Вера Каспери

«Беллилия»

От издателя

Серия «Библиотека классического детектива „Седьмой круг“» — собрание лучших интеллектуальных, психологических детективов, написанных в Англии, США, Франции, Германии и других странах, — была составлена и опубликована за рубежом одним из самых известных писателей XX века — основателем чрезвычайно популярного ныне «магического реализма», автором психологических, фантастических, приключенческих и детективных новелл Хорхе Луисом Борхесом (1899–1986). Философ и интеллектуал, Борхес необыкновенно высоко ценил и всячески пропагандировал этот увлекательный жанр. В своем эссе «Детектив» он писал: «Современная литература тяготеет к хаосу… В наше хаотичное время существует жанр, стойко хранящий классические литературные ценности, — это детектив». Вместе со своим другом, известнейшим аргентинским писателем Адольфо Биой Касаресом, Борхес выбрал из безбрежного моря детективной литературы наиболее, на его взгляд, удачные вещи, и составил из них многотомную библиотеку, которая в течение без малого трех десятилетий выходила в Буэнос-Айресе. Среди ее авторов и знаменитые у нас писатели, и популярные писатели-криминалисты, которых знает весь мир, но еще не знают в России.

Борхес нашел разгадку истинной качественности и подлинной увлекательности детектива: роман должен быть интеллектуальным и фантастичным, то есть должен испытывать читателя на сообразительность и будоражить его воображение, а также делать читателя активным участником волнующих событий. Сам писатель так определял свой критерий: в настоящем детективе «…преступления раскрываются благодаря способности размышлять, а не из-за доносов предателей и промахов преступников».

Детективы из серии Борхеса — это тонкая игра ума и фантазии, оригинальная интрига и непредсказуемая развязка, вечные человеческие страсти: любовь и ненависть, предательство и жажда возмездия, но никакой пошлости, звериной жестокости и прочих эффектов бульварной литературы. Торжество разума и человечности — таково назначение детективного жанра, по Борхесу.

БЕЛЛИЛИЯ

(роман)

Посвящается И. Дж.

1

Жена вошла в комнату, и Чарли обернулся, чтобы посмотреть, как она выглядит. На ней было темно-синее бархатное платье, плотно обтягивающее всю ее фигуру и открывавшее прелестные тонкие лодыжки и бальные туфельки на высоких каблуках бронзового цвета.

В камине пылал огонь. Языки пламени облизывали твердую кору большого рождественского полена. Для Чарли это было великое событие. Он сам отпилил его и целый год держал в сарае, чтобы оно высохло. Беллилия, понимая радость мужа, сверкнула улыбкой, пробежала по коврам к широкому креслу, в котором он сидел, и, устроившись рядом, положила голову ему на плечо. Чарли взял Беллилию за руку. Огонь бросал на них красный отсвет. В тот момент, десять минут шестого 25 декабря 1913 года, Чарли Хорст считал себя самым счастливым человеком в мире.

Для жены Чарли это было первое Рождество в его доме. Они поженились в августе. Беллилия являла собой прелестное создание, ласковое, как котенок, с живыми, темными и блестящими глазами. По контрасту с ее яркой красотой брюнетки Чарли казался еще более бесцветным, угловатым и вялым.

В эркере, откуда убрали кресло, стояла елка, ветки которой были украшены сверкающими гирляндами, разноцветными шариками, тряпочными ангелами, бородатыми Санта-Клаусами, бумажными оленями, картонными домиками и веточками перечной мяты. Под елкой вместо обычной белой простыни, имитирующей снег, лежала зеленая бумага, а на ней были рассыпаны еловые иголки, чтобы создать впечатление лесной земли. Обеденный стол украшала ваза с белыми нарциссами, но выглядели они так, будто росли из рождественских веток остролиста и лавра.

Беллилия уже давно начала готовиться к празднику. Тарелки подбирались в строгом соответствии с кушаньями, а серебряные блюда-ракушки бабушки Чарли были доверху набиты карамелью домашнего изготовления, марципаном и солеными орешками. На буфетной стойке в ожидании гостей уже расположились строго по линейке фужеры и рюмки для вина, а для тех, кто предпочитал что-нибудь покрепче, стояли оловянные бокалы, куда Чарли обычно наливал приготовленный им по особому рецепту горячий ромовый грог. Ну и, кроме того, было в изобилии солено-перченых деликатесов, паштет из гусиной печенки, копченые устрицы, сардины, анчоусы и крекеры с особой пастой, которую Беллилия сделала из смеси разных сыров.

На Рождество Чарли подарил жене старинное золотое кольцо в форме сплетенных нитей, собранных в узел, и инкрустированное мелкими гранатами. Она надела его на безымянный палец правой руки и время от времени вытягивала руку вперед и, наклоняя голову то к правому плечу, то к левому, разглядывала со всех сторон. Руки были у нее пухлыми, а пальцы сужались к кончикам ногтей, отполированных до такой степени, что они блестели подобно розовым самоцветам.

— До чего же мой маленький галчонок любит блестящие побрякушки! — заметил Чарли.

Метафора была чисто литературной. Чарли плохо представлял себе, как выглядят галки. Воспитанный на английской литературе, он предпочитал выражать свои чувства подобным образом. Когда Чарли был маленьким, мама пела ему иногда такую песенку:

Вещи редко на себя похожи.

Все совсем не то, чем кажется.

Стебелек осоки режет ножиком,

А смола, как мед пчелиный, мажется.

Его жена восприняла критику с обычной благосклонностью, показав ямочки на щеках.

— Тебе кольцо действительно нравится? — спросил Чарли.

— Больше, чем платина и бриллианты.

— Или даже жемчуг?

— Ах вот почему ты подарил мне именно этот перстень, — тихо произнесла Беллилия.

Чарли сменил тему разговора:

— Кажется, пошел снег.

С западной стороны дома, там, где была терраса, внизу под обрывом шумела река. Натыкаясь на огромные камни, она будто все время жаловалась. Их дом находился совсем недалеко от большого промышленного города, однако земля вокруг была настолько каменистой, что осваивать ее было невыгодно, поэтому окрестные леса и усыпанные валунами поля оставались такими же дикими, какими их увидели первые поселенцы, прибывшие в Коннектикут.

Раздался дверной звонок. Разглаживая свой новый фартук, служанка Мэри побежала через холл в прихожую. У двери она остановилась, расправила кружева на фартуке и впустила гостей, громко приветствуя их: «Здравствуйте, мистер Джонсон! Счастливого Рождества, миссис Джонсон!»

Беллилия тоже поспешила им навстречу. Как обычно, Уэллс Джонсон почувствовал себя неловко в ее присутствии. Пробормотав слова приветствия, он собирался вручить хозяйке коробку в подарочной рождественской упаковке, обвязанную золотой тесьмой, но так и стоял, не сняв перчатки и перекладывая пакет из одной руки в другую. Люси Джонсон не выдержала, отобрала у него пакет и вручила его Беллилии:

— С Рождеством Христовым.

— О, зачем, это не обязательно…

— Подождите и ничего не говорите, пока не увидите, что там. Можете подумать, что я сумасшедшая.

— Я вообще-то люблю подарки, — сказала Беллилия.

— Как поживаете, Чарли Хорс?[1] — обратился к хозяину Уэллс Джонсон.

— Никогда в жизни не чувствовал себя так хорошо. Позвольте мне взять ваше пальто.

Беллилия внимательно разглядывала пакет, красивую яркую оберточную бумагу и тщательно завязанные узлы.

— Подождем открывать, пока не явятся все гости, — сказала она и положила подарок Джонсонов на свободное место под елкой.

Звонки в дверь пошли один за другим; число гостей все увеличивалось, приветствия и смех становились все громче, воздух наполнился запахами рисовой пудры, духов и одеколонов, рома и разных пряностей. Жара в доме и обязанность хозяина наливать и разносить бокалы довели Чарльза до того, что он взмок от пота. А кожа Беллилии цвета слоновой кости оставалась такой же свежей и прохладной, как белая роза, которую она прикрепила себе на грудь.

Эта роза была из букета, подаренного ей их новым другом и соседом Беном Чейни.

— Вы слишком добры, — сказала Беллилия, протягивая Бену обе руки, и улыбнулась так, чтобы снова были видны ямочки на щеках. — Вы просто меня избалуете своим вниманием.

— Избаловать вас? Это невозможно! — воскликнул Бен.

Чарли и Бен обменялись рукопожатием.

— Счастливого Рождества.

— Рюмочку?

— Ну что ты, Чарли, — вмешалась Беллилия. — Ты же знаешь про Бена и про настойку.

Оба мужчины рассмеялись. Беллилия произнесла это так, будто Бен и яблочная настойка были старыми любовниками. Пока Чарли наливал Бену рюмку, Беллилия поднесла ему блюдо с закусками. Он выбрал крекер с сырной пастой.

— Вы сделали это из овечьего сыра, — отметил он с некоторым самодовольством. — Теперь я знаю, что вы думали именно обо мне.

— Она думает обо всех, — похвастался Чарли.

К шести часам гости уже насытились и едой, и напитками, и поздравлениями, и сплетнями, а женщины — и изучением праздничных нарядов друг друга. Беллилия предложила Чарли достать из-под елки и распечатать рождественские подарки. Для нее это было главным событием вечера: она ждала его с нетерпением и радостным предвкушением, как любопытный ребенок.

— Все уже здесь, кроме Эллен, но, раз она не смогла явиться вовремя, я не вижу причины, почему все остальные должны ждать, — сказала она мужу.

— Может, она задержалась на работе.

— В рождественский вечер?

— Но ты ведь знаешь, что газеты печатаются и в этот день.

Беллилия внимательно огляделась, пытаясь определить настроение своих гостей.

— Хорошо, дорогой, мы подождем еще немного.

Их разговор случайно подслушал доктор Мейерс.

— Если под елкой есть подарок и для меня, я хотел бы получить его сейчас. Мне ведь скоро возвращаться в больницу, а сначала придется отвезти домой мамочку.

— Ну, знаешь, папочка, — изобразив возмущение, воскликнула его жена. — Почему ты думаешь, что кто-то станет делать рождественские подарки такому старому ворчуну, как ты?

Беллилия взглядом пыталась добиться согласия Чарли. Он видел, что ей очень хочется поскорее распечатать пакеты, и решил сдаться, как сдается отец, во всем потакающий своим детям.

— Открой сначала свои, — предложил он.

— Это будет несправедливо. Ведь я хозяйка, и мои пакеты надо открывать последними.

В спор вступил судья Беннет, предложив такую очередность: сначала открывает свой подарок один из гостей, потом это делает Беллилия, за ней опять гость и т. д. Все согласились и поручили Чарли играть роль Санта-Клауса: доставать пакеты, читать надписи и вручать подарки тому, кому они предназначались. Чарли смутился, испытывая чувство неловкости: он по природе был застенчив и понимал, что актер из него никудышный. Однако, когда увидел, что его друзья проявляют гораздо больший интерес к подаркам, чем к исполнению им роли Санта-Клауса, напряжение спало и он даже стал отпускать шуточки.

Всех гостей удивила щедрость Беллилии. Они не привыкли к таким дорогим подаркам на Рождество. Даже самых богатых их них, чьи депозиты были надежно размещены в Нью-Йорке, в Нью-Хэвене и в Хартферд-рейлроуд-сток, с детства учили быть благодарными за такие рождественские подарки, как апельсин, пара перчаток, коробочка конфет и особенно за Библию или «Очерки» Эмерсона. Они, конечно, тоже принесли свои подарки хозяйке, ибо ее гостеприимство с угощениями в рождественскую ночь требовало в ответ вознаграждения. Однако ничто не могло сравниться с ее подарками гостям. Каждый получил свой пакет — и мужья, и жены. А какие роскошные безделушки! Все из нью-йоркских магазинов! Мешочки для табака из натурального шелка, портсигары с монограммами, пепельницы из чистой меди, чернильницы и пресс-папье с бронзовой ручкой, а также специальные дорожные чашки в кожаных футлярах.

Миссис Беннет, которая принесла хозяйке дома три тряпочные рукавички для горячих сковородок, купленные в августе на благотворительном церковном базаре и отложенные специально для Рождества, подсчитала в уме, во что обошлись Беллилии подарки гостям, и сказала ее мужу:

— Никто из нас, Чарли, не мог бы сравниться с расточительностью твоей жены. Не в наших обычаях хвастаться своим богатством, как это делают люди с Запада.

Слово «хвастаться» не умалило того удовольствия и радости, которые испытывала Беллилия при вскрытии принесенных даров. Страшная аккуратистка, она сегодня беспощадно срывала обертку с подарочных пакетов, швыряла на пол бумагу и золотые ленточки. Каждый подарок казался ей замечательным, а каждый даритель — щедрым. Чарли видел страстное воодушевление от получаемой ею необычной радости: сироту приняли в добрую, хорошую семью, беспризорную девочку впустили наконец в магазин игрушек.

Глаза Люси Джонсон сияли, когда Чарли вручал Беллилии пакет, обвязанный золотой тесьмой. Под оберткой была коробка с японскими иероглифами.

— От Вантайана, — громким шепотом произнесла миссис Беннет.

Кое-кто из женщин кивнул. Они тоже узнали манеру оформления покупки и удивились, почему Люси нужно было ехать за рождественским подарком для Хорстов в Нью-Йорк.

Беллилия вытащила подарок из коробки и подняла вверх, чтобы все видели. На подставке из слоновой кости сидели три обезьянки. Одна закрывала лапками глаза, другая — затыкала уши, а третья прикрывала рот.

— О, большое вам спасибо. Мне очень-очень нравится. — Беллилия поцеловала Люси Джонсон.

Миссис Беннет что-то шепнула своему мужу. Судья взглянул поверх очков на Уэллса Джонсона. Раздался бой настенных часов. Некоторые из мужчин достали из карманов свои часы, чтобы проверить время.

Люси стала объяснять, почему купила именно такой подарок. Эти три обезьянки напомнили ей Чарли.

— Меня?

— Не видеть никакого зла, не слышать его и не говорить о нем. Разве это не Чарли до мозга костей? Такая уж у него натура. Я говорила Уэллсу, что у Чарли самый сильный характер из всех мужчин, каких я знаю.

Уэллс Джонсон подошел поближе к судье Беннету. Прикрыв рот рукой, он шепнул:

— Люси хотела показать, как мы ценим дружбу Чарли. Он подкинул мне массу дел в этом году.

— Ну это вполне естественно, ведь его собственность растет в цене, — заметил судья, у которого был в залоге дом Джонсонов, и которой считал, что заслуживает объяснения их экстравагантной траты денег.

— Есть и еще кое-что, — намекнул Уэллс.

Сквозь очки в золотой оправе сверкнуло явное любопытство, но Уэллс хранил свой секрет, словно деньги в банке. Когда судья начал проявлять нетерпение, Уэллс тихо произнес:

— Сейчас не могу ничего сказать. Чарльз не любит, когда об этом упоминают в присутствии его жены. Она очень уязвима.

Судья фыркнул:

— Если он не застраховал свою жизнь, у нее есть причины быть уязвимой.

Беллилия повернулась к ним с улыбкой, и оба мужчины смущенно, почти виновато улыбнулись ей в ответ. Она отличалась от других женщин в гостиной, словно была актрисой или иностранкой, в ней не было ничего местного, обыденного. Несмотря на темпераментность, ее манеры были мягкими и утонченными; говорила она меньше других, больше улыбалась; искала дружбы, но избегала излишней близости.

А Чарли был обеспокоен. И когда раздался звонок в дверь, он не стал ждать, пока откроет служанка, — сам бросился в прихожую и распахнул дверь.

На пороге стояли две женщины. Одна из них, протянув руку, сказала:

— Счастливого Рождества, Чарли.

Другая закричала от радости и бросилась ему на шею.

Чарли успел лишь протянуть руку Эллен Уокер, но их рукопожатие не состоялось из-за экстравагантного поведения ее приятельницы. Эллен пришлось опустить руку и последовать за Чарли и Эбби Хоффман в холл.

— Какой сюрприз, — заметил Чарли, обращаясь к Эбби.

— Ах ты, старый лицемер, ты же знал, что я приду.

— Конечно знал, — подтвердила Эллен. — Я ему уже две недели тому назад сказала, что ты проведешь праздники со мной.

— Да, да, конечно, — ответил Чарли.

— Значит, ты про меня забыл, враль несчастный, — засмеялась Эбби и одарила его поцелуем в щеку.

Чарли отправил их в туалетную комнату на первом этаже. Эллен Уокер сняла шляпу, даже не взглянув на себя в зеркало. Этой осенью она купила себе пальто, которое никому не понравилось. Слишком похоже на мужское, говорили ей. Эллен была высокого роста, но тонкокостная и хрупкого телосложения. Тридцать лет назад ее назвали бы красавицей, но мода на женскую красоту меняется так же непредсказуемо, как мода на одежду. Так, девственница Берн-Джонса уступила место девушке Гибсона, и сегодня лицо Эллен считалось слишком длинным, голова слишком узкой, а светло-каштановая корона из кос представлялась с точки зрения стиля просто нелепой. В ее внешности не было ничего запоминающегося, ничего отличительного. Посторонний человек сказал бы, что она выглядит скромной и честной. Зато Эбби была одета весьма экстравагантно. Чарли даже подумал, что она похожа на модель из журнала мод — роскошная картинка, хотя одномерная, снятая в одной плоскости. Ее муфта из меха рыси была размером с чемодан, а шляпа явно перегружена перьями. На черную шемизетку Эбби нацепила такую умопомрачительно сверкающую брошь, что в голову сразу приходила мысль об искусственных бриллиантах.

— Приходите в зал, когда наведете красоту, — сказал Чарли и пошел искать жену.

Беллилия ждала его в холле.

— Мы забыли про Эбби, — зашептала она.

— Это моя вина. Я должен был напомнить тебе, что она тоже придет.

— Нет, нет, любимый, ты не должен укорять себя. У тебя так много важных дел, о которых надо думать. Но нам нельзя оставить Эбби без подарка. Ведь она сделала нам дорогие подарки на свадьбу и развлекала нас в Нью-Йорке.

Эбби Хоффман была двоюродной сестрой Чарли, племянницей его матери, одной из рода Филбриков. И как представительница этого рода первой приветствовала невесту Чарли, когда он привез Беллилию на поезде из Колорадо. Она ждала их на платформе и сразу же закатила им шикарный обед в «Уолдорф-Астории».

— Ты можешь сказать, что заказала для нее подарок, но его еще не доставили, — предложил Чарли.

— Нет, так нельзя. Под елкой должен быть пакет для Эбби, иначе она подумает, что про нее забыли, и обидится.

Обе девушки вышли наконец из туалетной комнаты. Эбби поцеловала Беллилию, а Эллен протянула жене Чарли руку. Эбби так и не сняла с головы шляпу, словно явилась на один из больших нью-йоркских приемов.

«Неисправимая кокетка», — вспомнил Чарли слова своей матери.

Беллилия повела новых гостей в зал, а Чарли отправился на кухню за напитками. Большинство гостей знали Эбби: она родилась в миле отсюда и жила с ними по соседству, пока не вышла замуж. Вот почему Чарли в душе смеялся над ее потугами выглядеть моднее всех.

Из зала он слышал смех и приветствия и с раздражением думал о дурацкой шляпке Эбби. Однако, пока он наливал в графин ореховый ликер, он успел утешиться радостной мыслью: зато его собственная жена не страдала ни дурным вкусом, ни притворством.

Дверь на кухню распахнулась.

— Мы тебя ждем, Чарли, — сказал Бен Чейни. — Все хотят выпить. И принеси еще горячего грога. Моя помощь нужна?

Стоявшая у плиты Мэри обернулась и изучающе посмотрела на Бена. Он был не очень высокого роста, но хорошо сложен и мускулист. На фоне серых кухонных стен его лицо выглядело смуглым, а густые волосы, вьющиеся, как у романтического поэта, отливали медью. Живые глаза выдавали любопытного человека. И тут вдруг, непонятно откуда, у Чарли возникла идея, как решить проблему с подарком Эбби Хоффман.

— Возьми это, пожалуйста, — произнес он, вручая Бену поднос. — И скажи моей жене, что я хочу ее видеть. Я поднимусь наверх.

Бен уносил поднос с таким видом, будто стоявший на нем графин был отрезанной головой побежденного врага. Мэри вздохнула, глядя ему вслед, а Чарли отправился наверх в спальню, где стал ждать Беллилию.

Она пришла не сразу. Все это время Чарли смотрел на себя в полукруглое зеркало, установленное в эркере. Оно сильно искажало изображение, поэтому голова Чарли казалась слишком большой, торс слишком длинным, а ноги совсем короткими. Фигура выглядела карикатурной, ибо Чарли был одним из тех стройных, худощавых, длинноногих мужчин, которые никогда не набирают достаточно веса, чтобы спрятать все свои кости. Черты лица его были тонкими, но правильными, а вот кожа — слишком бледной, чтобы лицо казалось красивым. Он мысленно сравнил свою томную бледность с мужественной смуглостью Бена Чейни и с грустью провел рукой по своей редкой шевелюре.

Беллилия вошла очень тихо. Когда она встала рядом с ним, ее макушка оказалась на уровне его рта. Они еще не дожили до той стадии отношений, когда люди надоедают друг другу, поэтому для них было счастьем чувствовать себя парой. Неожиданно у Беллилии изменилось выражение лица. На нем отразилось страдание, и она бросилась к эркеру, чтобы прикрыть собой зеркало.

— Как ужасно ты в нем выглядишь, Чарли. У тебя такие стройные ноги, я не хочу видеть их короткими и кривыми.

Чарли обнял ее и, крепко прижав к себе, тяжело задышал, но Беллилия ласково похлопала его по щеке:

— У нас же внизу гости, надо поскорее к ним спуститься.

Сумерки еще больше сгустились. Беллилия подошла к окну и стала задумчиво смотреть вдаль.

— Помнишь прошлое Рождество? — тихо спросила она. Ее пальцы сжали пеструю занавеску. — Прошлое Рождество, — еле слышно повторила она и вздохнула.

— В Новом Орлеане?

— Мы тогда нарвали букет темно-красных роз и поставили его на стол. А завтракали мы утром на балконе.

— Ты жалеешь, что мы приехали сюда? Ответь мне, Белли.

Когда она не улыбалась, ее рот был как у куклы — маленький, идеально очерченный. У Чарли иногда возникало ощущение, что он ничего о ней не знает. Все, что она рассказала ему о своей юности и о первом браке, показалось ему таким же нереальным, как сюжет в каком-нибудь дамском романе. Когда она пересказывала свои разговоры с близкими или знакомыми ей людьми, Чарли видел перед глазами строчки из книги — с точками и запятыми, абзацами в нужных местах и кавычками прямой речи. В такие моменты он чувствовал, что она отдалена от него, как героиня романа, женщина, о которой он может мечтать, но никогда не сможет к ней прикоснуться

— А у меня возникла идея, — неожиданно произнес он. — Насчет рождественского подарка Эбби.

— Что же ты придумал? — с интересом спросила она.

— Кольцо с жемчугом.

Беллилия ничего не ответила.

— Ты что, не считаешь это хорошей идеей?

— Мы не можем его подарить.

— Почему же?

— Ты ведь сам сказал, что оно дешевое и выглядит вульгарно.

— Так это на твоей руке, ласточка моя. А Эбби спокойно носит поддельные камни.

Беллилия покачала головой.

— Но почему? — снова спросил Чарли.

— Люди твоего круга никогда не носят поддельные камни.

Чарли подумал, не разыгрывает ли она его.

— Эбби носит, моя кузина Эбби. Разве ты не заметила ее брошку?

Беллилия пожала плечами и отошла от окна. Оглядевшись вокруг, она опустилась в низкое кресло, в котором обычно сидела мать Чарли, когда занималась шитьем. Для этого кресла Беллилия выбрала новую обивочную ткань из розового муара. Из такого же материала были теперь и занавески, и постельное покрывало; в остальном комната выглядела такой же, какой была, когда здесь спали родители Чарльза.

— Давай отдадим Эбби браслет, сделанный в Восточной Индии, — предложила Беллилия.

Чарли остолбенел:

— Ты это серьезно? — Он не знал, что сказать. Этот браслет он купил ей во время их медового месяца. Прекрасно обработанное серебро, закрывающее все запястье, но самое интересное было то, что от браслета тянулись цепочки с колечками для трех пальцев.

Чарли любил бродить и рассматривать витрины антикварных лавок. Его удивило, как мог этот браслет пройти такой длинный торговый путь на запад и дойти до Колорадо. Ему это показалось настолько романтичным, что он заплатил за экзотическое украшение целых двадцать долларов. Ну как можно было дарить его в качестве обычного рождественского подарка кузине Эбби, с которой он встречался не чаще двух раз в год! Беллилия за свое кольцо с черным жемчугом заплатила всего пять долларов. Жемчуг был вставлен в оправу из поддельной платины и окружен искусственными бриллиантами.

— Браслет не держится на моей руке, он слишком большой.

— Ты этого не говорила, когда я его покупал. Примерила и сказала, что он очень красивый.

— Тебе он нравился, и ты хотел, чтобы я его носила.

— Тогда я не могу понять, почему ты так упрямо держишься за свое дешевое кольцо, хотя сама сказала, что не будешь его носить.

Беллилия вздохнула.

— Хорошо, дорогая, — смягчил тон Чарли. — Конечно, если хочешь сохранить это кольцо, я не буду настаивать, чтобы ты его отдавала. Но раз ты сказала, что никогда его больше не наденешь… — Чарли замолчал в ожидании ответа.

Она сидела, как раскаивающийся в своих поступках ребенок, — с опущенной головой и сложенными руками.

— Разве что сохранишь в качестве сувенира, напоминающего тебе, что вышла замуж за деспота, — с горечью произнес он.

Беллилия разгладила складки на бархатной юбке и, подтянув ее вверх, посмотрела на бронзовые каблучки.

— Мы не можем подарить Эбби это кольцо, потому что у меня его уже нет.

— Что?!

— Я его отдала. Тебе же не нравилось, когда я его надевала. Ты считал его вульгарным.

— Почему же ты сразу мне этого не сказала, прежде чем я потерял самообладание и накричал на тебя?

— Не успела. Ты не дал мне вымолвить слова.

Она смотрела на него таким невинным взглядом, что Чарли не выдержал и расхохотался:

— Какое же ты непредсказуемое создание, моя крошка Белли. А я-то еще спорил с тобой как дурак. Приношу свои глубокие извинения.

— Чарли, дорогой, я тебя огорчила, правда? Ты простишь меня, да?

— Забудь все это, — произнес он искренне.

— Так мы подарим Эбби браслет?

— Как пожелаешь.

— Вот посмотри. — Беллилия надела браслет и показала, как он скользит вверх и вниз по руке. — Видишь? Он в самом деле большой для меня. А теперь, дорогой, нам надо спуститься к гостям. Может показаться странным, что нас так долго нет. Я заверну браслет в бумагу и незаметно положу его под елку.

По ее улыбке Чарли понял, что она довольна. Он поцеловал ее и вышел из комнаты, а Беллилия красиво упаковала подарок и перевязала его красной лентой так, чтобы было похоже на другие ее подарки гостям. Потом она подошла к туалетному столику, открыла шкатулку, где лежало кольцо с черной жемчужиной, вынула его и переложила в другую, бархатную коробочку, в которой до того находилось ее новое гранатовое кольцо. После чего она спустилась в холл и спрятала коробочку на верхней полке буфета, задвинув подальше, чтобы никто ее там не заметил.

Тихо, на цыпочках поднявшись снова в спальню, она взяла подарок для Эбби, расправила красный бантик и поспешила вниз по лестнице, громко стуча высокими каблучками.

Вечеринка закончилась. Из гостей остались только Эбби, Эллен и Бен Чейни. Эбби ушла в туалетную комнату для церемонии снятия перьев и увела с собой Эллен. Бен опустился перед камином на колено и начал ворошить горящие угли. Рядом стояла Беллилия, держа в руках корзину со скомканной оберточной бумагой и подобранными с пола тесемками. Они молча наблюдали, как вспыхивали брошенные в камин остатки красивых праздничных картинок, как огонь пожирал серебристые и позолоченные ленточки.

Когда все это сгорело и в комнате был снова наведен порядок, Беллилия извинилась перед мужчинами и поспешила на кухню. Бен сел в кресло напротив Чарли и взял со столика последний номер Литерари дайджест. «Ведет себя так, будто живет здесь», — с досадой подумал Чарли, но постарался отбросить эту мысль и взял новый номер Атлантик мансли.

В туалетной комнате Эллен стояла за ширмой, прикрывающей мраморную раковину, и мыла руки. Приведя себя в порядок, она вышла из-за ширмы и направилась к двери.

— Останься, мне надо с тобой поговорить, — скомандовала Эбби. Ей наконец удалось разобраться со своей шляпой, и теперь, как она выразилась, ее волосы представляли собой идеально свитое гнездо летучей мыши. — У меня есть к тебе один вопрос. Кто такой этот Чейни?

— Художник. Он снял на зиму дом судьи Беннета.

— Летний дом на зиму? Там, в лесу? Зачем?

— Откуда мне знать.

Эбби наклонила вперед голову, и ее густые волосы упали на лицо, как темная занавеска. Из-под занавески раздался полный любопытства голос:

— Что за художник?

— Он пишет красками.

— Естественно, красками. А что он пишет?

— Картины.

Эбби откинула занавеску из своих волос и скрутила их в узел над гнездом.

— Перестань меня дразнить! Я спрашиваю, какие картины?

По контрасту с богатыми модуляциями голоса Эбби голос Эллен звучал очень монотонно:

— Не знаю.

— Кстати, тебе не мешает немного подкрасить щеки. Все теперь это делают. А он холостяк?

— Я никогда не слышала, чтобы он был женат.

— Вот, попробуй мою. — Эбби кивнула в сторону своей золотой косметички. — Это самая новая сухая пудра, ее не сравнить с вульгарной краской. Он джентльмен?

— Ты похожа на героинь романов миссис Хэмфри Уорд,[2] — холодно заметила Эллен.

— Прекрати. Не пытайся строить из себя знатока литературы. Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Не шофер и не полицейский. — Эбби наконец уложила свои волосы и вроде бы осталась довольной, а после долгого и внимательного разглядывания себя в зеркале сказала: — Он для меня загадка. Хотя вообще-то меня не волнуют загадочные мужчины. Но, по-моему, он нравится Беллилии. Как ты считаешь?

— Никак не считаю. — Эллен сухим тоном пыталась выразить свое индифферентное отношение.

Эбби наградила ее долгим взглядом:

— А знаешь, ты не выглядела бы такой унылой и неприметной, если бы надела что-нибудь поярче. Ничто не вызывает такого отвращения, как шелковая блузка в клеточку с длинными рукавами. Сразу видно — старая дева.

Бледное лицо Эллен покраснело. Ей нравилось считать себя со вкусом одетой, и она с удовольствием носила свои костюмы и блузки с длинными рукавами.

Эбби вытащила из косметички круглую коробочку.

— Возьми, попудрись, — приказала она.

— Я буду себя ужасно чувствовать.

Эбби открыла пудреницу, набрала пуховкой порошок карминного цвета и протянула Эллен:

— Хотя бы перед одним мужчиной попробуй выглядеть более интересной.

— Я не из той породы коварных хищниц, которых ты прославляешь.

— Тебе бы лучше жилось, если бы ты была из той породы, — безжалостно настаивала на своем Эбби. Другого способа убедить Эллен просто не было. — Дай мне по крайней мере переделать твою прическу. Никто уже такую не носит.

— А я ношу, и более того, — Эллен приняла вызов, откинув голову назад, — ничто в мире не заставит меня носить на голове «летучую мышь». Считаю это пошлым и отвратительным.

— Значит, все светские модницы пошлые и отвратительные.

— Беллилия не носит «мышей» и тем не менее выглядит обворожительно.

— Беллилия обладает собственным стилем, поэтому может себе позволить быть непохожей на других. Кроме того, она крашеная блондинка, то есть вполне соответствует современной моде.

— Я этому не верю.

— Очень искусно сделано. Только меня не обманешь. Вещи подобного рода я чувствую нутром.

— Но Беллилии не нужно краситься. Она ведь во всем такая естественная. И почему ты нападаешь на нее, Эбби?

— А почему ты ее защищаешь, Нелли?

— Пожалуйста, не называй меня Нелли.

— А почему нет? Мы всегда так тебя называли.

— Мне больше не нравятся ни прозвища, ни клички.

Эбби от удивления подняла брови. Она слишком хорошо знала Эллен, чтобы продолжать настаивать на своем. Кроме того, ей нужно было задать еще несколько вопросов.

— У него есть деньги?

— У кого?

— Не строй из себя дурочку. Когда одинокий мужчина приезжает в такой город, как наш, долг каждой женщины знать о нем кое-какие факты.

Эллен обреченно вздохнула.

— Я об этом как-то не задумывалась, но, судя по всему, он имеет доходы, иначе не мог бы себе позволить оставаться на всю зиму в деревне, чтобы только рисовать. И к тому же у него есть машина.

— Позволь мне заметить, милочка, машина ровно ничего не значит. Ты помнишь, когда мой дражайший супруг Уолтер купил автомобиль, работающий на батареях? Мы разъезжали на нем как миллионеры, а он делал только небольшие взносы. Ты же знаешь, машину можно купить в кредит.

Эллен не одобряла тон, которым Эбби говорила о своем бывшем муже. Возможно, в Нью-Йорке развод воспринимался как самое обычное дело, но в Коннектикуте все еще обсуждали это шепотом.

— Этот Бен подарил Беллилии дюжину белых роз, — напомнила Эбби.

— А Чарли коробку сигар. Это была с его стороны лишь достойная уважения благодарность за их гостеприимство.

— Не стоит огрызаться, Нелли. Я просто заметила, что он покупает экстравагантные подарки. Это не в привычке бедных.

Полюбовавшись на себя последний раз в зеркало, Эбби пошла за ширму вымыть руки.

Сквозь шум воды она услышала голос Эллен:

— Но что-то в нем не так. Ты бы доверилась ему, Эбби?

