и говорила с ним про Исет. По мнению Уосерит, именно Хенуттауи протолкнула Исет на трон — в обмен на какие-то услуги. Но какие именно? — недоумевала я.

— Власть, — сразу ответила Алоли. — Золото. Имея власть и золото, Хенуттауи сможет построить самый большой в Фивах храм, больше, чем храм богини Хатор. Паломники туда пойдут хотя бы для того, чтобы полюбоваться его величием.

— Оставляя там деньги и приношения, — подхватила я. При мысли о Рамсесе у меня загорелись щеки. — Не представляю даже, что выйду замуж не за Рамсеса, а за кого-то другого.

— Тогда одной арфы недостаточно, — заметила Алоли. — Если ты намерена стать главной женой, нужно научиться угождать мужчине. — Она встала, и наручные серебряные браслеты, позвякивая, опустились ей на запястья. — У Хенуттауи в храме полно мужчин. Богатых она всегда привечает. Хеттов, ассирийцев… В храме я научилась не только служить Исиде. И ты должна знать все премудрости, которым Хенуттауи учит Исет.

— Какие? — смутилась я.

— Как ублажить мужчину… ниже пояса. Как доставить ему удовольствие. Где и как целовать.

Видно, взглядом я выдала свои мысли, потому что Алоли добавила:

— От тебя зависит, станет ли Хенуттауи править в Фивах.

То ли в страхе перед таким будущим, то ли из любви к Рамсесу я стала прилежнейшей ученицей. Я никогда не опаздывала, никогда не бросала недоделанной работы и скоро уже могла бы отправиться хоть в Ассирию — и не пропала бы там благодаря хорошему знанию аккадского. Пасер и сам не понимал, как я так быстро освоила незнакомый язык, но дело в том, что я постоянно упражнялась: во дворе, в банях, даже у наоса моей матери я молилась богине Мут на языке ассирийцев. Уроки игры на арфе тоже проходили куда живее; Алоли словно хотела вложить в мои пальцы свой талант. Я играла уже настолько хорошо, что, если бы царица попросила меня выступить во время празднества, я бы не растерялась. Исет всегда кичилась своими музыкальными способностями, но теперь мне стало ясно: музыка — не такое уж трудное дело, нужно только время и терпение.

Однако вовсе не из-за арфы засиживалась я допоздна в восточном святилище. Как-то раз няня заметила:

— Ты, госпожа, видно, любишь музыку.

Чтобы спрятать смущение, я прикрылась веером.

На следующий день Мерит одобрительно сказала:

— Ты занимаешься все дольше и дольше.

— Алоли учит меня не только играть на арфе, — призналась я.

Мерит прекратила растирать благовония в алебастровой баночке и вернулась с балкона в комнату.

— И чему же еще она тебя учит? — ровным голосом спросила она.

Я опустила тростниковое перо.

— Всяким разным вещам. Как вести себя в брачную ночь.

Мерит пронзительно вскрикнула.

— Должна же я уметь то, что умеет Исет, — быстро пояснила я.

— Ты не какая-нибудь девица из гарема!

— Нет. Я — царевна из семьи, которую вымарали из истории. Ты не хуже меня знаешь, что будет, если я стану главной супругой фараона. Имена моих родных заново впишут в свитки. Это спасет от забвения мою семью и защитит нас от Хенуттауи. А вот если Хенуттауи станет могущественной, как царица…

— Но Алоли учит тебя таким вещам…

— А почему бы и нет, раз это пригодится? Если это поможет восстановить доброе имя моей матери?

Я взглянула на разбитую статую. Хотя придворный скульптор и старался, там, где голова богини отломилась от тела, все же осталась тоненькая полоска.

— Ты всегда будешь моей мауат, — пообещала я. — Но ведь у меня была и другая мать, которая отдала за меня жизнь. А что сделала для нее я? Что дал ей Египет? Если я стану главной женой, позабочусь о том, чтобы ее никогда не забыли… и чтобы никогда не забыли нас. Мои предки сто лет правили Египтом, а в память о них даже заупокойного храма[40] не осталось! Но я построю где-нибудь среди холмов храм — и для своих родителей, и для тебя.

Теплый ветер донес из рощ сладкий аромат инжира, и я глубоко вдохнула. Мерит часто упоминала, что моя мать любила этот запах.

— У меня много причин стать главной женой. Только вот вдруг Рамсес меня не любит?

Лицо Мерит разгладилось.

— Он всегда тебя любил.

— Как сестру, — возразила я. — А если он не полюбит меня как жену?

Наступил сезон шему, двор готовился к переезду на север, во дворец Пер-Рамсес, чтобы сменить безветренную духоту Фив на прохладный морской ветерок. Я впервые не поплыву с большой флотилией ярко раскрашенных ладей, не буду стоять на палубе под жарким солнцем месяца паини, под хлопающими наверху золотыми знаменами фараона. С балкона мне представлялось, что весь мир уплывает от меня, оставив со мной только Тефера. Да и он не слишком надежный товарищ: то и дело убегает в поля — ловить мышей. Я ему не нужна. Никому я не нужна.

— Что с тобой? — спросила Мерит еще в дверях. — Каждый вечер стоишь на балконе. Рощи со вчерашнего дня не изменились.

— Я так скучаю! В месяце тот, когда начинается новый год, я буду скучать еще и по празднеству Уаг. Ведь только раз в году наши акху приходят на землю живых и наслаждаются земной пищей, которую им принесут.

Но Мерит лукаво покачала головой.

— Вряд ли тебе придется тосковать по этому празднеству. Вчера, пока ты играла на арфе, я разговаривала с главной жрицей. Через два месяца будет ровно год, как ты уехала из дворца. Так что скоро… — Мерит выдержала эффектную паузу, — будь готова к возвращению!

В десятый день месяца тота Мерит буквально вытряхнула меня из постели.

— Госпожа, тебя ждет верховная жрица!

Продирая глаза, я спросила:

— Что случилось?

— Занятий с Пасером сегодня не будет. Тебя хочет видеть верховная жрица!

Мы бросились к зеркалу, и я терпеливо ждала, пока Мерит накрасит мне лицо.

— Возьмем сегодня малахит, — решила она, выбрала баночку с дорогим зеленым порошком и стала красить мне веки, а потом подвела глаза сурьмой.

Няня достала мой парик, украшенный голубыми бусинами.

— А для чего бусины?

— Для особого случая, — серьезно ответила Мерит.

С тех пор как много месяцев назад я перешагнула порог храма Хатор, я и вправду редко встречалась с верховной жрицей.

Мерит тонкой кисточкой для сурьмы накрасила мои ногти хной и протянула мне новую тунику. Я поднялась. Няня глубоко вздохнула и, словно сама себе не веря, произнесла:

— Да ты взрослая женщина!

Прищурившись, Мерит придирчиво разглядывала мое лицо, наряд, ногти. Когда осмотр подошел к концу, она искренне сказала:

— Ты готова. — Голос у няни дрогнул, и она крепко меня обняла. — Удачи тебе, госпожа!

— Спасибо тебе, мауат. — Я отстранилась и заглянула ей в глаза. — Спасибо тебе. Не только за то, что приехала со мной в храм. А за… За все.

Мерит расправила плечи.

— Иди. Иди, пока она не передумала!

Покои Уосерит были недалеко от моих, но никогда путь не казался мне таким долгим. Я подняла взгляд на изображения Хатор и Ра и подумала: наверное, мне уже недолго осталось смотреть на эти стены.

У двери Уосерит меня с поклоном встретила служанка.

— Госпожа, верховная жрица тебя ждет.

Она отворила дверь; Уосерит сидела за столом, окруженная прекрасными букетами, расставленными в фаянсовые вазы — по случаю нового года. Комнату наполнял аромат лилий. При виде меня лицо жрицы выразило сильнейшее удивление, сменившееся радостью.

— Нефертари! — Она вышла из-за стола и подошла ко мне. — У тебя наконец появились щеки! А глаза… прямо околдовывают!

Уосерит заставила меня повернуться, потом еще раз, и еще.

— Как же ты изменилась! — воскликнула она, натягивая мою тунику сзади, так что обрисовались грудь и талия. — И больше никаких бесформенных балахонов! Пусть твоя няня снимет с тебя мерку для новых нарядов. Пока я занималась делами, ты превратилась в настоящую женщину! Ты стройная и красивая, а вот Исет в беременности наверняка растолстеет. И — никогда не жалуйся! Могу тебя заверить, что Рамсес устал от нытья.

— Он ее не любит? — быстро спросила я.

Уосерит подняла брови.

— Я этого не говорила.

— Но если она ноет, за что ее любить?

— Исет, если захочет, может быть само очарование, и потом, она исключительная красавица. Однако ее прелесть и красота сильно потускнеют, когда фараон сравнит Исет с тобой — через восемь дней, начиная с сегодняшнего.

— В день Уаг?! — воскликнула я.

Уосерит улыбнулась.

— Да. Думаю, мы готовы.

Глава шестая

ПРАЗДНЕСТВО УАГ

1282 год до н. э.

В восемнадцатый день тота, в конце урока, Пасер положил тростниковое перо и спросил:

— Ты готова к сегодняшнему празднеству?

— Да. — Я старалась скрыть волнение. — Моя няня приготовила подношение для заупокойного храма Сети и еще одно — для…

— Я не про еду, — остановил меня Пасер. — Не сомневаюсь, что и акху фараона, и твои собственные, — сказал он с иронией, — останутся вполне довольны вашим угощением. Меня интересует, объяснили ли тебе, что посещение царского двора будет для тебя потрясением, особенно учитывая, что ты там не останешься?

— Да, — спокойно сказала я. — Уосерит предупредила, что с Рамсесом можно говорить совсем недолго.

Пасер кивнул.

— Ты не будешь пьянствовать там три ночи, как другие. — Поднявшись, он вполголоса добавил: — Разве что захочется полюбоваться на пьяную Хенуттауи.

Я хихикнула: до меня дошли слухи о старшей сестрице Уосерит.

— Нефертари, — посерьезнел Пасер, заниматься мы теперь будем реже. Фараон Рамсес станет чаще бывать в тронном зале, и я должен быть при нем. Кроме того, я уже мало что могу тебе дать. Ты превосходно знаешь все восемь языков, которые мы изучали.

Он проводил меня до дверей.

— Надеюсь, ты запомнишь совет Уосерит. Она женщина мудрая, и если кто-то и может проложить тебе путь к трону, так только она.

— А Хенуттауи? — с любопытством спросила я.

— Хенуттауи умеет хитрить и плести интриги. Она может научить Исет, как очаровать фараона, но рано или поздно эти чары сойдут на нет.

— Разве я не то же самое делаю — хитрю и хочу его очаровать?

— Держась подальше от Рамсеса? — спросил Пасер. — Нет. Ты просто напоминаешь ему о вашей дружбе, которой он сейчас лишен.

У себя в комнате я, к своему удивлению, увидела Уосерит и Алоли, которые вместе с Мерит разглядывали две пары сандалий.

— Вот эти — с толстым каблучком и золотым плетением, — решила Уосерит. — Нефертари сегодня придется долго быть на ногах… но не стоит, чтобы она напоминала пастушку, привыкшую бродить по холмам.

Алоли заговорила со мной первая:

— Ты готова?

Я кивнула, хотя понимала, что моя теплая накидка к этим сандалиям совсем не подходит. Празднество Уаг всегда начинается с паломничества к заупокойному храму фараона Сети в Фивах. После того как придворные выкажут почтение предкам фараона, им позволено отнести пищу в храмы собственных акху. У моей семьи нет храма. Каждый год я хожу посмотреть на Хоремхеба, который присвоил заупокойный храм моего деда в Джамете и приказал стесать со стен портреты моих родных — осталось только одно изображение моей матери. Мы выйдем сразу после захода солнца, и, хотя ночи сейчас теплые, в храмах холодно и сыро — без накидки не обойтись. Я посмотрела на Мерит.

— А что мне надеть?

— Верховная жрица так добра, что дает тебе свой плащ, — ответила няня.

На кровати лежало удивительное одеяние: накидка с просторными, замысловато расшитыми рукавами и капюшоном, украшенным меховой опушкой. В этом наряде, да еще и в сандалиях, выбранных Уосерит, во мраке гробниц я покажусь бело-золотым видением.

— Сегодняшнее празднество, возможно, изменит всю твою жизнь, — заметила Уосерит. — Кстати, Мерит переделала для тебя одно из моих платьев. — Жрица подняла с кровати плащ, под которым оказался ажурный наряд, сплошь из фаянсовых бусин. — Бусины как раз под цвет твоих глаз. К моему возвращению будь готова.

Уосерит удалилась, а я подошла к кровати, изумленная столь изысканным и откровенным нарядом.

— Редкостная вещь, — сказала Алоли. — Верховная жрица никому это платье не дает, даже чинить не доверяет. Подними руки.

Я скинула тунику и подняла руки. Алоли надела на меня платье, а Мерит осторожно расправила его на бедрах. Потом я набросила плащ и села перед зеркалом.

— Веки ни к чему подводить синим, — решила Мерит. — В полумраке этого будет не видно. — Она открыла баночку с золотым порошком и стала смешивать его с маслом. — Пусть не увидят твоих волос, но глаза-то заметят точно.

До самого заката Мерит покрывала мне ногти хной, приводила в порядок ступни. Из зеркала на меня глядело что-то золотисто-белое, мерцающее. Белый капюшон красиво оттенял кожу, меховая опушка обрамляла лицо.

Дверь комнаты отворилась, и послышался медленный вздох.

— Великолепно!

На гладкой меди зеркала возникло отражение Уосерит. Жрица надела длинную белую облегающую тунику с поясом из полированного лазурита и накидку, шитую нитью бирюзового цвета, схваченную у горла пряжкой в виде золотой коровы с лазуритовыми глазами. Уосерит зачесала волосы набок, и сзади виднелся острый наконечник ожерелья менат — такое носят все жрицы Хатор. Спереди на ожерелье, сделанном из фаянсовых бусин, висел золотой амулет, оберегающий от зла. Все в жрице было прекрасно — от золотых браслетов на ногах до прозрачной туники.

— До чего же ты красива! — прошептала я, вставая, и, к своему удивлению, поняла, что она столь же яркая женщина, как и ее сестра, Хенуттауи.

Уосерит сделала мне знак повернуться и придирчиво меня оглядела. Она приподняла мне подол, взглянула на мои ступни и одобрительно пробормотала:

— Постарайся не запылить. Не шаркай, ходи поаккуратнее.

Уосерит накрыла мне голову капюшоном, а Мерит расправила косы у меня на плечах.

Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала глядевшей из него девушки. Она напоминала тех женщин, что проводят время в роскоши, сплетничают в банях и покупают украшения у дворцовых торговцев.

— Алоли, пора и тебе собираться, — сказала Уосерит. — Вы с Мерит постарались на славу.

Алоли и Мерит отправились по своим комнатам, а Уосерит села. Она явно нервничала. Гораздо позже я поняла, что ей этот год дался намного труднее, чем мне. От меня требовалось только учиться, впитывать знания, а ей приходилось все устраивать, продумывать, планировать. Она предвидела последствия возможной неудачи, а я только воображала, что понимаю. Уосерит уступила мне покои во дворце, взяла меня в храм, договорилась с Пасером, дала мне свои наряды — но взамен за свою доброту жрица ничего не требовала.

Мерит возилась с одеждой у себя в комнатушке.

— Чем же я с тобой расплачусь? — тихо спросила я жрицу.

Губы Уосерит тронула легкая улыбка.

— Я не такая, как Хенуттауи. Платить не нужно.

— Но ты потратила столько сил и времени. Почему? Чего ради?

— Ты стала взрослой и умной женщиной, — ответила жрица; мой вопрос ей, по-видимому, понравился. — Я хочу, чтобы ты заняла место Исет и чтобы Хенуттауи никогда не получила ту власть, которой домогается. Вот чего я жду, — твердо сказала она. — Мне нужно, чтобы Фивы не плясали под дудку Хенуттауи, и больше ничего.

Я чувствовала, что сказано не все, но Уосерит умолкла. «Не придет ли в один прекрасный день настоящая расплата?» — подумала я.

Мы отплыли, едва солнце опустилось за холмы, и достигли храма Хатор, когда вода приобрела винный цвет в последних лучах заката. В ладье, полной певиц богини Хатор, мы направились к заупокойному храму предков фараона. Как и дворец, храм стоял на западном берегу — потому что на западе каждый день умирает солнце и начинается путь в страну мертвых. В храм Сети вместе с другими придворными я ходила много раз, но сегодня — случай особый.

На приближающемся берегу мерцали огни. От волнения я чувствовала в животе какую-то пустоту — раньше со мной такого не бывало. Мерит встала рядом на носу корабля и подняла мне капюшон; я почувствовала на лице прикосновение меха.

— Какой легкий и мягкий, — сказала няня.

В Ниле отражалась полная луна; мне вдруг вспомнились слова Уосерит: «Ты стройная и красивая, а вот Исет в беременности наверняка растолстеет». Под плеск весел я спросила у Мерит:

— А если Исет уже ждет ребенка?

— Тем больше у фараона причин сделать ее главной женой. Рамсесу восемнадцать лет. В этом году он выберет царицу.

Лодка скользила к пристани.

— Думаю, придворные уже собрались, — заметила Уосерит, повернувшись ко мне. — Но без нас обряд не начнется. И без Хенуттауи. А она, вероятно, опоздает.

Дворцовые слуги встретили нас на пристани и, подняв факелы, повели во тьму. Впереди, во дворе заупокойного храма, сотни светильников лили свет с высоких пилонов[41] на стены с фресками. На одной из них бог Сет[42] разрубил на куски своего брата Осириса, царя богов, и разбросал части тела вверх и вниз по Нилу. В свете тростниковых факелов я заметила следующую фреску с изображением Исиды, супруги Осириса. Богиня в красном одеянии (в таком обычно ходила Хенуттауи) повсюду искала части тела мужа и складывала их вместе, чтобы воскресить его. Над вратами храма были изображены последние сцены. От воскресшего Осириса у Исиды рождается сын Хор — бог неба с головой сокола. Он мстит за отца и побеждает Сета. После изгнания Сет уходит к Анубису, богу с головой шакала, царю Подземного мира Всех приходящих в землю мертвых ждет суд Анубиса; только после этого они становятся акху. Глядя на фрески, я задумалась о своих предках, которые прошли через суд Анубиса. Интересно, увижу ли я на дальнем берегу свою мать?

Мы приближались к открытым воротам, и пение жрецов звучало все громче. Уосерит обернулась.

— Держись ко мне поближе, даже когда я буду возлагать приношения своим акху. Как только жрицы начнут петь гимн Хатор, встань со мной рядом. В храме сегодня будут сотни людей, но ты должна стоять там, где тебя обязательно заметит Рамсес.

Мерит многозначительно посмотрела на меня, и я пообещала не отходить от Уосерит ни на шаг.

— Нужно напомнить Рамсесу, чего он лишился, — продолжала жрица. — Но не забывай: если вы будете говорить слишком долго, получится, что вы как будто и не расставались. Если кто-то тебя спросит, почему ты не в одежде жрицы, говори, что пока не решила — станешь жрицей или нет…

— Особенно если Рамсес спросит, — вставила Алоли. — Пусть знает: ты еще не решила, где твое место.

Уосерит, против моего ожидания, не рассердилась, что ее перебили, а согласно кивнула:

— Да. А уж сделать первый шаг он догадается.

Мне не хотелось хитрить с Рамсесом, но ведь во всем этом была и доля правды. Что меня ждет, когда кончатся унаследованные от родных деньги и я не смогу больше жить во дворце? А если Рамсесу я не нужна, то о каком замужестве говорить? Кто еще сможет понять мою страсть к языкам, мою любовь к охоте? Мне и вправду придется стать жрицей. Внутри у меня все сжалось.

Мы прошли через врата заупокойного храма Сети и двинулись в темное святилище, выстроенное фараоном для себя и своих предков. На стенах изображалась история семьи фараона. Был тут Рамсес Первый, полководец, которого выбрал своим преемником бездетный Хоремхеб, когда понял, что может умереть без наследника. Был и сам фараон Сети вместе с молчаливой и равнодушной царицей Туйей, совершенно удалившейся от государственных дел. Была сцена рождения Рамсеса Второго, младенца с ярко-рыжими волосами.

А ведь несколько поколений моей семьи сидели на египетском троне — где же их памятники?

— Хватит раздумывать! — одернула меня Мерит. — Не расстраивайся попусту!

Я сжала губы.

Мы вошли в восточное святилище. Жрецы Амона уже завершили песнопения; в зале толпились сотни придворных. Все повернулись к Уосерит, и мне вдруг захотелось поглубже натянуть капюшон плаща. Святилище наполнял запах ладана; от стен, которые никогда не видели солнца, веяло холодом.

Я проследовала за Уосерит, туда, где жрицы уже начали исполнять гимн Хатор. Уосерит вышла вперед и поставила перед статуей Рамсеса Первого приготовленное угощение. Справа от нас сверкала корона Сети, а рядом — белый с голубым немес Рамсеса, обрамлявший худое лицо с высокими скулами и мощной челюстью воина. Рамсес был выше отца — и гораздо красивее, чем мне помнилось. Нас разделяла высокая гранитная статуя, изображающая его деда. Рядом с Рамсесом стояла Исет в сверкающей диадеме, но Хенуттауи еще не пришла. Мерит неодобрительно покачала головой.

— Как всегда, опаздывает.

— Хочет привлечь к себе внимание, — шепнула я.

Я уже начинала понимать, в какие игры играют женщины.

Пение эхом отдавалось от стен, но его слегка заглушил шум множества шагов. В святилище вошла Хенуттауи в ярко-алом одеянии, окруженная жрицами в красных одеждах богини Исиды. Свита почтительно поддерживала края длинной алой накидки верховной жрицы; из-под золотой сешед[43] — диадемы царевны — вились роскошные пряди. Хенуттауи прошествовала через зал, ведя за собою своих жриц, и поставила перед статуей Рамсеса Первого золотой сосуд с угощением.

— Для акху величайшего египетского рода.

Столь щедрое пожертвование, должно быть, недешево обошлось посетителям храма Исиды. Хенуттауи поместила сосуд рядом с приношением Уосерит, и дар жрицы Хатор сразу показался небольшим и скромным. Хенуттауи низко поклонилась брату, и ее спутницы запели гимн.

— Ты опоздала, — заметил Сети, и Хенуттауи, наклонившись, прошептала что-то ему на ухо.

В первый миг он казался разгневанным, но тут же рассмеялся.

— Прекрасная, очаровательная Хенуттауи, — прошептала мне в ухо Уосерит. — У нее найдется оправдание на любой случай. Мой брат всегда готов ее простить. А Рамсес таков же, как отец. Имей это в виду!

Снова вышли вперед и запели жрецы Амона. Я не могла отвести глаз от Рамсеса. Он смотрел на жрецов, чьи мощные голоса гулко летели по залу. Уосерит подняла руку, и ее браслеты издали легкий звон, словно маленькие колокольчики. Рамсес глянул в нашу сторону — и замер. Он вглядывался в полумрак, и я потихоньку опустила капюшон на плечи.

— Неферт? — произнес он одними губами.

Я улыбнулась ему и увидела, что поверх накидки Рамсес надел ожерелье из бычьего волоса. У меня перехватило дыхание.

— Поговори с ним во дворе, как допоют гимны, — шепнула Уосерит, — Но я тебе даю лишь несколько минут.

Никогда еще служба в храме Сети не тянулась для меня так долго. Каждый гимн длился целую вечность. Наконец жрецы умолкли. Я посмотрела на Уосерит, и она улыбнулась, давая понять, что время настало.

Я стояла во дворе, а Рамсес и Аша двигались через толпу придворных.

— Неферт! — окликнул Рамсес, заметив меня у подножия статуи Амона.

Мне стоило больших усилий не броситься к нему в объятия.

Аша восхищенно смотрел на меня, разглядывая мой наряд из бусин и просвечивающую под ним разрисованную хной грудь.

— Нефертари, ты стала настоящей царевной.

— Зато ты — настоящий воин, — не осталась я в долгу, увидев у него на боку тяжелый меч.

Рамсес перевел взгляд с меня на Ашу и расправил плечи.

— Где же ты пропадала?! — воскликнул он. — Мы шесть раз приходили в храм — разве Уосерит тебе не говорила?

Мне удалось скрыть изумление, я даже улыбнулась.

— Говорила, но жрицам, находящимся в обучении, запрещено встречаться с кем бы то ни было.

— Мы даже внутрь два раза заходили, — вмешался Аша. — Делали вид, что молились, — хотели тебя повидать.

Я рассмеялась, чтобы не выдать своей растерянности.

— Решили, что Уосерит не догадается? Она старалась держать меня от всех подальше, чтобы я не передумала.

Рамсес перехватил мой взгляд и шагнул ко мне.

— А что теперь? — тихо спросил он.

Я чувствовала мятный аромат его дыхания. Стоило мне протянуть руку, и я могла бы коснуться волосяного ожерелья у него на шее.

— Ты не носишь одеяния Хатор, — заметил он и опустил взгляд на мой наряд из бусин.

Щеки Рамсеса залил румянец.

Аша с любопытством посматривал то на меня, то на Рамсеса.

— Не знаю, стану ли я жрицей, — произнесла я заготовленную фразу. — Я еще не решила, где мое место — во дворце или в храме.

— Тогда тебе нужно вернуться! — воскликнул Аша.

Рамсес смотрел мне в глаза, пытаясь понять, всерьез ли я говорю, и тут сбоку возникла Исет.

— Вот ты где! — легко рассмеялась она. — Хенуттауи видела, как ты вышел, но я не поверила, что ты можешь уйти, не предупредив меня.

— Куда же он уйдет? — нахмурился Аша. — Ведь сегодня празднество Уаг.

Исет не обратила на него внимания и обняла Рамсеса. Меня удивила ее развязность и то, как уверенно она встретила его взгляд.

— Ты уже виделась с Нефертари? — спросил Рамсес.

— Здравствуй, Нефертари. — Исет весьма убедительно изобразила радость. — Ты так сильно накрашена, что я тебя и не узнала. — Она вновь повернулась к Рамсесу. — Прибыл посланник из страны Митанни, который хочет тебе что-то сообщить. Он желает доставить своему повелителю новости о твоей победе в Кадеше, но не говорит на нашем языке.

— Тогда, быть может, с ним побеседует Нефертари? — предложил Рамсес, взглянув на меня. — Она говорит на хурритском даже лучше меня. Примешь посланника Митанни, Нефертари?

Я широко улыбнулась.

— Почему бы и нет?

Мы вчетвером пересекли двор. Меня окликнули ученики из эддубы.

— Видишь — многие по тебе скучали, — сказал Аша. — Не понимаю, зачем тебе становиться жрицей?

— По-моему, из Нефертари получится хорошая жрица, — заявила Исет.

Уцепившись за локоть Рамсеса, она повела его дальше.

Аша склонился ко мне и прошептал:

— Еще бы Исет так не думала! Когда тебя нет, Рамсеса интересует только она.

Мы шли позади Рамсеса и его супруги, и наши голоса тонули в праздничном шуме.

— Значит, она всегда с ним?

— Да, и это несносно. Единственное место, куда она с ним не ходит, — арена. Она даже не хочет, чтобы он участвовал в состязаниях на колесницах и охотился в болотах.

— И Рамсес ее слушает?!

— Вполуха. Обещает быть осторожнее, а если она ноет, то старается задобрить ее подарками.

— Как он такое терпит? — воскликнула я.

— Половина мужчин при дворе влюблены в Исет. Все Фивы ею очарованы, народ ее восхваляет.

Мы посмотрели на Исет. Ростом ниже Рамсеса, она все же была высокой, и все ее замечали. Мои товарищи по эддубе улыбались мне и призывно махали, но взглядом провожали Исет.

— А ты? — с любопытством спросила я. — Тебя она тоже очаровала?

— Я-то знаю, какова она. Глупая. В тронном зале от нее никакого проку.

— Но ведь Рамсес ее любит!

Аша внимательно посмотрел на меня.

— Ну вот, и ты туда же! Перед ним и так все жрицы лебезят, чужеземные царевны готовы к ногам броситься, только бы он взял их в жены!

— Кто сказал, что я хочу за него замуж? — возмутилась я.

— Я же видел, как он на тебя смотрит. И ты на него. Послушай, Неферт…

— Нефертари, — поправила я.

Аша это задело.

— Нефертари, — сердито повторил он. — Я тебе всегда был как брат. И Рамсес тоже. Менять эти отношения рискованно.

— Не понимаю почему, — солгала я.

— Вспомни про Исет. Про Хенуттауи. Исет во всем слушается верховную жрицу. У тебя будет столько врагов, сколько женщин хотят Рамсеса. Для чего тебе лезть в скорпионье гнездо, если можно выйти замуж за какого-нибудь знатного человека и жить спокойно? Твою мать принудили выйти замуж за фараона, и она страдала до последнего дня жизни.

— Откуда ты знаешь? — надменно спросила я.

Аша взглянул на меня.

— Ты и сама отлично знаешь. Хочешь пойти ее путем?

Тут Аша умолк, потому что Рамсес увидел посланника из Митанни. Хетты завоевали их царство, но у народа Митанни остались вожди, и еще теплилась надежда поднять восстание. Рамсес устремился вперед. Я избегала вопросительного взгляда Аши, потому что знала ответ на его вопрос. При чем здесь путь моей матери? Ведь я, в отличие от нее, люблю.

— Это ты Киккули из земли Митанни? — спросил Рамсес.

Беседовавший с посланником Ассирии толстяк повернулся к фараону.

— Да, государь!

Он поклонился, и ассириец последовал его примеру.

— Моя супруга сказала, что ты хочешь узнать подробности нашей победы над хеттами, — произнес Рамсес на языке хурритов.

— Да, государь, очень хочу, — ответил Киккули.

— Тогда поговори с царевной Нефертари — она лучше говорит на твоем языке.

Рамсес был прав — говорила я лучше, чем он. Однако он, видимо, понял всю нашу беседу. Я назвала посланнику свое имя, и тот опять поклонился.

— Рад с тобой познакомиться, царевна. Меня прислали сюда выучить ваш язык.

— Разве в Митанни никто не знает египетского? — удивилась я.

— Многие знают. Только еще хуже, чем я.

Мы с Рамсесом рассмеялись, а Аша и Исет промолчали.

— Ты хотел услышать о нашей победе при Кадеше? — спросила я и рассказала посланнику все, что узнала сама, пока была в храме.

— Благодарю тебя, госпожа, — почтительно заметил Кик-кули, выслушав меня. — Я и не думал, что при дворе фараона столь хорошо знают наш язык.

— Хурритский язык изучают многие члены царской семьи, — польстила я. — Мы глубоко сочувствуем твоей стране.

Киккули смотрел на меня во все глаза.

— Я непременно передам своему народу твои теплые слова.

— Да, — подтвердил Рамсес. — Египет надеется сохранить дружбу с Митанни. Мы не сомневаемся, что, если хетты соберутся выступить против нас, ваши предводители сообщат нам.

Посланник нагнул голову и стал похож на ибиса.

— Если хетты дерзнут пройти через Алеппо или Нузу, то Египет об этом узнает, даю вам слово!

Рамсес улыбнулся, но Киккули смотрел только на меня.

— У вас необыкновенная царевна, — похвалил он.

Наши с Рамсесом глаза встретились, и его взгляд сказал мне куда больше, чем любые слова. Он мною гордился!

— Ну? Что он говорит? — спросил Аша.

Исет стояла рядом, холодная и недвижная, словно камень. Она привыкла очаровывать людей своей красотой, но кого она могла очаровать, стоя молча, точно обелиск?

— Он сказал, что понесет народу Митанни весть о мощи египетского войска, — ответила я.

Стоявший рядом с Киккули ассирийский посланник прокашлялся и спросил:

— А если хетты захотят вернуть себе Кадеш?

Рамсес покачал головой.

— Прошу меня извинить, но я не говорю на аккадском языке.

— Посланник спрашивает, что будет, если хетты захотят вернуть Кадеш, — перевела я, потом повернулась к ассирийцу и ответила: — Тогда Египет отправит на север двадцатитысячное войско и отвоюет город снова.

Рамсес воззрился на меня.

— Откуда ты знаешь язык ассирийцев?

— Я учила его в храме.

Рамсес смотрел на меня с восхищением.

— А вот и верховная жрица Хатор! — объявила Исет.

Я поймала взгляд Уосерит и поняла, что сейчас будет. Она улыбнулась Рамсесу, а у меня забилось сердце.

— Как тебе празднество? — спросила она у него. — Ты, наверное, не ожидал увидеть здесь Нефертари?

— Да, — признался Рамсес, не сводя с меня глаз.

Глядя на него вблизи, я поняла, что война сделала из него взрослого мужчину.

— Нефертари, — сказала жрица, — тебе пора посетить усыпальницу в Джамете. Ты готова?

— Мы можем поехать с вами, — предложил Рамсес.

Уосерит покачала головой.

— Нефертари хочет выразить почтение предкам. Она должна ехать одна.

Аша и Рамсес смотрели на меня, словно ждали возражения, но я отлично поняла цель Уосерит.

— Рамсес, Аша, всего вам хорошего! — Я поочередно улыбнулась каждому из них. — Исет, так приятно было с тобой повидаться.

— Ты придешь проститься, когда мы выступим с войском? — тихонько спросил Рамсес.

— С каким войском? — Я посмотрела на Ашу. — Войско только что вернулось из Кадеша! Неужели вы снова собираетесь воевать?

— Нубийцы подняли мятеж. Рамсес преподаст им урок.

Рамсес кивнул, не сводя с меня глаз.

— Что ж, как придет время, посмотрим, где будет Нефертари, — сказала Уосерит. — А до тех пор — или до следующего празднества Уаг — пожелай ей удачи на выбранном пути.

Исет улыбнулась, на этот раз искренне. Я с готовностью последовала за Уосерит — к Мерит, которая ждала меня у наемной колесницы.

— Отвезешь царевну и ее няню к заупокойному храму в Джамете, — приказала Уосерит вознице.

Юноша помог мне усесться, и кони взяли с места. Я оглянулась: придворные уже ушли, и Рамсеса тоже не было.

— Ну, что он сказал? — спросила Мерит.

— Не… не знаю, — напряженно ответила я. — Он стал другой. Взрослее.

— Так что он сказал-то?

— Попросил меня поговорить с посланником Митанни.

Колесница неслась сквозь тьму.

— А вдруг он ценит меня только за способности? — задумчиво сказала я.

— Так ли это важно, госпожа? Главное, что ценит. Ведь твоя цель — стать главной женой.

— Нет, вовсе нет! — Я неожиданно поняла, что мне нужно больше всего на свете. — Я хочу, чтобы он меня любил!

Мы доехали до Джамета. Посреди обширной песчаной равнины высился заупокойный храм Хоремхеба. Широкие черные врата были распахнуты — для тех, кто пожелает почтить фараона, искоренившего память о Еретике. Обычно посещать храм могут только придворные фараона Сети, но в первую ночь празднества Уаг ворота открыты для всех.

Мерит отряхнула мой плащ от пыли и заплатила привезшему нас пареньку. Приблизившись к тяжелым воротам, она замедлила шаги. Я всегда входила в храм одна, а Мерит оставалась почтить своих предков в небольшом храме, возведенном ее отцом неподалеку.

— Дальше пойдешь одна? — тихонько спросила она.

— Да.

— Ни с кем там не разговаривай и подними капюшон, — велела няня. Она протянула мне горшочек. — Тебе видно, куда идти?

— Там есть факелы. И зрение у меня хорошее.

Я дождалась, пока Мерит скроется в темноте, и прошла в ворота храма, стараясь не думать о тех временах, когда храм принадлежал моим акху. Его выстроил мой дед, фараон Эйе, но все, что от него осталось, — несколько изображений в его гробнице, где-то в глубине Долины царей.

Впереди раздавались чьи-то голоса. Это могли быть потомки Хоремхеба или же простолюдины, пришедшие посмотреть на фрески. Со стен за каждым моим шагом следили глаза старого полководца. Повсюду он изображался высоким и стройным, в короне хепреш[44], принадлежавшей некогда моему деду. Эйе умер стариком, не имея наследников. Оставалась только моя мать, и военачальник Хоремхеб силой взял ее в жены. Будь я мальчиком, он объявил бы меня своим сыном. Но моя мать умерла при родах и оставила только девочку.

Я дошла до конца зала и прикоснулась к единственному оставшемуся портрету матери. Живописец рисовал ее с большим тщанием. Высокая, стройная; на продолговатом смуглом лице светятся, словно изумруды, огромные зеленые глаза. Со мной — ничего общего, только глаза…

— Мауат, — прошептала я.

Только эту фреску и оставил Хоремхеб. Все прочие он приказал стесать, и каждый удар долота стирал прошлое моей семьи из истории Египта.

— Обидно, что ничего больше не осталось.

Я узнала голос, и у меня упало сердце. Не сдержавшись, я сердито спросила:

— Зачем ты пришла?

Из темноты на свет факелов выступила улыбающаяся Хенуттауи.

— Не рада мне? Думаю, бояться тебе нечего. Теперь ты ведешь себя гораздо лучше, шлепка не заслуживаешь… Пока не заслуживаешь.

Я откинула капюшон: пусть не думает, что я прячусь. В глазах Хенуттауи читалось насмешливое удивление.

— Значит, наша маленькая царевна выросла? — Она окинула меня взглядом, оценивая округлости фигуры. — Это, наверное, наряд Уосерит? Самой тебе не одеться как надо даже для сельской пирушки, не говоря уж о празднестве Уаг.

— Зачем ты пришла?

Хенуттауи быстро шагнула вперед, словно хотела меня напугать, но я не шевельнулась.

— Ты точно кошка, защищающая свое место. Или от испуга не можешь двинуться? — Она посмотрела на изображение моей матери. — Ни дать ни взять — две зеленоглазые кошечки. И такие же любопытные.

— Ты пришла потому, что знала — я навещу храм моих предков!

Хенуттауи прищурилась, и красота ее стала вдруг суровой и холодной.

— Понятно, почему Уосерит так о тебе печется. Вечно она жалеет убогих. Ты, конечно, удивишься, но двору фараона нет никакого дела до царевны Нефертари. Вероятно, тебе будет интересно узнать, что я здесь ради Исет.

Жрица достала из-под складок накидки небольшой серебряный сосуд.

— Об этом, конечно, никому говорить не следует, но раз уж ты Рамсесу как младшая сестричка, тебе знать можно. — Хенуттауи наклонилась ко мне и прошептала: — Его супруга носит наследника престола.

Пока я пыталась справиться с потрясением, Хенуттауи поставила серебряный сосуд перед изображениями моей матери и Хоремхеба.

— Даже Рамсесу еще не сказали, но как только он узнает, то объявит ее главной женой — даже сомневаться нечего. Вполне естественно, что Исет хочет поблагодарить своих акху за ниспосланную радость. Став царицей, она пожелает напомнить всем, что ее бабка была в гареме фараона Хоремхеба. Раньше храм принадлежал твоей семье. — Хенуттауи глянула вверх и положила ладонь на лицо моей матери. — Но когда Исет станет царицей, не удивлюсь, если она захочет заменить здесь кое-какие изображения, дабы напомнить богам, что ее бабка тоже кое-что значила при дворе.

Жрица повернулась и скрылась за дверью. Я посмотрела на изображение матери и чуть не задохнулась от негодования.

— Хенуттауи!!!

От моего отчаянного крика двое ребятишек, забежавших посмотреть на фрески, в страхе выскочили из храма.

Я погладила стену: там, где Хенуттауи провела ногтем по изображению моей матери, осталась глубокая царапина. Меня охватила такая слепящая ярость — целой державе достало бы, чтобы одолеть иноземных захватчиков. Мой голос пронесся по залам и коридорам храма, и Мерит с тростниковым факелом поспешила ко мне.

— Госпожа моя, что такое?

Я кивнула на стену и процедила сквозь зубы:

— Хенуттауи. Это она испортила.

— Мы пожалуемся фараону Сети!

— И кому он поверит? Ты же сегодня сама видела — она из него веревки вьет.

По щекам у меня потекли слезы. Мерит обняла меня.

— Не плачь, госпожа. Мы наймем живописца, и он все поправит.

— Ведь в память о моей мауат больше ничего не осталось, — рыдала я. — И что проку нанимать мастера, если фреску все равно уничтожат!

— Кто сказал? — воскликнула Мерит.

— Хенуттауи за этим и приходила. Исет, оказывается, ждет ребенка. А если она станет главной женой, то заберет храм для своих акху.

Мерит сощурилась.

— Сегодня она поняла, что ты — серьезная соперница, и решила тебя припугнуть. Наговорила тебе всего и воображает, что ты теперь не вернешься во дворец!

— Тогда она ошибается! — воскликнула я.

И вдруг ясно представила, какая участь меня ждет, если я сдамся: останусь прозябать в каком-нибудь храме в Файюме. При дворе меня не примут, а если и примут, то Хенуттауи и Исет устроят мне невыносимую жизнь. Рамсес сделает Исет главной женой. Будет с ней шутить, а она будет звонко смеяться над его шутками — пустым, точно стебли тростника, смехом. Она станет царицей и матерью наследника, а Рамсес будет терпеть ее невежество ради красоты. Если он и вспомнит про меня, то лишь с недоумением: куда это я делась и почему решила не возвращаться. Я же навсегда потеряю своего лучшего друга.

Я взглянула на Мерит, освещенную лунным светом, и повторила:

— Хенуттауи очень сильно ошибается.

У меня много причин вернуться!

Глава седьмая

МОЛИТВА БОГИНЕ СЕХМЕТ

В храме Алоли пустилась выспрашивать у меня подробности ночных событий. Несколько дней я уходила от разговора, но в конце концов сдалась.

— Она уже беременна!

Алоли перестала играть на арфе и нахмурилась.

— Кто?

— Исет. — Я сморгнула слезу. — Носит первенца Рамсеса.

Алоли сочувственно глядела на меня.

— Может, это будет девочка, — утешила она. — Или Исет не доносит. Важнее, что сказал сам Рамсес. Он по тебе соскучился?

Я вспомнила, как Рамсес покраснел, разглядывая мой наряд из бусин, и кивнула.

— Да. Уосерит думает, что когда он вернется с войны, то решит, кого объявить главной женой. И если войско одержит победу, я должна участвовать в праздничном шествии.

Алоли захлопала в ладоши.

— Отличная новость! — Она заглянула мне в лицо. — Почему же ты не радуешься? Ведь вы с ним с детства близкие друзья. А теперь ты стала женщиной. Красивой женщиной. Чего еще он может пожелать от царицы?

— Ребенка.

— А кто сказан, что ты не родишь ему ребенка?

— Алоли, — начала я несчастным голосом, — моя мать умерла, когда меня рожала.

Жрица откинулась назад, и на ее украшениях заиграл свет масляной лампы.

— Разве боги не позаботятся о египетской царевне?

— Моя мать была царица, и боги о ней не позаботились! И потом… что, если я не хочу иметь детей?

Алоли шумно вздохнула.

— Этого хочет каждая женщина.

— И ты?

Алоли махнула рукой, словно отводя непослушную прядь.

— Кому я нужна! Мне-то царицей не стать.

— Но ты бы рискнула родить ребенка? — не унималась я.

— Думаю, да, если найдется человек, которому по карману покупать мне драгоценности, — легкомысленно сказала жрица, но, перехватив мой взгляд, серьезно добавила: — Я не шучу! В своих мечтах я никогда не представляю себя просто вдвоем с мужчиной. Я всегда мечтаю о семье. — Алоли сдвинула брови. — А ты? О чем ты мечтаешь?

Я вспыхнула.

— Ты мечтаешь о фараоне! — воскликнула она.

— Я думаю только о нас с ним… никаких детей.

— И вы с ним… в постели?

У меня горели щеки, но я кивнула.

— И ты делаешь так, как я тебя учила? — быстро уточнила жрица.

— Алоли!

— Это важно!

— Да. С тех пор как Рамсес отправился воевать, я только о нем и думаю. И в банях, и перед наосом, даже в святилище.

— Если ты мечтаешь о нем по ночам, — серьезно заметила Алоли, — то и он тоже.

Я уставилась на нее.

— Откуда ты знаешь?

— Он с тебя глаз не сводил. — Алоли широко улыбнулась. — Поверь мне, царевна. А когда он вернется, то уж постарается, чтобы мечты стали явью.

Я думала о Рамсесе — вспоминает ли он запах моих волос, подобно тому как я, закрыв глаза, вспоминаю запах его кожи? Представляет ли он себе, как мы лежим рядом, и ничто не разделяет наши тела, кроме теплого летнего ветерка? Как мы падаем на кровать, на мягкие льняные простыни, пахнущие лавандой? Я вспоминала все, чему учила меня Алоли — где целовать нежно, а где крепко, как поцелуями довести мужчину до слез. Мечты мои становились все ярче. Ночью я представляла себя в объятиях Рамсеса, а днем переживала из-за того, что происходит на юге, думала, вернется ли он в Фивы.

Однажды утром, в начале месяца хатира, Пасер спросил меня:

— Ты еще практикуешься в аккадском языке?

— До языков ли тут, если Рамсес может погибнуть в Нубии?

Пасер посмотрел на меня долгим взглядом.

— Если ты решила переживать из-за Рамсеса, то всю оставшуюся жизнь проведешь без сна. Быть фараоном — значит сражаться с врагами, которые хотят захватить твое царство. А когда фараон не сражается с захватчиками, он должен подавлять внутренние мятежи. За Нубию с ее золотыми копями держался даже фараон-еретик. Рамсес вернется не раньше, чем окончательно подавит мятеж. Так что тебе ничего не остается…

— Остается! — прервала я. — Я могла бы поехать с ним.

Пасер посмотрел на меня так, словно мне на голову вдруг сел ибис.

— И что бы ты там делала? — спросил он. — Фараон Рамсес обучался военному ремеслу с малых лет. Там — кровь, смерть, раненые кричат по ночам…

— Женщины могут ухаживать за больными, — возразила я.

— Тебе приходилось видеть, как человеку отрубают в бою руку?

Я, стараясь не побледнеть, ответила:

— Нет.

— А кишки, выдернутые стрелой из живота?

— Нет. Зато я видела состязания колесниц и воинов, что погибали под колесами и лошадиными копытами.

— Война — не игра и, уж конечно, не состязание, — с чувством вздохнул Пасер. — Что с тобой будет, если фараон погибнет в бою? Тебя ждет плен, унижения. А Египет окажется ввергнутым в хаос. Кто станет править? Кто сменит на троне фараона Сети? В стране начнутся войны, и все, у кого есть деньги и голова на плечах, постараются уехать.

— Ты же говорил, что в Нубии не опасно. Ты сказал, что он вернется…

— Ну пусть не в Нубии, так в стране хеттов, в Ассирии, в Кадеше! Царевне на войне не место. Если хочешь помочь фараону — молись богине Сехмет, чтобы она возвратила его домой целым и невредимым. А теперь займись аккадским языком.

И все же мне никак не удавалось сосредоточиться. Я не могла ни спать ни есть. Мерит приносила с кухни самые вкусные яства — гусятину с чесноком, медовые лепешки с орехами, но мне ничего не хотелось.

— Так нельзя! — сердилась няня. — Ты превратишься в былинку. Посмотри на себя. — Она взяла меня за руку. — От тебя скоро ничего не останется!

Наконец, когда с отбытия войска минуло почти три месяца, ко мне в комнату заглянула верховная жрица.

— Мерит сказала, ты совсем не ешь. Вот Рамсес вернется из Нубии, а ты рядом с Исет будешь выглядеть облезлой кошкой!

Сидя на постели, я с ужасом уставилась на нее.

— Ни за что!

— Сейчас повара принесут несколько блюд, — сурово продолжила Уосерит, — и ты отведаешь от каждого. — Жрица помедлила у дверей — Утром прибыли гонцы. Войско фараона подавило мятеж.

Глава восьмая

ПЕРВАЯ ПОБЕДА

Если фараон возвращается с войны с победой, это означает, что боги не только смотрят на него, но и протянули ему руку помощи. Улицы Фив заполнили ликующие толпы. Горожане покупали у разносчиков медовые лепешки и гранатовое вино. Из-за холода люди носили длинные набедренные повязки, а я закуталась в подаренный Уосерит плащ. Мы с Уосерит стояли на Аллее сфинксов у храма Амона, и жрица взволнованно шепнула:

— Помни, что я тебе говорила.

— Рамсес должен прийти ко мне сам.

— Не бросайся на него, словно голодная кошка. Но если он захочет встретиться с тобой наедине, можешь согласиться.

Я удивленно посмотрела на Уосерит: раньше она такого не говорила.

— Мужчина — все равно что ивив, — сказала жрица, и мне вспомнился изнеженный песик царицы Туйи. — Корми его хорошенько, и он будет вокруг тебя крутиться. Только нужно, чтобы он понимал: даром его кормить не станут. — Жрица говорила мрачно, а я не понимала, почему она нервничает еще больше меня. — Дай ему понять: если он не примет решение, ты вернешься в храм. — Уосерит сверкнула глазами на мою золотую диадему и плащ, открывавший прозрачную тунику. — И я сильно удивлюсь, если он…

Слова ее потонули в грохоте труб и криках толпы, встречающей приближающееся войско.

На ступенях храма стояли в горделивом ожидании фараон Сети и царица Туйя, окруженные самыми важными сановниками. Из всех присутствующих, одетых в тяжелые парики и обвешанных золотыми браслетами, самый торжествующий вид имела Исет. Животик ее красиво округлялся под накидкой, грудь была напудрена перламутровой пыльцой.

Вместе со всеми я встала на цыпочки и вытянула шею — мимо катили боевые колесницы с блестящими колесами и золочеными боками. Запах лошадиного пота смешивался с ароматом роз и ладана. Толпа пришла в исступление. Кто-то вытолкнул меня вперед. Я оглянулась; Алоли, стоявшая вместе с другими жрицами, вызывающе улыбалась.

— Тебе ведь нужно, чтобы он тебя заметил?

— Ей еще нужно не попасть под колесницу, — пробурчала Мерит, вцепившись мне в плечо.

В конце аллеи появилась корона хепреш. Фараон ехал с Ашой, и оба наслаждались ликованием народа. Аша правил парой черных коней, а Рамсес вглядывался в толпу, и, когда он меня увидел, я, несмотря на холодный ветер, ощутила странный жар. Фараон Сети простер руки в приветственном жесте, и Рамсес нехотя отвел от меня взгляд. У ступеней храма он сошел с колесницы и поклонился родителям, потом медленно вытащил из ножен меч. Толпа неистово шумела: сейчас Рамсес отдаст меч победителя своей супруге Исет.

Исет ждет величайшая честь. Я изобразила улыбку и тут увидела, что Аша неотрывно смотрит в нашу сторону.

— Кто это? — прошептала Алоли.

— Аша? Главный колесничий фараона.

— Почему он так смотрит?

— Наверное, никогда не видел таких рыжих.

Волосы Алоли пылали ярче, чем у Рамсеса. Сегодня жрица нарядилась в накидку цвета бирюзы, оттенявшую ее голубые глаза, а под накидку надела тунику из тонкого, почти прозрачного полотна. Исет приняла меч, и церемония окончилась. Алоли шагнула вперед, чтобы Аша не потерял ее из виду.

— Напрасно стараешься, — заметила я. — Фараон Сети прозвал его Аша Осторожный.

— Тогда, наверное, ему нужна женщина с характером.

Я рассмеялась, но Алоли и не думала шутить.

— Это мой первый праздник во дворце, и спать я сегодня не собираюсь.

Стоял месяц хойак — слишком холодно пировать под открытым небом. Праздничное пиршество назначили в Большом зале, где всю ночь в жаровнях будут жечь корицу, а тяжелые двери закроют, чтобы не было сквозняков. В тот вечер в зале собралось много воинов; туда привели даже коней Рамсеса, украшенных цветами, но мне в глаза прежде всего бросилось, что на помосте рядом с длинным полированным столом стояли четыре трона и десятка два кресел.

Уосерит проследила за моим взглядом и кивнула.

— Ты давно здесь не была. Рамсес изменил старый обычай: самые высокопоставленные люди теперь тоже сидят на помосте.

— Наверху, на помосте? А почему?

— Не понимаешь? Исет оказалась не такой уж интересной собеседницей. О чем ему с ней изо дня в день говорить? Рамсес посадил за свой стол советников и чужеземных посланников. Придворные сидят внизу, рядом с помостом, а ближайшие друзья, советники и самые важные гости Рамсеса — вместе с ним.

Рамсеса за столом еще не было. Я представила, как он одевается у себя в покоях, снимает доспехи, надевает длинную набедренную повязку, теплую накидку. Он, наверное, снимет высокую и неудобную корону хепреш и наденет голубую с золотом корону немес. А что потом? Заговорит ли он со мной во время обеда? Или он теперь никого не замечает, кроме своей беременной жены?

— Никогда такого не видела, — пробормотала Алоли.

Я и забыла, что она впервые в Большом зале. В каждом углу играли арфы, в теплом воздухе витали ароматы жареного мяса и вина. Женщины надели лучшие украшения, и, когда стемнеет и зажгут светильники, на тяжелых золотых ожерельях засверкают блики огня. В натертых до блеска полах отражались тысячи обутых в сандалии ног — люди ходили, танцевали, незаметно касались друг друга под столами.

Мы пробирались к помосту через переполненный зал, и тут кто-то дотронулся до моего плеча. Я обернулась и увидела Рамсеса: повязка-схенти, вышитая золотыми нитями и расписанная изображениями боевых колесниц, доходила до щиколоток, талию перехватывал широкий ремень, а ниже золотого нагрудного украшения розовел свежий боевой шрам. При виде шрама я чуть не вскрикнула, но Рамсес прижал палец к губам. Я посмотрела на Уосерит, и она немедля взяла Алоли за руку и повела вперед.

Рамсес не мог отвести от меня взгляда.

— Это правда, — шепнул он.

Мы стояли очень близко друг к другу; я могла дотронуться до его скульптурно очерченного лица с мощными челюстями.

— Что — «правда»?

— Ты такая же красивая, какой я тебя запомнил. — У него участилось дыхание. — Быть может, я для тебя просто друг, но в разлуке я только о тебе и думал. Нам нужно было подавлять мятеж, отыскивать в пустыне воду, а я не мог отделаться от мысли о том, что ты решила запереться в храме Хатор. Неферт, — страстно добавил он, — нельзя тебе жить в храме!

Мне хотелось закрыть глаза и укрыться в его объятиях, но за нами наблюдал весь двор.

— Где же мое место, если не в храме?

Я затаила дыхание, ожидая желанного ответа. Рамсес обнял меня и прижался губами к моим губам.

— Твое место — рядом со мной. Будешь моей царицей.

Позабыв обо всех — придворные уже начали пировать, — мы устремились в покои Рамсеса. В его комнате было прибрано, пол, выложенный белыми и голубыми плитами, натерт до блеска. На низеньком столике стопкой лежали клинописные таблички, а на доске для игры в сенет, которой не пользовались, наверное, несколько месяцев, стояли фигурки.

Рамсес запер дверь, взял меня за руку и повел к своему ложу. На миг он остановился и прошептал:

— Желаешь ли ты меня так же, как я тебя?

В ответ я коснулась губами его рта, а потом поцеловала так, как мечтала поцеловать все эти ночи, что он провел в Нубии. Мы упали на расстеленную постель, и празднество в честь победы нас больше не интересовало.

— Неферт… — Рамсес оперся руками на ложе и оказался надо мной.

Я потянулась к нему и провела рукой по его телу — как учила меня Алоли. Рамсес прикрыл глаза, а я легко коснулась пальцем его паха.

— Хочу знать, какой у тебя вкус, — прошептала я.

Он перевернулся на спину, и я стала водить языком по его телу, сначала по бедрам, потом по груди, вокруг незажившего шрама. Рамсес прижал ладони к моей груди, и у меня затвердели соски. Я опустилась ниже, и он застонал.

— Разденься, Неферт, прошу тебя.

Я встала на колени, медленно сняла накидку, потом тунику, парик — и теперь наготу мою прикрывали только волосы.

— Ты еще красивее, чем я думал, — выдохнул Рамсес, и я залилась краской.

Хенуттауи — вот кого я всегда считала красавицей. И Исет. Теперь же, стараясь принять позу, наиболее благоприятную, по словам Алоли, для зачатия, я подумала: «А вдруг я и вправду красива?» Рамсес дышал часто-часто, и, когда я оказалась над ним, он, стремясь проникнуть в меня, рванулся мне навстречу.

Я сотни раз мечтала о том, как буду с Рамсесом, но теперь позабыла все, чему учила меня Алоли. Единственное, что я понимала и чувствовала, — это его тело, прижавшееся к моему, вкус его кожи, и нечто, ранее не испытанное — боль, переходящая в наслаждение. И когда Рамсес полностью излился в меня, я взглянула на простыни. Отныне я не девственница.

В янтарных лучах заката Рамсес гладил мое лицо. Наше полузабытье прервал тяжелый стук в дверь. Мы вскочили и бросились к одеяниям, разбросанным вокруг ложа.

— Государь! — позвал кто-то. — Пир давно начался, фараон желает знать, где ты.

— Долго он уже стучит? — воскликнула я.

— Какое-то время стучит, — рассмеялся Рамсес и обнял меня. — Возвращайся в свои покои во дворце. В храме тебе делать нечего.

— Нужно спросить у Уосерит, — сказала я с напускным смирением.