Эбби резко обернулась, держа перед собой мокрые руки.

— Что за глупый вопрос? Ты ведешь себя как в третьем акте мелодрамы. Что в нем не так?

— Я хочу знать, что ты о нем думаешь? Нет, честное слово, — не как о холостяке, который кажется богатым, а просто как о человеке. Ты бы доверилась ему?

— А ты?

Эллен подошла поближе и прямо посмотрела в лицо подруги. Несмотря на разницу в характерах, спокойная Эллен и темпераментная Эбби были похожи — высокие, стройные, порядочные девушки штата Новая Англия.

— Он ведет себя так, будто чего-то от нас здесь добивается, — ответила Эллен на встречный вопрос Эбби. — Слишком быстро завел себе друзей. Я знаю, считается, что у художников нет предрассудков, но дело в другом. Да, его манеры достаточно хороши, но есть в нем что-то такое, чего я не понимаю. Он приехал сюда в ноябре и ни с кем не был знаком, а теперь все считают его своим закадычным другом. А женщин он всегда приглашает к себе на чай.

— Да ты просто провинциалка. В Нью-Йорке ни одна женщина не придаст этому значения, если мужчина пригласит ее на чай. Особенно если это художник.

— Но он задает слишком много вопросов, — не сдавалась Эллен.

— Ты говоришь так, будто сама сидела с ним за чашкой чая.

— Я работаю, и у меня нет времени на визиты, но я ужинала с ним у «Джефни», и он потом раза два заходил ко мне.

— Значит, он тебе не так уж безразличен. Верно? Ужин, вечерние беседы… А он не обсуждал с тобой работу художника?

— Он вообще ничего не говорит о себе.

— Для мужчины это очень странно.

— Зато он всегда задает вопросы о жизни других людей, совершенно личные вопросы. Об источниках их доходов, богато ли они живут или нет.

— Ну, это естественное любопытство.

— Очевидно, Нью-Йорк выбил у тебя из памяти то, чему нас здесь учили, — никогда даже не упоминать о таких вещах.

— А ты все еще дитя, Эллен. Если бы я не знала тебя так хорошо, я бы могла принять твою наивность за позу. Ты спрашивала Беллилию, что она думает о нем?

Эллен молчала, будто не слышала вопроса.

— И пожалуйста, не говори мне, что он не приглашал ее на чай.

— Он часто приходит сюда по вечерам. Иногда они гуляют вместе, — спокойно сообщила Эллен. — Ведь Чарли и Беллилия его самые близкие соседи, если не считать фермеров вроде Килли или этих поляков там, на горе.

Неожиданно поднялся сильный ветер. В лесу зашумели деревья, ветер со свистом кружился вокруг дома, дергал ставни и стучал в стекла. И тут вдруг раздался мужской голос.

— Ужин готов. Беллилия хочет знать, готовы ли вы, — произнес Бен Чейни. Он стоял в дверях как хозяин, будто находился в своем собственном доме.

— Откуда у вас такие манеры? — возмутилась Эбби. — Разве вас не учили стучать в дверь, прежде чем войти?

— Но дверь была открыта.

Эбби посмотрела на Эллен, и та отвернулась.

Когда была еще жива миссис Хорст, в доме сохранялся принятый в те годы порядок и даже планировка. Будучи послушным, заботливым сыном, Чарли не хотел обижать свою дорогую маму критикой архитектурных вкусов ее отца и деда, однако не успели засохнуть цветы на ее могиле, как он открыл ящик, где хранились его планы перестройки дома. Отнюдь не отрицая новых идей, Чарли предпочитал тем не менее старый архитектурный стиль Новой Англии и был одним из первых архитекторов, начавших движение за возврат лучших традиций восемнадцатого и начала девятнадцатого века. Прежде чем уехать в отпуск в Колорадо, он убрал все балкончики, башенки и лепные украшения, восстановив первоначальные линии и форму дома. Широкий эркер был сохранен: ему нравилось сидеть там перед заходом солнца.

Вместе с Беллилией они поработали над интерьером дома. Обои и обшивка были отобраны по ее вкусу. Один только раз они поспорили — дошло чуть ли не до ссоры — из-за того, что она отказалась убрать с пола большие красивые восточные ковры его матери и заменить их пушистыми ковриками.

У нее был природный талант хозяйки дома. В отличие от его матери, которая устраивала много шума, когда вместе с двумя слугами производила уборку, Беллилия и ее молоденькая служанка Мэри наводили порядок в тишине и согласии.

Сегодня вечером, накрывая на стол, они поставили посредине вазу с нарциссами, под тарелки положили новые салфеточки, сделанные в Испании, и зажгли красные свечи. Основное блюдо Беллилия приготовила сама. Это был вареный рис, приправленный томатом, перцем, шафраном и поданный вместе с жареными цыплятами, устрицами и оливками. Ничего этого Чарли не получил. Мэри принесла ему тарелку с обычным вареным рисом.

— Желудок, — признался он гостям.

— Это у тебя-то?! — воскликнула Эбби.

— Наверное, на нервной почве, — сказала Беллилия. — Он слишком много работает. Можно подумать, что его мастер ни в чем не разбирается, полный профан, и бедному Чарли приходится каждый день ездить в Бриджпорт.

Эллен спросила, был ли он у врача.

— О, как бы я хотела, чтобы ты на него повлияла. Я прошу его, умоляю, а он не обращает на это ровно никакого внимания, — пожаловалась Беллилия.

— Давайте поговорим о чем-нибудь более приятном, — попросил Чарли.

Но Эбби продолжала:

— Возможно, он привез свою болезнь с Запада. Я слышала, что еда там просто… — Она не смогла найти подходящего слова и вместо этого замахала руками.

— Ошибаешься, — возразил Чарли. — В Денвере есть несколько великолепных ресторанов, а в отеле «Колорадо-Спрингс» шеф-поваром работает француз.

— Мне бы французская кухня не понравилась, — фыркнула Эбби. — Если бы я поехала в Колорадо, я бы хотела отведать медвежатины или бизоньего мяса.

Эллен с удовольствием ела экзотическое блюдо из риса.

— Это то, что готовят на Западе? — спросила она у Беллилии.

— Нет, я сделала все по рецепту, которому меня научили в Новом Орлеане. Там это называют «джамбалайя». Правда, кладут туда речных креветок, крабов и…

— Значит, в Новом Орлеане, — перебила ее Эбби. — А я думала, ты из Калифорнии. Чарли, ты ведь мне сказал, что Беллилия приехала из Калифорнии.

— Я родилась в Калифорнии, но жила в самых разных местах. А в Новом Орлеане жила со своим первым мужем.

— Мне всегда хотелось съездить туда, — сказала Эбби. — Говорят, это центр высокой культуры. А вы когда-нибудь видели карнавал в «Жирный вторник», или в «Марди гра», как его называют французы?

— Она описывает Новый Орлеан не хуже, чем Кейбл,[3] — похвастался Чарли. — Расскажи им, дорогая, о французском квартале и о художниках.

— Так все и рассказать?

— А почему нет? Ты что, стесняешься?

— Нет, ты ведь сам знаешь. — Беллилия подарила Чарли лукавую улыбку и подмигнула, как человеку, знающему, что она имеет в виду. — Эти люди всегда соблюдают приличия и…

— О! Расскажите нам о них! — воскликнула Эбби.

— Да я не знаю, что рассказывать, — рассмеялась Беллилия. — Видите ли, мы были очень бедными. А большинство людей скорее признаются в грехе, чем в бедности. Так ведь? Мы с мужем были отчаянно бедны. — Она говорила об этом с таким радостным выражением лица, словно о чем-то очень романтичном. — Он был художником, из хорошей семьи, но его родные не хотели, чтобы он занимался живописью, поэтому не давали ему денег. Мы не стеснялись быть бедными, потому что были молодыми, здоровыми и влюбленными. Большинство наших друзей тоже были художниками и тоже бедными. Жилось нам очень весело, и, если нам удавалось купить цыпленка и бутылку итальянского кларета, мы устраивали вечеринку. — Ее голос становился все тише, словно намекая на более яркие развлечения.

Эллен почувствовала, что уже сыта по горло, и пожалела, что позволила себе такую неумеренность в еде.

А Беллилия продолжала свой рассказ:

— Если бы он был жив, то стал бы известным художником, может быть даже великим. Когда он умер, один человек купил все его картины, зная, что наступит день, когда они станут очень ценными.

— Постой, Белли!

— Что такое? Что-нибудь не так, дорогой?

— Но ведь ты мне говорила, что его друзья продали его картины с аукциона?

— Ах да, да! — Беллилия смотрела на Чарли сквозь опущенные ресницы. — Да, конечно, дорогой, они продали их с аукциона, потому что этот человек хотел дать мне за них всего сто долларов. Вот они и заставили его, вместо того чтобы просто купить их у меня, устроить аукцион. Поэтому я получила больше двухсот долларов. Ты вспомнил, Чарли, что я действительно это рассказывала. — Не дожидаясь реакции Чарли, она продолжала: — Мы собираемся как-нибудь съездить туда и посмотреть, сможем ли выкупить некоторые картины. Я не специалист в этом деле, но очень много людей считали, что у него большое будущее.

Бен все это время внимательно наблюдал за Беллилией, но, когда поймал на себе пристальный взгляд Эллен, взял вилку и снова принялся за еду.

— И вы их все продали?! — воскликнула Эбби. — Ни одной себе не оставили?

— У меня не было ни одного доллара на счету, — призналась Беллилия без всякого смущения или жалости к себе.

— А от чего умер ваш муж?

— От аппендицита. Когда его отвезли в больницу, было уже поздно.

Она произнесла это очень спокойно, будто отмечая простой факт. После чего улыбнулась по очереди всем гостям, словно хотела сказать, что не ищет у них сочувствия. И тогда Эбби обратилась к Бену Чейни и спросила, известно ли ему что-нибудь о художнике по фамилии Кошрэн и о его картинах.

— Его имя Рауль, — сказал Чейни.

— Рауль Кошрэн. Звучит весьма необычно, — заметила Эбби.

— Мать его была француженкой, — объяснила Беллилия. — В художественных кругах на севере Рауль был неизвестен. Он продал несколько своих картин, но людям из Южных штатов.

Эллен всегда считала неуместным задавать личные вопросы, а тут неожиданно для себя спросила:

— Если вы были настолько бедны, как вам удалось провести лето в Колорадо-Спрингс?

— Это действительно звучит экстравагантно, — согласилась Беллилия, — но я заболела. Шок, вызванный смертью мужа, так повлиял на мою нервную систему, что я потеряла ребенка. — Это сообщение она преподнесла с должной скромностью, опустив глаза, чтобы избежать взглядов. — Доктор сказал, что я должна изменить обстановку. Меня всегда привлекали горы, а Колорадо-Спрингс — лечебный курорт, вот я и решила туда поехать. Конечно, я даже не помышляла остановиться в отеле. Жила в дешевом пансионе, но не испытывала никаких неудобств, к тому же оттуда был потрясающий вид.

— Когда я ее встретил, — сказал Чарли, — она решила остаться в Спрингс еще на две недели. Надеялась получить работу в одном из денверских универмагов. В тот день она пришла в отель посмотреть на выставку дамских туалетов.

— Я уже много лет носила одни и те же платья, вот и подумала: если хочу попасть на работу в хороший магазин, то должна показать, что разбираюсь в моде. Но прежде, чем тратить деньги, я решила пойти и посмотреть, что носят люди, приезжающие из богатых восточных штатов.

— Она пришла посмотреть на миллионеров, а я оказался для нее более интересным.

— Но, дорогой, — изображая возмущение, возразила ему Беллилия, — ты же преследовал меня повсюду.

— От гостиной в отеле, где ты пила чай, до входа на выставку туалетов. Это называется повсюду?

Беллилия подключила гостей к следующей главе своей повести:

— Вы бы видели, какое безразличие он пытался изобразить, выбирая стул рядом со мной, делая вид, что не замечает меня. Но именно этот спектакль помог мне узнать, почему он так интересуется данным местом за столом. Ему понадобилось почти десять минут, чтобы набраться смелости и спросить у меня, как мне нравятся горы и разве можно не восторгаться их величием.

— Мы бы, наверное, никогда не встретились, если бы не несчастный случай, — заметил Чарли. — Я собирался отправиться в горы со знакомыми, живущими в отеле, но один из них повредил себе коленку, и мы отложили поход — к счастью для меня.

— А я почти уже решила не ходить больше в отель, потому что даже самый дешевый чай там стоил пятьдесят центов, — добавила Беллилия.

— Боги были добры к нам.

Радостная ссылка Чарли на помощь богов и скрытая напряженность Беллилии вызывали у Эллен раздражение. Все это выглядело неестественным и было похожим на репетицию сцены, которую усердные актеры повторяют вновь и вновь. Поскольку ничего другого придумать было нельзя, Эллен пожаловалась на духоту в комнате:

— Здесь просто нечем дышать. Ты ничего не можешь сделать, Чарли?

Такое резкое заявление испортило настроение Чарли. Несколько секунд до этого он мысленно поднимался на вершины гор. Спустившись с небес, он с мрачным видом пошел тушить огонь. После чего достал для Беллилии белую шаль своей матери, связанную из ангорской шерсти.

— Спасибо за заботу, мой дорогой, но тебе не стоило беспокоиться. Мне совсем не холодно.

— Нам теперь надо быть осторожными, — заметил Чарли.

Беллилия покачала головой, недовольная его словами.

— В чем дело? Беллилия, ты беременна? — со свойственной ей непосредственностью спросила Эбби.

— Извините меня, — произнесла Беллилия и, отодвинув назад свое кресло, встала и быстро пошла на кухню.

— Я что-то не то сказала? — недоумевала Эбби. — Что может быть плохого в вопросе о детях, если люди женаты?

— Замолчи! — потребовала Эллен.

— Она переживает гибель своего первого ребенка, — объяснил Чарли, — и боится, что разговор о будущем ребенке может снова принести беду.

— Да это же все предрассудки, — заявила Эллен и тут же пожалела о своих словах.

— Не все такие рациональные, как ты, — сказал Чарли.

Беллилия вернулась с кофейником, а Мэри принесла поднос с чашками, сливками и сахаром.

Каждый раз, наливая в чашку кофе, Беллилия с таким удовольствием поворачивала краник в кофейнике, что Чарли был просто счастлив видеть на ее лице детскую радость. Она снова стала внимательной, грациозной, очаровательной хозяйкой.

— Как вы пьете кофе? Со сливками? С сахаром? Один кусочек или два? — спрашивала она своих гостей.

— А ты сегодня очень хорошо выглядишь, Мэри, — сделал комплимент служанке Бен Чейни, когда девушка подавала ему кофе. — Это что, новая чашка? — спросил он.

Мэри покраснела и, хихикнув, поспешила к двери.

— Не дразни ее, Бен, пожалуйста, — прошептала ему Беллилия.

— Я не дразнил. Она действительно хорошенькая девушка.

— Бен отвозил ее в город в один из четвергов, когда у нее был выходной, — начала объяснять гостям Беллилия. — Он не только отвез ее, но угостил мороженым. Вот она и попалась на его удочку.

«Значит, и Мэри тоже», — подумала Эллен и бросила взгляд на Эбби: увидела ли та в этом поступке еще одну из его подозрительных привычек?

Но Эбби флиртовала с Беном.

— Значит, у нас, девиц постарше, теперь мало шансов, не так ли? Мэри такая простая, такая неиспорченная, ньюйоркцу она должна очень нравиться.

— Я не показывал ей свои картины.

— А зачем их показывать? — спросила Беллилия.

— Но ведь тебя я просил их посмотреть. Ты из тех женщин, которые вряд ли согласятся выпить чаю с мужчиной, не зная, что и как он рисует.

Эллен пыталась выглядеть беспристрастной, зато Эбби, наоборот, храбро приняла вызов.

— А какие картины вы рисуете? Не говорите мне, что вы кубист.

— Не хотите ли прийти посмотреть? В пятницу ко мне приезжает друг с Запада, и я пригласил Чарли и Беллилию к себе на обед. Может быть, и вы с Эллен тоже придете?

— С огромным удовольствием, — тут же согласилась Эбби, чтобы Эллен не успела найти предлог для отказа.

После праздничного застолья все перешли в небольшую комнату, которую уже несколько поколений знали как «кабинет отца моего отца». Теперь же Беллилия дала ей новое название: «Берлога Чарли». Когда гости расселись — кто в креслах, кто на диване, — Беллилия принесла мужчинам пепельницы.

— Наверное, вам тоже пригодится, — сказала Беллилия, вручив одну из пепельниц Эбби.

— Откуда ты узнала о моем грехе?

— Ты курила в тот день в «Уолдорф-Астории».

— Тебя это шокировало? — со вздохом спросила Эбби, надеясь на отрицательный ответ.

Беллилия покачала головой:

— Когда живешь среди художников, ничто уже не может шокировать. Но в «Уолдорфе» люди выглядели такими респектабельными, что я подумала, не было ли это вызовом с твоей стороны.

Чарли набил трубку табаком и собирался уже зажечь спичку, как вдруг вспомнил о подарке Бена. «Надо было бы закурить подаренную сигару, — с досадой вспомнил он, — и этим показать свою благодарность». Но пока он ходил за коробкой с сигарами, ему пришла в голову мысль, оправдывающая его забывчивость. Он подумал, что для Бена логичнее было бы подарить ему коробку табака. Ведь они часто курили вместе, и Бен должен был заметить, что он, Чарли, курит только трубку.

Вернувшись в кабинет, он открыл коробку перед Беном, и тот взял одну сигару. «Забавно, — отметил Чарли, — он ведь обычно не курит сигары». Они обрезали сигары, зажгли их и закурили, будто вся эта процедура была для них обычным ритуалом. В комнате запахло сигарным дымом.

— Восхищаюсь вашим вкусом, мистер Чейни, — сказала Эбби. — Эти сигары самые лучшие.

— Ты-то откуда знаешь? — язвительно спросила Эллен.

— Если бы ты, моя дорогая, проводила в обществе мужчин столько времени, сколько провожу я, тоже сумела бы угадать запах хорошей сигары. Ведь правда, Беллилия?

— Не знаю.

Беллилия сидела на краю кожаного кресла, обняв себя руками за плечи. С ее лица сошли все краски, а в глазах поселилась тревога. Все смотрели на нее, и она, казалась, защищала себя от их пристальных взглядов. А когда отвечала на простой вопрос Эбби, в ее голосе слышалась не только робость, но даже страх.

Гости разъехались. Переодевшись в ванной комнате, Беллилия вошла в спальню. На ней был синий с розочками махровый халат с розовым поясом. Чарли обнял ее и крепко прижал к груди.

— Ты сладко пахнешь. Просто источаешь запах меда.

Чарли говорил ей это каждую ночь, и каждую ночь она отвечала, что это запах крема. Повторы не вызывали у них никакого раздражения: они все еще были влюблены друг в друга. Любой, даже самый незначительный эпизод в их жизни дарил им или прелесть новизны, или удовольствие от повтора.

— Что ж, Рождество закончилось, — сказала она.

— Счастливое Рождество?

— Конечно, мой дорогой. — Тревога снова затуманила ее глаза, и Чарли подумал, не связано ли это с воспоминаниями о Рауле Кошрэне. Бывали моменты, когда он, испытывая дикую ревность, ненавидел все из ее прошлой жизни, все, к чему он не был причастен и не мог делить с ней, — даже бедность и печаль по умершим.

— Лучше, чем прошлое Рождество? — спросил он.

Беллилия подняла на него глаза и произнесла с упреком:

— Ну зачем ты, любимый?

— В прошлое Рождество ты срезала розы, — напомнил ей Чарли, но она опять опустила глаза и промолчала, поэтому он добавил: — А моя мама лежала больная.

Это было сказано таким тоном, словно он сердился на жену за то, что она наслаждалась солнечным светом, красивыми цветами и завтраком на балконе, в то время как его мать страдала от боли именно в этой комнате.

Беллилия развязала розовый пояс и сняла махровый халат. Ее корсет из тонкого муслина был слегка накрахмален, украшен вышивкой и затянут розовыми ленточками. Чарли с удовольствием наблюдал, как она развязывала ленточки и вытаскивала крохотные жемчужные пуговички из таких же крохотных дырочек. Ослабив корсетные затяжки, она подошла к оконному стеклу в эркере:

— Кажется, я потолстела.

— И тебе это идет.

— Через несколько недель это будет всем заметно.

Чарли пошел в ванную умыться и почистить зубы. Когда он вернулся, Беллилия уже лежала в постели, и ее распущенные волосы закрывали собой всю подушку. Его мать всегда расчесывала волосы на ночь и заплетала их в косу, чтоб они не лезли в лицо. Для Чарли небрежно раскинутые пряди волос жены представлялись чем-то очаровательным. Все у нее было не «как надо». Ее домашние тапочки из розового шелка, с французскими каблучками, ее нижнее белье с ленточками, завязочками, вышивкой, ее запах — все вызывало в нем восхищение. До брака он, как и другие респектабельные мужчины, посещал иногда распутных женщин. Вспоминая, чем они его соблазняли, и сравнивая их со своей женой, он видел в них жалких и несчастных потаскух. С Беллилией все было так легко и просто, что сама брачная постель побуждала к сладостному грехопадению, без которого ни один мужчина с пуританским сознанием не мог бы чувствовать себя удовлетворенным.

Он был рад, что женился на вдове.

— Чарли! — воскликнула вдруг Беллилия и поднялась, выпрямив спину. Что-то явно ее взволновало. — Твой порошок! Ты принес воду?

— Забыл. Да это и не важно. Я вполне хорошо себя чувствую.

Она настаивала, чтобы он принял лекарство. Чтобы не было хуже. Ведь он сегодня съел так много жирной еды и выпил столько вина…

— Ладно, — согласился Чарли и, вздохнув, отправился в ванную.

Он сильно преувеличивал свои страдания от болезни. Это был скорее спектакль. Ему нравилось ощущать заботу Беллилии. Она даже хранила его лекарство в тумбочке у своей кровати. Это было еще одно доказательство ее любви. Порошок в голубых пакетиках оказался весьма эффективным. Она узнала об этом средстве, когда работала компаньонкой у одной старой леди с больным желудком.

— Пей быстро, и ты не заметишь его вкуса, — так она всегда говорила, высыпая порошок в воду и подавая ему стакан.

Когда он наконец снял свой халат, Беллилия посмотрела на него сияющими глазами.

— Какой ты высокий! — заметила она, и высота в ее устах стала мерилом совершенства. — И плечи такие широкие. У тебя вообще великолепная фигура. Твоя мама всегда говорила: «Мой мальчик не красавец, но прекрасно сложен».

Чарли не мог в полной мере наслаждаться такой лестью, боясь вызвать недовольство своих пуританских предков. Чтобы их призраки не поднялись из могил на церковном кладбище и чтобы успокоить бронзовую фигуру полковника Натаниэля Филбрика, установленную в небольшом парке на окраине города, он притворно отверг восторги своей жены.

— Кожа да кости, — заявил он и рассмеялся, посчитав, что выполнил долг перед предками, а потом спросил: — А кто тебе сказал про мамины слова? Эбби?

— Нет, Эллен.

— Ах вот как.

— Бедняжка Эллен.

— Почему ты ее жалеешь? — спросил Чарли, укладываясь в постель. — Она сама зарабатывает себе на жизнь, и это не позор для женщины.

— Ты меня не так понял. Я тоже работала. И совсем не это имела в виду.

— Должен сказать, я восхищаюсь ее энергией. И у нее здорово получается. Недавно я встретил Кларенса Грина, и он признал, что она просто создана для газетного дела.

— А я жалею Эллен потому, что она до сих пор по уши влюблена в тебя.

Чарли пытался опровергнуть это заявление, но Беллилия продолжала настаивать на своем:

— Она не может скрыть, что сердце ее разбито. Это выдает каждый ее взгляд. Но Эллен прекрасная девушка, Чарли. Она всеми силами старается хорошо ко мне относиться.

Лежа на боку, Чарли изучал строгую линию носа своей жены и прелестный контур щеки. Он чувствовал себя недостойным любви этой очаровательной женщины, да еще любви Эллен, женщины с сильным характером. Что такого он сделал в своей жизни, чтобы заслужить их привязанность? Он ведь не Казанова. Если бы он был крепким, сильным, жилистым, с густой шевелюрой темных волос и обворожительной улыбкой, он бы мог и понять, и принять женское обожание. Но ему было тридцать пять лет, и он ничем особенно не выделялся, к тому же начал уже терять волосы. То, что он признавал своим достоинством, было самое обычное достоинство неромантического мужчины, к которому могло приклеиться прозвище Чарли Лошадь.

— Свет погасить? — спросил он. — Попробуем еще?

С некоторым колебанием она ответила:

— Попробуем, любимый. У нас сегодня все получится.

Он протянул руку и выключил свет. Наступила полная тишина. И сразу же этой тишиной овладело бесчисленное количество самых разных звуков. Казалось, что река побежала гораздо быстрее и заговорила более громким и резким голосом, завыл ветер, черное ореховое дерево застучало костлявыми пальцами в окна, рамы задрожали, стекла зазвенели, а сверху послышался такой шорох, словно на чердак ворвалась армия крыс.

— Чарли!

Он обнял жену, крепко прижал ее к себе и зашептал:

— Не бойся, Белли. Ничего страшного. Я здесь, с тобой, моя прелесть, моя женушка, моя сладкая любовь. Теперь ты не одна. И раз я здесь, ничего плохого с тобой не случится.

Его щека стала мокрой от ее слез.

— Да и чего ты, собственно, боишься?

— Не знаю, — прорыдала она.

Они лежали обнявшись. Беллилия рядом с ним постаралась совсем сжаться, чтобы он почувствовал себя очень большим и еще более необходимым такой хрупкой женщине. С первой брачной ночи он пытался помочь ей преодолеть страх темноты. Ее попытки избавиться от этого страха были настолько искренними, что он никогда не бранил ее и не смеялся над ее беспричинным ужасом.

Однако страхи Беллилии постепенно стали воздействовать и на него: он ими заразился. В дневное время Чарли решительно отторгал эту заразу, но, когда ночью Беллилия прижималась к нему и плакала, в его голове появлялись странные фантазии, а его тело под теплым одеялом холодело. Днем его жена была обычной земной женщиной, а в темноте она казалась совсем иным существом, непредсказуемым и в чем-то даже зловещим, женщиной, чье лицо Чарли никогда не видел. Для мужчины его склада ума и образования было глупо попадать под влияние подобных бессмысленных фантазий, и он старался объяснить ночные страхи своей жены, напоминая себе, какую трудную жизнь она прожила до встречи с ним. Ее детство и юность, судя по кусочкам рассказов о том и о сем, включая даже анекдотические случаи, были омрачены таким количеством несчастий и разочарований, что это не могло не отразиться на ее душевном состоянии, на ее ощущениях и уж никак не могло сделать из нее спокойную, уравновешенную личность.

Тем не менее эти рассуждения не помогали Чарли. В спальне хозяйничали фантомы, словно имели на это законные права. Во все предыдущие ночи он то ослаблял, то усиливал свет лампы. А в эту ночь решил доказать жене, что в темноте никого нет и что он не одобряет ее бессмысленных детских страхов.

В этот миг темноту взорвал громкий визг. В комнату пахнуло холодным ветром. Чарли задрожал под одеялом.

— Что такое, Белли?

Она перестала визжать. После глубокого молчания, которое казалось таким долгим, будто она совсем перестала дышать, Беллилия еле слышно прошептала:

— Ты тоже это видел?

— Видел что? — с явным неудовольствием спросил Чарли.

— Оно двигалось.

— Послушай, Белли, — начал он холодным решительным тоном.

— Я это видела.

— В комнате ничего нет, ничего. Это просто абсурд…

Она оттолкнула его и отодвинулась на край кровати. Подушка не заглушала ее всхлипов, а матрас не смягчал ее дрожь. Комната наполнилась негромкими, но пугающими звуками плача, которые были гораздо ближе, чем расплывчатые звуки бушующей реки.

Все те десять секунд, что он искал кнопку, чтобы включить свет, Чарли ругал себя за бесхарактерность. Чарли Филбрик Хорст прошел такую школу жизни, которая отвергает глупые капризы и презирает потакание собственным слабостям. Теперешнее состояние духа Чарли Хорста его мать назвала бы малодушием и безволием. Вот что вертелось у него в голове все эти несколько секунд.

— О, Чарли, какой ты хороший, какой сладкий, — пробормотала между тем его жена. Она уже не дрожала, успокоилась, вытерла ладонью слезы и подарила ему улыбку вместе с ямочками на щеках.

Небольшая лампа с розовым абажуром бросала пучок света на ковер. Мебель в спальне была настоящая, прочная и надежная. Над камином висел портрет матери Чарли в возрасте семнадцати лет — решительной девицы с крепко сжатыми губами, выражающими неодобрение. И Чарли стал убеждать себя, что свет он включил только ради жены.

— Ты такой добрый, такой внимательный, такой хороший, — шептала Беллилия. — Я же понимаю, что тебе трудно спать при свете.

— Да нет, я уже начинаю привыкать, — ответил Чарли, чувствуя, как тает лед в его застывшем теле при виде тела жены, ее розовых губок и пухлых щек.

2

— Почему вы живете здесь, в лесах? Или от кого-то скрываетесь?

Эти вопросы задала Эбби с типичной для нее бесцеремонностью. Эллен в знак осуждения отодвинулась от нее в дальний угол холодного кожаного сиденья. Бен приехал за девушками в город на собственном автомобиле и теперь вез их к себе в гости. Они сидели с поднятыми воротниками, их руки были засунуты в муфты, а ноги закрыты пледом, но для них все равно было пыткой сидеть в машине, которая мчалась по сельским дорогам со скоростью двадцать миль в час.

Вопрос Эбби звучал как эхо того любопытства, которое мучило многих в городе. Почему человек, имеющий возможность жить в доме со всеми удобствами и иметь рядом соседей, выбрал одинокий дом в лесу, да еще в зимние месяцы?

— Это просто каприз, — ответил Бен. — Хотел попробовать рисовать ландшафты в самое бесцветное, унылое время года.

— Но почему для этого надо жить в глуши, в таких диких местах? Разве вы не могли так же хорошо рисовать, если бы жили с удобствами?

— Ну если говорить об удобствах, то удобнее всего мне было бы в какой-нибудь нью-йоркской квартире, — ответил Бен.

И это была правда. Он любил комфорт, поэтому загородный дом, который он снял здесь, хотя и был далеко от центра города, но имел все современные удобства: от собственного нагревателя работали отопительные батареи и подавалась горячая вода. А снял он этот дом у судьи Беннета, чья семья жила в нем только в летние месяцы, а потом возвращалась назад в свой каменный особняк напротив дома Уокеров, в центре города.

— Я живу в лесу, — произнес Бен, — но, если есть машина, это не имеет особого значения. Эйса Килли и ее сыновья рубят мне дрова и выполняют все мои поручения.

— Кроме того, — добавила Эллен, — самые близкие его соседи Чарли и Беллилия.

— А еще ко мне приходит готовить Ханна, — улыбнулся Бен. — Она, между прочим, сообщает мне гораздо больше информации о том, что происходит в городе, чем я черпаю из вашей газеты, мисс Уокер.

— Верю, — согласилась Эллен. — И надеюсь, вы не скрываете никаких ужасных тайн, ведь Ханна, ее сестры и кузины обслуживают половину домов города, поэтому ни один секрет долго не продержится. Кстати, вы знаете, что Мэри, служанка Хорстов, ее кузина?

— Еще бы мне не знать! Я даже уверен, как только у меня на рубашке оторвется пуговица, Ханна тут же позвонит Мэри, а та сообщает об этом Беллилии, и в мой следующий визит к ним я увижу, как Беллилия считает пуговицы на моей рубашке. — Бен сделал паузу, ожидая, пока девушки кончат смеяться. — А последнее событие — это история с сигарами, — продолжил он. — По-моему, Беллилия выбросила сигары, которые я подарил Чарли на Рождество. Она где-то слышала, что они опасны для желудка, поэтому не хотела, чтобы он их курил. Ханна рассказала мне, как Чарли вытягивал из Беллилии обещание ничего не говорить мне об этом, чтобы я не обиделся.

— Я думаю, Беллилия прекрасная жена, — заметила Эллен. — Она так заботится о Чарли.

Дом Хорстов стоял в тупике, чуть дальше от перекрестка с другой дорогой, ведущей к дому, где жил Чарли. Когда они сворачивали, то, взглянув на дом Хорстов, увидели, что в комнате на первом этаже горит свет.

— Они придут ко мне немного позже, — сообщил Бен девушкам. — Я попросил их прийти в половине седьмого. Хочу перед ужином показать вам свои картины.

— А разве им не захочется тоже посмотреть их? — спросила Эбби.

— Я уверена, Беллилия их уже видела, — ехидно произнесла Эллен.

Если бы ее ноги не были прикрыты пледом, она получила бы от Эбби пинок.

— Да, она много раз их видела, — ответил Бен. Судя по всему, намек Эллен не произвел на него никакого впечатления. — Она замечательный критик.

Бен, видимо, очень хотел показать им свои работы. Девушки еле успели снять пальто и шляпы, как он уже потащил их в комнату, выходящую окнами на север, которую он использовал в качестве студии. Кроме мольберта, табуретки и стола, заставленного красками, в комнате ничего больше не было. Ни одного полотна на стенах не висело, все картины стояли прислоненными к стене.

— Жаль, что вам придется смотреть мои работы при искусственном освещении, но тут уж ничего не поделаешь, — сказал Бен и повернул абажур лампы так, чтобы луч света падал только на мольберт.

Он показывал свои картины по очереди, одну за другой, терпеливо ожидая, пока гости не разглядят внимательно каждую.

Работы были выполнены грубыми, решительными мазками, без какой-либо утонченности. Картины открывали те черты его характера, что скрывались за вежливыми манерами и приветливостью. А он был проницательным, безжалостным человеком и видел не только то, что лежит на поверхности, но вскрывал и то, что внутри.

— А вы fauve,[4] не так ли? — напрямую спросила Эбби.

— Не по своим устремлениям. Наверное, природа у меня такая.

— Но, посмотрев ваши полотна, я стала вас немного побаиваться.

Он повернулся к Эллен:

— Вы тоже считаете меня опасным?

Эллен опустила глаза, чтобы не смотреть на картину, стоявшую на мольберте. Там был красный сарай на берегу реки Силвермайн — любимый сюжет для художников, впервые приехавших в южный Коннектикут. Эллен видела много версий этого пейзажа. Один из знаменитых журнальных иллюстраторов использовал его для календаря, выпущенного к Рождеству страховой компанией, в которой работал Уэллс Джонсон. Эллен всегда считала, что этот пейзаж вызывает умиротворение, однако на картине Бена красный сарай должен был вот-вот рухнуть, речные воды задыхались от диких водорослей, а в пламени осенней листвы уже чувствовалась угроза зимней стужи с оголенными деревьями.

— Ваши работы пугают, — снова заговорила Эбби, хотя понимала, что он ждет ответа Эллен. — Сначала впадаешь в шок, но когда привыкнешь, то вдруг обнаруживаешь, что они даже нравятся. Это как со Стравинским.

— А я уверена, что никогда не дорасту до того, чтобы они мне понравились. — Эллен говорила спокойно и с полной откровенностью.

Если она сознательно приняла решение стать противником Бена Чейни, более эффективного метода нельзя было придумать. Эбби попыталась просигналить своей подружке движением бровей, но Эллен проигнорировала ее отчаянные сигналы.

— Сначала я подумала, что мне не нравятся ваши работы потому, что вы нарочно выбираете самое безобразное, например грязные трущобы и мусорные баки. Но теперь я вижу, вы можете и красивую сцену сделать отвратительной.

— Я стараюсь писать то, что вижу. И видеть вещи такими, какие они есть.

— Значит, вы видите истину как нечто отвратительное, когда другие видят в ней красоту.

Он пожал плечами:

— Возможно, вы правы. Я не сентиментальный человек.

Тут они услышали пыхтение машины Чарли, взбирающейся в гору.

— По-моему, вы достаточно насмотрелись, — сказал Бен и вывел девушек из студии.

Эллен была рада вернуться к теплому очагу. Она придвинула кресло поближе к огню в камине и сидела, дрожа, словно только что вошла с холода.

Бен и Чарли пили брэнди, а леди потягивали херес. Беллилия была одета в платье из крепдешина, узкое в талии и расширяющееся в бедрах. Довольно низкий вырез на груди прикрывался белыми кружевами. Платье выглядело одновременно и нарядным, и вызывающим. Ни одна женщина не стала бы его критиковать, и ни один мужчина не смог бы его не заметить.

— К сожалению, у нас сегодня не хватает одного мужчины, — стал оправдываться Бен. — Мой друг, с которым я хотел вас познакомить, так и не смог приехать.

— Да, Мэри нам об этом сказала, — подтвердила Беллилия.

— На Среднем Западе начались снежные бураны, — продолжал Бен. — Все поезда стоят. Я думал, он приедет сегодня утром, но получил телеграмму, что он так и не выехал из Сент-Пола.

Беллилия таким резким движением опустила свою рюмку с хересом, что часть его выплеснулась на стол, и она виновато улыбнулась.

— Что с тобой? — спросил Бен.

Она закрыла глаза и опустила голову.

— Ты себя плохо чувствуешь? — встревожился он.

— Словно мороз пробежал по коже. Наверное, кто-то прошелся по моей могиле. — Она выпрямилась и подарила Бену успокаивающую улыбку, давая понять, что ни разлитый херес, ни ее неожиданный приступ страха не имеют никакого значения.

Несколько секунд в комнате стояла мертвая тишина, а потом Эбби своим резким голосом ее нарушила:

— А кто должен был приехать?

— Какая разница, раз он все равно не приедет, — откликнулась Эллен.

— Ну, по крайней мере мы имели бы удовольствие узнать, что потеряли, — с нескрываемой иронией ответила Эбби.

— Один из моих друзей, — сказал Бен.

— Тоже художник?

— Нет, он занимается бизнесом. Владеет магазином, даже двумя. — Бен беспокойным взглядом обвел присутствующих и снова сосредоточил свое внимание на Беллилии.

— А как вам нравится мое новое платье? — воскликнула она, но ее уловка не сработала: все поняли, что это была отчаянная попытка сменить тему разговора.

— Потрясающее, — ответила Эбби. — Похоже, из Парижа.

— Я сшила его сама.

— Не может быть!

— Это правда, она действительно сшила его сама, — подтвердил Чарли, хотя узнал об этом только сегодня вечером, когда они одевались.

Эбби покачала головой:

— Ну ты просто чудо, Беллилия. А я бы поклялась, что оно французское.

— Спасибо, — поблагодарила Беллилия и сделала еще глоток.

— Вот так ты должна сидеть, позируя для портрета, — заявил неожиданно Бен. — Я хочу, чтобы на тебе было именно это платье.

— Портрет Беллилии! — воскликнул Чарли.

— Ты не будешь возражать, если я попрошу твою жену быть моделью?

— Конечно не буду.

— О, Бен! — Беллилия с упреком покачала головой. — Зачем ты об этом сказал? Ты же испортил сюрприз.

— Извини.

— Сюрприз для меня? — спросил Чарли.

— Подарок тебе на день рождения, дорогой.

— Ничто не доставит мне большей радости, — с улыбкой произнес Чарли и, обратившись к остальным гостям, добавил: — Вы знаете, у меня до сих пор нет ее портрета, нет даже фотокарточки.

— Мистеру Чейни нельзя рисовать Беллилию! — заявила вдруг Эллен.

— Почему нельзя? — удивился Чарли. — Почему он не может сделать ее портрет?

— Ты видел его картины?

— Видел. А тебе они не нравятся?

Все ждали ее ответа, а она молчала, обдумывая, как бы это лучше объяснить. Наконец сказала:

— Беллилия хорошенькая, а для Бена, по-моему, главный интерес в том, чтобы на картине все выглядело безобразным.

— Это несправедливо. Я же говорил, что стараюсь рисовать все так, как вижу, а главное — быть честным.

— Он никогда не смог бы увидеть ничего безобразного в Беллилии, — со всей определенностью заявил Чарли.

— А ты видел, что он сделал с красным сараем? Ему удалось обнаружить зло даже в таком живописном пейзаже.

Вошла Ханна и сказала, что обед готов.

— Нельзя обнаружить зло там, где его нет, — возразил Чарли. — И я не боюсь позволить ему сделать портрет Беллилии.

— Мне будет очень интересно посмотреть, что из этого получится, — сказала Эллен.

— Вы будете первой, кому я предоставлю возможность для критики, — пообещал Бен и встал проводить гостей в столовую.

Обед начался с устриц, как и предупреждала Мэри Беллилию, поэтому она заранее попросила Чарли не прикасаться к первому блюду, — вот он и хрустел теперь кусочками крекера.

Сидевшая с ним рядом Эллен поинтересовалась, почему он не ест устриц.

— Неужели опять желудок, Чарли?

— Да нет, просто я не голоден. — И чтобы избежать продолжения дискуссии на неприятную тему, он решил сделать ей комплимент: — А ты сегодня особенно хорошо выглядишь, Нелли. Что ты с собой сделала?

Бледные щеки Эллен покрылись яркими пятнами. Много лет прошло с тех пор, как Чарли учил ее играть в теннис и сидел рядом с ней на повозке с сеном. Тогда она была для него Нелли. «Провожая Нелли домой…» — весело напевал он, хотя со слухом у него было не все в порядке. Она почувствовала сейчас, как вспыхнуло лицо, и испугалась, что горящие щеки выдадут обуревающий ее стыд. Но краска была ей как раз к лицу. Недаром Эбби одолжила ей свое шерстяное платье ярко-вишневого цвета.

— В чем секрет, Нелли? — продолжал допытываться Чарли. — Ты расцветаешь от любви? Да?

Ханна поставила между ними тарелку с горячими гренками, и Эллен стала тщательно намазывать маслом свой кусок. Она так разволновалась, что Чарли оставил ее в покое и начал прислушиваться к разговору Бена с Эбби.

Беллилия тоже слушала их разговор, но не принимала в нем никакого участия.

— Сначала я хотел изобразить ее такой, какой ее увидел Чарли в тот день, на веранде отеля. Вдова, вся в черном. На заднем фоне высокие и холодные голые скалы — как символ жестокости и равнодушия самой природы и безжалостного мира, с которым должна бороться слабая женщина.

— С ума сойти! — воскликнула Эбби. — Но почему вы передумали?

— Картина соответствующих гор отсутствует. Задний фон не получится.

— Но можно срисовать горы с какой-нибудь фотографии.

— Я так не работаю. Более того, модель должна выглядеть хрупкой, тоскующей вдовой. Когда я впервые услышал их историю, она показалась мне такой романтичной, что я дал волю воображению, забыв о реальности.

— Но история-то реальная.

— А субъект ее изменился. Вместо худенькой опечаленной вдовы мы видим милую, послушную жену с пышным бюстом. Линии уже не прямоугольные, а… — Он изобразил руками то, что хотел сказать. — Поэтому на портрете должна быть изображена женщина вполне довольная своей жизнью, так как ей удалось успешно справиться с самым главным предназначением женщины: создавать мужчине полный комфорт.

— Очень лестное определение, — заметил Чарли.

— Да вы просто самодовольный нахал! — возмутилась Эбби. Все это время она крутила свой индийский браслет, надетый на запястье поверх черного шелкового рукава.

Увидев, что гости покончили с устрицами, Бен зазвонил в колокольчик, чтобы вызвать Ханну. После чего повернулся к Беллилии и сказал:

— Когда будешь позировать для портрета, у тебя на пальце должно быть кольцо с черным жемчугом.

— С черным жемчугом? — воскликнула Эбби и с интересом посмотрела на Беллилию. — Неужели у вас есть черный жемчуг?

Беллилия бросила взгляд на Чарли. «Какое счастье, — словно говорил ее взгляд, — что я положила для Эбби другой подарок. Ведь слова Бена о кольце могли бы привести всех в замешательство: раз он так сказал, значит, он видел его у меня на руке».

— Да это не настоящий жемчуг, — объяснила она. — Я купила его в одном нью-йоркском магазине. Всего за пять долларов. Чарли сразу сказал, что оно выглядит дешевой подделкой, но я настолько не разбиралась в жемчуге, что мне оно показалось настоящим.

— Очень хорошая подделка, — заметил Бен. — Я не специалист по ювелирным изделиям, но когда увидел кольцо в первый раз, то подумал, что и платина, и бриллианты настоящие, а сама жемчужина может стоить тысячу долларов.

Эбби продолжала играть своим браслетом.

— С ума сойти! — повторила она свое любимое восклицание. — А почему ты его не носишь, Беллилия?

— Мой муж не одобряет украшения из поддельных камней, — ответила Беллилия без какого бы то ни было смущения, просто сообщая факт.

— Я очень сожалею, что обратил внимание на кольцо в тот вечер, — сказал Бен. — Если бы я так не восторгался им, Чарли мог бы вообще его не заметить.

— Не заметить черный жемчуг! — возмутилась Эбби, словно речь шла о смертном грехе.

Чарли все время молчал, желая, чтобы этот разговор скорее прекратился.

— Я уверена, что заметил бы, — сказала Беллилия. — Не мог не заметить: это было бы слишком непохоже на него. Но он не хотел обижать меня, критиковать мой вкус, поэтому сдерживался и не высказывал свое мнение, хотя кольцо ему явно не нравилось.

Чарли вздохнул.

— Мое чуткое ухо улавливает обертоны домашней ссоры, — объявила Эбби.

— Да мы с Чарли вообще никогда не ссоримся, правда ведь, дорогой?

И Эллен снова почувствовала, что под сладкой начинкой пирог кислый. Она ощущала это всегда, когда люди становились слишком ласковыми и употребляли слишком много нежных слов.

Ханна принесла ростбиф, йоркширский пудинг и разного рода гарниры. Чарли лишь прикоснулся к еде и чуть-чуть пригубил бургундское. В голове начало стучать. «Нервы, — сказал он себе с упреком. — Нервы и ничего более». Вместо круглого стола, заставленного не такими уж красивыми блюдами и тарелками из буфета миссис Беннет, он видел квадратный стол в таверне «Джеффни» и снова Бена, хозяина застолья. Картина, сложившаяся в голове Чарли, напоминала одну из импрессионистских работ — острые углы и дисгармония, сияющая скатерть и длинные горлышки бутылок рейнского вина, рука Беллилии, протянутая через весь стол к блюду с омарами, и долька лимона в смуглой руке Бена, который наклоняется над столом, чтобы рассмотреть черную жемчужину в кольце Беллилии. Обычно наблюдательный, Чарли мог бы поклясться, что никогда до того вечера не замечал у нее этого кольца, но Беллилия уверяла, что носит его уже целую неделю. Сейчас Чарли восстанавливал в памяти ту сцену, анализировал свои эмоции и проклинал себя за вспышку ревности, охватившую его, когда он увидел руку своей жены в руках Бена.

— Какой же ты педант и деспот, Чарли, — сказала Эбби, не ведая, что сыплет ему соль на рану. — И так похож на мою тетю Гарриет. Я как сейчас слышу слова твоей матери: «Мне не нравится видеть у членов моей семьи искусственные драгоценности».

Цитата была абсолютно точной. Эта фраза в полной мере демонстрировала то свойство характера покойной миссис Хорст, которое делало ее такой занудной.

— Ладно, признаю, я педант. Признаю и приношу извинения.

— Но ты прав, — заметила Эллен. — Я тоже ненавижу подделки, в чем бы то ни было.

— Конечно, он прав, — признала Беллилия. — И у каждого человека есть такое право. А у Чарли вкус настолько лучше моего, что мне всегда было не по себе, если я надевала то, что ему не нравилось.

— Браво! — воскликнула Эбби. — Слова настоящей женщины. — И, обернувшись к Эллен, добавила: — Насколько же приятнее их слышать, чем все твои феминистские рассуждения.

— Моя жена — необычная женщина, — не удержался Чарли. — Вместо того чтобы обидеться на меня, как сделали бы большинство жен, она отдала это кольцо.

— Отдала? Не может быть! — изумилась Эбби.

Бен нахмурился.

— Именно так и сделала, потому что оно мне не понравилось, — подтвердил Чарли.

Беллилия скромно опустила глаза.

— А я бы никогда не отдала, — заявила Эбби. — Наверное, в этом и есть разница между умной супругой и такой глупой, как я. Если когда-нибудь снова выйду замуж, буду приходить к тебе за советами, Беллилия.

— Сделай милость, Эбби, — сказала Беллилия, поправляя свои кружева. На ее правой руке сияло золотое кольцо с гранатами — рождественский подарок Чарли.

На десерт был торт из слоеного теста с заварным кремом. Чарли не получил ни крошки. Ханна принесла ему только заварной крем. Конечно, это было распоряжение Беллилии. Она узнала от Мэри, что будет подано к столу, и попросила ее сообщить Ханне, что можно подавать мистеру Хорсту, а что нельзя.

Он съел несколько ложечек крема и почувствовал себя еще хуже. Боль в голове становилась все сильнее. Когда Ханна обносила гостей сырами, он взял кусочек и положил себе на тарелку. Беллилия покачала головой:

— Только не горгонзол,[5] Чарли.

Произнесла она это полушепотом, но все услышали и расхохотались. Позже, когда Чарли внезапно заболел, они вспомнили ее озабоченность.

Закончилось все довольно рано. Вечер получился не очень удачным. Было слишком много тяжелой еды, а гости оказались довольно скучными. Чарли с Беллилией ушли в половине одиннадцатого. И хорошо, что они не задержались. Иначе приступ у Чарли произошел бы еще в доме Бена, и можно себе представить, какая бы началась суматоха.

Это случилось минут через десять после того, как они пришли домой. Беллилия первой поднялась по лестнице в спальню, так как Чарли никогда не ложился спать, не проверив все замки и не бросив последний взгляд на пепел в камине. Когда он вошел в спальню, она стояла перед зеркалом в своем шелковом корсете. Чарли считал корсет самым соблазнительным одеянием, которое он когда-либо видел, ну а когда видел его на Беллилии, у него сразу же возникало желание заняться с ней любовью.

Она увидела его лицо в кривом зеркале и, резко обернувшись, воскликнула:

— О, Чарли, любимый, что с тобой? Тебе плохо?

— Вовсе нет, — ответил он.

— Но тебе было плохо у Бена, я это видела. Потому и предложила вернуться домой. Ты выглядишь ужасно.

Существо, уставившееся на Чарли из кривого зеркала, выглядело действительно ужасно: опухшие глаза, бесцветные губы и бледно-зеленое лицо. Но Чарли был полон решимости не болеть, поэтому расправил плечи и начал быстро раздеваться.

Беллилия стала готовить ему болеутоляющее средство. Когда она сыпала порошок из голубого пакета в стакан с теплой водой, руки у нее дрожали.

— Пей быстро, и ты не почувствуешь неприятного вкуса, — как всегда посоветовала она. Пока он пил вспенившуюся жидкость, она внимательно за ним наблюдала. — Ну как? Чувствуешь себя лучше, солнышко мое?

В этот момент Чарли действительно почувствовал себя лучше. Он сидел и смотрел, как Беллилия расстегивает завязки на корсете.

— Если бы ты не была моей женой, я бы сказал, что корсет слишком сильно затянут.

Она надула губы:

— Если ты так считаешь, я вообще его никогда больше не надену.

— Ну не будь такой обидчивой, Белли. Я ведь хотел сделать комплимент. Женщина, у которой было два мужа, должна знать, что мужскому глазу дорог даже намек на предстоящее, на то, что он сможет увидеть. Как там выразился Геррик:[6]«Милый беспорядок в одеянии разжигает огонь в…»

Это было все, что он вспомнил из Геррика. Беллилия, которая пошла в ванную за своим халатом, услышала, как он поперхнулся на последнем слове. Она быстро обернулась и увидела, что у него началась рвота. Скрючившись, он сначала держался за заднюю спинку кровати, потом с трудом выпрямился и вдруг грохнулся на пол.

Несколько минут он вообще не шевелился. Беллилия стояла у двери в ванную, крепко вцепившись в круглую ручку. Чарли лежал на розовом ковре белый как мел, будто уже умер и замолчал навсегда. С трудом разжав пальцы, его жена отпустила ручку двери и медленно двинулась к нему. Колени у нее так дрожали, что казалось, будто по комнате идет пьяная женщина, а когда она наклонилась над ним и взяла руку Чарли, чтобы нащупать пульс, она так и не смогла его обнаружить, потому что собственная рука не слушалась.

На следующее утро Мэри встала раньше обычного. Ей не терпелось позвонить Ханне до того, как проснутся Хорсты и мистер Чейни.

— Хочешь знать, что случилось? — спросила она, когда набралась смелости воспользоваться хозяйским телефоном.

— Хен Блэкмен опять что-нибудь выкинул? — попробовала догадаться Ханна. Хен Блэкмен был приятелем Мэри.

А Мэри просто сгорала от нетерпения поскорее выложить новости, поэтому не стала дразнить Ханну, оттягивая время.

— Мистер Хорст страшно болен. Чуть не отдал концы прошлой ночью. Когда я вернулась с танцев, там уже был доктор.

— Мистер Хорст? Он ведь был здесь на ужине. А что с ним случилось?

— Отравился.

— Не может быть! Отравился? Чем же?

— Что-то такое съел, — сказала Мэри.

Ханна подала эту новость Бену Чейни вместе с завтраком:

— Ничего такого он не мог съесть. Ведь никто, кроме него, не заболел! А Мэри представляет все так, будто что-то было в моих блюдах, но я скажу вам…

Прежде чем она успела договорить, Бен Чейни был уже в своей студии у телефона. Он даже захлопнул за собой дверь, давая понять Ханне, что не хочет ее присутствия во время своего разговора. Сначала он пытался связаться с доктором Мейерсом, но ему ответили, что доктор выехал по вызову и связаться с ним пока невозможно, тогда Бен позвонил на междугородную станцию и попросил оператора сделать два звонка: один в Нью-Йорк, другой в Сент-Пол, после чего сбросил свой рабочий халат, надел твидовый пиджак, накинул пальто, схватил шляпу и выскочил из дому до того, как Ханна успела спросить, вернется ли он к обеду.

Бен не стал звонить в дверь Хорстов, а обошел дом и постучал Мэри в кухонное окно. Она побежала открывать дверь, приглаживая по дороге волосы и вытирая руки о фартук.

— Я не хотел звонить, чтобы не разбудить мистера Хорста, если он спит. Как он?

— Все еще спит.

Он задал ей массу самых разных вопросов, но Мэри не увидела в этом ничего странного. Жители маленьких городков не скрывают своего естественного интереса к делам соседей. Мэри пересказала ему с точностью до последнего слова все то, что она сообщила Ханне, то есть все, что ей было известно.

— Они вызвали опытную сиделку? А что посоветовал доктор?

По словам Мэри, доктор Мейерс объяснил ей вчера ночью, что миссис Хорст сама собирается ухаживать за больным мужем, поэтому все дела по дому Мэри должна взять на себя.

— Так хотела миссис Хорст, она не желает, чтобы кто-то чужой ухаживал за ним. А раз я буду отвечать за порядок в доме, она справится с работой сиделки. Лучше делать все самой. Так она считает.

Бен выглянул в окно. С сырой земли поднимался легкий туман. И тут вдруг Мэри испуганно вскрикнула и схватилась руками за сердце. Бен обернулся и увидел Беллилию, стоявшую в открытой двери на кухню. У него тоже от неожиданности екнуло сердце. Беллилия появилась так тихо и стояла так неподвижно, что казалось, будто из темноты коридора на свет вышло приведение.

Бен подошел к ней, взял за руку и поздоровался:

— Доброе утро, Беллилия. Как ты себя чувствуешь?

Она не ответила и продолжала стоять неподвижно, глядя куда-то вдаль, сквозь него, словно не замечала его присутствия. Она была до крайности возбуждена, губы шевелились, а глаза сузились до темных узких полосок.

— Миссис Хорст, что с вами? Я могу вам чем-то помочь? — обратилась к ней Мэри.

Беллилия подняла плечи, слегка повела ими, словно стряхивая наваждение и, улыбнувшись, поздоровалась с Мэри. Только потом посмотрела на свою руку, лежавшую в руке Бена. Она продолжала улыбаться, но уже как-то по-другому. Верхняя губа чуть-чуть опустилась, прикрыв зубы, а в глазах появилась настороженность.

— Доброе утро, Бен.

— Как Чарли? Если я хоть чем-то могу помочь, Беллилия, ты должна мне сказать. Я сделаю все.

— Хорошо иметь добрых друзей. В такие моменты это единственное… — она сделала паузу, подыскивая нужные слова, — что придает силы. О, Бен, если что случится с Чарли!..

— Он поправится, — ответил Бен.

Беллилия позволила ему отвести себя в кабинет, где он поставил для нее кресло у камина и разжег огонь. Она все еще была возбуждена. Ее острые розовые ноготки вцепились в кожу кресла.

— Как ты себя чувствуешь? — спросил Бен.

— Тот же вопрос задал мне Чарли, как только пришел в сознание вчера ночью. Как я себя чувствую? Можно подумать, что заболела я, а не он.

Беллилия снова стала самой собой: спокойной, собранной и ласковой — улыбка и ямочки на щеках.

Бен выбрал кресло напротив нее. Они долго сидели молча. Пошел дождь. Голые ветви деревьев качались от ветра, река сердито шумела. Бен перевел взгляд от мокрых окон к голубым языкам пламени в камине, где догорал уголь, а потом снова посмотрел на Беллилию.

Ее руки покоились на коленях. Казалось, она спит с открытыми глазами, будто предыдущие часы страшной напряженности и возбуждения отняли у нее все силы.

Послышались шаги, и в комнату вошла Мэри. Беллилия посмотрела на нее невидящим взглядом. Мэри задрожала и неуверенным тоном произнесла:

— Миссис Хорст…

Беллилия наклонилась вперед, глаза ее расширились, а руки снова сжались.

— Что с мистером Хорстом? Как он? С ним ничего не произошло?

На все вопросы Мэри отрицательно качала головой. Она сообщила, что звонила мисс Уокер, которая узнала про болезнь мистера Хорста и спросила, не может ли она чем-либо помочь.

— Спасибо, Мэри, — прошептала Беллилия, отпуская девушку. Сжав руки, она смотрела на огонь в камине, словно осталась в комнате одна.

Прошло несколько минут, и у входной двери раздался звонок. Бен бросился открывать. Вошел доктор Мейерс. Снимая галоши, он спросил:

— Ну, как мой пациент? — и только тут заметил Бена. — Моя жена сказала, что вы звонили сегодня утром и хотите со мной поговорить.

— После того, как вы осмотрите Чарли.

Беллилия поднялась наверх вместе с доктором. А Бен взял с полки Нешнл джиографик и стал рассматривать карту Кавказа. Мэри вошла в кабинет с влажной тряпкой в руках и спросила Бена, не помешает ли она ему, если начнет вытирать пыль. Он ничего не ответил, тогда Мэри тихонько перешла в гостиную и стала так осторожно протирать мебель, словно находилась в палате, полной больных. Наконец сверху спустилась Беллилия. Глаза были влажны и сверкали. Она высморкалась в носовой платок, пахший цветочными духами.

— Доктор что-то очень долго находится там, — заметил Бен.

— Да. Он хотел выяснить, чем питался Чарли в течение последнего месяца. Ты ведь знаешь Чарли. Он даже не помнит, что ел вчера, а уж тем более позавчера, и никогда не вспомнит, что ел на обед.

Она уже переоделась в бордовое шерстяное платье с черным бархатным поясом, а волосы повязала бордовой лентой. Кукольные губки выглядели как красные вишни.

— Ты и сама заболеешь, если будешь так переживать, — сказал Бен. — Если это пищевое отравление, как предполагает доктор, Чарли через несколько дней встанет на ноги.

Она снова села в кресло перед камином. Однако огонь, судя по всему, так и не смог ее согреть: она все время потирала руки и дрожала.

— Мне никогда в жизни не везло, — вздохнула она, и ветер отозвался эхом на ее вздох.

Когда доктор спустился вниз, Беллилия тем не менее легко вскочила с кресла:

— Как он?

— Немного лучше. Пульс замедленный, но в пределах нормы. Вам придется несколько дней держать его в постели и кормить очень осторожно. Его организм получил сильную встряску.

Беллилия согласно кивнула.

— Чарли сказал мне, что вчера вечером вы дали ему какой-то порошок. Почему вы мне об этом не сообщили? — спросил доктор.

— Всего лишь немного бромида, — ответила Беллилия. — Это не могло принести ему никакого вреда.

Бен стоял не двигаясь, словно оцепенел, только его глаза искали встречи с глазами доктора. Потом он перевел взгляд на Беллилию.

— Что за бромид? — спросил доктор Мейерс.

— Его прописал известный специалист в Сан-Франциско для старой больной леди, у которой я была компаньонкой.

— И вы дали его Чарли?

Она кивнула.

— Разве вы не знаете, как опасно давать кому-нибудь лекарство, прописанное для другого больного?

— Но в нем не было ничего опасного. Я часто принимала его сама, когда болел желудок. И мне становилось легче.

— Я бы хотел посмотреть на этот бромид, — сказал доктор.

Беллилия вышла из комнаты. Мужчины молча смотрели ей вслед.

— Значит, вы считаете, доктор, что причиной болезни мистера Хорста было пищевое отравление?

В тоне, которым был задан этот вопрос, доктор Мейерс почувствовал вызов, а исходил он от человека не только чужого данной семье, но и вообще мало кому известного в городе. Поэтому доктор сначала наклонился, чтоб завязать шнурок на ботинке, после чего сказал:

— Я слышал, он прошлым вечером ужинал в вашем доме, мистер Чейни.

— В моем доме вчера ужинало несколько человек. Все ели одно и то же. И никто при этом не пострадал.

— Миссис Хорст говорит, что ему подавали особый десерт, какой-то крем. Остальные ели торт. Что было в этом креме?

Бен пожал плечами:

— Это вам может сказать моя служанка Ханна Фрост. Но я не думаю, чтобы такая простая вещь, как крем, могла вызвать отравление. Кроме того, остатки можно, наверное, найти в посуде, если вы захотите сделать анализ.

Доктор снял с вешалки свое пальто. Стоя спиной к Бену, он спросил:

— Именно ради этого вы хотели со мной встретиться, мистер Чейни? Из-за того, что один из ваших гостей чем-то отравился за столом? Когда я все выясню, я дам вам знать, — добавил доктор, после чего стал обматывать свою шею длинным вязанным шарфом.

— А вы не считаете, что около Чарли должна быть опытная медсестра? — спросил Бен.

Доктор резко обернулся. Поскольку именно это он и предложил с самого начала, а потом позволил Беллилии уговорить себя, вопрос Бена вывел его из себя.

— Почему вы всем этим интересуетесь, мистер Чейни?

— Как друг, я хочу, чтобы все, что только можно сделать для Чарли, было сделано. И, кроме того… — Бен подошел поближе к доктору, — нам надо думать и о здоровье миссис Хорст. Вы считаете, у нее хватит сил ухаживать за мужем… в ее положении?

Беллилия сбежала со ступенек лестницы, бросилась к доктору и схватила его за руку:

— У меня будет ребенок.

— Вот оно что! А я все думал, почему вы так прибавляете в весе. Вам лучше прийти ко мне для осмотра в ближайшие дни.

— Я себя очень хорошо чувствую, просто превосходно, — заявила Беллилия. После чего вручила доктору коробку, наполненную пакетиками с порошком. — Вот здесь это лекарство. Я его заказала в аптеке Лавмена. Мистер Лавмен все о нем знает.

Доктор положил коробку в карман пальто.

— Чарли выглядит хорошо, миссис Хорст. Пусть он отдыхает и соблюдает диету. Я завтра заеду к вам. — Он открыл дверь, и на всех хлынул поток холодного воздуха. — До свидания, мистер Чейни, — попрощался доктор и захлопнул за собой дверь.

Беллилия стояла, держась рукой за перила лестницы, и смотрела ему вслед. Дождь стучал в печальном ритме по крыше дома, а прохладу в холле не могли одолеть даже потоки теплого воздуха, распространявшегося по дому от паровых батарей. Беллилию била нервная дрожь, но когда она заметила пристальный взгляд Бена, то распрямила плечи, повернулась и пошла наверх в спальню.

Эллен напечатала на машинке «Оливер» со сломанной буквой «д» заголовок: «Внезапная болезнь мистера Чарльза Хорста». Руки работали неуверенно, и опечаток она сделала больше, чем обычно. Жена доктора Мейерса заверила ее, что Чарли вне опасности, а Мэри сказала, что он спокойно отдыхает. «Мистер Хорст в августе прошлого года женился на миссис Беллилии Кошрэн, вдове покойного Рауля Кошрэна, выдающегося художника Нового Орлеана». Рабочий стол Эллен стоял среди других старых, обшарпанных останков конторской мебели в полуподвальном помещении с цементным полом, оштукатуренными стенами и оглушающим эхом уличного шума. «Они познакомились в Колорадо-Спрингс, куда мистер Хорст уехал после смерти своей матери миссис Гарриет Филбрик Хорст, одной из наших самых уважаемых горожанок».

В пять минут первого она закрыла пишущую машинку и ушла из редакции. По городу ходили слухи, что из Нью-Йорка приезжает мадам Шуман-Хайнк, чтобы навестить семью музыкантов, купивших недавно дом в пригороде. Редакция находилась всего в трех кварталах от железнодорожной станции, но дождь лил с такой силой, что Эллен пришлось сесть в трамвай. Ветер вырывал зонтик из рук. Женские юбки вздымались до колен, но уличные бездельники, которые обычно болтаются у перекрестков, надеясь поймать взглядом черные полосатые чулки, попрятались в забегаловках или в бильярдных.

На станции стоял запах резины и мокрой шерсти. Эллен дожидалась поезда у залитого дождем окна, наблюдая за пассажирами, выходящими из нью-йоркского поезда. Среди них не было никого, кто хотя бы отдаленно напоминал мадам Шуман-Хайнк. И тут она увидела Бена Чейни, быстро шагающего по мокрой платформе, и подумала, а не попросить ли его отвезти ее домой. Но когда Эллен обнаружила, что он встречает какую-то женщину, настроение у нее упало, и она отодвинулась в тень, чтобы он не заметил ее, когда будет проходить со своей дамой через помещение станции.

Под сильным дождем она добежала до трамвая. Десятиминутный маршрут казался нескончаемым. Обед был еще хуже. Родители Эллен, бывшие преподаватели школы, не терпели никаких сплетен за столом. Поэтому, как только позволили правила приличия, она попросила Эбби подняться с ней наверх. Закрыв дверь своей спальни, она тут же начала со всеми подробностями описывать сцену на железнодорожной станции. На Эбби это произвело сильное впечатление.

— Если бы ты к нему обратилась, он, возможно, представил бы тебя своей дорогой крестной матери или одинокой тетушке.

— Она была немолода, но совсем не походила на тетушку. И они были поглощены разговором, казалось, их объединяет какой-то общий горячий интерес к чему-то особенному.

— Но ты ведь сказала, что она выглядела старовато…

— Нет, их разговор не выглядел романтичным. Просто они оба были чем-то взбудоражены.

Эбби докуривала свою сигарету и размышляла над убогим видом спальни Эллен. Когда они еще были школьницами и Эбби приходила сюда делиться с Эллен своими секретами, белая железная кровать стояла в том же углу, комод и столик в стиле Морриса[7] были накрыты теми же самыми длинными дорожками с такими же рисунками. А на стене висели выцветшие фотографии Парфенона, Форума и микеланджеловского Давида.

— Как ты думаешь, он знал Беллилию до того, как приехал сюда? — спросила Эллен.

— Какая же ты подозрительная! — возмутилась Эбби. — Никогда не слышала ничего более глупого. С чего ты это взяла?