— Забудь ты про нее. Если я сделаю тебя своей женой, она не сможет тебя забрать. Я без тебя не могу. — Он приложил ладонь к моей груди. — Ты нужна мне здесь.

— А ты нужен в Большом зале, — поддразнила я.

Со дня своей свадьбы Рамсес всегда входил в Большой зал вместе с Исет. А сегодня, во время праздника в честь его первой победы как полководца египетского войска, Рамсес войдет в зал со мной, и все поймут, где мы были. Хенуттауи увидит нас со своего места на помосте, Исет повернется к подружкам из гарема, а потом разразится буря.

«Смелее, — сказала я себе. — Исет — внучка гаремной жены, а я — дочь царицы». Мы миновали двор; уже опустилась вечерняя прохлада. Я пряталась под сильной рукой Рамсеса, и, когда мы шли по коридорам, отовсюду раздавался шепот. Кто-то произнес мое имя, и я вздрогнула.

— Привыкнешь! — пообещал Рамсес.

— К холоду или перешептываниям?

Он рассмеялся, и тут мы подошли к Большому залу и оказались рядом с глашатаем, объявлявшим имена пришедших. Внутри у меня все сжалось. Послышался удивленный ропот.

— Фараон Рамсес Второй, — объявил глашатай. — Повелитель Египта и сын фараона Сети.

Рамсес шагнул вперед и остановился, дожидаясь меня.

— Царевна Нефертари, дочь царицы Мутноджмет и полководца Нахтмина.

Рамсес взял меня за руку. В зале раздавался испуганный шепот: почему именно в этот вечер Рамсес пришел со мною, а не с супругой, которая носит его дитя? Пока мы дошли до помоста, я несколько раз слышала свое имя. Слуги поспешно ставили еще одно кресло между тронами фараона Сети и Рамсеса. Глаза Исет превратились в узенькие щелочки, а лицо сидевшей рядом царицы Туйи словно окаменело. Ее ивив Аджо повел носом и, когда я проходила мимо, оскалил зубы и тихонько зарычал, хотя обычно со всеми был очень ласков.

В неловком молчании я уселась. Первой заговорила царица Туйя:

— С твоей стороны было очень любезно проводить царевну Нефертари. Ты мог бы проводить свою супругу.

Сидевшая напротив Уосерит перехватила мой взгляд, и я почувствовала, что она хочет передать мне свою силу.

Я расплылась в улыбке и сказала:

— Боюсь, что здесь моя вина, царица.

— Какое все это имеет значение? — вмешался Сети. — Мой сын вернулся с войны, сокрушив нубийцев!

Он поднял чашу, и все последовали его примеру.

— Значит, Нефертари, — произнес Сети с насмешливым удивлением, — ты уже выросла?

Я скромно опустила голову.

— Да, государь.

— А мы скучали по твоей улыбке. В особенности, подозреваю, мой сын.

Сети взглянул на угрюмую Исет, сидевшую рядом с царицей. Лица обеих вытянулись, точно мордочка Аджо.

— Это так, — подтвердил Рамсес, встретившись со мной взглядом.

Я поняла, что он хочет сказать гораздо больше.

Хенуттауи опустила свою чашу на стол.

— Так расскажи нам, Нефертари, о чем же вы говорили с моим племянником? — спросила она. — Должно быть, он рассказывал тебе нечто очень увлекательное, раз вы проговорили до самого вечера. Почему бы не поделиться с нами?

Я стала краснее углей, тлеющих в жаровне, а Рамсес спокойно ответил:

— Мы обсуждали возвращение Нефертари во дворец.

Хенуттауи переглянулась с верховным жрецом Рахотепом.

— В самом деле? Неужели ей так тяжко пришлось у моей сестры?

— Отнюдь, — твердо заметил Рамсес. — Просто Нефертари принесет куда больше пользы во дворце, чем в храме Хатор.

Я посмотрела на Уосерит. Неужели это правда? И Рамсесу я нужна только потому, что могу быть ему полезна? Но Уосерит избегала моего взгляда.

— Значит, ты передумала стать жрицей? — уточнил Сети.

Я кивнула.

— Мне хочется поскорее вернуться в Малькату.

Сети откинулся в кресле.

— Тогда, вероятно, ты придешь завтра на прием в тронном зале? Через несколько дней мой двор переезжает в Аварис.

Я взглянула на Туйю, которая так и сидела с вытянутым лицом.

— Навсегда?

Фараон кивнул и закашлялся.

— Я сделаю Аварис столицей Нижнего Египта, — объяснил он. — Хочу жить поближе к северной границе, чтобы не спускать глаз с хеттов.

В ту минуту я поняла, как, наверное, нелегко было ему провожать своего сына в Нубию, а самому оставаться. Сети всегда хотел защитить Египет и наблюдать за его врагами, хотя сам и не мог уже выйти на поле битвы.

Сети дышал с присвистом, и Рамсес нахмурился.

— Для здоровья отца полезнее держаться подальше от такого большого и жаркого города, как Фивы. Это важнее всего.

— Я возьму с собой нескольких советников, — отмахнулся Сети. — И половину войска. Отплывем, пока не испортилась погода. — Глаза фараона остановились на мне. — Я надеюсь, ты придешь с ним попрощаться.

Рамсес положил руку мне на колено, и я улыбнулась.

— Обязательно, государь.

На обратном пути в храм я передала Уосерит, что сказал мне Рамсес, когда мы уходили из его спальни.

— Вещи соберем сегодня же: завтра нужно успеть к приему в тронном зале, — довольным голосом произнесла Уосерит. — Верно ли я понимаю, что вы с Рамсесом…

— Конечно же, они с Рамсесом! — воскликнула Алоли, заглушая плеск весел. — Посмотри на нее! Ведь у вас с ним было?..

Я кивнула, и Мерит подавила вздох.

— Прямо сегодня, госпожа?

— Не оставлять же любовь только богам, — сказала Уосерит. — Нефертари нужна Рамсесу сейчас, и потому он должен видеть ее перед собой и знать, за что ему предстоит бороться.

В мерцании масляного светильника я попыталась разглядеть выражение ее лица.

— Бороться?

— Предстоит борьба, и не только между моим братом и царицей Туйей. Алоли сидела за столом с придворными и слышала их разговоры.

— Обо мне? Что они говорили?

Алоли покачала головой.

— Лучше не повторять.

— А как вела себя Хенуттауи, ты и сама видела, — продолжала Уосерит. — Как только Рамсес заявит, что хочет на тебе жениться, верховный жрец разгневается еще пуще, ведь, по слухам, Рахотеп захаживает в покои моей сестры. И все же — мой брат любит Рамсеса и редко ему отказывает. Думаю, и на этот раз не откажет.

— Хенуттауи умеет убеждать, — заметила я.

— Но не так, как влюбленный мужчина.

— А если он меня не любит? Ты ведь слышала, что он сказал во время пира: во дворце от меня будет больше пользы, чем в храме.

Уосерит смерила меня долгим взглядом.

— Он говорит это, потому что хочет убедить отца. Фараон Сети привык считать тебя дочерью, но вот увидеть в тебе подходящую жену для фараона — дело совсем другое.

Я отвернулась к реке, чтобы никто не заметил моего разочарования.

— Как раз по тому, насколько упорно он будет за тебя бороться, ты и поймешь, сильно ли он тебя любит, — заметила Алоли.

— А если он бороться не захочет, значит, я того не заслуживаю.

Наша ладья подошла к пристани.

— Так постарайся заслужить, — посоветовала верховная жрица.

Мы прошли через врата храма, и Уосерит отправила целую толпу слуг укладывать мои вещи. Мерит велела нагреть мне воды для купания.

— Сейчас? — удивилась служанка.

— Конечно, сейчас. Не утром же! — буркнула моя няня.

Я лежала в ванне и старалась вспомнить все, что произошло в спальне Рамсеса. Мне хотелось вспоминать это снова и снова, сохранить в памяти каждую подробность… Мерит терла мне спину, а я рассказывала ей о событиях дня, от начала до конца. Выслушав меня, она тяжело вздохнула и прошептала:

— Теперь ты женщина, госпожа моя. А скоро… — Мерит зашмыгала носом. — Скоро уйдешь от меня к Рамсесу.

— Не плачь, мауат. Никогда я тебя не брошу. Даже ради сотни фараонов.

Мерит поморгала и задрала подбородок.

— Это слезы радости, а не горя. Царица Нефертари! Мать будущего фараона Египта.

Лежа в теплой воде, я вздохнула.

— Теперь нам не придется никого бояться. Ни верховного жреца, ни Хенуттауи. Если я стану царицей, даже Исет нам ничего не сделает.

Я встала, и Мерит протянула мне теплую простыню. Я целиком в нее закуталась, но все равно дрожала.

— Вдруг я не смогу родить ребенка?

— Кто тебе сказал? — зашипела Мерит. — Почему это ты не сможешь родить?

— Я маленькая.

— Таких женщин полно.

— Не таких же маленьких. И потом, моя мать умерла, рожая меня, — прошептала я.

— У тебя будет много детей. Столько, сколько захочешь.

Я накинула тунику. В туалетную комнату доносились голоса из спальни: мои вещи укладывали в привезенные из Малькаты сундуки. Я пробралась через полную слуг комнату и вышла на балкон — посмотреть на рощи. В лунном свете сикоморы напоминали худых сгорбленных старушек. Увижу ли я их снова? Я дрожала от холода.

— Госпожа! Что ты там делаешь? — завопила Мерит, увидев меня на балконе.

— Смотрю на рощи в последний раз.

Няня схватила меня за руку.

— Ты увидишь Египет в последний раз, если простудишься и умрешь. Ложись в постель! Тебе нужно выспаться.

Я бросила последний взгляд на рощи богини Хатор. «Это мои последние спокойные часы, — подумала я. — Любовь к Рамсесу принесет одни только неприятности».

— Госпожа будет почивать! — объявила Мерит служанкам. — Утром закончим.

Няня затворила за ними тяжелые двери и подошла к кровати.

— Ты стала женщиной! — снова сказала она, радостно глядя на меня.

Тефер свернулся клубочком у моей подушки.

Я рассмеялась.

— Я уже два года как стала женщиной!

— Женщина — еще не женщина, покуда… Быть может, через несколько месяцев мы будем готовить для тебя родильный покой, — гордо закончила Мерит.

Мерит ушла, а я лежала в постели и смотрела на потолок. Эти рисунки я видела, наверное, сотни раз, но теперь даже не могу ничего вспомнить. Такова наша память — то, что кажется ясным и незабываемым, в следующий миг рассеется, словно дым. Только мне не хотелось забывать то, что произошло между мной и Рамсесом, и я представляла себе это снова и снова, старалась запомнить его взгляд, запах кожи, запомнить, как я обнимала своими ногами его сильные ноги. Мне страстно хотелось быть с ним, и я надеялась, что он мечтает сейчас обо мне.

Спала я в ту ночь урывками, мне казалось, что утром я проснусь, и все окажется сном… Наконец сквозь тростниковые занавеси просочился молочный рассвет, я открыла глаза и увидела, что вещи уже уложены. Мерит улыбнулась мне из-за груды белья.

— Интересно, долго ли ты собираешься спать?

Я выбралась из кровати.

— Пора отправляться?

— Как только оденешься и причешешься. Думаю, Уосерит захочет с тобой поговорить.

В холодную погоду я одеваюсь быстро. Едва Мерит закончила укладывать мне волосы, в дверях появилась верховная жрица и обвела взглядом комнату.

Слуга забрали тяжелые сундуки, вынесли корзины с моими туниками, накидками и нарядами, расшитыми бусинами. Комната сделалась большой и пустой, наши голоса эхом отдавались от голых стен и высокого потолка.

— Слуги постарались, — одобрительно заметила Уосерит. — Ты готова ехать?

Мне вдруг сделалось страшно. Храм не стал для меня домом, но именно здесь я почувствовала себя взрослой, здесь меня научили быть настоящей царевной.

— Хочу попрощаться с Алоли, — сказала я. — И с другими жрицами.

— Успеешь. — Уосерит уселась, жестом пригласила меня последовать ее примеру и тут же негодующе заметила: — Надеюсь, на трон ты не сядешь, словно просительница, которая целый день простояла в приемном зале и только и мечтает бухнуться на первое попавшееся место и перевести дух.

Я встала и медленно опустилась на стул. Нога свела вместе, спину выпрямила, сложила руки на коленях и посмотрела на жрицу.

— Гораздо лучше. То, как ты сегодня во дворце усядешься в кресло, должно сказать о тебе не меньше, чем слова, что слетают с твоих уст. — Уосерит взмахнула рукой. — Осталось посадить Тефера в корзину и пойти прощаться. День предстоит тяжелый. Если Рамсес намерен сделать тебя своей женой, ему придется сразиться за тебя в тронном зале. Помнишь, что рассказывал Пасер про тронный зал?

— Тронный зал такой же, как Большой зал, но в нем только один стол, и там принимают просителей.

— А на возвышении стоят четыре трона.

— Для Рамсеса, фараона Сети, царицы Туйи и Исет.

— Когда ты станешь царицей, займешь ее место. Присутствия Исет на возвышении больше не понадобится.

Я сжала губы: изгнать Исет из тронного зала будет непросто.

— Разумеется, Рамсес не должен знать о твоем желании стать главной женой. Пусть он сам примет решение. Но если ты и станешь царицей, ему придется делить свое время между тобой и Исет. — Увидев выражение моего лица, Уосерит добавила: — Если ты его любишь, не осложняй ему жизнь. Рождение наследников престола куда важнее женской ревности.

Меня терзала боль, но я согласно кивнула.

— Я буду всегда веселой.

— И доброй, и приветливой, — добавила Уосерит.

Мы вышли из храма и подошли к пристани; тяжелые кедровые сундуки уже грузили на корабль Уосерит. Няня распоряжалась погрузкой, а я простилась со жрицами. Больше всех печалилась Алоли.

— С кем я теперь буду секретничать? — пожаловалась она.

— Будешь сбивать с пути какую-нибудь невинную жрицу, — отшутилась я и серьезно заметила: — Знаешь, спасибо тебе. За все.

Мы обнялись на прощание, а Мерит уже несла на корабль наш последний груз — мяукающего Тефера.

Стоя на корме среди корзин и сундуков, я помахала оставшимся на берегу жрицам.

Глава девятая

ТОЛЬКО СВАДЬБА

На озере в Малькате теснились высокие корабли фараона. Под реющими на ветру бело-голубыми флагами толпа слуг готовилась к отплытию: на борт корабля погрузили изваяние фараона, заботливо завернутое в полотно, и огромные сундуки, каждый из которых с трудом поднимали на шесты четверо носильщиков. Слуги, писцы, носители опахал, носители сандалий, даже посланники — все устремились в Аварис, откуда Сети будет править Нижним Египтом; Рамсес же останется в Фивах, чтобы править Верхним Египтом.

— А я думала, фараон объявит об отъезде только сегодня.

— Официально — да, — ответила Уосерит.

— Но придворные уже знают?

— Разумеется. Только ведь нужно еще сообщить народу. Мой брат сегодня в тронном зале сделает объявление, а писцы развесят новость на дверях каждого храма.

Уосерит приказала гребцам доставить мои вещи во дворец, а няня передала корзину с Тефером молоденькой служанке, которая обещала отнести его в покои, отданные мне верховной жрицей. Проходя через высокие врата Малькаты, Мерит шепнула:

— Перестань трястись.

Я крутила в руках завязки своего пояса.

— От тебя уже ничего не зависит, — добавила она. — Отныне все в руках богов.

Во дворце царило напряжение — словно все знали, о чем собирается говорить Рамсес и как отнесутся к этому сановники и верховная жрица Исиды. Придворные потихоньку поглядывали в мою сторону, а какая-то служанка даже опустила на пол тяжелую корзину с бельем и проводила нас взглядом. В приемной комнате рядом с тронным залом Уосерит распорядилась:

— Жди здесь, пока о тебе не объявит глашатай.

Мы уселись на скамью из черного дерева с ножками в виде лебединых голов.

— Сегодня есть просители?

— Нет, всех выпроводили. Мой брат займется своими делами.

— А Исет? — быстро спросила я.

Жрица презрительно фыркнула.

— Раз просителей нет, ей там делать нечего. Наверное, красит ногти или принимает ванну.

Уосерит потянула на себя тяжелую бронзовую дверь и оставила ее открытой. Я посмотрела на Мерит.

— Вот почему мы приехали так поздно, — прошептала она.

Уосерит удалось оказаться в приемной последней. Жрица оставила двери открытыми, чтобы мы слышали, что происходит в тронном зале. Лица стражников ничего не выражали. «Интересно, за бесстрастие страже тоже платят?» — подумала я и, не поднимаясь со скамьи, заглянула в дверной проем. Огромный тронный зал, именно такой, как описывали Пасер и Уосерит, поражал своим величием. Своды поддерживал целый лес колонн, за высокими окнами виднелись вершины холмов к западу от Фив.

Рамсес сидел между родителями. Ниже, за столом вместе с сановниками и почетными гостями, виднелось красное платье Хенуттауи. Жрица сидела к нам спиной. Вход в зал был виден только сидящим на возвышении, и только они могли заметить, что двери не закрыты. Однако сегодня никого не интересовало происходящее за пределами зала.

Сначала разговаривали все, и мы ничего толком не слышали. Наконец фараон стукнул об пол жезлом[45], и наступила тишина. Всем сообщили, что фараон Сети и царица Туйя через два дня, в тринадцатый день месяца хойак, отбывают в Аварис. Затем фараон объявил придворному скульптору, какие изображения следует высечь на стеле у Карнака, чтобы люди знали о переезде двора Сети в Аварис. Сначала — флот фараона, причем сам фараон и царица стоят на носу корабля в золотых коронах. Следующая сцена — фараон стоит на причале Авариса.

Скульптор записывал пожелания фараона, и на минуту наступило молчание. Потом к Сети обратился Пасер:

— Государь, твой сын хочет высказать тебе просьбу.

Придворные заерзали, в наступившей неловкой тишине зазвенели золотые браслеты. Все знали, о чем намерен просить Рамсес, и Хенуттауи постаралась не пропустить приема в тронном зале. Рядом с ней я заметила леопардовую шкуру верховного жреца. Рахотеп сидел ко мне спиной, но я вполне представляла, как он ворочает своим красным глазом, как растягивает губы в улыбке гиены.

Рамсес поднялся с трона.

— Отец, — торжественно начал он, — через два дня ты отбудешь из Малькаты в дом своего отца — Пер-Рамсес. Пока ты здесь, хочу попросить твоего разрешения жениться на царевне Нефертари.

По залу стал растекаться шепоток. Я представила себе прекрасное лицо Хенуттауи, неподвижное, словно погребальная маска. Наверное, Рамсес смотрел на нее, когда произносил следующие слова:

— Я уже сделал своей женой Исет. И хотя я люблю ее, я также люблю и Нефертари. Царевна Нефертари прекрасно образованна, она знает восемь языков, и ее знания весьма пригодятся для управления страной. Она…

— Племянница Отступницы! — продолжила Хенуттауи.

Рамсес с жаром возразил:

— Это было много лет назад!

— Не так уж много, чтобы народ все позабыл. — Советник фараона Небамон вышел вперед. — Государь, для выбора достойной супруги одной любви мало.

— К счастью, Нефертари еще и умна — достаточно умна, чтобы сидеть на троне, — ответил Рамсес.

Придворные начали переговариваться, и фараон Сети поднял жезл и дважды ударил в пол.

— Небамон и Хенуттауи, вас мы услышали. Что скажет мой советник Анемро?

Анемро поднялся и почтительно сказал фараону:

— Я согласен с верховной жрицей Исиды. Если смотреть в будущее, то провозглашение царевны Нефертари главной супругой может поставить под угрозу само царствование фараона Рамсеса.

Верховный жрец Амона между тем хранил молчание.

Рамсес решительно продолжил:

— Что думает советник Пасер?

Пасер встал и был первым, кто высказался в мою защиту.

— Я не вижу никакой угрозы в том, что царевна Нефертари станет супругой фараона.

— И я тоже, — веско сказала Уосерит.

Наконец заговорил Рахотеп:

— Несмотря на то, что ее семья погубила моего отца и отвернулась от египетских богов? Неужели все забыто? В ее жилах течет кровь безбожников!

Фараон Сети снова ударил жезлом и произнес:

— Я считаю царевну Нефертари своей дочерью. Мне безразлично, какая кровь течет в ее жилах…

— Зато народу это не безразлично, — перебила брата Хенуттауи. Она уже поняла, что Сети разрешит Рамсесу жениться, и быстро сказала: — Пусть Рамсес хотя бы не торопится с выбором главной жены. — Хенуттауи повернулась к Рамсесу, и теперь я видела ее лицо. — Посмотри сначала, как примет твою женитьбу народ. Подожди до окончания свадебной церемонии — ради своего мирного и долгого правления.

— Я опасаюсь мятежа, — добавил Рахотеп.

— Подожди, — повторила Хенуттауи, — и тогда, если ты пожелаешь объявить ее главной супругой вместо Исет…

— Почему «вместо Исет»? — быстро спросил Рамсес.

— Если ты пожелаешь объявить главной супругой ее, а не Исет, — поправилась Хенуттауи, — отпразднуем сразу два события.

Фараон Сети вздохнул.

— Выбор главной жены можно отложить. Но что думает обо всем этом сама Нефертари? Надеюсь, ты не намерен жениться на ней против ее воли?

— Позови ее, — предложил Рамсес, — и она скажет сама.

Я посмотрела на Мерит, и няня стала поспешно поправлять мой парик. Увидев, что дверь открыта, глашатай взглянул на стражников, потом на нас. Мы быстро встали.

— Тебя ожидают в тронном зале, — сказал он.

Мы миновали огромные бронзовые двери и вошли в зал, размеры которого повергали в трепет. Даже искусный макет, что показывал мне Пасер, не передавал истинного величия этого помещения. Здесь, вместе с Нефертити, сидела моя мать, когда ей было столько лет, сколько мне сейчас, и позже — когда правила вместе с фараоном Хоремхебом. Я разглядывала блестящие плиты, высокие сводчатые потолки, рисунки на колоннах, изображающие победы предыдущих фараонов. Вокруг досок для игры в сенет стояли кресла из черного дерева, инкрустированные слоновой костью. Я представила себе, как здесь рассаживаются придворные, разговаривают, смеются, всегда готовые развеселить фараона, если он заскучает.

Мы вошли в зал под пристальными взглядами Хенуттауи и Уосерит. Как только мы приблизились к трону, возбужденный шепот среди придворных стал громче. Придворные облепили возвышение так, что оно стало похоже на виноградную гроздь. Мы почтительно простерли к фараону руки и поклонились. Выпрямившись, я встретилась взглядом с Рамсесом.

— Приветствую царевну Нефертари, — улыбнулся фараон Сети. — Итак, ты вернулась в Малькату, чтобы выйти замуж за Рамсеса. — Сети подался вперед. — Скажи мне, ты сама-то этого желаешь?

Я закрыла глаза и, кивнув, прошептала:

— Больше всего на свете.

— Ты уверена? Мой сын умеет убеждать. Если ты боишься задеть его чувства, признайся честно — он стерпит.

— Ему ничего не придется терпеть, кроме моей сильной любви.

— Как славно! — Хенуттауи захлопала в ладоши. — Если мы не найдем исполнительницы для представления в честь бога Осириса, будем знать, к кому обратиться.

— Это не представление, — твердо сказала я.

Что-то в моем голосе заставило фараона Сети выпрямиться и пристально взглянуть на меня. Я надеялась, что по моим глазам он поймет: я говорю серьезно.

— Пусть они поженятся, — махнул рукой Сети, и я с облегчением выдохнула.

Рамсес шагнул с помоста вниз и крепко взял меня за руку. Это не сон! Мы поженимся!

— Подумай, брат мой, что скажет народ! — пронзительно крикнула Хенуттауи. — Подумай, что ты делаешь!

— Коронации не будет, — уступил Сети. — До поры. Только свадьба.

Уосерит спросила:

— Чем тебе не угодила царевна, Хенуттауи?

Хенуттауи ответила с пугающей лаской в голосе:

— Наверное, она слишком честолюбива и хитра. Умница Нефертари, которая была гусеницей, а теперь вдруг превратилась в бабочку.

— Довольно! — не выдержал фараон и посмотрел на верховного жреца. — Я желаю, чтобы они сочетались браком до моего отъезда в Аварис. Приготовьте все, как полагается.

Рахотеп шагнул вперед, отразив лысиной полуденное солнце, и спросил:

— За два дня? Быть может, государю лучше дождаться благоприятного месяца фармути?

«Когда Исет родит ребенка», — подумала я.

— Свадьба будет завтра, — сказал Рамсес. — Если в храме Амона подготовиться не успеют, то успеют в храме Хатор или Исиды.

Верховный жрец слегка побледнел.

— В храме Амона все будет готово, государь.

Придворные загомонили, но Сети поднялся и стукнул жезлом.

— Я объявляю следующее: завтра состоится свадьба фараона Рамсеса и царевны Нефертари.

Тут впервые подала голос царица Туйя:

— Я не понимаю, к чему нам так спешить!

— Потому что если не завтра, то когда же? — спросил Сети. — Когда богам будет угодно вновь увидеть нас в Фивах? Или ты предлагаешь пропустить свадьбу нашего сына?

Пальцы Туйи сжали ошейник Аджо.

— Думаю, это будет не единственная его свадьба, которую мы пропустим.

— Наверное, так. Но мы не можем пропустить его свадьбу с египетской царевной.

Туйя с несчастным видом откинулась на спинку трона, опустила руку на голову Аджо, и песик радостно завилял хвостом.

— И она покажется народу? — спросила Хенуттауи. — Если Нефертари станет царицей, ей придется пройти по городу, чтобы показаться своим подданным.

Уосерит посмотрела на брата.

— Нефертари можно с этим не спешить.

— Почему же? — Сети нахмурился. — Пусть привыкают видеть ее рядом с Рамсесом.

Меня переполняло счастье, и я не сразу поняла, какую западню устроила мне Хенуттауи.

Обсуждение закончилось; мы вышли из зала, и Рамсес обнял меня.

— Завтра в тронном зале ты будешь сидеть рядом со мной, и никто не посмеет сказать против тебя ни единого слова.

Я была наивна, полна надежд и верила ему, хотя и знала, что думают придворные: раз в моих жилах течет кровь моей тетки, то на троне окажется еще одна вероотступница.

К нам подошла Мерит. Лицо у нее так и сияло.

— Поздравляю тебя, государь. Амон обязательно благословит ваш союз.

— Спасибо, няня. Я хотел бы взять Нефертари с собой — смотреть состязания на арене. Как ты думаешь?

— Да когда же мы все успеем?! — закричала Мерит.

Рамсес засмеялся; он, ясное дело, и не ждал, что моя няня согласится.

— Нужно заняться и нарядом, и париком, нужно краску малахитовую…

— Похоже, меня не отпустят.

Рамсес обнял меня за талию и тихонько спросил:

— Можно, ночью я приду к тебе?

На нас смотрели придворные, но я заставила себя не оглядываться. «На нас всегда будут смотреть, — сказала я себе. — Мне не придется наслаждаться его поцелуями, когда я захочу. На нас будут смотреть тысячи глаз, и к этому нужно привыкнуть. Такова цена любви фараона».

— Конечно, приходи.

Я шла по залам вместе с няней и Уосерит, и нас провожали сотни глаз, в том числе и глаза Хенуттауи. Я широко улыбалась. Будь я простолюдинкой, что выходит замуж за сына какого-нибудь земледельца, мои родные никогда бы не позволили будущему мужу забраться ко мне в постель, покуда он не перенесет меня на руках через порог своего дома. Но Рамсес — фараон. Он поступает, как хочет. Приходя в мои покои до свадьбы, он показывает всему двору, что не следует упускать ни единой возможности поскорее зачать со мной наследника.

Глава десятая

СВАДЬБА ФАРАОНА НАЧИНАЕТСЯ НА ВОДЕ

В тот вечер в Большом зале собрался весь двор, чтобы посмотреть на гусеницу, ставшую бабочкой. Всем хотелось увидеть племянницу царицы-еретички, девушку, которую Рамсес решил взять в жены.

Слуга провел меня вдоль большого натертого до блеска стола на помосте и усадил между Рамсесом и Уосерит. Исет расположилась рядом с царицей Туйей. Исет не хватило разума притвориться веселой, и мне стало ее жаль. Ей бы торжествовать, ведь она носит первенца Рамсеса, а она сидела с кислым, как лимон, видом. Может, Рамсес оказался не таким мужем, как ей хотелось? Исет любит изысканные драгоценности, отороченные мехом наряды… что у нее общего с Рамсесом? В отличие от Исет, которая сидела мрачнее тучи, Хенуттауи была на высоте. Над ее остротами все смеялись, а как только жрица заметила меня, то весело объявила:

— Вот и наша бабочка!

Рамсес, однако, уловил в ее голосе насмешку.

— Нефертари и впрямь словно бабочка, — заметил он. — Целый год пряталась, а потом выпорхнула — и оказалась еще прекраснее и мудрее.

— Когда Нефертари сообщила мне о своем решении стать жрицей Хатор, я огорчилась, что в Фивах ей не нашлось места. — Уосерит повернулась к сестре. — А теперь место для нее все-таки нашлось, да еще и самое высокое.

Улыбка Хенуттауи угасла Рахотеп тоже был сильно уязвлен.

— Давайте поднимем чаши, — сказала Уосерит. Она подняла свою, и все за столом последовали ее примеру. — За царевну Нефертари!

— За супругу фараона! — подхватил Анемро, а я подумала: «За которую?»

— Будем надеяться, что текущая в ее жилах кровь безбожников не даст себя знать.

На этот раз Хенуттауи зашла слишком далеко. Сети крепко сжал чашу.

— Из Нефертари такая же безбожница, как из тебя. Не сомневаюсь, что в тронном зале она будет принимать верные решения. Пусть народ ее не слишком любит, зато она уж точно не глупа!

Все присутствующие понимали, на кого намекает фараон, но взглянуть в сторону Исет никто не посмел.

Царица Туйя покачала головой, а Рамсес с негодованием произнес:

— И еще: Нефертари — моя супруга!

Фараон Сети больше ничего не сказал.

Вскоре принесли блюда с дымящейся жареной утятиной.

Рамсес повернулся ко мне:

— Прости, что так вышло.

Я улыбнулась так, как Уосерит учила меня улыбаться, когда нужно скрыть разочарование, и сказала:

— Наверное, все ждут твоего слова.

Рамсес взглянул на отца, тот кивнул, и Рамсес поднялся. В зале воцарилась тишина.

— Это празднество посвящается фараону Сети Великому, возлюбленному сыну Амона и завоевателю многих земель.

Присутствующие разразились приветственными криками. Рамсес произнес:

— Да хранят вас боги на пути в Аварис, как сохранят они радостный союз, который мы заключим перед вашим путешествием.

Среди колонн возобновились радостные возгласы, ибо со стороны придворных было бы глупо вести себя иначе. «Многие ли, — думала я, — столь же "искренни", как верховный жрец Амона? У скольких из них отцы и деды убиты по приказу Эхнатона и Нефертити?»

Крики еще не смолкли, когда Сети склонился ко мне и прошептал:

— Я подвергаю тебя опасности, но в целом Египте я никого больше не желал бы видеть на троне рядом с моим сыном. Знаешь, будь Пили жива, у нее тоже сейчас пришла бы пора замужества. Вы плыли бы в свадебных ладьях, как две сестры.

Сети погладил мою руку, и я поняла, почему он всегда был со мною так ласков.

— Спасибо. Я постараюсь тебя не разочаровать.

Я положила ладонь поверх его руки.

Фараон улыбался, но не мне. Его взгляд устремился вдаль; гораздо позже я поняла, что свадьба сына была для него событием не только радостным, но и печальным. Любой отец в таких случаях думает о счастливом будущем и одновременно вспоминает о тех родных, которые не могут в этот день радоваться вместе с ним. Когда сын готов дать жизнь своим наследникам, заставляя гончарный круг Хнума вертеться все быстрее, старый отец начинает понимать, что его собственный круг отныне замедляет ход. Но тогда я была слишком юной и не думала о таких вещах.

У двери в мои покои стоял Аша. Руки он сложил на груди, и при свете факелов я попыталась разглядеть, не сердится ли он. Увидев нас, Аша выпрямился. Уосерит из деликатности скрылась вместе с няней в моей спальне.

— Аша, — неуверенно начала я — Жаль, мы не встретились в Большом зале.

— К тебе было не подойти. Придется к этому привыкнуть.

Словно огромный камень упал у меня с плеч. Аша шагнул навстречу, обнял меня; я сделала то же самое.

— Я так рад за тебя!

— Ты же говорил…

Он кивнул.

— Я только потом понял, как сильно ты ему нужна.

От этих слов я вздрогнула. Рамсес меня любит — или я ему нужна?

— Все равно ты избрала опасный путь. Фараон Сети желает, чтобы завтра ты показалась народу. Рамсес перед избранием главной супруги должен посмотреть, как тебя примут люди. Женщин в гареме полно.

— Если ты хочешь меня обидеть…

Аша схватил меня за руку.

— Нефертари, я лишь говорю тебе правду. Жизнь фараонов протекает за стенами дворца, а я знаю, как живет народ. Я слышу, что говорят люди. Завтра тебе нужно поостеречься.

В его глазах я увидела тревогу и кивнула.

— С нами будут стражники.

— Так пусть их будет побольше. Десятка два, самое малое — что бы там ни говорил Рамсес.

— Неужели народ настолько зол? — прошептала я.

— Не знаю. Многие до сих пор помнят… — Аша не договорил. — И Нил не разливается уже четыре года… Говорят, в бедных кварталах людям нечего есть. Если к концу месяца река не выйдет из берегов, нас ждет голод, и народ станет искать виноватых.

У меня от лица отлила кровь.

— Не меня же?

— Просто будь начеку.

— Буду, — пообещала я.

Мы расстались, и я ушла к себе. В мягком свете углей лицо Уосерит выглядело нежным и прекрасным.

— Что сказал Аша?

— Он беспокоится по поводу завтрашнего дня.

— Хорошо иметь такого друга. Я не всегда буду рядом, не всегда смогу тебе помочь, и потому следует различать, кому можно верить, а кому нельзя. Как только ты станешь супругой Рамсеса, ни один человек в Фивах не скажет тебе правды.

— А Мерит? — возразила я.

— Да, Мерит передаст тебе подслушанные сплетни, но кто, например, предупредит о готовящемся заговоре? Кто расскажет об интригах вокруг трона?

Мне вспомнились слова Сети о том, что меня ждут опасности.

— В те ночи, когда Рамсес будет у Исет, приходи поговорить с Пасером. Уж он расскажет правду о том, что происходит в Фивах. А я постараюсь всегда быть рядом.

На стены спальни ложился свет тлеющих в жаровне углей. Стоя здесь, в бывших покоях Уосерит, в ее роскошном плаще, я опять задумалась — почему она так много для меня делает? Жрица вынула из-за пояса маленькую статуэтку богини Хатор.

— Положи себе под подушку, и богиня поможет тебе зачать.

— Спасибо.

Я погладила пальцем лицо богини. Статуэтка из черного дерева изображала богиню с такой же высокой прической, какую носила Уосерит, — с небольшими рогами и солнечным диском.

— Завтра тебе понадобится много сил. Укрепи свой дух.

Уосерит обняла меня.

Едва дверь за жрицей закрылась, Мерит выскочила из своей каморки и бросилась ко мне.

— Ты уже решила, чем умастить волосы?

Я покачала головой.

— А чем кожу умастить?

— Не знаю.

— Так поторопись. Фараон сейчас придет!

Я поспешила в туалетную комнату и выскользнула из туники, а Мерит наполнила ванну горячей водой.

— Что тебя беспокоит, госпожа? Завтра твоя свадьба, и все будет позади.

Мерит попробовала воду рукой и сделала приглашающий жест.

— Аша сказал — нужно быть готовыми ко всему, — сообщила я.

От света ламп по воде плыли радужные пятна. Шагнув в ванну, я почувствовала запах лотосового масла, которое няня добавила в воду.

— К чему это «ко всему»? — спросила Мерит, намывая мне волосы.

— Нил уже четвертый год не разливается… а вдруг обвинят меня?

— Что ты такое говоришь? Ты — египетская царевна, но не всемогущая богиня. Думаю, люди понимают разницу.

Когда я выкупалась, Мерит помогла мне вытереться и протянула чистую тунику. Пока няня меня причесывала, я разглядывала свое отражение в зеркале. Потом достала сосуд с притираниями, за которыми Мерит ходила на рынок на другой конец Фив, умастила руки и ноги.

В дверь постучали. Мерит яростно прошипела:

— Быстрее!

Я улеглась на кровать, расправила волосы по белому полотну. Няня отворила дверь, а я затаила дыхание — вдруг все это лишь сон?

— Здравствуй, государь! — Мерит низко-низко поклонилась.

— Здравствуй, Мерит.

— Царевна ждет тебя. — Няня сделала жест в сторону кровати, потом, уже в дверях своей комнаты, громко сказала: — Доброй ночи, царевна.

Едва дверь закрылась, Рамсес посмотрел на меня, и мы рассмеялись. Я прошептала:

— Будет всю ночь сидеть под дверью.

— Как и полагается хорошей няне, — ответил Рамсес. — Вдруг ты закричишь или захочешь убежать?

Он приблизился к ложу.

Я сняла с его головы немес и запустила пальцы в волосы.

— Ведь однажды ты уже убежала, — тихо добавил он.

В глазах у него мелькнула печаль, и у меня сжалось сердце.

— Но сейчас я здесь. — Туника мягко соскользнула у меня с плеча. — Я с тобой навсегда.

— Больше я тебя не отпущу.

На следующее утро мы с Рамсесом вышли из его покоев и вместе пошли к озеру. Приветственные крики придворных, ожидавших нашего появления, услышали, наверное, даже сами боги. Рамсес держал меня за руку, нас окружали сановники фараона Сети, которые безостановочно говорили и улыбались, словно всегда поддерживали этот брак. Хотя Исет сослалась на плохое самочувствие и осталась во дворце, остальные не замедлили явиться. Даже царица Туйя выдавила улыбку. Ее тщедушный ивив скалил зубы и тихонько рычал.

— Здравствуй, Аджо, — весело сказала я.

При мысли, что мне больше не придется его видеть, я улыбнулась.

Сегодня будет сразу два празднества — свадебное и прощальное, — и фараон Сети вместе со своим двором отплывет в Аварис. Отныне Рамсес будет сидеть в тронном зале без отца и один править Верхним Египтом. Стареющий фараон Сети станет царем Нижнего Египта, и ему придется тратить меньше сил. Такое решение приняли много лет назад; хотя Рамсес всегда знал, что этот день наступит, стоило ему посмотреть на озеро, с губ его исчезала улыбка. Флотилия фараона закрывала собой весь горизонт. Словно объевшиеся цапли, покачивались ладьи, наполненные бесценными сокровищами Фив: статуи черного дерева, гранитные столы, паланкины с ножками в виде львиных лап. Многие цари предпочитают оставаться в одном городе со своими соправителями, заседать в одном тронном зале, но Сети захотелось жизни попроще. В Аварисе ему придется решать меньше тяжб, его летний дворец ближе к морю, и там нет такой изнуряющей жары, что терзает Фивы почти круглый год.

Придворные собрались на пристани; у причала уже стояла маленькая золоченая ладья — в ней поместятся только трое: я, Мерит и гребец. Как только фараон Сети даст разрешение, мы поплывем в карнакский храм, что неподалеку отсюда. А за нами поплывет в золоченой ладье Рамсес вместе с родителями, и грести будет один-единственный воин из войска фараона: Аша. Позади на красиво расписанных лодках поплывут придворные. Как-то раз я спросила Мерит, почему свадьба фараона начинается не на земле, а на воде, и она ответила, что, мол, Египет рожден из вод Нуна[46], и раз вода дала нам такую плодородную землю, то она сделает плодовитым и союз людей.

В ожидании благословения от Сети я стояла на пристани — от Рамсеса меня отделяли сотни людей в белоснежных нарядах и лучших золотых украшениях. Пронзительно загудели трубы; фараон начал говорить. Мне не было слышно, но я знала, что он дает благословение на отплытие. Мерит взяла меня за руку и повела в лодку, помогла сесть и расправила подол моей накидки так, что казалось, будто я сижу в цветке лотоса.

Няня уселась рядом, прямая и строгая — ни дать ни взять Пасер. Я хотела о чем-то ее спросить, но Мерит решительно покачала головой. Сердце мое пело от радости, однако нужно было изображать молчаливую невесту, трепетно идущую навстречу судьбе. Оглядываться тоже не полагалось — не хватало еще походить на утку, которая тянет шею и крутит по сторонам головой. Я смотрела только вперед. Наша лодка вышла из озера в воды Нила. На берегах собрались тысячи людей, всем хотелось посмотреть представление: царский двор плывет под золотыми знаменами фараона. Когда замуж выходила Исет, народ кричал ей приветствия, а теперь все стояли тихо.

Мы с Мерит обменялись тревожными взглядами. Казалось, кто-то взял огромный кусок толстого полотна и натянул между нами и берегом. До реки долетали только отдельные крики детей. Мерит строго посмотрела на гребца.

— Что болтают в Фивах?

— В Фивах? — переспросил он.

— Да. Что говорят про Нефертари? Не бойся ее напугать: она уже знает, что ее называют племянницей безбожницы. Лучше скажи правду — мы хотим знать, чего нам ждать.

Парень посмотрел на меня с жалостью.

— Госпожа, когда вчера фараон Рамсес объявил о свадьбе с царевной, пошли толки, что это из-за нее столько лет в стране голод. — Гребец покачал головой. — Говорят, она приносит Фивам несчастье. Ее акху сильно разгневали богов, и если фараон на ней женится, то боги совсем отвернутся от Египта. Я не хотел тебя обидеть, царевна.

Чтобы справиться с неожиданно накатившим головокружением, я крепко вцепилась в борта лодки. Люди на берегу смотрели на нас злобно, тишина была угрожающая. Чего они ждали? Что Рамсес передумает жениться?

Наконец мы вошли в бухточку перед крыльцом храма. Навстречу вышел молодой жрец и помог мне выбраться из лодки. Вокруг собралась толпа жриц, они запели и зазвенели длинными бронзовыми систрами. Жрицы повели нас к воротам, и под звон систров мы прошли во внутреннее святилище, где я поднялась на помост и стала ждать Рамсеса. Он вошел, и наши глаза встретились. Передо мной возник верховный жрец, взял с алтаря сосуд с маслом, поднял его над моей головой и произнес:

— Именем Амона соединяю царевну Нефертари, дочь царицы Мутноджмет и полководца Нахтмина, с фараоном Рамсесом.

Я украдкой глянула на придворных, толпившихся в святилище. Верховный жрец приблизился к Рамсесу.

— Именем Амона соединяю фараона Рамсеса, сына фараона Сети и царицы Туйи, с царевной Нефертари.

На немес пролились капли масла, и фараон затаил дыхание. Оставался еще один обряд. Рахотеп вынул из складок одежды золотое кольцо с черным камнем. Рамсес надел его на мой безымянный палец — ведь именно от этого пальца кровь течет по жилам к сердцу. Теперь у меня было два кольца: на одном — символ моей семьи, на другом — написанное иероглифами имя Рамсеса. Надев кольцо мне на палец, фараон «замкнул» мое сердце. Словно символ вечности — значок «шен»[47], не имеющий ни начала ни конца, — мы стали единым целым.

Верховный жрец объявил:

— Амон благословляет ваш союз!

Рамсес высоко поднял мою руку, а придворные продолжали радоваться — они изображали бы ликование, женись Рамсес хоть на Аджо.

— Ты готова? — спросил Рамсес.

Нам предстояло выйти из храма, пройти по городу и сесть в лодку за рыночной площадью. Такое путешествие фараон совершает только в день свадьбы. Я кивнула, и Рамсес повел меня вперед, крепко держа за руку.

Снаружи стоял оглушительный шум. Жрицы Исиды играли на тамбуринах, а жрицы Хатор исполняли песнопения. Так мы миновали храмы Карнака и вошли в город. На улицах толпились тысячи людей, но с растущим страхом я видела — только некоторые из них машут пальмовыми ветвями и приветствуют нас.

Мы миновали рыночную площадь, и рядом с шумной процессией молчание народа стало еще заметнее. Рамсес поднял руку, в которой держал мою ладонь, и торжествующе объявил:

— Вот царевна Нефертари!

Придворные позади нас подхватили этот крик, но старухи на улицах безмолвно взирали на меня, скрестив руки на груди. Какая-то женщина выкрикнула:

— Еще одна царица-безбожница!

— Безбожница! Безбожница! — пронесся крик по площади.

— Прекратить это! — сердито потребовал Рамсес.

Стражники окружили нас плотным кольцом, но толпа уже вошла в исступление. Даже дети, которые не понимали, что кричат, украдкой смотрели мне в лицо и вопили:

— Царица-еретичка!

Жрицы запели громче, стараясь заглушить крики, но им не удавалось. Рамсес приказал бы разогнать вопящую толпу, однако тут были старухи и дети.

— Возвращаемся к лодкам, — велел он.

Мы отчалили. Рамсес обнял меня, а я не переставала дрожать, вспоминая жуткие лица женщин в толпе. Девушки из моей свиты плакали, закрыв лица руками.

— Подобного еще не бывало! — заявила Хенуттауи.

Царица Туйя промокала глаза платком, из груди у нее вырвалось рыдание.

Глядя Рамсесу в лицо, я первой сказала суровую правду:

— Ты не сможешь сделать меня главной женой.

— Они станут думать по-другому, — пообещал Рамсес. — Как только узнают тебя…

Тут он глянул на отца и замолчал.

— Нас ждет пиршество, — напомнила Уосерит. — Ведь у нас праздник!

Но ее попытка не удалась; следовавшие за нами придворные плыли в молчании.

В Большом зале веселый смех слуг и уютное потрескивание углей в жаровнях не вязались с настроением придворных. Зал наполнился запахами жареной дичи и вина, заиграли музыканты. Фараон Сети как ни в чем не бывало поднялся на помост, я села за стол рядом с Рамсесом. Придворные свое дело знали: скоро началось веселье и танцы. Девушки осушили слезы, подкрасили лица. Страхи остались позади.

Фараон Сети взял меня за руку.

— Ты все сделала правильно, — сказал он. — Откуда им знать, что ты мне родное дитя, как и Рамсес.

Я в смущении опустила голову. Сегодня — последний день царствования Сети, и, вместо того чтобы торжественно отплыть из Фив, он будет все время думать — а не начнется ли вот-вот мятеж? Тут я заметила, что, хотя придворные заняли места, наш стол на помосте все еще пустовал.

— А где же Уосерит и Хенуттауи? — спросила я.

Рамсес проследил за моим взглядом.

— И где советники? — Он поднялся с трона и обратился к отцу: — Они собрались в другом месте?

Фараон Сети покачал головой.

— Завтра этот город станет твоим. Что ты намерен делать?

Рамсес взял меня за руку, и мы стремительно пересекли Большой зал. Придворные поспешно уступали нам дорогу. Рамсес распахнул дверь в тронный зал. Происходивший там разговор немедля смолк. У возвышения собрались советники и полководцы, среди них — Аша со своим отцом. Там же стояли верховные жрицы — Уосерит и Хенуттауи. Уосерит послала мне ободряющий взгляд.

— Что это значит? — промолвил Рамсес.

— Государь, — начал Рахотеп, — ты знаешь, почему мы здесь собрались.

— За моей спиной? — Рамсес посмотрел на Ашу.

— Народ против Нефертари, — веско сказала Хенуттауи. — Как я и предупреждала.

— А кто правит страной? — гневно спросил Рамсес. — Народ или я?

— Когда ты женился на Исет, — быстро продолжала Хенуттауи, — народ не возмущался. Тогда никто не кричал «царица-еретичка».

— Исет по городу не водили, — парировала Уосерит. — А для Нефертари ты настояла на процессии.

Хенуттауи повернулась к сестре и стала похожа на львицу, нападающую на свою товарку.

— По-твоему, все подстроила я?

— Не знаю, — спокойно ответила Уосерит. — Сколько ценностей, пожертвованных храму, пришлось тебе продать, чтобы подкупить людей?

Вперед шагнул Пасер.

— Дайте народу время. Ведь люди не видели царевну в тронном зале. Она мудра и справедлива.

Хенуттауи ласково улыбнулась, и я поняла: сейчас скажет какую-нибудь колкость.

— Советник Пасер что угодно скажет, лишь бы угодить моей сестре! — едко произнесла жрица. — Прислушайтесь же к голосу разума!

Я положила ладонь на руку Рамсеса и кивнула.

— Это верно.

Все, потрясенные, повернулись ко мне. Даже Уосерит смотрела на меня с каким-то странным выражением. Но я подумала о той ненависти, с которой столкнулась на улицах города. Даже если Хенуттауи заплатила женщинам, они и так уже были достаточно злы, раз посмели поднять голос против фараона.

— Вспомните, что случилось при Эхнатоне, — сказала я.

— С выбором главной супруги следует подождать, — заявил Рахотеп. — В этом нет беды.

— Сколько подождать? — спросил Рамсес.

Полководец Анхури, отец Аши, выступил вперед.

— Если фараон не выберет главную жену, кто будет сидеть рядом с ним в тронном зале? Кто будет принимать просителей?

— Поставим два трона — с двух сторон от царского, — предложил Рахотеп.

Советники недовольно загомонили.

— Два трона рядом с царским? — воскликнула Уосерит. — И у обеих супруг простые диадемы сешед?

— Народ и так разгневается, увидев меня рядом с Рамсесом, — скрепя сердце сказала я.

Взгляда Уосерит я избегала.

Хенуттауи тут же воспользовалась преимуществом.

— Дай себе время подумать, Рамсес. Пусть в тронном зале будет три трона. Пусть каждая из твоих супруг принимает просителей.

— Тогда кого считать наследниками фараона? — спросила Уосерит. — Детей Исет или детей Нефертари?

— Детей Нефертари, — твердо ответил Рамсес.

— Если народ ее примет, — вставила Хенуттауи.

Рамсес посмотрел на меня. Я не возражала.

— Подождем, — решил он. — При дворе и так всем понятно, из кого выйдет настоящая царица.

— Ты все делала правильно, — спокойно сказала Мерит.

Служанки наполнили для меня ванну теплой водой и удалились. Я села в воду и обхватила руками колени.

— Видела бы ты сегодня людей, — прошептала я.

— Я видела, госпожа. Все не так уж страшно.

— Их лица были полны такой ненависти…

На глазах у меня выступили слезы.

В дверь коротко постучали — так обычно стучат слуги.

— Можно войти, — сказала я, не оглядываясь, и продолжила: — Даже Пасер хорошо ко мне относится только благодаря Уосерит; ты это знаешь не хуже меня.

— Ты себя недооцениваешь.

Мы с Мерит обернулись: в темном дверном проеме стояла Уосерит.

— Пасер вряд ли захотел бы видеть на троне такую глупую женщину, как Исет, даже не будь он в меня влюблен.

Глядя на изумленное лицо Мерит, жрица рассмеялась.

— Это давно не тайна.

Я вышла из воды и, завернувшись в простыню, подошла к жаровне.

— Нефертари спрашивала, почему я помогаю ей стать старшей женой. — Уосерит уселась в самое большое кресло. — Я делаю это не только для нее, но и для себя. Я не просто боюсь, что Хенуттауи станет самой богатой в Фивах, я еще опасаюсь, что из ревности она способна на все.

— Из-за чего ей ревновать? — удивилась Мерит.

— Из-за того, что меня первой захотели взять в жены.

— Пасер? — догадалась я.

Жрица кивнула.

— Он попросил моего отца отдать меня ему в жены. Нам было по семнадцать лет, и мы вместе учились в эддубе. Его тогда уже прочили в советники. Хенуттауи узнала, что он собирается на мне жениться, и пришла в ярость. Ее руки добивались сотни, но она не могла вынести, что кто-то есть и у меня. Хенуттауи пошла к отцу, упросила не позорить ее, выдавая замуж младшую сестру прежде старшей. Он спросил, есть ли у нее кто-нибудь на примете, и она назвала Па-сера!

— Она же могла выйти за кого угодно! — воскликнула я. — Даже за иноземного царевича.

— Египет не выдает своих царевен за чужестранцев, — напомнила Мерит.

— Ну так за сына сановника или богатого купца. Или за царевича, который согласился бы поселиться в Египте.

— Это верно. Моя сестра была очень красива — как и теперь. Когда Хенуттауи сказала, что хочет выйти за Пасера, мой отец позвал его и спросил, кого выбирает он.

— Пасер выбрал тебя!

— Да. Он сказал об этом фараону, а Хенуттауи поклялась, что вообще не выйдет замуж.

— Значит, тебе тоже нельзя?

Мерит зацокала языком.

— Как жестоко!

— Если Исет станет главной супругой, то Хенуттауи не оставит нам с Пасером никакой надежды. А если это будешь ты, тогда можно рискнуть…

От прямоты Уосерит меня передернуло. Я — словно фигурка для игры в сенет, которую она натерла до блеска и двигает по доске так, как нужно ей. Мои переживания отразились на лице, и Уосерит сказала:

— Если бы ты мне не нравилась, я ни за какие блага не предложила бы Рамсесу сделать тебя главной женой. Есть вещи гораздо важнее того, выйду я замуж или нет: мир в стране, мудрая царица на троне. Ты получишь то, чего хочешь; быть может, и мои желания исполнятся. Если мы сумеем помочь друг другу…

— Но твой отец умер, — возразила я. — Отчего бы тебе теперь не выйти замуж?

— И уйти из храма? Зачем? Ведь если главной женой выберут Исет и мы с Пасером поженимся, что с ним будет, когда не станет моего брата?

— Хенуттауи и Исет удалят его от двора, и он все потеряет.

Уосерит кивнула.

— Почему ты раньше об этом не рассказывала?

— На тебя и так много всего свалилось. Зачем тебе нести еще и тяжесть моей судьбы? Первый твой долг — перед Рамсесом, второй — перед народом.

Я посмотрела на Мерит. Няня уже знала, о чем я собираюсь спросить.

— Как ты думаешь — они могут из-за меня взбунтоваться?

Уосерит не стала меня обманывать.

— Всякое возможно. Особенно если Нил не разольется. Что говорит Рамсес?

— Он опасается, — прошептала я.

— Понятно. Никогда даже не упоминай о желании стать главной женой. Он решил отложить решение. Так пусть Исет жалуется и отвращает его от себя. А ты будь терпеливой, молчи — и он полюбит тебя еще сильнее.

— А решение? — спросила Мерит.

— Все зависит от того, как скоро Нефертари сумеет расположить к себе народ — мудростью и справедливостью. Фараон Сети завтра отбывает. В Фивах будет править только фараон Рамсес. Нефертари должна заработать себе славу мудрой царевны.

— Я создаю угрозу для Рамсеса. Правильно ли я вела себя сегодня в тронном зале?

Уосерит помедлила.

— Ты помешала Рамсесу совершить безрассудство — объявить тебя главной женой. Ты поставила благо Египта и фараона превыше собственного. — Уосерит грустно улыбнулась. — Ты его и вправду любишь.

Я кивнула. Я и вправду любила Рамсеса, и, в конце концов, такая любовь чего-то стоит.

Позже, ночью, Рамсес пришел ко мне, и Мерит ушла в свою комнату.

Фараону нечего было сказать. Он обнял меня, погладил по голове.

— Жаль, что так вышло, — шептал он снова и снова. — Мне очень жаль.

— Все хорошо, — ответила я, но мы оба в это не верили.

В день, когда весь Египет должен ликовать, люди выказывали сильнейшую озлобленность, восстали против царской стражи, чего не случалось со времен Эхнатона.

— Завтра все будет по-другому, — пообещал Рамсес. — Тебе нечего делать на улицах. Твое место рядом со мной, на троне. — Он усадил меня на постель и протянул какой-то предмет, завернутый в холст. — Это тебе, — шепнул Рамсес.

Холст был расписан изображениями Сешат — богини письма и счета. Развернув подарок, я почувствовала, что у меня вот-вот выскочит сердце. Я поднесла тяжелый свиток к масляной лампе и на свету медленно развернула папирус.

— Рамсес, откуда это?

Я держала в руках историю держав мира, от страны хеттов до Кипра, написанную и египетскими иероглифами, и на языке каждой из стран. Таким сокровищем даже Пасер не мог похвалиться.

— Писцы составляли его целый год — по моему приказу.

— Год? Но я ведь жила в храме Хатор…

Я сообразила, что это означает, и умолкла. Все печали сразу улетучились. Пусть народ меня ненавидит!

Мы упали на ложе и больше ни о чем в ту ночь не думали.

Глава одиннадцатая

В ТРОННОМ ЗАЛЕ

Вместо торжественного отплытия фараона получилась скромная церемония прощания на пристани. Быть может, неприязнь придворных ко мне перешла и на Сети — ведь он позволил сыну взять меня в жены, хотя и знал, что, продлись в Фивах засуха или случись мор, обвинят, скорее всего, меня. Царица Туйя, обнимая сына, едва сдерживала слезы, Рамсес хранил торжественное выражение лица. Кто знает, что случится, когда уйдет флотилия Сети; за криками чаек я расслышала, как он сказал Рамсесу:

— Половина войска остается у тебя. Если пройдет только слух о мятеже…

— Мятежа не будет.