— Он ведь никем другим не интересуется, только Беллилией. Ты не заметила, как он всегда на нее смотрит?

Эбби размяла окурок в блюдечке, которое для этой цели тайком принесла наверх, а чтобы избавиться от запаха табачного дыма, открыла окно.

— Тогда зачем ему свидания с другими женщинами? Чаепития с Люси Джонсон? Зачем ему видеться с тобой и даже с Мэри?

— Чтобы замаскировать свой подлинный интерес.

— Ну и дикое же у тебя воображение. Может, тебе заняться писанием готических романов?

— Я по природе своей не подозрительна, — заметила Эллен. — Сначала я думала, что все эти идеи приходят мне в голову из-за ревности к Беллилии. — Произнести такое стоило Эллен большого труда, но она решила быть до конца откровенной и продолжила: — Ты знаешь, я старалась относиться к Беллилии по-дружески, верить ей. И мне бы это удалось, если бы не эта ее афера с Чейни.

Эбби подошла ближе к батарее, чтобы согреться. Юбка наполнилась горячим воздухом и раздулась, словно кринолин.

— Ты выбрала сильное слово. Ты действительно в это веришь?

— Я не настолько опустилась. — Глаза Эллен были направлены на фотоснимок в рамке. На нем был Чарли в теннисном костюме, с ракеткой в руке и с растрепанными волосами.

— У меня есть одно предположение, — сказала Эбби. — Наверное, Чейни влюблен в нее. Но ты не можешь винить в этом Беллилию. Она из той породы женщин, за которых мужчины идут на смерть. — Эбби отошла от батареи, и юбка снова упала мягкими складками.

— Идут на смерть? Очень романтично, ничего не скажешь.

— Ну, я несколько преувеличила. Я имела в виду то, что Беллилия просто создана для мужчин, она обожает их, и мужчины это чувствуют, поэтому и влюбляются. Тем не менее она существует только для своего мужа, вся ее жизнь словно оболочка вокруг него. Без мужа она не может жить.

— А мы можем, как я полагаю?

— К несчастью, — вздохнула Эбби. — И ты, и я слишком независимы. Ты сама зарабатываешь себе на жизнь, и тебе это доставляет удовольствие. У меня есть доходы, и я живу одна как хочу. Мужчины для нас не лорды и не хозяева. И это им не нравится. Они нас недолюбливают.

— Ну и пусть, — сердито произнесла Эллен. Взяв одну из сигарет Эбби, она поднесла к ней зажженную спичку и затянулась.

Эбби наблюдала за ней с веселым блеском в глазах. Заскрипела лестница, но Эллен не вынула сигарету изо рта.

— Браво, — шепнула Эбби.

— Мне больше нравятся сигареты без запаха духов.

— Нам приходится быть женственными.

— А зачем этот компромисс? Или ты куришь, или не куришь.

Эбби рассмеялась. Кто-то прошел по коридору мимо их двери. Скорее всего это была мама Эллен. Если бы она вошла, Эллен так бы и осталась с сигаретой во рту, будто курить для нее самое привычное дело. Сигарета была не столько символом нарушения правил приличия, сколько доказательством того, что она независима и свободна.

Когда Эллен переодевалась, чтобы вернуться в редакцию, она решила больше не думать о Чарли и избавиться от вещей, напоминающих о ее несчастной любви, до отказа переполнивших ее комнату. Не считая фотоснимка Чарли в теннисном костюме, там были старые котильонные бантики, ленточки, выцветшие программки праздничных балов и всевозможные подарки, которые он ей вручал, начиная с экземпляра «Элси Динсмор», принесенного им на день рождения, когда ей исполнилось девять лет.

Чарли уже не испытывал боли и чувствовал себя вполне прилично, поэтому его больше беспокоили переживания Беллилии, чем собственное состояние. Шутка, которую сыграла с ней судьба, была весьма дурного вкуса, решил Чарли.

«Разве это не ужасно, что женщина, неожиданно потеряв первого мужа, видит почти предсмертную агонию второго?» — думал он.

— Ты уверена, любимая, что хорошо себя чувствуешь? — в двадцатый раз спрашивал он жену. — Ты все еще бледная. Какой же я негодяй! Как можно было доставлять тебе столько волнений?

— Не говори глупостей, Чарли. Это была не твоя вина.

— А чья же? Ты, случайно, не берешь вину на себя?

Глаза Беллилии смотрели куда-то в пустоту. Она стояла в ногах его кровати, вцепившись руками в спинку.

— Я был беспечен, — продолжал Чарли. — Работал слишком много, слишком веселился на праздниках, мало отдыхал и не обращал внимания на то, как и чем питаюсь. И вообще был эгоистом. А теперь ради тебя, любимая, я должен стать более осторожным и внимательным.

Глаза Беллилии наполнились слезами, и она вытерла их кулачками. В этом ее движении Чарли увидел боль и детскую беспомощность. Он был потрясен до глубины души.

— Подойди ко мне, Белли.

Постояв немного на месте, она сделала первый нерешительный шаг.

— Господи! Ты что, боишься меня? — поддразнил ее Чарли.

Когда Беллилия наконец подошла к нему, он взял ее за руку и почувствовал себя гораздо ближе, чем когда-либо, к ее тонкой душе, как будто проник взглядом сквозь стену из плоти и костей; как будто нет больше никакого Кошрэна, никакого прошлого без его, Чарли, участия; нет этого отрешенного, ничего не выражающего взгляда, который защищает ее от чужого любопытства. Она сжимала его руку и смотрела ему в глаза — смотрела так, что Чарли подумал: она, наверное, тоже пытается найти ту часть его личности, которая ей не известна.

Звонок в дверь заставил ее вздрогнуть и закрыть глаза, а когда она услышала голос доктора Мейерса, ноздри у нее дрогнули, щеки побледнели, ею овладел страх, если не сказать ужас. Она присела на край постели и ухватилась за стойку, чтобы не упасть.

— Мэри, ты будешь нести ответственность за состояние здоровья миссис Хорст, — услышали они голос доктора. — Она неважно себя чувствует, и я не хочу, чтобы она возилась на кухне. Ты должна сама все готовить и не принимать от нее никакой помощи.

— Слушаюсь, сэр. — В голосе Мэри прозвучало чувство гордости.

— Мистер Хорст уже обедал?

— Да, сэр, миссис Хорст сделала ему овсяную кашу, как вы ей сказали.

Доктор тяжелой поступью стал подниматься по лестнице.

— Ну как ты там, Чарли? — спросил он с порога.

— Чувствую себя прекрасно, — отозвался Чарли.

Войдя в спальню, доктор посмотрел на пустую тарелку:

— Обед прошел благополучно? Боли не было? Тошноты?

— Почему вы вернулись? — нетвердым голосом спросила Беллилия. — Вы же сказали, что придете только завтра. Что-нибудь обнаружили?.. У Чарли?

Отвечая ей, доктор смотрел только на Чарли и словно не желал вступать с ней в разговор.

— Я вернулся сообщить, что изменил свое решение о медсестре. Я уже позвонил в регистратуру, и они пришлют сиделку во второй половине дня.

Беллилия встала. Ее юбка зацепилась за спинку кровати, и она дернула ее таким резким движением, что Чарли на минуту показалось, что перед ним другая женщина.

— Но ведь вы сказали, что я сама могу за ним ухаживать. Почему вы передумали? — Она с нетерпением ждала от доктора ответа.

Его молчание усилило тревогу Беллилии. Чарли видел, как поднимается и опускается ее грудь и как часто она облизывает сухие губы.

— Пожалуйста, скажите мне правду, — вежливо попросила она.

— Я больше беспокоюсь о вас, чем о Чарли, миссис Хорст. Когда я сказал, что вам здесь не нужна медсестра, я не знал о вашем состоянии. Вы испытали шок, и я не хочу никаких дурных последствий.

— То есть все оказалось хуже, чем вы мне сказали, поэтому вы считаете, что я не смогу должным образом ухаживать за своим мужем.

— Я боюсь, что вы будете слишком хорошо за ним ухаживать во вред самой себе.

— Так вы знаете наш секрет, — догадался Чарли. — Когда моя жена сообщила вам об этом?

— Сегодня утром, — опередила доктора Беллилия.

Доктор стал настаивать, чтобы она спустилась вниз и как следует пообедала.

— Я не одобряю этих дамских привычек схватить кусок здесь, кусок там, где-то что-то глотнуть — и все в неопределенное время. Вам, миссис Хорст, нужно хорошо питаться. Есть за двоих, не так ли? Идите вниз, а я посижу здесь, в компании с Чарли, пока вы не вернетесь.

Доктор уселся в кресло-качалку и положил ногу на ногу. Беллилия тянула с уходом. Было ясно, ей не хотелось пропустить ничего из того, что доктор мог сказать Чарли. Но муж встал на сторону доктора и тоже попросил ее пойти и пообедать. Она ушла, оставив в воздухе аромат своих духов.

— Не возражаешь? — спросил доктор Мейерс, доставая тонкую сигару. Золотые щипчики — подарок какого-то пациента — висели на золотой цепочке вместе с его масонской медалью. Когда он выпустил колечко дыма, запах духов Беллилии исчез.

Доктор разглядывал сигару, руку, державшую ее, смотрел на узоры ковра и на узкие носки своих ботинок. Такое его отстраненное спокойствие встревожило Чарли. Когда у доктора Мейерса были хорошие новости, он просто танцевал вокруг и говорил с такой скоростью, что все слова чуть ли не сливались в одно. Что означает это долгое разглядывание сигары и ковра? Чарли сразу заподозрил худшее: смертельную болезнь, долгие месяцы мучений, безысходную борьбу с болью. Рак? Или сердце?

Доктор Мейерс наконец заговорил. Сухим голосом, с трудом подбирая слова, он сказал:

— Медсестра прибудет сюда после обеда. И я не хочу, чтобы ты ел или пил что-либо, даже глоток воды, до ее прихода. Примешь лишь то, что подаст тебе она.

— Это почему?

Доктор не отвечал, ожидая, пока до Чарли дойдет полный смысл его предупреждения.

— Почему?! В чем дело?

Доктор прочистил горло.

— Просто меня беспокоит одна мысль.

— Вы с ума сошли?

— Возможно, я глупый, вздорный старик. Наверное, мне пора передать свое дело какому-нибудь молодому врачу. Но все-таки, Чарли, дай мне хотя бы пару дней для проведения полного анализа. К сожалению, твои экскременты были выброшены до того, как я прибыл сюда, но после того, как я выкачал из твоего живота то, что там оставалось…

— Что вы имеете в виду?! — закричал Чарли.

— Ничего. Успокойся. Нам придется пару дней подождать. Я послал все в Нью-Йорк. Мне не нравится здешняя лаборатория. И вообще, здесь слишком много сплетен. У всех, кто работает в больнице, есть близкие друзья в городе, поэтому ничего нельзя утаить ни о больных, ни о болезнях. Делай то, что я тебе сказал, Чарли, и обещай мне не брать в рот ни крошки сверх того, что даст тебе медсестра.

Чарли страшно разозлился и едва не выскочил из постели.

— Залезай обратно под одеяло и успокойся. Может, мысль моя действительно глупая, но я хочу уберечь тебя от случайностей. А пока не беспокойся и выброси из головы дурные мысли.

— Как я могу удержаться от этого после ваших абсурдных инсинуаций? Я буду есть, черт возьми, все, что захочу. А если вы не возьмете свои слова обратно, я подам на вас в суд за плохое лечение. Или за клевету. И я это сделаю, будь я проклят!

— Конечно сделаешь, но только не ешь ничего, кроме того, что принесет тебе медсестра. Ясно?

— Вы старый маразматик и болван.

Доктор Мейерс давно не стряхивал свою сигару, и пепел ее наконец осыпался на лацкан пиджака. Он аккуратно стряхнул его в ладонь и стал оглядываться в поисках мусорной корзины.

— Почему у тебя здесь нет пепельницы?

— Вы только что нанесли моей жене гнусное оскорбление, — официально заявил Чарли. Он неожиданно обрел спокойствие, краска гнева сошла с его лица, и теперь оно было цвета сальной свечи. — Я вам этого никогда не прощу.

— И не надо, — сказал доктор. — Я бы тоже не простил. Но на твоем месте я бы не дал заморочить себе голову и следовал бы рекомендациям врача.

— Будьте вы прокляты!

Доктор не обижался ни на ругательные слова, ни на проклятия. Он хорошо понимал Чарли и даже радовался его ярости. Это свидетельствовало о том, что пациент находится на пути к выздоровлению. Тем не менее он продолжал уговаривать его сохранять спокойствие во избежание повышения кровяного давления.

— Тогда выслушайте меня, — попросил Чарли, стараясь быть хладнокровным и надеясь, что его собственный здравый смысл склонит старика к более разумной точке зрения. — У меня последнее время очень часто бывало несварение желудка. Я сказал вам об этом еще сегодня утром.

— Но ты не сказал, как давно с тобой это происходит. Когда ты впервые это обнаружил?

— После того, как мы кончили перестраивать дом. Я слишком много работал. С утра дом, потом магазины на Мейпл-авеню, потом работа в Бриджпорте.

— Началось все в октябре, так ведь? — Доктор потянул себя за бороду.

— Ну и что?

— Не заводись снова, Чарли. Сохраняй спокойствие. Как только ты встанешь на ноги, я проведу полное обследование, полное — от головы до пят. Только выполни одну мою прихоть: не бери в рот ничего, кроме того, что даст медсестра.

— Сначала я увижу вас в аду.

— Очень хорошо. Это будет на твоей совести.

Воцарившееся после такой перепалки молчание было скорее похоже на прекращение военных действий, чем на объявление мира. Чарли очень сожалел, что потерял самообладание. Когда он первый раз взорвался, то вел себя так, словно всерьез воспринял подозрение доктора. Почему?

В комнате снова запахло духами. Чарли поднял глаза и увидел у постели Беллилию, счастливую и прелестную. Горячий обед восстановил краски на ее лице. Она снова улыбалась, показывая ямочки на щеках, и всем своим видом, ароматом и шуршанием юбки полностью изменила атмосферу в комнате.

— Я была так обижена, когда вы отослали меня вниз, — призналась она доктору веселым, легким тоном. — Думала, вы хотите избавиться от меня и сказать Чарли что-то такое, чего мне не надо было слышать из-за моего теперешнего положения. Но когда вы стали орать друг на друга, я поняла, что все в порядке. Чарли никогда не поднял бы голос, если бы вы сообщили ему плохие новости. О чем вы спорили? Снова о политике?

— Да, — сразу же ответил Чарли и повернулся к доктору: — Там, откуда родом моя жена, нет никакого греха быть демократом. Она привыкла к вашим партийным братьям, доктор.

Беллилия засмеялась:

— Ты же знаешь, дорогой, что я в этом совершенно не разбираюсь. Пока ты чувствуешь себя достаточно хорошо, чтобы пускаться в дискуссии, мне абсолютно все равно, за кого ты голосуешь.

— Подойди поближе, дорогая, — попросил Чарли. Он хотел почувствовать ее рядом с собой, ему нужна была уверенность в ее преданности и обаянии; он надеялся продемонстрировать этому старому дураку доктору свое неповиновение, свою независимость.

Глаза Чарли засияли, рот расплылся в улыбке. То, что увидел перед собой доктор Мейерс, было демонстрацией полного доверия. Никакие словесные декларации не смогли бы выразить это более ясно. Получилась очаровательная картинка: муж и жена держатся за руки, с нежностью смотрят в глаза друг другу и с гордостью выставляют свою любовь напоказ.

Доктор встал и пошел к найденной им мусорной корзинке. Выбросив пепел от сигары, он вернулся к креслу, сел и снова закурил, тихо раскачиваясь в нем, пока не раздался звонок в дверь и к ним наверх не поднялась Мэри с сообщением, что приехала сиделка.

3

К утру гроза прекратилась. Чарли лежал в широкой кровати и очень хотел, чтобы жена была рядом, но Беллилия перебралась в его старую комнату. На этом настояла сиделка.

С того момента, как она вчера прибыла в дом, получив инструкции от доктора Мейерса, и поменяла свое серое платье на белую в синюю полоску униформу, эта женщина взяла все хозяйство в доме в свои руки. Чарли и Беллилия возненавидели ее с первого взгляда. Тем не менее она навела на них такой страх, что они позволили ей командовать собой. Она использовала свое уродство, как другие женщины используют свою красоту. Если бы во время местной ярмарки устроили конкурс на звание самой некрасивой женщины, мисс Гордон получила бы первый приз по всем статьям. Из-под жирных, туго стянутых волос выпирал лоб. Между этой скалой и утесом челюсти лицо прогибалось внутрь наподобие суповой миски. Широкий нос был настолько плоским, что лишь слегка прикрывал эту впадину. Маленькая приземистая женщина с красными запястьями выражала кислое неодобрение всему и всем.

По ее приказу Чарли должен был спать один. Ночь была тихая. Он слышал только шум реки, но он к нему уже так привык, что мог от него полностью отключиться и все свое внимание сосредоточить на разных вздохах, скрипах и шуршаниях внутри дома. По привычке, да и по профессии, он мог точно определить, откуда исходит тот или иной звук. Он сразу же узнал жалобный стон пружин кровати, на которой в соседней комнате спала Беллилия.

Слегка заскрипел пол под легкими осторожными шагами. Чарли с надеждой повернул голову к двери. Шаги приближались. Сердце забилось в ожидании. Но темнота была такая непроницаемая, что при всем желании он не смог разглядеть, как открывается дверь. Зато сразу почувствовал знакомый запах духов.

И вдруг его оглушил голос, похожий на хриплое карканье:

— Это вы, миссис Хорст?

— Я только хотела взять стакан воды, — услышал он голос Беллилии. — И подумала, может, мистеру Хорсту тоже чего-нибудь нужно.

— Для этого я здесь и нахожусь, миссис Хорст.

— Да, я знаю, но все-таки беспокоюсь. Вы же знаете, что было прошлой ночью.

— Он спит, и на вашем месте я бы не стала его будить. Идите к себе и ложитесь в постель, миссис Хорст. Я сама принесу вам стакан воды.

Дверь закрылась, голоса смолкли. Ни пуховое одеяло, ни шерстяные пледы не могли согреть Чарли. Зачем он позволил сиделке прогнать свою жену? Неужели он, несмотря на все свои логические доводы, находится под влиянием предостережений доктора? «Нет! Нет!» — со злобой на самого себя метался он в кромешной темноте. И прошло немало времени, прежде чем он смог заснуть.

Утром, когда сиделка принесла ему тазик с водой и губкой для умывания, он сказал:

— Вы были очень добры, что позаботились о моей жене, мисс Гордон. Я слышал ваш разговор.

— Ей не следовало бродить по дому, особенно в ее положении. Она могла простудиться или наткнуться на что-нибудь в темноте и упасть.

Пока она умывала своего пациента, кожа на ее лице и руках от затраченных усилий и горячей воды стала совсем красной. Чарли еле вытерпел процедуру омовения и принял твердое решение избавиться от этой ведьмы, как только достаточно окрепнет, чтобы сразиться с доктором.

Но сейчас он не хотел выглядеть невежливым, поэтому решил завести с ней разговор.

— Вы ведь не местная, правда?

Она кивнула.

— Я это сразу понял. Видите ли, я живу здесь с детства и знаю почти всех в округе.

Эта информация ее совсем не заинтересовала, но Чарли храбро продолжал:

— А откуда вы прибыли?

— Из Ню-Ака. — Акцент делал ответ вполне убедительным.

— И давно вы здесь?

— Месяца два.

— А почему вы решили приехать именно сюда?

— Здесь не хуже, чем в любом другом месте.

Тут он услышал, что Беллилия ходит в соседней комнате, и громко позвал ее. Она тут же прибежала, не успев даже сунуть руки в рукава халата, наброшенного на плечи. Глаза еще были опухшими ото сна, а губы надуты, как у ребенка.

Пока они целовались, мисс Гордон холодно смотрела на них.

— Вам бы лучше надеть ваш халат, миссис Хорст. Простудитесь и заболеете.

— Сейчас, — послушно ответила Беллилия и сделала, как ей сказали.

Бдительность мисс Гордон превратила мужа и жену в тайных любовников, которые могли теперь поцеловаться и обнять друг друга лишь украдкой, воровато оглядываясь, и лишь в те моменты, когда сиделка уходила из спальни по сугубо личным нуждам (в чем она проявляла неслыханный самоконтроль) или когда она спускалась вниз на кухню, чтобы приготовить еду для своего пациента. Мисс Гордон не принимала помощи ни от кого из живущих в доме. Мэри терпела оскорбления по три раза на дню, а если Беллилия пыталась оказать хоть маленькую услугу Чарли, ее тут же официально отстраняли от всех дел.

— Вы должны соблюдать осторожность, миссис Хорст, особенно в вашем положении.

— Миллионы беременных женщин моют полы и делают все, что нужно, по дому, — протестовала Беллилия. — Я совершенно здорова, и нет никаких причин не давать мне наполнить термос.

Мисс Гордон отбирала у нее термос, опытными руками тщательно его промывала и лично наполняла водой. Не было никакой возможности нарушить ее преданность своему делу. Беллилия была не только потрясена этим, но и сильно озадачена. Мисс Гордон считала себя обязанной работать все двадцать четыре часа в сутки.

Для Чарли же было ясно, что медсестра выполняет совершенно определенные указания доктора Мейерса. Только она давала пациенту выпить лекарство или просто стакан воды. Чарли не возражал. Он не верил, что есть хоть какие-то основания соблюдать подобную осторожность, но боялся, что любой протест с его стороны приведет к плохому результату: Беллилия узнает о подозрениях доктора. А Чарли ее любил и не мог себе даже представить, что может произойти, если позволить ей узнать о безумной идее этого старого болвана, согласно которой Беллилия была едва ли не главной подозреваемой. В глазах Чарли его жена стала безвинной жертвой этого надуманного, нелепого предположения.

Конечно, Чарли не мог забыть о предупреждении доктора, но он нашел ему вполне удовлетворяющее его объяснение. Доктор Мейерс — некомпетентный врач. Поэтому, не найдя научного названия неожиданной болезни Чарли, он сочинил для себя оправдание. Аргументы старика были слабыми, неубедительными, ему не хватало даже воображения. И Чарли решил, что когда встанет на ноги, то обязательно обратится для проверки здоровья к какому-нибудь молодому лекарю.

На второй день болезни Чарли к ним приехал Бен Чейни и предложил Беллилии покатать ее на машине. Погода уже раскаялась в своем плохом поведении и теперь была теплой и сухой. Беллилия, естественно, отказалась оставить больного мужа одного. Разговор шел внизу, в холле. Мисс Гордон, которая слышала все, что говорилось и творилось в доме, подняла глаза от старого, заношенного носка, который она штопала спицами, и сказала Чарли, что ему следует заставить жену принять это предложение. Ради ее собственного здоровья, заявила сиделка, миссис Хорст должна каждый день, хотя бы час, дышать свежим воздухом.

С этого дня каждый раз после обеда Беллилия отправлялась на прогулку в машине Бена Чейни.

Накануне Нового года Чарли позволили встать с постели. Он чувствовал себя хорошо и даже выглядел лучше, чем до болезни. Он надел темные брюки и лиловую шелковую домашнюю куртку, а на шею повязал один из красивых шелковых шарфиков, подаренных ему женой на Рождество.

Тем не менее мисс Гордон не разрешала ему выйти из спальни.

— Без разрешения доктора вам нельзя выходить.

— Тогда позвоните ему и получите разрешение. А заодно спросите, какого дьявола он сегодня не пришел ко мне.

— Мне не нравится ваш грубый тон, мистер Хорст.

— Прошу прощения, мисс Гордон. Но скажите доктору, что я хочу его сегодня видеть.

— Мистер Хорст, доктор Мейерс сидит дома из-за простуды. Я звоню ему два раза в день и докладываю о состоянии вашего здоровья, а так как никаких изменений к худшему у вас не наблюдается, то для него нет никаких оснований идти на риск заболеть пневмонией или принести в этот дом инфекцию.

— Но я хочу его видеть.

— Я ему скажу, — ответила мисс Гордон и пошла звонить.

Доктор Мейерс посоветовал Чарли еще один день оставаться в своей спальне, ну а если завтра он почувствует себя лучше, то, так и быть, можно спуститься вниз, доктор разрешает.

— А он приедет сюда?

— Попытается приехать завтра.

— Старый притворщик, — пробормотал Чарли.

— Вы что-то сказали, мистер Хорст?

— Когда мисс Уокер и миссис Хоффман приедут, пусть поднимутся наверх.

— Я скажу Мэри. А сама прилягу и немного посплю.

Чарли опешил. Потакать своим желаниям было для мисс Гордон несвойственно. Она ведь могла прилечь и поспать, когда Беллилия была дома. С другой стороны, подумал Чарли, ее пациенту стало лучше и он не нуждается в ее медицинской помощи, поэтому она может себе позволить немного отдохнуть.

И вот наконец прибыли Эбби и Эллен. Эбби привезла кастрюльку с холодцом из бараньей ноги, а Эллен — книгу Алберта Лейна «Жизнь Марка Твена». Комната Чарли наполнилась шумом, смехом и сплетнями. Эбби, которая на следующий день должна была уехать из города, с криком и хохотом обсуждала старых друзей. Вскоре вернулись Беллилия и Бен Чейни, и, хотя Бен приезжал сюда каждый день, ему впервые разрешили подняться наверх.

— Как хорошо, что ты здесь, — обрадовался Чарли. — После одного женского общества приятно увидеть хотя бы пару брюк.

— Ну что ты, дорогой, — надула губки Беллилия, — ведь к тебе же приходил доктор Мейерс.

— Он хуже старой бабы.

Бен накануне привез Чарли бутылку хереса, и Беллилия предложила гостям выпить. Она спустилась вниз и принесла бутылку вместе со сладким печеньем. А так как хозяин дома считался больным, то угощение гостей взял на себя Бен. Вытащив пробку он, как положено, отлил немного в свой бокал, после чего стал разливать в остальные. Один бокал взяла Беллилия и вместе с печеньем понесла его Чарли.

— Миссис Хорст!

В дверях стояла мисс Гордон. В туфлях на низких каблуках она двигалась так тихо, что никто не услышал, когда она вошла. Все уставились на нее. У Эллен перехватило дыхание.

— Что вы даете мистеру Хорсту?

— Все в порядке, мисс Гордон. Доктор сказал, что он должен каждый день выпивать по стакану вина. Мистер Чейни принес ему херес. Вы с нами не выпьете?

— Я никогда не пью спиртное. — Мисс Гордон стояла неподвижно, презрительным взглядом окидывая гостей.

— Мисс Гордон, вы знакомы с моими друзьями? — спросил Чарли. — Знакомьтесь: мисс Гордон, миссис Хоффман, мисс Уокер, мистер Чейни.

— Здравствуйте, — сказал Бен.

— Рада познакомиться, — ответила мисс Гордон.

Эллен с трудом перевела дыхание. Все оставшееся время она сидела на краю кресла и нервно перебирала складки своей юбки.

— Что на тебя там нашло? — спросила ее Эбби, когда они вернулись домой и Эллен наконец успокоилась за закрытыми дверями своего дома. — Ты все время ерзала. Почему ты так нервничала?

— Мне надо было с самого начала сказать тебе, что в нем есть какая-то гадкая угодливость.

— У Бена? Но он просто очень воспитанный парень. Не могу понять, откуда в тебе такая неприязнь к нему. Или, может, это твои антимужские предрассудки и ты вообще не любишь сильных, властных мужчин?

— Послушай, — зашептала Эллен, — эта медсестра именно та женщина, которую он встречал на вокзале. Я же говорила тебе, Эбби. Даю голову на отсечение! А вели они себя так, будто никогда не встречались, пока Чарли их не познакомил.

— Ты уверена?

— Разве можно такое лицо спутать с каким-то другим? Я готова подтвердить это в суде под присягой. Но зачем им надо было притворяться?

Эбби сдалась. Перед ней была поставлена проблема, с которой она не могла справиться даже при всем умении разбираться в земных делах. Эллен расстегнула пуговицы своего пальто, похожего на мужское. Из внутреннего кармана она достала желтую бумажную пачку с дешевыми сигаретами и спокойным, привычным движением, словно делала это всю жизнь, зажгла одну из них.

На следующее утро Чарли принял решение, которое, в отличие от большинства новогодних обещаний, было выполнено сразу же. Ничто не могло быть более неблагоприятным для начала года, решил он, чем завтрак, поданный мисс Гордон. Без всякого разрешения он встал с постели, принял горячий душ, оделся и спустился вниз. Когда мисс Гордон вышла из кухни, держа в руках поднос с завтраком для него, он уже сидел за обеденным столом.

— Почему вы здесь, мистер Хорст?!

— Сегодня я завтракаю с моей женой.

— Но…

— Вы не присоединитесь к нам, мисс Гордон? Да, кстати: поздравляю вас с Новым годом.

— И я вас поздравляю, — довольно хмуро ответила она, но все-таки села за стол.

Победа подбодрила Чарли. А радость Беллилии укрепила его в принятом решении. Когда завтрак окончился, он сказал:

— Мисс Гордон, я хочу поблагодарить вас за то, что вы так хорошо ухаживали за мной во время моей болезни.

— Я делала только то, за что мне было заплачено.

— А теперь я хочу, чтобы вы хорошо отдохнули. Из-за меня вы не смогли участвовать во встрече Нового года, но я не хочу, чтобы вы работали и сегодняшний праздничный день.

— Но я ничего особенного не…

Он отмахнулся от ее возражений:

— Я знаю, вы хотели бы встретиться со своими друзьями. Ну а так как я не нуждаюсь больше в сиделке, позвольте мне выразить вам свою благодарность оплатой на следующие пару дней, которые будут считаться вашим отпуском на праздник.

Беллилия не засмеялась, но ямочки весело танцевали на ее округлых щеках.

— Мы вызвали Макгиннеса, чтобы он отвез вас в город.

Мисс Гордон сидела не двигаясь.

— Разве мои услуги вас не удовлетворяют, мистер Хорст?

— Вполне удовлетворяют, мисс Гордон. Но я уже совсем выздоровел и больше не нуждаюсь в сиделке.

— Об этом мы должны спросить мистера Мейерса. Он единственный человек, от кого мне позволено принимать указания.

— Я не собираюсь его спрашивать, я просто скажу ему о своем решении.

Чашка кофе скрывала нижнюю половину лица Беллилии, но то, что было ему видно, особенно ее черные глаза, вдохновляли Чарли на продолжение бунта. Почувствовав прилив решительности, он поспешил к телефону.

К его великому удивлению, доктор Мейерс сразу же согласился, что сиделка ему больше не нужна. И пока мисс Гордон собирала свои вещи, Чарли и Беллилия обнимались и целовались. Через сорок минут Макгиннес уже отвозил ее на своем драндулете, и Хорсты наконец-то остались одни. У Мэри тоже был выходной день. Ее парень Хен Блэкмен прикатил из Реддинга в папином автомобиле, и Мэри, надев вязаные перчатки Беллилии и одну из ее шляпок, с восторгом отправилась отдыхать и веселиться.

— Надеюсь, она успеет вовремя вернуться, — сказал Чарли, глядя вслед машине, сворачивающей с их приусадебной дорожки на шоссе.

— Что значит вовремя? Что ты имеешь в виду?

— Похоже, будет славный снегопад.

Беллилия с отсутствующим взглядом кивнула и направилась к этажерке, чтобы, как обычно, восстановить порядок после того хаоса, который создавала Мэри, стирая пыль с полок. Всякий раз, когда горничная поворачивалась к ней спиной, Беллилия тут же производила свои священнодействия, устанавливая все предметы на свои места. Чарли наблюдал за этим с уже привычной снисходительностью. Он мог предсказать каждое ее движение. Беллилия так любила всякие безделушки, что страшно переживала, если коробочки с нюхательным табаком, шкатулки, фигурки зверей, вырезанные из слоновой кости, и разные статуэтки стояли не на своем месте и не так, как надо.

Бен Чейни и доктор Мейерс явились почти одновременно. Было много рукопожатий и пожеланий счастливого Нового года.

— Я приехал за своей пассажиркой, — сказал Бен.

— Сегодня я не могу присоединиться к тебе, Бен. Мисс Гордон уехала, и я не хочу оставлять Чарли одного.

— Как? Мисс Гордон уехала? — удивился Бен.

Доктор бросил быстрый косой взгляд на Бена и повернулся к Беллилии:

— Вам лучше подышать свежим воздухом сегодня, миссис Хорст. Похоже, нас ожидает непогода, и это может оказаться вашей последней прогулкой на неделю вперед.

Приводилось еще много других аргументов с разных сторон, прежде чем Беллилию смогли уговорить оставить мужа — доктор чуть ли не приказал ей поехать с Беном на прогулку. Как только они оба ушли, Чарли, скрестив руки на груди, посмотрел свысока на доктора и сказал:

— Я хочу знать, какой был смысл в том, что вы сказали мне тогда.

— Забудь об этом, Чарли.

— Как это понять? «Забудь об этом, Чарли?» Что вы пытались сделать? Одурачить меня?

— Да ничего такого не было. Я получил ответ из лаборатории. Конечно, я предпочел бы сдать на анализ первичный экскремент, но все было смыто до того, как я приехал сюда, хотя я уверен, если бы там были токсичные вещества, это проявилось бы даже в тех частицах, что я послал в лабораторию.

— Но я все еще вас не понимаю. Что вы хотели найти? Яд?

Слово повисло в воздухе. Однако как только Чарли его произнес, он почувствовал себя гораздо лучше.

— Хочешь сигару? — Доктор протянул Чарли маленький цилиндр, завернутый в фольгу. — Рождественский подарок одного из пациентов. С такой семьей, как у меня, не часто предоставляется возможность курить «Корону Корон». — Доктор замолчал и продолжил свою речь после того, как, разорвав фольгу, сунул в рот сигару, зажег ее и с наслаждением выпустил первые кольца сигарного дыма. — Должен признать, Чарли, что симптомы твоей болезни озадачили меня. Я никак не мог найти причину такого неожиданного приступа. Когда в тот день я вернулся домой и обсудил это со своим старшим сыном — кстати, никто так смело, так нахально не ставит диагноз, как студент-медик, — я решил все-таки не рисковать.

— Но у меня давние нелады с желудком.

Доктор только вздохнул в ответ.

— Пугать своих пациентов так не похоже на вас. Откровенно говоря, я до сих пор не понимаю ваших мотивов.

Доктор тянул с ответом. И наконец заговорил:

— Иногда я думаю, что моя жена впала в старческое слабоумие. Она обожает синематограф, который становится так популярен. Часто тянет меня в город, чтобы посмотреть эти «живые картинки». — Доктор слегка пожал плечами. — Судя по всему, мой разум тоже затронут склерозом и этим безумным видом развлечения.

Чарли поднялся на ноги.

— Почему вы врете мне, доктор?

— Не кричи. У меня со слухом все в порядке.

— Извините. Но я настаиваю, чтобы вы сказали мне правду.

— А разве ты не рад узнать, что все это было лишь старческой фантазией чересчур дотошного медика? Ну, я переусердствовал.

— Если это была лишь фантазия, зачем вы рассказали мне о ней? Я всегда думал, что вы стараетесь не беспокоить пациентов попусту.

— А я считал своим долгом предупредить тебя на случай, если мои опасения хоть в чем-то оправдаются. Ведь если бы опасность действительно существовала, а я бы ничего тебе не сказал, вся ответственность легла бы на меня.

— По-моему, вы не сознаете тяжести обвинения, которое возложили на невинного человека.

— Я никого ни в чем не обвинял.

— Вы намекали, что Беллилия дала мне… — Чарли прочистил горло, — дала яд… — Дальше он ничего произнести не мог.

— Что ты так разволновался? Можно подумать, я только сегодня принес тебе плохую новость. Признаюсь, я почувствовал облегчение, когда выяснил, что мои подозрения не подтвердились, и приношу свои извинения за доставленное тебе беспокойство.

Чарли опустился в кресло. Глаза его увлажнились. Доктор тактично отвернулся и подошел к окну в эркере. Снег уже падал, но пока еще так лениво, что казалось, будто в воздухе летают хлопья белой ваты. Пейзаж наскучил доктору Мейерсу, и он отошел от окна, но, увидев, что к Чарли все еще не вернулось самообладание, направился в угол комнаты, где стояла этажерка с коллекцией безделушек из серебра, слоновой кости, фарфора, эмалированного металла. Доктор Мейерс никогда не мог понять, почему взрослые женщины дорожат подобными игрушками. Одна вещица привлекла его внимание своей бездарностью и никчемностью. Это была скульптурная группа из дрезденского фарфора. Маркиз, в костюме цвета спелой вишни, закрывал своими белыми ручками глаза леди, чья отделанная кружевами юбка заполняла кресло, украшенное золотыми арабесками и розовыми бутонами. Рассматривая это произведение искусства, доктор услышал, как автомобиль Бена подъехал к дому и остановился у дверей. Он поставил парочку на место с некоторым чувством вины, так как знал, что и его собственная жена была бы недовольна нарушением симметрии на ее полках.

Чарли высморкался и сунул носовой платок обратно в карман. Он тоже чувствовал себя виноватым.

Беллилия открыла дверь ключом. Бен задержался в холле, снимая пальто и шляпу, а она поспешила в гостиную, не отряхнув снежинок, все еще блестевших на ее бархатной шляпке и кожаном воротнике пальто. Глаза ее сияли, щеки розовели. Холодными губами она прикоснулась к щекам Чарли.

— Снег такой густой и сильный. Бен решил, что нам лучше вернуться пораньше, пока дорогу совсем не занесло. Получилась великолепная прогулка, Чарли. Снег только начинал падать, а на небе уже появилось серо-синее необычное облако, как из свинца. Как я люблю твой Коннектикут!

— Его Коннектикут, — фыркнул доктор.

При виде хорошенького личика Беллилии и вспомнив, что все его страхи оказались смешными глупостями, Чарли снова испытал душевный подъем и с удовольствием громко высморкался. Беллилия заметила контраст его воскового лица с покрасневшими ноздрями и глазами.

— О, дорогой, что тебе наговорил доктор?

— Боюсь, что он заразился от меня насморком, — заметил доктор Мейерс. Чтобы придать достоверность своему извинению, он вытащил носовой платок и сделал вид, что тоже сморкается. — Пожалуй, мне лучше уехать до снегопада и сугробов.

— Я хочу знать, что вы сказали Чарли.

Посмотрев через плечо Беллилии на Чарли, доктор улыбнулся ему.

— Он сам сообщит вам хорошие новости.

— Хорошие новости? — раздался голос Бена, входившего в комнату. — Что за хорошие новости?

— Пусть Чарли вам все расскажет, — ответил доктор, пренебрежительно взглянув на Бена Чейни. После чего пожелал всем счастливого Нового года и ушел.

— Что это было? — потребовала ответа Беллилия.

— Теперь, когда все уже кончилось, — начал Чарли, — я могу тебе сказать: у него были некоторые подозрения…

— Что за подозрения?

— Очень глупые, сумасшедшие. Но он уже успел прийти в себя и обнаружил, что для его подозрений не было никаких оснований.

— А какие у него были подозрения?

Чарли пожал плечами:

— Не знаю, как это называется, но он попросил меня на всякий случай приготовиться к шоку. А сейчас признался, что все его страхи были беспочвенными.

Бен стоял рядом, расставив ноги и держа руки за спиной. Он не двигался, но в нем чувствовалось внутреннее напряжение: губы были крепко сжаты, а пристальный, изучающий взгляд был направлен на Чарли.

— Я так счастлива, мой дорогой.

— У нас все в порядке. Я выздоровел и готов вернуться к нормальной жизни. Послезавтра выхожу на работу.

Чарли оглянулся вокруг и увидел комнату такой, какой она стала после того, как они с Беллилией закончили переделку всего интерьера дома. Не было даже рождественских венков и ленточек, ничего, что напоминало бы ему о праздничных бедах и прочих пакостях. «Кресло любви» стояло на своем месте в эркере.

Снег падал сплошной стеной, к тому же поднялся ветер. Пышное снежное одеяло полностью закрыло землю — не осталось ни одного темного пятнышка. Сгущались сумерки, но занавески на окнах все еще были раздвинуты. Беллилия включила свет и увидела, что доктор Мейерс успел нарушить порядок на ее полках, и первым делом принялась за его восстановление.

— Я получил телеграмму от моего друга из Сент-Пола, — сообщил Бен. — Бураны на Среднем Западе, по-видимому, прекратились, и он наконец-то приедет сюда. Скоро вы познакомитесь с Кином Барретом.

Фарфоровая фигурка выскользнула из рук Беллилии. Дрезденская любовная парочка лежала на полу разбитая на кусочки. Голова маркиза в белом парике закатилась в угол, фарфоровые кружева с юбки его возлюбленной превратились в мелкие осколки.

Лицо Беллилии побелело, а руки она держала так, словно в них еще находилась статуэтка.

— Белли, дорогая, не расстраивайся. — Чарли обнял ее. — Эта вещица ничего не стоит, и только сейчас я тебе признаюсь, что всегда считал ее отвратительной.

Она опустила дрожащие руки, и в свете лампы на ее пальцах засверкали кольца. Глаза стали пустыми, с лица исчезло всякое выражение, будто было стерто. К тому же она явно не слышала, что говорил ей Чарли. Он довел ее до дивана, сел рядом и обнял за талию.

Вскоре они с Беном возобновили типично мужской разговор: сравнивали достоинства и недостатки своих автомобилей, качество их моторов, обсуждали и те новшества, которые придумали производители автомашин. Беллилия сидела рядом с мужем совершенно спокойно, в полной прострации, и вряд ли улавливала не только тему разговора, но и вообще чьи-то голоса. Наконец Бен встал и сказал, что ему пора уезжать. Чарли предложил ему остаться и поужинать вместе с ними. Беллилия не присоединилась к приглашению.

Еще долго после ухода Бена его голос эхом отдавался в ушах Чарли и звучал громче, чем грохот и завывания штормового ветра. Бен произнес самую обычную для того дня фразу: «Счастливого Нового года», но Чарли не мог забыть и выбросить из головы мрачный тон, каким это было сказано.

Пока Беллилия готовила легкий ужин, Чарли сидел в кухне и с удовольствием наблюдал за ней. Она все делала с каким-то азартом и профессиональным мастерством. Кухня больше, чем любая другая комната в доме, была ее собственностью. И в буквальном смысле сверкала. Пол был покрыт черно-белым линолеумом, полки и шкафчики выкрашены светло-серой блестящей краской, а все ручки, сделанные из белого фаянса, были привезены из Голландии. Белые занавески Мэри накрахмалила так, как крахмалят нижние юбки к воскресенью.

Беллилия надела на свое синее платье передник. Она была не очень-то похожа на хозяйку дома, скорее на персонаж из популярных комедий — горничную, которая флиртует с дворецким, смахивая пыль с мебели специальной пуховкой на палочке. Да и сама кухня, ее аккуратно развешенные шкафчики и чистые полки, чистейшие занавески и медные кастрюли вызывали у Чарли ощущение, будто все это прекрасные театральные декорации. А когда Беллилия достала свою взбивалку для яиц и, ухватившись за красную ручку, начала превращать их в пышную желтую смесь, он пришел в настоящий восторг. Ему захотелось сжать ее в объятиях.

Поставив миску на стол, Беллилия подошла к нему и сама прижалась к его груди. И тут он почувствовал, что она дрожит. Чарли это удивило. Ведь все свои кухонные дела она выполняла очень спокойно и уверенно.

— Что с тобой, дорогая?

Она ничего не ответила. Чарли откинул назад голову и посмотрел ей в глаза. Он увидел ту же тень страха, которая появилась на ее лице, когда она уронила дрезденских любовников. Губы Беллилии дрогнули, но она продолжала молчать. Ее состояние немедленно передалось Чарли. Он тоже ощутил беспокойство, внутри нарастала непонятная тревога.

Прошло несколько минут, и Беллилия, освободившись из его объятий, вернулась к своей работе. Взбитые яйца она перелила в одну из медных кастрюль. Если бы Чарли не был так сильно влюблен и не испытывал сентиментальных чувств к женской субтильности, ее отстраненность могла бы показаться ему обидной. Но его мать воспитала в нем сочувствие к женским переживаниям. Ни один мужчина, считал Чарли, не сможет никогда понять, какие муки приходится испытывать существу женского пола, которому присуща утонченность во всем, и особенно в чувствах.

Ее настроение осталось прежним. За ужином Чарли чуть ли не стыдился своего хорошего аппетита. А Беллилия так и не дотронулась до еды — руки лежали неподвижно по обе стороны тарелки, а лицо застыло, будто каменное.

— Ты ничего не ешь, — заметил Чарли, но она отреагировала так, будто он обращался не к ней, а разговаривал с кофейником на столе.

— Беллилия!

Она вернулась в реальный мир и, не произнеся ни слова, взглядом попросила прощения за невнимательность. После чего с огромным усилием изогнула губы в улыбке.

«Как доблестно она себя ведет! — подумал Чарли. — Как мужественно старается преодолеть какие-то трудности! И все ради меня».

— Что тебя тревожит, Белли? — с нежностью спросил он. — Не та же маленькая скульптурка, которую ты сегодня разбила? Я ведь даже рад, что ее больше нет. Мне она никогда не нравилась. По-моему, подобные безделушки — вещи дурного вкуса, и, кроме того, эту скульптурку подарила маме ее старая подруга Аделаида Хокинс, которую я всегда недолюбливал.

— Чарли, давай уедем.

— Ты с ума сошла!

— Я хочу уехать отсюда. Сейчас, немедленно, прошу тебя.

— Моя дорогая девочка…

— Я хочу уехать.

— Почему?

— Мне не нравится это место.

— Но еще сегодня днем ты сказала, что любишь его.

Ветер задул еще сильнее. Он проносился по полям и по холмам, крутился вокруг домов, вспенивал воду в реке, свистел в печных трубах. Стены, двери и ставни на окнах не могли отгородиться от его ярости.

— Не волнуйся ты из-за этого урагана. Так всегда бывает: кажется, что дом дрожит до основания и даже фундамент трясется, но это только кажется. Дом построен очень крепко, простоял уже сто девять лет и, наверное, будет еще стоять, когда наши внуки постареют. — Все эти доводы не изменили настроения Беллилии, поэтому Чарли добавил: — А если ты боишься реки, то я даю гарантию, что она нас не затопит. Во-первых, не то время года, а во-вторых, после того, как мы поставили каменную террасу…

— Мы могли бы уехать завтра утром…

— Что все-таки на тебя нашло?

— Хочу, чтобы мы уехали, — ответила она, склонившись над столом и пронзительным взглядом темных глаз стараясь убедить его прислушаться к своей просьбе. Вся ее воля была сконцентрирована на том, чтобы отвергнуть его доводы и добиться своего.

— Моя дорогая, — спокойным, терпеливым тоном, не повышая голоса, начал он типично родительское обращение к упрямому ребенку, — я не могу просто так упаковать вещи и покинуть свой дом из-за того, что у тебя вдруг возникло желание куда-то уехать. Я вообще не могу понять, откуда этот каприз, в чем его причина. Ведь когда я рассказывал тебе про здешние суровые зимы, ты отвечала, что будешь только рада обрести новый жизненный опыт. Снегопад может на несколько дней отрезать нас от мира, но в остальном у нас все будет как обычно; никаких неудобств не возникнет, и мы ни от чего не пострадаем. Дом теплый, надежный, и нам совершенно нечего бояться.

— Разве ты меня не любишь?

— Что за вопрос! Это не имеет никакого отношения к любви. У меня есть свой бизнес, и для меня важно, чтобы дело в Бриджпорте шло хорошо. От этого зависит наше будущее.

— Мы могли бы поехать в Европу.

— Ты с ума сошла!

— Я прошу тебя.

— Это самая безумная идея, которую я когда-либо слышал. В середине зимы!

— «Виктория Луиза» отплывает в следующий вторник. А до этого мы могли бы пожить в Нью-Йорке.

Чарли был настолько поглощен доказательством своей правоты, что даже не задумался, зачем и откуда она добыла эту информацию. Он распространялся о своем доме, о своей работе, о своем банковском счете. Он потратил кучу денег в этом году: путешествовал, женился, купил автомобиль, гардероб для Беллилии и перестроил весь дом. От наследства матери осталось совсем немного. Их доход теперь зависел в основном от его работы. Все это он растолковал Беллилии еще до свадьбы, чтобы она не думала, будто обретает богатого супруга. Невеста тогда засмеялась и рассказала, какой бедной она была, каким богатым он ей казался и как мало это для нее значит.

— Пожалуйста, Чарли.

— Ты действительно сошла с ума? — Чарли разозлился, и, как ни старался скрыть свой гнев, голос его выдал.

Беллилия заплакала. Слезы текли по щекам, а плечи сотрясались от рыданий. Гнев Чарли тут же растаял. Обежав вокруг стола, он крепко обнял ее и прикоснулся губами к мокрым щекам. Такому физическому доказательству его любви она сразу же поддалась и прижалась к нему, наслаждаясь его силой. Но рыдания не прекратились. Она была безутешной, как ребенок, который не знает причины своих мучений. Чарли повел ее к лестнице наверх, чуть ли не на руках принес в спальню, усадил в розовое кресло и стал раскладывать постель. Пока он бегал по комнате, собирая ее ночные вещи и протирая ей лоб одеколоном, она оставалась сидеть в кресле. Когда он еще ухаживал за ней, Чарли задавал ей разные вопросы и получил вполне удовлетворявшие его ответы о ее привычках. Некоторые женщины, например, просыпались среди ночи и просили дать им настой из укропа, другие требовали клубнику в январе. Чарли стал думать, как могла повлиять на его жену только что закончившаяся неделя. Начиналось все очень хорошо: предпраздничный ажиотаж, масса дел, связанных с подготовкой к рождественской вечеринке, веселое настроение — и вдруг… шок оттого, что муж лежит без сознания, а у доктора сомнения, чем это кончится, и всплывшие неожиданно воспоминания о трагедиях в ее прошлой жизни. Да и сегодняшний день был наполнен разными неприятностями. Для человека, привыкшего к более мягкому климату, какой ужасной могла показаться снежная буря, с устрашающими завываниями ветра и грохотом воды в реке.

Он проклинал эту бурю и просил Бога поскорей покончить с непогодой.

Беллилия лежала в постели и наблюдала за тем, как Чарли вешает ее платье в гардероб, ставит на нижнюю полку ее туфли, свертывает корсет и укладывает его в соответствующий ящик комода. Комната была наполнена запахом одеколона и сухим теплом парового обогревателя.

— Не верь ни одному слову Бена, ничему, что он тебе говорит, — зашептала Беллилия.

Чарли обернулся:

— Бен? При чем здесь Бен?

— Он что-то имеет против нас.

Чарли присел на край постели, взял в ладони ее холодную руку, наклонился и сердито посмотрел ей в лицо:

— Не смеши меня. Бен прекрасный парень. И тебе он всегда нравился.

— А к тебе он плохо относится, Чарли.

— Не знаю, что ты имеешь в виду.

— Он принесет нам несчастье. Именно этого он хочет: навредить нам и разрушить нашу жизнь.

Чарли посмотрел в окно, пытаясь определить силу бури: ему важно было знать, сможет ли доктор добраться до их дома этой ночью.

Шторы не были задернуты, и темнота за окном превращала стекло в зеркало, поэтому Чарли увидел отраженный свет лампы, увидел розовое кресло и самого себя — на краю постели рядом с женой. Эта мирная картина принесла ему успокоение и помогла вновь обрести уверенность в себе. Крепкие стены защищали их от всех бурь и ураганов.

— Пожалуйста, Чарли, прошу тебя, давай уедем. Я не хочу здесь больше жить, — снова начала упрашивать его Беллилия. И слова ее звучали так, будто речь шла о вечерней экскурсии, которую она предложила совершить еще вчера.

— В чем все-таки дело? Что такого сделал Бен? Оскорбил тебя? — Кровь забурлила в венах Чарли. Отпустив ее руку, он сжал свои пальцы в кулаки. В голове стучало. Он вспомнил, каким взглядом Бен Чейни наблюдал за Беллилией, вспомнил ночь в кафе «Джеффни», когда у Беллилии на пальце было кольцо с черным жемчугом, а ее белая рука лежала на смуглой руке Бена, которую он держал над тарелками с омарами и лимонными дольками. — Господи, да я задушу его!

Она уткнулась лицом в подушку и снова затряслась в рыданиях. Ураган раскалывал мир, разрушая скалы и обращая вспять реки. Небо вот-вот должно было упасть, земля взорваться, а воды все это поглотить.

Чарли оказался неспособным справиться с истерикой жены. Собственная беспомощность еще больше рассердила его. Он был в таком гневе, что глаза его налились кровью, лицо порозовело, а когда он заговорил, голос звучал хрипло.

— Скажи мне! — потребовал он. — Скажи мне, — вдруг перешел он на умоляющий тон.

Ни то ни другое не подействовало. Она еще глубже упрятала лицо в подушку, а плечо под его рукой застыло как камень.

Ярость стихий утихла. Ветер отступил, воды успокоились. Земля снова стала твердой, а Беллилия уснула, подсунув голую руку под голову. Эмоции иссякли. Спала она как ребенок, громко вдыхая и посапывая. Чарли прикрыл ее одеялом, зажег ночник.

Он дал себе клятву, что все спокойно обдумает, выбросит из головы глупые подозрения и обязательно докопается до истинных причин внезапного истерического состояния своей жены. К сожалению, все эти клятвы были такими же тщетными, как и его попытки получить ответ от Беллилии — ни жесткий, ни умоляющий тон не помогли. Почему она так настаивала бежать отсюда? Почему она боится Бена Чейни? Он принесет нам несчастье. Господи, за что и почему? Именно этого он хочет: навредить нам и разрушить нашу жизнь. Если это так, если Бен, как утверждает Беллилия, настроен против них, почему она не проявляла никаких признаков вражды к нему до сегодняшнего дня? Может, он захотел стать… или — не приведи Господь такого предательства — уже был любовником Беллилии? Не пытался ли он уговорить ее бросить мужа и бежать с ним, а когда Беллилия отказала ему, пригрозил разоблачить ее неверность?

Чарли не мог в это поверить. Мысль о таком предательстве была явно плодом больного воображения, дурным плодом, выращенным на почве подозрительности, страха и отсутствия самоуважения. В доме Чарли не было места для такого предательства. Неверность никогда не проживала в старом доме Филбриков и никогда бы не могла там проживать. Потолки бы сгнили, в стенах появились бы дыры, а пол потерял бы свою твердость и устойчивость.

Чарли испытывал душевные муки, да и физическую боль в пояснице. Эмоции прошедшего дня были слишком жестоки для человека, который только что встал, можно сказать, с больничной койки. Чтобы не тревожить Беллилию, он переоделся в ванной, тихо подошел к кровати и осторожно опустился на матрас. Она не пошевелилась. Через несколько минут Чарли тоже крепко спал.

Комната была освещена ночником Беллилии, и Чарли оставил его включенным. Но проснулся он в кромешной тьме. В первый момент он даже не удивился: все время, пока он болел и спал один в комнате, света по ночам не было. Но когда он сообразил, что на дворе опять бушует буря, что река снова пришла в ярость, а у ветра все сильней разгораются страсти, его вдруг поразила окружающая темнота, и он тут же решил, что ослеп. Протянув руку к своей лампе, он на ощупь нашел выключатель и повернул его. Комната оставалась такой же темной.

В страшном кошмаре он не мог ни двинуться, ни крикнуть. Голос у него пропал. А когда он протянул дрожащую руку к жене, то не мог найти ее в постели.

На подкашивающихся ногах он пробрался в бесконечной, сплошной темноте к выключателю на стенке у двери. Нащупав его, он услышал щелчок и ожидал, что зажжется свет. Но темнота не исчезла. Ему стало плохо. Голова кружилась, он еле держался на ногах, в памяти всплывали мельчайшие детали тех ощущений, которые он испытывал перед тем, как потерял сознание, и ему показалось, что он вот-вот снова его потеряет. А пока он все-таки успел нащупать на камине спичечную коробку и зажег спичку. Маленькое желтое пламя прорезало темноту. Дрожащие руки Чарли нашли свечу, и желтый огонек прикоснулся к фитилю. Первые лучи мигающего света озарили висящий над камином портрет его матери в золоченой раме. И к нему сразу же вернулось здравомыслие, он снова стал самим собой — логически мыслящим человеком. Он понял: буря порвала электропровода, и всем его болезненным фантазиям можно найти такое же разумное объяснение. Он проклинал себя за то, что позволил своему разуму заразиться вирусом страха, и был уверен, что Беллилия спокойно спит на своей половине кровати.

Но ее там не оказалось. Ее не было и в той комнате, куда она уходила спать во время болезни Чарли. Ее вообще не было нигде на втором этаже, а когда он со свечой в руке спустился вниз и стал звать ее, никакого ответа не получил. Он обошел весь дом, осмотрел каждую комнату, но от Беллилии остались только платья, висящие в гардеробе, медные кастрюльки, разная кухонная утварь, которую она специально для себя покупала, остался запах ее духов и кремов, остались занавески, покрывала, мебель и ее гиацинты в синем горшочке.

— Беллилия! Белли! Где ты?

Ответил ему лишь вой ветра.

4

В окружающем мире не осталось ничего, кроме белых вихрей, двигающихся в самых разных направлениях. Снежинки сыпались с облаков, как пух из разорванной подушки. Упавший снег снова поднимался вверх и крутился гигантскими спиралями, словно это были души, покидающие церковное кладбище. Ни один нормальный человек не мог бы никуда уйти в такую бурю, сказал себе Чарли, снимая с крючка масляную лампу, висевшую перед входом на террасу. Он уже надел брюки, фланелевую рубаху, шапку и макинтош.

Лампа болталась у него на запястье, когда он поднял руку ко рту и крикнул: «Беллилия! Беллилия!» Он пробился взглядом сквозь снегопад, но так ничего и не увидел, кроме белой круговерти снега, поднимающегося с земли, и белых хлопьев, падающих из тяжелых туч.

Он пробил себе путь по сугробам и с огромным трудом поднялся по склону, ведущему к воротам. Снег был сухой и легкий, но его насыпало так много, что найти под ним дорогу было невозможно, и Чарли не был уверен, что не попадет в какую-нибудь яму. Вскоре он обо что-то споткнулся и увидел под снегом нечто темное. Как только он наклонился, ветер сорвал шапку с его головы и покатил в сторону. Он схватился руками за уши: они горели так, словно на них набросился пчелиный рой. Яростные хлопья снега снова обрушились на него, засыпая глаза колкой пудрой. Слезы мешали ему видеть, и он с трудом разглядел, что темный предмет — это дорожная сумка из коричневого сафьяна, которую он подарил Беллилии на день рождения.

А чуть подальше, на краю канавы, почти полностью покрытая снегом, лежала его жена.

— О Боже! — воскликнул Чарли. Ветер перехватил звук его голоса и унес в сторону вместе с холодным снегом.

Чарли поднял Беллилию. Почти все его силы ушли на то, чтобы вытащить ее из канавы и дотащить до дверей террасы. Тут он чуть не свалился и, прижавшись спиной к стене, в течение нескольких секунд преодолевал слабость. Когда наконец ему удалось втащить Беллилию в дом и уложить ее на пол на кухне, он опустился рядом на колени и стал слушать, бьется ли ее сердце, но от сильного волнения ничего не услышал. Приподняв неподвижное тело и прижав его к груди, он забыл всю свою злость, забыл, что она пыталась убежать от него, помнил только, что любил ее и был с ней счастлив.

Беллилия не открывала глаз, пока Чарли не донес ее до дивана в своем кабинете и не покрыл меховым пледом. Тень пробежала по ее лицу, когда, открыв глаза, она посмотрела по сторонам и узнала дом, из которого ей не удалось убежать. Беллилия снова закрыла глаза, чтобы ничего этого не видеть. Она явно страдала из-за своей неудачи.

Чарли побежал в подвал, набросал угля в печь отопительной системы и, вернувшись назад, включил радиатор. Когда в комнате стало тепло, он снял с жены плед, а потом стал снимать мокрую одежду. Она открыла глаза и посмотрела ему прямо в лицо. Болезненная улыбка скривила ей губы. Чарли растирал ее тело жестким полотенцем, пока кожа не покраснела, но Беллилия продолжала дрожать. Печаль в ее темных глазах, дрожь и молчание напомнили ему спаниеля, который был у него в детстве, и он сейчас испытывал такое же чувство жалости к Беллилии, какое испытывал когда-то к той полностью зависевшей от него собачке. Он завернул жену в одеяло, отнес наверх в спальню и уложил в постель. За все время, пока она приходила в себя, Чарли ни разу не проявил недовольства и не задал ни одного вопроса о причинах ее странного поведения.

— А теперь, моя дорогая, — сказал он ласково, — тебе надо выпить горячего молока с бренди, и ты сразу же уснешь. — Он накрыл ее толстым шерстяным одеялом в пододеяльнике, на котором его мать вышила когда-то узор, где чередовались змеи и яблоки.

Она выпила молоко с бренди, держа в обеих руках, как послушная девочка, старинную серебряную кружку. И с таким же послушанием подчинилась команде мужа уснуть.

Чарли на цыпочках вышел из комнаты. Он сделал для нее все, что мог, и решил, что в любом случае ему надо посоветоваться с врачом. Направляясь к телефонному аппарату, он думал, что надо сказать, если доктор спросит, как его жена могла так сильно простудиться. Сняв трубку, он обнаружил, что телефон не работает. Ветер разорвал и телефонные провода. Чарли даже обрадовался. Чувство долга требовало позвонить доктору Мейерсу, но он испытал большое облегчение оттого, что ему не надо будет отвечать ни на какие вопросы.

Все это напряжение, потраченные силы и волнение должны были свалить его с ног. Но ему не только не хотелось спать, он даже не чувствовал никакой усталости. Как Чарли ни старался, ему так и не удалось справиться со своим любопытством. Когда Беллилия поправится, он задаст ей несколько важных вопросов. Подойдет к разговору совершенно спокойно, не проявит ни злости, ни подозрения, но своей любовью и твердостью докажет ей, что она может довериться ему, ничего при этом не опасаясь. Вот как он представлял эту сцену: Чарли и Беллилия сидят у камина. Чарли тихим, мягким голосом убеждает жену честно во всем признаться. Однако придуманная сцена не принесла ему успокоения. Он все время невольно вспоминал свои беседы с доктором Мейерсом и думал, а не подслушала ли Беллилия предостережения доктора. Но если это так, то почему она ждала целых четыре дня? Почему раненая гордость не заставила ее бежать в тот же день? И какая здесь связь с ее неожиданной ненавистью к Бену Чейни?

Его мысли блуждали по темному кругу, не принося прозрения. В конце мучительного часа он не стал мудрее, чем был в начале. И вдруг он вспомнил о дорожной сумке и вышел за ней из дома. Вообще-то он не стал бы открывать сумку жены, тем более изучать ее содержимое. Это было бы недостойно джентльмена, который не считает себя вправе читать письма своей жены. Однако сейчас у него имелось для этого серьезное оправдание. Сумка насквозь промокла, и ее содержимое может заплесневеть, если предметы не вытащить и не просушить.

Беллилия сложила в сумку чулки, смену нижнего белья, ночную рубашку, домашние тапочки, черное крепдешиновое кимоно с бирюзово-голубой подкладкой и поясом. Там были также косметические принадлежности, обитая кожей шкатулка, в которой она обычно хранила свои драгоценности, и пачка брошюрок-путеводителей с расписанием морских рейсов «Гунарда», «Белой звезды» и «Гамбург — Америка». Стало ясно, что мысль о бегстве в Европу возникла у Беллилии не спонтанно, не прошлой ночью за столом.

Без особого интереса он открыл шкатулку. В ней лежали всякие безделушки, которые так ценят молодые девушки. В медальоне, сделанном в форме сердца, он увидел темные глаза Беллилии под массой светлых кудрявых волос и удивился, почему его жена ни разу не показывала ему этот портрет своей матери. В потертом светло-лиловом, цвета лаванды, конверте находились засохшая розочка и бледно-вишневое перышко. В шкатулке были также миниатюрный японский веер, перочинный нож с перламутровой ручкой и сломанным лезвием, круглая коробочка для пилюль с чистой наклейкой. Внутри оказался какой-то белый порошок, похожий на тот, которым его жена полировала свои ногти. Последнее, что он вынул из шкатулки, была бархатная коробочка, где она хранила свое гранатовое кольцо.

Чарли раскрыл коробочку и увидел черную жемчужину в платине и бриллиантах.

Мы не можем подарить это кольцо Эбби. У меня его нет. Я его уже отдала.

Чарли быстро положил кольцо на место, а бархатную коробочку сунул обратно в кожаную шкатулку. Потом положил в сумку пачку брошюр и прочие мелочи.

— Ты сердишься на меня, Чарли?

Он опустил занавеску, свет раздражал его. У него не было желания смотреть в лицо Беллилии, не хотел показывать ей и свое лицо.

— Мы потом об этом поговорим. Как ты себя чувствуешь?

— Я сильно простудилась.

— Это верно. Тебе придется остаться в постели.

Темные волосы обрисовывали овал ее бледного лица. Она тихо застонала.

— У тебя что-нибудь болит?

— Больно вот здесь, в груди. Я сама во всем виновата. Гадко себя вела и заслуживаю наказания.

Она ждала отклика Чарли на оценку своего поведения. Слово, которое она выбрала, было слишком мягким для определения ее совершенно ненормального поведения. Чарли же не смог издать ни звука. Притворяясь, что занят радиатором, он стоял лицом к стене.

— Чарли!

— Что?

Она прошептала запинаясь:

— Бен к тебе не приходил?

Чарли обернулся, все еще держа руку на радиаторе, и уставился на свою жену. В его голосе появились новые, жесткие нотки.

— Нет, мы вряд ли сможем с кем-либо общаться в ближайшие несколько дней. Дорога заблокирована, а телефонные провода сорваны.

— Ах да! — воскликнула Беллилия и, подумав немного, весело рассмеялась. — Снегопад! Значит, нас здесь засыпало снегом, ведь так, Чарли?

— Именно так.

— Когда-то в школе мы учили стихотворение о семье, попавшей в снегопад. Ты помнишь его, Чарли?

Он не мог отвечать. Беллилия всеми силами старалась восстановить их прежние отношения, притворялась, что у нее не было и мысли сбежать, что не было никакой лжи и никаких вопросов без ответа.

— Ты должен знать, — настаивала она, и в ее голосе звучал прямой вызов. — Ты ведь знаешь столько стихов, Чарли. Мне кажется, это Лоуэлл.

— Нет, это Уиттьер.

— Ну конечно Уиттьер. Мне бы твою память, любимый.

Он искоса посмотрел на нее и увидел, что она улыбается. Беллилия вела себя так, словно ничего особенного не произошло, будто прошлой ночью они спокойно легли в уютную кроватку и утром проснулись рядышком.

— После завтрака, Беллилия, я хочу задать тебе несколько вопросов.

Она поднялась с подушек:

— Конечно, дорогой мой. Но сначала мы должны позавтракать. Я проголодалась. И пожалуйста, подними шторы.

На щеках Беллилии опять появились танцующие ямочки, глаза ярко сияли. Лицо порозовело, и, хотя причиной тому была температура, она выглядела премило.

— А что с Мэри? Она вернется сюда?

— Не в эту непогоду. Наверное, тоже засыпана снегом на ферме Блэкмена.

— Вместе со своим парнем, — рассмеялась Беллилия. — Думаю, она будет очень рада такой удаче. — И тут вдруг улыбка сошла с ее лица, она нахмурилась, втянула щеки и выразила озабоченность по поводу домашнего хозяйства. Если Мэри здесь нет, а она сама больна, кто будет кормить Чарли и наводить порядок в доме?