— Пусть твои люди все время ходят по городу, — не успокаивался Сети. — Здесь остаются четыре советника. Пошли одного походить по улицам, послушать, что болтают в народе. Теперь Фивы — твоя столица.

Позади него в темнеющем небе светился, словно жемчужина, дворец Мальката.

— Пусть твое царствование прославит этот город. Нужно восстановить храм в Луксоре, дабы народ видел: для тебя нет ничего важнее почитания богов. — Сети поманил меня пальцем с драгоценным перстнем. — Малышка Нефертари!

Я крепко обняла фараона.

— Будь осторожна на восточном берегу. Будь терпелива с людьми.

— Постараюсь, — пообещала я.

Сети взял меня за руку и отвел в сторонку. «Он, конечно, хочет поговорить о том, что случилось вчера в городе», — подумала я. Но фараон заговорщицки прошептал:

— Заботься о моем сыне. Рамсес такой безрассудный, и рядом должен быть кто-то благоразумный.

Я вспыхнула.

— Наверное, тут больше подойдет Аша…

— Аша будет оберегать моего сына в сражении. А я опасаюсь дворцовых интриг. Не все живут по законам богини Маат[48]. Я знаю, за этими зелеными глазищами кроется разум, который все отлично понимает.

Сети отступил; я шагнула к Туйе, чтобы обнять ее на прощание, и Аджо дернулся на поводке и злобно клацнул зубами.

— Ну все, все, — отстранила меня Туйя. Послав мне из-под своего нубийского парика долгий взгляд, она добавила: — Он больше ни на кого не лает.

Загремели трубы, воздух наполнился звоном систров. Сети и Туйя поднялись на ладью и махали нам.

Рамсес и я помахали в ответ.

— И что чувствует полновластный повелитель Фив? — раздался позади голос Исет.

Рамсес посмотрел на нее, словно хотел спросить, как она додумалась задать такой вопрос.

— Одиночество, — сказал он.

До приема в тронном зале оставался еще час. Мы вернулись во дворец; Рамсес взял меня за руку, и все сразу поняли, куда мы пойдем. В конце концов, мы только вчера поженились!

Когда Мерит постучала в нашу дверь и сообщила, что просители собираются, Рамсес уже не чувствовал себя таким одиноким. Держась за руки, мы отправились в тронный зал, где глашатаи возвестили наше появление.

В зале собрался весь двор. Придворные у курильниц играли в бабки, вокруг возвышения музыканты исполняли мелодию на лирах и двойных флейтах. В дальнем углу смеялись женщины; несколько стариков в отороченных мехом одеждах играли в сенет. Все это больше походило на какое-то празднество, чем на прием, где решаются государственные дела. Я опешила.

— Здесь всегда так весело?

— Пока не начнется прием, — рассмеялся Рамсес.

— А куда все денутся?

— Большинство останется здесь. Музыканты уйдут, все замолчат.

За столами посреди зала сидели советники. При нашем появлении они встали; я кивнула Пасеру.

— Приветствую тебя, государь, приветствую тебя, царевна Нефертари, — бормотали сановники.

Увидев красный глаз Рахотепа, я подумала: «Верховный жрец пошлет мне самые запутанные дела. Он непременно постарается поставить меня в глупое положение».

Исет в новом широком оплечье восседала на троне. Теплую накидку она распахнула, выставляя напоказ растущий живот. «Пять месяцев, — подумала я. — Осталось только четыре. Если она родит до того, как будет названа главная жена, ее сын будет считаться наследником трона — если Рамсес не объявит свою волю». Я знала, что все смотрят на меня, и поднималась на возвышение очень осторожно. Троны стояли близко друг к другу, и Рамсес мог при желании протянуть руки и коснуться обеих жен. Никогда в истории Египта рядом с троном фараона не стояло сразу двух тронов для жен-соперниц.

— Вы готовы? — обратился Рамсес к нам обеим, и я кивнула. Он ударил жезлом об пол и объявил: — Пригласите посетителей.

Придворные ринулись выполнять приказ. Широкие двери, что вели во внутренний двор, открыли настежь и ввели первых просителей.

Трое вошедших подошли к столу визирей и протянули свитки. Пасер, Рахотеп и Анемро прочли прошения и сделали внизу пометки. Просители приблизились, и самый старший с поклоном протянул мне свой свиток.

— Госпоже Нефертари, — объявил он. На свитке был нарисован знак моей семьи, но сделал это не Пасер. Старик смотрел на меня с явным недоверием. — Я просил, чтобы мое дело разбирала госпожа Исет, однако верховный жрец послал меня к тебе. Я так просил, а…

— Просил или не просил, все равно рассматривать твою жалобу буду я.

Уосерит наставляла меня, что если я позволю хоть одному просителю обращаться со мной так, словно я по положению ниже Исет, то, выйдя из дворца, он немедля разболтает об этом тем, кто дожидается своей очереди. Я посмотрела в развернутый свиток. Старик просил позволения войти в храм Амона в Карнаке. Простолюдинов туда не допускали, а он добивался особого разрешения, хотел поговорить с верховным жрецом.

— Зачем тебе нужно в храм? — спокойно спросила я.

— Дочка у меня хворает. Сделал я приношения, да, видно, мало.

Прищурившись, старик смотрел, как я беру тростниковое перо и пишу на свитке.

— Можешь войти в храм, — сказала я.

Старик отступил назад, словно хотел меня рассмотреть.

— Я жил тогда в Амарне, — заявил он. — Видел, как Еретик разбивал статуи Амона и убивал жрецов.

Я крепко сжала перо.

— А при чем здесь я?

Старик пристально смотрел мне в глаза.

— Уж больно ты похожа на свою тетку.

Я подавила желание спросить, чем именно. Что у нас общего: нос, губы, скулы, телосложение? Впрочем, я понимала, к чему он клонит, и потому просто протянула ему свиток и хмуро сказала:

— Ступай. Ступай, пока я не передумала.

Рамсес смотрел не на своего посетителя, а на меня, и во взгляде его было лишь сочувствие, а не гордость за меня. Внутри у меня все пылало.

— Следующий!

«Что бы ни случилось — улыбайся!» — говорила Уосерит.

Ко мне приблизился крестьянин, и я ласково улыбнулась. Он протянул свой папирус. Я прочитала и взглянула на пришедшего. На нем была повязка в аккуратную складку, сандалии не соломенные, а кожаные.

— Ты пришел из Фив требовать, чтобы тебе позволили брать воду из колодца твоего соседа? С какой стати сосед должен давать тебе воду?

— А его коровы пасутся на моих полях. Должен же я что-то за это иметь. У меня-то колодца нет.

— Если он не дает тебе воды, не пускай его коров пастись.

— Да мой сынок согласен и скотину уморить. Лишь бы мне назло сделать!

Я откинулась на спинку трона.

— Так сосед — твой сын?

— Дал я ему кусок земли, когда он женился, а он теперь меня туда не пускает, хотя там колодец. А все из-за жены своей!

— Почему из-за жены?

— Да невзлюбила она меня! Я сыну говорил, что такую потаскуху не приму, а он все одно женился. Вот она теперь меня и изводит!

Советники прислушивались к нашему разговору, но я поборола искушение посмотреть, кто направил ко мне этого жалобщика.

— В чем провинилась твоя сноха? Отчего ты считаешь ее развратницей?

— Да она с половиной Фив переспала, всякому ясно! Нарожала моему сыну наследников неведомо от кого, а теперь не пускает меня на мою же землю.

— А ты уже переписал землю на сына? — спросила я.

— Отдал я ему.

— Но не письменно?

Крестьянин явно не понимал, о чем речь.

— Твоего обещания недостаточно. Это должно быть записано.

Жалобщик радостно осклабился.

— Ничего я такого не писал!

— Тогда колодец твой, — твердо сказала я. — А снохе придется потерпеть — пока ты не перепишешь участок на сына или он не наживет себе собственную землю.

Лицо старика выражало настоящее изумление. Я взяла тростниковое перо, записала внизу свитка свое решение и протянула крестьянину папирус. Проситель настороженно посмотрел на меня.

— А ты… Ты не такая, как болтают.

«Так будет каждый день, — сказала я себе. — Всю оставшуюся жизнь со мной будут разговаривать как с племянницей Отступницы. И если я не заставлю их относиться ко мне по-другому, ничего не изменится».

Ко мне подошел третий проситель, а у меня уже заболела от напряжения спина. Он протянул мне свиток, и я пробежала его глазами.

— Расскажи мне все полностью, — велела я.

Юноша затряс головой и с сильнейшим акцентом пробубнил:

— Я просил дозволения обратиться к фараону, потому что он знает мой язык, а советник Пасер послал меня к тебе.

— Чем же я тебе не угодила? — поинтересовалась я на хурритском языке.

Чужеземец отступил назад.

— Ты знаешь наш язык! — прошептал он.

— Так зачем ты пришел?

На каждого просителя, взиравшего на меня с недоверием, приходился другой — из Вавилона, Ассирии, Нубии — чужеземец, язык которого я знала. К концу дня я уже ловила на себе заинтересованные взгляды визирей. Я старалась сидеть прямо. Даже без подписи на свитках я догадывалась, кто из советников направил мне каждого просителя. Чужеземцев посылал ко мне Пасер, а самых вздорных и сварливых просителей — Рахотеп.

Где-то заиграла труба, и в зале началось какое-то оживление. Слуги внесли стол и расставили вокруг него кресла с подушками на сиденьях.

Я повернулась к Рамсесу.

— К чему они готовятся?

— Не видишь разве? С просителями на сегодня кончено, — ответила Исет.

Рамсес, не обращая на нее внимания, тихо объяснил:

— В полдень прием заканчивается, и мы обсуждаем государственные дела.

Оставшихся посетителей выпроводили, а в небольшую боковую дверь вошли несколько женщин. Среди них были Хенуттауи и Уосерит, но друг на друга они не смотрели. «Словно пара коней в шорах», — подумалось мне. Все уселись вокруг стола, и Рамсес ударил жезлом об пол.

— Приступаем к обсуждению, — объявил он. — Пригласите зодчего Пенра.

Вошел Пенра — крепкий человек с узкой выдающейся нижней челюстью и прямым носом, который на всяком другом лице казался бы слишком большим. На нем была перетянутая желтой лентой длинная набедренная повязка, на груди — золотое украшение, подарок фараона Сети. Пенра походил скорее на воина, чем на зодчего. Он с достоинством поклонился и, не теряя времени, развернул свиток.

— Государь, ты затеял дело, которого не выполнял еще ни один зодчий: внутренний двор храма в Луксоре со столь высокими обелисками, чтобы сами боги могли их коснуться. Я изобразил для тебя, как я это вижу.

Пенра передал свиток Рамсесу и тут же достал из висевшей на плече сумки еще два и вручил их мне и Исет.

Я развернула папирус. Рисунок зодчего был прекрасен: из розового песка вздымались известняковые колонны, покрытые рельефами и письменами.

— Что это? — надменно спросила Исет. Она посмотрела на Рамсеса. — Я думала, что сначала нужно сделать пристройки во дворце.

Рамсес покачал головой, и на его широких плечах шелохнулись концы немеса.

— Ты же слышала — мой отец велел восстановить луксорский храм.

— Но живем-то мы во дворце, а не в храме, — не унималась Исет. — А как же родильный покой для нашего наследника?

Рамсес вздохнул:

— Во дворце есть родильный покой. Народ должен видеть, что для меня превыше всего — почтить Амона.

— Все еще помнят, чем кончилось, когда некий фараон строил все только для себя, — вставил Рахотеп.

Исет взглянула в сторону Хенуттауи.

— Тогда, быть может, перестроить храм Исиды?

Рамсес не понимал ее упрямства.

— Но ведь мой дед его уже перестроил!

— Это было много лет назад. Храм Хатор с тех пор перестраивали. Народу важно знать, что фараон чтит Исиду не меньше, чем Хатор!

Рахотеп кивнул и выразительно посмотрел на Исет.

Такая настойчивость только озадачила Рамсеса.

— Понадобится много времени и денег, — коротко ответил он. — Если смогу, я восстановлю все храмы — отсюда до Мемфиса, но первым будет храм Амона.

Исет поняла, что проиграла.

— Хорошо, значит, луксорский храм… — Исет погладила пальцами руку Рамсеса, и жест у нее получился какой-то похотливый. — Подумай, если храм восстановят к месяцу тоту, твой отец увидит его, когда прибудет на празднество Уаг.

Это Рамсесу и хотелось услышать. Он выпрямился, держа в руках папирус.

— А здесь вы хотите что-нибудь изменить? — спросил он, обращаясь к нам обеим.

Исет быстро сказала:

— Я бы не стала ничего менять.

— А мне хотелось бы.

Окружающие выжидательно смотрели на меня. Проект Пенра был очень хорош: рядом с воротами два обелиска во славу правления Рамсеса пронзали небо. Но мне хотелось добавить что-то, что напоминало бы о деяниях фараона. Если они нигде не будут записаны, то откуда людям, которые будут жить через сто лет, узнать о том, как правил Рамсес? Время может уничтожить ворота дворца, но каменный храм Амона простоит вечность.

— Думаю, здесь неплохо бы построить пилоны, — сказала я. — Есть ведь рядом с карнакским храмом стела для записи важнейших событий. Так почему же не поставить такую и в Луксоре?

Рамсес посмотрел на Пенра.

— Ты сумеешь воздвигнуть пилон?

— Конечно, государь. И на нем можно будет высекать сообщения о важнейших событиях.

Рамсес одобрительно посмотрел на меня, но Исет сдаваться не хотела.

— А если построить галерею? Галерею с колоннами перед храмом?

— Для чего она нужна? — спросила я.

— Да ни для чего! Просто будет галерея — и все! Да, Рамсес?

Рамсес перевел взгляд с меня на нее, потом устало спросил у Пенра:

— Можно построить галерею?

— Конечно. Все, что пожелает государь.

Начиная с этого вечера — уже на следующий день после нашей свадьбы! — Рамсес должен был провести десять ночей с Исет. И хотя все цари Египта всегда делили свои ночи между женами, я уселась перед зеркалом и стала гадать: а не ушел ли он к Исет, потому что любит ее сильнее?

— Глупости! — убежденно заявила Мерит. — Ведь в тронном зале она только капризничала — ты сама говорила!

— Но в постели-то она не такая! — Я представила, как Исет, обнаженная, сидит перед Рамсесом и умащает груди маслом лотоса. — Наверное, Хенуттауи обучила ее всему, что сама знает. Вдобавок Исет красива, это всякий скажет.

Мешок на шее у Мерит раздулся.

— Сколько можно любоваться красотой? Час? Два? Прекрати жаловаться, а то будешь, как она.

— Если не пожаловаться тебе, тогда кому?

Няня перевела взгляд на наос с маленькой статуэткой богини Мут.

— Попробуй расскажи ей. Быть может, она услышит…

Я сложила руки на груди. Мне очень хотелось посидеть у себя в туалетной комнате, поплакаться няне, но я пообещала Уосерит, что каждую ночь, когда у меня не будет Рамсеса, я буду разговаривать с Пасером. По тускло освещенным коридорам, через внутренний двор, я отправилась к советнику. Слуга Пасера отворил передо мной дверь; мой бывший учитель сидел у жаровни рядом с Уосерит. Они сразу отпрянули друг от друга, но вид имели такой влюбленный, что я невольно отступила. Распущенные волосы Пасера в полумраке казались черными, как вороново крыло. «А ведь он красив», — поняла вдруг я. То же самое я подумала о Уосерит, лицо которой неожиданно помолодело. Ей всего двадцать пять, просто заботы наложили ей морщинки у глаз. Ночь стояла прохладная, и Уосерит надела самую теплую накидку.

— Здравствуй, царевна!

Пасер встал, приветствуя меня. Покои у него были большие, расписанные фресками и завешанные дорогими тканями из Митанни. Над ложем стояли фигурки сфинксов, чьи мелко завитые бороды выдавали их ассирийское происхождение. От дверей в туалетную комнату на нас смотрели деревянные изваяния вавилонских богов. Неужели Пасер бывал во всех этих странах?

Я села на свободный стул.

— Ты сегодня отлично справилась, — сказала жрица. — Особенно удачно получился выход: всем сразу стало ясно, что ты — настоящая царевна и по рождению, и по воспитанию.

— И дела ты разбирала мудро, — добавил Пасер.

— Это тебе я обязана самыми простыми тяжбами.

Пасер поднял брови.

— А вот Исет было бы не просто разбирать дела чужеземцев. Когда весь двор узнает о твоих способностях к языкам, тогда и попробуем направлять таких просителей к ней. — Пасер улыбнулся жрице. — Если Рахотеп думает, что он один умеет играть в эти игры, то очень быстро поймет свою ошибку.

— Тебе самой-то понравилось? — спросила Уосерит.

Я переводила взгляд с одного собеседника на другого, пытаясь понять, о чем речь.

— Там много интересных людей, — осторожно заметила я.

— Тебе не скучно было? — спросил Пасер.

— Какое там! Столько посетителей!

Пасер посмотрел на жрицу.

— Это тебе не Исет, — заметил он и обратился ко мне: — Дай время, люди тебя оценят, и их безумной любви к Исет поубавится.

— Особенно если забеременеешь, — добавила Уосерит.

Мы обе посмотрели на мой живот, однако усыпанный янтарем пояс лишь подчеркивал стройность моей талии. И Пасер, и Уосерит знали ставшую при дворе легендой историю моей матери — историю о том, как ее отравили по приказу Еретика и она потеряла своего первенца. Она была высокая, с широкими бедрами — только бы и рожать, но прошел целый год, прежде чем богиня Таурт[49] вновь благословила ее чрево и моя мать понесла моего брата. Ей хотелось много детей, и можно только догадываться, что она испытала, когда ее третье дитя явилось в мир бездыханным. А когда она носила меня, во дворце случился пожар. С содроганием я думаю о том, как ее нежное сердце приняло известие о гибели всех, кого она любила: ее матери, отца, сына, супруга и двух последних дочерей Нефертити. Неудивительно, что после моего рождения у нее уже не оставалось сил жить.

— Мы не всегда повторяем судьбу матерей. — Уосерит догадалась, о чем я думаю. — Сестра твоей матери родила фараону шесть здоровых дочерей.

— Выходит, лучше, если я похожа на тетку? — прошептала я.

— В этом отношении — да.

Помолчав, я спросила:

— А если я вообще не забеременею?

Уосерит метнула взгляд на Пасера.

— К чему говорить такие вещи?

— Нефертари, дать фараону сына — первейшая обязанность главной супруги, — заметил советник.

— А у моей тетки сыновей не было.

— Все равно у нее были дети, — настаивала Уосерит. — Шесть царевен, которых можно выдать замуж за царевичей. Рамсес женился на тебе ради детей, которых ты родишь.

— Он женился, потому что любит меня!

— И ради сына тоже, — сказал Пасер. — Не забывай об этом.

Я поднялась.

— Значит, для него важнее сын, чем жена?

Все молчали; потрескивание углей казалось неестественно громким. Пасер тяжело вздохнул. Уосерит коснулась моей руки.

— Ни один мужчина не выбирает между детьми и женой. Всем нужно и то и другое. — Жрица встала и обняла меня. — Ты вовсе не обречена умереть во время родов.

Я отступила и заглянула ей в глаза.

— Откуда тебе знать?

— Чувствую. — Уосерит пожала плечами. — Ты создана для долгого царствования. Если родишь Рамсесу наследника. И если он выберет тебя главной женой.

— А он это сделает, только если я рожу сына.

— Иначе нельзя.

Я вернулась к себе, вышла на балкон и стала смотреть на луну, плывущую среди тонких перистых облаков. Несмотря на холодный ветер, в воздухе не чувствовалось запаха пыли, предвещающего ливень. Значит, не будет нам спасения от засухи, от надвигающегося голода. Кое-где люди, чтобы накормить своих детей, воровали приношения из заупокойных храмов. Однажды таких воров изловили, но старейшины их оправдали, решив, что важнее накормить живых, чем мертвых. Впрочем, так недолго и прогневать богов; кроме того, скоро начнут голодать богатые, и народ взбунтуется. Какая тогда разница — забеременею я или нет? Будь у меня хоть семеро сыновей, народ обвинит в голоде меня.

В дверном проеме появилась приземистая фигурка.

— Госпожа, у тебя был тяжелый день. Тебе нужно поесть, — проворчала Мерит.

Няня принесла жареного окуня. Я вернулась в комнату, и она протянула мне тарелку, а потом захлопнула деревянную дверь.

— Стоишь в потемках, на холодном ветру, — бурчала она. — Где только у тебя голова!

— Там так красиво, — сказала я. — Наверное, так же чувствовал себя всемогущий Амон, когда в начале бытия возник из темных вод.

— Вот интересно, может ли всемогущий заболеть? Потому что ты-то именно этого, видимо, и дождешься. Садись-ка поближе к огню.

Няня вынула из деревянного ларца покрывало и набросила мне на плечи.

— Знаешь, — сказала она, — во дворце о тебе уже ходят разговоры.

Я отодвинула тарелку.

— Какие разговоры?

Мерит скрестила руки на груди.

— Прежде всего поешь!

Чтобы ее успокоить, я проглотила кусочек рыбы. Мерит улыбнулась.

— Такие, как нам и нужно. О приеме в тронном зале. Ты, наверное, отлично справилась. Во дворце удивляются — такая молодая, а знаешь столько языков, да еще судишь по справедливости. Так говорят и в банях, и на кухне.

Я поставила тарелку.

— Это только слуги болтают.

Няня смерила меня долгим взглядом.

— А каким толкам, по-твоему, поверит народ? Болтовне придворных или тому, что слуги будут рассказывать?

— Думаешь, я смогу завоевать любовь народа?

— Это было бы нетрудно, — тихо отозвалась она, — если бы разлился Нил.

Я подошла к наосу и посмотрела на статую богини Мут. При таком освещении полоска на шее не различалась.

— Мут тебя охраняет, — прошептала Мерит. — Но если у тебя не будет телесных сил, она тебе не поможет. — Няня пододвинула ко мне тарелку. — Ешь!

Я посмотрела через ее плечо и чуть не задохнулась от удивления.

— Что ты тут делаешь?

В дверях стоял Рамсес. При виде фараона Мерит втянула носом воздух и замерла — даже пеликаний мешок на шее куда-то делся.

— Государь!

Она бросилась подавать ему лучшее кресло.

Фараон был в короткой набедренной повязке и простых сандалиях.

— Что ты здесь делаешь? — повторила я.

— Да вот, решил зайти, — как-то неуверенно сказал он. — Ты не возражаешь? Исет укладывается спать, а мне захотелось побыть с тобой.

Изумленная Мерит тут же извинилась и исчезла. Я села напротив Рамсеса у жаровни.

— Сегодня ты впервые принимала просителей, и о тебе говорят все Фивы. У тебя удивительные способности. Я тут подумал… ты, конечно, не обязана… я просто подумал, что ты можешь просмотреть донесения наших лазутчиков.

Я скрыла разочарование. Так вот зачем он пришел!

— Ты не доверяешь своим визирям?

Рамсес смущенно задвигался в кресле.

— Взятка — сильное искушение. Откуда мне знать, что они переводят все точно? Что они ничего не пропускают, ничего не утаивают? При дворе полно предателей.

— Среди твоих советников? Обманывая фараона, они подвергают опасности свое ка.

— Ка никому не видно. А вот ларец, полный вавилонских золотых монет, видно отлично. Даже за целый день работы я не успеваю прочитать все письма, вот и приходится доверять визирям и писцам. Но самые важные донесения — из страны хеттов и из Кадеша… лучше, чтобы их читала ты.

Вот она — возможность стать для него нужной.

— Конечно, — улыбнулась я. — Хоть каждую ночь приноси.

Глава двенадцатая

НАРОД ГОЛОДАЕТ

Весь царский двор знал, что в эти дни фараон должен ночевать у Исет, поэтому, когда он появился в тронном зале под руку со мной, советники замерли. Исет досадливо поморщилась, но меня смутила не ее презрительная усмешка, а отсутствие в зале просителей.

— Где люди? — спросил Рамсес.

При нашем приближении Пасер поднялся.

— Сегодня я отослал просителей, государь. Есть дела более важные.

Анемро встал и простер руки перед фараоном.

— Как тебе известно, государь, Нил не разливается уже четыре года. Житницы Асуана пусты. — Анемро неуверенно посмотрел на Пасера. — Как сообщают писцы, фиванских запасов хватит только до месяца пахона. В лучшем случае — на полгода.

— Так мало? — удивился Рамсес. — Быть не может. Отец говорил, что запасов хватит на год.

Пасер покачал головой.

— Это было до того, как прошло празднество по случаю победы над хеттами, твоя свадьба и прочие праздники. Ведь по случаю праздников в Фивах происходила дополнительная раздача зерна.

У Рамсеса от лица отлила кровь.

— Неужели писцы каждый раз раздавали народу зерно?

Анемро сглотнул.

— Таков обычай, государь.

— И никто не догадался отступить от обычая, несмотря на то что Нил уже четыре года не разливается? — вскричал Рамсес. — Время паводка почти прошло. Если до конца месяца река не поднимется, урожая не будет. Летом начнется голод. Никто не знает, сколько он продлится и какие будут последствия!

Нильский ил дал Египту не только имя[50], он дает ему саму жизнь. Я сжала руку Рамсеса и тихо спросила:

— Что же делать?

Пасер поднял ладони.

— Предлагаю сейчас заняться решением этого вопроса.

— Принесите еще несколько столов, — велел Рамсес. — Пусть каждый придумает, что может. Нефертари, Исет, я имею в виду и вас.

Слуги установили у возвышения несколько столов. Первым заговорил Рахотеп:

— Пусть государь сам посетит все хранилища и убедится, что ему сказали правду.

Рамсес повернулся к Анемро.

— Вы уже проверяли хранилища?

— Да, государь. Писцы не обманывают. За пределами Фив, в городе Нехебе, некоторые житницы пустуют уже с тота, и многие семьи голодают. Люди скоро выйдут на улицы. Начнутся убийства, грабежи, — мрачно сказал он.

— Необходимо найти решение, пока не окончился сезон паводка, — поддержал Пасер.

— Что вы предлагаете? — спросил Рахотеп.

Наступила тишина, все ждали. Пасер медленно продолжил:

— Нужно раздать в Нехебе зерно — придется опустошить храмовые хранилища, а затем примемся за войсковые запасы.

— Опустошить храмовые кладовые? — возмутился Рахотеп. — Чтобы жрецы голодали?

Предложение Пасера озадачило даже Анемро. Придворные возбужденно зашептались.

— В каждом храме есть почти полугодовой запас зерна, — объяснил Пасер. — А у войска, которое в Фивах, — по меньшей мере, трехмесячный.

— Решение глупца, — заявил Рахотеп. — А как быть, когда войску станет нечем кормиться? Кто опаснее — голодающая чернь или голодающие войска?

Рамсес повернулся к Пасеру.

— Нам нужна уверенность, что, когда хранилища опустеют, следующий урожай будет на подходе. Ошибиться нельзя. Либо Нил успеет подняться и оросить поля, либо, — медленно продолжил Рамсес, — нужно поднимать из реки воду для полива.

— И чего же хочет государь? — спросил Рахотеп. — Чтобы люди носили воду на свои поля?

— Даже если бы в каждом хозяйстве работала сотня людей, такое дело им не осилить, — заметил Анемро.

— А если построить еще несколько каналов от Нила к полям? — предложил фараон.

— Их и так сотни, — сказал Рахотеп. — Но они наполняются, только когда Нил выходит из берегов. Поставь мы даже там людей с ведрами, проку не будет.

— Должен же быть какой-то способ! — настаивал Рамсес.

Все растерянно молчали. Он повернулся ко мне:

— Говори. Как бы ты поступила?

— Пока не придумают способ доставить воду на поля, нужно сделать то, что предлагает Пасер.

— А если так и не придумают? — разъярился Рахотеп. Как только Хенуттауи не страшно смотреть по ночам в его налитый кровью глаз? — Скольким фараонам доводилось пережить столь долгую засуху?

Рамсес крепко сжимал в руке жезл.

— А кто из них, чтобы найти решение, собирал в Египте лучшие умы?

— Наверное, земледельцы уже пытались что-то придумать, — слабо промолвил Анемро. — Прости, государь, но можно ли надеяться придумать выход за два месяца? Ведь потом сеять будет поздно.

Рамсес повернулся к Пасеру.

— К наступлению месяца мехира нужно найти решение. Вызовите военачальника Анхури и Ашу. Сегодня начнем раздавать зерно из храмовых запасов Нехеба.

— Государь! — Рахотеп в отчаянии поднялся. — Мудро ли так поступать? Ты идешь на это из боязни, что народ обвинит в голоде царевну Нефертари…

По залу пронесся общий вздох, и придворные замерли.

— Я ничего не боюсь! — заявил Рамсес. — Нам необходимо накормить людей! Неужели они должны голодать, если в житницах есть отличное зерно?

— Почему бы не спросить у госпожи Исет? — предложил Рахотеп. — Ведь ты спросил совета у царевны Нефертари, а что скажет твоя супруга Исет?

Исет испуганно дернулась.

— Ты хочешь что-нибудь предложить? — поинтересовался Рамсес.

Та взглянула на Рахотепа и повторила его довод:

— За три тысячи лет никто не придумал, как поднять воду из реки.

— Верно, — кивнул Рамсес. — А теперь нам нужно придумать — за два месяца.

— А если мы не придумаем? — спросил Анемро.

— Тогда будем голодать все! — гневно сказал фараон. — Не только народ, но и жрецы, и военачальники!

Двери распахнулись, и в зал вошли Аша и его отец.

Рамсес обратился к Анхури:

— Мы начинаем раздачу зерна в Нехебе. Вместе с Ашой извести всех полководцев, и пусть сообщения об этом висят на дверях каждого храма, чтобы все люди знали. — Фараон повернулся ко мне и Исет. — Самое большое в Нехебе хранилище принадлежит храму Амона; раздача потребует тщательного присмотра. Согласны ли вы следить за раздачей зерна?

Он посмотрел мне в глаза, и я поняла, чего он хочет.

— Я согласна.

— В этой грязи?! — отпрянула Исет. — Среди простолюдинов?

— Ты права, — сказал Рамсес. — Оставайся здесь, так безопаснее. Не хочу, чтобы ты рисковала ребенком. Аша, отвезешь царевну Нефертари в храм Амона. Пасер, приведи зодчего Пенра и вообще всех зодчих, какие есть в Фивах. Мы не будем принимать просителей, пока не придумаем, как поднять воду на поля.

Толпа, наполнявшая двор храма, исступленно требовала зерна. Я стояла между Ашой и его отцом, позади нас замерли три дюжины воинов с копьями и щитами — они охраняли завязанные мешки с зерном.

— Зачем привели вероотступницу в храм? — выкрикнула какая-то женщина.

— Она разгневает богов, и голод не кончится! — завопила другая.

Аша взглянул на меня, но я знала, как следует себя вести, и смотрела на толпу без трепета.

— Смелая ты, — прошептал он.

— А как иначе? Пока Рамсес не найдет решения, буду стоять здесь каждый день.

Люди смотрели на меня с неприязнью. Я — причина их страданий, причина того, что урожай сгорел в сухой земле, что воды Нила не оросили их поля.

Полководец Анхури поднял свиток.

— По приказу фараона Рамсеса и царевны Нефертари для вас открыты житницы храма. По утрам каждой семье, проживающей между храмом Амона и храмом Исиды, будет выдаваться чаша зерна. Дети могут получать зерно самостоятельно, только если они сироты. Всякий, кого уличат в попытке получить зерно дважды, не получит зерна в течение следующих семи дней.

Из толпы раздались восклицания, и Анхури, перекрывая шум, прокричал:

— Тихо! Встать в очередь!

Я стояла рядом с воинами, выдававшими зерно, и, словно писец, отмечала количество отмеренных чаш. Время шло, враждебных лиц становилось меньше. А в полдень одна женщина даже сказала:

— Да хранит тебя Амон, госпожа!

Аша с улыбкой посмотрел на меня.

— Она одна такая, — заметила я.

— Так все и начинается. Разве не этого добивается Рамсес? Он хочет, чтобы люди стали относиться к тебе по-другому. — Аша присел на мешок с зерном. — Интересно, что они с Пенра затевают?

Я и сама, покинув дворец, не переставала об этом думать. Вечером Рамсеса не было за столом, и зодчий тоже не появлялся.

— Я слышала, ты теперь отмеряешь зерно? — спросила Хенуттауи, как только они с Уосерит уселись за стол. — Из царевны — прямиком в крестьянки. Должна признать, ты, Нефертари, способна на удивительные метаморфозы.

— Похоже, твой племянник понимает, что делает, — заявил ей Рахотеп. — Отправил ее в храм раздавать зерно. Люди станут мысленно связывать ее с изобилием, с едой. Кто ж этого не поймет?

— В самом деле? — спросила Уосерит. — А я думаю, Нефертари согласилась помогать просто по доброте.

Хенуттауи посмотрела на сидевшую напротив Исет.

— Тогда, наверное, следовало показать всем и доброту другой супруги?

— Я не собираюсь толкаться среди всякого сброда в Нехебе!

Анемро нахмурился.

— Там полно воинов, они тебя всегда защитят.

— Да пусть хоть целое войско! — оборвала его Исет. — Пусть туда ходит Нефертари, а если народ взбунтуется, то разорвут ее, а не меня.

Получив такой отпор, Анемро замер, а Хенуттауи перестала улыбаться.

— Людям нравится, когда правители к ним добры, — назидательно сказала она.

— Я на шестом месяце беременности! — горячо воскликнула Исет. — Что, если на меня набросится какой-нибудь голодный крестьянин и пострадает мой ребенок?

Хенуттауи зловеще блеснула глазами.

— Рамсес бы себе такого не простил.

Исет окончательно вышла из себя.

— Тебе только и нужно, чтобы я убедила Рамсеса перестроить твой храм, а там я хоть умри! Мало того, что мне приходится каждый день сидеть в тронном зале, усердствовать, чтобы Рамсес выбрал меня, а не эту коротышку! Мало того, что я потеряла Ашаи! Теперь я должна еще и жизнью рисковать!

Я посмотрела на Уосерит. Ашаи — имя не египетское. Быть может, это имя хабиру?

— Тихо! — зашипела Хенуттауи. На миг мне даже показалось, что она вот-вот ударит Исет, но жрица тут же опомнилась. — Помни, где ты находишься, — бросила она.

У сидевшего рядом Анемро глаза вылезли на лоб. Исет поняла, что натворила, и теперь ее рассудок пытался угнаться за языком.

— Нефертари не посмеет и слова сказать, — заявила она. — А если посмеет, уж я постараюсь уверить Рамсеса, что она желает опорочить мое доброе имя и освободить себе дорогу к трону.

— Здесь еще есть визирь фараона Анемро, и он не глухой, — резко заметила я.

— Не глухой, но сделать ничего не сможет, — улыбнулась Исет. — Он знает, что как советник ничего здесь не значит. И если он упомянет имя Ашаи, то исчезнет из дворца, как только я произведу на свет наследника египетского престола.

— Ты так уверена, что родишь мальчика. А может, родится девочка? — поинтересовалась Уосерит.

— Тогда в следующий раз будет сын. Какая разница? Рамсес ни за что не выберет Нефертари главной женой. Если бы он хотел, давно бы выбрал!

— Тогда зачем ему посылать ее на выдачу зерна? — насмешливо спросила Уосерит.

— Он ведь и мне предлагал, но я не настолько глупа. — Тут Исет обратила свой гнев на меня: — Думаешь, придворные не знают, зачем Рамсес все время ходит в твои покои? Ему нужно, чтобы кто-то проверял работу советников! А наша прилежная малышка Нефертари и рада стараться, совать всюду нос.

— Ты ведь тоже должна помогать Рамсесу, — почти прошипела я.

— Я и помогаю, — сказала Исет и положила ладонь на живот.

— Люби ты Рамсеса по-настоящему, — добавила Хенуттауи, — не просила бы сделать тебя главной женой. Из-за тебя его трон в опасности.

Уосерит положила ладонь мне на руку. Рамсес вряд ли появится за столом, и мы обе встали.

— Господин Анемро, Пасер, благодарю вас за приятный вечер, — сказала Уосерит.

Мы спустились с помоста. Уосерит прошептала:

— Значит, после того, как Рамсес разделил ложе с Исет, он пришел в твои покои. Он и в самом деле просил тебя что-то перевести?

— Да. — Мы пересекли зал. — Письма из Ассирии и Хеттского царства.

— Кроме того, он послал тебя раздавать зерно. Если бы Рамсеса интересовало только твое знание языков, он назначил бы тебя писцом! Есть только одна причина отправить царскую дочь в Нехеб — делать работу, которую обычно поручают воинам.

Мне показалось, что кто-то отпустил веревки и узел, стянувший все у меня внутри, ослаб.

— А кто такой Ашаи?

Мы миновали двери, и, прежде чем Уосерит успела мне ответить, нас окликнул Рамсес:

— Нефертари! Куда ты?

— Она искала тебя, хотела рассказать про дела в Нехебе, — поспешила ответить Уосерит.

Рамсес смотрел мне в глаза.

— Беспорядков не было?

— Нет. Аша и его отец такого не допустят.

— А как люди?

— Очень радовались зерну. Некоторые даже меня благодарили.

Рамсес вздохнул, и по глазам его я увидела, что он испытал сильное облегчение.

— Хорошо. — Он обнял меня за плечи и повторил: — Хорошо!

В свете масляных ламп обрамлявший его лицо немес походил на золотую львиную гриву.

— Весьма мудро — послать Нефертари в Нехеб, — похвалила Уосерит. — Расскажи, чем вы занимались в тронном зале.

Рамсес огляделся, потом взял меня за руку и повел подальше от любопытных ушей стражников. В уединенном уголке мы с Уосерит придвинулись к нему.

— Зодчий моего отца Пенра нашел решение.

Уосерит нахмурилась:

— За один день? Земледельцы мучаются уже столько лет…

— А вот в Ассирии и Вавилоне не мучаются. И в Амарне не мучились.

На этот раз Уосерит сама настороженно оглянулась на стражников.

— Почему же в Амарне они не мучились?

Амарну построили царица Нефертити и ее супруг. После ее смерти город пришел в запустение, а когда Хоремхеб сделался фараоном, он разрушал здания в Амарне и камни оттуда шли для строительства в Фивах. Поговаривали, что от построек Эхнатона и Нефертити ничего не осталось.

Рамсес понизил голос.

— Наверняка кто-то в Амарне знал, как поднимать воду из Нила, даже если нет разлива. Вы подумайте, ведь Еретик принимал в Амарне людей из всех стран. Может, хетты и принесли чуму, зато ассирийцы принесли знания. Пасер просмотрел старые летописи: при Еретике самое великое празднество состоялось в год засухи. На следующий год, когда правила Нефертити, хранилища Мерира, верховного жреца, ломились от зерна. Наверное, ассирийцы увидели высохшие поля и смогли чем-то помочь.

— Даже если они помогли, — рассудительно заметила Уосерит, — от Амарны ничего не осталось. Город почти весь занесен песками, а что осталось — разрушено и разграблено.

— Кроме гробниц. — Рамсес широко улыбнулся. — В детстве Пенра помогал отцу возводить гробницу Мерира в горах к северу от Амарны. И он отлично помнит, как его отец изобразил привязанную к шесту корзину — приспособление, с помощью которого поднимали воду из Нила. Пенра никогда раньше такого не видел, а отец объяснил ему, что благодаря этому изобретению Мерира стал самым богатым жрецом в Египте.

— Рамсес, — произнесла Уосерит тем же тоном, каким говорила со мной моя няня, — до посева осталось лишь два месяца. Возлагать все надежды на неведомый рисунок, который помнит зодчий, если он правильно помнит…

— Разумеется, мы продолжим искать решение! Но все же это лучше, чем ничего!

— А что он намерен делать? — спросила я. — Отправиться в гробницу Мерира в Амарне?

— Да, — ответил Рамсес. — Я дал ему дозволение.

Я удивленно прикрыла рот рукой, а Уосерит даже отступила.

— Да ведь гробницу не достроили! — воскликнул Рамсес. — Мы не нарушим покой Мерира, не оскорбим его акху. Когда Нефертити вернулась в Фивы, гробницу просто забросили. Если Пенра найдет рисунок…

— Если… — шепотом повторила Уосерит, и Рамсес поднял ладони.

— Ты права, уверенности у нас нет, однако попытаться следует. Амарна ближе, чем Ассирия.

— А купцы? Или посланники?

— И когда они прибудут в Фивы? Через два месяца? Или три? Мы не можем столько ждать. — Рамсес повернулся ко мне: — Никто, кроме нас, знать ничего не должен. Если Пенра найдет рисунок, мы скажем, что он сам это изобрел. Незачем говорить, что рисунок — из Амарны.

Тяжелые двойные двери Большого зала распахнулись, и появилась Хенуттауи.

— Пенра нельзя ехать одному, — быстро сказала я. — В горах всякое может случиться. Нужно послать с ним надежного человека.

Рамсес кивнул.

— Ты права. С ним поедет Аша.

Ночь за ночью, независимо от того, чья была очередь — моя или Исет, Рамсес приходил в мои покои. Теперь он не просил меня читать письма на чужих языках, а усаживался у огня и разглядывал непонятные рисунки на листах папируса. Рамсес хотел быть со мной, даже когда ему не требовалась моя помощь, и от этого сердце мое переполнялось такой любовью, что чуть не разрывалось. «Исет ошибается, — ликовала я. — Рамсес медлит не потому, что ждет, пока она родит ему сына. Он ждет, пока меня признает простой народ, и тогда фараон объявит меня главной супругой».

Несмотря на свое счастье, я тревожилась — тревожилась за его здоровье. Среди ночи Рамсес разбирал рисунки, принесенные зодчими, в надежде найти что-нибудь подходящее. Он сидел у огня, пока не поднималось солнце, и глаза у него делались красные, как у Рахотепа. Так прошел месяц с отъезда Пенра. Однажды, обняв Рамсеса, я сказала:

— Дай себе передохнуть. Ведь ты совсем не спишь, разве можешь ты ясно мыслить?

— Остался только месяц. Почему ни мой отец, ни дед ничего не придумали? Или фараон Хоремхеб?

Я ласково погладила его по волосам.

— Вода в Ниле никогда не стояла так низко.

— Но ведь мой отец знал, что так бывает!

— Не мог же он предвидеть, что разливов не будет целых четыре года! И потом, он вел войну в Нубии и Кадеше.

Рамсес досадливо покачал головой.

— Будь у нас побольше времени, мы послали бы людей в Ассирию. Они бы узнали, как…

Я взяла его за руку.

— Иди спать. Хватит на сегодня.

Рамсес дал себя уложить, но я знала, что он не спит. Он метался в постели, а я закрывала глаза и желала ему уснуть. Потом в дверь тихонько постучали три раза. Рамсес посмотрел на меня, и я увидела, как расширились его глаза. Он бросился к двери; за ней с папирусами в руках стоял зодчий Пенра, который вернулся из Амарны. Рядом был Аша в дорожной накидке, с аккуратно заплетенными волосами. Я вскочила и быстро накинула что-то поверх прозрачной ночной туники.

— Аша! Пенра! — вскричал Рамсес.

Аша шагнул в комнату, и они с Рамсесом обнялись, словно братья. Пенра низко поклонился. Я взяла Ашу за руку и подвела к огню.

— Как хорошо, что вы вернулись, — искренне сказала я. — Рамсес не спит уже несколько недель.

Аша рассмеялся.

— Мы тоже! — Под глазами у него темнели круги. — Государь, наш корабль сегодня приплыл из Гебта, и мы поспешили сюда на колеснице, потому что дело не терпит отлагательств.

— Все! Все рассказывайте! — потребовал фараон.

Без немеса его волосы блестели на плечах, словно листы красной меди. Он усадил гостей в резные деревянные кресла и подался вперед, внимательно слушая зодчего.

— Все оказалось так, как я запомнил, — сообщил Пенра. — До мельчайших подробностей.

Рамсес взглянул на Ашу.

— С ним был только ты?

— Конечно. Больше никто не знает.

Глядя в суровые серые глаза Пенра, я поняла, что ему, как и Аше, можно доверять. Удастся ли его затея или нет, никто не узнает, что это устройство пришло из города Еретика и некогда его применял верховный жрец Атона. Я задумалась о столице моей тетки. Хотя ее имя стерли со стен Амарны, когда Хоремхеб стал фараоном, быть может, где-то под землей остались ее изображения.

— Гробница находится в горах к северу от города, — рассказывал Пенра. — Мы воскуряли благовония у входа, потом внутри… а вот что мы нашли.

Зодчий развернул папирус с рисунком. Изображение напоминало детские качели — столб, а с двух концов сиденья. Только вместо сидений на одном конце была глиняная черпалка, а на другом — тяжелый камень.

— Все так просто… ось в середине… — Рамсес передал мне рисунок, а сам в изумлении взирал на Пенра. — Ты думаешь, это сработает?

— Да. Если взять большую тростниковую корзину и обмазать смолой, можно будет начерпать столько воды, сколько наносят ведрами сотни человек. Если подобрать достаточно тяжелый камень, в день можно поднять пять тысяч дес[51].

Рамсес перевел дыхание.

— Ты уверен?

— Я все рассчитал.

Зодчий порылся в груде папирусов и протянул один Рамсесу. Я не поняла, что там написано, но и Рамсес, и Аша согласно закивали.

— Такого я еще не видел… — заметил Аша. — Там, в гробнице, десятки изображений фараона-еретика.

Аша встретился со мной взглядом, но тут заговорил Рамсес:

— А вы нашли?..

Аша кивнул.

— Завтра сообщим двору о твоем изобретении, — обратился фараон к зодчему. — Рабочих выберешь сам. Если устройство будет действовать, построишь такие по всему берегу. Ты сослужил мне огромную службу. Другому бы я такого не доверил.

Пенра смущенно опустил голову. Рамсес проводил его до дверей, а Аша протянул мне свернутый лист папируса.

— Это тебе, — тихонько произнес он.

Я взглянула на Рамсеса и осторожно развернула лист. Внутри оказался не рисунок, а маленький кусочек штукатурки с росписью — смуглая женщина на колеснице. Даже если бы живописец не раскрасил глаза незнакомки, я бы все равно ее узнала. Мне пришлось сжать губы, чтобы они не дрожали.

— Это Рамсес просил отыскать для тебя, — ласково сказал Аша. — Ты для него — единственный свет в небе.

Я заморгала.

— Откуда же он знал?..

— Он не знал. Знал только, что там множество изображений придворных. Я бы и портрет твоей тетки привез, только…

Я кивнула и договорила вместо него:

— Их все уничтожили.

— Но Хоремхеб оставил изображения твоих родителей.

Я сжимала в руках кусочек штукатурки. Мне казалось, что ка моих родителей стали ко мне ближе. Из всех подарков Рамсеса этот — самый драгоценный.

Я подождала, пока выйдут Аша и Пенра, и положила портрет в наос матери. И когда Рамсес спросил, о чем я думаю, я ответила ему без слов.

На следующий день в тронном зале объявили новость. Сначала воцарилась тишина, а потом люди разразились удивленными и радостными криками. Старики, которых позвали во дворец из окрестных деревень, смущенно переглядывались.

— Если устройство заработает, — сказал Рамсес, — урожай будет и в этом году, и всегда.

Я наклонилась к нему и прошептала:

— Почему же они не радуются?

— Опасаются. Хотят сначала увидеть, как оно работает.

— Они должны быть благодарны, — заметила я. — Ни одному из фараонов Египта не удавалось так сильно изменить жизнь народа.

Вечером в покоях Пасера Уосерит тоже не спешила радоваться.

— Ну почему никто не понимает, чего добился Пенра? — восклицала я.

— Сначала нужно убедиться, что устройство работает, — спокойно ответила Уосерит. Несмотря на жар от углей, она куталась в теплую накидку. — И не забывай про Исет, — напомнила жрица. — Через два месяца она родит Рамсесу первенца.

Я почувствовала в горле комок — мне до сих пор не удалось зачать.

— Ты принимала корень мандрагоры? — спросила Уосерит.

— Конечно! — Я вспыхнула. — Мерит мне все время дает.

— А жертвоприношения делала?

Я кивнула и смутилась — выходит, боги не хотят меня слушать. Что, если Таурт, покровительница материнства, не расслышала мой голос среди тысяч других? Да и с чего бы ей услышать? Я — одна из двух жен, племянница Отступницы, царицы, оскорбившей богов.

Уосерит вздохнула:

— Что ж, у нас ведь есть и хорошие новости.

— То, как ты ведешь дела в тронном зале, возбуждает в Фивах множество толков, — сказал Пасер. — Мне больше не нужно направлять к тебе чужеземных посланников. Они теперь сами к тебе просятся.

— Это большая честь, — пояснила Уосерит. — К Исет они никогда не просились.

— Будут проситься, если она станет главной супругой, — заметила я, думая о будущем. — Люди мне не рады. Я могу раздавать зерно хоть до месяца тота, только это ничего не даст.

Пасер твердо сказал:

— Ты не в ответе за своих родственников.

— Тогда почему я обречена жить в их тени?

— Потому что они — великие люди, — ответила Уосерит, — и отбрасывают большую тень. Но ты идешь своим путем. Ты становишься помощницей и советницей Рамсеса. Если ты дашь Египту наследника, у народа будет меньше причин желать возвышения Исет.

Глава тринадцатая

КАЖДЫЙ ОТВЕЧАЕТ ЗА СЕБЯ

— Госпожа! — раздался за дверью голос Мерит. — Госпожа, началось!

Я посмотрела на Уосерит, а Пасер открыл дверь, и перед нами предстала моя няня с пылающим лицом.

— Господин советник… госпожа… — Мерит поклонилась Пасеру и жрице и шагнула в комнату. — У госпожи Исет начались роды.

Я вскочила, но Уосерит предостерегающе подняла руку.

— Ступай оденься как подобает. Пусть Рамсес видит Исет вспотевшей, а тебя — юной и свежей.

Сердце у меня забилось быстрее. Ведь Исет может и умереть во время родов. Нет, нельзя, чтобы Таурт услышала такие мысли. Богиня накажет меня за злобу и недоброжелательство.

— Никто не может предсказать приход Анубиса, — решительно заявила Уосерит, — но если Исет переживет роды, не жди, что Рамсес так и будет ходить к тебе каждую ночь, как последние месяцы. Он должен чтить обычаи и проведет с ней положенные десять дней.

— Рядом с кричащим младенцем?

— Нет, конечно, — ответила Мерит. — Дитя будет спать с кормилицей.

Я отправилась к себе и надела самый лучший наряд и самый красивый парик. Когда Мерит красила мне глаза, во дворце зазвонили колокола.

— Если три раза, значит сын, — прошептала няня.

Мы слушали, затаив дыхание. Колокола отсчитали три удара, потом был перерыв, потом жрицы зазвонили снова. Я бросилась вон из покоев.

— А плащ? — крикнула Мерит вслед. — Холодно же!

Но я не чувствовала утренней прохлады. Как повлияет на Рамсеса рождение сына? Не станет ли он приходить ко мне реже, не начнет ли проводить больше времени с Исет? Я спешила по залам дворца к родильному покою, выстроенному еще моим дедом. Завидев толпящихся у дверей придворных, я остановилась. Внутрь никого не пускали.

Хенуттауи при виде меня улыбнулась.

— А, царевна Нефертари. — Жрица окинула оценивающим взглядом мой наряд. — Моя сестра сделала из тебя маленькую царицу и рассчитывала усадить на трон рядом с Рамсесом, как главную супругу фараона. Только теперь ничего не выйдет.

Я встретилась с ней взглядом.

— Откуда тебе знать? Никто не верит, что твоими устами говорит Исида.

Жрица вся подобралась, но тут увидела приближающуюся Уосерит и торжествующе прошептала:

— Исет только что родила Рамсесу сына, здорового царевича. Рамсес должен объявить ее главной женой.

— Да, Хенуттауи, — заметила Уосерит. — Ты, верно, рада. Ведь если бы не твои старания, ее дитя могло быть сыном Ашаи.

Красные губы Хенуттауи сжались в тонкую полоску. Я поняла, почему после того случая, когда Исет в гневе назвала это имя, Уосерит ни разу его не упомянула. Она ждала, собирала сведения.

Уосерит повернулась ко мне, и глаза ее сияли.

— Видишь ли, Нефертари, до того как выйти замуж за Рамсеса, Исет любила молодого хабиру по имени Ашаи. К сожалению, он был простой живописец. Однажды бабка Исет застала их в комнате вдвоем и пригрозила, что лишит внучку наследства, но влюбленная Исет не испугалась. Об этом стало известно Хенуттауи, которая усмотрела интересную возможность: красивая девушка из гарема, одного возраста с Рамсесом, имеющая тайное увлечение. Вот бы чем воспользоваться! Зная мою сестрицу, могу предположить, что она даже наняла кого-нибудь — припугнуть Ашаи.

Хенуттауи злобно произнесла:

— Ты позоришь богиню Хатор своей ложью.

Уосерит продолжила заговорщицким тоном:

— И вот к молодому хабиру, простому живописцу, является какой-нибудь слуга — нет, кто-то более могущественный: например, верховный жрец с леопардовой шкурой на плечах — и сообщает, что девушка, в которую тот влюблен, предназначена в жены самому царевичу. У любого хватит разума отступиться. Ашаи оставил Исет, взял себе девушку из своего племени; больше он не стоял на пути Исет к престолу. Взамен моя сестра собиралась просить покровительства своему храму. Исет, разумеется, думает, что Ашаи ее просто-напросто разлюбил. А если она услышит о поступке моей сестры?

Не знаю, откуда Уосерит все это узнала; столь важные сведения она поднесла мне словно на блюдечке.

— У Нефертари хватит ума молчать, — пригрозила Хенуттауи. — Пусть только заговорит, я подниму против нее всех жрецов в Фивах.

Уосерит пожала плечами.

— Они и так все против нее. Думаешь, мы не понимаем — имей ты возможность погубить Нефертари, давно бы погубила.

Двери родильного покоя распахнулись. Появился счастливый Рамсес, и я почувствовала укол ревности: это счастье ему подарила Исет.

— Улыбайся! — шепнула Уосерит.

— Нефертари! — крикнул Рамсес на весь зал, и у меня мелькнула эгоистичная мысль, что, быть может, его услышит Исет в родильном покое.

Он устремился к нам, пробираясь среди кланяющихся придворных.

— Ты уже знаешь? — радостно спросил он.

— Да, — улыбнулась я. Правда, моя улыбка напоминала, наверное, гримасу Беса. — У тебя сын.

— Исет здорова. Она даже попросила принести ей арфу. Ты когда-нибудь слышала, чтобы так быстро оправлялись после родов?

— Нет, — ответила я, стараясь не показать, как мне тяжело. — Наверное, боги хранят наш дом.

Рамсесу было приятно это слышать. Легкий сквозняк задел его немес, голубые и белые полосы затрепетали; Рамсес буквально сиял, несмотря на серый утренний свет. Никогда я не видела его таким гордым и снова пожалела, что не я тому причиной.

— Пусть готовятся к пиршеству, — сказал фараон. — Скажи моим советникам, что сегодня в Фивах праздник. Отдыхать будут все, до последнего ремесленника.

Жрицы, не переставая, били в колокола; в завешанной циновками комнате Пасера было чуть тише, чем в коридорах.

— Как его назвали? — мрачно спросила Уосерит.

— Акори, — ответил Пасер. — Но пусть это даже и мальчик, он вовсе не обязательно станет наследником. Он просто царевич.

— Старший царевич, — напомнила я. — И если Рамсес не назначит…

— Фараон никогда не говорил тебе, что хочет сделать тебя главной женой?

Я грустно покачала головой.

— Нет.

— Даже ночью, в твоих покоях? — настаивала Уосерит.

— Никогда.

— Чего же он ждет? — не унималась жрица.

— Наверное, чтобы Нефертари родила ему наследника.

Все мы посмотрели на мой живот. Хотя у меня недавно потемнели соски и, по мнению Мерит, это могло быть признаком беременности, стан мой за последний месяц не изменился.

В дверь громко постучали, и у меня заколотилось сердце.

— Это няня, — прошептала я. — Она обещала принести новости.

Мерит заломила руки.

— В родильном покое что-то стряслось!

Уосерит быстро поднялась.

— Откуда ты знаешь?

— Туда вошли лекари и не выходят. Может, мне отнести госпоже Исет чистые простыни?

— Подслушивать? — возмутилась я.

— Конечно, госпожа! Мы ведь не знаем, что там происходит. А если она упрашивает Рамсеса сделать ее главной женой?

«Тогда я не хочу узнать об этом первой», — подумала я, но оборвала себя.

— Если Рамсесу не по душе видеть меня главной супругой…

— Оставь эти глупости! — сказала Уосерит. — Мы знаем, чего он хочет, но Исет постарается склонить его на свою сторону. Весь двор станет твердить, что Рамсесу уже восемнадцать, и нужно выбрать главную жену. Иди! — велела она Мерит. — Узнай, в чем там дело. — Жрица повернулась ко мне: — А ты будь у себя — вдруг понадобишься Рамсесу. Если случится беда, то утешать его должна ты.

Я сидела в своих покоях и ждала новостей. Миновал полдень, но никто ничего не сообщал. Я вышла и остановила спешившую мимо служанку. Тефер, выгибаясь, терся о мою ногу — должно быть, тоже хотел знать, что происходит.