— Предоставь это мне. Я обо всем позабочусь сам.

— Но ты не можешь заниматься домашними делами.

— Почему? Я ведь все равно не могу доехать до своей конторы.

— Мне не нравится видеть мужчину в переднике.

Но ничего другого придумать было нельзя, и Чарли с радостью сбежал на кухню, где он был один. К тому же здесь он мог не мучиться угрызениями совести из-за того, что у него не хватило смелости задать своей жене несколько важных вопросов. Он проявил слабость и презирал себя за это, но в то же время понимал, что, как только он получит ответы на мучающие его вопросы, его опасения и страхи обретут реальное содержание и он вынужден будет переходить к действиям.

Беллилия не могла выдвинуть никаких оправданий в свою защиту. Но поскольку Чарли не спешил с вопросами, ее радовало, что можно подождать и с ответами. Можно было подумать, что она простудилась, вытряхивая в окно пыльные занавески. Время шло, и оба они, казалось, забыли, что она собиралась бросить его и пыталась убежать в самый что ни на есть разгар снежной бури. Каковы бы ни были тому причины и основания, все растворилось в вяло текущей лихорадке и спокойном уюте дома.

Если бы Беллилия специально искала способ снова завоевать любовь Чарли, она не могла бы найти ничего более удачного, чем болезнь и полная беспомощность. Чем больше она зависела от него, тем крепче становилась его привязанность к ней, и Чарли уверил себя, что сила любви, которой он обладает, способна и на прощение.

Его радость при виде ее слабости вовсе не была признаком жестокости. Это входило в систему полученного им воспитания. Его учили, что мужчина — сильный, а женщина — слабая, хрупкая, что преданность и самопожертвование суть сияющая вершина любви. Он готовил еду, мыл посуду, носил подносы, чистил лампы, с радостью бегал по любому ее поручению. Она полностью отдалась болезни, наслаждаясь своей слабостью, превратившей мужа в ее раба.

Когда Чарли взбивал ее подушки, она прижималась к его плечу и, полагаясь на его моральные силы, верила в то, что он забудет нанесенную ему обиду.

После обеда Беллилия почувствовала себя лучше, захотела сесть в постели и попросила достать какой-нибудь халат из гардероба. Чарли выбрал черное крепдешиновое кимоно с бирюзовыми полосками. Вручая ей это восточное одеяние, он сказал:

— Я распаковал твою сумку, как ты знаешь.

— Спасибо, — ответила она, застегнула пуговицы, расправила складки и одернула широкие рукава. — Симпатичная вещица, правда?

— У-у-гу, — промычал он.

— Дай мне, пожалуйста, вон то серебряное зеркало. И щетку. И гребешок. Я бы хотела также попудриться и подкраситься. Да, еще, Чарли, — ту противную маленькую коробочку.

Чарли нахмурился.

Беллилия засмеялась:

— Итак, ты раскрыл мой секрет. Надеюсь, не станешь за это меня презирать.

— Беллилия, — начал он, полный решимости раскрыть все ее тайны, — твое поведение становится все более и более загадочным. Для меня в этом нет ничего смешного, и я буду благодарен, если ты объяснишь мне свои слова.

Капризное и своевольное создание рассмеялось с вызывающей веселостью:

— О Чарли, не будь таким занудой. Я говорю о маленькой коробочке, в которой находится секрет моих ярких щек и губ.

— Прости, я тебя не понимаю.

— Румяна, — весело объяснила она. — Краска, можешь так это называть. Эбби тоже подкрашивается, но она употребляет ужасную сухую пудру. Думает, никто не замечает, но даже слепой мужчина заметит.

Чарли молча наблюдал, как она причесывалась и укладывала волосы, заплетала косички и свертывала их кольцами вокруг ушей. Беллилия улыбнулась и, подмигнув Чарли, опустила пальчик в баночку с румянами, после чего стала наносить краску на губы и бледные щеки.

— Ну вот, теперь я лучше выгляжу, правда?

— Ты закончила?

Она положила щетку для волос и косметичку в ящик туалетного столика, где хранила его лекарство.

— Я держу твои порошки под рукой, чтобы ты опять не съел чего не надо.

— Беллилия!

— Да, мой котик.

— Нам надо все-таки кое-что обсудить. По-моему, ты уже достаточно хорошо себя чувствуешь.

— Почему ты такой сердитый? Я снова что-то натворила?

Она явно его поддразнивала, и Чарли понял, что действительно выглядит занудой, когда с важным видом стоит перед камином, скрестив руки на груди. И тогда он подался немного вперед и засунул руки в карманы, чтобы не выглядеть таким уж суровым. Но голос его оставался холодным.

— Моя дорогая, я бы хотел получить от тебя хоть какое-то объяснение твоих поступков.

Она изучала состояние своих ногтей.

— Почему ты убежала? Чего ты испугалась?

— Испугалась, что ты меня разлюбил.

Простота ответа удивила Чарли. Он даже не знал, что сказать.

— В тот вечер ты был какой-то неласковый. Я подумала, что просто надоела тебе и ты хочешь от меня избавиться.

— Беллилия, посмотри на меня.

Их глаза встретились.

— Ты пыталась убежать в самый разгар бурана, ты рисковала жизнью, чтобы уйти из этого дома. Конечно, причиной мог стать мой отказ выслушивать твои безответственные и бессмысленные разговоры о поездке в Европу. Но должны были быть и более веские причины.

— Я так люблю тебя, Чарли, и всегда боюсь, что ты сочтешь меня недостаточно хорошей.

— Белли, моя дорогая, пожалуйста, будь разумной.

— Ты ведь настолько умнее и образованнее меня. Всякий раз, когда я вижу тебя рядом с Эллен, я осознаю, насколько больше она тебе подходит.

— Если бы Эллен подходила мне больше, я бы женился на ней. Ты должна это понять. А теперь скажи честно: почему ты убежала?

— Ты вел себя очень грубо. Ты оскорбил мои чувства.

— Я?

— Ты заставил меня почувствовать себя глупой гусыней. — Ее глаза наполнились слезами, и она стала рыться среди подушек в поисках носового платка. Не найдя его, попросила Чарли достать ей чистый из верхнего ящика комода.

Он вдруг почувствовал к ней жалость. Это было неразумно с его стороны, но он не мог ничего с собой поделать.

— Я не помню, чтобы был жестоким, но если я случайно что-то такое сказал, то искренне сожалею. Но разве в этом единственная причина? Ты действительно только потому и бросилась бежать, что подумала, будто я перестал любить тебя?

Она кивнула.

Пока Чарли с унылым видом собирался с мыслями, Беллилия вытерла слезы и потянулась к ручному зеркальцу, а когда поймала на себе пристальный взгляд Чарли, грустно улыбнулась.

Прежде чем начать свою речь, он откашлялся.

— Мне тоже надо кое в чем признаться. Когда я распаковывал твою сумку, я кое-что там обнаружил.

— Не ругай себя за это, дорогой. Любой человек сделал бы то же самое. По-моему, это был добрый поступок — разобрать мои мокрые вещи.

— Но я кое-что обнаружил! — Он подошел ближе к кровати и искоса посмотрел на нее, ожидая увидеть выражение вины или страха. Но она была совершенно спокойна. Он продолжил: — Во-первых, я обнаружил, что твое бегство не было неожиданной идеей. В сумке лежало несколько буклетов, предназначенных для путешественников. И ты знала, когда и куда отплывают корабли. Ясно, что ты это уже давно обдумывала.

— Да, обдумывала, — дружеским тоном призналась она.

— И ты это так прямо говоришь!

— Послушай меня, Чарли. Не так легко сказать то, что я собираюсь сейчас сказать. Когда я выходила за тебя замуж, ты мне очень нравился. Я считала, что ты из той породы мужчин, которые могут сделать женщину счастливой, и мне был нужен именно такой мужчина. Я притворялась более влюбленной, чем была на самом деле. — Прозвучал вздох раскаяния. — Я могу сказать тебе это сейчас, потому что теперь, Чарли, я безумно влюблена в тебя. Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы понять, какой ты прекрасный человек. И когда я поняла, что отчаянно люблю тебя, то начала бояться. Почувствовала, что не настолько хороша и не настолько умна, чтобы быть твоей женой. Всему этому я соответствовала только наполовину и тогда поклялась, что, если когда-нибудь тебе надоем, если когда-нибудь обнаружу, что ты несчастлив со мной и жалеешь, что на мне женился, я убегу от тебя. — Она говорила очень быстро, слова спотыкались друг о друга, и скоро у нее перехватило дыхание.

— Зачем ты так, Белли, — произнес Чарли, потрясенный ее импульсивностью.

— Я скорее умру, чем заставлю тебя страдать.

Чарли сел на кровать у нее в ногах. Он был тронут эмоциональным взрывом своей жены, но и озабочен в то же время. Если она чувствовала себя недостойной его и из-за любви к нему решила немедленно бежать, несмотря на бурю и снегопад, то почему же за несколько часов до того она умоляла его бежать вместе с ней? Его подмывало задать ей этот вопрос, но он не хотел оскорбить ее, показывая, что не очень-то доверяет ее покаянию.

— Я знаю, что ты думаешь, — сказала Беллилия. — Тебя интересует, откуда бы я достала деньги на подобное путешествие. Что ж, дорогой, я должна еще кое в чем признаться.

Теперь, когда он был уже близок к истине, Чарли усомнился, хочется ли ему выслушать ее признание. Его палец следовал за изгибом зеленой змеи, вышитой на пододеяльнике. Лучше жить счастливо, сказал он себе, чем страдать от приносящего боль знания. После зеленой змеи его мать вышила красное яблоко, потом опять змею, опять яблоко…

— Я в ноябре получила немного денег, моих собственных денег.

— Каким образом? Откуда?

— Наследство. Умерла бабушка Рауля. Она оставила их ему, и теперь по закону они перешли мне. Его родственники не хотели, чтобы я их получила, они всегда были против меня, но побоялись, что я устрою скандал, покажу, какие они подлые и жадные, поэтому им пришлось оставить деньги мне.

— Почему ты мне об этом не сказала?

Она вздохнула:

— Дорогой, дорогой Чарли, ненавижу упрекать тебя, но… — она тихо, но многозначительно хмыкнула, — ты ведь немного ревнуешь, даже к бедному покойному Раулю. Поэтому я решила хранить свое наследство в секрете и тратить понемногу эти деньги на рождественские подарки. Так что я смогла покупать разные экстравагантные вещи, если они мне нравились, и не чувствовать себя виноватой за то, что трачу на это твои деньги.

— Значит, ты лгала мне о своих сбережениях.

— Да, дорогой, лгала.

— Лучше бы ты сказала правду.

— Прости меня, Чарли, пожалуйста, скажи, что прощаешь меня. — Она протянула к нему руки. Чарли не взял их, и они бессильно упали на одеяло. — Я умру, если ты меня не простишь.

— Это все высокие, неуместные слова.

— Не отталкивай меня, Чарли. Я люблю тебя. И живу только ради тебя.

Ее пыл смутил его. Он поднялся, отошел от кровати и посмотрел на портрет матери над камином. Гарриет Филбрик никогда не красила ни губы, ни щеки. Ее праведность была украшением ее лица. Она всегда сидела прямо в резном викторианском кресле и смотрела на мир с полной уверенностью в своем превосходстве. Поддержанный взглядом матери, Чарли обернулся и тоном, который она использовала, когда хотела показать свое недовольство, произнес:

— Зачем ты мне лгала про кольцо?

— Какое кольцо, милый?

— Пожалуйста, Беллилия, не ври. Я знаю, ты никому не отдала свой черный жемчуг. Я нашел его в твоей сумке.

— Ах это! Ну конечно, ты же нашел его в сумке. Так вот: поскольку я думала, что ухожу от тебя, не имело значения, ношу я его или нет. Видишь ли, дорогой, тебе так и не удалось исправить мой дурной вкус. Я все еще обожаю этот поддельный жемчуг.

— Но ты сказала, что отдала его.

— Никому я его не отдавала. И никогда не отдам.

— Но ты так сказала.

— Это просто смешно!

— Послушай! — почти закричал Чарли. — Ты сказала мне об этом перед Рождеством. Я хотел подарить кольцо Эбби, а ты сказала, что уже отдала его.

Она отрицательно покачала головой.

— Я точно помню, — настаивал на своем Чарли. — Ты говорила это дважды. В тот вечер на обеде у Бена…

— Нет! — перебила она его. — Нет, ничего я не говорила. Это ты сказал. Сейчас я вспомнила, как ты говорил Бену и Эбби, что я отдала кольцо. Тогда я промолчала, потому что не хотела при всех возражать тебе, особенно после того как Эбби сделала лестное для меня замечание — она сказала, какая я необыкновенная жена. Я еще подумала, откуда ты это взял, и собиралась спросить тебя, когда останемся наедине, но ты в ту ночь заболел, и я была в таком ужасе, что полностью забыла о кольце

— Значит, ты можешь стоять и смотреть мне в глаза, утверждая: «В тот рождественский вечер я не говорила, что отдала кому-то свое кольцо»?

— А я не стою перед тобой. Я лежу в постели, больная и несчастная, и с твоей стороны очень жестоко говорить, что я сказала тебе нечто подобное.

— Я могу в этом поклясться.

— Скорее всего ты просто все это вообразил. У тебя необычайно живое воображение, Чарли.

Он ничего не мог придумать в ответ. А вдруг она права? Но он точно помнил, как она говорила, что отдала кольцо. Неужели это лишь плод его воображения? Неужели у него такая ненадежная память? И то, что он считает истиной, — иллюзия, а то, что считает реальностью, — чистая фантазия?

Всю эту путаницу и неразбериху мог прояснить только честный ответ всего на один вопрос. Но Чарли никак не мог себе позволить спросить у жены, какие у нее отношения с Беном Чейни. Он был бы намного счастливей, если бы мог считать все свои подозрения результатом собственного переутомления. Истина же состояла в том, что Чарли не хотел знать истину, и охотно позволил опутать себя сплетенной Беллилией сетью невинных оправданий.

В ту ночь Чарли проснулся от прикосновения к лицу ледяных пальцев. Он лег спать в своей старой комнате, в которой жил с детства и пока родители были живы. Когда Чарли болел, комнату занимала Беллилия. Она оставила свой носовой платок на тумбочке у кровати, и, когда Чарли засыпал, он чувствовал исходящий от него аромат.

Сейчас, проснувшись, он почувствовал тот же запах, только он стал сильнее и ближе. Решив, что и этот запах, и ледяные пальцы ему приснились, он не стал открывать глаза и повернулся лицом к стене. Аромат почти улетучился, но пальцы, казалось, впиваются ему в кожу, и сквозь полусон он услышал, как кто-то произносит его имя.

Беллилия наклонилась к нему. В руке она держала свечу, которую Чарли оставил зажженной у ее кровати. Тогда, в восемь часов вечера, свеча была высокой, а теперь от нее остался огарок в полдюйма. Белая ангорская шаль едва держалась на плечах Беллилии, а ее волосы темными прядями спадали вниз.

Неизвестно почему в голове Чарли пронеслось эхо произнесенных доктором Мейерсом слов, предупреждающих об опасности. Он сразу же вспомнил извинения доктора и окончательно проснулся. Приподнявшись в постели, Чарли произнес твердым голосом:

— Что случилось? Тебе плохо? Что у тебя болит?

Беллилия не смогла произнести ни слова. Она выглядела обезумевшей от страха, похожей на дикого, загнанного звереныша. Было видно, как на ее шее бьется жилка. В конце концов ей удалось прошептать:

— Там внизу кто-то есть.

— Не может быть, — сказал Чарли.

— Я слышала, там кто-то ходит.

Чарли приподнялся и натянул шаль на ее плечи.

— Тебе незачем было ходить по дому, дорогая, да еще в такую холодину. Иди ложись в постель. Мы здесь полностью отрезаны от всего мира. Никто сюда не может добраться.

Не обращая внимания на его слова, будто ничего и не услышав, Беллилия произнесла жалобно:

— Я боюсь. Тут кто-то есть.

Она подошла к двери и прижалась к ней ухом.

Чарли слышал шум речной воды, бегущей по камням, обычные скрипы и шорохи старого дома. Поднявшись с постели, он надел новый зеленый халат, который подарила ему жена, завязал пояс, взял подсвечник с огарком из рук Беллилии и зажег новую свечу. Беллилия, дрожа от страха, присела на ковер рядом с кроватью и внимательно за ним наблюдала.

Когда Чарли двинулся к двери, она закричала:

— Подожди! Не выходи отсюда.

— Не глупи. Я уверен, никого в доме нет. Я спущусь вниз только для того, чтобы ты в этом убедилась и успокоилась. Возвращайся в спальню, ложись в постель и укройся потеплее. Я нагрею воды для грелки.

— Я так люблю тебя, Чарли. Если что-то с тобой случится, я умру.

Он отвел ее в спальню и заботливо укутал теплым одеялом. Когда он уходил со свечой в руке, она с волнением смотрела ему вслед.

Что происходит? Ведь если нет никакой возможности для постороннего войти в дом, если они отрезаны от мира и никто не может до них добраться, почему же его сердце так сильно бьется, будто он тоже слышал шаги врага Беллилии и боится встретить его в темноте? Чарли двигался осторожно, на цыпочках, держа свечу в левой руке, чтобы правая была свободной и готовой к защите. В танцующих тенях, которые бросала вокруг свеча, он видел движение других теней, и каждый уголок был занят поджидавшим его врагом. Когда он открывал двери и входил в мрачные темные комнаты, по телу у него бегали мурашки.

Он обыскал весь дом, заглянул даже в стенные шкафы, за диваны и за комоды. Нигде никого не было. Ночь была спокойной, снег такой же нетронутый, как вчера, снаружи ничто не двигалось, кроме реки, которая как черная змея ползла между покрытыми снегом скалами. Но страх внутри него остался. Двигаясь по кухне, разогревая кастрюлю с водой, он поймал себя на том, что прислушивается, нет ли каких-либо странных, незнакомых звуков.

Когда он вернулся в спальню, Беллилия сказала:

— Я так жалею, что не дала тебе нормально поспать. Ты простишь меня, любимый?

Он наполнил грелку горячей водой, накрыл ее полотенцем и положил под холодные ноги Беллилии.

— Почему ты так нервничаешь? Может, стоит поговорить с доктором о твоих ночных кошмарах? Это ведь не просто плохие сны. Что-то здесь не так.

Она поцеловала его и попросила прощения за то, что сейчас не может обсуждать эту тему. Ее клонит в сон.

Утром Беллилия почувствовала себя гораздо лучше. Нервозность исчезла вместе с лихорадкой, и настроение стало прекрасным.

— Ты простил меня за все, что я вчера натворила? Правда простил? — спросила она, когда он к ней вошел.

Чарли остановился у окна. Ветер намел высокие сугробы, похожие на украшения свадебного торта. Ни одно человеческое существо, ни одно животное, ни один автомобиль или повозка не испортили поверхность этого торта своими следами.

— Я все никак не могу понять, с чего вдруг тебе ночью пришло в голову, что кто-то забрался к нам в дом? Ты же знаешь, мы полностью отрезаны от всех снегопадом.

Беллилия ответила не сразу. Через три секунды Чарли почувствовал на своей щеке ее теплые влажные губы. Она улыбалась ему, целовала в щеки и говорила, что хочет забыть свои ночные кошмары. Соединив свои руки с его руками, она привалилась к Чарли всей своей теплой тяжестью и попросила:

— Пожалуйста, не злись на меня. Я умру, если ты отвернешься от меня.

— Зачем ты все время это повторяешь, Беллилия? Никто против тебя ничего не имеет.

— Люди болтают за моей спиной. Ты просто этого не знаешь. Они стараются настроить тебя против меня.

— Полный абсурд. Какие люди? К тому же никто не может настроить меня против тебя. Ты моя жена, и я очень тебя люблю. Но не могу не испытывать боль и огорчение, когда ты лжешь мне.

Она сменила тему:

— Посмотри на реку, какая черная вода по сравнению со снегом. Она никогда не замерзает?

— Здесь — нет. Здесь очень сильное течение. А там, пониже, у мельницы, лед уже должен быть крепким. Когда ты совсем поправишься от простуды, я научу тебя кататься на коньках.

— А когда растает снег?

— Не раньше чем через несколько недель, если, конечно, не наступит ранняя оттепель.

— Значит, мы все это время так и будем сидеть здесь засыпанные снегом?

— Нет, что ты. Наверное, уже начали расчищать дороги. Должно быть, много навалило снегу и на город.

— Может, они до нас так и не доберутся.

— Если не доберутся, я перестану платить налоги. Эту дорогу всегда расчищают. Она пересекает главное шоссе.

— А что с проселочными дорогами? Их тоже расчищают?

— Нет, просто дожидаются, пока природа не сделает свое дело.

— Значит, Бен будет надолго завален снегом, так ведь?

Чарли кивнул. Беллилия даже не стала скрывать свою радость.

Она хотела встать с постели, но Чарли настоял, чтобы она полежала еще один день. Все утро он работал так же энергично, как работают уборщицы, получающие двадцать пять центов в час. Беллилия несколько раз звала его к себе, умоляя хоть немного передохнуть, но он получал удовольствие от своего труда. Физическая работа отвлекала от раздумий, и к двенадцати часам он чувствовал себя сильным и безмозглым, как профессиональный спортсмен.

— С сегодняшнего дня, — начал он, подавая Беллилии поднос с ланчем, — я не буду испытывать никакого сочувствия к женщинам, которые жалуются на тяжелую домашнюю работу. Насколько же работа руками приятнее работы мозговыми клетками.

Беллилия рассмеялась. Она сидела, опершись спиной на подушки, и выглядела очень хорошенькой в своей розовой ночной пижаме. Все, что ей принес Чарли, она съела до последней крошки и долго благодарила его за доброту и внимание. Чарли принес снизу дрова и разжег огонь в камине.

— Какой же ты хороший, золотце мое. Слишком замечательный для любой женщины. Я никогда не думала, что мужчина может быть таким хорошим.

— Звучит так, будто ты не очень доверяла мужчинам.

— Мужчины отвратительны.

— Моя дорогая детка, это очень горькие слова.

— Ты не знаешь, Чарли. Таких людей, как ты, нет на свете. Мужчины ужасны. Ты сделан не по шаблону.

— Тебе очень не повезло в жизни. Встретила несколько плохих мужчин, и презираешь весь мужской пол. А большинство мужчин довольно порядочные люди.

— Нет! Нет! Ты ничего не знаешь. Они отвратительны! Они — звери!

Чарли был шокирован ее злобным выкриком. Он вспомнил некоторые истории, которые она ему рассказывала, и ему стало ее жаль: она страдала, когда была совсем юной, и уже тогда потеряла веру в порядочность людей. Этим объяснялись ее предрассудки и разбалансированные эмоции. Поскольку внешне она была пухленькой и лучезарной, он считал ее здоровой женщиной и только сейчас увидел в ней хрупкое существо, чье здоровье может быть восстановлено лишь постоянной любовью и нежностью. Она должна научиться безоговорочно доверять своему мужу, говорить ему одну правду и избавиться от ненависти и горечи.

Чувствуя себя скорее отцом, чем мужем, он наклонился и поцеловал ее в лоб. Ее руки обвились вокруг его шеи, она судорожно притянула Чарли к себе и стала целовать его рот, подбородок, щеки.

Чарли оставался с ней, пока она не заснула, сжимая все еще горячей рукой его руку. Осторожно разогнув ее пальцы, он высвободился, подтянул повыше одеяло и тихо вышел из комнаты.

Крашенные помадой губы оставили на его щеке следы в форме полумесяца.

Он вымыл тарелки и поставил их на полку. Потом пошел в свою «берлогу» и наполнил трубку табаком. Переставляя кресло ближе к окну, решил: хватит ему беспокоиться за Беллилию. Если он будет проявлять терпение и сочувствие, она постепенно начнет доверять ему. Лучше узнать о ее грехах… или о глупых поступках… через добровольное признание, чем силой вытягивать из нее правду. Он был уверен, что, если искать зло самому, оно окажется намного страшнее, поэтому лучше узнать истину более мягким способом. Чарли расположился поудобнее, вытянул ноги и с удовольствием стал попыхивать трубкой.

В окне появилась какая-то тень.

Чарли вскочил.

Тень прошла мимо окна и завернула за угол дома к входной двери. Это был Бен Чейни, который спустился с горы на снегоходах.

Раздался звонок в дверь.

— Как у вас дела? — спросил Бен и наклонился, упираясь в стену, чтобы отстегнуть снегоходы. На нем было обычное городское пальто с бархатным воротником, на голове котелок, на шее шерстяной шарф.

— А как у вас? — спросил Чарли.

— Удалось выжить. Трудно поверить, что мы всего в шестидесяти милях от Джеральд-сквер, правда? Я чувствую себя эскимосом. — Он поднял голову, изучая выражение лица Чарли. Ничего особенного не обнаружив, продолжал: — Поверь мне, если бы я был эскимосом, последний человек, кого я хотел бы принять в своем и́глу, была бы Ханна. Мне известны теперь семейные обстоятельства всех и каждого, вплоть до самого незначительного и неинтересного обитателя этой округи. Не пригласишь меня в дом?

— Входи.

Глаза Бена внимательно осматривали холл и лестницу наверх, но, прежде чем последовать за Чарли в его кабинет, он заглянул в гостиную.

— Я пробовал позвонить вам, но мой провод поврежден.

— Наш тоже.

— Проклятое невезение. Я не смог получить никакой вести от моего друга. Он где-то на пути ко мне. Человек из Сент-Пола. Ты знаешь, все железнодорожные пути блокированы.

— Возможно.

— В Нью-Йорк уж точно, но я не уверен, что он мог добраться так далеко. Не сомневаюсь, застрял где-нибудь в Итаке или Рочестере. — Бен стоял у радиатора и потирал руки.

— Тебе холодно? — спросил Чарли. — Не хочешь что-нибудь выпить?

— Неплохая мысль. Глоток сидра будет в самый раз. — Он последовал за Чарли в столовую, продолжая потирать руки. — А почему ты не восхищаешься моими снегоходами?

Чарли достал графин с сидром, поставил его на поднос вместе с одним стаканом и вернулся с гостем в свой кабинет.

— Я и не думал, что ты умеешь на них ходить.

— А я и не умел. Когда я уже совсем потерял надежду на спасателей и приготовился медленно умирать от скуки, появились сыновья Эйсы Килли на своих снегоходах и принесли пару для меня.

— Ты быстро научился.

— Сначала я спотыкался, но ребята дали мне несколько советов, и вот я здесь, без единой сломанной кости.

Бен искренне веселился и громко смеялся. Избавление от заточения в собственном доме и от компании Ханны явно подняло его дух.

— За твое здоровье, Хорст. А ты не пьешь?

— Не хочется, — буркнул Чарли. Он не имел никакого желания пить с Беном Чейни.

— Что ж, твое здоровье! — Бен одним глотком выпил свой сидр. — А как ты себя чувствуешь?

— Хорошо, — равнодушно ответил Чарли.

— А Беллилия?

— Не очень хорошо.

— Сожалею. А что с ней?

— Сильно простудилась. Лихорадка и высокая температура. Что-то похожее на грипп.

— Очень плохо. Доктора вызывали?

— А как он сюда доберется?

Бен засмеялся.

— Да-а, я все-таки городской человек, как видишь. Ну что ж, зато я получил теперь некоторый опыт сельской жизни. Хорошо, что нашел здесь тебя, Чарли.

Пока Бен говорил, перепрыгивая с одной темы на другую, он внимательно все вокруг рассматривал. Ни один дюйм комнаты не избежал его тщательного осмотра. До этого Чарли верил, что такая привычка к наблюдению определена интересом художника к объемным формам и к плоскостям, но теперь он не сомневался, что это означает чрезмерный интерес к Беллилии и ко всему, что ее окружает. Несмотря на свою растущую неприязнь к Бену, Чарли признавал, что его жизненная энергия, подтянутость, правильные, мужественные черты лица — те качества, которые привлекают женщин.

Все это сердило Чарли. Он с неприязнью смотрел на Бена, который уселся в его кресло, свободно растянулся в нем и стал играть ножом для разрезания бумаги дедушки Чарли.

— Что ты устроил моей жене? Что сделало ее такой несчастной? — потребовал ответа Чарли.

Вопросы ошарашили Бена. Он поймал взгляд Чарли, и выражение его лица сразу же изменилось, но спокойные глаза скрывали его чувства, и он ответил:

— Я ничего не устраивал твоей жене.

— Не лги мне. Я должен знать, в чем дело и что между вами происходит. Ты что-то сделал или что-то сказал, и это привело мою жену на грань нервного срыва. Что это было? Если ты ее оскорбил… — Голос Чарли прервался. Несмотря на намерение сохранять выдержку, он дал волю своим страстям. Лицо его стало красным как свекла, кровь пульсировала в висках, и он все время сжимал и разжимал кулаки.

Бен снова откинулся на спинку кресла. Он старался создать впечатление собранности и спокойствия, но в то же время внимательно наблюдал за Чарли, готовясь в случае чего к защите.

— Беллилия тебе сказала, что я оскорбил ее?

— Я верю слову моей жены, Чейни, больше, чем твоему. Я знаю, Беллилия честна передо мной, поэтому тебе нет никакого смысла выкручиваться. Что в тот день произошло между вами?

Бен не дал немедленного ответа. Чарли в его молчании почувствовал иронию и решил, что тот тянет время, чтобы сфабриковать какую-нибудь ложную версию, которая утешит и обманет мужа. Чем дольше Чарли ждал, тем сильнее в нем разгоралась решимость добиться немедленного и прямого ответа.

— Что твоя жена сказала обо мне?

Наглость вопроса ошеломила Чарли. Какое право имеет Бен Чейни требовать от него объяснений? От оскорбленного, униженного мужа? Но его собственная позиция была не такая уж прочная, и он не мог считать, что справедливость полностью на его стороне: ведь он не нашел в себе силы узнать у Беллилии всю правду. Неведение делало Чарли беззащитным, и он стал прикрываться угрозами:

— Черт побери, ты не имеешь права задавать мне вопросы. Говори правду, или… я вышибу ее из тебя.

Бен поднял вверх брови.

— Я не могу защищаться, пока не услышу обвинения. Скажи мне, о чем идет речь, и я дам правдивый, честный ответ.

Чарли предпочел бы вступить в бой, а не идти на компромисс, только вот оставалось неизвестным, за что сражаться. Беллилия никогда не признавалась в неверности, и Чарли не обнаружил ничего компрометирующего в ее отношениях с Беном. Наоборот, она испытывала перед ним страх.

— Почему моя жена тебя боится? Скажи честно, — бросил вызов Чарли.

— Она меня боится? Я этого не знал. Последний раз, когда я встречался с ней, она была очень доброжелательна. — Голос Бена звучал умиротворяюще, но глаза блестели. Как он ни старался выглядеть спокойным и собранным, у него это не слишком получалось.

— Что произошло в тот день? Что заставило ее попытаться убежать в разгар бури?

Бен подскочил:

— Она пыталась убежать?! Когда?

Теперь Бен стал проявлять нетерпеливое любопытство, а Чарли, вооруженный знанием фактов, получил власть мучителя.

— Не молчи. — Бен не скрывал своего нетерпения. — Ты сказал, что она убежала в разгар снегопада? После того, как мы с доктором Мейерсом были здесь накануне?

— Она говорит, что ты настроен против нее и принесешь ей несчастье. Как это понять?

Бен вновь уселся в кресло. Какое-то время он, казалось, был погружен в раздумья. Снова взяв в руки нож для бумаги, он принялся его вертеть. Наконец, не глядя в лицо Чарли, произнес:

— К черту все это! Я должен кое-что рассказать.

— Значит, тебе есть в чем признаться?

— Присядь.

Чарли не хотел садиться. Он не мог себе позволить тратить время на беседы. Он присел на край кушетки и стал стучать пальцами по деревянному подлокотнику.

Бен прекратил играть ножом.

— Это длинная история. Начну с того, что расскажу о Баррете.

— Кто, черт возьми, этот Баррет?

— Кин Баррет — человек из Сент-Пола. Ты, вероятно, помнишь, что я в тот день упоминал его имя. — Бен изучал лицо Чарли, желая увидеть, какое впечатление произвели на него эти слова.

— Упоминал его имя? Наверное, я в тот момент тебя не слушал. А какое отношение он имеет к моей жене?

— Кин Баррет должен был приехать в тот вечер, когда вы пришли ко мне на ужин, но на всем Среднем Западе разыгрался шторм, и его поезд задержался. Он прибудет сюда, как только расчистят дороги.

Наступило молчание. Это было не спокойное молчание, необходимое для передышки в приятной беседе двух друзей, а тяжелое молчание мрачного предчувствия.

— Какое отношение этот Баррет имеет ко мне? — с раздражением спросил Чарли.

— У Кина Баррета был брат, Билл. Они владели… Кин Баррет и до сих пор владеет… парой аптек — одна в Миннеаполисе, другая в Сент-Поле. Все у них шло хорошо — толковые бизнесмены, к тому же хорошие фармацевты. Ввели в продажу газированную воду и создали рекламные витрины в своих аптеках. В Твин-Ситиз дела у них шли лучше всех. Кин руководил коммерцией, а Билл — фармацевтикой. До последнего дня своей жизни он любил работать с рецептами.

— Послушай, я ведь не этим интересуюсь, — заворчал Чарли. — Я задал тебе вопрос и…

— Очень скоро ты все узнаешь, — перебил его Бен и продолжил рассказ: — У Кина была милая кругленькая жена и трое детей. Он все время уговаривал брата жениться. Миссис Кин Баррет любила устраивать маленькие вечеринки, приглашала на них прелестных девушек и устраивала так, чтобы Билл провожал их домой. Наконец она решила, что нашла ему наилучший, призовой вариант, девушку, чей отец работал на фондовой бирже в Миннеаполисе.

Чарли громко вздохнул, надеясь отвлечь Бена от подробностей, чтобы тот поскорее закончил свою историю. Но Бен поднял руку, призывая Чарли к терпению.

— Два года тому назад у Билла было воспаление легких, и он для полного излечения поехал в Хот-Спрингс. И вот однажды его брат получает телеграмму, в которой Билл сообщает, что встретил одну леди, она ему понравилась, и он готов на ней жениться. А через неделю приходит вторая телеграмма с сообщением, что Билл везет домой свою молодую жену. Миссис Кин была разочарована, но Кин сказал ей, что жизнь брата — его личное дело и ей придется забыть о фондовой бирже и готовиться к встрече со своей молодой невесткой. Все семейство пришло к поезду, чтобы приветствовать новую родственницу. — Бен снова начал играть с ножиком. — Я рассказываю чертовски длинную историю. Но ты должен знать все подробности и детали.

— Ради Бога, почему?

— Скоро ты сам поймешь. Новая жена оказалась просто сладким пряником. Через неделю миссис Кин призналась, что она нравится ей больше, чем дочка мистера с фондовой биржи, и, потеряв эту дочку, они только выиграли. Все полюбили Морин… Такое было у нее имя… Морин Ганнингхем. В клубе любителей виста она имела огромный успех, и все леди приглашали ее на ланч. Билл Баррет никогда не был так счастлив и каждый день рассказывал брату, какая у него замечательная жена. Она была прекрасной женой — веселой, преданной, и к тому же прекрасно готовила. Они сняли квартиру в полностью обставленном доме, но Морин не все там понравилось, и она постоянно покупала новые кастрюли, тарелки и все такое. Иногда Билл работал по ночам в аптеке Миннеаполиса. Морин часто приходила туда, чтобы составить ему компанию, и садилась рядом с ним в комнате, где лекарства изготовлялись по рецептам. По дороге домой они останавливались в каком-нибудь кафе на бульваре или в подвальной пивнушке и выпивали по кружке пива. Билл очень любил пиво.

— Но я все-таки не пойму, зачем ты мне это рассказываешь, — снова прервал Бена Чарли. Он стучал кулаком по подлокотнику, готовясь нанести более ощутимый удар. — Я тебе вот что скажу, Чейни: если ты попытаешься уйти от ответа на мои вопросы…

— Держись крепче, — приказал Бен. — Я предупредил тебя, что у меня есть причина для такого подробного рассказа. Очень скоро ты это поймешь, может слишком скоро для твоего собственного спокойствия.

— Ладно, продолжай, только побыстрей. Меня не интересуют описания домашнего быта семейства Баррет. Все это скука смертная. Что же произошло на самом деле?

— Он женился в марте. В начале июня в Чикаго должен был состояться съезд фармацевтов. Барреты решили сделать из этого праздник и взять с собой своих жен. Они доехали поездом до Дулута, а там сели на пароход, чтобы переплыть озеро. Когда они сидели на палубе, к ним подошел человек и обратился к Морин: «Как поживаете, миссис Джэкобс?» Они подумали, что обознался, но он, глядя прямо в глаза Морин, продолжал: «Я всегда знал, что мы найдем вас. У меня хорошие новости». Она, казалось, ничего не понимала. «Простите, — сказала она, — но я вас не знаю». Мужчина спросил, разве перед ним не миссис Артур Джэкобс из Детройта?

Ответил ему Билл: «Вы, должно быть, ошиблись. Эта леди моя жена». Мужчина извинился и выразил надежду, что никого не обидел. Просто между миссис Баррет и миссис Джэкобс поразительное сходство. Ничего особенного в этом не было, такое иногда случается. В общем, они мало об этом думали. Ближе к ночи, когда все легли спать, Кин Баррет вышел прогуляться по палубе, и тот мужчина, встретив его там, объяснил, почему он так разочарован, не найдя миссис Джэкобс.

Он был страховым агентом, а ювелир Артур Джэкобс — его клиентом. Джэкобс умер, и его жена получила в наследство около пятидесяти тысяч долларов. Были какие-то расходы, сборы и налоги, но все это было оплачено. А потом вдруг обнаружилось, что кто-то в бухгалтерии сделал ошибку и компания должна миссис Джэкобс двести пятьдесят тысяч долларов. Они пытались связаться с ней, но она уехала, не оставив никакого адреса. Страховая компания, зная, какой критике подвергаются в наши дни разные корпорации, стремится заплатить каждому вкладчику все долги, до последнего цента. Вот почему эта компания попросила своего агента, который с самого начала продавал Джэкобсу страховые полисы, найти миссис Джэкобс. Никто не знал, где она, — ни родственники Джэкобсов в Детройте, ни его адвокат и никто из его друзей.

Агент сказал Кину, что, насколько он помнит, миссис Джэкобс по цвету кожи была светлее, чем миссис Баррет, но, так как у миссис Баррет была на голове шляпа, он мог ошибиться. Кин принял это за глупую выдумку с рекламной целью — ведь страховой агент все-таки вручил ему свою визитную карточку, и похоже было, что тем самым стремился завязать личное знакомство.

Возвращаясь в свою каюту, Кин разорвал карточку на куски и выбросил за борт.

Бен сделал паузу и налил себе еще сидра. Чарли поморщился. Он изнывал от нетерпения.

— Когда они вернулись со съезда фармацевтов, — продолжил Бен, — Билл арендовал летний коттедж на берегу озера Миннетонка. Барреты были любителями свежего воздуха. Обожали плавать на лодках и ловить рыбу, а зимой ходили на лыжах и на снегоходах. Морин не особенно любила спорт, но Билл с удовольствием учил ее плавать и управлять парусами. Ей нравилось жить на природе, но она настаивала на том, чтобы самой вести домашнее хозяйство, и, когда Билл уезжал в город на работу, она пекла пироги, занималась шитьем и читала романы.

Однажды в субботу к ним на ужин приехали Кин Баррет и его жена. Билл выпил несколько кружек пива, и его слегка повело. Ему захотелось поплавать по озеру на каноэ. Миссис Кин пришла в ужас. Она сказала Биллу, что он ни при каких обстоятельствах не должен брать Морин с собой в каноэ, да еще так поздно вечером, да еще в ее положении.

Впервые Чарли проявил интерес к этой истории:

— Она была беременна?

Бен кивнул:

— Билл рассердился на свою невестку за выговор и сказал, что сама Морин подала ему идею отправиться в плавание на каноэ. Они часто плавали по ночам. Так или иначе, вечер продолжался, Билл совсем опьянел, и разговор о прогулке по озеру больше не возникал. В одиннадцать часов Кин с женой уехали. Уставшая Морин сказала, что заснет через пять минут.

И вдруг Кину Баррету сообщают, что брат его погиб. Когда утром Морин проснулась, Билла дома не было. Она пробежала четверть мили к ближайшим соседям и заколотила в дверь, умоляя о помощи. Муж исчез, сказала она. Кровать его осталась неразобранной, он не спал дома. Соседи и их сыновья пошли вместе с ней к озеру. Один из мальчиков увидел на воде перевернутое каноэ, а тело Билла нашли под мостками, выдающимися далеко в озеро. Похоже было, что он, залезая в лодку, перевернул ее, упал в воду и утонул. Для человека, привыкшего пользоваться лодкой, такое могло случиться только после слишком большой дозы алкоголя.

Бен ждал, что скажет на это Чарли.

Чарли кашлянул и спросил:

— А что с его женой?

— Она потеряла сознание. Кин и сам был потрясен, но при поддержке жены посчитал своим долгом взять на себя заботу о вдове брата. В финансовом отношении у Морин все было в порядке. Билл уже внес за страховку своей жизни тридцать пять тысяч долларов. Эта сумма поразила Кина. Слишком большой груз пришлось нести на себе Биллу. Их аптеки, конечно, приносили доход, но содержать их и вести дело стоило массу денег, и доходы братьев были практически их зарплатой. И все же Кин был рад, что Морин и ее еще не рожденный ребенок будут обеспечены и их содержание не ляжет на него.

Примерно через шесть недель после смерти Билла Морин решила, что перемена места поможет ей избавиться от постоянных мыслей о свершившейся трагедии, и она уехала навестить свою тетю в Канзас-Сити. Морин еще до этого отказалась от аренды дома у озера и переехала жить к родственникам мужа в Сент-Пол. Уезжая от них, она оставила на чердаке массу своих вещей: кастрюльки, расписные тарелки, зимнюю одежду и даже свою меховую шубу. Вся семья провожала ее к поезду. Она нежно всех поцеловала, со слезами на глазах поблагодарила за доброе к себе отношение.

Это был последний раз, когда они видели Морин.

— Что?! Вы хотите сказать, что они никогда ее больше не видели?

— Никогда.

— Как же это случилось?

— Они получили пару писем: одно — написанное на бланке отеля «Мюльбах», а другое на тисненой бумаге, которую ей купил Чарли у одного торговца, продававшего возле их аптеки бумагу для подарков.

— Ты сказал «Чарли».

— Я ошибся. Конечно, Билл Баррет.

— Что-то холодно, — заметил Чарли и включил радиатор. — Я поддерживал в доме высокую температуру из-за простуды жены, но, когда здесь, внизу, стало слишком жарко, я отключил радиатор.

По трубам зашипел пар.

— В один прекрасный день, — продолжал Бен, — миссис Кин сказала, что беспокоится за Морин. Бедная девочка мужественно перенесла ужасное потрясение, но ее нервная система могла пострадать гораздо сильнее, чем они думают. Миссис Кин позвонила семейному доктору и спросила, когда у Морин должен родиться ребенок. Доктор ответил, что не знал о ее беременности. Но это не означает, что такого не может быть. Он следил за состоянием Морин после трагической гибели ее мужа, но, так как в остальном у нее все было в порядке, он не делал никаких анализов.

Вот тогда Кин и начал беспокоиться. Он послал Морин телеграмму в отель «Мюльбах». Телеграмму вернули с извещением, что миссис Баррет в отеле не проживает. Кин послал другую телеграмму с вопросом, не оставила ли она свой новый адрес. Ему ответили, что она никогда у них не была зарегистрирована, однако они хранят все письма, приходящие на ее имя. Это оказались письма от Гейзл и Кина Баррет.

Шло время, Кин старался уговорить жену, чтобы она не волновалась из-за Морин, напоминал ей, что та по характеру беспечна и ленива и что скоро она удивит их телеграммой с просьбой встретить ее на вокзале. Ей понадобятся зимние вещи, которые она оставила у них, а главное — меховая шуба.

Как-то раз, разбирая бумаги на своем рабочем столе, Кин обнаружил конверт с корешками квитанций за оплату кают во время их путешествия по озеру. Он показал их жене, и она заплакала, вспоминая, как счастливы все они были тогда, а потом снова забеспокоилась: что же все-таки могло случиться с бедной Морин — не сбила ли ее машина, не попала ли она в железнодорожную катастрофу и не похоронили ли ее, не установив личности, на каком-нибудь заброшенном кладбище. У Кина эти квитанции вызвали другие воспоминания — страховой агент, рассказ о миссис Джэкобс и странная схожесть двух ситуаций.

Он написал письмо в страховую компанию с просьбой сообщить ему адрес вдовы, которой они недавно выплатили страховку в тридцать пять тысяч долларов. Через несколько дней к нему пришли два человека: один из них был вице-президентом и главным управляющим компании, а другой — частным детективом.

— Продолжайте, — сказал Чарли.

— Кин в своем письме не упоминал о случае с Джэкобсом, но в страховой компании сразу же связали его с исчезновением Морин, и вице-президент рассказал ему о еще одном случае, в Мемфисе. Обе эти истории были очень похожи на историю с Биллом Барретом — ухаживание за женщиной, скорая свадьба и неожиданная смерть. Маккелви, человек из Мемфиса, умер, отравившись рыбой. А его жена, которая вообще не любила рыбу, ела котлеты. Кое-кто из друзей Маккелви и его родственники вспомнили, что, когда они ходили в отель «Пибоди» отведать знаменитых лягушачьих ножек и устриц, она всегда заказывала цыпленка или тушеную говядину. Вскрытие не производили. Слишком много людей умирало, отравившись рыбой. А Джэкобс, муж из Детройта, заснул в ванне и утонул.

— Ничего себе, — заметил Чарли.

— Маккелви, первый муж в нашем списке, был редактором газеты и отправился на летний отдых в Парк Эсбери, где встретил очаровательную вдову по имени Аннабел Годфри. А Джэкобс встретился с Хлоей Динсмор в поезде, едущем в Кентукки на скачки, вытащил ей соринку из глаза и объяснил, как заключать пари и делать ставки. Его родные радовались этому браку, хотя были евреями, а она католичкой. Они думали, что эта прелестная, порядочная девушка не позволит ему тратить столько денег на азартные игры.

Итак, в каждом случае женщина была хорошенькой, даже обаятельной и способной очаровать семью мужа. В каждом случае она была вдовой, встретившей своего мужа на курорте или, как в деле Джэкобса, по дороге на скачки. Мужья вкладывали большие деньги в страховые полисы после того, как миссис Маккелви и миссис Баррет сообщили им, что беременны.

О миссис Джэкобс мы не знаем ничего. И хотя каждую пятницу она ужинала со своей свекровью, никаких секретов на ухо не сообщала. Однако такие мужчины, как Джэкобс, умеют заглядывать вперед, поэтому неудивительно, что он застраховал свою жизнь на пятьдесят тысяч долларов: ведь значительную часть своего состояния он уже проиграл.

Тихим, ровным голосом Чарли снова спросил:

— Зачем ты рассказываешь мне эту историю?

Бен взглянул на него. На губах Чарли все еще были следы красной помады после поцелуя Беллилии.

— Артур Джэкобс был ювелиром. Он коллекционировал черные жемчужины.

— Интересная история. Хочешь еще выпить? — Чарли наклонил бутылку к пустому стакану Бена. Голос и рука были твердыми, выражение лица спокойным.

Теперь занервничал Бен. Он прополоскал горло сидром, потряс головой и сморщился.

— Не хочется мне говорить тебе, Хорст. Ты, черт возьми, хороший парень, а с тех пор, как я живу здесь… Я… — Он не закончил и положил сжатый кулак на подлокотник кресла. — Черт подери, рано или поздно тебе придется узнать.

Чарли посмотрел на дверь.

— Я рисую только как любитель, — хмуро произнес Бен. — Это мое хобби. И в данном случае оно мне помогло. Она сказала, что ее первый муж был художником. Позволь мне показать свою карточку. — Он вытащил визитку из портмоне и передал ее Чарли. На ней было отпечатано: «Бенджамин Уоллес Чейни и сыновья. Частные детективы», ниже — адрес на Брод-стрит в Нью-Йорке, а в самом нижнем левом углу — «М-р Б. У. Чейни-младший».

Чарли бросил карточку в мусорную корзину.

— В настоящее время мы работаем на Федеральную страховую компанию, ее Южный и Западный филиалы, на компании «Недвижимость» и «Новая колониальная и семейная жизнь».

Последняя из названных компаний была та, в которой Чарли застраховал свою жизнь на шестьдесят тысяч долларов.

— С прошлой зимы все эти компании объединились, чтобы выследить женщину или женщин, замешанных в этих делах. Это была в основном рутинная работа, потому что мы изучали биографии тех, чьи мужья купили страховые полисы или увеличили их стоимость до суммы, несоизмеримой с их доходами. Большинство жен застрахованных мужчин — это нервные, избалованные женщины, которые боятся остаться одинокими. Таких женщин можно выявить за несколько дней. У них есть родственники, друзья, школьные подруги. Но когда женщина рассказывает тебе о своем прошлом, которое нельзя проверить, когда ты не можешь отыскать ни одного ее старого друга, не можешь найти ни дом, где она жила, ни магазин, где она работала…

Чарли прекрасно владел собой, слушая откровения Бена, но тут неожиданно сорвался и заорал:

— Вон отсюда! Убирайся вон!

Бен, глядя на красный след помады, оставленный Беллилией на щеке Чарли, улыбнулся. Улыбка доконала Чарли. Он вскочил и ударил Бена. Тот был совершенно не готов к такому повороту событий. У него перехватило дыхание. Чарли стоял перед Беном, и его сжатый кулак был опять готов к удару. Это был нечестный прием. Но Чарли уже не считался ни с чем. Злость помутила разум, инстинкт требовал наказать противника.

Он подался вперед, нацелив кулак на челюсть Бена. Но Бен был уже наготове и, не вставая, нанес опережающий удар. Чарли откинулся назад. Бен вскочил на ноги, но Чарли уже пришел в себя и снова двинулся вперед. Бен был ниже ростом, но имел опыт и в спортивной борьбе, и в настоящих схватках. Чарли не дрался с первого курса университета, им руководила лишь злость, он дрался отчаянно, но безрезультатно. Ударом правой Бен повалил его на пол.

Чарли пытался подняться, но Бен не давал ему встать, каждое его движение было легким, быстрым и точным. Однако Чарли не сдавался, гнев придавал ему силы. Оба катались по всей комнате. Наконец Бен загнал Чарли в угол и прижал коленями к полу. Тот не мог пошевелиться, лицо у него побагровело. Бен встал, одернул пиджак, подтянул галстук и пригладил волосы. Когда Чарли начал подниматься, Бен повернулся к нему спиной, чтобы тот не слишком остро чувствовал свое унижение.

Чарли стоял посредине комнаты, опустив руки, согнув спину. Битва была им проиграна. Он сознавал, что никакого смысла в ней не было. Если бы даже он одержал победу, ни одного факта, изложенного детективом, опровергнуть бы не удалось.

Когда Чарли заговорил, было заметно, что слова он выбирает осторожно и произносит их с особой отчетливостью:

— Мне кажется, я знаю, почему ты рассказал мне эту историю и в чем хотел меня убедить. Но ты ошибаешься. Ты шел по ложному следу. И я больше ничего не хочу об этом слышать.

— Я не осуждаю тебя, — мягким тоном произнес Бен. — Я поступил бы так же с любым человеком, который позволил бы себе делать подобного рода намеки относительно моей жены. Но факты остаются…

— Я не хочу больше слышать ни о каких фактах!

— Может, они покажутся тебе более интересными, когда получишь дозу яда в сваренном для тебя рисе.

— Иди ты к чертовой матери! — закричал Чарли.

— Не исключено, что в последней кружке пива, которую выпил Билл Баррет, было сильнодействующее снотворное. Она ведь часто сидела с ним в лаборатории, где он готовил лекарства по рецептам, поэтому имела доступ ко всем наркотикам и ядам. Если он уходил в туалет или к покупателю, она могла украсть немножко того, немножко другого из разных банок и коробок. А может, уносила и большими порциями для будущего бизнеса.

— Это просто предположение. И ничего не доказывает.

— Один парень из Топека, штат Канзас, по имени Альфред Холл, оптовый торговец мясом, умер, отравившись ядом от насекомых. Он посыпал порошком подрумяненный на огне ломтик хлеба, посыпал по ошибке ядом вместо сахарной пудры. Отправившись в далекие края, чтобы ловить рыбу, он сам на стоянках готовил себе еду. Его собиралась сопровождать жена, но она страдала сердечной недостаточностью, и врач отговорил ее от путешествия. Так что ее бедному муженьку пришлось ехать одному. Накануне отъезда он укладывал в новый рюкзак нужные ему вещи. Это был очень красивый и дорогой рюкзак, который ему подарила жена на день рождения. В нем были отдельные секции для дорожной посуды и специальных коробок для продуктов. В тот вечер к ним зашли соседи, и Холл, показав им рюкзак, пошел на кухню складывать в него все, что нужно. Через несколько дней кто-то из бойскаутов нашел его тело перед потухшим костром. И в одной из коробок обнаружили порошок, которым опыляют растения для уничтожения вредителей. Холл был близоруким и, должно быть, когда складывал продукты в рюкзак, принял порошок за сахарную пудру.

— Что ж, бывают и такие несчастные случаи, — заметил Чарли.

— Действительно бывают. И никто не обвинял бедную жену. Это не наш случай. И мы не изучали биографию вдовы. Холл не позаботился специально застраховать себя, и все, что она получила, — это сорок тысяч, оставшиеся на его счету в банке. Я рассказал тебе о Холле только для того, чтобы показать, каким осторожным надо быть даже с ломтиком хлеба.

Чарли пытался оставаться равнодушным.

— Ты не близорукий человек, но периодически страдаешь от болей в желудке. Пожалуйста, не заводись снова, — поспешил предупредить его Бен. — Я хочу лишь сказать, что очень много мужчин оказалось в ловушке из-за своих слабостей — кто-то из-за близорукости, кто-то из-за любви к рыбе, а кто-то из-за того, что напился пива допьяна. И все это было безукоризненно спланировано. Сердечная недостаточность, предупреждение врача, подходящие подарки на день рождения, отвращение к рыбе, страсть к прогулкам при луне и под парусом.

— Так вот кто внушил Мейерсу подозрение! Ты?

— Я хотел иметь здесь своего сообщника не только для того, чтобы наблюдать за событиями, но и следить за тем, чтобы ни в твою пищу, ни в твое лекарство ничего не было подсыпано. Если бы ты скончался на прошлой неделе, доктору и в голову не пришло заподозрить отравление.

— При чем здесь отравление? Ты прекрасно знаешь, что у меня больной желудок.

— Подобный приступ может быть вызван специально.

— Ерунда.

— Имеется целый ряд лекарственных средств, которые могут быть для этого использованы. Например, дигиталис…

— Я принимал простой бромид. — Чарли брезгливо поморщился. — Я больше не хочу слушать твои грязные инсинуации. Доктор сделал анализы, так ведь? И что они показали? Ты же знаешь не хуже меня, что у меня был приступ острой диспепсии, и ничего больше.

— Я был здесь, когда ты сказал об этом своей жене, — напомнил ему Бен. — Возможно, ты помнишь, что тогда же я впервые упомянул имя Кина Баррета. Я сделал это умышленно. Хотел, чтобы она знала: не так все просто и безопасно для нее, как она думает.

— Проклятье на твою голову! — закричал Чарли срывающимся голосом. — Какое право ты имеешь говорить о ней в таком тоне?

— Ей было выгодно, чтобы сделали анализы и результаты были бы отрицательными. Следующий приступ показался бы вполне естественным. А если бы исход его был фатальным, она обвинила бы бедного старика Мейерса в ошибочном диагнозе и неправильном лечении.

— У тебя нет никаких доказательств.

— А ты не заметил, как она вела себя, когда впервые почувствовала запах твоих рождественских сигар?

— А что там надо было замечать?

— Запахи имеют силу стимулировать память. Маккелви курил те же сигары. Их специально изготовили на Кубе для членов его клуба. На запах обычного сигарного дыма она бы так резко не реагировала.

— Благодарю за этот твой предусмотрительно подготовленный рождественский подарок, — сказал Чарли.

— А ты знаешь, что никакого Рауля Кошрэна в Новом Орлеане не существовало? — Бен ждал ответа Чарли, но тот сделал вид, что не слышал. — Никто из художников не знает этого имени, никто из домовладельцев в округе Фрэнч-Квотер и никто в магазинах, продающих товар для художников.

— Они жили, ни с кем не общаясь, в дешевой квартире. Наверное, платили наличными. У них вообще было очень мало знакомых.

— А что скажешь о вечеринках, которые они устраивали, когда могли себе позволить купить цыпленка и бутылку кларета? А как насчет друзей, настаивающих на продаже его картин с аукциона, чтобы никто не смог обмануть бедную вдову?

У Чарли не было ответа.

— Я знаю художников, — сказал Бен. — Когда я летом жил на разных дачах, то старался как можно больше времени проводить с живописцами. Все они схожи в одном… Обсуждают свои работы с любым человеком, который будет их слушать, и большинство из них просит кредит у знакомых торговцев, продающих кисти и полотна. Как же получается, что никто в тех местах не помнит художника по имени Рауль Кошрэн и его хорошенькую жену? Ради Бога, Чарли, сотри наконец эту красную дрянь со своего лица: она делает тебя чертовски похожим на идиота.

— Какую красную дрянь?

— Очевидно, тебя покрывали поцелуями.

Чарли в смущении достал носовой платок.

— На левой щеке, — подсказал Бен. — Итак, не было картин с подписью Кошрэна, не было аукциона, не было друзей, никаких кредитов в магазинах и вообще никаких следов Рауля Кошрэна.

Чарли рассматривал красные пятна на носовом платке.

— Ни в Сити-Холл, ни в одной больнице нет записи о смерти Кошрэна.

Холодным, пренебрежительным тоном Чарли произнес:

— Я встречал много людей, которые знали его.

— В Колорадо-Спрингс? Именно там они познакомились с ней? Так же как и ты?

— Ну и что? Не вижу в этом никакой связи.

— Может, ты и прав. У меня нет доказательств, что Аннабел Маккелви, Хлоя Джэкобс и Морин Баррет одно и то же лицо. Но у них есть одна общая черта. Все они так плохо сфотографированы, что кажется, будто эти хорошенькие женщины больше боятся фотокамеры, чем пистолета… или яда. Ты когда-нибудь делал снимки своей жены?

Чарли не смог ответить. Он потерял свой очень дорогой немецкий «кодак», когда был на увеселительной прогулке в горах с миссис Беллилией Кошрэн. Она позволила ему сделать с нее несколько снимков, а потом его «кодак» совершенно случайно упал со скалы.

— Когда я предложил нарисовать ее портрет, — снова заговорил Бен, — она сначала заколебалась, а потом сказала, что у нее очень плохие данные для модели, что Кошрэн несколько раз пытался изобразить ее на полотне, но у него так ничего и не получилось. Я умолял ее дать мне попробовать, и она наконец согласилась. Собственно говоря, мы сделали из этого тайну: она решила, что портрет будет подарком на твой день рождения. Хотя я, конечно, знал, что портрет никогда не будет закончен.

А Чарли вспомнил, что «кодак» он получил в подарок от матери на свой день рождения и всегда очень его берег. Он почти точно помнил, что прежде, чем собирать ветки для костра, положил фотоаппарат рядом со своей курткой и рюкзаком около большого камня, на безопасном расстоянии от края скалы. Но потом Беллилия сказала ему, что он все забыл и все было не так. Она заметила, что он положил камеру в опасное место на краю скалы, и хотела предупредить его, но постеснялась: боялась, что он воспримет это как выговор.

— У этих жен, — продолжал Бен, — есть еще одна общая черта. И Аннабел, и Хлоя, и Морин всегда были ласковы, послушны и терпеливы. Маккелви, Джэкобс и Баррет были необычайно счастливыми мужьями. Я подозреваю, что женщина, которая считает свой брак временным, может себе позволить быть обольстительной и беззаботной. Ей не надо беспокоиться о том, что, если она протянет ему палец, он схватит и всю руку. Не зря же миссис Кин Баррет считала, что ее невестка избаловала своего мужа.

Чарли вышел в холл и посмотрел вверх на лестницу. Он услышал какой-то звук на втором этаже. Может, сработала его фантазия. Но он вроде бы слышал, как кашляла его жена. Однако, поднявшись наверх, он обнаружил, что дверь в спальню плотно закрыта. Он вздохнул с облегчением и поблагодарил судьбу. Ведь Беллилия могла слышать рассказ Бена. Чарли было стыдно за то, что он сам слушал все это, и презирал себя за поражение в драке. Он осторожно открыл дверь, на цыпочках пересек комнату и подошел к кровати. Когда его глаза привыкли к темноте, он отчетливо увидел черты лица своей жены — гордый носик, кукольный ротик, пушистые ресницы и округлый подбородок. Она спала сладким сном ребенка.

Спустившись вниз, он, глядя в лицо Бену, сказал:

— Пожалуйста, не говори так громко. Я не хочу, чтобы кто-нибудь слышал то, что ты рассказываешь.

Чарли не произнес имя жены, даже не употребил слова «она». Им овладело почти полное спокойствие, и он чувствовал себя в состоянии достойно завершить разговор. Когда он увидел в спальне свою жену спокойно спящей, погруженной в ничем не омраченную невинную дрему, его вера в нее восстановилась. Ему очень хотелось унизить Бена, задеть его гордость оскорбительными словами, но это, как он теперь понимал, будет не более эффективным, чем применение кулаков.

— Я не могу найти ни одного факта, который заставил бы меня поверить тебе, — начал Чарли. — Ты явился в мой дом под фальшивым предлогом, ты вел со мной нечестную игру с первой же нашей встречи, ты воспользовался нашим гостеприимством и притворился другом, хотя на самом деле просто шпионил за нами. Почему я должен тебе верить?

— Потому что она испытала шок, когда услышала от меня имя Баррета, не так ли?

— А разве так? — холодно отреагировал Чарли.

— Почему она уронила фарфоровую фигурку? Она выпала из ее рук, когда Беллилия услышала, что Баррет приезжает сюда.

— Это могло произойти случайно. — Чарли даже смог выдавить снисходительную улыбку.

— Она что-нибудь потом об этом сказала?

— Ничего. Ты единственный человек, который когда-либо упоминал здесь имя Баррета.

Это была чистая правда. Беллилия не упоминала Баррета как своего врага, эту роль она отвела Бену Чейни. Он принесет нам несчастье. Именно этого он хочет — навредить нам и разрушить нашу жизнь. Ее голос эхом отдавался в ушах Чарли, и он мог видеть опущенные веки и нахмуренные брови, когда она склонилась над тарелкой с едой, до которой даже не дотронулась.

— Когда Баррет приедет сюда, он определит, действительно ли это Морин, — сказал Бен. Он вышел в холл и снял свое пальто с вешалки. — Я не хотел тебе этого говорить, но ты сам напросился. Я собирался ждать, пока мы будем в полной уверенности. — Он надел варежки и обернул шарф вокруг шеи.

Чарли больше нечего было сказать, и Бен ушел не попрощавшись. Какой-то невольный порыв заставил Чарли встать у окна и наблюдать, как тот уходит из его дома. Он стоял и ждал, пока Бен закреплял свои снегоходы. На это у него ушло довольно много времени. Наконец Чарли увидел, как Бен тронулся с места, сначала неуверенно, неловкими движениями, а потом поймал ритм и стал набирать скорость. Вот Бен уже пересек мост и начал карабкаться в гору на другой стороне реки. Еще не было четырех часов, но уже наступали сумерки, ветер совсем стих, и вокруг ничего не двигалось, словно весь мир застыл. Двигалась только черная фигура Бена, резко выделяющаяся на фоне белого снега.

Чарли отошел от окна. В полутемной комнате он видел контуры разных предметов: стульев, столов, дивана, кресла, а также пустоту между ними, и он вспомнил, как они с Беллилией снова и снова переставляли мебель, пока не нашли удовлетворяющий их вариант. Беллилия, живя здесь, полностью изменила старый дом. На всем теперь лежала ее печать — на обоях, занавесках, зеркалах и канделябрах; ее рабочая корзинка для швейных принадлежностей осталась на комоде, а на небольшом столике цвели белые нарциссы, которые она выращивала в горшке.

Тишину разорвал громкий вопль. Чарли подумал, что снова поднялся ветер и завопил в трубе, предвещая новую бурю. По второму крику он узнал голос жены. Так ли кричала Морин Баррет, когда к ней пришли с сообщением, что под мостками нашли тело мужа?

Он бросился вверх по лестнице. Голос жены несся ему навстречу сквозь темноту холла.

— Я видела кошмар, Чарли. Мне приснилось, что ты умер.

5

— Почему ты на меня так смотришь?

Беллилия сидела в постели, прислонившись к подушкам. До этого она попросила Чарли принести ей розовую спальную пижаму и теперь, завязав бантиком завязочки на шее, взбив волосы и подкрасив губы, выглядела цветущей и озорной, как школьница. Воздух в комнате был сухой и теплый, а ароматы косметики создавали сладкую атмосферу оранжереи.

— Ты так странно на меня смотришь, я чем-то тебя рассердила, любимый?

Чарли подошел к постели. Беллилия протянула ему руку. А когда он взял ее, она подняла его руку к своему лицу и прижала к щеке. Все факты, приведенные Беном, Чарли сознательно выкинул из головы. Он видел перед собой невинность в розовом облачении, слышал, как алые губки молят его о любви, вдыхал пьянящий запах духов и держался за теплую руку. Его чувства были реальностью. А недолгое общение с Беном стало сном. Эта женщина — его жена, он знал ее как самого близкого, любимого человека, видел все ее недостатки и слабости, был безумно в нее влюблен, околдован ее чарами, но не настолько потерял голову, чтобы принять вульгарную авантюристку за честную женщину. А женщина, которую описал Бен, была хуже чем авантюристка, это была отвратительная, бездушная соблазнительница и убийца — Лукреция Борджиа и леди Макбет в одном лице. Чарли был не дурак — возможно, он отличался от многих других переизбытком оптимизма и излишним доверием к незнакомым людям, — но у него имелись давно сформированные представления о том, какими должны быть друзья, и он считал, что его друзья должны им соответствовать. Жена Баррета была корыстной. Жена Джэкобса — холодной, равнодушной женщиной. Аннабел Маккелви из-за своей излишней импульсивности и непоследовательности не могла любить по-настоящему.

— Я проголодалась, — сказала Беллилия.

Он был рад выйти из комнаты. В ее присутствии невозможно было ясно думать. Он потопал вниз по ступенькам и, стараясь подобрать убедительные слова, говорил себе, что Бен Чейни совершил ужасную ошибку, что черная жемчужина, которую не хотела отдавать Беллилия, — это просто дешевая подделка стоимостью в пять долларов. На прошлой неделе Бен устроил мелодраму из обычного недомогания, а теперь из крохотной кучки совпадений складывает гору доказательств, то есть просто делает из мухи слона. Это надо же — детектив! Если бы Чарли знал об этом с самого начала, он ни за что не вступил бы с ним в приятельские отношения. Возможно, он был снобом: Филбрики всегда были снобами, но зато они умели защищать себя от унижений в тех случаях, когда приходилось иметь дело с людьми не их круга. Разве его мама пригласила бы детектива на ужин? Он даже слышал ее ответ: «Это все равно что ужинать вместе с грабителем». Пусть приезжает Баррет! При первом же взгляде этот человек из Сент-Пола разрушит все искусные версии и теории Бена.