— Ты не знаешь, что там, в родильном покое?

Девушка опустила корзину, собираясь должным образом поклониться, но я нетерпеливо махнула рукой.

— Просто расскажи, и все.

— У госпожи Исет сегодня родился сын.

— Я знаю. Почему перестали звонить колокола?

Девушка непонимающе смотрела на меня.

— Быть может, жрицы устали звонить?

Я разочарованно вздохнула и отправилась в Большой зал, где уже собрались придворные. В уголке смеялись Хенуттауи и верховный жрец Амона. Она ласково положила ладонь ему на колено, и ее браслеты нежно зазвенели. Эти двое походили на лебедя с гиеной. Однако ни Уосерит, ни Пасера видно не было, Мерит тоже не появлялась. Слуги подали блюда с утятиной и жареным луком, открыли бочонки с лучшим вином, но как-то нервно друг на друга поглядывали. Я подошла к повару, который сделал вид, что страшно занят. Он схватил стопку пустых тарелок, и тут я поймала его взгляд.

— В чем дело? — спросила я. — Почему не готовятся к вечернему празднеству?

У него на лбу выступил пот.

— Приготовления идут, госпожа. Есть и мясо, и вино…

— Не притворяйся. Что ты слышал?

Повар кашлянул и поставил тарелки на место. Он переглянулся с двумя подручными, и те быстро исчезли. Понизив голос, чтобы не услышала Хенуттауи, повар сказал:

— С царевичем нехорошо, госпожа. Говорят, празднества не будет.

Я шагнула к нему.

— Почему?

— Царевич не слишком крепок. Ходят слухи…

Повар умолк, не желая упоминать имя Анубиса в доме, где только что родилась новая жизнь.

Я поблагодарила его и вернулась в свои покои. Опустившись на колени перед наосом, я зажгла благовония у ног богини Мут. Я думала о том, как мне было бы больно, если бы у меня отняли мое дитя, и молилась за ка маленького мальчика, который может не узнать объятий любящего отца.

— Он так мал, — говорила я богине! — А Рамсес впервые стал отцом. Ты еще не знаешь, кто такой Акори, но это сын моего супруга, и он так мал, что никому не мог причинить зла.

Дверь открылась, и вошла моя няня, а за ней Уосерит.

— Я уже знаю, — сказала я, вставая. — Слышала в Большом зале.

Уосерит втянула воздух и со странным выражением лица спросила:

— Ты молилась за ребенка Исет? — Жрица покачала головой. — Не трать попусту благовония. Царевич умер.

— А женщина, за дитя которой ты молилась, — вставила Мерит, — обвиняет в этом тебя! Дескать, ты похитила его ка и погубила его.

— Не может быть! Кому она так сказала? — вскричала я. — Когда?

— Всем в родильном покое, — ответила Уосерит.

Я едва держалась на ногах. Няня бросилась подать мне стул, а Уосерит добавила, что к ночи об этом узнают все Фивы.

— А Рамсес? — Я перевела дух. — Что он говорит?

— Он ей, конечно, не поверил. Да и кто поверит?

— Другие скорбящие матери! Египтяне, которые думают, что племянница Отступницы владеет магическими чарами, как и ее тетка. А я царевича даже не видела! Неужели она сама в это верит?

— Исет суеверна она внучка крестьянки, которую Хоремхеб подобрал на берегу реки. Конечно, она верит.

— Как же доказать всем, что я не виновата? — прошептала я.

Уосерит покачала головой:

— Не нужно доказывать. Люди верят тому, чему хотят верить. Когда ты понесешь дитя, станет совершенно неважно, что они болтают. Держись за Рамсеса.

Я плакала, уткнувшись в ладони.

— Бедный Рамсес — он потерял первенца!

— Теперь твоему ребенку открыта дорога к трону! — жестко сказала Уосерит.

Я в ужасе уставилась на нее.

Я знала, что в ту ночь Рамсес ко мне не придет. Нехорошо ему приходить ко мне в спальню, когда Исет, потерявшая ребенка, лежит в родильном покое. Весть о смерти царевича разнеслась по дворцу, и веселье мигом стихло. Все начали молиться Амону. Я больше не стала воскурять благовония и вышла на балкон. Я вдыхала холодный воздух, а ветер трепал мой плащ. Мерит не решилась позвать меня в комнату. «За что? — думала я. — Чем я прогневала Амона? Ведь не я отвернулась от богов, а мои акху. Не я!»

Ветер дул все яростнее. Вскоре, словно звезды в ночном небе, на дороге, ведущей к воротам дворца, стали появляться какие-то огоньки. Сначала они напоминали маленькие искорки, но когда приблизились, я услышала завывания толпы и поняла, что означает эта сверкающая река.

— Мерит! — закричала я.

Няня выскочила на балкон, и я, испуганная, указала в темноту.

Перед дворцовыми воротами дрожали тысячи факелов, а вопли «Еретичка!» стали такими громкими, что заглушали шум ветра.

В мою комнату ворвались два воина, за ними вбежал Рамсес. Лицо у него было бледное, как луна. Один из стражников выступил вперед.

— Госпожа, тебе нужно укрыться в безопасном месте. Перед дворцом целая толпа народу. — Воин смущенно посмотрел на Рамсеса. — Кое-кто думает, что это госпожа виновата…

— В смерти царевича? — в страхе спросила я.

Рамсес растерянно смотрел на меня.

— Я уверен, ты ни при чем, Неферт. Ты его даже не видела.

— А если бы видела? — вскричала я. — Неужели ты…

— Но он был совершенно здоров!

В голосе Рамсеса слышались слезы.

Я медленно отступила.

— Ты же не думаешь, что…

— Н-нет! — Рамсес запнулся. — Не думаю. Нет, конечно.

— Тогда почему ты пришел?

— У ворот тысячи людей, а стражников только сотня. Я отправил Ашу за войском.

Я повернулась к стражникам; эти седовласые воины побывали, наверное, во многих боях от Ассирии до Кадеша, но в их глазах затаился страх. Народ в Фивах сильно разгневан, раз люди решились плыть среди ночи по Нилу в утлых лодчонках.

— Если сломают ворота, — сказал тот, что повыше, — мы не сможем тебя защитить, царевна. Мы отведем тебя в сокровищницу, там самые крепкие стены.

Я посмотрела вниз. Крики не стихали. Бронзовые ворота дрожали под ударами кулаков, стражники уговаривали толпу разойтись.

— Нет, — решилась я. — Я к ним выйду. Если я не поговорю с ними сама, их ничто не разубедит.

— Они тебя убьют, царевна! — воскликнул стражник.

Рамсес изумленно смотрел на меня.

— Я пойду с тобой.

— Госпожа, не делай этого! — умоляла Мерит.

Мы спешили по залам, а няня семенила позади. Я приказала ей вернуться в мои покои. От страха глаза Мерит стали огромными; я и сама понимала, что поступаю неблагоразумно, делаю как раз то, от чего предостерегал меня фараон Сети.

Придворные, в страхе перед тем, что может случиться, торопливо запирали изнутри двери своих покоев. Если войско не успеет подойти, тысячи простолюдинов вломятся в ворота и разнесут дворец. Как только мы оказались во дворе, наши стражники испуганно отступили, глядя на ворота, которые тряслись под сильными ударами. Лучники на стенах не сводили глаз с толпы, держа луки на изготовку. Рамсес до боли сдавил мне руку. У меня в висках стучала кровь, заглушая и вопли толпы, и вой ветра. Мы подошли к лестнице, ведущей на стену, и Рамсес, перекрывая шум, крикнул охранявшим лестницу воинам:

— С дороги! Пропустить!

Стражники разглядели его немес и отступили. Словно не веря своим глазам, смотрели они, как мы поднимаемся на стену. Когда мы достигли верха, мне на миг показалось, будто горы пылают, — но это пылали в холодной ночи тысячи факелов.

В толпе разглядели корону фараона, и вопли утратили решимость — его присутствие заставило всех приумолкнуть.

Я удивлялась отваге Рамсеса; он поднял руку и заговорил с толпой.

— Вы жаждете крови еретички! — крикнул фараон сквозь бурю. — Я говорю вам: здесь нет вероотступников!

Снизу раздались злобные протестующие крики.

— Я — отец умершего царевича Я желаю иметь наследника больше, чем кто-либо другой. И если я сам вышел сюда и говорю, что не было никакого колдовства, — вы должны мне верить!

По толпе пробежал беспокойный ропот. Рамсес продолжил:

— Перед вами — та, кого вы называете еретичкой и безбожницей, царевна Нефертари. Неужели она похожа на женщину, которая занимается ворожбой? Неужели она похожа на безбожницу?

— Она похожа на Нефертити! — крикнул какой-то старик.

Люди стали поднимать факелы повыше, стараясь меня разглядеть. Толпа сильнее нажала на ворота. Рамсес держал меня за руку и не двигался с места. Снова раздались крики «Безбожница!», и Рамсес заговорил с такой яростью, что его, наверное, слышали в городе.

— Кто здесь думает, что фараон взял в жены безбожницу? Кто думает, что сын фараона-завоевателя решился навлечь на себя гнев богов?

Это было умно: никто не посмеет обвинить самого фараона в непочтении к богам. Злобные крики стихли, и Рамсес повернулся ко мне.

— Это так! — крикнула я. — Я — племянница Отступницы! Но вы же не отвечаете за грехи своих дедов, так почему должна отвечать я? Кто из вас выбирал себе акху? Если бы мы могли выбирать, все родились бы в царской семье!

По толпе пробежал удивленный ропот, и рука Рамсеса, державшая мою, слегка ослабла.

— Каждый отвечает за себя! — продолжала я. — Если бы после нашей смерти Осирис взвешивал вместе с нашими сердцами сердца наших акху, кто из нас попал бы в загробный мир?

Рамсес взирал на меня с изумлением. За воротами наступила тишина, как будто никто не двигался, никто не дышал.

— Возвращайтесь домой! — крикнул Рамсес. — И не мешайте нам скорбеть.

Людское море внизу постепенно растворялось. Толпа расходилась медленно. Некоторые женщины еще выкрикивали угрозы, другие обещали, что вернутся, но прямая опасность миновала. Через несколько минут Рамсес повернулся ко мне.

Во дворце он прислонился к стене и закрыл глаза.

— Прости мне мои сомнения, — прошептал он.

— Я все понимаю.

Но в глубине души я знала: когда-нибудь Исет убедит его, что я и вправду безбожница, и, как бы я ни старалась, мне не удастся доказать обратное.

Глава четырнадцатая

ДРУГАЯ ЖИЗНЬ ВЗАМЕН

Следующие две ночи Рамсес не приходил, но в окружавшей меня тьме забрезжил свет. На второй день месяца пахона мое тело подтвердило надежды, которые Мерит питала уже целый месяц. Я сообщила об этом Уосерит и Пасеру, а няня, услышав новость, на радостях издала такой вопль, что Тефер в ужасе скатился с кровати.

— Беременна? — кричала она. — Нужно сказать фараону Рамсесу! Как только он узнает…

— Вспомнит царевича Акори и подумает, что Исет была права.

Мерит отшатнулась.

— Никогда так не говори!

— Она обвинила меня в том, что я похитила ка ее ребенка, а теперь я жду собственного.

— Фараону такое и в голову не придет! Исет — глупая и суеверная. Нужно сообщить ему новость.

— Если он придет.

— Придет, госпожа, дай только срок.

Прошло еще четыре дня, а на пятую ночь, когда стало ясно, что он не придет, я разрыдалась в подушку, изливая свои горести белому полотну. Мерит гладила меня по голове.

Я плакала не просто от одиночества. Над Малькатой темной пеленой висела скорбь. Рамсес каждое утро бывал в тронном зале, но никогда не смеялся, и, даже когда ему сообщили, что устройство, созданное Пенра, отлично работает, лицо его не потеряло угрюмого выражения. Придворные в Большом зале смотрели на меня косо, и сама Уосерит со мной почти не разговаривала. Мне очень хотелось рассказать Рамсесу о своей беременности, но жрица взяла с меня слово, что я ничего ему не скажу, пока он не придет ко мне сам.

Он пришел на седьмой день месяца пахона, на рассвете. Рамсес присел на краешек моей постели; я обняла его и увидела у него на лице слезы. Казалось, кто-то отнял у него всю жизнерадостность, весь задор.

— Жрецы говорят, что такова воля богов, — прошептал Рамсес. — Неужели боги хотели, чтобы Анубис забрал дитя фараона, его первенца?

Он снял немес, и я гладила его по голове.

— Я этого тоже не понимаю, — сказала я. — Но, быть может, когда боги увидели, как ты скорбишь, они решили дать тебе взамен другое дитя?

Я положила его руку себе на живот, и у Рамсеса перехватило дыхание.

— Ребенок?

Я тихонько улыбнулась.

— Да.

Рамсес сжал мои руки в своих.

— Амон нас не оставил! — вскричал он. — У нас ребенок, Неферт! Другое дитя! — Не переставая повторять эти слова, Рамсес притянул меня к себе и посмотрел мне в глаза. — В тот день, на балконе…

— Какие пустяки! — быстро перебила я.

— По-настоящему я все равно не думал…

Я прижала палец к его губам.

— Знаю, — солгала я. — Это все крестьянские суеверия.

— Да. Родители у Исет были люди суеверные. А потеряв Акори, она совсем обезумела, — признал Рамсес. — Я обещал построить в Фивах усыпальницу для царевича — для всех нас, но ей все мало. Даже цветы у ворот ее не утешают.

— Что? Какие цветы?

Рамсес отвел взгляд. Я отодвинула длинную льняную занавеску и увидела, сколько цветов нанесли женщины к дворцу: тяжелые бронзовые ворота были увиты цветами, а за ними, сколько хватало глаз, лежали лилии — символ возрождения.

— Как же они ее любят, — прошептала я, надеясь, что Рамсес не заметит, как меня это расстроило.

— Тебя тоже полюбят, — пообещал Рамсес. — Ты станешь матерью старшего царевича.

Рамсес шагнул к двери в комнату няни, позвал ее и приказал сообщить всем радостную весть.

В тот день мы принимали просителей. В тронный зал я вошла вместе с Рамсесом; сановники смотрели на нас, но обрадовался мне только Пасер. Все уже знали, что я жду ребенка. Исет сидела на своем троне. «Видно, — подумала я, — Хенуттауи велела ей прийти». Лицо у Исет вытянулось, глаза ввалились; она, не отрываясь, смотрела в одну точку у себя под ногами.

— Исет! — Рамсес ласково взял ее за руку. — Зачем ты пришла? Ты хорошо отдохнула?

— Как я могу отдыхать, — вяло произнесла она, — когда кто-то украл жизнь у нашего сына. Повитухи сказали, что он был такой здоровенький, закричал сразу, как только появился на свет.

Рамсес взглянул на меня.

— Но родильный покой защищают Таурт и Бес…

— Разве они могут защитить от черного глаза? — вскричала Исет, и игравшие в сенет старики испуганно завертели головами. — Разве могут они помешать злым чарам, похитившим ка царевича? Есть только одна женщина, которой захотелось бы забрать душу нашего ребенка!

От стола, где сидели советники, к нам метнулся Рахотеп.

— Госпожа Исет нездорова. Я отведу ее к ней в покои.

— Я совершенно здорова! — взвизгнула Исет. — Я здорова!

Платье у нее на груди промокло, и она заметалась взглядом по залу.

Рамсес положил руку ей на плечо.

— Иди отдохни. Пенра будет показывать нам план храма. Как только мы закончим, я приду к тебе.

Исет глубоко дышала, колыхались ее тяжелые от молока груди. Она не двинулась с места.

— Придешь, хотя теперь очередь Нефертари? — с вызовом спросила она.

Прежде чем ответить, Рамсес помедлил.

— Да.

Исет метнула взгляд на меня, и я увидела в ее глазах боязнь. Она и вправду думает, что я похитила ка ее ребенка, что я убийца! Потом она успокоилась, изящно поднялась и вышла. Кто-то из придворных пробормотал:

— Это ведь только первый ребенок, у нее будут и другие.

Двери захлопнулись. Придворные смотрели на меня и шептались.

— Давай позовем Пенра, — сказала я, стараясь, чтобы не дрожал голос.

Мы ждали в полной тишине, пока наконец глашатай не объявил:

— Зодчий Пенра, сын Ирсу, начальник строительных работ.

Пенра вошел в зал с торжествующим видом. Он загадочно улыбался. За один месяц устройство, созданное им по рисункам из гробницы Мерира, распространилось по всей реке. К концу сезона шему будет первый за четыре года урожай, и в житницы достроенного луксорского храма засыплют зерно. Теперь зодчий приступал к возведению величайшего в Египте заупокойного храма.

За Пенра следовали два писца, неся на широкой доске глиняный макет, накрытый полотном. Пенра почтительно воздел руки.

— Государь! — провозгласил он. — Вот Рамессеум!

Зодчий сдернул покрывало, и придворные восхищенно забормотали.

— Вот самый большой заупокойный храм в Фивах, — начал объяснять Пенра. — Он будет стоять рядом с храмом Сети. Здесь, — показал он, — два пилона, высоких, как пилоны луксорского храма.

По каменному полу заскрипели ножки кресел: придворные подались вперед, чтобы лучше видеть.

— За вторым двором будет крытая галерея с сорока восемью колоннами, примыкающая к внутреннему святилищу.

У стола визирей раздался изумленный шепот.

Пенра снял крышу, показав расписной потолок: синее небо с рассеянными по нему золотыми звездами.

— В храме три зала: гробница Рамсеса Великого, которая простоит миллион лет.

Все присутствующие онемели. Никто не смеет давать фараону прозвище, фараон избирает его сам. Все смотрели на Рамсеса, ждали его ответа.

— Рамсес Великий, — повторил он, — и его Рамессеум, который простоит миллион лет…

Пенра гордо расправил плечи.

— К северу от галереи будет заупокойный храм самых прекрасных цариц Египта.

Я увидела две статуи — свою и Исет, причем одного роста. Наверное, это должно было мне польстить, но я забеспокоилась. Ведь строительство заупокойного храма длится много лет и требует много средств.

В ту ночь, перед тем как идти к Исет, Рамсес зашел ко мне.

— Откуда же возьмутся деньги на строительство? — спросила я.

— Мой отец получает дань от десятков стран. Я видел подсчеты. Денег хватит на три Рамессеума. Пусть наши потомки о нас помнят. — Рамсес посмотрел на мой живот и притянул меня к себе. — Наш маленький фараон, — с любовью сказал он.

Глава пятнадцатая

АХМОС ХАЛДЕЙСКИЙ

Вот уже два месяца, как к воротам Малькаты беспрестанно приносили цветы; каждый раз, когда мы выезжали посмотреть на строительство Рамессеума, стражникам приходилось расчищать дорогу. Исет всякий раз сходила с колесницы, и все ждали, пока она выберет самые лучшие цветы и украсит ими волосы — в знак того, что она родила и потеряла первенца фараона.

Расхаживая по комнате Пасера, Уосерит возмущалась:

— Когда это кончится? Ворота завалены цветами, в храме Хатор рыдают женщины. Можно подумать, умер не младенец, а двое восемнадцатилетних царевичей-близнецов.

— Говорят, Исет опять понесла, — заметила я. — Мерит слышала в бане.

Уосерит повернулась к Пасеру.

— До того как она родит, нужно убедить всех, что из Нефертари получится лучшая царица. О чем только люди думают? Нефертари знает восемь языков, все посланники ею очарованы — от ассирийских до родосских.

— Никак не забудут фараона-еретика, — объяснил Пасер. — Их деды твердят о тех днях, когда из Египта изгнали всех богов, Амон от нас отвернулся и наслал мор. Я недавно перехватил донесение из Нубии, в котором говорится, что грядет новый мятеж. Если фараон встанет во главе войска, править вместо него будет Нефертари.

— У тебя появится возможность показать людям, как ты будешь править, если станешь главной женой.

— Нет!

Мои собеседники уставились на меня.

— Рамсес обещал взять меня с собой! На кого ему лучше положиться — на нубийского переводчика или на меня?

— Ты носишь его ребенка, — напомнила Уосерит. — К чему рисковать наследником? Носилок там нет. Придется все время ехать в колеснице, воды будет мало. Этот мятеж — твоя единственная возможность доказать всем, что ты не такая, как Отступница.

Я посмотрела на свой едва наметившийся живот. Если Рамсес оставит меня в Фивах, смогу ли я завоевать сердца людей, или же народ возненавидит не только меня, но и мое дитя?

Пасер, сидевший в резном деревянном кресле, подался вперед.

— Не проси его взять тебя на войну. Нет ничего важнее ребенка.

— А как же Исет? Если Рамсес не выберет главную жену, нам придется сидеть в тронном зале вдвоем!

Уосерит подняла четко очерченные брови.

— Именно! И это будет интереснейшее зрелище.

В ту ночь Рамсес потихоньку оставил Исет и принес мне свитки, найденные у схваченного нубийского купца. Мы уселись на балконе, и я переводила одно письмо за другим. Написаны они были весьма неосторожно, в них подробно говорилось о планах восстания в первый день месоре, то есть в самую жару, когда египетское войско не сможет проходить большие расстояния. Если фараон уедет, неизвестно, когда он вернется и что может случиться в его отсутствие.

— У них больше тысячи человек, — заключила я, — готовых захватить дворец и убить наместника.

— Значит, Пасер был прав. — Рамсес поднялся и посмотрел с балкона вниз. Летний ветерок доносил из парка запах лаванды и стрекот насекомых. — Я должен написать отцу и посоветоваться с военачальниками. Через месяц отправлюсь с войском в Напату — напомнить нубийцам, кому они должны подчиняться. — Рамсес увидел выражение моего лица и понизил голос: — Ты тоже могла бы поехать…

Он замолчал, и мы оба посмотрели на мой живот.

— Нет. Это слишком опасно.

Но мы отлично понимали, как я хочу поехать. Я встала рядом с Рамсесом, он взял меня за руку, и мы вместе смотрели в ночь, слушали шорох ветра, побегавшего по верхушкам сикоморов.

— Я вернусь к тебе целый и невредимый, — пообещал Рамсес. — А как поеду опять, возьму и тебя. Даже в самые далекие земли Ассирии.

Я грустно рассмеялась.

— И как же я туда доберусь?

— Возьмем паланкин. Понесем тебя через пустыню, словно ковчег Амона.

Тут я рассмеялась уже по-настоящему, и Рамсес продолжил:

— Следи без меня за строительством храма в Луксоре, и еще — из Нубии пришел груз золота и черного дерева — для Рамессеума. Я доверяю только тебе.

— А как же Исет?

— Строительством Рамессеума она руководить не сможет. Пусть занимается подготовкой к празднеству Уаг. И если на приеме в тронном зале у нее что-то не получится, помоги ей, хорошо? Не хочу, чтобы посланники сочли ее совсем глупой.

«Поздно», — подумала я, сдерживая улыбку.

— Конечно, помогу.

Перед рассветом озеро заполнилось кораблями; Аша руководил погрузкой колесниц. С тех пор как Рамсес узнал о готовящемся мятеже, минул целый месяц, и вот тысячи вооруженных людей прощались с женами и детьми. Мы стояли на пристани; Рамсес взял меня за подбородок.

— Я иногда забываю, какая ты у меня маленькая, — нежно сказал он. — Пусть Мерит хорошенько о тебе заботится. Слушайся, даже если тебе не хочется. Теперь ей нужно присматривать за двоими.

Я посмотрела на свой едва округлившийся живот — а вдруг богиня Таурт оставит меня, как оставила когда-то мою мать? Быть может, если каждый день воскурять благовония и напоминать ей, что я не дочь Отступницы, а только племянница, богиня простит грехи моих акху. Или наоборот — мои молитвы привлекут лишнее внимание, и во дворец снова придет Анубис?

— Буду слушаться, — пообещала я.

Утреннюю прохладу пронзили звуки труб; жрицы Хатор вместе со жрицами Исиды зазвенели систрами и запели гимн Сехмет, богине войны с львиной головой.

Рамсес подошел к Исет и поцеловал ее, потом вернулся ко мне.

— Не пройдет и месяца, а я уже буду дома, — пообещал он.

Корабли направились по каналу к руслу реки, а потом медленно поднялись по течению. Наконец исчез из виду последний флаг. Уосерит взяла меня за руку и повела во дворец.

Сановники уже занимали места в тронном зале, а музыканты исполняли «Песню Сехмет». Я думала, что уже смирилась с отъездом Рамсеса, но при виде пустого трона у меня сжалось сердце.

— Теперь ты сможешь показать себя, — подбодрила Уосерит.

— А вдруг люди опять начнут кричать перед воротами?

— Во дворце четыреста стражников. Храм Исиды — вот где серьезная угроза. Подумай, что сделает моя сестра, если ее храм станет самым большим в Фивах! Паломники со всего Египта понесут туда свое золото. И если Хенуттауи объединится с Рахотепом, они обретут такую власть, что станут указывать Рамсесу, какие вести войны и какие возводить храмы. Для чего, по-твоему, Еретик боролся со жрецами Амона? Он сознательно рисковал разгневать богов, лишь бы уничтожить соперников царской власти!

— Почему же Рамсес не видит, чего добивается Хенуттауи?

— Да как же он увидит? Хенуттауи — его любимая тетка. Она учила его, маленького, правильно носить корону хепреш, учила писать свое имя иероглифами. Думаешь, он мне поверит, если я скажу, чего она добивается?

Уосерит ушла, прошуршав подолом по каменному полу. Руки ее были обвиты браслетами из бирюзы — камня богини Хатор. Как жаль, что я не такая высокая и величественная! Уосерит, как и Хенуттауи и Исет, умела привлекать к себе взгляды.

За жрицей закрылись двери, и я вдруг заметила, что тронный зал почти пуст.

— А где все? — спросила я.

Рахотеп повернулся в своем кресле.

— Кто — все?

Под париком у меня выступила испарина.

— Где Исет? Где все придворные?

— Готовятся к празднеству Уаг.

— Исет не собирается принимать просителей?

Жрец поднял брови.

— Наверное, она придет, если надумает.

Музыканты все еще играли — они и будут играть до тех пор, пока глашатай не объявит о приходе просителей. Я сидела на троне и чувствовала, как жар разливается с моей шеи на щеки. Весь двор ушел вместе с Исет, со мной в зале остались только старики, игравшие в сенет. Не слышно веселого смеха дочерей сановников; даже девушки из эддубы, которым Исет никогда не нравилась, и те ушли. Все до единого думают, что она — будущая главная супруга.

Я стукнула о пол золотым жезлом фараона и приказала:

— Пускайте просителей!

К столу советников приблизились трое. Двое держали в руках свитки с прошениями, а третий — деревянный посох. Длинная борода старца была молочно-белой, словно цветы моринги. Египтяне бород не носили, и я пыталась угадать, откуда проситель родом.

— Где твое прошение? — спросил Пасер.

Чужеземец покачал головой.

— Я отдам его только царевне Нефертари.

— Царевна прочитает его потом, а сначала должен посмотреть я.

Пасер протянул руку, но старик стоял на своем:

— Только царевне Нефертари!

— Уведите его! — не выдержал Пасер.

Несколько стражников выступили вперед, но старик закричал:

— Стойте! Стойте. Мое имя — Ахмос!

— Мне это ни о чем не говорит, — холодно отозвался Пасер.

— Ахмос из царства Халдейского.

Пасер поднял руку, и стражники отступили.

— Такого царства не существует, — сказал советник. — Его завоевал Хаммурапи, вавилонский царь, а потом завоевали хетты.

Проситель кивнул.

— Когда пришли хетты, мой народ бежал в Ханаан. А когда египтяне завоевали Ханаан, мою мать привели в Фивы как пленницу.

Хотя Пасер сидел далеко, я заметила, что он даже дыхание затаил.

— Так значит, ты — хабиру?

Рахотеп нацелил на Ахмоса налитой кровью глаз, игроки в сенет замерли. Хабиру — безбожники, опасные люди, которые живут не в городах, а в пустыне, в шатрах.

Ахмос кивнул.

— Да, я хабиру. И хочу отдать прошение царевне Нефертари.

«Быть может, — подумала я, — у него убежала дочь, вот он и стесняется говорить о своем деле вслух».

— Ведите его сюда! — громко велела я.

— Госпожа, этот человек — хабиру, — предостерег Пасер.

— Если он пришел с просьбой, я его приму.

Я понимала, что мое согласие выслушать еретика не понравится придворным, оставшимся в тронном зале. Но ведь я теперь ношу наследника Рамсеса, именно меня фараон желал взять с собой в Нубию. А если бы кто-то отказал в помощи моей матери только потому, что некоторые считали ее вероотступницей?

Ахмос сунул покрытую пятнами руку в складки одежды и извлек свиток. Стражники заняли свои места у дверей, но смотрели на старика с большим подозрением. Он медленно шел через зал, тяжело опираясь на посох. Рахотеп развернулся в кресле и глядел на меня. Не совершаю ли я большую ошибку?

Старик остановился перед возвышением, но в отличие от других просителей не простер ко мне руки. Я расправила плечи.

— Скажи, почему ты пожелал подать прошение именно мне?

— Потому что нас привел в Египет твой дед! — ответил он на языке ханаанеян. — Он заставил нас воевать в его войске.

Я посмотрела на советников — поняли они его слова или нет?

— Откуда тебе известно, что я знаю твой язык?

— Все Фивы знают, госпожа, что ты говоришь на многих языках. — Некоторое время мы смотрели друг на друга, потом Ахмос протянул мне свиток. — Царевне Нефертари, дочери царицы Мутноджмет и полководца Нахтмина.

Арфистки тихонько перебирали струны, старики в глубине зала вернулись к своей игре и даже засмеялись, когда кто-то сделал неудачный ход.

Я развернула папирус, и кровь бросилась мне в лицо. Я подняла взгляд на Рахотепа — смотрит ли он на меня своим красным глазом?

— Чего ты просишь? — переспросила я.

— Я прошу, чтобы фараон отпустил хабиру из своего войска, — ответил Ахмос. — Чтобы мои люди могли возвратиться в Ханаан.

— Разве они — твои, а не фараона?

— Я — их вождь. В Фивах я — единственный, кто может приблизить их к нашему богу.

— Вы — безбожники.

— Если это означает, что мы верим иначе, чем египтяне, то да.

— Это означает, что вы не поклоняетесь Амону, — сурово сказала я и поверх свитка посмотрела на придворных.

И Рахотеп, и Пасер уже занимались другими просителями.

— Мы верим в единого бога и хотим вернуться в землю ханаанскую.

— Ханаан принадлежит Египту, — напомнила я, возвысив голос ровно настолько, чтобы показать старику свое неудовольствие. — Почему хабиру хотят уйти из Фив и поселиться в диких землях, которые принадлежат Египту?

Ахмос сверлил меня глазами. «Наверное, Пасеру тоже не по себе от такого пронзительного взгляда», — подумала я.

— Тебе известно, каково это, когда тебя заклеймили еретиком и то и дело угрожают. И потому ты одна можешь выполнить мою просьбу. В Ханаане нет египетских храмов, и мы будем веровать в своего бога.

В тот миг я поняла: от моих акху мне никуда не деться. Глядя на свиток, я неожиданно рассердилась на старика.

— Тебя послала Хенуттауи — напомнить, что мои акху были еретиками?

— Твои акху не были еретиками, — ответил он. — Они видели проблеск истины, но их погубила алчность.

— Какой проблеск истины? — спросила я.

— Истины Господа. Фараон Эхнатон называл его Атоном…

— Ты поклоняешься Атону?

— Хабиру называют своего бога другим именем. Фараон называл его Атоном, и фараона сгубила алчность.

— Его сгубило отступничество, — жестко возразила я. Ахмос, похоже, не боялся моего гнева. Глаза у него были спокойны, словно озеро в безветренный день, и мои слова его не пугали.

— Значит, они видели проблеск истины, — продолжала я. Мне не о чем было говорить со странным просителем, но что-то не давало мне покоя. — Кто же показал им истину?

Ахмос наклонил голову.

— Я, — тихо ответил он. — Я воспитывал Эхнатона, когда он ребенком жил в Мемфисе.

Скажи Ахмос, что он был акробатом, я и то не испытала бы такого потрясения. Передо мной стоял человек, который посеял в моем роду семена гибели, — и он просил меня о милости! Если бы не Ахмос, Эхнатон никогда не пришел бы к мысли о едином боге, не заставил бы Нефертити изгнать из Египта культ Амона! И ее не убили бы жрецы Атона, разгневанные тем, что после смерти супруга она захотела вернуть Египту его прежних богов. И если бы мой отец не погиб во время этих событий, кто знает, как бы все повернулось? Быть может, у моей матери не пропало бы желание жить. Я посмотрела на старика и хрипло прошептала:

— Ты погубил мою семью.

Ахмос сразу понял, какой вывод я сделала из его слов.

— Бог может исцелять, а может и убивать. Твои акху выбрали второе, заставили весь Египет голодать ради собственной славы.

— Египет страдал из-за Эхнатона, моя мать тут ни при чем! И отец тоже! — Я даже забыла, что мы с Ахмосом не одни. — Зачем ты мне все это рассказал? — почти прошипела я, с трудом держа себя в руках. — Ты мог просто подать мне прошение и ничего не говорить!

— Мне важно, чтобы ты знала, кто я, и, еще важнее — чтобы не ошибалась на мой счет. Я не поклоняюсь золоту, как фараон Эхнатон.

Когда Ахмос произнес имя моего дяди, я даже вздрогнула, и он поднял брови:

— Престол должен был занять старший брат Эхнатона, а его самого отправили в Мемфис, чтобы он стал жрецом. Эхнатон был младшим сыном, трудным ребенком… он завидовал судьбе старшего брата. Я надеялся, что наш бог его спасет.

— А теперь ты просишь отпустить из войска фараона всех хабиру?

Ахмос твердо смотрел мне в глаза.

— И со строительства пирамид и храмов, и еще — из дворца, где наши женщины вам прислуживают.

— Пусть уходят!

— А из войска? — настаивал Ахмос. — Каждый здоровый мужчина обязан служить в египетском войске. При Эхнатоне войско строило в пустыне города, и нас заставляли трудиться, точно скот. Фараон обещал освободить наш народ, когда будет построена Амарна, но с тех пор на египетском престоле сменились три фараона. А воинов-хабиру так и не отпустили.

— Им платят, как и прочим воинам.

— В отличие от прочих воинов, хабиру не могут оставить службу, пока у них есть силы держать оружие. Если это не рабство и мы не рабы, то кто же мы?

— Вы — египтяне! — горячо сказала я.

Ахмос уверенно покачал головой.

— Нет. Мы — хабиру и желаем свободы.

Я откинулась назад и в изумлении взирала на Ахмоса.

— Даже просто говоря с тобой, я подвергаю опасности свое доброе имя. Ты принес проклятие на моих акху. Народ считает меня вероотступницей, как и мою тетку!

— Считает — потому что в этом зале есть люди, которые хотят, чтобы народ так думал!

Взгляд Ахмоса остановился на верховном жреце Рахотепе.

— Нет.

Но Ахмос, конечно, говорил правду. Я всегда думала, что Хенуттауи подкупила рыночных торговок, чтобы в день моей свадьбы они выкрикивали мне угрозы. Однако на улицах я тогда столкнулась с неподдельной ненавистью: никто не подкупал женщин со взглядами холодными, словно оникс. Нет, людей убедили с помощью слов, куда более сильных, чем золото, убедил кто-то, чья власть над душами гораздо сильнее власти Хенуттауи. А я, наивная, до сих пор этого не понимала!

Ахмос, опершись на посох, подался вперед.

— Я видел его на улицах, — тихо сказал он, бросив взгляд на Рахотепа, который распекал своего просителя. — Он подговаривал народ бунтовать еще до твоей свадьбы, — продолжал старик. — Люди верят, что его устами говорит Амон. А ты можешь убедить их, что Рахотеп лжет, если отпустишь хабиру. Ты скажешь народу, что изгоняешь безбожников из Египта. Тебе нужно убедить всех, что ты почитаешь Амона, а мне — вернуть свой народ в Ханаан. Так изгони же безбожников-хабиру из Египта, и мы оба выиграем.

Сначала я думала только о себе, о том, как воспримет народ изгнание безбожников. Меня будут приветствовать на улицах, звенеть систрами, когда я буду проходить мимо. Рамсес преисполнится гордости за меня и сделает главной супругой. Потом я вспомнила о войске своего мужа, о том, что шестая его часть — хабиру.

— Мы оба выиграем, — сказала я Ахмосу, — но выиграет ли фараон? На севере у нас хетты, с востока готовятся напасть ассирийцы. Думаешь, я соглашусь заработать себе добрую славу ценой поражения фараона? — Я склонилась к нему. — Ты принес прошение не той супруге!

Только тогда Ахмос сверкнул глазами.

— Ты знаешь, что такое гонения! Знаешь, каково это, когда тебя зовут еретичкой. Так подумай, каково нам сотни лет поклоняться своему богу тайно, в страхе, что за нашу веру нас убьют, как приверженцев бога Атона! Все, о чем мы просим, — позволение переселиться из Фив в северные земли Египта…

— Я не могу дать такого позволения без согласия фараона! — не менее запальчиво ответила я.

— Значит, когда он возвратится с победой из Нубии, я снова приду со своей просьбой. — Он переместил взгляд на мой живот. — Хабиру хотят того же, чего хочешь ты: счастливой жизни для своих детей.

Он повернулся, но слова его засели у меня в голове, точно дурной сон.

Мерит аккуратно складывала простыни и убирала их в сундук. Услышав мои шаги, няня удивленно подняла голову. Я затворила за собой дверь, заперла и только тогда прошла в комнату.

— Мерит… — решительно начала я. Няня всегда по голосу знала, если со мной что-то не так. — Мерит, что ты знаешь про верховного жреца Рахотепа?

Няня выпрямилась и, глядя мне в глаза, пыталась понять, насколько я серьезно настроена.

— Ты знала его, еще когда правила Нефертити. Ты рассказывала, что он не хотел оставлять меня во дворце, а ты его уговорила. Сегодня в тронном зале я беседовала с одним просителем… С хабиру, который был наставником Эхнатона.

Мерит слегка побледнела.

— Он рассказал, что верховный жрец восстанавливает против меня народ. Не Исет, не Хенуттауи, а Рахотеп! Как тебе удалось убедить его оставить меня во дворце? Он ненавидит моих акху, ненавидит меня. — Я повысила голос. — Что ты знаешь о нем, Мерит? Он не дал бы Хоремхебу держать меня во дворце, не будь тебе известна какая-то тайна. Расскажи!

Мерит села в кресло, стоявшее у курильницы, взяла со столика маленький веер и стала неистово обмахиваться.

— Госпожа…

— Я хочу знать! — вскричала я, и, быть может, гнев, прозвучавший в моем голосе, заставил няню нарушить молчание, которое она хранила много лет.

— Рахотеп был верховным жрецом бога Атона, — прошептала она. — Когда царица поняла, что, если не вернуть Египту его богов, вспыхнет мятеж, она начала восстанавливать храм Амона. А жрецы Атона лишились своего могущества.

— И Рахотеп?

— Он — в первую очередь. Он потерял все.

— Но ведь жрецам Атона позволили служить Амону, — возразила я. — Он мог сохранить высокое положение.

— Наверное, он не верил, что мы и вправду вернемся к прежним богам. Много лет он прожил в нищете и озлоблении. Твои акху не спешили ему помочь. Рахотеп только напоминал твоему деду об отступничестве и бедах.

— Ты думаешь, пожар устроил он? Это и есть его тайна?

Мерит смотрела на веер. Она так долго держала все в себе, что теперь слова полились из нее, словно вода из разбитого кувшина.

— Может быть, и он… Я бы не удивилась. Он жрец Атона, и он помогал убить Нефертити и ее дочь. — Мерит прищурилась. — Незадолго до того, как их убили, я видела Рахотепа в галерее, ведущей к окну, в котором царица обычно показывалась народу.

— Ее убили там? — прошептала я.

— Да. С ним вошел и другой жрец. Я подумала, что царица сама их позвала. Она часто помогала жрецам…

— Нефертити?

Мерит печально кивнула.

— Она не всегда была жестокой. Я знаю, чему тебя учили в эддубе, но она часто жалела людей.

— Так где ты была, когда ее убили?

— Совсем недалеко. Я слышала ее крики, а потом видела, как жрецы спокойно вышли из галереи. Рахотеп посмотрел на меня — он держался рукой за глаз.

— Она сопротивлялась!

— Да, только тогда я этого не знала!

— И ты ничего не сказала!

— Конечно, сказала! Я сказала твоему отцу! Он разыскивал их, но они исчезли. В Египте есть где спрятаться. После смерти твоей матери Рахотеп возвратился ко двору в надежде занять новое место.

— Он перестал поклоняться Атону?

— Он всегда поклонялся только золоту, — хмыкнула Мерит. — И я его, конечно, узнала. Я могла рассказать всем, но как раз тогда советники собирались удалить тебя от двора, и я его предупредила: если он выскажется за твое удаление, весь Египет узнает, почему у него такой глаз. Когда фараон Хоремхеб спросил его совета, Рахотеп ответил, что опасности от тебя никакой нет. Благодаря этой сделке ты росла во дворце.

Я разглядывала лицо няни, удивляясь, как долго она хранила такую страшную тайну — целых двадцать лет молчала.

— Почему же ты не рассказала мне? — тихо спросила я.

— А зачем?

— Я бы знала, кто мой враг!

— Достаточно того, что я знаю, госпожа. Не нужно тебе вникать в разные интриги и стариться раньше времени.

Я поняла: няня имеет в виду не морщины. Она говорила о другом: о переживаниях вроде тех, которые выпали на долю Исет, потерявшей своего Ашаи и узнавшей, что любовь бывает горькой. Няня имела в виду старение души, когда ка человека становится на тысячу лет старше его тела.

— А Уосерит ты рассказала? — мягко спросила я.

— Да. Иначе со мной непременно случилась бы какая-нибудь беда. Ведь такие тайны лучше всего хранятся в могилах. Только из могилы я не смогла бы тебя защитить.

— Если знает Уосерит, знает и Пасер.

— Рахотепа нечего опасаться, — уверила няня. — Открыто он против тебя не выступит, а я не расскажу Египту, что он убил царицу.

— Или даже двух!

Мерит выпрямилась.

— Этого мы не знаем.

— Если он мог убить Нефертити, он мог устроить и пожар, в котором погибла мой семья! Почему бы не рассказать обо всем Рамсесу? Что тогда сделает Рахотеп?

Мерит горько рассмеялась.

— Он много чего может, просто ты не испытала этого на себе. Благодаря своему дружку фараону Хоремхебу он стал устами Амона. Люди доверяют ему не меньше, чем фараону.

— Они не станут слушать убийцу!

— Кто поверит, что он убийца? А как ты думаешь, если он скажет, что племянница Отступницы на него клевещет, то ему поверят?

— Не знаю…

— Вот и он не знает. И потому мы с ним молчим и соблюдаем уговор.

— Нет, он не соблюдает! Он настраивает против меня народ!

— Зато каждая разобранная тобой жалоба, каждый принятый тобой посланник перетягивают чашу весов на твою сторону.

Я продолжала стоять, глядя сверху вниз на няню.

— Хенуттауи спит с ним в надежде восстановить его против меня, а он уже и так меня ненавидит!

— Змеи могут кусать и друг друга. И они частенько заползают туда, где их не ждешь, — заметила Мерит.

В тот вечер в Большом зале по приказу Исет танцевали нубийские танцовщицы. Под увитыми цветами колоннами в форме бутонов папируса кокетничали надушенные благовониями женщины, поднимали чаши с вином, а воины похвалялись своими подвигами. Рекой лилось пиво, повсюду стояли блюда с жареной утятиной в гранатовом соусе.

— Рамсес воюет, — шепнула я Уосерит, — а они тут пьют и веселятся!

Хенуттауи подняла чашу с вином.

— За Исет, — весело объявила она. — И за ее второго сына, который когда-нибудь станет править Египтом!

Сидевшие за столом на помосте подняли чаши, приветствуя Исет, а несколько женщин, еще не знавших о ее беременности, радостно загалдели. Я не подняла свою чашу, и Хенуттауи спросила:

— В чем дело, Нефертари? Тебе не нравится праздник?

Советники разглядывали узоры из хны у меня на груди, мой серебряный пояс. Мерит в тот вечер перестаралась с сурьмой, провела линии до самых висков и покрыла мне веки малахитовой пудрой. Впрочем, никакая краска не могла скрыть написанного на моем лице отвращения.

— Разве она похожа на человека, которому нравится праздник? — спросил Рахотеп. — Сегодня все придворные ушли от нее, чтобы быть с госпожой Исет.

Хенуттауи притворно вздохнула.

— Неужели все? Хоть кто-то же остался?

— Ты права. Остались несколько стариков, что играли в сенет.

Гости за столом рассмеялись.

— Царевна времени не теряла, — продолжал жрец. — Пока Исет готовилась к празднеству Уаг, Нефертари принимала прошение у величайшего в Фивах безбожника. Он сам просил направить его именно к ней.

За столом раздался удивленный ропот; Уосерит метнула на меня вопросительный взгляд, а Хенуттауи радостно захлопала в ладоши.

— Вот уж верно говорят — ворон к ворону стремится!

— А скорпион — к скорпиону, — сказала я, переводя глаза с нее на Рахотепа.

Потом поднялась с трона, и вместе со мной встала Уосерит.

— Так рано? — удивилась Хенуттауи, но мы не стали отвечать.

За дверьми Уосерит повернулась ко мне.

— Что произошло в тронном зале?

Тут двери распахнулись, и вслед за нами вышел Пасер.

Уосерит сердито зашептала:

— Ты допустил безбожника к Нефертари!

Я положила руку на живот, стараясь справиться с неожиданно подступившей тошнотой, и сказала:

— Он больше никому не соглашался отдавать свое прошение. Его зовут Ахмос, он — хабиру.

Пасер настойчиво потребовал:

— Расскажи, чего он хотел.

Я поняла, что Пасер слышал в тронном зале больше, чем я думала.

— Просил освободить хабиру от военной службы.

— Всех? — воскликнула Уосерит.

— Да. Он называет себя их вождем. Хочет, чтобы хабиру вернулись в Ханаан и поклонялись там своему богу.

— Ханаан — египетские владения, — мрачно молвила Уосерит.

Пасер покачал головой.

— Только по названию. Там нет храмов Амона, нет храмов Исиды. Ахмос думает, что на землях Саргона хабиру смогут поклоняться своему богу.

Я вспомнила древнюю легенду, которую Пасер рассказывал нам в эддубе, — легенду о верховной жрице, которая, несмотря на обет целомудрия, тайно родила сына. Она положила новорожденного в просмоленную тростниковую корзину и пустила плыть по реке Евфрат, а потом его нашел водонос по имени Акки. Мальчика назвали Саргон, он вырос, стал могущественным царем и покорил Ханаан. А теперь Ахмос хочет возвратиться в землю, которую Саргон сделал богатой и плодородной.

Уосерит и Пасер переглянулись.

— Почему он хотел говорить с Нефертари, а не с Исет? — подозрительно спросила жрица.

— У Нефертари есть причины выполнить его просьбу, — предположил Пасер. — Он понимает, что Нефертари может привлечь народ на свою сторону, если изгонит безбожников из Фив.

Уосерит посмотрела на меня.

— Ты и вправду могла бы привлечь людей на свою сторону. И больше никто не сомневался бы, что ты чтишь Амона.

— Неужели ты это всерьез?! — воскликнула я.

— Шестая часть египетского войска — хабиру, — напомнил Пасер. — Когда-нибудь хетты…

Однако мысль крепко засела в голове Уосерит.

— Нефертари бы одержала победу.

— Я добьюсь своего другим способом, — сказала я. — Рамсес не должен ради меня рисковать благом Египта.

— Он мог бы увеличить плату воинам, — возразила жрица. — Люди охотнее шли бы на военную службу.

— За счет чего увеличить? — спросил Пасер.

— Повысить налоги на землю.

— Чтобы народ ополчился против него самого? Подумай, что ты предлагаешь, — сказал Пасер. Он ласково положил руку ей на плечо. — Нефертари и без того сможет завоевать любовь народа.

— А Рахотеп? — спросила жрица. — Он слышал разговор с Ахмосом?

— Нет. Он принимал просителей. Сегодня Мерит рассказала мне о его преступлении, — мрачно ответила я.

Уосерит тяжело вздохнула.

— Представляю, каково тебе было это слушать. Особенно про пожар…

— Значит, поджог устроил он?! — вскричала я.

— Точно никто не знает, — спокойно ответил Пасер.

— Но все так думают?

Ни Пасер, ни Уосерит не стали спорить.

— Никому ни слова, — предостерегла жрица. — Как бы ни болело твое сердце, пусть только боги слышат твой стон. Не жалуйся никому, даже Рамсесу.

Я сжала губы, а Пасер многозначительно поправил:

— Особенно Рамсесу.

— Когда-нибудь правда выйдет наружу, — заявила Уосерит. — Ветер сдувает песок, и обнажается камень. Не думай сейчас об этом. Самое важное — твое дитя. Не нужно ему переживать твой гнев и горечь. Пусть лучше Мерит принесет тебе поесть и приготовит ванну.

Я согласно кивнула, но злость сдержать не удавалось. Уосерит и Пасер перешептывались в темном коридоре, склонясь друг к другу, словно два сикомора. Мне страстно захотелось увидеть Рамсеса. Будь он сейчас в Фивах, в моей постели, я рассказала бы ему про Ахмоса, про то, как мой дядя пришел к мысли о едином боге. Но Рамсес был где-то там, во тьме, и двигался на юг, к Нубии.

Я не стала возвращаться к Мерит, а пошла бродить по дворцу. В Малькате царила тишина. Слуги — те, кто не прислуживал в Большом зале, — отправились спать. Я шла по коридору, пока не пришла к двери, которая никогда не открывалась. Давным-давно ее охраняли четыре стражника в блестящих доспехах. Здесь мои родные проходили в свои покои. А потом случился пожар. В последний раз я видела эти руины в детстве — Мерит показала. Ничего здесь не осталось, кроме сорной травы и обгоревших развалин, но мне хотелось глазами взрослой женщины взглянуть на бедствие, принесенное моей семье Рахотепом.

Я шагнула в дверь. Мне открылось зрелище, больше всего напоминавшее обломки корабля, выброшенного на пустынный берег. Кругом валялись обугленные куски дерева, камни, обвитые лианами. Я прошла через внутренний двор, отмахиваясь от множества насекомых, живущих среди этого запустения. В одном месте раньше стояла кровать, от которой сохранился только остов. Быть может, здесь спали мои родители, хотя, конечно, теперь этого не узнать. Ножки ее стояли на разбитых плитках; краешком сандалии я подцепила край плитки — под ней оказался слой грязи, прикрывающий другие плитки. Никто не подумал навести здесь порядок. Разрушения оказались столь велики, что Хоремхеб предоставил распоряжаться в бывших царских покоях самой природе.

Я подняла кусок разбитой плитки и ладонью стряхнула с нее пепел. Рискуя навлечь на себя гнев Мерит, я вытерла плитку рукавом и подняла повыше к лунному свету, чтобы разглядеть рисунок. Конечно, тут не найдется портретов, подобных тому, что привез из Амарны Аша, — только голубая плитка с обгоревшей краской, но возможно, по этим плитам ступали ноги моей матери. Я прижала ладонь к прохладной поверхности. Рахотеп лишил меня очень многого, а теперь в его силах поднять в городе мятеж. При мысли о том, что тайну нужно скрывать даже от Рамсеса, у меня сжалось сердце — хотелось рассказать о преступлении жреца всему Египту, хотелось заставить Рахотепа страдать, как страдаю я, хотелось обречь его на одиночество, страх, отчаяние. Кроме Мерит и Рамсеса — кому я нужна в Малькате? Я посмотрела на свой растущий живот. Во всяком случае, у меня будут дети… Какая ирония: я стою здесь, среди руин, где витает смерть, в то время как во мне зарождается новая жизнь. Завернув кусок плитки в полу туники, я бросила прощальный взгляд на остатки бедствия, что поглотило мою семью и оставило меня одну в бурном море придворной жизни. Мерит сказала бы, что мои акху смотрят сейчас на меня, что они покидают нас только телесно. Мне так хотелось в это верить!

Я представила себе, как матушка смотрит на меня сверху, со звездного неба, разделяющего мир живых и мир мертвых. Наверное, в загробном мире она сидит за столом вместе с Маат и может поведать богине о тех страшных вещах, что происходят на земле и должны быть наказаны.

Глава шестнадцатая

ДА ХРАНИТ НАС АМОН!

В самый лютый зной месяца месоре прибыл гонец и принес весть: Рамсес возвращается с победой.

«Мятеж предотвращен, бунтовщики разбиты! — кричали глашатаи. — Войско фараона приближается к Фивам!»

В тронном зале царило ликование. Стараясь перекричать шум, я спросила:

— А погибшие? Много погибших?

— Никого! — Посланец так и сиял, понимая, что за эту новость ему перепадет десяток-другой дебенов. — Фараон Рамсес одержал полную победу!

Я пробиралась через толпу придворных, спешивших наружу, и в галерее столкнулась с Мерит.

— Торопись, госпожа, а то опоздаешь! Корабль уже ждет!

— Ты слышала? У нас нет потерь!

— Фараону хватило одного месяца! Ему помогали боги.

Мерит коснулась анка, висевшего у нее на шее, и пробормотала благодарственную молитву. Потом взяла меня за руку, и мы стали пробираться вперед.

— Дорогу царевне Нефертари! — кричала няня. — Разойдитесь!

Придворные расступались, и мы наконец вышли на пристань; Исет уже ждала на корабле «Благословение Амона», спрятавшись от солнца под льняным пологом.

Я села в кресло рядом с Мерит и в волнении прижала ладонь к губам.

— Ты уже не ребенок, — одернула меня няня.

— А чувствую себя, как малое дитя, — засмеялась я. — Так же как тогда, когда я впервые увидела Рамсеса после года, проведенного в храме Хатор.

Корабль причалил у восточного берега, и стражники проводили нас по Аллее сфинксов — мы собирались встретить фараона у недавно возведенных колонн луксорского храма. Фиванцы толпились на улицах и на радостях приветствовали даже меня. Потом все начали выкрикивать имя Рамсеса и ломать пальмовые ветви, чтобы махать ими победителям. На подернутых маревом пыльных улицах колыхалась жара; на рыночной площади терпко пахло тмином. Мы дошли до ворот храма, и я в очередной раз поразилась высоте статуи Рамсеса. Уосерит подвела меня к ступеням храма, где уже стояла Исет, в короне и лучшей тунике. Моя соперница ослепляла своей красотой — беременность только округлила ее бедра и груди. Вдруг Рамсес отдаст меч ей?

В конце аллеи появилось войско во главе с Рамсесом — об этом нам возвестили трубы. Из-под боевой короны фараона выбивались волосы цвета пламени. Он был выше всех и сильно загорел. В набедренной повязке, в золотом ожерелье богини Сехмет, Рамсес казался самым красивым мужчиной в Египте. Встретившись со мной взглядом, фараон медленно потянул меч из ножен. Кровь застучала у меня в висках. Тут Исет выступила вперед, и Рамсес задвинул клинок в ножны. С криком «Рамсес!» она поспешила вниз по ступеням храма и изящно бросилась в его объятия. Толпа разразилась оглушительными радостными воплями, а Исет положила руку Рамсеса себе на живот, чтобы все видели, как фараон благословит свое будущее дитя.

Мерит больно толкнула меня локтем в бок.

— Вперед! Не дай ей тебя обойти!

Я осторожно спустилась по ступенькам, и Рамсес выпустил Исет из объятий. Приветственные крики тут же умолкли.

— Нефертари! — выдохнул он и, прижав меня к себе, наслаждался запахом моих волос и нагретой солнцем кожи. — Вот это да! Нефертари!

Я походила на тростинку, к которой приделан тяжелый шар.

— Пять месяцев.

Я не стала говорить, что последний месяц меня тошнит каждую ночь.

— О боги, как я скучал по тебе в Нубии!

Рамсес потянулся за мечом, и Исет немедленно шагнула к нам.

— Тебя ждал весь двор, — сказала она. — Сегодня в Большом зале будет роскошное празднество.

Рамсес улыбнулся.

— Мне уже не терпится!

— А в мою спальню тебе тоже не терпится попасть?

Рамсес посмотрел на меня, и Исет, поняв, с кем он намерен провести ночь, заговорила настойчивее:

— Я приготовила для тебя подарок — в честь твоей победы.

Рамсес наконец оставил меч, и я поняла: сегодня он никому его не отдаст. Фараон сказал Исет:

— Я зайду к тебе перед празднеством, — и я залилась краской гнева.

По ступеням храма спустился верховный жрец Амона. У меня внутри словно все перевернулось. Дойдя до нижней ступеньки, Рахотеп улыбнулся Исет и объявил:

— Ночь за ночью мы стояли у ног Амона, молили его уберечь здоровье фараона и даровать ему победу.

От такой лжи у меня перехватило дыхание. Ночь за ночью Рахотеп сидел в Большом зале, ел, пил и строил козни вместе с Хенуттауи.

— Наступил месяц месоре, — продолжал жрец, вытянув руки, словно стебли тростника. — И в последний месяц сезона урожая Амон даровал фараону еще один урожай — победу над мятежной Нубией!

Придворные вторили ему радостными криками, жрицы зазвенели бронзовыми систрами. Войско отправилось рекой к дворцу — под голубыми с золотом знаменами фараона. Рамсес плыл вместе со своими воинами, а я сидела рядом с Мерит на «Благословении Амона» и так злилась, что даже не хотела разговаривать.

— Он бы отдал тебе меч, — уверенно сказала Мерит. — Я видела, как он его вынул.

— Исет, как всегда, времени не теряла. Перед пиршеством он пойдет в ее покои, потому что она приготовила ему подарок.

Мерит откинулась назад. Она уже кипела негодованием.

— Будет теперь ему рассказывать, как каждую ночь молилась о его благополучии, хотя это ты все время жгла благовония у ног Амона. Вот я расскажу фараону правду!

Я подалась вперед.

— Нет! А то он еще подумает, что я тебя подговорила из ревности. Он тебе не поверит.

— Да это каждый может подтвердить!

— Кто? Кто посмеет сказать ему правду?

Праздник в Большом зале длился всю ночь. Когда подали угощение и музыканты начали исполнять победную песнь, Рамсес разыскал меня на балконе.

— Нефертари!

Он сильно загорел в походе. Белая набедренная повязка так и светилась на темной коже, голубые глаза казались бирюзовыми.

— Я ждал, пока ты наконец окажешься одна.

Рамсес обнял меня; на запястье у него блестел новый золотой браслет.

Я чуть не рассердилась на фараона: ведь только глупец может не понимать, что Исет — притворщица! Но поцелуи моего супруга были горячи, и под его набедренной повязкой я почувствовала шевеление.

Рамсес прижал ладонь к моему животу и прошептал:

— Я думал о тебе каждый день. Тысячи раз хотел послать тебе письмо, но боялся, что его перехватят. Я хочу знать, как ты жила. Расскажи мне все. Все!

Мы удалились ко мне в покои, забыв и про праздник, и про музыкантов. Только поговорить нам довелось не сразу. Мы упали на постель, и Рамсес обнял меня и спустил с моих плеч тунику. Мы старались вести себя осторожно, чтобы не причинить вреда ребенку, но страсть все больше охватывала нас, и наконец Рамсес сказал:

— Не желаю покидать твою постель. Неферт. Я больше не поеду на войну без тебя!

Под доносившуюся из внутреннего двора музыку мы стали делиться своими тайнами. Каждую ночь я жгла благовония у ног Амона, молилась за благополучие супруга, а теперь удивлялась — чего я страшилась? Он высокий, сильный, ему все по плечу.

— Пока тебя не было, я сильно боялась.

Рамсес рассмеялся, но, увидев, что у меня дрожат губы, замолчал.

— Ах, моя Неферт! — Он прижал меня к себе. — Мы с тобой как бронза и золото — никогда не умрем!

— Душой — да. Но не телом. Ведь так будет не всегда.

— Так будет всегда.

Наверное, победа сделала Рамсеса еще более безрассудным. Разве можно так говорить?

— В загробной жизни мы будем вместе, — добавил Рамсес. — Будем пировать среди богов. Они услышали все наши молитвы. Амон помогал мне в Нубии. Окружить дворец и взять зачинщиков оказалось совсем легко. Мы разделались с ними, как с баранами.

Я вздрогнула, и Рамсес добавил:

— Ведь они предали Египет. Предали нас, после того, как мы всего у них понастроили! Прекрасный город, крепость, равной которой в Нубии не сыскать, надежная защита от ассирийцев.

В глазах Рамсеса горело негодование, и я невольно подумала: «Что будет, если он узнает, как вела себя в его отсутствие Исет?»

— Нам помогал Амон, — серьезно сказал Рамсес. — Иначе нам бы не удалось победить так быстро. В следующий раз, Неферт, я возьму тебя с собой. Когда родится наш сын…

— А если родится дочь?

— Это будет сын, — уверенно ответил он. — Амон услышал мои молитвы и даст нам наследника.

Сердце у меня застучало сильнее, ко мне вновь вернулся страх перед родами. А если я не смогу родить сына или — еще того хуже — не увижу, как он растет?

— Расскажи мне про Фивы, — попросил Рамсес. — Что тут было без меня? Пасер говорит, к тебе приходил проситель-хабиру?

— Да, Ахмос Халдейский. — Рамсес явно уловил в моем голосе колебание, и я добавила: — Он принес мне прошение.

Рамсес нахмурился.

— Именно тебе? Чего он хотел?

— Просил отпустить хабиру из войска.

Фараон рывком сел.

— Всех хабиру? И что ты ему сказала?

— Что решать должен ты, разумеется!

— Их нельзя отпускать! Каждый год мы ждем вторжения хеттов, и рано или поздно они нападут. Почему он надеялся на такую милость?

— Потому что его народ привел в Египет мой дед. При фараоне-еретике они жили как рабы…

— Все воины живут как рабы!

— Но их обещал отпустить еще Эхнатон. И обманул.

— Значит, Ахмос Халдейский пришел к тебе в надежде, что ты выполнишь обещание своего акху?

Я невольно посмотрела туда, где рядом с привезенным из гробницы Мерира портретом лежал обломок плитки. По краям он почернел от огня, но в середине был ярко-голубой. Я подумала о пламени, уничтожившем моих родных, и о причудах судьбы, приведшей ко мне человека, первым подтолкнувшего их к гибели. Для чего я рассказываю об этом Рамсесу? Что мне за дело до желаний Ахмоса, который поставил под удар мое доброе имя, придя ко мне со своей просьбой? Но, посмотрев Рамсесу в глаза, я ответила:

— Да, надеялся.

Рамсес засмеялся.

— Куда же отправится такая толпа народу?

— На север. Чтобы завладеть Ханааном.

— Ханаан принадлежит Египту! — Любопытство Рамсеса сменилось гневом. — Кто он вообще такой?

Я мяла в руках край простыни.

— Тот, кто внушил Эхнатону, что существует только один бог. Ахмос — вождь хабиру.

Рамсес, потрясенный, поднялся.

— Наставник Эхнатона?!

— Он не просто надеялся, что я захочу выполнить обещание своего акху, — медленно продолжала я. — По его мнению, у нас с ним обоюдная выгода. Если я отпущу из войска всех хабиру, то смогу сказать, что изгнала из Фив безбожников, и тем самым привлеку народ на свою сторону.

— Он умен.

— Я бы никогда не согласилась. В ущерб интересам Египта.

Рамсес взял меня за руку и притянул к себе.

— Хватит про этого халдейского хабиру. Пусть им Пасер занимается.

— Значит, мы ничего не можем сделать?

— Для них? — Рамсес искренне удивился. — Нет, ведь хабиру — шестая часть моего войска! И чего ради? По-твоему, нужно рискнуть…

— Нет, — быстро сказала я. — Когда он придет, ты тоже ему откажешь.

Глава семнадцатая

КОГО ТЕБЕ НЕ ХВАТАЕТ?

Фивы, 1281 год до н. э.

Наступил новый год, и в Фивы прибыл из Авариса фараон Сети со своим двором. В день Уаг — день поминовения предков — Исет устроила веселый праздник в честь приезда Сети. Горожане собрались у пристани Малькаты — посмотреть, как царский флот входит в озеро. На мачтах развевались бело-голубые флаги; под звуки труб фараон Сети и царица Туйя ступили на берег. Перед дворцом толпились придворные; двери были украшены полосами золотой и голубой ткани.

— Исет, наверное, решила, что сегодня свадьба, а не день поминовения, — проворчала Мерит, стоявшая рядом со мной на берегу. — А если снова война? Где взять дебены для платы войскам — ведь все потрачено на вино, акробатов и музыкантов! — Няня повернулась ко мне. — А что думает об этом фараон?

Рамсес приветствовал своего отца. Оба были в голубых с золотом коронах немес, но едва ли можно отыскать столь непохожих людей. Один — молодой и бронзовый от загара, другой — старый, худой, уставший. Однако, похоже, оба они не возражали, что торжественный день Уаг превратился в беззаботный праздник.

— Рамсес все ей прощает, — сказала я. — Лишь бы угодить.

— Малышка Нефертари! — позвал фараон Сети.

Он пошел по набережной, и придворные расступились, давая ему дорогу. Царица демонстративно осталась рядом с Исет. Аджо, увидев меня, оскалился и угрожающе зарычал.

— Тихо! — велел Сети. Подойдя ко мне, он с радостью меня обнял. — Даже теперь ты стройная, словно тростинка. Скажи мне — когда появится маленький царевич?

— Осталось два месяца.

Он оглянулся на Исет и Хенуттауи, которые смотрели на нас.

— А другой?

— Вскоре после моего.

— У тебя должен быть мальчик!

— Да. Я каждую ночь молюсь Бесу, а няня приготовила для моих акху особые приношения.

— А как народ?

— Я стараюсь понравиться людям.

— Нам постоянно угрожает опасность с севера. Если Рамсес поведет войско сражаться с царем Муваталли, нельзя оставлять в Фивах безмозглую царицу. На троне должен быть надежный человек. Народ смирится…

— Тогда дела придется вести Пасеру. Если Рамсес отправится на войну, я поеду с ним. Хочу помогать ему во всем, даже в войне.

Фараон уставился на меня, и уголки его губ медленно поднялись.

— Сегодня, когда будешь навещать своих акху, поблагодари их за то, что они дали моему сыну такую жену.

В тот вечер я вошла в заупокойный храм Хоремхеба и встала на колени перед изображением матери. Зажгла благовонную свечу кифи, которую Мерит раздобыла где-то на рынке за баснословную цену, и, как только дымок стал подниматься вверх, отыскала взглядом царапину на лице матери, оставленную ногтями Хенуттауи.

— Мауат, — сказала я, и глаза у меня защипало от слез, — если бы ты знала, как мне тяжко переносить беременность. Мерит дает мне мяту, но она не помогает. Няня говорит — это знак, что я ношу сына. А если нет? И если я так и буду все время болеть?

Я погладила ее щеку. Интересно, какая у матушки была кожа? Наверное, тонкая и нежная.

— Если бы ты была со мной, я бы знала, как мне быть.

В свете лампы казалось, что изображение слегка подрагивает. Я услышала шорох чьих-то шагов и замерла.

— Ты грустишь по ней? — ласково спросил голос Уосерит.

Я кивнула, и жрица встала рядышком со мной.

— Когда мертвые воскреснут, вы пойдете вместе, держась за руки.

Я посмотрела на Уосерит и напомнила себе о том, о чем она недоговаривала. Если меня не объявят главной женой, имя моей матери останется забытым. А если объявят, мою родословную высекут на стенах каждого храма — от Мемфиса до Фив, и боги всегда будут помнить моих акху. Не получи я этого титула — и мои предки останутся вычеркнуты из истории. Не только ради себя я хочу стать царицей, но и ради моей матери. Ради ее матери. И еще — ради моего ребенка. Я посмотрела на свой живот.

— А вдруг родится девочка?

— Я каждый вечер приношу богине Хатор пожертвования от твоего имени.

А если у Исет тоже родится мальчик? Не получи я титула, мой сын будет просто младшим царевичем; его отправят в Мемфис, чтобы он стал жрецом, как отправили однажды Эхнатона. Я стояла, глядя на поцарапанное лицо матери, и внутри меня зрел гнев. Ведь весь Египет знает, что она никогда не поклонялась Атону. Это не она, а Эхнатон отступился от египетских богов. Почему нужно осуждать и ее?

— Люди легковерны, — вздохнула Уосерит. — Хоремхеб убедил их, что вся твоя семья — еретики.

— Как же он тогда женился на моей матери?

— Он знал, что на самом деле она не поклонялась Атону. Думай он иначе, не женился бы, пусть в ее жилах и текла царская кровь. Сама она, наверное, не желала этого брака, но он спас твою мать от участи ее сестры. Ведь Нефертити полностью вычеркнули из прошлого страны, стесали ее имя со всех памятников, словно ее никогда и не было. А свою мать ты хотя бы можешь увидеть вот здесь.

— На портрете? На одном-единственном портрете?

Благовонная свеча превратилась в пепел.

— Мне так не хватает матушки.

Глаза у меня затуманились от слез, и тлеющие угольки превратились в красные полосы.

— Я знаю, — глухо отозвалась Уосерит. — Всем нам кого-то не хватает.

Прозвучало это печально, и я посмотрела на жрицу. Ее глаза казались прозрачными, а длинное голубое одеяние — почти черным.

— А кого не хватает тебе?

— Я тоже лишилась матери. И отца, который меня очень любил. Но мне повезло — они видели, как я расту. Они знали, что я стану верховной жрицей богини Хатор.

Я почувствовала в себе решимость и сморгнула слезинку.

— Моя мать еще станет мной гордиться. Я буду сопровождать Рамсеса на войну. Никто не скажет, что я живу, как жила Отступница, что меня интересует только золото и роскошь. И я стану главной женой, Уосерит. Кто бы у меня ни родился — мальчик или девочка, — я стану главной женой!

Спустя месяц после празднества Уаг фараон Сети и царица Туйя вернулись в Аварис. В Большом зале устроили прощальный пир, но мне было слишком плохо, и я не пошла. У меня стал огромный живот; даже от кровати до туалетной комнаты я добиралась с трудом.

В одиннадцатый день месяца хойак я проснулась вся в поту. Несмотря на ранний час, волосы у меня намокли и прилипли к шее. Рамсес взглянул на меня, вскочил с постели и стал звать Мерит. Няня ворвалась в спальню и сдернула с меня простыни. Постель была мокрая.

— Началось, госпожа! Ты рожаешь!

Я посмотрела на Рамсеса. Няня выскочила из спальни и принялась отдавать слугам приказания, перебудив весь дворец.

В Аварис послали гонцов — сообщить фараону Сети о предстоящем рождении внука. С полдюжины слуг потащили меня в носилках в родильный покой.

— Тебе что-нибудь нужно? Как ты себя чувствуешь? — поминутно спрашивал Рамсес.

— Мне хорошо, — лгала я.

Меня сковал страх — во рту держался металлический привкус. Быть может, завтра меня уже не будет в живых — умру в родах, как умерла моя мать. Быть может, я не услышу даже крика моего ребенка, не увижу лица Рамсеса, когда он возьмет на руки нашего первенца. А еще я боялась, что хоть и останусь жива, но рожу не сына, а дочь.

Слуги бежали по залам, и Мерит уже распахнула для меня дверь родильного покоя. Я успела увидеть только голубую дверь, и тут же несколько рук перенесли меня на ложе. Со стены корчил гримасы Бес, на столбе висели серебряные амулеты, помогающие в родах. С оконного карниза ласково улыбалась статуя богини Хатор. Повитухи внесли родильное кресло, и меня захлестнул ужас. Я уставилась на высокую кожаную спинку, на изображения богинь, вырезанные на деревянных боках, потом на отверстие в середине сиденья — через него падает в руки повитухи младенец. Мне никогда не приходило в голову поинтересоваться — буду ли я рожать на том же самом кресле, на котором рожала моя мать и которое ей не помогло. Я оглядела комнату и увидела, что Рамсеса нет.

— Где Рамсес? — испуганно спросила я. — Куда он ушел?

— Шшш! — Мерит убрала волосы у меня со лба. — Он ждет за дверью. Сюда его не пустят, покуда не родится ребенок. Эти женщины, госпожа, все сделают.

Я посмотрела на повитух. Груди их были расписаны хной, руки умащены священным маслом. Только вот хорошо ли они разбираются в своем деле? Моя мать часто присутствовала при родах, но все равно умерла, рожая меня.

— Не волнуйся, — увещевала меня няня. — Если успокоишься, ребенку будет легче выйти.

Схватки продолжались целый день; вечером в охраняемый вооруженными стражами покой пришла Уосерит. Она велела перестелить тростниковые циновки и принести еще опахал.

— Вы принимаете роды у царевны! — прикрикнула она. — Напоите ее шедехом[52] и протирайте ей лоб влажными салфетками!

Прислуга тут же побежала исполнять приказания, и за дверью я увидела Рамсеса. Лицо у него было усталое и измученное. Я вдруг почувствовала в животе рези и закричала. Рамсес ринулся в дверь, хотя Мерит и пыталась преградить ему путь.

— Государь, это же родильный покой!

Фараон проскочил мимо нее, и у повитух от такого попрания обычаев дух перехватило. Уосерит серьезно кивнула, и Рамсес, взяв табурет, уселся рядом с ложем. Он взял меня за руку и даже не поморщился от моего вида.

— Неферт, все будет хорошо. Боги нам помогут.

У меня от боли свело спину, дыхание стало прерывистым.

— Больно!

Рамсес сжал мою ладонь.

— Что тебе давали?

— Смазали снадобьем из рожкового дерева и меда.

— Чтобы она быстрее разродилась, — пояснила Уосерит.

— А для облегчения боли?

Я с трудом улыбнулась.

— Натирали пивом живот и клали шафран.

Живот у меня лоснился от лекарства, на мне была только набедренная повязка, я не накрасилась и не надела украшений, но Рамсес не отворачивался, он все крепче сжимал мою ладонь.

— Если будет совсем больно, просто смотри на меня, — сказал он. — Держи меня за руку.

Сильнейшая боль скрутила мое тело, и я вся прогнулась. Повитухи подскочили ко мне, и одна из них завопила:

— Скоро уже!

Меня перенесли в родильное кресло; ужас я испытывала такой, что едва могла его сдерживать. Скоро в отверстие кресла, прямо в руки Мерит, упадет дитя. Если это будет сын, то жрицы будут делать все то, что делали, когда родила Исет. Будут звонить в колокола — извещать Фивы о рождении наследника. Если родится мальчик — по три раза, если девочка — по два.

Под кресло поставили сосуд с горячей водой — для облегчения родов. Мерит согнулась у кресла, Рамсес и Уосерит стояли сбоку. Я держала супруга за руку. В тот миг я восхищалась его безрассудством. И пусть ни один фараон не присутствовал при рождении своего наследника. Рамсес пожелал, чтобы его лицо — если случится беда — было последним, что я увижу перед смертью, и это совпадало с моим желанием. Мы смотрели друг другу в глаза, а повитухи кричали:

— Тужься, госпожа, тужься!

Я вжалась в кресло: твердое дерево давило спину, меня сотрясла судорога, а повитухи завопили:

— Выходит!!

Мерит протянула руки, и вдруг тело мое освободилось от бремени. Дитя появилось на свет в крови. Мерит подняла его повыше, чтобы рассмотреть ручки и ножки, и Рамсес вскричал:

— Сын! Царевич!

Боль мешала мне радоваться. Я вцепилась в ручки кресла; внизу живота все буквально разрывалось. Уосерит посмотрела на меня и вскрикнула. Она взяла у Мерит моего сына, и няня протянула руки к появившейся на свет голове, а затем тельцу. По комнате пронесся вздох, а за ним — пронзительный крик младенца.

— Второй сын! — воскликнула Мерит, и все радостно загомонили.

Собравшиеся у дверей придворные наверняка слышали, как повитухи возносят благодарность Хатор и Бесу за царевичей-близнецов. «Сыновья! — кричали все. — Два сына!»

Новость немедленно разнеслась, и какая-то женщина крикнула:

— Видно, боги любят царевну Нефертари!

Я смотрела на своих сыновей. Даже испачканные кровью они были удивительно красивы. У меня ослабли ноги, внизу живота сильно болело, но я не умерла! Я выжила и родила не одного, а двух сыновей! Теперь я — мать. Мне хотелось обнять детей, гладить их головки, разглядывать их глазки и нежные тельца, хотелось прижать к груди и защитить от любой опасности. В этих детях смешалась кровь моих акху и кровь Рамсеса.

Через заднюю дверь меня повели в баню. Мерит вымыла меня и умастила жасмином, не переставая петь гимн Хатор. Потом меня положили на длинную каменную скамью и стали заталкивать мне внутрь полоски льна. От боли я закрыла глаза, а Мерит ласково сказала:

— Дни после родов — самые важные. Нужно отдыхать и держать все в сухости.

Я знала, что многие женщины рожают благополучно, а потом начинают болеть и умирают. Детей же нужно туго запеленать, чтобы они не могли даже ручкой шевельнуть и привлечь внимание Анубиса.

Потом я села, и Мерит причесала меня, а служанка подала травяной отвар. Затем я вернулась в родильный покой. Жрицы звонили в колокола, они отбивали по шесть ударов — то-то, наверное, все удивились. Сын — три удара, дочь — два. А когда люди поймут, что означают шесть…

Рамсес сел рядом и взял меня за руку.

— Как ты себя чувствуешь?

Я улыбнулась и посмотрела — теперь уже глазами матери — на изображения играющих детей на стенах комнаты. Родильный покой — зал с высокими окнами, выходящими на восток. Легкий ветерок покачивал мягкие льняные занавеси. Эти покои выстроили так, чтобы родильницы чувствовали себя здесь хорошо: на каждой фреске матери с улыбкой смотрели на своих детей — играющих, читающих или спящих. Я сжала руку Рамсеса и ответила:

— Мне хорошо!

Глаза у него наполнились слезами, он пересел ко мне на ложе.

— Я так за тебя боялся! Увидел кровь и подумал: «Что же я наделал?»

— Рамсес, — нежно произнесла я, — ты подарил мне сына. Двоих сыновей.

Младенцы уже сладко чмокали у груди кормилиц. Малышей выкупали в лавандовой воде, протерли головки маслом. Если бы не масло, их волосы наверняка так же отливали бы красным золотом, как у отца. Мне страстно захотелось подержать их и посмотреть им в глазки.

— Все, как предсказал Ахмос, — прошептал Рамсес.

Я удивленно посмотрела на него.

— Что он предсказал?

— Сегодня он был в тронном зале. Пасер сообщил ему, что хабиру придется служить в войске и дальше, и вдруг Ахмос пожелал тебе благополучно разрешиться сыновьями.

Я села.

— Он сказал — двумя сыновьями?

— Сказал — двойней.

— Откуда он знал?

— Он мог угадать. Или подумал про…

— Про Нефертити?

На радостях я совсем про это забыла, а теперь вспомнила, что мои близнецы — еще один повод связать меня с Отступницей: она тоже родила двойню. Неужели на благословение богов можно смотреть как на проклятие? Я вся сжалась, и боль внизу усилилась.

— Что с тобой? — забеспокоился Рамсес. — Тебе что-нибудь дать?

Я моргнула, и Мерит оказалась тут как тут.

— Сейчас принесу госпоже имбиря и травяной отвар, и боль уменьшится.

Я откинулась на подушки; у Рамсеса от волнения потемнели глаза.

— Все будет хорошо, — пообещала я. — Просто мне невыносимо думать…

— Вот и не думай. Ты — мать египетских царевичей. — Рамсес нежно поцеловал мою руку. — Как мы их назовем?

Я посмотрела на малышей — их запеленали в самое тонкое полотно; маленькие грудки тихонько поднимались и опускались.

— Хочу сначала их подержать.

Мерит забрала детей у кормилиц и поднесла мне. Рамсес и Уосерит смотрели, как я их держу. Они легли мне точно в сгиб локтя, и я прижалась щекой к их нежным щечкам и покрытым пухом головкам. Я оказалась права: у малышей были тонкие прядки рыжих волос и глаза цвета бирюзы. Через четырнадцать дней их отнесут в храм Амона, чтобы показать богам, но сначала нужно дать им имена.

Я разглядывала их личики — у обоих были тонкие черты, а ручки такие маленькие, что не обхватили бы и тростникового стебля. Двое детей — дар Амона, знак благоволения; этого нельзя не признать.

— Первого мы назовем Аменхе, — объявила я, и повитухи, прибиравшиеся в зале, одобрительно зашептались, потому что имя Аменхе — Аменхерхепешеф — означает «Амон с нами».

— А второго… — Я посмотрела на брата Аменхе. Взгляд у него был умный и пытливый, словно у самого Ра. — Второго — Немеф.

— То есть Парахерунемеф, — сказал Рамсес. — «Ра его бережет».

Все вокруг вздохнули.

— Уосерит, — продолжал фараон, — пусть жрицы приготовят особое жертвоприношение. И сообщите всем, что Нефертари, как всегда, здорова. Вечером в Большом зале будет пиршество.

Мерит отдала детей кормилицам, которые сидели в единственном уединенном месте родильного покоя. Дверь в их комнатку оставили открытой, и я могла любоваться своими детьми, лежащими на руках у молодых женщин. Большую часть вечера я проспала; когда солнце опустилось, Уосерит почтительно поклонилась и ушла. За дверьми родильного покоя раздавался возбужденный шепот: придворные заглядывали внутрь, желая увидеть царевичей. В зал вошла Хенуттауи. На ней была диадема сешед: золотая кобра, блестевшая на темных волосах, раздувала капюшон, словно собиралась укусить. Позади шла Исет с расширенными от страха глазами. Она не заходила в родильный покой с тех пор, как умер ее сын, и я поняла, что пришла она по настоянию Хенуттауи.

— Мы уже знаем замечательную новость, — значительно сказала жрица. — Не один ребенок, а двое. Как у Нефертити. — Она посмотрела на меня глазами холодными, словно гранит. — Поздравляю тебя, Нефертари. Хотя трудно представить, что такая хрупкая девушка смогла родить сразу двоих детей.

Боли у меня сразу усилились. Хенуттауи посмотрела из-под длинных ресниц на Рамсеса и поддразнила:

— Ты уверен, что их родила Нефертари?

— Уверен, — резко ответил Рамсес.

Хенуттауи примирительно рассмеялась, словно ничего дурного в виду не имела.

— Как же наша маленькая царевна их назвала?

— Аменхе и Немеф.

Рамсес смотрел на тетку со странным выражением лица.

— А Исет собирается назвать сына Рамсесом. Рамсес Великий — как и его отец.

— А если будет девочка? — спросила я.

Исет положила руку себе на живот.

— Почему же девочка? Рамсес дарит своим женам только сыновей.

— Верно! — подтвердила Хенуттауи и цепко взяла Рамсеса за руку.

Я не успела возразить, как она увела его в комнату кормилиц. Мерит схватила охапку простыней и деловито понесла вслед за Рамсесом и жрицей.

Исет стояла и с тоской смотрела на моих сыновей, лежавших на руках у кормилиц. Я мягко заметила:

— Зря Хенуттауи тебя привела. Она совсем о тебе не думает.

— А кто, по-твоему, обо мне думает? — прошипела Исет. Руками она обхватила живот, словно хотела защитить его от дурного глаза. — Кто? Рамсес?

Я растерялась.

— Конечно!

— Так же, как о тебе? — горько улыбнулась она.

— Ты ничего не должна Хенуттауи. Расплачиваться за…

— Да что ты знаешь о расплате? Ты — царевна по рождению, тебе никогда не приходилось ни за что расплачиваться!

Вернулся Рамсес в сопровождении Хенуттауи. У него было какое-то натянутое выражение лица.

— Так нам готовиться к празднику? — нетерпеливо спросила Исет.

Она протянула Рамсесу руку, но он все с тем же странным выражением повернулся ко мне:

— Что скажешь, Нефертари?

Улыбка на лице Исет застыла.

— Вызови, пожалуйста, Пенра — объявим ему, какие надписи следует высечь на стеле, — попросила я. — И еще нужно сообщить Амону, что сегодня появились на свет два царевича.

— А праздник? — повторила Исет. — Может, пойдем и займемся приготовлениями?

Но Рамсес направился в комнату кормилиц.

— Займись этим вдвоем с Хенуттауи. — предложил он.

Исет сморгнула слезу, но спорить не стала.

— Конечно.

Она взяла Хенуттауи за руку; выходя, они встретились с Уосерит.

— Такой счастливый день, — сказала Уосерит. — Правда?

Ни Хенуттауи, ни Исет не ответили.

Уосерит подошла к моему ложу, а я посмотрела на Рамсеса, который нежно прижимался щекой к малышам. Он снял немес, его рыжие волосы кольцами лежали на шее. Новорожденные царевичи были маленькими копиями отца.

— Хенуттауи ему что-то сказала, — шепнула я. — Наедине. Но Мерит, кажется подслушала.

Уосерит подошла к моей няне, стоявшей у окна, а потом с озабоченным видом вернулась ко мне.

— Кто-то пустил в Фивах слух, что дети не твои и на самом деле их родила какая-то служанка.

— Кто-то? — прошептала я, пытаясь подавить ярость. — Кто-то?! Кто же, если не Хенуттауи и не Рахотеп? Когда они умрут, Аммит[53] пожрет их души! Не попасть им в загробный мир. Когда придет время взвешивать их сердца на весах истины, их злодеяния будут так тяжелы, что чаша весов опустится на землю и обоих отдадут на растерзание Аммит!

Уосерит положила ладонь мне на руку. Я не могла успокоиться, но голос понизила.

— Что же будет через четырнадцать дней? Меня объявят главной супругой фараона?

— Советники предложат Рамсесу выждать и посмотреть, чему верит народ.

— То есть выждать и посмотреть, кто родится у Исет.

Я едва сдерживала раздражение. Рамсес все еще ласкал сыновей. Я прикрыла глаза и спросила:

— А что говорит Пасер?

— Он, разумеется, выступит за тебя. К тому же Рамсес сам присутствовал при родах. Кому поверят люди, когда увидят двух рыжеволосых царевичей с ямочками на щеках? Однако, — тут же добавила Уосерит, — нельзя оставлять что-либо на волю случая. Хенуттауи пользуется в городе уважением. Люди не знают, какова она на самом деле.

— Змея!

Рамсес улыбнулся мне из комнаты кормилиц. Уосерит быстро сказала:

— Исет еще не знает, что это Хенуттауи спровадила Ашаи. Время пришло. Ты достаточно долго хранила тайну моей сестрицы.

— А Рахотеп?

Я представила, с какой гнусной ухмылкой жрец повторяет повсюду выдуманную Хенуттауи сплетню.

— Сначала нужно обезвредить змею. Змеи невосприимчивы к собственному яду, но теперь у тебя есть кое-что посильнее, — заметила Уосерит и посмотрела на изображение над входом: царица, увенчанная золотой короной в виде грифа с распростертыми крыльями.

Став главной женой, я буду носить похожую корону: гриф — символ мощи, более сильный, чем кобра, ведь благодаря умению летать эта птица ближе к богам.

— Сейчас отдыхай, Нефертари. Завтра будет празднество по случаю рождения царевичей, — сказала Уосерит. — А когда придет время…

«Когда придет время, — подумала я, — змея узнает, на что способен гриф».

Глава восемнадцатая

ВСЯ ПРАВДА

Я послушалась совета Уосерит и отдыхала, наслаждалась днями, что остались до возвращения в тронный зал, проводила время со своими детьми. После пиршества по случаю их рождения я четырнадцать дней провела в родильном покое, пела Аменхе и Немефу гимны Амону, которые пела бы мне в детстве моя мать, если бы не умерла. И не было на свете ничего лучше, чем смотреть, как они спят, видеть, как поднимаются и опускаются маленькие грудки, слушать, как малыши попискивают, когда хотят есть, или устали, или просятся к матери. Кормить их мне, разумеется, не позволили — Мерит перетянула мою грудь полотном, и я только смотрела, как моих детей прикладывают к груди кормилиц — молодых веселых женщин, тоже недавно родивших.

Каждый вечер ко мне приходил Рамсес — рассказывал новости из тронного зала, приносил мне медовые финики, гранатовое вино. Ночью няньки укутывали наших сыновей в одеяла и укладывали спать в маленькой комнатке, а Рамсес зажигал масляные светильники и забирался ко мне в кровать, где, в окружении чужеземных даров, мы вместе изучали поданные за день прошения.

Некоторое время я была совершенно счастлива. Мне не требовалось сидеть в тронном зале, слушать пересуды придворных и любоваться жутким оскалом Рахотепа. Но жизнь не удержишь за порогом: ко мне в покои доходили разные вести, и я волновалась — не столько за себя, сколько за будущее Египта.

— Я должен это прекратить! — гневно твердил Рамсес в последнюю мою ночь в родильном покое. Он показал мне большую груду папирусов — жалоб из Мемфиса. — Пираты-шардана нападают на египетские корабли по всему Нилу. Они нападают на египетские корабли в Кадеше!

— Они захватили корабль микенского царя с подарками для наших сыновей, — напомнила я, и Рамсес залился краской гнева.

— Так продолжаться не может. Подождем только до месяца тиби, — решительно сказал фараон. Ему не хотелось оставлять Исет до родов, ведь он не будет знать, выжила она или умерла. — А если шардана нападут хотя бы на один египетский корабль или любой корабль, идущий в Египет, их постигнет жесточайшая кара!

На следующий день в тронном зале собравшиеся у возвышения сановники приветствовали меня необычайно низкими поклонами. Рахотеп мне даже улыбнулся, и мне захотелось покрепче обнять своих детей. Я знала, что они в безопасности, но все же, когда Рамсес ударил жезлом в пол и сановники стали занимать места, мне пришлось снова напомнить себе, что нет в Египте лучшей няни, чем Мерит.

— Приведите просителей, — повелел Рамсес.

Двери распахнулись, и в проеме появился Ахмос со своим пастушеским посохом. Хабиру не остановился у стола советников, а прямиком зашагал ко мне. Стражники двинулись вперед, собираясь его остановить, но я подняла руку в знак того, что проситель может приблизиться.

— Приветствую тебя, царевна!

В отличие от прошлого раза Ахмос слегка поклонился, наверное, из-за присутствия фараона. Никто в Египте не осмелится подойти к фараону, не поклонившись. Я не стала медлить.

— Откуда ты знал, что я рожу двух сыновей?

— Царица Нефертити родила фараону Эхнатону двойню, — ответил он, встретившись со мной взглядом. — Про сыновей я не говорил.

Мы говорили на ханаанейском языке, но я взглянула на Рамсеса. Он смотрел на нас со странным выражением.

— Никогда не упоминай в Фивах имена этих вероотступников, — сурово велела я.

— Вероотступников?.. — Ахмос насупился. — Эхнатон — да, но твоя тетка…

Он покачал головой.

— Ты хочешь сказать, что она не поклонялась Атону?

— Она поклонялась Атону, только пока жив был ее муж. А потом она позволила возводить святыни в честь других богов, которых ее муж не признавал.

Теперь уже и Рамсес, и Исет позабыли о посетителях. Оба смотрели на меня.

— О чем ты? — разволновалась я.

— Царица Нефертити никогда не переставала чтить Амона. Вовсе она не была вероотступницей, какой ее называл Хоремхеб.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что видел сам ковчеги Амона, видел, как твоя мать сопровождала царицу в тайный храм богини Таурт. Твоя тетка подвергала себя большой опасности. Если бы ее муж про это узнал, он бы ее выгнал и сделал бы главной женой царицу Кийю.

Хотя мы говорили на чужом языке, нас наверняка слушали все, кто находился в зале.

— Ты приходишь уже в третий раз, — сердито сказала я. — Зачем?

— Хочу тебе напомнить, что твоя тетка пострадала из-за веры. Она не могла поклоняться тем богам, которым хотела. Нет, ей приходилось молиться Атону, а твоей матери…

— Моя мать никогда не молилась Атону!

— Хотя порой думала, что надо бы, — слишком уж тяжело ей приходилось, и она могла пойти на многое, только бы облегчить свою участь. Твоя семья страдала, как страдают сейчас хабиру…

— Фараон не отпустит хабиру! — вскричала я. — Они — часть войска!

Ахмос посмотрел мне в глаза, словно надеялся, что я передумаю, а убедившись в обратном, покачал головой и отправился прочь. Он уже поравнялся со стражниками, но тут я неожиданно окликнула его:

— Подожди!

Он медленно повернулся, и я встала с трона.

— Что ты делаешь? — удивился Рамсес.

Я прошла мимо сановников и приблизилась к стоявшему у дверей Ахмосу.

Старики перестали играть в сенет и слушали, но даже если они и знали ханаанейский язык, расслышать меня мог только Ахмос.

— Приходи, когда наступит месяц тот, — велела я.

— И хабиру освободят?

Я замялась. Рамсес мне доверяет, и, возможно, я смогу его уговорить. Но стану ли я рисковать безопасностью Египта только потому, что какой-то хабиру рассказал мне правду о моих предках?

— Не знаю. За восемь месяцев многое может измениться.

— Ты надеешься к тому времени стать главной женой?

Чувствуя, что все придворные смотрят на меня, я прошептала:

— Ты слышал, что говорят люди о моих детях?

Ахмос не отвел взгляда. И не солгал, как солгал бы придворный.

— Твоя мать славилась при дворе своей честностью, — произнес он. — И я думаю, дочь уродилась в нее. Я сказал хабиру: царевичи Аменхе и Немеф — сыновья фараона.

Я на миг закрыла глаза.

— Мой муж думает, что может прекратить эти толки. Каждый, кто будет распускать лживые слухи, отправится прямиком на каменоломни, но ты сам понимаешь… Ты расскажешь правду остальным? — Вот до чего я отчаялась — просить безбожника об одолжении! — Расскажешь жителям Фив?

Ахмос пристально посмотрел на меня, и, вместо того чтобы назначить свою цену, как я того ожидала, согласно кивнул.

В тот вечер, перед приходом Рамсеса, я рассказала о случившемся няне.

— Хабиру сказал, что моя мать никогда не поклонялась Атону.

Мерит отошла от жаровни, в которой разожгла алоэ. В небогатых домах жгут обычно кизяки или тростник, но запах алоэ успокаивает — мои малыши в комнате Мерит уже уснули. Няня сдвинула брови так, что они превратились в одну темную линию.

— Ты ведь знаешь! — сказала я. — Это правда?

Мерит присела на краешек постели.

— Я видела, госпожа, как она молилась Атону.

— Потому что ее заставили?

Мерит развела руками.

— Наверное.

— Но она ходила в другие храмы? Она посещала тайно святыни Таурт или Амона?

— Да, когда требовалось.

— А когда требовалось?

— Когда она была собой недовольна, — с откровенностью сказала Мерит.

Камень упал с моей души. Возможно, она была себялюбивая, скупая, тщеславная. Жила не но законам Маат. И все же — ничего нет хуже вероотступничества. А вероотступницей она не была!

Дверь открылась, и вошел Рамсес. Мерит поклонилась ему и вышла. Мы с Рамсесом уселись на крытую кожей скамью у огня, и я поведала ему о разговоре с Ахмосом. Рамсес помолчал, потом положил принесенные свитки на низенький столик и заявил:

— Я всегда знал, что в эддубе нам говорили неправду. Твои родные не могли быть безбожниками! Ты ведь совсем не такая! — Разволновавшись, он повысил голос. — А что говорит твоя няня?

— То же, что и Ахмос. Она видела, как моя мать молилась Таурт.

Я перевела дыхание — а вдруг он именно сейчас решит сделать меня главной женой? Если бы я могла вложить решение ему в голову, я бы не преминула это сделать.

Рамсес взял меня за руки и сказал:

— Пусть люди не знают правды, но мы-то знаем. Когда-нибудь я восстановлю доброе имя твоих акху.

— А до тех пор? — разочарованно спросила я.

Рамсес смутился. Конечно, он знал, чего я жду.

— До тех пор постараемся завоевать любовь народа.

Глава девятнадцатая

В ЛАПАХ СЕХМЕТ

В последующие дни я много думала о своей семье, мечтала о несбыточном. Я жалела, что не отправилась в Амарну вместе с Ашой, не видела обвалившиеся стены и руины города, выстроенного Нефертити. Мне хотелось разбить все статуи Хоремхеба, как он разбил статуи Эйе и Тутанхамона, стереть его имя со всех свитков, как он стер их имена. Чтобы мысли о мщении не одолели меня полностью, я старалась больше думать о детях. Я пыталась не привязаться к ним всей душой — ведь половина детей не доживает и до трех лет. И все же каждый день, проведенный с нашими сыновьями, был настоящим событием. Ни я, ни Рамсес не могли удержаться и, едва заканчивался прием в тронном зале, спешили к ним, чтобы взять их на руки; смеялись над гримасками малышей — когда они хотели есть или, наоборот, наедались и хотели спать. К месяцу тиби я уже различала младенцев, и, если ночью слышался крик из комнаты няни, я могла определить, кто из них кричит. После долгого приема в тронном зале я не спешила лечь спать, и Рамсес тоже шел в комнату Мерит.

— Отдохни, — уговаривала я фараона, но ему нравилось сидеть со мной.

Он брал на руки одного царевича, а я — другого, и ясными осенними ночами мы укачивали их при лунном свете и улыбались друг другу.

— Неужели когда-нибудь они вырастут и мы сможем брать их на охоту? — спросил как-то раз Рамсес.

Я рассмеялась.

— На охоту? Да Мерит им даже плавать не позволит!

Рамсес улыбнулся.

— Она — хорошая няня, правда?

Я кивнула, глядя на довольное личико Немефа, спавшего у меня на руках. Наши дети, скорее всего, даже не замечали, что каждый день мы их покидаем. Малыши спали и ели под надзором Мерит, а она была прекрасной мауат и охраняла их, как львица.

— Через месяц Исет отправится в родильный покой, — сказал Рамсес. — А я хочу еще до родов отправиться с войском на север.

— Сражаться с пиратами?

— Да. Я тут подумал… Может, тебе поехать со мной, Неферт?

Сердце у меня затрепетало.

— Если ты будешь со мной, пока я сражаюсь с шардана, — добавил Рамсес, — это убедительнее всего покажет народу, что Амон тебя любит. Ты будешь на корабле под надежной охраной. Опасности для тебя…

— Я согласна!

В полумраке на меня смотрели глаза Рамсеса.

— Согласна?

— Я поеду с тобой. На север, на юг, в самую далекую пустыню…

В пятнадцатый день месяца тиби Рамсес получил и хорошую новость, и плохую. Рано утром Исет отвели в родильный покой, а в Северном море пираты-шардана напали на египетское судно, везшее в Микены груз ценных масел стоимостью пять тысяч дебенов.

В тот день Рамсес не стал принимать просителей и велел немедленно очистить тронный зал. Даже Уосерит и Хенуттауи не могли его успокоить.

— Сегодня ты ничего не сделаешь! — сказала Хенуттауи, но Рамсес пропустил ее слова мимо ушей.

— Стража! — крикнул он.

Сановники нервно озирались у возвышения.

— Позвать сюда начальника колесничих и его отца, полководца Анхури. И еще полководца Кофу!

— Что ты собираешься делать? — спросила Хенуттауи. — Войско не выводят на десять дней!

— Сегодня же соберу небольшой флот, и мы отправимся, как только Исет разрешится.

— А если будет сын? — спросила Хенуттауи. — Как же Амон узнает, что у тебя родился наследник, если не будет празднества по случаю его рождения?

Рахотеп воздел руки к небу.

Сановники, переглядываясь, ждали, пока Рамсес примет решение.

— Я останусь на празднество, — уступил он. — Но только для того, чтобы о ребенке узнал Амон. Не могу сидеть в Фивах, пока эти разбойники-шардана то и дело оставляют нас в дураках.

Я прочла вслух составленный Пасером список грузов, захваченных пиратами:

— «Груз мирровых деревьев для изготовления притираний, три золотых критских ожерелья, кожаные доспехи из Микен, колесницы, инкрустированные золотом и янтарем, пятьдесят бочонков оливкового масла, двадцать бочонков вина из Трои…» Чем скорее мы отправимся, тем лучше, — со значением добавила я.

Хенуттауи и Рахотеп провернулись ко мне.

— «Мы»? — переспросила Хенуттауи. Глаза у нее стали такие узкие, как будто их прорисовали тоненькой тростниковой палочкой. — Куда ты собралась, царевна?

— Со мной, — твердо сказал Рамсес.

— Ты хочешь взять мать твоих сыновей, — подчеркнуто спокойно спросила Хенуттауи, — на войну с шардана?

— Войной это не назовешь, — ответил Рамсес и посмотрел на меня. — Просто сражение.

Хенуттауи заботилась не обо мне, ее беспокоило, что, пока Исет лежит в родильном покое, я буду вместе с Рамсесом, буду участвовать в битвах, словно богиня Сехмет, которая войной мстит людям за их дурные дела.

— Спасибо, что беспокоишься обо мне — Я заметила, как сильно похожа жрица на змею, изображенную на церемониальной короне. — Спасибо, но с Рамсесом мне ничего не страшно. Он сумеет меня защитить.

Двери тронного зала распахнулись, и вошли Аша, его отец Анхури и Кофу. Сановники расступались, пропуская их вперед. Воины подошли к возвышению и поклонились.

— Вы уже слышали? — спросил Рамсес.

— Пираты-шардана. — Анхури, высокий, как и Аша, только смуглее, выглядел так, словно много лет провел в пустыне без отдыха и воды, причем это ему ничуть не повредило. — Мы слишком долго тянули с пиратами, — продолжил Анхури. — Они скоро совсем осмелеют и не пропустят в Египет ни одного корабля.

— Мы подождем, пока родит моя супруга, — сказал Рамсес. — Пусть флот будет наготове.

— Сколько кораблей? — спросил Кофу. — Разбойники нападают сразу на двух кораблях.

— Тогда готовьте десять. Один корабль отправим вперед, пусть дождется их, — предложил Рамсес, — снарядим его так, чтобы он походил на купеческое судно, оденем воинов, как обычных моряков, а когда шардана нападут…

— Из хищника станут добычей! — закончил Аша.

Глаза у него блестели от возбуждения. Приманка — купеческий корабль — встанет у излучины, а за поворотом будут ждать девять лучших кораблей фараона. Как только разбойники клюнут на наживку, корабли фараона возьмут их в кольцо.

— Правда, шардана не дураки, — осторожно добавил Аша. — Они призадумаются, увидев корабль, медленно идущий по реке.

— Мы можем причалить и выгружать бочонки с маслом, — сказал Рамсес.

— Они уже заелись, — вмешался Анхури. — Бочонки с маслом их не прельстят. Вот если бы они думали, что корабль перевозит золото…

— Быть может, поднять на корабле знамя фараона? — предложил Кофу.

— Нет, они не поверят.

— А если увидят корабль царевны, идущий из Микен? — спросила я.

— Это тоже покажется подозрительным.

— А если на корабле плывет царевна в золотых блестящих украшениях, заметных издалека? Я могу прохаживаться по палубе, и тогда никто не усомнится, что корабль — царский.

Полководцы посмотрели на Рамсеса.

— Мы не станем делать из тебя приманку. Это слишком рискованно.

— Впрочем, мысль отличная, — признал Анхури. — Нарядим какого-нибудь паренька. Шардана могут клюнуть.

В зал вошел посыльный и поклонился.

Хенуттауи спросила:

— Госпожа Исет уже родила?

Я удивилась ее бесцеремонности. Интересно, на кого она оставила Исет, пока сама находится в тронном зале?

— Нет еще, госпожа. Но она вот-вот произведет на свет еще одного наследника фараона.

Рамсес поднялся с трона.

— К ней позвали лучших повитух?

— Да, государь. — Посыльный опять поклонился. — Все наготове.

Мы поспешили по коридорам, а я гадала: чего хочет Рамсес? Я никогда не смела об этом заговаривать, но если у Исет родится сын, то получится, что воля богов неясна. Если же родится дочь…

Мы подошли к родильному покою, и следовавшие за нами придворные остановились у входа. Перед дверью я помедлила.

— Наверное, мне лучше не входить… Она и так думает, что я похитила ка ее первенца.

Рамсес нахмурился.

— Ей придется побороть свои предрассудки.

Я перевела взгляд на Уосерит, которая вошла вслед за нами в родильный покой. Внутри уже поменяли все занавеси и циновки. Даже простыни были другого цвета.

Исет увидела Рамсеса и испуганно вздохнула — она боялась, что его приход навлечет на нее гнев богини Таурт. Исет закричала от боли; повитухи подняли ее под руки с обеих сторон и усадили на кресло. Колени роженице застелили чистым полотном, волосы заплели в сложную прическу. Даже теперь она казалась безупречно красивой. Я-то в этих покоях выглядела не так изысканно.

Подойдя к статуе Таурт, я зажгла благовонную палочку. Повитухи уже сожгли не одну, и у ног богини, изображенной, по обычаю, в виде самки гиппопотама, дотлевала целая кучка благовоний. Я прикрыла глаза и прошептала:

— О, богиня, дай Исет силу львицы, и пусть ее роды будут легки…

Исет пронзительно завопила. Хенуттауи воскликнула, указывая на меня пальцем:

— Нефертари, забери назад свою ужасную просьбу!

Я побледнела. Даже повитухи обернулись.

— Я слышала, о чем она молилась, — сказала Уосерит. — Нефертари молилась о здоровье Исет.

— Уведите ее! — вопила Исет, вцепившись в ручки кресла.

— Нефертари — моя супруга, — отрезал фараон. — Она молилась о твоем здоровье…

— Она украла ка моего сына и хочет погубить и другого!

Я отвернулась от статуи. Рамсес попытался остановить меня, но я твердо покачала головой.

— Нет!

Я толкнула двери и вышла; за мной последовала Уосерит. Стоявшие за дверьми придворные заглядывали внутрь. От толпы сановников отделился Пасер.

— Исет уже родила?

— Нет. — Уосерит нахмурилась. — Она нас выгнала. Хенуттауи заявила, что Нефертари молится о смерти Исет.

Минуту спустя тяжелые дубовые двери снова раскрылись, и на пороге встала повитуха. Все замерли. Я затаила дыхание. Я пыталась прочитать новость по лицу женщины, но ее непроницаемый вид только усиливал всеобщее напряжение.

— Ну, что там? — выкрикнул кто-то.

— Здоровый сын! — в конце концов ликующе выкрикнула повитуха. — Царевич Рамсес!

Сердце у меня застыло. Уосерит сжала мою руку.

— Он младше твоих. Вдобавок ты-то родила двойню.

Из родильного покоя вышел Рамсес. Отыскав меня в толпе, он взял меня за руку.

— Пойди к ней снова и не обижайся на ее слова. У нее были схватки, и…

— А у моей сестры тоже были схватки? — резко вмешалась Уосерит. — Она обвинила твою супругу в том, что та молила богиню о смерти твоего сына!

— Просто Хенуттауи не любит Нефертари, потому что вы дружите. Впрочем, с ней я уже поговорил.

— Что же она сказала? — спросила я.

Вид у фараона сделался усталый. Похоже, разговор с Хенуттауи отнял у него много сил.

— Ты и сама знаешь. Но она — сестра моего отца.

Мы вернулись в зал; в комнате кормилиц вокруг маленького Рамсеса собрались повитухи. Они расступились, и я вздрогнула от злорадного чувства: у младенца оказались темные волосы, как у матери. Ребенок был крупнее первенца и с жадностью сосал грудь кормилицы. Кормилица поднесла его к окну, на солнышко, и Рамсес погладил кудрявый пушок на его головке. Придворные судачили о цвете волос новорожденного, о глазах, о форме рта, а Исет тем временам сидела в постели, перед которой выстроилась долгая череда поздравляющих. Когда я приблизилась, она откинулась на подушки.

— Поздравляю с рождением сына, — сказала я.

— Зачем ты вернулась? — прошипела Исет.

— Оставь свои крестьянские суеверия, — оборвала ее появившаяся вслед за мной Уосерит. — Даже моему племяннику это надоело.

— Тут повсюду развешаны амулеты, — предупредила Исет. — А кормилицы — бывшие жрицы Исиды.

— Если ты думаешь, что я умею колдовать, ты просто глупа!

— Кто же тогда убил мое дитя? — прошептала Исет.

Глаза у нее наполнились слезами.

Уосерит выступила вперед.

— Ты глупая девчонка. Из Нефертари такая же колдунья, как из тебя. Пойми наконец: сами боги призвали Акори в царство мертвых. Если ты ищешь виноватого, то вини Хенуттауи.

— Почему это?

Уосерит посмотрела на меня. Я поняла, чего она хочет, и сказала:

— Потому что, если бы Хенуттауи не припугнула Ашаи, отцом твоего ребенка был бы он.

Исет вздрогнула.

— Какие глупости!

Я отвела взгляд.

— Ты сама не знаешь, что говоришь, — с горечью прошептала Исет. — Он уехал в Мемфис, к больному отцу.

— Это тебе Хенуттауи сказала? — Уосерит подняла брови. — Нет, Ашаи — живописец и остался в Фивах. Он работает на постройке Рамессеума и женился на красивой девушке из своего народа. Хотя теперь, когда у тебя родился сын, тебе до Ашаи нет дела.

Впрочем, и я, и Уосерит видели, что это не так.

Лицо у Исет стало недвижным, словно пустыня в безветренный день.

— Мы воскурим в храме благовония и поблагодарим Амона за твое благополучное разрешение, — пообещала Уосерит.

За дверью родильного покоя я повернулась к жрице.

— Зря мы ей сказали сразу после родов.

— Минута была самая подходящая. Пока Рамсес будет воевать, Исет пусть выясняет отношения с Хенуттауи. Моя сестра отлично знала, что Исет Рамсесу не пара, и все же протолкнула ее под венец, обрекла несчастную на одиночество. Правда, жалеть ее не стоит. Таков ее выбор — ты ведь тоже сама выбираешь, каким будет твое завтра.

Вечером Мерит накрасила мне веки. На шею я надела украшение из бирюзы, а на голову — золотую диадему и любовалась отраженной в зеркале коброй, изготовившейся для нападения: ее гранатовые глаза сверкали на фоне моих черных волос, как искры пламени.

— А у тебя хорошее настроение, — заметила няня, — учитывая сегодняшние события.

— Я собираюсь в плавание — меня ждет приключение, быть может, самое интересное в жизни.

При мысли о расставании с сыновьями у меня заныло сердце, но я знала — рассказ о нашем походе высекут на памятниках, боги увидят мою преданность Египту, а народ поймет, как я нужна фараону.

— Мы сокрушим шардана и напомним северным народам, что Египет никогда не дает спуску грабителям.

— Битва — не приключение, — проворчала Мерит. — Кто знает, как там дело обернется.

— Так или иначе, но я буду с Рамсесом. А Исет никогда не стать главной женой.

Мерит поставила баночку с благовониями и пристально посмотрела на меня.

— Фараон что-то говорил? — серьезно спросила она. — Это он тебе так сказал?

— Нет. Сегодня он пойдет в родильный покой, будет оказывать Исет всяческое уважение. Но — мы же отплываем! Он уходит воевать на следующий день после ее родов!

— А когда родила ты, он четырнадцать ночей провел с тобой в родильном покое, — запоздало сообразила Мерит.

Няня проводила меня к себе в комнату, и мы посмотрели на моих спящих сыновей. На кроватках висели амулеты — чтобы к ним не смог приблизиться Анубис. На шейки детям повесили серебряные подвески с вложенными в них кусочками папируса, на которых были написаны защитные заговоры. Отправляясь в путь с Рамсесом, я буду спокойна: за моими детьми присматривают и боги, и няня Мерит.

Пока царевичи спали, кормилицы, сидя в креслах, кормили своих дочерей. Я велела поставить колыбельки девочек рядом с комнатой Мерит. Няня бурчала — дескать, незачем, чтобы дети кормилиц спали рядом с царевичами, но Рамсес не возражал. Я хорошо себе представляла, как тяжело кормить чужих детей, а своих оставлять на попечение кому-то другому.

Через год малышей отнимут от груди, будут поить из глиняных бутылочек.

Я вообще-то подозревала, что няня ворчит не из-за происхождения девочек; просто никому не хочется иметь по соседству сразу четырех кричащих младенцев.

Мы пришли в Большой зал, где уже началось празднество. Стройные полунагие танцовщицы, звеня серебряными поясами, извивались под пронзительные трели флейт, словно стараясь привлечь внимание Беса, чтобы он не покидал Малькату и охранял царевича Рамсеса. В другое время фараон увлеченно бы ими любовался и ночью любил бы меня с еще большей страстью, но сегодня мы только и думали, что о морских разбойниках. А если у них стало больше судов? Если они не польстятся на нашу приманку?

Такие празднества тянутся до утра, и, когда мы с Рамсесом поднялись, Исет удивленно повернулась к нему.

— Нам нужно отдохнуть перед отплытием, — сказал фараон.

Он поцеловал руку Исет, но та злобно ее отдернула.

— Нам?! — Она обратила на меня ненавидящий взгляд. — Нефертари отправляется с тобой?

— Она знает язык шардана.

— А Пасер не знает?

— Знает, но если он поедет, кто останется править страной?

Исет, пошатнувшись, встала на лице у нее было отчаяние.

— Когда же я тебя увижу? Как известить тебя о здоровье царевича Рамсеса? Вдруг с твоим кораблем что-то случится?

Рамсеса растрогало ее волнение.

— С кораблем ничего не случится. А у Рамсеса самые лучшие няньки.

— Ты зайдешь в Аварис навестить отца? — поинтересовалась Хенуттауи.

— Да, на обратном пути.

— Тогда можно встретиться там. Мы с братом вместе отпразднуем твою победу.

Я не поняла, что затевает Хенуттауи, но Рамсесу ее мысль понравилась.

— Да, — решительно сказал он. — Приезжайте в Аварис.

Исет раздумывала; Рамсес тихонько пожал ее руку.

— Отплывай в Аварис, как только будешь готова. Хенуттауи поедет с тобой.

Слезы у Исет высохли, и она кивнула. Мы спустились с помоста и пошли к выходу. Придворные поднялись с мест, кланяясь в пояс и протягивая руки в почтительном приветственном жесте. Стражники растворили перед нами высокие двери, и я подумала: «Все уже поняли: будущее Египта — я».

В комнате Мерит мы постояли у детских кроваток. В глазах у меня защипало; Рамсес обнял меня за плечи.

— Я буду заботиться о них, как о собственных детях!

Мерит говорила правду: она жизни не пожалеет ради малышей. Но я знала: если Анубис, бог с головой шакала, захочет забрать моих сыновей, не помогут никакие заговоры. Зато какая радость будет, когда детям исполнится пять лет! Головы им побреют, оставят только длинную прядь на затылке, которую туго заплетут, а конец завьют. Как говорит пословица, сын — опора для отца на старости лет. Аменхе и Немеф значат для своего отца гораздо больше: они наследники его престола — если я стану главной супругой. Они — драгоценности в его короне.

Мерит торжественно произнесла:

— Не тревожься о детях, государь. Я вырастила Нефертари…

— Вот это меня и беспокоит, — расхохотался Рамсес.

Няня скрестила на груди руки и задрала подбородок.

— Я вырастила Нефертари! Она никогда не болела и никогда ни в чем не знала недостатка. А если из нее вышла сумасбродка, так в том не моя вина…

Нижняя губа няни задрожат.

— Ты отлично справилась, няня.

Я обняла Мерит, и ее суровый взор смягчился.

— Надеюсь, что так, госпожа.

Глава двадцатая

СЕВЕРНОЕ МОРЕ

Золотистая предрассветная дымка окутала десять кораблей, стоявших на якоре у ступеней дворца. Самым большим из них был корабль «Благословение Амона». Пятьдесят воинов, переодетых торговцами, грузили на него бочонки с песком. Корабль не отличался от своих собратьев, вот только на мачтах у него развевались под легким ветерком царские знамена. Чтобы разгуливать по палубе и изображать царевну, отыскали какого-то мальчика. Он стоял сейчас рядом с Аша, разглядывая украшенный самоцветами нож. Как только начнется бой, мальчика спрячут в каюте. Придворные дожидались нашего отплытия, чтобы вернуться в теплые покои дворца и приступить к завтраку. Когда погрузили последний бочонок, Исет прижалась к Рамсесу.

— Нарочно тянет время, — сердито сказала я.

Уосерит улыбнулась.

— Пусть все придворные видят, как она строит из себя дурочку, а ты спокойно стоишь, готовая отправиться на войну.

Исет разрыдалась на плече у Рамсеса, и по ее щекам черными полосами сползала краска. Впервые за все годы, что я ее знала, она не была ни красивой, ни привлекательной и, судя по скованной походке, еще не оправилась после родов.

— Вдруг что-то случится с Рамсесом, — рыдала она. — Как я дам тебе знать?

— Мы увидимся в Аварисе, — мягко пообещал Рамсес.

Он отнял Исет от своего плеча и с тревогой посмотрел на Ашу.

— А если беда случится с тобой? — возвысила голос Исет.

Рамсес попытался ласково улыбнуться, но тут она совершила ошибку.

— Займет ли царевич твое… — Исет тут же поняла, какую допустила оплошность. — Я имела в виду, как он займет в жизни достойное место, если будет расти без отца?

Однако было уже поздно. Исет себя выдала, и Рамсес отвечал холодно:

— К счастью, фараонов охраняют боги. Нашему сыну не придется расти без отца.

Я двинулась вперед и присоединилась к Рамсесу у края причала. Он спросил — и его слышали все визири:

— Царица-воительница готова к отплытию?

Тяжесть диадемы не помешала мне гордо вздернуть голову.

— Царица готова показать пиратам-шардана, что Египет не позволит разбойникам грабить народ.

По небу тянулись длинные облака, поднималось солнце, вокруг перекликались ибисы — прекрасный день для отплытия. Мы поднялись на борт «Благословения Амона»; Хенуттауи зашептала что-то на ухо Исет. Впрочем, какие бы планы ни вынашивала жрица Исиды, мои друзья смогут ей помешать. Я махала Уосерит рукой, пока мы не вышли из лагуны, — вдали еще долго виднелись бирюзовое одеяние и темноволосая голова, прильнувшая к плечу Пасера.

Рамсес стоял рядом со мной. Корабль быстро скользил по реке, на мачтах, словно женские кудри, развевались голубые с золотом флажки.

— Сколько я помню, Уосерит и Пасер всегда друг друга любили, — заметил Рамсес. — Ты никогда не интересовалась, почему они не поженятся?

Я поплотнее закуталась в плащ и ответила, тщательно подбирая слова:

— Видимо, боятся навлечь на себя гнев Хенуттауи.

— Хенуттауи может выбрать себе в мужья кого угодно, — убежденно сказал Рамсес. — Она, конечно, не станет возражать.

— Станет, если Уосерит выйдет за человека, который интересует Хенуттауи.

Рамсес уставился на меня.

— Пасер?

Я кивнула.

— И откуда ты об этом знаешь?

— Уосерит рассказала.

Мы спустились в каюту. Под изображением богини Сехмет, разящей своих врагов, стояла кровать.

— О чем она еще рассказывала?

Я посмотрела ему в глаза и решила рискнуть.

— Пасер нужен Хенуттауи только потому, что сама она его не интересует. Так считает Уосерит.

Мы уселись в кресла перед столиком для игры в сенет.

— Хенуттауи меня иногда настораживает, — признался Рамсес. — Она красива, но из-за ее красоты проглядывает что-то темное. Ты не замечала?

Я сдержалась и не стала рассказывать все, что знала о Хенуттауи, хотя мне и хотелось встряхнуть Рамсеса, чтобы он очнулся и понял, какова его тетка. Но вместо этого я произнесла:

— Я бы отнеслась к ее советам с большой осторожностью.

Три дня мы плыли по реке. Останавливались по ночам — готовили еду на берегу, пили шедех из дворцовых подвалов. Я была здесь единственной женщиной и, если не считать мальчика, нанятого изображать царевну в Северном море, самой молодой. Мы пели песни, ели жареную утятину на взятой из дворца посуде; у воинов, сидевших вокруг костров, тек по пальцам жир.

На четвертую ночь Рамсес объявил:

— Местные жители сообщили, что всего несколько дней назад шардана напали на судно, шедшее в Аварис, к моему отцу.

Среди воинов, сидевших у костров, пронесся возмущенный ропот.

— Завтра пошлем лазутчика, — решил Аша.

В серебристом лунном свете он казался старше своих девятнадцати лет. Когда мы учились в эддубе, по нему сохли все девушки. Интересно, есть ли у него кто-нибудь, собирается ли он жениться?

— Лазутчик пойдет сушей, — продолжал Аша. — Как только мы найдем пиратов, отправим вперед «Благословение Амона», а остальные корабли будут держаться неподалеку, за излучиной. Потом снова пошлем человека, он даст сигнал, что пираты приближаются к нашему купеческому кораблю, и мы тут же атакуем.

Аша вскочил на ноги; по пустынному берегу эхом отдались одобрительные крики воинов.

Поздно ночью мы вернулись в каюту. Рамсес обнял меня сзади и гладил мои плечи. Мы дышали в лад, наши тела разделяла только моя набедренная повязка. Он медленно потянул за ее край, и она упала на пол. Я вздрогнула от его прикосновения, а Рамсес поднял меня на руки и опустил на кровать. Он прижался ко мне всем телом, вдыхая запах моей кожи, умащенной жасмином. Корабль стонал и скрипел — и нас никто не мог подслушать. Наконец мы уснули, обнимая друг друга.

Утреннюю тишину прорезал громкий крик. Мы сели на кровати, ничего спросонья не понимая. Кто это кричал — зверь, ребенок?

Крик раздался снова, и мы бросились одеваться. На берегу рыдал мальчик, наряженный в женское платье, парик и украшения. Здоровенный воин тряс его за плечи.

— Отпусти его! — приказала я.

Мальчик изумленно разинул рот, словно я спасла его от нещадной порки. Я сошла на берег, и он бросился к моим ногам.

— Не желает он, государь, — объяснил воин. — Перетрусил. Мы пообещали его отцу, конюшему, семь золотых дебенов, если мальчишка прогуляется по палубе; конюший божился, что сынок его не робкого десятка!

Мальчик снова заревел, жалобно запричитал, и я погладила его по щеке.

— Тише, ничего с тобой не случится.

— И что теперь? — спросил воин. — Шардана вот-вот подойдут близко. У молоденькой девушки может груди не быть, но если нарядить взрослого мужчину…

— Нарядим женщиной воина, пусть стоит спиной к борту, — предложила я.

Мой собеседник презрительно фыркнул.

— А если они разглядят его ручищи? Нужно найти кого-нибудь, кто сойдет за женщину. Мы же изображаем корабль, который везет царевну с приданым! — Воин с мольбой посмотрел на Рамсеса. — Что же делать, государь?

Наверное, став отцом, Рамсес все же изменился. Вместо того чтобы рассердиться на мальчишку, он смотрел на него с жалостью. Мальчик снова захныкал. Я оторвала его от своего подола и решительно заявила:

— Придется мне!

Рамсес встревоженно взглянул на меня.

— Ты ведь понимаешь, как это опасно. Нужно будет взять оружие.

— Я привяжу к бедру нож.

Услышав наш разговор, воин даже поперхнулся.

— Но ведь ты… Ты — женщина! Царевна! Ты подвергаешь себя опасности.

— У нас нет выбора! — ответила я. — Пираты уйдут, и мы только зря потеряем время.

Щеки воина раздулись так, что он стал похож на кобру.

— Пусть мальчишка нацепит парик и делает, как договорились! Ты понимаешь, глупый, что твой отец ждет золотые дебены? Если ты вернешься с пустыми руками, он разозлится!

Мальчик смотрел на него вытаращенными от страха глазами и трясся.

— Я сама ему заплачу, — решила я. — И буду ходить по палубе. А как явятся пираты, спрячусь в каюте.

Воин посмотрел на Рамсеса.

— Государь, это ведь твоя жена!

— Потому-то я ей и доверяю действовать. Мы будем поблизости.

Воин от изумления словно утратил дар речи, а мы вернулись на судно.

Вскоре вернулся лазутчик с вестями: пираты совсем недалеко, в протоке, впадающей в Северное море. На «Благословении Амона» немедля подняли якоря. Я сидела в каюте, глядя, как воины, переодетые торговцами, посмеиваясь друг над другом, готовятся выступить в новой для себя роли.

— Когда мы прибудем, — сказал Рамсес, — запрись на засов. Я поставлю охрану снаружи и еще двоих — внутри. Что бы ни случилось, Неферт, что бы ты ни услышала, что бы ты ни думала — из каюты не выходи!

— Да еще неизвестно, встретим ли мы их сегодня.

— Об этом беспокоиться не стоит, — мрачно ответил он. — У них по всему берегу лазутчики; как только мы причалим в Тамиате и начнем выгружать бочки, нас увидят.

— А как же они сообщат на свои корабли?

— С помощью зеркал… или огнем, — предположил Рамсес и поднялся. — И, как я уже говорил, не выходи из каюты. Даже если тебе покажется, что меня ранили. Это не игра. Пираты очень долго не видели женщины. Они живут на воде, питаются тем, что смогут добыть. Стоит им тебя заметить, и они станут ломиться в дверь каюты.

Рамсес говорил серьезно, и я по-настоящему испугалась.

— Если тебя ранят, лучше укрыться в каюте. Ты не сможешь сражаться раненый.

— Я буду драться, пока мы не победим! — заявил Рамсес.

Я боялась, что безрассудство заведет его слишком далеко. Он взял меня за подбородок.

— Ты самая храбрая женщина на свете. Если с тобой случится беда…

— Не случится. Я запрусь, да и стражники меня защитят.

Оставшуюся часть утра мы занимались приготовлениями. Рамсес проследил, как я одеваюсь, помог выбрать парик и посоветовал надеть самые блестящие браслеты — те, что приготовили для мальчика. Я накрасилась посильнее, чтобы краска была видна издалека. Наконец неубранной осталась только шея. Рамсес стал застегивать на мне золотое ожерелье; я кожей чувствовала его учащенное горячее дыхание. Повернувшись к Рамсесу, я не спеша затянула ремешки на его кожаных доспехах, хотя мне куда больше хотелось погладить мужа по груди. Рамсес надел перевязь с ножнами и опустился на колени, чтобы закрепить перевязь и мне на бедрах. Я вдруг поняла, о чем мы забыли.

— Волосы! Ведь купцы заплетают их в косу!

Мы уже несколько дней толком не мылись, но волосы моего мужа до сих пор пахли лавандой. Я поглядела на него и вздохнула.

— Кто из фараонов так прекрасен перед битвой?

Рамсес засмеялся.

— Мне сейчас нужна не красота, а твердая рука.

В полдень мы вышли из мутных нильских вод на бесконечный голубой простор Северного моря.

Наш корабль причалил в порту Тамиат, и Рамсес взял меня за руку.

— Мы на месте. Бочки уже выгружают. — Он улыбался, но во взгляде его сквозило беспокойство. — Ты готова?

Я посмотрелась в бронзовое зеркало. Грудь моя после родов еще не уменьшилась, на плечах лежали красивые косички нубийского парика. Серьги — бирюзовые, и даже сандалии украшены драгоценными камнями. Никто не примет меня за простолюдинку и уж тем более — за мужчину.

Вслед за Рамсесом я вышла на палубу, где нас встретил Аша.

— Эта повязка тебе очень идет!

В поношенной набедренной повязке, взятой, наверное, у уличного торговца, Рамсес походил на какого-нибудь уборщика палубы. Выдать его могли только сандалии — хорошей работы и на толстой подошве.

— Смейся! — развеселился фараон. — Зато от меня не несет рыбой, как от некоторых!

Аша понюхал свою накидку. Где он только достал такое гадкое тряпье? Мужчины повернулись ко мне.

— Ты все помнишь? — спросил Рамсес.

Я кивнула. Семеро воинов в одежде торговцев привязали судно к причалу и принялись выгружать бочонки с песком. Я стояла на носу, вдыхала морской воздух и запах воды и старалась побольше подставлять солнцу свои украшения.

Море совершенно не похоже на Нил. На берег обрушиваются пенистые волны, встают на дыбы и устремляются обратно, словно их поймали в рыбацкие сети и они вырвались на волю. С наветренной стороны появились два корабля. Разгружавшие наше судно воины насторожились. Я взглянула на Рамсеса, который стоял на носу, держа сигнальное зеркало. Воин с кормы крикнул:

— Шардана идут! Я узнаю их флаги, государь!

Рамсес поднял зеркало над головой, и трое наших лазутчиков, ожидавших сигнала, побежали к остальным кораблям — сообщить о пиратах.

Аша повернулся ко мне.

— Скорее в каюту и запри дверь.

— За меня не беспокойся, — сказала я Рамсесу. — Покажи этим разбойникам, что Египет не дает спуску грабителям!

В каюте я заперлась и присела на кровать. По обеим сторонам столика для игры в сенет стояли вооруженные мечами и копьями воины, но во рту у меня все равно пересохло от страха. Руки дрожали. Я засунула кисти под себя, пытаясь не выдать своего испуга, — не только у слуг бывают длинные языки.

Борт судна глухо стукнул о причал, раздались крики. На палубу стали прыгать люди. За дверями каюты началось сражение — такое яростное, словно сам Анубис явился на палубу «Благословения Амона». Кто-то изумленно завопил на чужом языке — наверное, пираты увидели, как люди фараона сбросили накидки и обнажили оружие. До меня доносился скрежет металла; в дверь ударилось что-то тяжелое, и я вскрикнула. Мои стражи не двинулись с места. Один, с седыми волосами, спокойно сказал:

— Они сюда не войдут.

— Откуда ты знаешь? — едва выдохнула я.

— На этом корабле перевозили когда-то казну, — объяснил воин. — Ни на одном судне нет таких прочных дверей.

Крики стали громче и участились. Послышался чей-то радостный вопль:

— Наши корабли!

Шардана поняли, что их окружили, но драться не перестали.

Солнце стояло высоко в небе, когда прозвучал ликующий голос фараона. Я распахнула дверь, и Рамсес заключил меня в объятия.

— Мы взяли в плен больше сотни, — объявил он. — Теперь они не станут грабить корабли у Тамиата. Ни одного шардана — от Египта до Крита и Микен. Пойдем!

Он повел меня к носу корабля. Воины приветствовали Рамсеса, поднимая мечи, а я вдруг заметила пятна крови на повязке фараона.

— Слава Рамсесу Великому и царице-воительнице!

Сотни воинов подхватили приветствие, крики понеслись над водой и долетели до корабля, где сидели пленные пираты. На пристани разгружали пиратские корабли — раскрытые сундуки, наполненные сверкавшими на солнце драгоценностями и слоновой костью, похищенные сокровища, которым, казалось, не было конца: бирюзовые амулеты, серебряные блюда с кораблей, шедших на Крит, красные кожаные доспехи, алебастровые сосуды, расписанными сценами взятия Трои, золотые носилки, украшенные бусинами из сердолика и голубого стекла…

Рамсес обнял меня за талию.

— Воины только и говорят, что о тебе. Неслыханно отважный поступок.

— О чем ты! — отмахнулась я. — Прогуляться по палубе…

— Столько пленных! — сказал Аша. — Придется поместить их на разные суда. Как мы с ними поступим? Они чего-то требуют, а я ни слова не понимаю.

Я оторвалась от Рамсеса.

— На каком языке они говорят?

— Я его раньше не слышал. Один, правда, говорил на языке хеттов.

— Тогда, наверное, и другие понимают этот язык, — предположила я. — Может, узнали его у троянцев. Что им сказать?

— Они — пленники, — напомнил Рамсес. И повторил мои же слова: — Египет не дает спуску грабителям.

Я улыбнулась.

— А сам ты к ним выйдешь? — спросил Аша.

Это было рискованно. Рамсес не хотел, чтобы шардана считали себя важными птицами, раз ими занимается сам фараон. Но если он выйдет на палубу в немесе, с жезлом, они узнают, кого разгневали, и поймут, что никто, разгневавший Рамсеса, безнаказанным не останется.

Рамсес посмотрел на пристань, полную награбленных сокровищ, и щеки его зарумянились от удовольствия.

— Да, я пойду.

Кто-то из воинов побежал за короной, а Аша, как всегда осторожный, сказал мне:

— Это пираты, так что будь начеку. Они люди свирепые, и если кто-то из них вдруг вырвется…

— Вы с Рамсесом меня защитите.

Мы поднялись на первый корабль, где держали пленников. Удушливый запах крови и мочи заставил меня прикрыть нос рукавом. Я готовилась увидеть закованных людей, окровавленных и злых. Оказалось, раненых перенесли на другой корабль, а пятьдесят человек, что сидели, щурясь на солнце, вид имели вызывающий. В отличие от хеттов они не носили бород, а волосы их представляли удивительное зрелище — длинные и золотистые. Я остановилась и стала разглядывать пленных. Увидев немес фараона, они затрясли цепями и завопили.

— Успокойтесь! — приказала я на языке хеттов.

Пленники переглядывались. Некоторые смотрели на меня подчеркнуто дерзко, чтобы я поняла, о чем они думают. Однако я не дала себя смутить.

— Я — царевна Нефертари, дочь царицы Мутноджмет, супруга фараона Рамсеса. Вы грабили корабли фараона, присваивали его сокровища, убивали его воинов. Теперь вы за это заплатите — будете служить в войске фараона.

Пленники завопили еще громче, и стоявшие рядом со мной Рамсес и Аша подобрались. Рамсес положил ладонь на рукоять меча.

— Если пойдете служить в войско фараона — прокричала я сквозь шум, — вас будут кормить и одевать и кто-то из вас сможет дослужиться до командира! А станете бунтовать — вас пошлют на каменоломни!

Воцарилась тишина — до людей вдруг дошло, что их не собираются казнить, а будут кормить и обучать.

Рамсес посмотрел на меня.

— Главарей все же придется казнить.

Я серьезно кивнула.

— А остальных…

— Остальные нам еще пригодятся.

Глава двадцать первая

ПЕР-РАМСЕС

Аварис

Весть о победе над пиратами-шардана быстро разнеслась по Нилу.

К Аварису мы подплывали под радостные восклицания с берегов: «Фараон! Фараон!» Воины на кораблях выкрикивали: «Царица-воительница!» — и люди, еще не понимая, в чем дело, подхватывали их крики. Мне стало не по себе: кто знает, что придумает Хенуттауи, когда услышит эти приветствия.

Прошло три дня после победы над пиратами. Мы стояли на палубе «Благословения Амона», и корабль наш подходил к берегу. В последние годы из-за войны и бунта — со времени коронации Рамсеса — царский двор не переезжал на лето в Аварис. Город сильно изменился за прошедшие годы: словно кто-то взял картину и выставил на солнце, чтобы краски выгорели, потрескались и отвалились. Я повернулась к Аше.

— Что здесь случилось? — выдохнул он.

Рамсес, который наслаждался ликованием собравшегося на берегах народа, тоже был потрясен.

— Посмотрите на пристань! Она же просто разваливается!

Деревянные мостки на причале прохудились, а грязь, похоже, никто не убирал, и она пачкала ноги и подолы. Торговцы бросали рыбьи головы прямо на пристани — даже в реку их не трудились скидывать.

— А носилки какие!

Рамсес показал на выгоревшие пологи над облезлыми шестами.

— Можно подумать, что фараон Сети несколько лет не покидал дворец, — пробормотал Аша.

— Ведь он приезжал в Фивы на празднество Уаг! Он должен знать. Неужели он не видел…

Мы высадились на берег и в сопровождении двадцати воинов направились во дворец. Ликующие толпы не замечали, как расстроен фараон; люди бежали перед нашими носилками, рассыпая на дорогу лепестки роз; воинам протягивали чаши с ячменным пивом. Мы приветственно махали руками, но я знала, о чем думает Рамсес. На дороге попадались большие выбоины, а ведь, чтобы их заделать, всего-то и нужно немного глины и камней. На улицах было полно мусора, отходов, обрывков папируса. Явные признаки запустения, словно городом никто не управлял и никого не заботило, что в нем делается.

Мы приблизились к дворцу, и вооруженные стражники открыли нам ворота. Сойдя с носилок, Рамсес испуганно покачал головой.

— Что-то не так. Случилось что-то скверное.

В запущенном парке на ковре из сорняков стояли треснувшие и запылившиеся статуи Амона. В любом египетском доме внутренний двор вымощен плитами, чтобы там не могли прятаться змеи, — а здесь у самого порога царского дворца растет сорная трава!

Тяжелые деревянные двери облезли и растрескались, плиты под ногами раскололись.

— Это дворец моего отца или развалины Амарны? — гневно бросил Рамсес и повернулся ко мне: — Ничего не понимаю, ведь нет ничего важнее этого дворца! Пер-Рамсес начал строить мой дед. А теперь дворец разрушается — что же будет с ним через сто лет? Что останется в память о моей семье?

Двери распахнулись. Не увидев в зале встречающих, наши воины занервничали, раздался лязг вынимаемых из ножен мечей. Из полумрака появилась какая-то фигура. Свет упал на лицо — это оказалась рыдающая Уосерит.

— Рамсес, твоему отцу стало плохо. Он лежит в своих покоях и ждет тебя.

Фараон побледнел.

— Когда? — воскликнул он. — Когда он заболел?

— После нашего приезда. Вчера.

Рамсес махнул рукой, отпуская воинов. Аша понял, что их нужно отвести в Большой зал — накормить и напоить. Я испуганно направилась вслед за Рамсесом и Уосерит, которую никогда прежде не видела плачущей. Передо мной колыхалась бирюзовая накидка жрицы; я старалась сосредоточиться на вышитом бусинами узоре и не думать о страшном, что ждало впереди. Фараон Сети болен, но это не объясняет, почему город в таком небрежении, почему дворец пуст, словно скорлупа, — только редкие слуги пугливо выглядывают из-за колонн.

Мы подошли к покоям Сети, и стражники у дверей раздвинули перед нами копья. Фараон лежал в постели, накрытый простынями, и совершенно не походил на того, с кем я разговаривала во время празднества Уаг, — он сильно исхудал и побледнел с тех пор, как мы виделись в последний раз.

— Отец! — воскликнул Рамсес.

У ложа стояли царица Туйя, Исет и Хенуттауи. Неподалеку сидел на деревянной скамье Пасер, и Уосерит присела рядом с ним.

Фараон Сети открыл глаза, но сына как будто не увидел, а узнал только по голосу.

— Рамсес… — прошептал он и закашлялся.

— Исет принесет тебе соку, — сказала Хенуттауи. — Хочешь?

Сети с трудом кивнул. Хенуттауи взяла Исет за руку и быстро вывела из комнаты.

Рамсес опустился у ложа на колени.

— Что с тобой, аби[54]? — ласково и печально обратился он к отцу.

Раньше Рамсес так его не называл.

Фараон Сети тяжко вздохнул, и царица Туйя разрыдалась. Ее песик лежал тут же, положив мордочку на лапки; казалось, он страдает так же, как и его хозяйка. Он даже не поднял головы, чтобы приветствовать меня своим обычным рычанием.

— Я болею уже много месяцев, Рамсес. Анубис идет за мной по пятам.

— Нет, аби, не говори так.

Сети снова раскашлялся и сделал Рамсесу знак нагнуться к нему.

— Я хочу, чтобы ты восстановил Пер-Рамсес. Он разваливается. — Сети комкал в руке теплое льняное покрывало. — Уже сто лет мы живем под угрозой хеттского нашествия. Они надеются захватить Египет, когда я умру. Вся моя казна пошла на войско, на коней и колесницы. Отныне хетты — твоя забота…

— Мы только что одержали победу над шардана! Мы привезли сюда пленников, и они будут служить в твоем войске.

Старый фараон попытался сесть. Не верилось, что передо мной тот самый человек, который брал меня в детстве на руки и сажал на колени. Все у него как-то съежилось — и тело, и голос, и глаза. Он словно превратился в мумию Осириса.

— Мне уже ничто не поможет. Лекари говорят, что это сердце. Оно у меня слабое, — прохрипел Сети.

Рамсес собрался было возразить, но Сети протестующе поднял руку.

— У меня мало времени. Принесите мне карты. — Выцветшие глаза фараона остановились на низеньком столике. — Мои планы, — тяжело выдохнул он. — Ты должен завершить мои дела.

«С утра мы праздновали победу, — подумала я, — а вечером будем скорбеть о Сети. Наша жизнь лежит на весах богини Маат, и большая радость уравновешивается большим горем».

— В Долине царей выстроена для меня гробница. Стены уже расписаны. Осталось только внести мой саркофаг[55].

У Туйи вырвалось громкое рыдание, а я, чтобы тоже не расплакаться, сжала губы.

— Дворец… — продолжил фараон, тяжело дыша. — Непременно восстанови дворец. Сделай Аварис столицей, чтобы она была как можно ближе к Хеттскому царству. Если сумеешь отстоять Аварис, Египет никогда не падет.

— Пока я фараон, Египет не падет.

— Не позволяй хеттам отвоевать Кадеш. Без него наши земли будут беззащитны. — Фараон вздохнул. — И еще — Неферт.

Рамсес посмотрел на меня.

— Ты хочешь с ней поговорить?

— Нет! — с силой ответил больной, и я прижалась спиной к дверям. — Пусть помнит меня таким, каким я был раньше. Неферт… — Голос фараона ослабел. — Нефертари — мать твоих старших сыновей. Мудрая царевна… Но народ ее пока не любит.

— Кто тебе сказал? — спросил Рамсес.

Уосерит взглянула на меня, и мы поняли кто — Хенуттауи.

— Неважно. Я слышал. Мнение народа нельзя не учитывать, Рамсес. Ты знаешь, что случилось с Нефертити. Ее убили…

— Жрецы, — напомнил Рамсес.

— А жрецы выражают мнение народа. Эхнатон… — Сети мял пальцами покрывало. Казалось, слышно, как стучит сердце в его впалой груди. — Подожди хотя бы год, прежде чем объявить ее главной женой.

— Аби, год уже прошел, — возразил Рамсес.

— Не рискуй тем, что нам удалось создать! Подожди еще хотя бы год. Обещай.

Затаив дыхание, я ждала ответа Рамсеса. Он молчал.

— Обещай! — воскликнул Сети.

— Обещаю, — прошептал Рамсес.

Я выскользнула за дверь и притворила ее за собой. В груди жгло огнем, и я, чтобы побыть одной, побежала в тронный зал. Дверь была слегка приоткрыта. Входя, я едва не плакала, но звук голосов из-за колонны заставил меня сдержаться. Прислушиваясь, я тихонько пошла вдоль стены.

— Я подарила тебе целый год! Убери с лица хмурую мину и посмотри на меня, — сказала Хенуттауи.

— Боги знают, что ты натворила, — ответила Исет.

— Что мы натворили, — спокойно заметила Хенуттауи. — Все тебя вчера видели с чашей.

— Чашей, которую дала мне ты!

— А кто это видел? Так или иначе, мы только ускорили неизбежное. Чем дольше мы ждем, тем сильнее становится Нефертари, тут и сомневаться нечего. Если мне придется напоминать… — Хенуттауи перешла на свистящий шепот: — Ты должна найти способ отблагодарить меня, или же я лишу тебя всего, что дала. Как только он сделает эту девчонку главной женой, она сошлет нас в Ми-Вер. Не сомневайся, я, не задумываясь, пожертвую тобой…

В коридоре послышался шум, и они замолчали. Я осторожно вышла и глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Ко мне приблизились Уосерит и Пасер, а за ними Рамсес и царица Туйя.

Рамсес был белее мела.

— Его больше нет, Нефертари. — Он плакал и не стыдился своих слез. — Отец ушел к Осирису.

Я обняла его, и тут появились Хенуттауи и Исет с чашами шедеха в руках.

Увидев наши слезы, Хенуттауи вскрикнула, а Исет зажала ладонью рот. Я прижалась к Рамсесу, чтобы никто не разглядел, как исказилось мое лицо при появлении этих двоих. Он отстранился от меня.

— Нужно написать письма…

— Государь, с твоего позволения, письмами займусь я, — предложил Пасер.

Слово «государь» обрушились на Рамсеса, словно удар. Теперь у Египта только один правитель.

— А мне что делать? — спросила Хенуттауи.

Мне хотелось крикнуть, что хватит с нее убийства фараона, но слова застряли у меня в горле, и жжение в груди усилилось.

— Ступай с Исет и Уосерит, — сказал Рамсес. — Они отведут мою мать в храм Амона, и пусть она скажет богам… — Он не решался произнести страшные слова. — Она скажет богам, что мой отец уже в пути.

Все собрались уходить, но я замерла у дверей в тронный зал и сделала знак Пасеру.

— В чем дело, Нефертари?

— Он бы ни за что не умер! — яростно прошептала я.

Пасер огляделся — вокруг уже никого не было.

— Я вышла из покоев Сети и случайно услышала разговор Хенуттауи и Исет. Речь велась о какой-то чаше, — исступленно прошептала я. — Хенуттауи сказала, что подарила Исет еще год. Еще один год.

— Все видели, как Исет поднесла фараону чашу с питьем.

— Чашу дала ей Хенуттауи! И эту тайну она использует, чтобы погубить Исет — если та не выполнит ее желания. Хенуттауи желает изгнать свою сестру в файюмский храм и перестроить храм Исиды, чтобы сделать его самой богатой сокровищницей в Египте.

— Так будет, только если Исет станет главной женой.

— Но у нее теперь есть целый год! Ты ведь слышал обещание Рамсеса. А захоти он его нарушить… Если уж Хенуттауи убила собственного брата…

Я впервые видела Пасера испуганным.

— Лекари говорят, что у Сети было больное сердце. Отравления даже не заподозрили. Кто еще слышал их разговор?

— Никто.

— Тогда держи это при себе. Я расскажу Уосерит…

— А Рамсесу? Ведь Сети — его отец!

Пасер покачал головой.

— У нас нет доказательств.

— Лекарь может проверить, был ли яд.

— Или установить, что фараон умер из-за больного сердца, а значит, ты ложно обвинила верховную жрицу Исиды. Лучше молчать. Рамсес тебе поверит и вызовет лекаря, но откуда нам знать, не подкупила ли этого лекаря Хенуттауи? Все очень непросто, Нефертари.

— Значит, убийство Сети останется безнаказанным?

Я сжала кулаки, чтобы не дрожать от ярости.

— Ни одно злое дело безнаказанным не останется.

Пасер поднял глаза к изображению богини Маат, взвешивающей чье-то сердце на весах истины. При жизни сердце человека, изображенного на фреске, было правдивым и потому весило меньше перышка. Умерший улыбался: его ка не пожрет бог-крокодил, и душа будет жить вечно.

— Сердце Хенуттауи весит побольше, чем перышко, — заметила я.

— Ешь только ту еду, что готовит Мерит, — печально напутствовал меня Пасер и удалился.

Меня одолевали недостойные мысли: я родила двух сыновей, ездила с Рамсесом сражаться с шардана, а теперь, из-за смерти фараона Сети, все это забыто. Слова приветствия, что выкрикивали утром воины, сменятся завтра горестными причитаниями. Хенуттауи и Исет вместе с царицей Туйей рыдают в храме Амона, оплакивают лживыми слезами моего единственного заступника. Кажется, все, к чему я прикасаюсь, обращается в пепел.

Ужин в тот вечер прошел в печали. Трон Сети на помосте пустовал. Исет предложила Рамсесу сесть на трон, но он резко спросил:

— Зачем?

После этого никто из придворных не произнес ни слова.

Ночью, в своих покоях, я кусала губы, борясь с искушением рассказать мужу о подслушанном разговоре. Рамсес сидел на ложе черного дерева, инкрустированном золотом, на котором я спала еще ребенком, приезжая с двором на лето в Аварис. Оно стояло посреди комнаты на возвышении; за окном виднелся пришедший в запустение парк. Пруды полностью затянула ряска, и рыбки, наверное, погибли.

— Ты видела его конюшни? — тихо спросил Рамсес.

Ему не хотелось говорить о смерти отца. «Он так и будет носить горе в себе, — подумала я, — словно узник — тяжкие оковы».

— Конюшни — огромные. — Голос его звучал словно издалека. — Пять тысяч боевых коней.

Я прижала к груди одеяло. Даже жар от тлеющих в жаровнях углей меня не согревал.

— Во всех Фивах столько не наберется, — сказала я.

— И содержат их как следует. — В глазах Рамсеса блеснул наконец огонек. — Оружия у отца — больше чем на десять тысяч воинов, и всегда наготове четыре тысячи колесниц. Он очень серьезно относился к угрозе со стороны хеттов.

— Хетты много поколений пугают нас войной.

— Но не до такой степени. Оглядись — видишь, какая разруха? Вся царская казна ушла на подготовку к войне! С тех пор как хетты завоевали Митанни, между нами не осталось никаких препятствий. Отец понимал, насколько это опасно. Он знал: война — вопрос времени. Пасер говорит, что Муваталли нападет, едва узнает о смерти Сети.

— Еще одно сражение?

Мы только что одержали победу над шардана. Впереди — погребение фараона. Слишком много всего на нас свалилось.

Рамсес уныло смотрел на угли.

— Нет, Неферт, не сражение. Война.

На следующее утро тело фараона Сети обмотали пеленами и уложили на помост на палубе «Благословения Амона». Губы Сети изогнулись в спокойной улыбке — кончилось его бдение на северных рубежах Египта. Через двадцать дней он приплывет в Фивы, семьдесят дней его будут бальзамировать, а потом фараон уснет в своей гробнице, подобно прочим великим царям Египта.

Рамсес стоял на палубе. Над кораблем торжественно реял один-единственный флаг — с изображением мумии Осириса. На берегах женщины в длинных траурных одеяниях пускали по воде перед кораблем цветы лотоса и били себя в грудь — чтобы боги знали о нашем горе.

Рыболовы и деревенские жители падали на колени, приветствуя своего фараона. Если б они знали правду о его смерти, они бы не только плакали и кланялись!

Наконец мы прибыли в Малькату.

— Не выпускай детей из виду. Даже во время купания, — предупредила меня Уосерит.

— А как же Мерит?

— Расскажи ей то, что слышала.

Под глазами Уосерит появились темные круги: наверное, все эти ночи ее утешал Пасер — так же как я утешала фараона.

В моих покоях меня приветствовала Мерит. Я была так счастлива видеть своих малышей, что даже почувствовала угрызения совести — ведь весь Египет в трауре. Кормилицы стояли и смотрели, как дети тянут ко мне ручки.

— Как же они выросли! — воскликнула я.

Прошел только месяц, а их уже не узнать! Когда я звала их по имени, малыши улыбались, а я удивлялась: какие они уже умненькие!

— А волосы!

Казалось, что головки мальчиков увенчаны коронами чистого золота.

— Как у фараона, — заметила Мерит. Произнеся эти слова, она вспомнила о фараоне Сети и понизила голос до шепота: — Мне так жалко старого фараона, госпожа.

— Он умер вскоре после нашего прибытия в Аварис.

— Мы слышали о вашей победе над шардана, а потом пришла весть о болезни Сети, но никто не верил. Говорят, что сердце…

— Это был яд, — резко сказала я.

Мерит умолкла и махнула кормилицам, чтобы шли к себе. Как только двери закрылись, я сообщила няне все, что знала.

— Не понимаю! — разрыдалась она. — А как же люди, которые пробуют его пищу?

— Сети распустил почти всех слуг, — объяснила я. — Он готовился к войне с хеттами, покупал доспехи на Крите.

Мерит прижала палец к губам.

— Хенуттауи пожертвовала своим ка, чтобы сделать Исет главной женой. Она и тобой займется, — уверенно добавила няня. — Найми человека пробовать твою еду.

Я отмахнулась, но Мерит настаивала.

— У Рамсеса есть такие люди.

— Рамсес — фараон.

— А ты станешь царицей. Если твою еду будут пробовать, Хенуттауи об этом узнает и не решится пустить в дело яд. Подумай о детях! Что с ними будет, если с тобой случится беда? Исет никогда не позволит мне остаться во дворце и присматривать за ними. Нас с Уосерит сошлют в самый дальний храм, а малютки останутся здесь, совершенно беззащитные.

Я похолодела: Мерит была права. Я взглянула на детей, прекрасных царевичей, которые когда-нибудь станут царями.

— Найми мне человека, — решила я.

— А если фараон спросит?..

— Скажу ему…

— Скажем, что ты боишься хеттских лазутчиков, — подсказала Мерит.

Хенуттауи и Исет — лгуньи, а мне так не хотелось обманывать Рамсеса. «Нужно сказать ему правду, — думала я, — признаться, что я боюсь, как бы его собственная тетка не отравила меня чашей вина или глотком шедеха».

В дверь постучали. Прежде чем открыть, Мерит спросила:

— Еще целый год… Как ты полагаешь, госпожа, Рамсес сдержит обещание?

Я старалась не думать о своей обиде.

— Он никогда не нарушал обещаний.

— Даже если он знает, что нарушить — значит поступить по чести? В Фивах слышали от гонцов, как было дело с пиратами. Тебя уже называют царица-воительница. Все знают, что ты рисковала жизнью ради Египта.

Но я повторила:

— Рамсес всегда держит слово.

У Мерит опустились плечи, и она распахнула дверь.

— Государь! — Няня вздрогнула и поправила парик. — Ты никогда прежде не стучал…

— Я услышал ваши голоса и подумал, что Нефертари, наверное, рассказывает тебе новости… — Рамсес увидел меня с сыновьями на руках. — Не хотел вам мешать.

— Мне так жалко твоего отца! Он и госпоже был как отец, всегда такой добрый, ласковый…

— Спасибо, Мерит. После похорон мы переедем в его дворец, в Аварис.

— Весь двор? — вскричала Мерит.

— Даже Тефер.

Рамсес посмотрел вниз, и Тефер жалобно мяукнул. Кот всегда спал под кроватками малышей и покидать свой пост явно не спешил.

— Бальзамирование займет семьдесят дней. Как только отца похоронят в Долине царей, двор отправится в Пер-Рамсес.

Мерит уже прикидывала в уме, какие понадобятся приготовления. Она поклонилась и вышла, а Рамсес приблизился ко мне.

— Мой отец тебя любил, Нефертари.

— Хотелось бы верить, — тихо сказала я.

— Ты должна верить. Я знаю — ты слышала, какого он потребовал от меня обещания. Он опасался за мой престол. Ему хотелось видеть на троне тебя. Просто отец неверно кого-то понял.

— Вряд ли можно говорить о недоразумении, — осторожно возразила я. — Думаю, ему попросту солгали.

Рамсес смотрел на меня; не знаю, думал ли он о Хенуттауи или Исет. У меня не было сил сказать ему правду. К этому он должен прийти сам. Наконец Рамсес перестал смотреть в одну точку и обнял меня.

— Я буду защищать тебя, Неферт. Я всегда смогу тебя защитить.

Я закрыла глаза и стала молиться: «Амон, прошу, помоги ему понять, от кого меня нужно защитить!»

Глава двадцать вторая

ДОЛИНА СПЯЩИХ ЦАРЕЙ

Фивы

Когда миновало семьдесят дней, тело фараона Сети уложили в золотую ладью, и двадцать жрецов понесли его на плечах в Западную долину. Ладья понадобится Сети, чтобы совершать ежедневный путь вместе с солнцем; ему дозволено будет подняться в поля иару, потому что сердце у него легче перышка Маат.

Тысячи жителей Фив пересекли Нил и присоединились к длиннейшей погребальной процессии. Солнце уже опускалось за холмы, прохладный ветер принес запах нагретой солнцем полыни. Аджо поднял мордочку и нюхал воздух. В числе прочих родных Сети я прошла мимо Аджо, но песик сохранял какое-то странное спокойствие. Быть может, ивив почувствовал, что жизнь его хозяйки отныне изменилась — теперь она не царица, а царская вдова. Туйя останется жить в Пер-Рамсесе: наверное, поселится в каких-нибудь дальних покоях и предоставит Рамсесу заниматься и делами, и устройством праздников. Никогда я не видела, чтобы Туйя улыбалась, глядя на детей, или смеялась над их шалостями. Многие вдовы утешаются воспитанием внуков, но она, скорее всего, будет довольствоваться обществом Аджо и пронянчится с песиком все оставшиеся ей годы.

Царица шла, тяжело опираясь на руку Рамсеса, следом за деловито шагавшим верховным жрецом Амона, которому Пенра и несколько визирей указывали дорогу к месту упокоения Сети.

Я оглянулась на жриц Исиды и издалека заметила красное одеяние Хенуттауи. Она предпочла идти не с членами семьи, а со своими жрицами и отнюдь не старалась хранить скорбное молчание.

— И тут красуется, — сердито буркнула я.

— Амон ее покарает, — пообещала Мерит. — Ее сердце скажет само за себя.

— Только будет уже поздно. Она разделается со всеми, кто нам дорог.

Я подумала про Аменхе и Немефа, спавших во дворце. Я велела кормилицам не спускать с них глаз.

Мерит словно прочла мои мысли.

— Я им доверяю. Они шагу из покоев не сделают, а то бы я сама оттуда не ушла. — Няня посмотрела вперед, туда, где виднелись в меркнущем свете зубцы холмов. — Как ты думаешь, госпожа, до гробницы еще далеко?

— Да, она высоко в скалах. Впрочем, бояться нечего.

— Только шакалов, — шепнула Мерит.

— И верховного жреца Амона.

Я посмотрела на Рахотепа, который двигался рядом с ладьей фараона, точно зверь, преследующий жертву. Сгорбленные плечи, кривой оскал — ни дать ни взять гиена, ждущая, когда ей перепадет кусок добычи льва. Эта ночь принадлежала Рахотепу: именно он вел царскую семью в Долину царей, и он же запечатает комнату, в которой упокоится фараон — вместе со всем, что потребуется в загробной жизни.

В последний раз я приходила в гробницу с погребальной процессией царевны Пили. Мне было шесть лет, но я до сих пор помню рисунки на стенах, помогающие умершему найти путь в царство мертвых. Боги задают умершему вопросы, и, когда ка Сети пройдет последний в этой жизни коридор, он запомнит ответы и сможет перейти в мир иной. Если Сети пройдет испытания, ему понадобится все, чем он пользовался в нашем мире. Сети нужна маска — чтобы в полях иару у его души было лицо. Вокруг саркофага поставят сотни маленьких ушебти[56] — фигурки слуг, которые в ином мире оживут и будут служить своему хозяину. А чтобы ничего из драгоценных вещей Сети не испачкалось, слуги насыплют в светильники по щепотке соли, и светильники не будут чадить.

Исет и верховный жрец напоминали двух гиен, вынюхивающих, чем поживиться. В закатном полумраке страшный оскал Рахотепа не бросался в глаза, и меня вдруг поразило их сходство. Рахотеп и Исет шли рядом, и я удивилась, что до сих пор не замечала, до чего они похожи — и не только звериной повадкой: прямые носы, узкие лица с высокими скулами, одинаковый прищур в последних лучах заходящего солнца. Мать Исет могла бы выбрать себе любого мужа… и все же никто не знал, от кого родилась Исет. А вдруг желание Рахотепа сделать ее царицей происходит не только из ненависти к моим акху? Если Исет станет главной женой, то жрец, быть может, станет дедом будущего фараона? Рахотеп посмотрел в мою сторону, а Исет, заметив мой взгляд, быстро от него отошла.

Я никому не сказала о своей догадке — мы как раз вошли в Долину. Дорога сузилась, и тысячи плакальщиков остались позади: только самым знатным придворным дозволено знать, где находится гробница Сети. Остальные дождутся нашего возвращения и зажгут светильники, чтобы осветить нам обратный путь.

Солнце уже опустилось за горизонт, и на фоне розовеющего неба выступали темные очертания скал. Каждую ночь бог солнца[57] спускается с небес и проходит через Подземный мир[58], чтобы поразить бога тьмы — змея Апопи[59]. Сокрушив змея, Ра, создатель всего живого, поднимается в своей солнечной ладье на востоке, дабы вновь осветить землю. Фараон Сети больше никогда этого не увидит.

Мне вдруг подумалось: «А если в Египте попран закон, то, быть может, он нарушен и в загробном мире? Неужели сегодня ночью Ра потерпит поражение и завтра солнце не поднимется?» Я прогнала тяжелые мысли и напомнила себе, что солнце всегда всходило, Ра всегда побеждал. И я тоже одержу победу.

Мы стали подниматься по известняковым утесам. Сквозь кряхтение тащивших ладью жрецов слышалось тяжелое дыхание Исет. Она боялась темноты, а один раз, когда вдалеке завыл шакал, она испуганно вскрикнула.

— Это воет Анубис, — сказала я. — Бог смерти. Наверное, ищет виновного.

— Не слушай ее, — велел Рахотеп.

Я решила бросить ему вызов.

— Откуда тебе знать, что это не он? Где же еще быть Анубису, если не в этой долине?

— Молчи! — оборвала меня Хенуттауи.

Голос ее отразили утесы, и шедший впереди Рамсес обернулся посмотреть, что происходит. Жрица понизила голос и угрожающе повторила:

— Молчи.

— Неужели тебя пугает мысль, что по холмам бродит Анубис? А я смерти не боюсь. Когда он придет за мной, мне нечего будет скрывать.

Мерит затаила дыхание.

— Имей уважение к покойному! — прошипела Хенуттауи.

— Мне болтать и приплясывать, как ты?

Мы подошли к входу в гробницу. Рамсес приотстал и оказался рядом со мной.

— О чем вы шептались?

— Хенуттауи пожелала сама провести нас в гробницу, — нашлась я. — Хочет первой увидеть саркофаг своего брата в его усыпальнице.

Рамсес посмотрел на тетку. Даже при слабом дрожащем свете факелов было заметно, как она побледнела.

— Я уважаю твою преданность, — сказал Рамсес. — Следуй за Пенра. Он покажет дорогу.

Хенуттауи обратила на меня свои темные глаза, но спорить не стала — с гордо поднятой головой она шагнула вслед за Пенра в кромешную тьму. Уосерит вцепилась мне в руку ногтями, напоминая об осторожности. Но чего мне здесь бояться? Следом идут придворные, и вооруженные стражи стоят у входа. Мы спускались по ступеням в самое чрево земли, стараясь не прикасаться к стенам, разрисованным сценами из жизни Сети. Пенра говорил, что это самая глубокая гробница в Египте. Воздух стал влажным, и я поплотнее закуталась в плащ. При свете факела мы миновали первый коридор, затем второй и остановились в зале с четырьмя колоннами. Я залюбовалась ковчегом Осириса и сценами из Книги Врат[60].

— Как красиво, — прошептала я, и Рамсес опустил руку мне на плечо. — Твой отец бы гордился.

— А тебе не страшно? — спросила его Исет.

Рамсес взял ее за руку.

— Я еще ребенком видел, как строят эту гробницу.

Мы вошли в другой проход, более глубокий. Верховный жрец снял с шеи тесло, чтобы, согласно обычаю, открыть им рот фараона, и Исет задрожала. Обряд отверзания уст даст возможность Сети дышать в загробной жизни. Рахотеп вставил тесло в рот фараона, и Хенуттауи замерла, словно каменная статуя. И вправду, что сказал бы сейчас Сети, обрети он вновь земное дыхание?

— Восстань!

Голос верховного жреца повторило эхо. Царица Туйя подавила рыдание. Рамсес поддерживал мать, а я стояла рядом с Мерит.

— Да оживет твое дыхание, и пусть будешь ты моложе и здоровее день ото дня. Пусть же боги хранят тебя в твоем новом обиталище, дают тебе пищу и воду для питья. И если ты желаешь что-то сказать, говори теперь, дабы слышал весь Египет.

Державшие факелы придворные застыли; все слушали, затаив дыхание. Наступила тишина. Хенуттауи, глядя на Исет, слегка улыбнулась — или мне померещилось? Из узкого коридора в зал внесли саркофаг. Все повернулись к Хенуттауи; ей предстояло первой поцеловать канопы[61] и увидеть, как саркофаг опускается в зияющую темноту. Она слегка отступила назад. Потом опустилась на колени и быстро поцеловала канопы, в которых отравленные внутренности Сети отправятся в загробный мир.

Рахотеп, подняв тесло, произнес слова из Книги Мертвых[62]:

— «Боги вернули мне дыхание. Узы, что держали закрытым мой рот, развязаны, и я отныне свободен. Я прощаю тех, кто причинил мне зло, ибо карать их — дело богов, а не мое».

Хенуттауи встала и отряхнула подол.

У себя в покоях, сидя у жаровни, я рассказала Уосерит и Пасеру о своих подозрениях относительно Исет и верховного жреца. Уосерит глядела в огонь, а Пасер покачивал в руках чашу с пивом. Против моего ожидания, никто из них не удивился.

— Должна же она быть чьей-то дочерью, — отозвался наконец Пасер. — Все так и думали, что ее отец — какая-то важная персона.

— Ее отец — человек, который погубил моих близких! — вскричала я. — Он убил Нефертити. И если это он поджег… — От волнения у меня свело скулы. — Значит, он погубил целых два поколения моей семьи. Думаете, он не решится погубить еще одно?

Пасер и Уосерит, казалось, не видели грозящей мне опасности. Их куда больше волновало, стану ли я царицей. Уосерит прямо спросила:

— Есть вероятность, что Рамсес объявит тебя главной супругой?

Я покачала головой.

— Фараон не нарушит данного отцу обещания. Зато что касается Исет, то няня вчера ночью видела у ее покоев какого-то мужчину.

Мои собеседники подались вперед. Такая новость поразила их не меньше, чем меня.

— Кто же это был? — спросил Пасер.

— Она не разглядела.

— Быть может, Ашаи, — предположила Уосерит.

— Нет. Вряд ли он так глуп, — возразила я.

— Не удивлюсь, если она посылала за ним слугу, — заметила жрица.

— Исет сейчас в отчаянии, — согласился Пасер. — К кому ей пойти? Не к фараону же. И не к Хенуттауи. Она и так вовек с ней не расплатится.

Уосерит положила руку мне на колено.

— Рахотеп ничего для нее не может сделать. Он не может поднять голос против тебя, потому что его прошлое означает для него тюрьму. Исет этого, вероятно, и не знает, но мыто знаем.

Глава двадцать третья

РА — НАШ ВЛАДЫКА

Золотое украшение на груди Рамсеса ярко блестело на солнце, а из-за голубых фаянсовых плиток на помосте казалось, что он идет к трону по воде. Прошло семь дней после похорон Сети. Храм Амона в Карнаке наполняли тысячи знатных людей, прибывших даже из далеких городов вроде Мемфиса. «Как же они собираются короновать фараона без царицы?» — думала я. Со своего места рядом с Исет — на третьей ступеньке — я смотрела на сыновей, сидевших на руках у кормилиц. Такие счастливые, веселые малыши! Хотелось думать, что, если я умру и царицей станет Исет, они не пострадают от ее дурного нрава.

В холодном воздухе месяца фармути гремели трубы, призывая к тишине придворных, одетых в теплые плащи и сандалии на меху. Меня еще не объявили главной женой, однако, когда Рахотеп возложил на голову Рамсеса корону пшент[63], фараон смотрел на меня. На меня поглядывали и некоторые сановники, а из тех, кто был на возвышении, моего взгляда избегали только царица Туйя и ее капризный ивив.

— Ра — наш владыка, — объявил Рахотеп. — Он создатель всего сущего, начало всех начал. Он — богиня Бастет[64], хранительница Верхнего и Нижнего Египтов, и восхваляющие его пребудут под его защитой. Он — богиня Сехмет для тех, кто не повинуется его воле. Он — бог Птах[65]. И отныне он — повелитель Верхнего и Нижнего Египта, Рамсес Второй и Рамсес Великий.

Храм взорвался приветственными криками. Рамсес спустился с возвышения; жрецы пели так громко, что никто не услышал, как фараон прошептал мне:

— Если бы не мое обещание…

На глазах у всех фараон поцеловал Аменхе и взял нашего сына на руки, словно говоря: «Аменхе — будущий царь Египта». Царица Туйя взглядом пыталась остановить сына, но Рамсес высоко поднял мальчика, показывая придворным.

Молодые танцовщицы захлопали трещотками из слоновой кости. Рахотеп многозначительно посмотрел на Хенуттауи.

Я схватила Мерит за руку. Она тоже заметила взгляд жреца. Мерит не спускала глаз с моих сыновей. Любую еду, которую подавали кормилицам, сначала непременно пробовали.

Рамсес протянул мне руку, но я не двинулась с места.

— Иди с фараоном, — шепнула мне в ухо Мерит. — Ничего не случится.

— Но Рахотеп…

Мерит подтолкнула меня.

— Я буду начеку!

Во дворе храма ждал народ — посмотреть, кого посадит Рамсес в свою колесницу. В храме он поднял перед всем двором Аменхе, а теперь, перед ликующей толпой, протянул руку мне. Я затаила дыхание в страхе, что народ сейчас замолчит, но приветственные крики стали еще громче. С целой процессией золотых колесниц мы ехали по городу, и Рамсес, улыбаясь, повернулся ко мне.

— Ты смогла завоевать их сердца, Нефертари. Ты и вправду царица-воительница.

Глава двадцать четвертая

СПРАВА ОТ ФАРАОНА

В тронном зале фараон по-прежнему сидел в короне немес. За последние три месяца он ничуть не изменился, хотя правил теперь всем Египтом. А вот дворец в Малькате со дня коронации изменился сильно. Со стен поснимали красные коврики, изо всех ниш убрали статуи и уложили в деревянные сундуки — для перевозки в Пер-Рамсес. По дворцу сновали слуги с тяжелыми тростниковыми корзинами, наполненными всевозможными предметами роскоши, которых, наверное, нет в Аварисе. Поскольку во дворце царила суета, в этот день мало кто осмелился прийти с прошением в тронный зал. Когда появился Ахмос, Пасер, заранее зная, каков будет мой ответ на просьбу хабиру, просто махнул ему, чтобы уходил.

— Ты неудачно выбрал время, Ахмос, — сказала я. — Двор завтра уезжает.

— Вот и хабиру хорошо бы уйти, — заявил он. — Зачем мучить их переездом в Аварис?

— Воинам мучиться не придется, — смеясь, ответила я. — Они поплывут по реке с флотом фараона.

— Так не все хабиру служат в войске. Некоторым придется продать свои запасы зерна и нанять лодки.

— Но и берегов Ханаана хабиру без лодок не достигнут.

— Они могут и пешком дойти.

— Хабиру не уйдут! — вскричала я громче, чем хотела. — С севера приходят донесения о приближении хеттских войск. Если они опять возьмут Кадеш, начнется война. Понадобится каждый воин. Подожди, пока наступит месяц тот.

— Я хочу знать, когда фараон освободит хабиру!

У Ахмоса сверкнули глаза. Он стукнул посохом об пол, и стражники двинулись к нему. Я жестом велела им остановиться.

Рамсес отвлекся от разговора с Пасером.

— Моя супруга сказала верно. Войско полностью отправится в Аварис. — Своим тоном он дал понять, что разговор окончен, и тихо спросил у меня: — К чему ты тратишь на него время?

Вечером мы с Мерит отправились в бани, и няня задала мне тот же вопрос.

— Моя мать страдала так же, как эти хабиру, — ответила я. — Но если царь Муваталли двинется на Кадеш, Египту может не хватить воинов, чтобы его остановить. А если Кадеш падет, настанет очередь Авариса. Потом Мемфиса, потом Фив…

Мерит покачала головой. Мы шли по выложенной плитами дорожке, ведущей к баням.

— Если фараон узнает, что ты обдумывала такую возможность… — начала она, но я жестом остановила ее.

— Тихо!

Неподалеку кто-то плакал. Я вопросительно посмотрела на Мерит.

— Это там, — прошептала она.

Мы тихонько подошли к входу во внутренний двор. За толстым стволом сикомора я разглядела знакомые очертания фигуры Исет, а рядом с ней — молодого мужчину. Они стояли так, что больше никто не мог их увидеть. Исет была к нам спиной.

— Ты можешь приходить каждое утро, — жалобно говорила она. — Ты ведь живописец и скульптор, Ашаи. Скажем всем, что ты делаешь мое изваяние. Никто и не узнает…

— Не нужно было мне приходить. — Хабиру отступил назад. — Раньше я тебя любил, но теперь люблю свою жену. Она родила мне двоих детей. И вообще — звать меня сюда… Ты подвергаешь опасности мою жизнь.

Тут, наверное, Ашаи заметил в нашей стороне движение, потому что через миг исчез.

Исет повернулась и, увидев меня и Мерит, в ужасе закрыла руками рот. Она опустилась на колени — прямо на цветы, которые окаймляли ведущую к ее покоям дорожку.

— Ты расскажешь Рамсесу? — прошептала она, опуская голову.

— Нет. Он не узнает твоей тайны, — тихо сказала я.

Мерит в удивлении уставилась на меня.

— Госпожа!

Исет глядела на меня снизу вверх, прищурившись.

— А чего ты потребуешь за молчание?

— Только люди вроде Хенуттауи требуют за все платы.

Позже, в своих покоях, я рассказала о случившемся Уосерит и Пасеру.

— Они спрятались за сикомором, и если бы мы шли другим путем, то ни за что бы их не заметили.

— Супруги фараона не должно касаться даже подозрение, — мрачно проговорила Уосерит. — Если Рамсес узнает…

— Он не узнает. Я пообещала ее не выдавать.

Уосерит и Пасер воззрились на меня, но я решительно покачала головой.

— Хенуттауи и так устроила ей невыносимую жизнь. Ашаи сказал, что больше не придет. Разве Рамсесу будет приятно все это слушать?

— Но ведь Исет предала его!

— Ради любви. Моя мать ради любви предала свою семью. Меня бы не было на свете, если бы она не предпочла полководца Нахтмина обязательствам перед сестрой.

— Перед сестрой, но не перед супругом! — воскликнула Уосерит. — Она не давала сестре клятву верности перед лицом Амона.

Уосерит говорила правду: у Исет дело обстояло иначе. Однако теперь, когда пришло время и в моей власти было ее уничтожить, у меня не хватило духу.

На следующее утро все жители Фив, так или иначе связанные с двором, отправились в путь. Я даже красилась сама и с балкона смотрела, как со двора выезжают тысячи повозок, груженных мешками, сундуками, оружием. Те, у кого хватало средств, нанимали лодки. Крестьяне несли в хранилища корзины с обмолоченным зерном, писцы выдавали им плату из казны, и счастливцы покупали на медные дебены места на кораблях для своих семей.

Я крепко обняла Рамсеса, и мы вместе глядели на это людское море.

— Мы поступаем не так, как Эхнатон и Нефертити, — сказал Рамсес. — Мы не строим город в пустыне, чтобы прославить свои имена. Мы переезжаем в Аварис, чтобы лучше защитить Египет. — Он посмотрел на меня и улыбнулся. — Знаешь, какие покои я велел строителям отделать в первую очередь? Твои. Их устроили рядом с моими и нарисовали на стенах сцены из Малькаты.

Никто в жизни так обо мне не заботился. Я приложила руку к сердцу. Рамсес понял, что я лишилась дара речи, и стал целовать меня — в губы, в щеки, в шею.

— Неферт, Малькату построили твои акху. Здесь жила твоя мать. Я не хочу, чтобы сегодня, покидая дворец, ты грустила.

Я положила ладони на его мускулистую грудь и провела ими вниз, до живота и еще ниже. Рамсес поднял меня на руки и внес с балкона в комнату — но оказалось, слуги уже убрали кровать!

Рядом с жаровней лежала на полу овечья шкура — легкая, белая и мягкая.

— Прямо как ты, — шепнул Рамсес, укладывая меня.

Он опустился рядом со мной на колени и стал целовать мои плечи, груди, опускаясь к бедрам. Внизу живота я всегда умащала себя жасминовым маслом, и фараон жадно вдыхал манящий аромат. Мы лежали в пустой комнате на теплой овечьей шкуре и любили друг друга, а потом Мерит изо всех сил заколотила в дверь, и стало невозможно притворяться, что мы не слышим.

Мне захотелось взглянуть в последний раз на фруктовый сад. Ветки деревьев лежали на особых подпорках; мне иногда казалось, что сажала этот сад моя мать. Она очень любила разводить цветы, но теперь никак не узнать, что именно в саду вырастила она. Я обещала Рамсесу, что покину Малькату без грусти, но поняла, что ошибалась. Через четыре месяца, в день поминовения Уаг, негде будет воскурять благовония для ка моей матушки — она останется одна в заупокойном храме Хоремхеба, окруженная тьмой, забытая.

Сзади подошел Рамсес.

— Мы еще вернемся.

— По этим залам ходила моя мать, — сказала я. — Иногда, стоя на балконе, я думаю: быть может, она видела то же самое, что вижу я.

— Мы построим для нее храм, — пообещал Рамсес, — и ее будут помнить. Я теперь фараон всего Египта.

— Эхнатон тоже был фараоном всего Египта…

Рамсес обнял меня за плечи.

— Отныне твоя семья — это я, Аменхе и Немеф. Народ видел мою победу в Нубии и Кадеше, видел нашу победу над шардана. Боги нас хранят. Они нас знают.

После полудня мы отплыли целой флотилией — больше ста кораблей. Я стояла на палубе, глядя на удаляющуюся Малькату. Лучший корабль Рамсеса нагрузили сундуками и тяжелой мебелью из дворца. Из каюты выглядывали эбеновые статуи богов, которым тоже как будто не терпелось поскорее добраться до Авариса. Свободного места почти не осталось, так что плывшие с нами придворные сидели под пологом — ходить им было негде.

Впереди нас ждали большие перемены, и я грустно вздохнула.

— Интересно, каково это — все время жить в Аварисе?

Мерит, по обыкновению рассудительно, ответила:

— Так же как и раньше, когда ты с остальным двором жила там летом. Только теперь не позволяй Исет выбирать лучшие комнаты.

— Рамсес уже приготовил для меня покои. Он построил мне новые, рядом со своими. И там есть еще две комнаты: одна для тебя, другая для Аменхе и Немефа. Тебе больше не придется жить вместе с кормилицами. У нас будут самые лучшие покои в Аварисе.

Мерит радостно прижала руки к груди.

— А Исет уже знает?

В Пер-Рамсес мы прибыли в середине месяца пахона. Это был уже не тот дворец, который мы видели в холодном месяце тиби. В свежевыкрашенных вазонах и на клумбах пышно расцвели цветы. Душистые гирлянды из цветов лотоса обвивали высокие колонны, комнаты наполнял нежный аромат лилий, а в выложенных плиткой двориках среди цветущего жасмина журчали фонтаны.

Похоже, со дня смерти Сети здесь трудилась целая армия слуг. Я представила, как они снуют по дворцу точно пчелы, бегают по комнатам, моют, чистят, натирают, готовясь к нашему приезду. Свежевыкрашенные стены блестели на солнце, тысячи бронзовых светильников ждали наступления темноты, чтобы отразиться в новых блестящих полах. Все было новое, роскошное, сверкающее.

Я с удивлением спросила у Рамсеса:

— Как на это хватило казны Авариса?

Он понизил голос, чтобы нас не услышали.

— Казны бы не хватило. Благодарить нужно пиратов-шардана.

В тронном зале под огромными статуями фараона Сети и царицы Туйи собрались сотни придворных. Пасер читал список — кто где разместится. Вот он произнес мое имя, и весь двор, казалось, затаил дыхание.

— Царевна Нефертари — по правую руку от фараона Рамсеса Великого.

По залу пронесся удивленный шепот, а Хенуттауи пристально посмотрела на Исет. Если меня поселили по правую руку от покоев фараона, значит, Рамсес уже выбрал меня главной женой. Это еще не публичное заявление, которое будет высечено на стенах храмов, но Рамсес ясно дал понять всему Аварису, чего хочет.

— Пойдем, покажу тебе твои комнаты.

Рамсес подвел меня к деревянной двери, инкрустированной черепаховой и слоновой костью, и прикрыл мне ладонью глаза.

— Что ты делаешь? — рассмеялась я.

— Когда войдешь, расскажи, о чем тебе это напоминает.

Рамсес открыл дверь и убрал руку. Я так и ахнула: я словно оказалась дома. На дальней стене резвились рыжие телята — как в моей комнате в Малькате. На другой стене богиня Мут передавала моей матери анк. Я смотрела на рисунок, вспоминая портрет матери, который изуродовала Хенуттауи, и по щекам у меня текли слезы.

В течение следующего месяца в тронном зале каждый день собиралась толпа. Дни наши проходили в трудах, мы ездили по Аварису, следили за тем, как выполняются работы по восстановлению города, принимали посланников и иноземных визирей. Зато по ночам наступало сплошное веселье. Сети истратил свою казну на подготовку к войне — и на развлечения, так что хотя дворец разваливался, но танцовщицы у него всегда были самые красивые в Египте. Они кружились по Большому залу, стараясь понравиться новому фараону, и весь двор оживлялся. Аменхе и Немеф сидели на коленях у Уосерит и хлопали в ладоши в лад систрам. А вот маленького Рамсеса никому, кроме матери, не дозволялось брать на руки — только няньке. Исет стерегла его пуще глаза. Если Аменхе и Немеф подползали к нему слишком близко, она хватала его и относила подальше. Бедняжка Рамсес, вырываясь у матери, только и мог слушать радостные вопли моих малышей, кувыркавшихся на помосте. «Он будет совсем одинок, когда подрастет», — думала я.

В Аварисе же никто не страдал от одиночества. В загородных особняках за Пер-Рамсесом люди каждую ночь праздновали прибытие из Фив все новых и новых родственников. Аромат жареной утятины проникал даже в коридоры дворца, а по утрам так сильно пахло гранатовой пастилой, что я просыпалась с урчанием в животе. С балкона своей комнаты я смотрела на крестьян, собирающих янтарно-желтую смолу мирры, а по вечерам их жены гуляли с детьми по зеленым аллеям Авариса. Страх перед голодом прошел. Египтяне думали, что их жизнь изменилась благодаря изобретению зодчего Пенра, но я-то знала правду. Интересно, что бы подумали мои акху, знай они, что не все в Амарне уничтожено.

Вскоре пришло неминуемое известие. Мы прожили в Аварисе месяц; время празднеств и путешествий окончилось. В наши с Рамсесом покои явился Пасер и плотно закрыл за собой дверь. Рамсес взял у него свиток.

— Десять тысяч хеттских воинов овладели Кадешем, — сообщил Пасер. — Город уже сменил подданство.

— Кто еще знает?

— Только гонец, государь.

Я прочитала послание, глядя через плечо Рамсеса. На рассвете к Кадешу подошло десятитысячное войско; жители перепугались и к полудню сдали город. Рамсес смял папирус.

— Муваталли думает, что я побоюсь выступить против него! Он считает себя ястребом, а нас — курятником! — Рамсес отшвырнул смятый свиток к стене. — Он сильно ошибается!

— Царь Муваталли — опытный воин, — сказал Пасер. — Он сражался со всеми восточными державами.

— А теперь пусть попробует сразиться с Египтом!

Глава двадцать пятая

У СТЕН КАДЕША

Аварис

— Ты собираешься в Кадеш?! — Мерит стояла рядом с Аменхе и Немефом, которые поглядывали на меня сквозь золотистые прядки волос и просились на руки. — Хватит того, что ты плавала на север сражаться с пиратами — ты, египетская царевна!

— Ты же сама видела, как воспринял это народ! — возразила я. — Дело того стоит.

— Пиратов была сотня! — воскликнула няня. — А там — десять тысяч вооруженных хеттских воинов! Неужели фараон не понимает опасности…

На сборы оставался только день, однако Мерит загородила собой сундук.

— Конечно, понимает! Он и так ночами не спал, все не мог решиться. Да оба мы не спали. Сегодня ночью он дал наконец согласие…

— Ты представляешь, что такое война?! — с отчаянием в голосе упрашивала Мерит. — Фараон уйдет сражаться, а ты что будешь делать? Ты ведь останешься совсем одна!

Я глубоко вздохнула.

— Нет. Со мной будут Аменхе и Немеф.

Увидев лицо няни, я поспешно добавила:

— Рамсес впервые отправился на войну, когда ему было одиннадцать месяцев. Исет тоже едет, вместе с маленьким Рамсесом.

Мерит убрала руки с боков. Ее гнев сменился изумлением.

— В Кадеш?

— Это Хенуттауи придумала. Чтобы Рамсес проводил с Исет столько же времени, сколько со мной. Мы будем наблюдать за битвой издалека, из лагеря в горах.

Мерит в ужасе простерла ко мне руки.

— Если ты можешь жить в лагере, я тоже могу!

Няня широко расставила толстые ноги и опять подбоченилась. Спорить с ней было бесполезно.

— Что приготовить? — спросила она.

— Белье, сандалии, — быстро сказала я.

— А для царевичей?

Я поцеловала мальчиков в мягкие щечки — такие умненькие малыши, все им нужно потрогать, схватить, рассмотреть.

— Им ничего и не нужно, кроме друг друга.

Детей недавно отняли от груди, они пили молоко из глиняных бутылочек и ели мелко порубленное куриное мясо. Они вместе ели, вместе играли, а теперь они вместе впервые увидят сражение. Я уложила их в колыбельки; при мысли о том, что в месяце эпифи боги о них узнают, меня охватил трепет. Наверное, их имена еще не достигли ушей Амона, но участие в войне — хорошее начало.

В тронном зале в то утро приема не было. Визири и полководцы обсуждали, какой стратегии следует придерживаться, чтобы отвоевать Кадеш. Аша и его отец рассказывали о хеттском войске.

— У них восемнадцать союзных держав, — сказал Анхури, — почти две тысячи колесниц и тридцать тысяч войска. Многие страны прислали им своих воинов — Алеппо, Угарит, Кеда, Маса…

— А еще у них воюют дарданцы, арцава, кешкеш, шазу и многие другие, — подхватил Аша. — Нам понадобится все наше двадцатитысячное войско.

— Мы разделим его на пять частей, — решил Рамсес.

Несколько ночей мы с ним изучали карты и переводили клинописные донесения, перехваченные лазутчиками.

— Отряд Амона поведу я, отряд Ра возглавит Кофу. Анхури поведет отряд Птаха и назначит командующего для отряда Сета. Каждый отряд выступит днем позже предыдущего. Когда хеттские лазутчики увидят отряд Амона, они подумают, что у нас всего пять тысяч. Последний отряд, поменьше, отправится по реке — поведет его Аша. Если мы окружим хеттов и отрежем их тыл, в хеттском войске начнется голод, и через месяц они сдадутся.

Советники хмуро переглядывались.

— Ты хочешь разделить войско, государь? — осторожно спросил Пасер. — На моей памяти ни один фараон так не поступал.

Все нервно задвигались в креслах. Блестящий план или безумие?

— Думаю, может и получиться, — подал голос Кофу.

— Может получиться или получится? — не отступал Пасер.

— Получится, — решительно сказал Рамсес.

Рахотеп молчал, не сводя налитого кровью глаза с трона.

Пасер же был настроен решительно.

— Даже если и есть вероятность успеха при такой тактике, понадобится еще наладить между отрядами безупречную связь.

— У меня есть серьезные сомнения, — вступил в разговор Анхури.

Рамсес не ожидал услышать возражения от отца своего друга.

— Какие именно?

— Четыре отряда пойдут через Ханаан, через леса Лабауи. Поход займет целый месяц. Если хеттам предстоит встретить отряд Амона, то сколько времени потребуется гонцу, чтобы достичь отрядов Ра, Птаха или Сета? Так никогда не делалось…

— Вот потому и нужно попытаться, — убежденно сказал Рамсес. — Эхнатон потерял Кадеш и долину реки Элевтеры. С тех пор фараоны безуспешно пытались их отвоевать. Ведь это земли Египта! Сколько времени их удерживал мой отец? Без этой долины нам не возвратить и своих земель в Сирии. Если мы оставим хеттам Кадеш, нам никогда не видать наших земель по реке Оронт. Из-за Эхнатона египетская держава ослабла, но мы восстановим ее мощь, отвоюем свои земли — для этого нужно сокрушить хеттов, а не просто выставить мощные оборонительные силы, как раньше. Недостаточно отбросить врагов назад — их требуется окружить и голодом вынудить к полному подчинению!

Речь Рамсеса воодушевила полководцев. Они поняли, что если не принять каких-то новых мер, то придется сражаться с хеттами без конца — давать одно сражение за другим. Врагов нужно победить, уничтожить раз и навсегда.

Наступил вечер. В слабом свете масляных ламп Рамсес походил на хищную птицу — девятнадцатилетний фараон самой могущественной в мире державы сидел на моем ложе. Через месяц он заставит хеттского царя понять, что Египет — не беззащитная овечка.

— Со времен Тутмоса, — сказал фараон, — только мой отец и я сами водили войско в бой. И очень мало кто из фараонов брал с собой жен.

— С нами ничего не случится, — пообещала я.

— За тебя я спокоен. А вот Исет… Дорога будет долгая, а она не создана для лишений.

Мне очень хотелось спросить Рамсеса, для чего, по его мнению, создана Исет.

— Я могу отправить ее на корабле с Ашой, — продолжил он, — но его войско будет далеко впереди, и там может оказаться еще опаснее.

— Исет сама решила ехать, — напомнила я. — Она справится.

Однако Рамсес не переставал сомневаться.

На следующее утро весь двор собрался на небольшом утесе за Аварисом. Визири, их супруги, жрицы и сановники пришли посмотреть на открывшееся внизу, в полях, необычайное зрелище — двадцать тысяч воинов, готовящихся выступить в поход. На солнце сверкали шлемы и боевые топоры; над каждой частью войска развевались знамена Ра, Сета, Амона и Птаха. Среди воинов были нубийцы, ассирийцы, хабиру и недавно вступившие в войско шардана. Наши воины носили кожаные щиты и потому передвигались в бою ловко и быстро, а у хеттов доспехи громоздкие и тяжелые.

— Видишь, какие легкие у нас колесницы? — спросил Пасер, показывая на колесничего, который пронесся через пойму и остановил коней едва заметным движением поводьев. — А у хеттов — тяжелые, потому что они ездят по трое.

— Колесничий, лучник и щитоносец? — угадала я.

Пасер кивнул. Утренний ветерок шуршал его длинной набедренной повязкой; глаза у советника были усталые.

— Будь осторожна, Нефертари. Хетты не задумаются убить женщину. Это не египтяне, и они не станут непременно брать тебя живой…

Пасер не договорил и отступил назад, пропуская Уосерит, которая тут же меня обняла.

— Ты храбрее, чем я!

— Или глупее. Но я обещала Рамсесу, что буду с ним, куда бы он ни поехал. Если он потерпит поражение, то хетты завоюют Египет. Зачем же мне оставаться здесь? Я должна участвовать в решении своей судьбы.

Неподалеку стояли Исет и Хенуттауи — между ними словно пролегла пропасть. Обе молчали. Женщины из гарема, с которыми росла Исет, места себе не находили. Они в жизни ничего не видели, кроме гарема, и вот теперь Исет предстоит ехать в колеснице по пустыне вместе с войском. Они не могли помочь подруге даже советом. Лицо Исет стало белее ее полупрозрачной туники.

Уосерит покачала головой.

— Она не вынесет. Ей придется всю дорогу ехать в носилках вместе с детьми.

Появился Рамсес в золотом оплечье, и придворные взволнованно загомонили. В доспехах фараона отражалось утреннее солнце. Он подпоясался голубым кушаком, а с боевой короны хепреш грозил врагам урей[66] — изображение кобры, широко раскрывшей пасть.

— Ты — как бог войны Монту[67]! — восхитилась я.

— А ты — моя Сехмет!

К фараону подошла Исет: тяжелый пояс тянул ее назад, ногти были выкрашены хной. Выглядела Исет безупречно, словно раскрашенная кукла из дворцовой мастерской.

— Мы отправляемся в пустыню! — воскликнул Рамсес. — Не на пир! — Он посмотрел на мою скромную набедренную повязку и простые сандалии. — Исет, ты слишком красива для поля битвы. Не лучше ли тебе…

Исет его не дослушала.

— Я еду с тобой. Я хочу быть рядом. Битвы мне не страшны.

Даже те придворные, кто всегда держал сторону Исет, видели ее насквозь. Одна из ее приближенных, дочь писца, пожалела ее.

— Останься здесь, с Пасером, в тронном зале. Фараону нужен верный человек, чтобы управлять Египтом.

— Фараону нужен верный человек и на войне! — бросила Исет и повернулась ко мне. — Даже если придется одеться как мальчишка, меня это не остановит.

— Тогда иди переодеваться. — В голосе Рамсеса сквозили нотки нетерпения. — Когда вернешься, садись в носилки — укроешься от солнца и пыли.

Путь занял столько времени, сколько предсказывал полководец Анхури. Целый месяц Исет ехала в крытых носилках, на плечах восьмерых слуг. Жаловаться на палящий зной и на отсутствие возможности купаться она не смела. Маленький Рамсес часто плакал, и тогда Исет кричала, что бросит его на дороге, если он будет плохо себя вести.

«Бедняжка ее скоро возненавидит, — думала я. — Зря она не позволяет ему играть с Аменхе и Немефом». Из вторых носилок доносились восторженные вопли: мои сыновья считали происходящее веселым приключением. Мерит ни на минуту не оставляла малышей. Мне тоже хватило бы места в носилках, но я ехала в колеснице следом за Рамсесом и Ашой. Ночью, когда мы становились на привал. Рамсес приходил в мой шатер и мы слушали Мерит, которая в соседнем шатре рассказывала детям сказки. Иногда близнецы засыпали сразу, но чаще никак не хотели угомониться, потому что вдоволь отсыпались днем. Тогда Рамсес брал их к нам, и они кувыркались на коврах и веселились напропалую, а я переводила донесения, перехваченные у вражеских лазутчиков.

— Царь Муваталли не знает о нашем походе, — уверенно заключила я.

Мы как раз миновали Ханаан и шли по долине Бекаа, неуклонно приближаясь к Кадешу с юга. Я взяла последнее письмо.

— Он пишет, что в месяце эпифи состоится празднование победы, и велит своим женам готовиться к встрече. Царь понятия не имеет о нашем походе. Правда, вот здесь мне не все понятно. — Я показала Рамсесу клинописные знаки: древним хеттским пользовались только жрецы, и я попыталась вспомнить уроки Пасера. — Тут про леса Лабауи. — Я задумалась. — Быть может, про дровосеков?

— Про лазутчиков! — неожиданно воскликнул Рамсес.

Близнецы затаили дыхание — вдруг отец рассердился? Убедившись, что он на них даже не смотрит, малыши продолжили играть.

— В лесах Лабауи прячутся лазутчики!

Продолжая изучать знаки, я кивнула.

— Да. Скорее всего, так.

Хотя я ни разу не видела некоторых слов, но «Лабауи» и «люди в лесу» сомнений не вызывали.

— Завтра будем проходить через Лабауи, — сказал Рамсес. — И если там есть лазутчики, отрежем их от основных сил, чтобы они не смогли предупредить. — Он улыбнулся. — Возьмем Кадеш раньше, чем Муваталли усядется праздновать победу!

На следующее утро все четыре отряда собрались вместе. Двадцать тысяч воинов слушали приказы своих командиров. Рассветное солнце золотило шлемы и блестело на клинках. В войске фараона Сети набралось десять тысяч щитов из натянутой на прочные деревянные рамы кожи, которую не пробить даже самой тяжелой стрелой. Теперь, после месячного похода, они наконец пригодятся.

— Отряд Амона и отряд Ра станут лагерем на реке Оронт, на самом высоком месте, — объявил Рамсес полководцам. — Отряды Сета и Птаха останутся у подножия холма. Из перехваченных донесений ясно, что в лесах скрываются хеттские лазутчики. Их нужно схватить до приближения наших отрядов.

Войска двинулись дальше. Люди были возбуждены. Мы приближались к Кадешу и вошли в кедровые леса Лабауи; всеобщее волнение усилилось. Однако никаких хеттов там не обнаружилось, хотя среди деревьев с высокими плоскими кронами спрятаться было негде. Отряды Амона и Ра поднялись на холм перед Кадешем, воины посмотрели вниз — и раздался удивленный ропот. В обнесенном стеной городе царила тишина, а хеттское войско куда-то исчезло. Опускались прохладные сумерки. Стоя на вершине холма, Рамсес и египетские военачальники не верили своим глазам.

— Наверное, хетты отступили, — предположил Кофу.

— Десятитысячное войско не станет захватывать важнейший на севере город только ради того, чтобы через месяц уйти. Скорее всего, они прячутся в городе, — сказал Анхури.

— Так или иначе, нужно отправить лазутчика, — заявил Кофу. — Даже если хетты уже ушли, они услышат о нашем приходе и вернутся с подкреплением. Можете не сомневаться.

В ожидании новостей египетское войско расположилось на холмах вокруг многочисленных костров, заполнивших воздух дымом. Некоторые играли в сенет и в бабки. После захода солнца ожидание стало напряженным; тишина лежащего внизу города пугала больше, чем столкновение с хеттами.

Сидя у костра, Исет первой нарушила затянувшееся молчание.

— Где же они могут быть? — возмутилась она. — Мы добирались целый месяц! И вот пришли, а тут нет никакой войны!

Анхури осторожно улыбнулся.

— Будет тебе война, госпожа. Через день ли, через десять ли, но хетты возвратятся.

Исет сердито откинула капюшон на плечи.

— А сколько их будет?

— Много, — ответил полководец. — Столько же, сколько нас, или даже больше.

Внезапно в лагере зашумели и засуетились.

К Анхури подбежал юноша в набедренной повязке, какие носят гонцы, и полководец поднялся; все остальные немедля оказались на ногах.

— Какие новости?

Юноша перевел дыхание.

— Никаких! — крикнул он. — Хетты ушли два дня назад. Они поставили своего наместника, а войско ушло!

Полководцы настороженно переглянулись.

— Возможно, это ловушка.

— Нет, государь, я был в городе, — настаивал гонец. — Не заметил ни одной кудрявой бороды, ни одной полосатой повязки. Только у наместника в доме…

— Ушли два дня назад? — недоверчиво переспросил отец Аши. — Странно это, — заявил он.

Я думала так же, однако, по мнению других военачальников, хеттский царь, уверенный в успехе, не счел нужным оставаться в Кадеше.

— Они месяц ждали прибытия египетского войска по реке, а когда никто не пришел, снялись с лагеря, — предположил Кофу.

— Подождем, — решил Рамсес. — Если к завтрашнему вечеру их войско не появится, возьмем город.

Все вернулись к своим кострам, а юного гонца наградили двумя золотыми дебенами.

У меня в шатре Рамсес никак не мог уснуть. Я поцеловала его в плечо, потом в грудь, но он явно не желал продолжения.

— Если хетты и вправду ушли, возьмем Кадеш завтра вечером. А если они вернутся, то закроем ворота и будем защищать город изнутри. Ты останешься вместе с обозом на холмах. Я предупредил начальника стражи Ибенра, что только ты можешь отдать приказ сняться с лагеря. Если к холмам приблизятся войска без знамен Амона, или Ра, или Птаха, или Сета, отправляйся на юг, в Дамаск.

Я прижала руку к губам, а Рамсес медленно ее отнял.

— Бояться нечего. Нас охраняют боги, и победа будет за нами.

За пологом шатра раздался шепот, в лунном свете возникла фигура, и Рамсес схватился за меч.

— Государь!

— Это Анхури!

Я по-детски обрадовалась, что полководец ищет фараона именно у меня.

Рамсес отдернул полог и поспешно вышел из шатра. Рядом со стражниками стояли Анхури, Кофу и двое связанных пленников с волосами, заплетенными в косы. На щеке одного из лазутчиков виднелся глубокий порез.

— Хеттские воины, государь, — сказал Анхури. — Рыскали по холмам вблизи лагеря.

Я быстро оделась и вышла вслед за Рамсесом.

— Что они говорят? — осведомился Рамсес.

— Они плохо знают наш язык, — ответил Кофу. — Вот этот, высокий, говорит, что они дезертиры.

— Кто они?

— Они назвались Аннитас и Тешуб. — Анхури поднял брови. — А уж как на самом деле, можно только гадать.

Высокий пленник доходил Рамсесу только до груди.

— Почему вы ушли из войска Муваталли?

Пленники тряслись от страха. Толстый, по имени Тешуб, ответил:

— Мы плохо говорим на вашем языке.

— Поговорите со мной плохо на нашем языке, — прикрикнул Рамсес, — или будете разговаривать на своем языке с Осирисом!

Тешуб задержал взгляд на мне.

— Мы ушли из войска Муваталли, — быстро сказал он. — Не хотим сражаться за такого труса.

Анхури тронул Тешуба острием меча.

— Почему труса?

— Царь Муваталли убежал, — ответил тот. — Он узнал, что великий фараон Рамсес пришел с войском, которое тянется до самого горизонта.

Рамсес посмотрел на меня, потом на своих полководцев. На лице его появилась широкая улыбка, и он шагнул к дезертирам.

— Муваталли узнал, что я иду, и убежал? — нетерпеливо переспросил он. — А куда?

Тешуб указал на север.

— В Алеппо? — уточнил Кофу.

— Да. — Тешуб быстро кивал. — За подкреплением отправился.

У Рамсеса сияли глаза.

— Завтра возьмем Кадеш! Я поведу отряд Амона к северу и опережу Муваталли с его подкреплением. Поднимайте людей. Сегодня больше спать не придется.

— А другие отряды? — спросил Кофу.

— Пусть выходят с первыми лучами солнца.

Серый рассвет еще не посеребрил небо, а отряд Амона уже собрался на холме. Ему предстояло достичь ворот Кадеша до наступления ночи, и я думала о том, сколько у нас времени до возвращения хеттов.

Наедине со мной, в шатре, Рамсес обнял меня: на бронзовых от загара руках канатами вздулись мускулы, плод многолетних воинских тренировок. Я замерла в крепких объятиях и мечтала, чтобы он меня не отпускал. Однако фараону нужно было еще проститься с Исет и с детьми, которых Мерит сейчас одевала.

— Наместника мы захватим быстро, — задумчиво сказал он. — Когда Муваталли вернется, то увидит, что Кадеш у него отобрали. И тут появится со своим отрядом Аша. С Муваталли будет покончено.

— А что помешает ему взять приступом этот холм?

— Он ведь двинулся на север! Ему придется сначала пройти мимо нас. Вы тут в безопасности, Неферт.

Отряд Амона выступил из лагеря. К полудню все ушли, виднелась только шагающая вдалеке пыльная колонна. Мерит крепко сжимала Немефа, тянущего руки к горизонту, и вытирала ему слезы. Аменхе, который был храбрее своего брата, вертелся у меня на руках и слез не проливал.

— Готов ползком отправиться за фараоном, — заметила Мерит.

— Он у нас маленький воин. Правда, Аменхе?

— Он у нас царевич, — твердо сказала Мерит. — И когда кончится этот год, его объявят наследником!

— Да Рахотеп скорее отдаст свою леопардовую шкуру, чем возложит корону на Аменхе.

— Значит, пусть готовится мерзнуть, — бросила няня.

В палатке, под охраной, сидели хеттские дезертиры. До нас доносились голоса спорящих пленников. Ко мне подошел стражник.

— Госпожа, они лопочут какие-то неведомые слова. Видно, лишились рассудка, попав в плен.

Я быстро отдала Аменхе няне, подошла ближе к палатке и прислушалась. Один из стражников открыл было рот, но я яростно затрясла головой, прижав палец к губам. Услышав достаточно, я отступила назад.

— Они говорят на языке шазу. Их волнует, что мы сделаем с лазутчиками.

Разговоры в палатке стихли. Стражники в ужасе смотрели на меня, а я громко потребовала, чтобы послали кого-нибудь за Анхури. Вопли пленников разнеслись по холмам, и даже Исет вышла из своего шатра, где целый день награждала шлепками маленького Рамсеса.

Прибежал Анхури, держась за рукоять меча.

— Они подосланы! — крикнула я. — Эти люди не дезертиры! Они говорили на языке шазу. — Голос у меня звенел от страха. — Они обсуждали, что с ними сделают, когда Рамсес обнаружит, что хеттское войско прячется в холмах за городом.

Полководец и его стражники с палками в руках вошли в палатку к пленникам. Я поморщилась от звуков ударов. Стоявшие поблизости воины слышали мои слова, и весть о западне, в которую попал фараон, разнеслась по лагерю. Отряд Ра уже приготовился к маршу, воины хватали копья, топоры и щиты. Когда Анхури вышел из палатки, на его повязке была свежая кровь. Кивком он подтвердил то, чего я боялась.

— Выходят все три отряда! — прокричал он. — Царевна Нефертари остается распоряжаться обозом и тремя сотнями стражников.

Три наших отряда скрылись в извилистой долине. Они подойдут к Кадешу только утром, и, хотя с нами осталось достаточно воинов, спать я не ложилась.

— Буду ждать, — сказала я Мерит.

— Чего? — воскликнула она, дрожа под плащом.

— Хочу увидеть, как над городскими стенами взметнется знамя Амона, — упрямо заявила я.

Даже в золотистом свете луны было трудно разглядеть, что делается внизу. Перед стенами Кадеша поблескивали костры; вслед за Рамсесом шли еще три отряда, но с вершины холма виднелись только факелы. В ночной тиши раздавался стрекот сверчков, изредка пробегали мелкие зверьки, но только на рассвете я разглядела, что произошло в долине.

Я в ужасе прикрыла рот рукой. Мерит проследила за направлением моего взгляда и увидела то, что я наблюдала с самого восхода. Отряд Амона взял Кадеш, проломив крепкие стены города. Наши колонны подходили по северной дороге, но до реки еще не добрались, а хеттское войско заходило на нас с флангов — на расстоянии всего лишь дневного пути.

— Они идут! Хеттское войско идет! — испуганно воскликнула няня.

Ее крик переполошил женщин в шатрах, а когда хеттов разглядела Исет, голос ее поднялся до истерического визга.

— Нам нужно уходить! Нужно уходить, пока они до нас не добрались и всех не перебили!

Однако я знала, что Рамсес даст хеттам отпор. Ему на помощь шли три отряда, да еще Аша со своими воинами подойдет по реке — и египтяне сокрушат врага. А вот если мы уйдем…

По холму поднимался юноша-гонец. Ибенра выслушал его сообщение.

— Какие новости? — быстро спросила я.

— Отряд Ра попал в окружение, — тревожно сообщил Ибенра. — Убито больше двух тысяч воинов.

— Давайте уходить, — умоляла Исет. — Нужно бежать, пока нас не поубивали.

Она направилась к своему шатру, но Ибенра загородил ей дорогу.

— Если ты отправишься одна, тебя схватят враги. Мы снимемся с лагеря, когда решит царевна Нефертари.

— Да вы посмотрите! — Исет с безумным видом указывала в долину.

— Вражеское войско еще далеко, — объяснила я. — Если мы пойдем в Дамаск, лучше не станет. Туда два дня пути.

Исет побледнела, а я спокойно добавила:

— Скоро придет Аша. Если мы уйдем, Рамсес останется без припасов и попадет в окружение.

В надежде увидеть победное знамя Рамсеса, мы ждали, пока солнце поднимется выше, но хетты все приближались.

— Его разобьют! — истерически кричала Исет, бегая по холму. — Разве вы не понимаете? Его одурачили эти двое! Он погибнет, а вместе с ним и мы! Не нужно ждать Ашу!

Я посмотрела на Ибенра.

— У нас еще есть время?

— Только до полудня.

Исет умоляюще глядела на меня: если Аша и придет, он не успеет отрезать хеттский отряд, который быстро приближался к нам.

— Нужно идти, — сказала я. — Мы ждали столько, сколько могли.

Исет с глубоким облегчением закрыла глаза, а Ибенра коротко кивнул.

— Выступаем! — прокричал он, и вот, окруженные вооруженной стражей, конями, повозками с зерном, мы устремились с холма — к египетскому городу Дамаску.

Глава двадцать шестая

ТЯЖЕЛОЕ ОДЕЯНИЕ БОГА ПТАХА

Дамаск

Правитель Дамаска получил распоряжение поместить меня в самых лучших покоях. Исет, вне себя от страха, даже не жаловалась. Два дня она бродила по комнатам и заламывала руки, думая о том, какая ее ждет участь, если Рамсес погибнет. На третий день за ужином я села рядом с Исет. Она шарахнулась от меня, словно крыса от ястреба, но я успокаивающе, накрыла ее руку своей ладонью.

— Даже если хетты сюда придут, кого они, по-твоему, пощадят? Оглядись — здесь нет никого краше тебя.

Исет трусливо забегала взглядом по комнате.

— Рамсес не умрет. Хетты его не разобьют, — решительно заявила я.

— Откуда тебе знать?

Свет, падавший сквозь окна, хорошо освещал лицо Исет: даже опухшие и покрасневшие глаза ее не портили. Я говорила правду: она была красивее всех.

— Фараона берегут боги, — напомнила я. — Амон, и Ра, и Осирис, и Сехмет.

Я делала вид, что не сомневаюсь в нашем успехе и победа — только вопрос времени. И все же каждый день, не приносящий новостей, тянулся невыносимо медленно. Ночью над дворцом повисал пыльный жар пустыни, и мне казалось, что это тяжелые покрывала бога Птаха, супруга богини Сехмет, накрывают и душат город погребальной пеленой. Неизвестность томила, не давала спать, есть, даже дышать. Что происходит с Рамсесом под стенами Кадеша?

Пять дней мы жаждали хоть каких-нибудь известий, словно голодные кошки — корма. Ибенра в нетерпении встречал каждого приближающегося к городу всадника. В конце концов прибыл гонец с посланием от сражающихся. Правитель немедленно дал нам знать.

— Госпожа! — кричала Мерит. — Гонец!

Я и позабыла, что женщине бегать неприлично и что на мне нет парика. Ведь Рамсес со своим двадцатитысячным войском попал в окружение! Если его разобьют, он потеряет не только Кадеш, но и весь Египет. Рамсес рискнул, поставил на кон все.

Я вошла в тронный зал, и правитель, подав мне руку, подвел меня к одному из четырех стоявших на возвышении тронов, три из которых предназначались для фараона и двух его самых любимых жен. Я села рядом с Исет. Мы старались выглядеть уверенно, но вряд ли могли обмануть других.

Гонец переводил взгляд с Исет на меня и обратно.

— Объявлено перемирие! — возвестил он. — Перемирие между хеттами и Египтом.

— Перемирие? — спросил Ибенра, стоявший у возвышения. — Что ты такое говоришь?

— Хетты отступили к холмам, — ответил юноша. — А войско фараона с победой идет к Дамаску!

Исет обмякла на троне.

— Мы победили, — прошептала она. — Египет спасен.

— Египет, быть может, и спасен, — сказала я, — но фараон еще не победил. Перемирие — это не победа!

Как только Рамсес мог поверить лазутчикам! Он рискнул всем, желая выполнить завет отца, — повел двадцать тысяч воинов на север, к Кадешу, и даже не усомнился в рассказе нарочно сдавшихся в плен хеттов. Поверил выдумкам о том, что Муваталли, опытный воин, испугался молодого фараона и отступил.

— За кем остался Кадеш? — спросила я.

— За хеттами, царевна. Военачальники говорят, что могло быть куда хуже. Ходят слухи, что фараон уцелел благодаря тебе.

Правитель Дамаска и его сановники повернулись ко мне.

— Я же ничего не сделала.

— Сделала, госпожа. Три отряда, которые ты отправила вслед за отрядом Амона, дали фараону возможность подготовиться и перейти в наступление.

— Они и так должны были выйти…

Юноша покачал головой, словно отметая мои возражения.

— Тебя называют царицей-воительницей, госпожа. Даже хетты знают твое имя!

Вслед за гонцом мы приблизились к окну, из которого правитель всегда обращался к народу. За стенами города уже раздавался боевой клич: «Рамсес!» Затем прозвучал другой: «Царица-воительница!»

— Сколько же их? — прошептала я.

— Двенадцать тысяч, — сказал гонец.

Я повернулась к нему.

— Полегла треть войска?

Он опустил глаза.

— Да, госпожа. Зато погляди на этих!

Молодость не позволяла гонцу полностью осознать случившееся.

Войско приблизилось к воротам дворца, на солнце золотом сверкало оружие. Мы втиснулись в узкий проем окна. От Исет веяло ароматами лаванды и жасмина.

— Он вернулся! — крикнула я. — Вернулся!

Въезжая во двор, Рамсес торжествующе поднял меч. Его кожаные доспехи были в крови, корону немес он снял, и волосы свободно струились по спине. Фараон поднялся к нам по лестнице. Исет держалась позади; передо мной расступились стражники, и я бросилась к мужу.

— Нефертари! — воскликнул он. — Моя Нефертари!

Потом Рамсес крепко обнял Исет, и она зарыдала у него на груди, как рыдала каждый день после выступления из Авариса.

— Как же ты уцелел? — прошептала я, разглядывая мужа, не ранен ли.

— Только милостью Амона, — признал Рамсес. Он повернулся к народу, победным жестом вскинул руку и объявил: — Мы вернулись!

Толпа перед дворцом разразилась оглушительными ликующими криками, которые подхватили на улицах. Потом Рамсес пообещал людям мир, пообещал, что они смогут торговать в Эгейском море на территориях хеттов, и поклялся, что, несмотря на потерю Кадеша, Египет выстоит.

— Мы дали хеттам отличный урок! — прогремел над тысячами собравшихся голос Аши. — Они никогда больше не посмеют вторгаться в царство столь отважного фараона, как Рамсес Великий!

Пока город ликовал, Рамсес пришел в мои покои.

— Расскажи мне все, — попросила я. — Каким образом Египет победил, если объявлено перемирие, а Кадеш навсегда потерян?

Рамсес сел на край постели и обхватил руками голову.

— Мы победили, потому что погибло не все войско. Мы победили, потому что хоть я и потерял Кадеш, но не потерял Египта. — Глаза фараона блестели от слез. — И не потерял тебя. — Он обнял меня и прошептал: — Нефертари, моя гордыня едва тебя не погубила! Она погубила замечательных воинов, которые шли за мной и верили в меня.

— Откуда ты мог знать, что те двое подосланы? — сказала я.

Впрочем, Рамсес говорил правду: его самоуверенность стоила жизни тысячам человек. Мы вернемся в Аварис, и матери будут встречать своих сыновей у ворот, вглядываться в лица проходящих воинов… А когда пройдет все войско, женщины поймут, что их дети уже не вернутся. В этом виновата гордыня Рамсеса, его безрассудство, уверенность, что боги на его стороне, что Сехмет вопреки очевидности поможет ему победить, что разделенное на части войско сумеет противостоять мощи хеттов. Фараону следовало дождаться подхода всех своих сил и только потом брать Кадеш. Но я не могла ему это сказать.

Рамсес в своей белой повязке, золотом ожерелье и в короне немес казался сейчас испуганным мальчишкой — тем, который некогда молил Амона сохранить жизнь царевне Пили.

— Ты же не знал, — повторила я.

— А если бы ты не знала языка шазу? А если бы — после того, как полегло шесть тысяч египтян, — к нам на помощь не пришли неарин[68]?

«Неарин» означает «молодые люди», но я не поняла, что имеет в виду Рамсес.

— Какие неарин?

Он в упор взглянул на меня.

— Наемники-хабиру из Ханаана.

— Люди Ахмоса? — удивилась я.

— А кто еще мог их прислать? Они появились непонятно откуда вслед за отрядом Птаха. Сражались так, словно их вел сам бог Монту. Откуда Ахмос узнал?

— Видимо, хабиру ждали возможности сразиться за собственные интересы.

Рамсес молчал, размышляя, несомненно, о хабиру.

— Они поднимут мятеж, — уверенно сказал он, — если поселятся со своими собратьями в Ханаане. Войско неарин прекрасно обучено.

— Однако они пришли сражаться на твоей стороне.

— Потому что под хеттами им уж точно не видать свободы. Помогая мне, они помогают себе. Если я их не отпущу, они тоже поднимут мятеж. Мятеж можно подавить, их не так много…

— Хватило, чтобы спасти твое войско.

Рамсес кивнул.

— Под стенами Кадеша я видел больше крови, чем мой отец за всю жизнь. Я обещал Египту победу, хотя и не следовало. Да и много чего не следовало обещать. Я хотел заставить богов услышать меня. Думал, победа в Кадеше впишет мое имя в историю. Старая жрица ошиблась: боги и так меня слышали. Они всегда слышат.

«Доказательство тому — приход неарин», — подумала я.

Глава двадцать седьмая

СМЕРТЬ ОТ КЛИНКА

Аварис

Когда мы вернулись в Аварис и царица Туйя увидела, что Рамсес цел, она долго не выпускала его из объятий и даже взяла на руки Аменхе, удивляясь, как сильно они с братом выросли.

— За два месяца стали совсем другими! — восклицала она.

«Уж не вызван ли ее неожиданный интерес восхвалениями царицы-воительницы, что раздаются на улицах?» — подумала я.

— Расскажи мне о битве, — попросила Туйя, — и о том, как ты помогла сокрушить хеттов.

Я начала свой рассказ.

В тот вечер в обеденном зале состоялось празднество, превосходившее все, что было во времена Сети. Повсюду порхали танцовщицы в золотых украшениях, смеялись, кокетничали с веселящимися гостями. Аша сидел во главе группы придворных и рассказывал о том, как он подоспел в тот самый миг, когда хетты выломали ворота Кадеша. Все подались вперед, внимательно слушая, но он будто обращался только к одной рыжеволосой женщине. Я вздрогнула от неожиданности: за столом сидела жрица Алоли!

Празднику предстояло длиться семь дней. Каждый вечер зажигали светильники, и в Большом зале появлялись нарядные женщины с подведенными сурьмой глазами и нарумяненными щеками. Каждый вечер повара Пер-Рамсеса готовили множество яств. Столы ломились от угощения: оливки, финики, гуси с медовым лотосом, тушенные в крепком гранатовом вине. По утрам я просыпалась от запаха жарящегося мяса. На пятый вечер в Большом зале Рамсес пошутил:

— Думаю, Аменхе и Немеф со времени нашего возвращения в Аварис выросли в два раза.

Придворные вокруг засмеялись звонким, словно колокольчики, смехом. Исет ревниво добавила:

— Царевич Рамсес стал такой большой, что может обхватить рукой копье. Ему еще и двух не исполнится, как он будет охотиться на гиппопотамов.

Она улыбнулась Рамсесу, но тут к фараону подошел Пасер с каким-то свитком.

— Послание из Кадеша, — объявил Пасер.

Хенуттауи вздохнула.

— Вечно ты о делах.

— Да, не всем же развлекаться.

Придворные расхохотались, а Рамсес, беря протянутый свиток, нахмурился.

— Печать не царя Муваталли?

— Нет, его сына, царевича Урхи.

Рамсес огляделся вокруг: все веселились и радовались. Женщины в драгоценных ожерельях и нарядных туниках смеялись, слушая рассказы молодых воинов о том, как бежали хетты от войска Птаха и отряда неарин. Никто не спрашивал, почему египтяне, не вернув Кадеша, считают, что победили; по мнению военачальников, эта битва заставит царя хеттов воспринимать Египет как серьезного противника. Победа состояла в том, что мы заслужили уважение со стороны Муваталли. Но почему нам пишет не сам царь, а его сын?

— Возможно, новости скверные, — тихо сказал Рамсес советнику. — Не хочу читать здесь. Пойдем в пер-меджат.

Фараон посмотрел на меня, и я поняла что меня тоже приглашают.

В пер-меджат Сети я была только раз. Удивительно, но здешняя библиотека была намного больше фиванской. Заполненные свитками деревянные полированные полки доходили до самого верха зала, расписанного изображениями Тота[69] — бога-ибиса, покровителя писцов. На каждой стене были рисунки или рельефы длинноклювой головки, а вокруг воспроизведены сцены из его священной книги. Читать священную Книгу Тота[70] запрещено, ибо в ней множество мощных заклятий. Мне пришло в голову, что где-нибудь в огромной библиотеке Сети есть эта опасная книга.

Мы сели за самый дальний стол, Рамсес сломал печать, и я спросила:

— Почему Муваталли сам не пишет?

Рамсес посмотрел на меня поверх свитка.

— Царь Муваталли умер.

Он протянул письмо, и мы с Пасером, который смотрел мне через плечо, щурясь, стали читать при свете свечи.

— Тут не сказано, как он умер!

— Царевич Урхи пишет о другом, — ответил Пасер. — Он сообщает южным державам о вступлении на престол, дабы предупредить претензии своего дяди.

— Хаттусили, брат царя Муваталли, — мрачно отозвался Рамсес. — Тот самый полководец, который устроил засаду на отряд Амона.

Выходит, теперь Хаттусили понадобился трон. Молодой царевич просил Рамсеса о поддержке. Никогда раньше хетты не просили Египет о помощи.

— А как же перемирие? — испуганно спросила я.

— Царевичу нужен мир, — уверенно сказал Пасер. — Ему хватит забот со своим дядей.

— Царевичу, быть может, и нужен мир, — заметила я. — Но если на трон сядет Хаттусили, откуда нам знать, что он не двинется на Египет?

— Он уже попробовал воевать с фараоном, — ответил Пасер, — и ему не особенно понравилось. Если бы хетты могли завоевать Египет, Хаттусили уговорил бы брата продолжать войну.

— Тогда как поступить Египту? — спросила я. — На хеттский трон есть два претендента. Если мы поддержим Урхи, а трон достанется Хаттусили…

— Подождем, — сказал Рамсес, возвращая свиток Пасеру. — Подождем, пока кто-то победит, и примем его сторону.

Пасеру явно понравилось, что Рамсес выбрал самый безопасный путь.

— Написать ответ? — спросил он.

Дверь громко скрипнула, послышался шорох сандалий по каменному полу. Мы повернулись, и на освещенное место вышла Хенуттауи. Судя по запаху, она выпила немало вина.

— Рамсес! Чем ты здесь занимаешься?

— У меня дела, — сурово ответил он.

— С Нефертари? — Жрица засмеялась. Из-за спины жрицы выглянула Исет в наряде из бусин. — Все тебя ждут, пойдем!

Хенуттауи протянула увешанную браслетами руку, но Рамсес, к моему удивлению, ее не взял.

— В Кадеше новая беда. Мне не до пиршества.

В пер-меджат вбежал гонец, напугав Исет. Юноша расправил плечи, стараясь казаться повыше.

— Какие новости? — спросил Рамсес.

— Царь хеттов! — доложил гонец. — Государь, он в тронном зале!

Мы поднялись из-за стола и пошли за юношей по коридорам Пер-Рамсеса. Придворные все еще веселились в Большом зале, пели и смеялись. Рамсес обратился к проходившему мимо слуге:

— Позови ко мне всех визирей, полководцев и начальника колесничих.

Гонец отворил дверь в тронный зал, где царила тишина.

У возвышения стояла одинокая фигура, закутанная с ног до головы в плащ. Рамсес весь подобрался. Гонец приблизился к незваному гостю.

— Государь?

Человек обернулся и снял капюшон. Я поразилась его внешности. У него не было мощной челюсти или красиво очерченных скул Пасера, не было суровой бронзовой красоты Рамсеса — сапфировых глаз или ярко-рыжих волос. Он обладал нежной красотой юности, и я никак не могла представить его в роли царя хеттов.

— Я — Урхи-Тешуб, — произнес человек в плаще на безупречном языке Египта.

— Для чего ты прибыл в Аварис? — сухо спросил Рамсес. — Твое войско с тобой?

— Если бы у меня было войско, — горько ответил царевич, — я бы защитил свой трон. Ты получил мое послание?

Пасер поднял свиток.

— Его доставили сегодня вечером.

— Слишком поздно, — сказал хетт. — Мой отец умер во сне, и престол захватил дядя. Царство, оставленное мне отцом, украл его брат. Я прибыл в Египет просить помощи у фараона, которого называют Рамсес Отважный. Я слышал о тебе удивительные вещи — что ты, как никто другой, умеешь поднять на битву воинов. Ты неистов в бою, ты раскидал сотню наших колесниц, когда твое войско в страхе бежало. Если ты поможешь отвоевать мой престол, я верну тебе города, отнятые у твоего предшественника Эхнатона, — все города, которые он отдал. Они навсегда станут твоими.

Рамсес ничего не рассказывал мне о своих воинских подвигах, но на улицах народ прославлял его как героя. Хеттский царевич протянул руку. Примет ли ее Рамсес?

— Я подумаю, — ответил фараон. — Я соберу военачальников и советников. Ты можешь остаться у нас, пока я решаю, что делать.

Пасер облегченно вздохнул.

— А если Хаттусили потребует моей выдачи? — спросил Урхи-Тешуб.

— Здесь ты в безопасности.

— Он узнает, что я здесь, и попросит выслать меня обратно, дабы принять с распростертыми объятиями, — с горькой усмешкой сказал царевич.

— Ему придется довольствоваться твоими письмами. — Рамсес повернулся к Пасеру. — Царевичу нужно отвести лучшие гостевые покои. И пусть кто-нибудь проводит его к пиршественному столу.

— Я провожу, — быстро предложила Хенуттауи. — Покажу хеттскому царю, как веселятся египтяне.

Она протянула ему руку, и царевич с горящими глазами последовал за ней.

— Теперь он, быть может, и не захочет уезжать из Египта, — заговорщицки произнес Рамсес.

Мне подумалось: «Знай царевич, какова Хенуттауи на самом деле, он бы так не сиял».

Мы перешли к длинному столу. Начали подходить визири и полководцы. Аша посмотрел на Исет.

— Не хочешь ли ты пойти в Большой зал, госпожа?

— А не хочет ли Нефертари пойти в Большой зал? — огрызнулась она.

— Хочу, — ответила я. — Но дела Египта важнее моих желаний.

Рамсес, видя, что Исет не собирается уходить, терпеливо сказал:

— Ты иди развлекись.

— А Нефертари?

— Нефертари побудет здесь, — спокойно ответил фараон. — Она нам пригодится. А ты чем поможешь?

Исет оглянулась на визирей, словно ища поддержки, но те смотрели враждебно.

— Думаю, ты гораздо лучше справишься там, в Большом зале.

Рамсес вовсе не собирался ее обидеть.

Исет резко развернулась и вылетела вон, с таким грохотом захлопнув дверь, что по залу пронеслось эхо.

Полководцы старались не смотреть Рамсесу в глаза. Он повернулся ко мне, но и я избегала его взгляда — пусть видит, как я возмущена поведением Исет.

Пасер тактично прокашлялся.

— Царевич Урхи, — начал он, — сын хеттского царя, пришел к нам с известием, что царь Муваталли умер во сне.

Слушатели испуганно зашептались. Пасер ждал, пока они обсудят возможные причины. По мнению Рахотепа, тут не обошлось без яда. Полководец Кофу предположил, что царь ослаб от многочисленных войн.

— Как бы то ни было, — продолжил Пасер, — трон перешел к его сыну, царевичу Урхи. Но Урхи только семнадцать лет, он никогда не командовал войсками. Он не фараон Рамсес, народ ему не доверяет. Народ принял в качестве царя его дядю, полководца Хаттусили.

— И чего этот царевич хочет от Египта? — подозрительно спросил Анхури.

— Он хочет, чтобы мы посадили его на трон, — ответил Рамсес. — Царевич явился в Аварис с весьма заманчивым предложением.

Снова заговорил Пасер:

— Царевич Урхи предложил вернуть нам земли, которые хетты отняли у фараона-еретика.

— Все земли? — не удержался Аша.

— Все, — подтвердил Рамсес.

Аша покачал головой.

— Откуда нам знать, что он не передумает? Вспомните Кадеш. Хеттам нельзя доверять!

— Мы можем прийти на земли хеттов и попасть в западню, — согласился Рамсес. — Окажется, что царевича никто не лишал трона. Нас разобьют, и Египту придет конец.

— Вряд ли Урхи настолько коварен, — сказала я. — Он никогда не водил войско в сражение. Стоит послушать, что говорят о нем во дворце слуги-хетты. Они повторяют толки, принесенные путешественниками, и называют его славным и хорошим, но только царевичем, а царем — никогда. Кто из египтян осмелился бы назвать Рамсеса царевичем?

Все молчали.

— Если Рамсес отправится с ним в Хеттское царство, Египет получит большую выгоду; Урхи не посмеет нарушить обещание. И он не воин. Однако если царевич недостаточно умен, то корону он сохранить не сможет.

Визири согласно кивали. Египет поможет Урхи вернуть трон, но если он снова его потеряет — к чему тогда все наши усилия?

— А как же перемирие? — спросил Аша. — Если царевич останется здесь, как поступит Хаттусили?

— Он вполне может нарушить перемирие, заключенное его братом, — заявил визирь Небамон.

— Хетты уже не так сильны, — возразил Пасер. — После смерти Еретика — пока они захватывали наши земли на севере — ассирийцы захватили Митанни.

— А теперь ассирийцам и этого мало, — задумчиво сказал Рамсес.

— Теперь они двинутся на запад, — согласился Пасер, — на города, принадлежащие хеттам. Имея у себя за спиной Ассирию, Хаттусили не может позволить себе враждовать с Египтом.

Рамсес откинулся назад и закрыл глаза. Полководцы ждали, пока он примет решение.

— Мы пошлем Хаттусили договор, — медленно начал фараон. — Подписанный мирный договор между Египтом и Хеттским царством. И обязательство предоставить военную помощь в случае ассирийского вторжения. Хетты — наши враги, но сейчас Ассирия — более серьезная угроза.

— Если Хаттусили подпишет договор, — добавил Пасер, — мы пообещаем ему помощь в случае голода.

— А в обмен на это, — воодушевился Рамсес, — они откроют нам путь к своим портам. И в Кадеш.

Визирь Небамон недоверчиво заметил:

— Ни одна держава не заключала с врагом подобного соглашения.

Рамсес выпрямился.

— Значит, мы будем первыми.

До самого рассвета советники сидели в тронном зале, обсуждая условия договора, но к утру нас осталось трое — Рамсес, Пасер и я. В храме завершилась утренняя служба, и Уосерит принесла нам свежих плодов.

— Расскажите мне про договор, — попросила она, но Рамсес так устал, что и разговаривать не хотел.

— Договор даст Хаттусили возможность сохранить мир и укрепить свой трон, — сказала я. — Если он не захочет подписать, то ему грозит война и с Египтом, и с Ассирией. У нас же еще остается царевич…

Пасер устало улыбнулся.

— Фараон Рамсес ищет новые политические пути. Если Хаттусили не подпишет, мы предложим такой же договор Ассирии.

— Речь идет не только о военной помощи, — добавила я. — Если какой-нибудь преступник решится бежать и спрятаться в стране хеттов, они должны будут выслать его в Египет. А если хеттский преступник перебежит к нам, мы тоже вышлем его обратно.

Уосерит увидела на папирусе мое имя и посмотрела на меня. Моя подпись стоит на официальном документе! Получается, что я — царица, хоть меня еще не объявили главной женой. Мне хотелось танцевать, кричать об этой новости из каждого окна, но нужно было хранить молчание. Пока Хаттусили не подписал договор, все следует держать в тайне. Зато если он подпишет, весь двор узнает, что на договоре есть моя подпись.

— Вам не помешает поспать, — сказала Уосерит с неподдельной радостью в голосе. — Ночь у вас была трудная… Хотя и очень плодотворная.

— Да, если хетты согласятся, — вздохнул Рамсес, щурясь от рассветных лучей.

Мы последовали совету Уосерит и отправились в мои покои.

Утреннее солнце уже припекало, и льняные простыни показались восхитительно прохладными. Я спросила Рамсеса, не следует ли нам пойти в тронный зал, но он ответил:

— Никого не желаю сейчас видеть… разве что гонца с новостями от хеттов. И тебя.

Рамсес нежно погладил меня по щеке, но тут в двери постучали, и он убрал руку.

— Нефертари! — позвали из-за дверей. Стук не прекращался. — Нефертари, открой! — кричали за дверьми.

Я узнала голос Исет и взглянула на Рамсеса.

— Что же она делает?! — воскликнул он.

— Не знаю. — Я распахнула дверь.

От ярости Исет даже не заметила Рамсеса.

— Это правда? — набросилась она на меня, и я сразу поняла: Рахотеп ей все рассказал. — Рамсес и вправду поставил твое имя на письме, которое послали хеттам?

Я не успела ответить, как Рамсес выступил вперед и ответил:

— Да.

Исет отпрянула.

— Ты же обещал! — прошептала она.

— Исет…

Рамсес протянул руку, пытаясь ее успокоить, но она злобно затрясла головой.

— Нет! Ты обещал… Мне следовало знать, что ты нарушишь обещание — ради нее!

— Я никогда не нарушал обещаний!

На крики Исет у моих покоев собралась небольшая толпа: останавливались проходившие мимо придворные, у стен замерли слуги.

— Нарушил! — не унималась Исет, не двигаясь с места. — В нашу первую ночь ты обещал любить меня больше, чем других. Ты обещал! — вопила она, и глаза у нее сделались безумные. — Ты меня обнимал и…

— Исет!

— И уверял, что нет другой такой прекрасной и соблазнительной женщины. Говорил, что народ меня любит! Но на письме не мое имя, а имя Нефертари!

Рамсес посмотрел на меня — как я отреагирую? Ведь теперь о письме узнают все придворные.

— Иди к себе, — велел он Исет. — Иди к царевичу и успокойся.

— Я не могу успокоиться! — взвизгнула она. — Ты оскорбил меня в присутствии всего двора!

Исет огляделась и вдруг сообразила, что здесь и вправду собрался весь двор. На шум явился и Рахотеп. Он шагнул к Исет, собираясь увести ее.

— Не трогай меня! — крикнула она. — Ты тоже уговаривал его так сделать! Ты притворялся, что на моей стороне, а сам старался возвысить Нефертари!

— Никто ее не старался возвысить, — веско сказал Рамсес. — Нефертари сама себя возвысила. И потому, когда кончатся празднества, она станет царицей.

Рахотеп замер на месте; Исет вдруг успокоилась.

— Ты говорил, что не нарушаешь своих обещаний, — прошептала она. — А как же обещание, данное отцу, — подождать год, прежде чем объявить ее главной женой?

Я затаила дыхание.

Рамсес спокойно ответил:

— Это будет первое и последнее обещание, которое я нарушу.

Исет нечего было возразить, и Рахотеп увел ее прочь.

Рамсес закрыл дверь.

— Совсем не та женщина, на которой я женился… — прошептал он.

Мне хотелось сказать, что Исет все та же и ничуть не изменилась — просто она в отчаянии потому, что ей нечем расплатиться с Хенуттауи.

— Иногда мы ошибаемся в людях, — уклончиво заметила я.

— Как, например, я ошибся с лазутчиками? — Вид у Рамсеса был несчастный. — Лучше предоставлю тебе судить. — Он взял меня за руку и повел к постели. — Это правда, ты ведь знаешь.

— Что — правда?

— Я никогда не нарушал слова. Это первое обещание, которое я нарушу. Через несколько дней в Египте будет новый праздник — на престол взойдет великая царица.

К вечеру все во дворце знали, что я стану главной женой. В Большом зале, где Хенуттауи пила вино с хеттским царевичем, меня окружили придворные, спеша поздравить.

— Я пока не царица, — скромно отвечала я.

Алоли, стоявшая среди других женщин, громко воскликнула:

— Не царица? Да ведь осталось только корону надеть!

Вошли, держась за руки, Пасер и Уосерит, и, когда они подошли поздравить меня, жрица сжала мою ладонь. Я поняла, что борьба окончена — наконец-то на меня перестанут смотреть как на племянницу Отступницы. Везде — на улицах, в тронном зале, на помосте Большого зала — мне станут оказывать подобающее царице уважение. В храмах уже не будут стирать со стен изображения моих акху. Их имена высекут на камне рядом с моим, и они останутся в веках. Когда мои акху вернутся в мир живых, боги их вспомнят.

Уосерит улыбалась.

— Вот и кончено.

— Еще должна быть коронация, — волновалась я.

— А что может случиться?

Она смеялась с искренней радостью, и я вдруг поняла, как редко слышала ее смех.

Появилась Мерит с Аменхе и Немефом на руках; слуги поспешно зажигали сотни свечей, которые будут гореть до глубокой ночи.

Я посмотрела на помост, где стояли троны: что меня ждет впереди?

Хенуттауи сидела с хеттским царевичем, угощала его вином, отпивала из его чаши.

Мерит проследила за моим взглядом и прошептала:

— Она ведь еще ждет платы от Исет. И кто знает, чего она сама наобещала Рахотепу за то, чтобы он ославил твое имя.

— Расплатилась своими ласками; этого, наверное, достаточно.

— Для Рахотепа? — Мерит сложила губы трубочкой. — Значит, она его плохо знает.

Я посмотрела туда, где обычно сидел верховный жрец, но его не было.

Ко мне подошел Рамсес в набедренной повязке с золотыми полосами. Он так и сиял.

— Ты готова?

Фараон взял меня за руку, и, миновав толпу придворных, всячески нас благословлявших, мы подошли к помосту. Сегодня здесь поставили два деревянных креслица для моих сыновей, а так как малыши еще не умели есть самостоятельно, то было здесь и кресло для Мерит, которая будет присматривать за ними и кормить.

Я села на трон справа от Рамсеса. Визири встали, а Хенуттауи с усмешкой объявила:

— Наша царевна, которая станет царицей. Прекрасно! Выпьем же за Нефертари!

Она подняла свою чашу, и все за столом последовали ее примеру.

— За Нефертари! — весело пронеслось по залу.

— Я, конечно, не собираюсь долго засиживаться, — сказала жрица заплетающимся от вина языком. — В конце концов, утром мне нужно кое-кого отблагодарить. — Она поднялась и, глядя на Исет, ехидно сказала: — Ты идешь?

Исет посмотрела на Рамсеса.

— Нет, конечно. Я… я должна быть здесь.

Хенуттауи прищурилась.

— Тогда увидимся утром. — Она ласково улыбнулась Урхи: — Удачи тебе в твоем деле.

Ее алые одежды скрылись за двойными дверьми, и остаток вечера хеттский царевич провел в одиночестве, нетерпеливо поглядывая на Рамсеса. Наконец, когда ужин подходил к концу, Урхи спросил:

— Египет принял решение?

— К сожалению, нам нужно еще подумать.

— Государь! — с чувством сказал царевич. — У меня отняли трон. Сам я не смогу собрать войско, но с твоей помощью нас ожидает победа! Я верну тебе все земли, потерянные фараоном Эхнатоном. Все до последнего клочка!

Фараон испытывал сильнейшее искушение, но важнее всего для нас был мир.

— Твое предложение мне понятно… — начал Рамсес.

Неожиданно двери в Большой зал распахнулись, и какой-то слуга крикнул:

— Верховную жрицу Исиды убили!

На миг воцарилась тишина, потом люди пришли в смятение. Придворные вскочили с мест, фараон ринулся к дверям, и я последовала за ним. Первым к молодому слуге приблизился Анхури и отобрал окровавленный нож.

— Скорее! — крикнул побледневший Рамсес. — Скорее!

Он схватил меня за руку, и мы приблизились к Анхури.

— Кто это сделал? — спросил фараон.

Юный слуга испуганно ответил:

— Государь, я услышал на пристани крики. Мы вместе с другими слугами побежали посмотреть, что там, и увидели, как верховный жрец Амона садится в лодку. У него на одежде была кровь, государь, вот я и позвал стражу. Его уже схватили.

Семеро стражей ввели в зал верховного жреца. На набедренной повязке Рахотепа алела свежая кровь. Я крепко сжала руку Рамсеса. Фараон выступил вперед и спросил ужасающим голосом:

— Что ты сделал?

Рахотеп, казалось, собрался все отрицать, но, посмотрев на слугу, расправил плечи.

— Я отомстил за смерть фараона Сети, государь. — Глядя на недоуменное лицо Рамсеса, жрец добавил: — Твоего отца отравили!

По залу пробежал изумленный шепот. Рамсес пытался осмыслить сказанное, а Рахотеп ядовито заметил:

— Если ты не веришь, спроси у других визирей. Или у своей будущей царицы — госпожи Нефертари!

Рамсес повернулся ко мне.

— Это правда? У тебя есть подозрения, что… — Он перехватил мой взгляд в сторону Пасера и вскричал: — Моего отца убила Хенуттауи?

Голос его отразили стены, и в зале повисло тяжелое молчание.

Из толпы вышел Пасер.

— Этого мы точно не знаем, — спокойно ответил он. — В тронном зале случайно подслушали разговор.

У Рамсеса прилила к щекам кровь.

— Чей разговор?

— Разговор между Хенуттауи и Исет. Возможно, Хенуттауи дала твоему отцу яд.

— Кто же знает правду? — крикнул Рамсес.

Голос у него дрогнул от гнева и боли, словно мы его предавали своим молчанием.

— А что мы могли сделать? — воскликнула я, но, даже говоря, понимала: нужно было давно ему все рассказать. — Обвинить верховную жрицу? Она бы никогда не призналась…

Я хотела успокоить Рамсеса, но он оттолкнул мою руку.

— Нет! — воскликнул фараон, глядя на Рахотепа. — Ты-то знаешь! Что она тебе сказала?

— Что по ее приказанию фараону поднесли отравленное вино.

Гнев Рамсеса как будто утих; он огляделся.

— А Исет? Она слышала это от Хенуттауи и даже не…

— Исет не могла тебе сказать, — возразил Рахотеп, — ведь твоя тетка обвинила бы ее! Она незаметно добавила яд в питье и дала чашу ни в чем не повинной Исет. Жрица Хенуттауи была очень коварна.

Я видела, к чему идет дело. Если его рассказ никто не опровергнет, Рамсес простит ему убийство Хенуттауи. Но ведь жрец убил еще и Нефертити и устроил пожар, в котором погибла моя семья!

— Хенуттауи была настоящая змея, — с достоинством произнес Рахотеп. — Теперь она мертва.

— Он убил ее не из-за этого!

Все повернулись ко мне.

— Верховный жрец утверждает, что убил Хенуттауи, мстя за фараона, но он лжет! Рахотеп убил ее, чтобы заставить молчать. Хенуттауи готова была свалить всю вину на его дочь и выгородить себя!

— А кто же его дочь? — прошептал Рамсес.

Я прикрыла глаза, чтобы не видеть его лица. Исет подошла и встала рядом с фараоном.

— Исет, — промолвила я.

Рамсес, вне себя, повернулся к ней.

— Верховный жрец Рахотеп — твой отец?

— Откуда мне знать! — воскликнула она.

Рахотеп шагнул вперед, и на этот раз стражники его не остановили.

— Хенуттауи хотела от моей дочери того, чего она дать не могла: золота, дебенов, власти. Я убил ее не только из мести за фараона, но и ради дочери.

— Не верь ему! — повторила я. — Он убил твою тетку так же, как убил мою! Из мести. — Я повернулась к Рахотепу. — Я знаю, что Нефертити убил ты. Тогда, двадцать лет назад, Мерит видела тебя, испачканного кровью, так же как сегодня тебя заметил этот юноша. Ты стал верховным жрецом Амона, вернулся в Фивы и пригрозил, что скажешь всем, будто я проклята Амоном как дитя безбожницы. Ты обещал выгнать меня из Фив, если Мерит нарушит молчание. Теперь меня никто не выгонит. — Я посмотрела на Рамсеса. — Спроси у него про пожар в Малькате. Спроси, кто и зачем убил моего отца и моих сестер!

Стражники обступили Рахотепа.

— Вспомни, государь, что сделала Хенуттауи! — дрогнувшим от страха голосом воскликнул верховный жрец. — Она — убийца!

— Это ты убил Нефертити и устроил пожар? — спросил Рамсес.

Понимая, что проиграл, Рахотеп с ненавистью посмотрел на меня.

— Снимите с него плащ, — приказал Рамсес.

Исет в ужасе прижала ладонь к губам.

— Я спас тебя от убийцы! — закричал Рахотеп. — Я спас тебя от неведения!

Два стражника скрутили жрецу руки за спиной; ноздри у него раздулись, и он стал похож на жертвенного быка. Когда-то Рахотепу удалось безнаказанно убить царицу, а теперь на его пути оказался какой-то презренный слуга.

— Зачем Хенуттауи убила отца? — спросил Рамсес, и красный глаз Рахотепа заметался по залу. — Ты можешь умереть быстро от клинка или медленно — от голода.

Видя, что Рахотеп отвечать не будет, я сказала:

— Она хотела получить власть, используя свое влияние на Исет. Хенуттауи обещала сделать ее царицей и постаралась, чтобы та никогда не забыла, чем должна заплатить.

— А чем она должна была заплатить?

— Перестроить храм Исиды — сделать его самым большим в Фивах, чтобы каждый паломник нес дебены только к ней.

— И ее сокровищница стала бы самой большой в Египте, — медленно произнес Рамсес. После полного неведения на него обрушился весь ужас коварства, о котором он и не подозревал. Рамсес посмотрел на Рахотепа и выпрямился во весь рост. — Анхури! Отвести Рахотепа в темницу. Пусть он умрет той смертью, какую, по твоему мнению, заслужил.

Видя, как уводят ее отца, Исет завизжала. Вокруг нее захлопотали ее приближенные. Я крепко сжала руку фараона и повела его подальше от суеты, в свои покои. Я заперла за нами двери, и мы сели рядышком на постель.

— Я хотела все тебе рассказать, — прошептала я. — Это мучило меня много месяцев, но все уговаривали меня хранить молчание: Пасер, Уосерит… даже няня убеждала меня, что, если я заговорю, Хенуттауи найдет способ уверить всех, что я лгу.

— Значит, все они знали? — воскликнул Рамсес.

— Да, но доказать никто не мог! Я хотела открыть тебе все после того, как стану царицей, ведь тогда у меня не станет причин ложно обвинять Рахотепа или Хенуттауи. Они понимали: мое вступление на престол означает для них конец. Раньше я не могла тебе сказать — они бы все сделали, чтобы ты мне не поверил! Ты пойми…

Но Рамсес не понимал.

— Нужно было рассказать раньше, — признала я. — Мне не следовало ничего от тебя утаивать. Рамсес, прости меня.

— Почему же Исет скрывала, кто ее отец?

— Наверное, стыдилась.

— Стыдилась, что ее отец — верховный жрец Амона?

— Что ее отец — убийца, человек, которого прозвали шакалом!

Мне следовало защищать себя, а не Исет, но я так устала просчитывать каждый шаг, взвешивать каждое слово!

— Дворец — настоящая паутина заговоров! — в отчаянии воскликнула я. — Каждую ночь я ложилась спать в страхе, ожидая неприятностей от Хенуттауи или Рахотепа. Это меня не оправдывает. Только не гневайся на Уосерит и Пасера. Даже у Исет были свои причины так поступать.

Рамсес спрятал лицо в ладонях.

— Ведь я верил и Хенуттауи, и Рахотепу. Я верил и двум хеттским лазутчикам. Почему все так? — Он гневно возвысил голос. — Почему?

Настал самый подходящий момент, чтобы рассказать ему про Исет и Ашаи. Но я побоялась. Я испугалась, что он спросит себя, сколько же еще тайн я храню в глубине сердца, и решила: пусть эта будет похоронена там, где живет Ашаи.

— Вокруг меня — тьма… — прошептал он.

— Ты — царь величайшей в мире державы. — Я погладила его по щеке. — У тебя есть наследники, три прекрасных царевича.

Рамсес посмотрел через открытую дверь в комнату кормилиц и улыбнулся. Он меня простил, хотя я и не заслужила подобного великодушия, потому что утаила от него важные вещи. Будь я смелее — открыла бы ему все, не заботясь о своем положении. И все же на сердце у меня было легко, словно закончилась наконец долгая и трудная дорога.

Глава двадцать восьмая

ПОТОМУ ЧТО ПТАХ НИЗВЕРГ ТВОИХ ВРАГОВ

На следующее утро при дворе царило подавленное настроение. Люди отдавали в тронном зале свои просьбы, не желая нарушать тревожной тишины. Наконец появилась Уосерит в голубом одеянии жрицы, и среди придворных пробежал шепоток.

— Уосерит!

Рамсес обнял ее.

Визири поднялись, выражая сочувствие. Я искала в лице Уосерит признаки печали, но когда жрица повернулась ко мне, я увидела в ее глазах лишь неимоверное облегчение.

— Нефертари! — Она протянула ко мне руки и шепнула мне на ухо: — Все позади!

Прозвучало это так, словно Уосерит никогда по-настоящему не верила, что ее сестра может умереть.

Жрицу окружили придворные, желавшие высказать ей соболезнования.

Вечером, одеваясь к обеду, я тихонько спросила Мерит:

— Как ты думаешь, что теперь будет с Хенуттауи?

— Да не все ли равно! — Мерит усадила малышей на постель и вернулась ко мне — застегнуть ожерелье. — Похоронят в какой-нибудь безымянной могиле, зароют и даже амулета не положат; боги и не будут знать, кто это.

Я подумала о последних минутах Хенуттауи и содрогнулась, представив себе, каково ей было понять, что клинок Рахотепа предназначен для нее. Подойдя к постели, я нежно поцеловала щечку Аменхе.

— Теперь сомнений нет, — прошептала я. — Когда ты научишься ходить и говорить, все взоры в Пер-Рамсесе будут устремлены на тебя; отныне ты — наследник трона своего отца.

Сын потянулся к моим серьгам и залился смехом, словно понимая, о чем я говорю. Но больше во дворце никто не веселился.

Десять дней мы ждали известий от хеттов, и, хотя на возвышении тронного зала стояли только два трона из слоновой кости и золота, я чувствовала себя так, словно мою победу украли. В месяце тот я стану царицей, но, пока не пришли вести из Хеттского царства, радость моя оставалась неполной.

Рамсес взял послание и, прочитав его, медленно поднял на меня глаза.

— Что там? — спросила я.

— Мир! Мир с державой хеттов!

Зал разразился приветственными криками, нарушив тишину, которая висела над дворцом, словно тяжкая пелена. Фараон протянул послание мне. Согласно договору хетты оставляют за собой Кадеш, но в случае войны с Ассирией и мы, и хетты обязуемся не пользоваться своим преимуществом и не нападать друг на друга. Я во второй раз перечитала документ, составленный Пасером на языке хеттов — без единой ошибки! — и подумала: «Это договор на века. Пройдет тысяча лет, а он останется как свидетельство нашего царствования».

— Ты хочешь что-нибудь здесь изменить? — спросил Рамсес.

— Нет. — Я радостно улыбнулась. — Я поставлю печать и отошлю до заката.

— Подайте воск, — приказал Рамсес.

Ему поднесли плошку с расплавленным воском, и после Рамсеса я прижала к воску перстень со своей печатью. На воске появились два сфинкса и анк — символ, который принадлежал моим акху с незапамятных времен. Моя семья будет жить, даже когда Амарна окажется похоронена под песками, а лицо моей матери исчезнет со стены заупокойного храма в Фивах, — ведь останется символ моей семьи.

— Отныне между нашими державами — мир! — провозгласил Рамсес.

— Нужно благословить этот договор! — напомнил Пасер. — Не выбрать ли нам сейчас новую верховную жрицу?

Тут подал голос Аша:

— Предлагаю назначить жрицу Алоли из Фив.

Рамсес посмотрел на меня.

— Думаю, из нее получится хорошая верховная жрица, но Уосерит должна сама решить, отпустит ли она Алоли.

Призвали Уосерит, и я вновь тщетно искала в ее лице признаки скорби. Ее сестра приговорена к вечному забвению, а она улыбается Пасеру. Фараон спросил про Алоли, и Уосерит повернулась к Аше.

— Алоли отлично справится, — произнесла она. — И если хочет, может начать уже с утренней службы.

Аша откинулся на спинку кресла, покраснев до самых бровей.

— А верховный жрец Амона? — спросил Рамсес. — К началу следующего месяца в храме должен быть верховный жрец. Я и так ждал два года, чтобы короновать свою царицу, и больше ждать не стану.

Я мало что помню о коронации, которая состоялась в месяц тот. Против ожидания, когда настал долгожданный день, я испытывала странное спокойствие. Мерит носилась от ларца к ларцу, служанки метались между сундуками в поисках лучших кожаных сандалий и благовоний, а я сидела перед зеркалом из полированной бронзы и думала о событиях, что предшествовали этому дню. Моих злейших врагов уже нет. Хотя змеи, говорят, не умирают от яда своих собратьев, но оказывается, и такое случается.

Когда в Большом зале объявили о казни Рахотепа, все повернулись к Исет, но она не плакала. Наверное, гибель Хенуттауи стала ей возмещением за смерть отца.

Помимо своих мыслей я мало что помню. Тот день в моей памяти — словно палитра живописца, на которой смешались все цвета и краски. Помню, что Мерит надевала на меня лучшие в Пер-Рамсесе наряды, что царица Туйя подарила мне ожерелье из фаянсовых бусин и золота. Еще помню, что ко мне приходили Алоли и Уосерит и были как никогда веселы и разговорчивы. Алоли поблагодарила меня за то, что я предложила назначить ее верховной жрицей. Я призналась, что первым ее имя назвал Аша.

— Думаю, он сильно влюблен, — заметила я. — И кое-кто еще.

Мы посмотрели на Уосерит, и жрица потупила взгляд, словно молоденькая невеста.

— Вы поженитесь после коронации Неферт? — спросила Алоли.

— Да, — вспыхнула Уосерит. — Думаю, поженимся.

— Но ведь верховная жрица…

Уосерит кивнула.

— Я оставлю свою комнату в храме и переселюсь во дворец. Утреннюю службу будет вести кто-нибудь другой. Потом, если у нас будут дети, наверное, уйду совсем… Но не теперь.

— А Хенуттауи? — шепотом спросила я. — Ты знаешь, как…

— Ее похоронят в могиле без имени. Я положу ей в рот амулет, чтобы боги знали, кто это.

Я спокойно кивнула, понимая, что, хоть они никогда не были близки, все же они сестры и Уосерит поступит как должно.

В храме Амона в Аварисе новый верховный жрец Небуненеф капнул мне на парик священное масло. Я закрыла глаза. Где-то у подножия помоста стояла Исет. Я представила ее лицо — с тем же кислым выражением, как когда-то у Хенуттауи. Может, это Исет натравила Рахотепа на Хенуттауи — если и так, я не хотела знать.

— Царевна Нефертари, дочь царицы Мутноджмет и полководца Нахтмина, внучка фараона Эйе и царицы Тии, от имени бога Амона объявляю тебя царицей Египта!

Раздались оглушительные ликующие крики. Аменхе и Немеф, зараженные всеобщим весельем, тоже хлопали и прыгали.

С меня сняли парик и надели корону с грифом — корону царицы. Крылья грифа опускались с двух сторон мне на волосы. Больше мне не носить диадему сешед. У ступеней алтаря Рамсес взял меня за руку.

— Ты — царица, — сказал он, любуясь прекрасной короной из золота и лазурита. — Царица Египта!

Позади нас ликовали сотни придворных, а в собравшейся перед храмом толпе виднелись только радостные лица.

Утро выдалось ясное и солнечное, звон систров из храма разносился по берегам Нила. Дети держали над головами пальмовые ветви, женщины в самых нарядных париках смеялись, прикрываясь от солнца льняными пологами. Повсюду, куда хватало глаз, царило веселье. По улицам витали запахи жареной утятины, ячменного пива и вина.

На дорогах толпились тысячи людей, желающих разделить радость этого дня. Я стала их царицей — не царицей-еретичкой, но царицей-воительницей, возлюбленной супругой Рамсеса Великого.

— С чего ты начнешь? — спросил Рамсес.

Я вспомнила про неарин, которые пришли на помощь египтянам у Кадеша, и повернулась к мужу. Похоже, он уже знал мой ответ.

В тот вечер Рамсес объявил в Большом зале, что я изгнала из Египта безбожников. Люди радовались так, словно наше войско снова взяло Кадеш. Только Исет, сидевшая напротив меня, побледнела.

— И все хабиру уйдут? — с отчаянием в голосе спросила она.

— Только те, кто захочет, — тихонько ответила я.

Исет ушла рано, и хотя я знала, куда она идет, ничего не стала говорить.

Наутро Мерит сообщила мне, что живописец по имени Ашаи не отправится на север, а останется с семьей в Аварисе.

Глава двадцать девятая

ТВОИ АКХУ БУДУТ РЯДОМ С МОИМИ

Нубия, 1278 год до н. э.

Шел третий месяц сезона ахет. Еще до рассвета весь двор целой флотилией отплыл по Нилу. На мачте «Благословения Амона» трепетали золотые флаги. Рамсес стоял на палубе и смотрел на запад. Он ждал два года, чтобы показать нам то, что хотел.

— Ты видишь? — спросил он.

На востоке, где за холмами алело небо, лучи солнца обрисовали два храма, вырезанные в скалах. Придворные прильнули к бортам, изумленные видом грандиозного сооружения, ради которого мы отправились так далеко на юг.

— Это ты придумал? — спросил Аша у зодчего Пенра.

Пенра покачал головой.

— Все придумал фараон — от начала до конца.

Корабли причалили. Рамсес повел меня к меньшему храму, а потрясенная свита шла следом. В тот миг я поняла, что чувствует муравей рядом с человеком. Все вокруг было такое огромное, что я показалась себе совсем маленькой. На Нил смотрели две гигантские статуи Рамсеса и две — моих. Наверное, даже боги не создавали ничего столь колоссального.

Рамсес показал мне высеченные на камне слова:

«Моей царице Нефертари, ради которой в Нубии каждый день восходит солнце».

— Тебе.

Впервые за девятнадцать лет жизни я могла возложить пожертвования своим акху в собственном заупокойном храме. Такой храм простоит вечность. Мы вошли под прохладные своды, и от избытка чувств я утратила дар речи. Живописцы изобразили меня на каждой стене — я улыбаюсь, воздеваю руки, приветствуя богиню Хатор, воскуряю благовония в честь богини Мут. Были здесь и гранитные статуи моих предков. Рамсес рассказал, как долго пришлось мастерам трудиться в пустыне, — и я разрыдалась, смывая слезами краску вокруг глаз. Я прикасалась к статуям матери, царицы Мутноджмет, и отца, полководца Нахтмина, и впервые чувствовала, что я — у себя. Из всех цариц только у Нефертити был свой храм. Увидев на противоположной стене ее лицо, ее глаза, смотревшие прямо в мои, я поняла, как сильно мы похожи.

— Рамсес, — прошептала я, — а где ты нашел…

— Я посылал Пенра в Амарну — поискать там изображения.

В горле у меня встал болезненный комок.

— А что скажут люди?

— Храм принадлежит тебе, а не придворным Авариса или визирям из Пер-Рамсеса. Пока стоит Египет, твои акху будут рядом с моими.

Рамсес повел Аменхе и Немефа во внутреннее помещение храма, а Пенра сделал придворным знак оставаться на месте.

Рамсес улыбнулся.

— Это происходит только два раза в году. Ты готова?

Я не знала, к чему нужно быть готовой. В прохладных сумерках утра по полу внутреннего святилища медленно поползли солнечные лучи, и статуи Рамсеса, Ра и Амона вдруг оказались полностью освещены; только статуя Птаха, бога подземного мира, оставалась в темноте. В храме раздались восторженные крики.

— Волшебство… — пробормотала Мерит.

Рамсес смотрел на меня и ждал, что я скажу. Наши с ним заупокойные храмы будут стоять бок о бок целую вечность. В храме Рамсеса на каждой стене были и мои изображения такие же большие, как и его. Были тут и сцены охоты на болотах вместе с Ашой, ловли водяных птиц на Ниле, а на самой большой стене живописцы изобразили битву при Кадеше.

— Боги никогда о нас не забудут, — сказала я фараону.

— Тебе-то самой нравится?

Я улыбнулась сквозь слезы.

— Ты даже представить не можешь! Когда наши дети подрастут, мы приведем их сюда — они увидят своих акху и поймут, что никогда не были одиноки на земле.

— И ты тоже не одинока.

Рамсес обнял меня.

Глядя на свою няню, на Уосерит, на наших прекрасных сыновей, я поняла: это действительно так.

Исторический комментарий

Рамсес Второй — один из самых известных царей Древнего Египта, и написано о нем больше, чем о других фараонах. Клинописная копия найденного у города Хаттусы[71] первого известного в истории международного мирного соглашения — Кадешского договора — встречает посетителей при входе в нью-йоркскую штаб-квартиру ООН. Кроме того, Рамсесу приписывается возведение наиболее известных достопримечательностей Египта: гробницы Нефертари, Рамессеума, большей части дворца Пер-Рамсес, Луксорского комплекса, гипостильного зала в Карнаке и огромных заупокойных храмов в Нубии (современный Абу-Симбел).

Рамсес пережил почти всех своих детей и умер на десятом десятке; целые поколения египтян жили при одном и том же фараоне — Рамсес, должно быть, казался им бессмертным. Когда в 1881 году обнаружили его мумию, ученые установили, что фараон имел рост около ста семидесяти пяти сантиметров, ярко-рыжие волосы и крупный нос, который унаследовали многие его сыновья.

В истории египетской Девятнадцатой династии остается немало белых пятен. Стараясь придерживаться известных генеалогических таблиц, событий и фактов, я заполняла эти белые пятна с помощью собственной фантазии; моя книга в первую очередь — произведение художественное.

К сожалению, в романе выведены не все важные исторические личности эпохи Рамсеса, но такие персонажи, как Сети, Туйя, Рахотеп, Пасер и многие другие, имеют в основе реальных людей, и, описывая их, я придерживалась исторической правды.

Рамсеса принято считать великим полководцем и выдающимся строителем, хотя его величайшее сражение — битва при Кадеше — кончилось не победой, а всего лишь перемирием. На стенах храма в Абу-Симбеле Рамсес изображен летящим на своей колеснице в гущу врагов; он разит и со славой побеждает хеттов. Рамсес прекрасно владел приемами пропаганды. На его стелах изображались только победы, независимо от действительного исхода сражения. Считается, что Нефертари сопровождала его в исторической битве при Кадеше и в шестнадцать лет стала главной женой фараона.

У нас нет сведений, что Нефертити или Нефертари произвели на свет близнецов. Я использовала этот сюжетный ход, чтобы подчеркнуть сходство между своей героиней и имевшей в народе дурную славу царицей-еретичкой. В точности неизвестно, в каком родстве состояли Нефертити и Нефертари. Если Нефертари — дочь царицы Мутноджмет, то правление Хоремхеба было недолгим, хотя, по его собственным утверждениям, он занимал престол в течение пятидесяти девяти лет. Уничтожив город Нефертити — Амарну — и присвоив заупокойный храм Эйе, Хоремхеб стер со стен имена Нефертити и ее родных и прибавил годы их правления к собственным. Согласно древнеегипетскому историку Манефону, Хоремхеб правил всего несколько лет, а значит, Нефертари вполне могла быть дочерью царицы Мутноджмет. Однако все это только предположения. О Нефертари известно лишь, что их с Рамсесом связывала глубокая любовь. О ней свидетельствуют многочисленные архитектурные и литературные памятники. В одном из наиболее известных стихотворений Рамсес называет Нефертари «той, ради которой восходит солнце». Стихи, посвященные Рамсесом Нефертари, можно встретить от Луксора до Абу-Симбела. В письме Рамсеса хеттской царице Пудухепе есть и подпись Нефертари; ясно, что она играла важную роль во внешней политике Египта.

Нефертари родила супругу не меньше шести детей, но ни один из них не пережил отца и не стал фараоном. Престол Рамсеса унаследовал сын Исет — Мернептах. В романе Исет описывается как вероломная супруга, но какой она была в жизни, никому не известно. Я также допустила вольность, приписав отравлению смерть фараона Сети, умершего в возрасте около сорока лет. Мумии многих царей Восемнадцатой династии, включая фараона Эйе и царицу Анхесенамон, до сих пор не обнаружены, и потому я решила объяснить их отсутствие пожаром.

Читатели, знакомые с историей Древнего Египта, заметят также, что в книге изменены некоторые имена и названия. Например, Фивы и Луксор — названия современные, но они более привычны, чем древние названия Ипет-Ресит и Уасет. Ради простоты я использовала имя Исет вместо Исетнофрет, так же как Аменхе вместо длинного и неудобопроизносимого Аменхерхепешеф. Самая очевидная замена имен — это, конечно, замена Моисея на Ахмоса. Читателей, желающих видеть на страницах романа библейского Моисея, ждет разочарование. Помимо Ветхого Завета, нет никаких достоверных подтверждений его пребывания в Египте. Как известно, в Египте той эпохи проживали люди племени хабиру, но доказательств того, что они имеют отношение к библейским евреям, не найдено. И поскольку исторического материала у меня было немного и я пыталась изобразить события такими, какими они могли быть, то решила ввести в повествование персонажа по имени Ахмос.

В романе упоминается миф о Саргоне, согласно которому некая жрица помещает свое незаконнорожденное дитя в корзину и пускает по реке, где его потом находит царский водонос. Этот миф старше мифа о Моисее на тысячу лет, подобно тому как свод законов вавилонского царя Хаммурапи[72], якобы полученный им на вершине горы от бога солнца, на полтысячелетия старше законов Моисея. Мне хотелось ввести этот миф в книгу, поскольку его знали египтяне, так же как вавилоняне знали наиболее значительные египетские мифы.

Помимо восполненных мною пробелов в романе есть эпизоды, которые могут показаться вымышленными. Таково, например, сражение Рамсеса с пиратами-шардана. Кроме того, Троянская война была, как полагают, в эпоху Девятнадцатой династии. Во время битвы при Кадеше египтяне схватили двух лазутчиков, которые позже сообщили о засаде, устроенной хеттами. После смерти царя Муваталли его сыну и вправду пришлось искать помощи у Рамсеса.

Неудивительно, что быт древних египтян иногда кажется слишком современным. Это потому, что они пользовались множеством вещей, которые можно счесть более поздними изобретениями: колыбели, кровати, постельное белье, духи, притирания для кожи и даже складные скамьи. И хотя устройство, обнаруженное Пенра в гробнице Мерира, кажется совсем невероятным, тем не менее это первое в Египте изображение колодезного журавля.

Что касается царицы Нефертари, то она царствовала вместе с супругом не меньше двадцати пяти лет. Рамсес построил ей в Абу-Симбеле заупокойный храм рядом со своим, и дважды в году восходящее солнце освещает статуи так, как описано в романе. Когда Нефертари умерла, ее похоронили в Долине цариц. Ее гробница — под номером QV66 — самая большая и красивая во всем некрополе. На стене погребальной камеры Рамсес так написал о своей любви к Нефертари:

«Моя любовь не имеет равных, и с ней никто не может соперничать… Просто пройдя мимо, она похитила мое сердце».

Глоссарий

Аби — ласковое обращение к отцу.

Акху — предки человека; бессмертная душа.

Алебастр — твердый белый минерал, добываемый близ города Алабастрон на территории Древнего Египта.

Аммит — божество, изображаемое с телом льва и головой крокодила. Если сердце умершего человека весит больше, чем перышко богини Маат, Аммит пожирает его душу и обрекает на забвение.

Амон — царь богов и создатель всего сущего.

Анубис — бог-покровитель мертвых. Он взвешивает сердца на весах истины и решает, будут ли их обладатели продолжать путь по загробному миру. Часто изображался с головой шакала, потому что шакалов можно было встретить в Долине царей, где покоились мертвые.

Анх — символ жизни; по форме напоминает крест с петлей.

Апопи — злой демон, изображался в виде змея.

Атон — солнечный диск, которому поклонялись при правлении Эхнатона.

Бастет (Баст) — богиня солнца и луны. Кроме того, считалась богиней войны. Изображалась с головой львицы или кошки.

Бес — бог-карлик, покровитель плодородия и материнства. Визирь — советник царя.

Дебен — кольцо определенного веса из золота, серебра или меди, применяемое в качестве денежной единицы.

Дес — древнеегипетская мера объема, приблизительно равная 0,5 литра.

Дешрет — красная корона, символ власти над Нижним Египтом. Власть над Верхним Египтом символизировала высокая белая корона хеджет.

Дуат — подземный мир, куда каждую ночь опускается бог солнца Ра, чтобы поразить змея Апопи. Победив змея, Ра каждое утро возвращается на небо и несет земле солнечный свет.

Жезл и цеп — символы власти фараона, которые он держал в руках, напоминая, что он для своего народа — пастух (жезл или посох) и кормилец (цеп для обмолота зерна).

Заупокойный храм — храм, который возводился ради сохранения памяти об умершем; часто строился отдельно от усыпальницы.

Пару — считалось, что после смерти душа человека приходит в загробный мир — Дуат, и его сердце взвешивается на весах богини Маат, весах истины. Если сердце весит не больше перышка, душе человека позволяют идти в поля иару — небесные поля где-то на востоке.

Ибис — болотная птица с длинным изогнутым клювом.

Исида — богиня красоты и колдовства; почиталась также как супруга и мать.

Ка — дух, или душа человека, которая создается одновременно с его рождением.

Канопы — сосуды, в которые при бальзамировании помещали важнейшие органы человека — печень, легкие, желудок, кишечник — для хранения в загробной жизни. На каждой канопе изображали голову одного из четырех сыновей Хора.

Картуш — рамка с горизонтальной полосой внизу; в ней писалось тронное имя фараона.

Клинопись — идеографическое письмо; клинописные знаки выдавливались на глиняных табличках. Изобретено шумерами, позднее принято хеттами.

Корона немес — корона в виде платка с золотыми и голубыми полосами. Немес изображен на саркофаге Тутанхамона.

Корона хепреш — голубая корона, надеваемая на войне.

Маат — богиня правды и правосудия; часто изображалась в виде женщины с крыльями (или в короне с одним пером). Перо Маат клалось на весы при взвешивании сердца умершего, чтобы определить, достоин ли он перейти в Царство мертвых. Имя Маат было символом справедливости, честности и порядочности — свойств, которыми предписывалось обладать каждому египтянину.

Мауат — мать.

Менат — ожерелье — символ богини Хатор. Состояло из множества нитей с бусинами, к которым спереди прикреплялась небольшая пектораль, а сзади у ожерелья был декоративный наконечник, спускающийся на спину.

Миу — кот.

Монту — бог войны с головой ястреба.

Мут — богиня материнства и супруга Амона. Часто изображалась с головой кошки.

Наос — термин греческого происхождения, используемый египтологами для обозначения ковчега, содержащего статуэтку бога или богини.

Неарин — племя, упоминаемое в египетских источниках; считается, что неарин помогали Рамсесу в битве при Кадеше.

Осирис — супруг богини Исиды; судья мертвых. Осириса убил его брат — бог Сет, который разбросал части его тела по всему Египту. Исида, собрав все части, оживила супруга, и Осирис стал символом вечной жизни. Осириса часто изображали как человека с бородой, одетого в погребальные пелены.

Папирус — тростниковое растение, высушенные листья которого можно использовать для письма.

Пер-меджат — библиотека.

Пилон — колонна, столб, обычно со скульптурными украшениями, стоящий в воротах здания.

Празднество Уаг — египтяне верили, что в восемнадцатый день месяца тота души мертвых посещают заупокойные храмы. В этот день принято было почитать своих предков, принося им еду и воскуряя благовония.

Праздник Опет — самый значительный праздник в Фивах. В этот день статую Амона перевозили в лодке из карнакского храма в луксорский храм.

Птах — бог, покровитель зодчих и живописцев.

Пшент — двойная корона, символ власти над Верхним и Нижним Египтом.

Ра — бог солнца, часто изображавшийся в виде сокола.

Саркофаг — каменная гробница, часто покрытая золотом.

Свод законов Хаммурапи — один из древнейших сводов законов, относящийся к 1750 году до нашей эры. Законы записаны клинописью на стеле с изображением вавилонского бога солнца Шамаша. Стела была обнаружена в 1901 году и находится в Лувре. Вавилонский царь Хаммурапи считал, что боги выбрали его, чтобы он донес эти законы до своего народа.

Сенет — считается первой в мире настольной игрой. Позднее приобрела религиозное значение и часто изображалась на гробницах.

Сет — злой бог пустыни и бурь, брат и убийца Осириса. Изображался с головой неизвестного животного, с рыжими волосами.

Сехмет — богиня войны и разрушения, изображаемая с львиной головой.

Сешед — диадема с уреем.

Систр — небольшой медный или бронзовый музыкальный инструмент типа погремушки; состоит из рукояти и рамки с тарелочками или колокольчиками.

Сурьма — вид краски для ресниц и век, изготовлялась из сажи и растительного масла.

Таурт — богиня, покровительница деторождения; часто изображалась в виде самки гиппопотама.

Тот — бог писцов, автор известной Книги Мертвых. Считался изобретателем речи и письменности и часто изображался с головой ибиса.

Урей — кобра на короне, символ власти; изображалась с раздутым капюшоном.

Ушебти — маленькие статуэтки, помещаемые в гробницы в качестве слуг. Считалось, что в загробном царстве они будут выполнять за умершего все работы.

Фаянс — голубая или зеленая глазированная керамика, из которой изготавливались небольшие бусины и амулеты.

Хабиру — малоизвестное племя, проживавшее на Аравийском полуострове между Средиземным морем и Персидским заливом. Упоминается древними египтянами, хеттами и шумерами.

Хатор — богиня радости, материнства и любви. Часто изображалась в виде коровы.

Хнум — бог; изображался как человек с головой барана, сидящий за гончарным кругом. Считалось, что Хнум лепит из глины живых существ и помещает их в материнскую утробу и, таким образом, является создателем жизни.

Хор — бог солнца и неба, изображался с головой сокола.

Шазу — кочевые племена, появившиеся в Египте около 1400 года до нашей эры.

Шамаш — вавилонский бог солнца.

Шедех — египетский напиток из сока гранатов или винограда.

Шен — символ вечности; знак, имеющий форму петли. Картуш — это вариант знака шен.

Календарь

Праздник

Месяц

Дата

Ахет (осень)

День поминовения Уаг

Тот

19 июля — 17 августа

Праздник Опет

Паофи

18 августа — 16 сентября

Праздник богини Хатор

Хатир

17 сентября — 16 октября

Хойак

17 октября — 15 ноября

Перет (зима)

Тиби

16 ноября — 15 декабря

Праздник богини Исиды

Мехир

16 декабря — 14 января

Фаменот

15 января — 13 февраля

Фармути

14 февраля — 15 марта

Шему (лето)

Пахон

16 марта — 14 апреля

Праздник Долины

Паини

15 апреля — 14 мая

Эпифи

15 мая — 13 июня

Месоре

14 июня — 13 июля

Дополнительные дни

Первый день

14 июля

Второй день

15 июля

Третий день

16 июля

Четвертый день

17 июля

Пятый день

18 июля

Послесловие автора

Когда вышел мой первый роман, я поблагодарила всех, начиная с учителя седьмого класса и заканчивая соседями по дому; здесь мне хочется сказать спасибо именно тем, кто внес вклад в создание романа «Нефертари. Царица египетская».

Как и всегда, я многим обязана моей маме, Кэрол Моран, которая во всех смыслах этого слова поддерживала меня своим благородством и невероятной силой духа.

Мой муж тоже всегда был со мной — редактировал мой труд от начала до конца, и так как у него рыжие волосы, то мне нравится думать, что у меня есть свой собственный Рамсес (разумеется, за вычетом безрассудства и гарема).

И конечно, без стараний лучшего в Нью-Йорке редактора Эллисон Маккейб (это она настояла на том, чтобы на страницах книги непременно был ивив) роман «Нефертари. Царица египетская» — в том виде, в каком он существует, — не появился бы на свет.

Благодарю Дэнни Бэрора, Дайану Мессина, Донну Пасананте, Хизер Пру, моего редактора Лори Макги и Синди Берман — спасибо, что вы принимали участие в подготовке книги к публикации.

И огромное спасибо моему замечательному агенту, Энн Гош, которая пристроила в издательство «Корона» мой третий роман, «Дочь Клеопатры».

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам

1

Хатор — богиня радости, материнства и любви. Часто изображалась в виде коровы.

2

Атон — солнечный диск, которому поклонялись при правлении Эхнатона.

3

Визирь — советник царя.

4

Систр — небольшой медный или бронзовый музыкальный инструмент типа погремушки; состоит из рукояти и рамки с тарелочками или колокольчиками.

5

Амон — царь богов и создатель всего сущего.

6

Анубис — бог-покровитель мертвых. Он взвешивает сердца на весах истины и решает, будут ли их обладатели продолжать путь по загробному миру. Часто изображался с головой шакала, потому что шакалов можно было встретить в Долине царей, где покоились мертвые.

7

Осирис — супруг богини Исиды; судья мертвых. Осириса убил его брат — бог Сет, который разбросал части его тела по всему Египту. Исида, собрав все части, оживила супруга, и Осирис стал символом вечной жизни. Осириса часто изображали как человека с бородой, одетого в погребальные пелены.

8

Дешрет — красная корона, символ власти над Нижним Египтом. Власть над Верхним Египтом символизировала высокая белая корона хеджет.

9

Шазу — кочевые племена, появившиеся в Египте около 1400 года до нашей эры.

10

Мауат — мать.

11

Фаянс — голубая или зеленая глазированная керамика, из которой изготавливались небольшие бусины и амулеты.

12

Миу — кот.

13

Исида — богиня красоты и колдовства; почиталась также как супруга и мать.

14

Клинопись — идеографическое письмо; клинописные знаки выдавливались на глиняных табличках. Изобретено шумерами, позднее принято хеттами.

15

Бес — бог-карлик, покровитель плодородия и материнства.

16

Акху — предки человека; бессмертная душа.

17

Сенет — считается первой в мире настольной игрой. Позднее приобрела религиозное значение и часто изображалась на гробницах.

18

Ра — бог солнца, часто изображавшийся в виде сокола.

19

Папирус — тростниковое растение, высушенные листья которого можно использовать для письма.

20

Сурьма — вид краски для ресниц и век, изготовлялась из сажи и растительного масла.

21

Сехмет — богиня войны и разрушения, изображаемая с львиной головой.

22

Наос — термин греческого происхождения, используемый египтологами для обозначения ковчега, содержащего статуэтку бога или богини.

23

Мут — богиня материнства и супруга Амона. Часто изображалась с головой кошки.

24

Хнум — бог; изображался как человек с головой барана, сидящий за гончарным кругом. Считалось, что Хнум лепит из глины живых существ и помещает их в материнскую утробу и, таким образом, является создателем жизни.

25

Ка — дух, или душа человека, которая создается одновременно с его рождением.

26

Празднество Уаг — египтяне верили, что в восемнадцатый день месяца тота души мертвых посещают заупокойные храмы. В этот день принято было почитать своих предков, принося им еду и воскуряя благовония.

27

Корона немес — корона в виде платка с золотыми и голубыми полосами. Немес изображен на саркофаге Тутанхамона.

28

Хабиру — малоизвестное племя, проживавшее на Аравийском полуострове между Средиземным морем и Персидским заливом. Упоминается древними египтянами, хеттами и шумерами.

29

Пару — считалось, что после смерти душа человека приходит в загробный мир — Дуат, и его сердце взвешивается на весах богини Маат, весах истины. Если сердце весит не больше перышка, душе человека позволяют идти в поля иару — небесные поля где-то на востоке.

30

Анх — символ жизни; по форме напоминает крест с петлей.

31

Алебастр — твердый белый минерал, добываемый близ города Алабастрон на территории Древнего Египта.

32

Менат — ожерелье — символ богини Хатор. Состояло из множества нитей с бусинами, к которым спереди прикреплялась небольшая пектораль, а сзади у ожерелья был декоративный наконечник, спускающийся на спину.

33

Дебен — кольцо определенного веса из золота, серебра или меди, применяемое в качестве денежной единицы.

34

Картуш — рамка с горизонтальной полосой внизу; в ней писалось тронное имя фараона.

35

Хор — бог солнца и неба, изображался с головой сокола.

36

Ибис — болотная птица с длинным изогнутым клювом.

37

Пер-меджат — библиотека.

38

Праздник Опет — самый значительный праздник в Фивах. В этот день статую Амона перевозили в лодке из карнакского храма в луксорский храм.

39

Северным морем египтяне называли Средиземное море. (Здесь и далее примечания переводчика.)

40

Заупокойный храм — храм, который возводился ради сохранения памяти об умершем; часто строился отдельно от усыпальницы.

41

Пилон — колонна, столб, обычно со скульптурными украшениями, стоящий в воротах здания.

42

Сет — злой бог пустыни и бурь, брат и убийца Осириса. Изображался с головой неизвестного животного, с рыжими волосами.

43

Сешед — диадема с уреем.

44

Корона хепреш — голубая корона, надеваемая на войне.

45

Жезл и цеп — символы власти фараона, которые он держал в руках, напоминая, что он для своего народа — пастух (жезл или посох) и кормилец (цеп для обмолота зерна).

46

Нун — в египетской мифологии изначальное космическое божество, первозданный водный хаос.

47

Шен — символ вечности; знак, имеющий форму петли. Картуш — это вариант знака шен.

48

Маат — богиня правды и правосудия; часто изображалась в виде женщины с крыльями (или в короне с одним пером). Перо Маат клалось на весы при взвешивании сердца умершего, чтобы определить, достоин ли он перейти в Царство мертвых. Имя Маат было символом справедливости, честности и порядочности — свойств, которыми предписывалось обладать каждому египтянину.

49

Таурт — богиня, покровительница деторождения; часто изображалась в виде самки гиппопотама.

50

Египтяне называли свою страну «Кемет» — «Черная», по цвету почвы нильской долины.

51

Дес — древнеегипетская мера объема, приблизительно равная 0,5 литра.

52

Шедех — египетский напиток из сока гранатов или винограда.

53

Аммит — божество, изображаемое с телом льва и головой крокодила. Если сердце умершего человека весит больше, чем перышко богини Маат, Аммит пожирает его душу и обрекает на забвение.

54

Аби — ласковое обращение к отцу.

55

Саркофаг — каменная гробница, часто покрытая золотом.

56

Ушебти — маленькие статуэтки, помещаемые в гробницы в качестве слуг. Считалось, что в загробном царстве они будут выполнять за умершего все работы.

57

Шамаш — вавилонский бог солнца.

58

Дуат — подземный мир, куда каждую ночь опускается бог солнца Ра, чтобы поразить змея Апопи. Победив змея, Ра каждое утро возвращается на небо и несет земле солнечный свет.

59

Апопи — злой демон, изображался в виде змея.

60

Книга Врат — условное название древнеегипетского свода заупокойных текстов.

61

Канопы — сосуды, в которые при бальзамировании помещали важнейшие органы человека — печень, легкие, желудок, кишечник — для хранения в загробной жизни. На каждой канопе изображали голову одного из четырех сыновей Хора.

62

Книга Мертвых — условное название сборника египетских гимнов и религиозных текстов, который помещали в гробницу, чтобы помочь умершему преодолеть путь в царство мертвых.

63

Пшент — двойная корона, символ власти над Верхним и Нижним Египтом.

64

Бастет (Баст) — богиня солнца и луны. Кроме того, считалась богиней войны. Изображалась с головой львицы или кошки.

65

Птах — бог, покровитель зодчих и живописцев.

66

Урей — кобра на короне, символ власти; изображалась с раздутым капюшоном.

67

Монту — бог войны с головой ястреба.

68

Неарин — племя, упоминаемое в египетских источниках; считается, что неарин помогали Рамсесу в битве при Кадеше.

69

Тот — бог писцов, автор известной Книги Мертвых. Считался изобретателем речи и письменности и часто изображался с головой ибиса.

70

Книга Тота — легендарная книга, в которой, согласно преданию, содержатся тайные магические знания и заклятия.

71

Хаттуса — древняя столица Хеттского царства; ныне — турецкий город Богазкёй.

72

Свод законов Хаммурапи — один из древнейших сводов законов, относящийся к 1750 году до нашей эры. Законы записаны клинописью на стеле с изображением вавилонского бога солнца Шамаша. Стела была обнаружена в 1901 году и находится в Лувре. Вавилонский царь Хаммурапи считал, что боги выбрали его, чтобы он донес эти законы до своего народа.

Content

Мишель Моран
Нефертари. Царица египетская

От автора

Пролог

Глава первая ЦАРЬ ВЕРХНЕГО ЕГИПТА

Глава вторая ТРИ СТРОЧКИ КЛИНОПИСЬЮ

Глава третья КАК СЛУШАЮТ КОШКИ

Глава четвертая ПУТИ БОГИНИ ХАТОР

Глава пятая СЛАДКИЙ АРОМАТ ИНЖИРА

Глава шестая ПРАЗДНЕСТВО УАГ

Глава седьмая МОЛИТВА БОГИНЕ СЕХМЕТ

Глава восьмая ПЕРВАЯ ПОБЕДА

Глава девятая ТОЛЬКО СВАДЬБА

Глава десятая СВАДЬБА ФАРАОНА НАЧИНАЕТСЯ НА ВОДЕ

Глава одиннадцатая В ТРОННОМ ЗАЛЕ

Глава двенадцатая НАРОД ГОЛОДАЕТ

Глава тринадцатая КАЖДЫЙ ОТВЕЧАЕТ ЗА СЕБЯ

Глава четырнадцатая ДРУГАЯ ЖИЗНЬ ВЗАМЕН

Глава пятнадцатая АХМОС ХАЛДЕЙСКИЙ

Глава шестнадцатая ДА ХРАНИТ НАС АМОН!

Глава семнадцатая КОГО ТЕБЕ НЕ ХВАТАЕТ?

Глава восемнадцатая ВСЯ ПРАВДА

Глава девятнадцатая В ЛАПАХ СЕХМЕТ

Глава двадцатая СЕВЕРНОЕ МОРЕ

Глава двадцать первая ПЕР-РАМСЕС

Глава двадцать вторая ДОЛИНА СПЯЩИХ ЦАРЕЙ

Глава двадцать третья РА — НАШ ВЛАДЫКА

Глава двадцать четвертая СПРАВА ОТ ФАРАОНА

Глава двадцать пятая У СТЕН КАДЕША

Глава двадцать шестая ТЯЖЕЛОЕ ОДЕЯНИЕ БОГА ПТАХА

Глава двадцать седьмая СМЕРТЬ ОТ КЛИНКА

Глава двадцать восьмая ПОТОМУ ЧТО ПТАХ НИЗВЕРГ ТВОИХ ВРАГОВ

Глава двадцать девятая ТВОИ АКХУ БУДУТ РЯДОМ С МОИМИ

Исторический комментарий

Глоссарий

Календарь

Послесловие автора

1