Пока Чарли сражался с демонами и побеждал их, произошло чудо. Свет! Свет после кромешной тьмы! Что могло быть более ярким символом надежды? Конечно, если бы ему не захотелось видеть в этом Божий Промысл и искать научное объяснение этому чуду, все можно было бы приписать деятельности Коннектикутской электроэнергетической компании, чьи электромонтеры соединили провода, разорванные ураганом. Неожиданно загоревшийся в темном холле свет объяснялся небрежностью Чарли: он забыл щелкнуть выключателем после того, как стало ясно, что света не будет.

В своем теперешнем настроении Чарли предпочел чудо. Вера питается не разумом, а чувством, а чувство — это продукт желания. Если очень сильно пожелать, можно заставить себя поверить во что угодно. Фотоаппарат упал со скалы — несчастный случай. У Чарли перед глазами стояла совершенно отчетливая картина — он мог видеть, как сам небрежно кладет камеру на край обрыва.

Войдя в кухню, он занялся приготовлением ужина. Все здесь было устроено Беллилией по своему вкусу. В каждой медной кастрюле сверкало миниатюрное отражение того, что стояло рядом.

Чарли пел, когда поджаривал гренки на новой электроплите Беллилии и тушил кусок мяса на ее жаровне. Он чувствовал себя недосягаемым для вздорных теорий Бена. Недосягаемым, как Бог. Его голос казался ему лишь чуть хуже голоса Карузо. Все, что ему надо было сейчас делать, — это следить за гренками с плавящимся сыром, за мясом и за водой в чайнике.

Пол у плиты был устлан газетами. Чарли сам разложил их, когда кончил мыть линолеум, чтобы следующий раз было меньше работы. В этом был весь Чарли — архитектор, преуспевающий в своем деле и зарабатывающий хорошие деньги, — он не стеснялся мыть пол в кухне и в то же время проявлял практичность. Когда он случайно взглянул вниз, его внимание привлек заголовок в одной из газет. Он наклонился, чтобы его прочесть, и тут же обо всем забыл: из закипевшего чайника выплескивался кипяток, гренки горели, мясо — тоже.

В газетной статье рассказывалось о сорокалетнем холостяке, пресвитере одной из церквей Нью-Гемпшира, которого осудили за убийство своей незамужней сестры. Свидетели говорили, что сестра пыталась разлучить его с учительницей музыки, с которой у него была незаконная связь в течение семнадцати лет. Чарли редко читал подобные истории. Люди, совершившие убийство или позволившие себе стать его жертвой, были для него такими же непознаваемыми, как дикари-игороты,[8] а само убийство так же далеко от понимания, как харакири. Медицинский работник, раскрасивший свое тело и пляшущий, чтобы изгнать бесов, мало чем отличался от священника, задушившего свою сестру зеленой диванной подушкой.

Горячая вода из чайника залила газету. От сковородки шел запах сгоревшего хлеба. Расплавившийся сыр сердито шипел. Надо было отключить электроплиту, вытереть пол, долить чайник, соскоблить сыр со сковородки. Чарли работал с энтузиазмом, даже с вызовом. Он громко пел, звенел тарелками, гремел кастрюльками. Медик плясал, изгоняя бесов. Чарли Хорст изображал Карузо. Опасаясь нового эксцесса, он был на этот раз особенно внимателен и выключил плиту до того, как гренки стали коричневыми, а мясо тушил даже с излишним количеством воды. Но пел он все равно громко, как будто сила его голоса могла сделать мясной соус вкуснее, гренки более поджаристыми, чай крепче, а кроме того, рассеять тени на лестнице и оживить веру, которая была такой твердой, когда он начинал трудиться в ярко освещенной кухне.

Морин Баррет была хорошей хозяйкой и оборудовала свою кухню новейшими приспособлениями — из них миксер для яиц и нож для вскрытия консервных банок были самыми недавними изобретениями, и когда она уходила из кухни, то аккуратно все это убирала в шкафчик своего деверя.

— Чарли, дорогой, до чего же вкусно! — воскликнула Беллилия, когда попробовала тушеное мясо. — Ты готовишь гораздо лучше меня.

— Ужин плохой, а ты просто врешь, как воспитанная дама.

— Нет, не говори, что плохой, все очень вкусно. — Беллилия улыбнулась, показав ямочки на щеках.

Ее темные глаза с обожанием смотрели на мужа, а в комнате витал сладкий аромат ее духов.

Вечером раздался звонок. Чарли и Беллилия вздрогнули. Они забыли о телефоне.

— Должно быть, нас подсоединили.

Беллилия кивнула.

Со станции позвонили, чтобы узнать, работает ли их линия. Телефонистка сказала, что бураном был повален столб и теперь компания рада сообщить своим клиентам, что связь восстановлена.

По сравнению с тем счастьем, какое испытал Чарли, когда вновь загорелся электрический свет, восстановление телефонной линии вызвало просто радость. Это было не чудо, а предзнаменование. Его дом снова стал частью мира, от которого они были отрезаны ураганом. Скоро появятся снегоуборочные машины, после чего из дома опять исчезнет покой.

— Значит, телефон снова работает, — сказала Беллилия.

— Да, — подтвердил Чарли.

Прошло уже больше четырех часов с тех пор, как Бен покинул их дом, но о его посещении еще не было сказано ни слова.

Чарли придвинул кресло поближе к камину. Беллилия продолжала заниматься рукоделием. Время от времени она сравнивала размер недовязанного носка с уже связанным.

— А когда уберут снег?

Он откашлялся, пытаясь сделать тон своего голоса более мягким:

— Не знаю. Но почему это тебя беспокоит?

— Так приятно быть здесь наедине с тобой, любимый. Я вообще не хочу, чтобы нас спасали. Пусть так и будет всегда. Только ты и я.

— Но мы умрем с голоду.

— Будем питаться галетами. Здесь полно муки. Я предпочитаю жить с тобой, питаясь одними галетами и сухарями, чем есть жареного гуся и устриц вместе с гостями.

Чарли задумчиво смотрел на огонь в камине. И вдруг в нем поднялась волна злости, негодования от ее заигрывания, от ее благодушного настроения и наивной женской болтовни. Разумеется, злость эта была минутной и бесполезной. Стоило ему обернуться и увидеть ее — румяную в свете лампы, с розовым бантиком на шее — как его негодование обратилось на него самого за то, что он позволил своей вере пошатнуться.

— Ты мне не веришь, Чарли?

— Чему не верю?

— Что я люблю тебя больше всего на свете.

— Не говори глупости.

— Не понимаю, что ты хочешь этим сказать. То ли ты имеешь в виду, что веришь в мою любовь и я должна об этом знать, поэтому с моей стороны глупо об этом спрашивать, то ли ты не веришь, что я люблю тебя больше всего на свете.

Как могла маленькая женщина утопить мужчину, который всю жизнь имел дело с лодками и хорошо плавал? Если Билл выпил слишком много пива, он мог не знать, что это она столкнула его с дамбы, но, оказавшись в холодной воде, он должен был прийти в себя.

Размышляя об этом, Чарли переживал происшедшее, словно это случилось с ним самим. Вот он потерял равновесие, упал, вода накрыла его, он пришел в себя от холода, задержал дыхание и, работая руками, начал подниматься на поверхность. Он бил руками по воде, пытаясь вслепую доплыть до столбов, на которых держались мостки. Пьяный или трезвый, он не позволил бы себе утонуть, думал Чарли. Но если на него уже подействовал снотворный порошок и он не пришел полностью в сознание, такое вполне могло случиться.

— О Господи, я становлюсь психом.

— Ты что-то сказал, дорогой?

— Нет.

— Почему ты так резко отвечаешь?

— Резко? Прости меня.

— Может, тебе надоело сидеть привязанным к дому, не имея никого рядом, кроме меня? Я знаю, что не очень-то образованна, но стараюсь не наводить на тебя скуку.

— Дорогая моя, ты никак не можешь наводить скуку.

Раздался телефонный звонок, и Чарли обрадовался, что появился повод сбежать вниз по лестнице.

Звонила Эллен.

— Привет, Чарли. У вас все в порядке?

— Привет. А как у тебя? Вас уже откопали?

— Слава Богу, откопали. Мы были под снегом всего один день. Не повезло. Мне пришлось выйти на работу, как обычно. А как там у вас? Все еще в снегу?

— Нам здесь хорошо, — ответил Чарли.

— А в городе такое творилось: все выходили с лопатами и сгребали снег. Не только бедняки, которым за это платили, но даже сам мэр и весь городской совет, все владельцы магазинов и банкиры. Бедняки даже злились, что другие отнимают у них возможность подработать. Но снегу выпало столько, что они бы проканителились с ним несколько дней. Кстати, завтра начнут разгребать вашу дорогу.

— Это хорошо.

— Что-то в твоем голосе не слышно энтузиазма. В чем дело? Ты не хочешь, чтобы вас откапывали? — Чарли не отвечал, и Эллен после небольшой паузы добавила деланно веселым тоном: — Понятно, поскольку поженились совсем недавно, ты и не возражаешь быть отрезанным от всего мира. Но как к этому относится Беллилия?

— Она простудилась и лежит в постели.

— Какая неприятность. Передай ей мое искреннее сочувствие, — исполняя долг вежливости, попросила Эллен. Но голос ее ожил, когда она воскликнула: — Чарли, у меня для тебя поразительные новости! Письмо от Эбби. Как ты думаешь, что в нем написано?

— Опять о каких-нибудь интригах.

— Да ладно тебе, Чарли. Не дразни меня. Это очень важно. Об одном человеке, который находится совсем рядом с тобой.

Его сердце замерло.

— О твоем соседе, мистере Чейни.

— Ах о нем!

— Ты будешь просто в шоке. Прочесть тебе, что она пишет? — Послышался шелест бумаги. — Но прежде, чем я прочту, позволь мне сказать тебе одну вещь, Чарли. Я никогда ему не доверяла. Можешь спросить Эбби. Я с самого начала считала его трусливым и подлым.

— Давай читай.

— Все письмо я читать не буду, ты знаешь, как Эбби многословна. Прочту лишь кусочек. Цитирую: «Судьба сыграла с нами весьма злую шутку, и твой дорогой Чарли, — в телефонной трубке послышался смешок, — ее жертва. Вчера вечером я поехала в Нью-Йорк на прием к Хаттонам. Там я присоединилась к группе знакомых, которые слушали пожилого джентльмена, рассказывавшего всякие фантастические истории о преступлениях и взятках в Канзас-Сити. Я подумала, что он, наверное, редактор или журналист вроде Нормана Хэпгуда или Линкольна Стеффенса. Поскольку я не слышала его имени, я подошла к хозяйке, разливавшей пунш, и спросила, кто он такой. И можешь представить мое удивление, когда она сказала, что это детектив!!»

— Вот как!

— Эбби подчеркнула это слово и поставила два восклицательных знака.

— А что еще она рассказала?

— «Моя хозяйка объяснила, что он не полицейский, а частный сыщик с очень интересной биографией. Он снял дом рядом с их летним поместьем, и она была неприятно удивлена, когда узнала, что он детектив, но потом выяснила, что это вполне приличный, респектабельный человек. После этого мне удалось поговорить со старым джентльменом с глазу на глаз. Когда я сказал, что знакома с молодым человеком, которого зовут так же, как его, он прервал меня и спросил, видела ли я картины его сына. Очевидно, его больше, чем тебя, интересуют работы Бена. Я сказала, что считаю искусство его сына интересным, но немного страшноватым, а он отметил, что большинство молодых леди именно так оценивают творчество его мальчика.

Судя по всему, они воспитанные люди. Кроме того, если он в состоянии купить своему сыну автомобиль и может позволить ему тратить жизнь на писание картин, значит, у них есть деньги. Так что у тебя нет никаких оснований, чтобы…» — Эллен остановилась.

После некоторого молчания, отмеченного треском в трубке, Чарли сказал:

— Продолжай. Что еще она написала?

— Ничего особенного. Очередную глупость.

— И все же?

Эллен рассмеялась, стараясь скрыть смущение.

Снова наступила пауза, а потом Эллен сухим тоном произнесла:

— Она считает, что любой одинокий мужчина должен очаровывать старую деву.

Чарли, как и следовало ожидать, засмеялся:

— Зачем? Ты все еще желтый цыпленок, моя дорогая. А Бен привлекательный парень. Может, Эбби все-таки и не такая глупая.

— Меня это не интересует.

Чарли был доволен. Конечно, после того, как он уехал из города и женился на другой, дорожить привязанностью Эллен было бы эгоистично, но, как всякий нормальный мужчина, он завидовал Бену и своими похвальными словами в его адрес прикрывал тайную неприязнь, которую не смог не выразить:

— И правильно, это не твой тип, Нелли. Он недостаточно хорош для тебя.

— О Чарли! — На этот раз смех Эллен был более свободным и легким.

Веселая, шутливая беседа подняла дух Чарли. Когда он повесил трубку и стал подниматься по лестнице, ему показалось, что его жизнь вошла в нормальную колею. Он видел себя таким, каким его видела Эллен, — человеком, легко поддающимся влияниям. Поэтому он и женился так быстро, хотя и по любви.

— Эллен слишком долго говорила, — отметила Беллилия, когда он вернулся в спальню.

Чарли остановился как вкопанный. Неужели все это время дверь была открыта? Много ли из того, что он говорил, могла услышать его жена?

— Она никогда в него не влюбится, — продолжала Беллилия.

Чарли почувствовал, что снова может двигаться и говорить. Изучая лицо Беллилии, он не заметил ничего, кроме написанного на нем любопытства. И он вспомнил, что о детективах говорила только Эллен, а сам он не произнес ни одного слова, связанного с работой Бена.

— Это все Эбби, — сказала Беллилия. — Наверное, старается спихнуть Эллен на первого попавшегося мужчину, чтобы та не осталась в старых девах.

Слова, которые Эллен произнесла застенчиво, а Беллилия с презрением, возмутили Чарли.

— Эллен не старая дева. Она молодая и красивая девушка.

— А тебе не надо беспокоиться о Бене. Она никогда его не полюбит. Она все еще слишком сильно влюблена в тебя.

— Чушь! — отрезал Чарли, покраснев.

— Хотя она никогда тебя не получит. Я ей не позволю. Ты — мой.

Чарли пожал плечами, словно посчитал этот разговор слишком тривиальным, чтобы его продолжать, и отошел от постели.

Голос Беллилии преследовал его:

— Эллен желает моей смерти, только тогда она сможет выйти за тебя замуж. — Это было сказано таким спокойным тоном, что прозвучало не как абсолютно абсурдная идея, а как честно признанный факт.

Чарли резко обернулся:

— Такое вообще нельзя говорить. Уволь меня от таких безумных заявлений.

— А ты тоже этого желаешь? Хочешь, чтобы я умерла и ты тогда мог бы жениться на Эллен?

— Ты сошла с ума. Эллен прекрасная, добросердечная девушка. Такая мысль ей никогда не может прийти в голову.

— Но она настроена против меня, Чарли. Они с Беном заодно.

Он снова отвернулся и оказался лицом к лицу со своим отражением в зеркале. Чувствуя, что в нем что-то изменилось, он ожидал найти тому доказательство в своем отражении. Изменения были, но еще не в такой степени, чтобы проявиться в его манерах, в речи, даже в выражении его лица. Изменения проявились в том, что он стал изучать манеры, речь и выражение лица Беллилии.

А она тем временем таким же спокойным тоном продолжала:

— Ты не очень хорошо разбираешься в людях, дорогой. Слишком легко им доверяешь. Те, кого ты сильнее всех любишь, оказываются самыми подлыми.

Обернувшись, он испытующе посмотрел на нее: что если она косвенным образом хочет рассказать о себе?

— Я не совсем тебя понимаю.

— Никогда не знаешь, что́ люди на самом деле думают, — продолжала она почти веселым голосом. — Не знаешь, какие у них планы и как они к тебе относятся, что чувствуют. А те, кто представляется такими невинными, часто и есть самые мерзкие обманщики.

Семья Джэкобс была в восторге от новой жены Артура — Хлои. Она была прелестной, порядочной девушкой, и консервативная еврейская семья не стала возражать против иноверки.

— Ты такой хороший, Чарли, что не видишь никакого зла в других. Именно потому, что ты сам порядочный человек, ты и всех остальных считаешь такими же порядочными и даже представить себе не можешь, какими подлыми бывают люди.

Чарли повернулся к камину. Тело его отяжелело, а мозг отупел от усталости. Он знал: за словами Беллилии стоит нечто серьезное и мрачное, и боялся, что она перейдет грань, за которой он не сможет больше бездействовать. Он называл себя трусом и в то же время хотел, чтобы они вернулись в уютную обстановку рождественских вечеров.

Спокойствие Беллилии улетучилось. Она долго наблюдала за Чарли, а когда поняла, что ее слова не тронули его, решила все повторить и снова сказала, что, если бы он знал мир так, как знает его она, он бы понял, насколько отвратительны люди в этом мире и как редко у них бывают такие достоинства, какими обладает он.

— Ты необычный человек, Чарли, своего рода образец непорочности, ты не знаешь, что люди всегда плетут интриги друг против друга. Вот почему я так люблю тебя: в тебе нет никакой подозрительности. Ты всем доверяешь, считаешь, что все мы такие же хорошие, как ты.

— Дорогая моя, мне кажется, тебя куда-то заносит. — Он держал себя под строгим контролем, и ему удалось произнести это тихо и гладко.

— Когда тебе стало плохо в ту ночь, я чуть не сошла с ума. Испугалась, что ты можешь умереть. И если бы умер, я бы убила себя. Я боялась, что, если ты умрешь, я снова останусь одна. Ты мне веришь? Я хотела убить себя в ту ночь.

— Пожалуйста, Белли… — ласково произнес Чарли. — Тебе нельзя так волноваться. Давай прекратим этот разговор. Иначе у тебя снова поднимется температура.

— Ради чего мне жить без тебя?

— Это совершенно нормальное чувство, когда человек влюблен. Думаешь, что в твоей жизни нет никакого другого смысла. Но ты все-таки выживаешь и через какое-то время вдруг обнаруживаешь, что в жизни есть еще много радостей.

— Не для меня. Никаких радостей без тебя не будет.

Чарли глубоко вздохнул:

— А как насчет Кошрэна? Ты говорила, что любила его, а потом смогла вполне хорошо жить и без него.

— Чарли, я должна кое в чем тебе признаться.

Чарли придвинулся ближе к огню. Его стала бить дрожь, и он тер себе руки.

— Женщины иногда бывают обманщицами. Они боятся, что мужчины недостаточно сильно их любят, поэтому в некоторых случаях немножко привирают, чтобы вызвать у мужчины ревность. Когда я с тобой познакомилась и стала рассказывать о себе, о том, что любила Рауля и была с ним счастлива, я тоже хотела вызвать у тебя ревность. Но я лгала. Я не была счастлива. Мне досталась тяжелая жизнь, и я никогда не была счастлива, пока не вышла за тебя замуж. А до этого, поверь мне, любимый, я вообще не знала, что такое любовь. — Последние слова она произнесла шепотом, словно они были тайной и их нельзя было произносить громко.

Когда в Нью-Орлеане Беллилия рассказывала Чарли историю своей жизни, Рауль Кошрэн казался ему реально существующим человеком, будто он и не умирал. Ревность Чарли к покойному мужу Беллилии была довольно сильным чувством. Теперь эта ревность умерла. Ее убили приведенные Беном факты, и Чарли скорбел по своей утраченной ревности: ему так хотелось снова почувствовать ее вспышку.

— Ребенок, наш ребенок. Мне он был не нужен, и только из-за того, что я тебя так сильно люблю… — хриплым голосом пробормотала она, не закончив фразу.

Это не Беллилия посоветовала ему увеличить сумму страховки своей жизни. Он сам так решил. Когда она сообщила ему, что беременна, он увидел страх в ее глазах и понял, что она все еще помнит о своей трудной, необеспеченной жизни. «Я собираюсь увеличить мою страховку!» — сказал он ей тогда, и глаза у нее наполнились слезами благодарности.

Беллилия снова взялась за вязание. Ее пальцы работали спицами, а она говорила:

— Как-то ночью в ванной комнате…. На двери висел твой старый красный халат… заношенный и безобразный… и я подумала о тебе, какой ты простой, но хороший, как мало ты заботишься о себе… и вдруг меня осенило: а почему бы мне не родить ребенка? От тебя, Чарли… — Ее руки замедлили движение, она снова отложила в сторону вязанье и улыбнулась мужу. — Я всегда этого боялась, а в ту ночь… когда посмотрела на твой безобразный халат… я поняла, что мне нечего больше бояться. Ты понимаешь?

Чарли не был уверен, что голос не подведет его, поэтому просто кивнул.

— Ты рад?

На этот раз кивок был короче.

— Я никогда не думала, что способна на подобные признания. Те, другие, Чарли, не похожи на тебя. Ты хороший, женщина может рассказать тебе все, и ты ее поймешь.

Голос у нее дрожал, а в глазах сияла искренность. Баррет так радовался, когда его жена сообщила ему, что беременна, а Маккелви, наверное, раздавал всем вокруг свои замечательные кубинские сигары. Неизвестно, как сообщила мужу свой секрет Хлоя Джэкобс, но он тут же увеличил сумму страховки.

На этот раз Чарли, прежде чем спуститься вниз, плотно закрыл дверь спальни. Из своего кабинета он позвонил доктору Мейерсу.

— Привет, Чарли. Я как раз о тебе думал. Пытался тебе позвонить, но ваша линия была отключена. Ну, как у тебя там?

— Прекрасно.

— Как твой желудок?

— Довольно хорошо.

— Больше нет приступов головокружения? Тошноты?

— Я позвонил вам доктор по поводу моей жены.

— С ней что-нибудь случилось?

— Хочу задать вам один вопрос. — Перед тем как снова заговорить, Чарли составлял и переставлял в голове фразы и слова. — Дело в том, что она сильно простудилась. Думаю, это грипп. И я хочу знать… насколько это опасно в ее положении.

— Держи ее в постели.

— Я так и делаю. Но я хочу знать о… ну вы, конечно, знаете, что она беременна.

— Естественно. Я обследовал ее в тот день.

— Обследовали! — Сердце у Чарли заколотилось. — Значит, она действительно… Я имею в виду… С ней все в порядке?

— А разве она тебе ничего не сказал? В чем дело, Чарли? Почему ты так нервничаешь?

— Я просто хочу быть уверенным, что у нее все в порядке, — ответил Чарли.

Доктор рассмеялся:

— Я слышал о женщинах, которым в голову приходят всякие сумасшедшие мысли, но впервые обнаружил эти симптомы у будущего папы. Ни о чем не беспокойся, Чарли. Твоя жена — здоровая женщина, и не слушай никого, кто станет говорить, что это опасно после тридцати лет. Вам надо родить еще двоих, а то и троих…

Значит, Беллилия беременна. Та ложь, которую она говорила своим мужьям, больше не является ложью. И неудивительно, что она так сильно все это переживает. Ее преследуют привидения из прошлых лживых сказок. Она раньше так смело лгала, что теперь боится правды. Ее настоящая беременность, а также анализы, подтвердившие, что никакого яда Чарли подсыпано не было, свидетельствуют об отсутствии у нее причин желать смерти мужа. Она носит его ребенка, строит планы на будущее. А то, что казалось истерией, просто боязнь лишиться своего счастья. Она любит его.

— Боже ты мой! — воскликнул Чарли, когда осознал иронию всей ситуации.

— Дорогой, почему ты так долго сидишь там внизу? — крикнула сверху жена.

— Я уже поднимаюсь, — пообещал он, но в спальню не вернулся.

Ему надо было все обдумать. В какой-то момент он даже признал возможность ее вины. Но, допустим, доказана ее невиновность. Может ли он отбросить свои подозрения так же решительно, как хирург отбрасывает скальпель после операции? «Твоя жена — здоровая женщина… Вам надо родить еще двоих, а то и троих». Мог бы ты, как доктор Мейерс, во время рождественской недели подозревать Беллилию в том, что она дала яд своему мужу, а в первую неделю Нового года благословить ее как верную жену и будущую мать? А если на следующей неделе будет доказано, что история Бена Чейни лжива, сможешь ли ты, Чарли, переменить взгляды с такой же легкостью, как это сделал доктор?

Допустим, Бен ошибся, пошел по ложному следу и подозревает невинную женщину? Допустим, бедняжка Беллилия стала жертвой ужасной, тщательно продуманной интриги? А может, Бен и не детектив вовсе, может, просто умный садист-психопат?

Эта счастливая надежда обитала в сердце Чарли примерно полминуты. Он свободно вздохнул и стал подниматься по лестнице к комнате, где его ждала любимая супруга. В тени, на повороте лестницы, его приветствовал Билл Баррет с кривой, циничной ухмылкой на мокрых губах, поблескивая глазами утопленника.

Много лет тому назад Чарли приучил себя очищать мозги от беспокойства и тревог в те минуты, когда чистил зубы вечером. Он гордился своей способностью выкидывать перед сном из головы все заботы и хвастался, что крепче всего спит по ночам во время критических ситуаций на работе. Сегодня перед тем, как лечь спать, он прополоскал рот антисептическим раствором, прошелся по всему дому, отключил радиаторы, выключил свет и с железной твердостью принял решение выбросить из головы Баррета, Джэкобса и Маккелви.

Сон, однако, не приходил. Но Чарли не хотел признавать, что неясное чувство ужаса не давало ему заснуть, и старался не позволить трем привидениям войти в спальню. Откуда-то доносился какой-то стук, довольно подозрительный, потому что соблюдался точный ритм. «Дверь в подвал, — подумал Чарли. — Я забыл ее захлопнуть. Помню, что забыл». Он совсем не был в этом уверен, но под одеялом ему было тепло, а в холле гуляли сквозняки, и при мысли о путешествии в подвал у него по рукам и ногам забегали мурашки.

Он решил включить свет, чтобы рассеять обман чувств, разрастающийся в темноте, забыть о стуке, переключив внимание на реальность. Он лежал в своей старой спальне, и, когда его глаза привыкли к свету, ему показалось, что он никогда не покидал эту железную односпальную кровать, чтобы спать с женой на двуспальной кровати из вишневого дерева. На противоположной стене висела гравюра, которую он купил в свои молодые годы в Йеле. Стая диких уток летела влево, только влево. «Здесь отражено само движение», — объяснил он своей матери, когда вешал гравюру на стену.

Дверь в подвал продолжала ритмично стучать. Глаза Чарли от полета уток переключились на книги, лежавшие на тумбочке у кровати. Когда он прочел заглавия, ощущение прошлого растаяло, и Чарли вспомнил, что мать умерла восемь месяцев тому назад, а книги эти выбрала его жена, Беллилия. Вкус у нее был ужасный. Чарли пытался отучить ее от Лоры Джин Либби, читая ей вслух «Французскую революцию» Карлейля. Сначала она покорно слушала, но потом как-то призналась, что хорошие книги наводят на нее сон.

Чарли открыл первую книгу. Это было именно то, что он и ожидал. Красавица героиня с распущенными волосами попала в плен к дикарям. Где-то вдалеке слышны звуки барабанов. Черный вождь уже собирается затащить леди Памелу в свою хижину, но тут появляется Сирил и спасает ее от кое-чего худшего, чем смерть. В одиночку герой сражается с дикой ордой и побеждает — любовь торжествует, — и леди Памела в мужественных руках Сирила со счастливым смехом выкидывает из памяти ссору на теннисном корте, которая развела ее с Сирилом в разные стороны и которую им подстроила лицемерная Розамунда.

Чарли взволновали не надуманные страсти, а имена персонажей книги: Памела, Сирил, Розамунда. Ни одной Мэри или Билла, ни одного Пита или Джейн.

Морин, Хлоя, Аннабел.

А как насчет Беллилии?

Имя ее отца было Кортни Ванс.

Она часто забавляла Чарли рассказами о смешных или драматических эпизодах своей жизни. Теперь, когда он попытался сложить эти истории в хронологическом порядке, то понял, что она никогда не рассказывала их последовательно, а всегда кусками и отрывками. Его глаза, сосредоточенные на стае диких уток, увидели ребенка Беллилию, Беллилию Ванc с темными длинными кудрями, степенно шагающую за своей гувернанткой вниз по лестнице дома в Сан-Франциско. Ее отец был английским джентльменом, а ее дед, младший сын в семье, без какого-либо достатка, приехал в Калифорнию, когда там началась золотая лихорадка. Родители ее матери — ирландцы благородных кровей — разорились из-за своей любви к лошадям и неблагодарности фермеров. А вот ее дед по отцовской линии добыл-таки золото. Обеды сервировались на двадцать четыре персоны, блюда подавались на золотых тарелках в столовой с цветными витражами. Звуки музыки доносились до детской комнаты, где девочка Беллилия спала в ночной рубашке из самой лучшей французской фланели, сшитой руками домашней швеи. Землетрясение 1906 года полностью их разорило, и девчонки в школе, которые до того пресмыкались перед Беллилией, ополчились против нее и сделали такой несчастной, что она вынуждена была сбежать из школы. После смерти родителей униженная бедностью сиротка держалась только благодаря своей гордости. Ей удалось найти место компаньонки у богатой вспыльчивой старой леди, которая сначала очень плохо обращалась с ней, а потом полюбила, как родную дочь. В модном курортном месте, на Востоке… это было в Парке Эсберни… она влюбилась в молодого миллионера, который хотел на ней жениться и обеспечить ей счастливую жизнь. Но его родители лишили юношу возможности жениться по любви и отняли у него это счастье, так как девушка была бедной и ей приходилось зарабатывать на жизнь. Молодой миллионер умер от туберкулеза, а вскоре приютившая ее вспыльчивая старая леди тоже покинула этот мир, оставив Беллилии наследство, которое было оспорено в суде родственниками старушки. Это были жадные люди, конечно настроенные против девушки, завоевавшей любовь и привязанность леди, чего сами они так и не добились. Чтобы не унижать себя в схватке за деньги перед открытым судом, она убежала в Чикаго, где вновь попыталась честно заработать деньги на жизнь. На фабрике женских блузок, куда она поступила на работу, из нее выжимали все соки, но она готова была тихо и незаметно выполнять свои обязанности, если бы ей не приходилось все время скрываться от сладострастных взглядов хозяина. И вот тогда она встретила Рауля Кошрэна.

Чарли впервые складывал историю жизни своей жены из фрагментов в одно целое, и неожиданно она предстала перед ним словно сюжет романа вдохновенной Лоры Джин Либби. Отдельные истории, рассказанные в разное время, казались ему совершенно реальными. Не было никаких оснований не доверять мягкому голосу или искать признаки обмана в этих темных глазах. Почему он должен сомневаться в страстной любви чахоточного миллионера, в благодарности вспыльчивой старой леди, в приставаниях фабриканта дамских блузок? Ведь сам он тоже без ума от Беллилии. Ритмичный стук продолжался. Чарли выключил свет, решив, что сразу же уснет. Дверь в подвал тотчас стала барабаном, который слышала леди Памела в джунглях, а Чарли почувствовал, что замерзает: тело стало холодным и влажным, словно он вдруг очутился в ледяной воде. Он боролся в кромешной тьме, пытаясь вынырнуть на поверхность и нащупать сваи мостков.

Маккелви умер от отравления, поужинав рыбой. Его жена в тот вечер ела тушеное мясо, так как не любила рыбу.

— А Беллилия обожает рыбу, — громко произнес Чарли, спотыкаясь в темноте: он все-таки встал с постели и отправился на поиски источника ритмичного стука. — Особенно она любит пресноводных рыб, таких как форель и окунь. А также устриц, крабов и омаров.

Дверь в подвал оказалась ни в чем не виноватой. Она была заперта на замок, новый и крепкий. Чарли расстроился: он, как правило, очень точно определял, откуда идут звуки в ночи, а теперь даже усомнился, не приснилось ли ему все это. Нервы были напряжены, воображение разыгралось сверх меры. Но именно тогда, когда он решил, что никакого стука не было, где-то снова застучало. Шаркая ночными туфлями, он поднялся по лестнице в мансарду и начал шарить рукой по стене, чтобы найти выключатель. Его появление вызвало панику у зимовавших здесь мышей. Он слышал тихий шорох их быстрых лапок… и вдруг почувствовал, как что-то холодное коснулось его голой ноги…

Джэкобс был евреем, одним из тех преданных мужей, которые по субботам приносят жене цветы и страхуют свою жизнь на сумму большую, чем могут себе позволить. Интересно, как можно утопить мужчину в ванне? Может, ему тоже подсыпали снотворное? Или словно в шутку щекотали Джэкоба до тех пор, пока две слабые ручки не смогли нежно и ласково опустить его голову на дно. Вода была теплая, по цвету похожая на морскую. В ванной комнате стоял запах сырости и туалетного мыла.

— Господи Иисусе! Я схожу с ума!

Произнес он это громко. Его обращение к Богу откликнулось эхом в темной мансарде. Рука нашла и снова потеряла выключатель. Он искал его на ощупь, а темнота стала водой, накрывшей ему голову. Он почти не мог дышать и решил сдаться, но тут же разозлился, топнул ногой и снова стал искать выключатель. Наконец он его нашел, повернул и был ослеплен неожиданным взрывом света. Чарли подошел к окну и открыл его, но ветер был такой холодный, что он решил закрыть даже ставни. Ему это не сразу удалось, и только после четвертой попытки он смог найти крючки и накрепко запереть и ставни, и окно. Вернувшись назад к выключателю и уже подняв руку, он заколебался: путешествие в темноте вниз по крутой лестнице может оказаться весьма опасным. Лучше оставить свет, поберечь нервы, а утром подняться сюда и выключить. Но это не для Чарли Хорста. Ему с детства прививали здравый смысл и бережливость, поэтому сейчас он презирал себя за трусость. Выключив свет, он стал осторожно спускаться по лестнице под ритмичный стук, который так и не оставил его в покое.

Лежа снова в теплой постели, он с возмущением спрашивал себя, какой мужчина поверил бы словам постороннего человека, вместо того чтобы верить словам своей жены, кто позволил бы себе разжечь пламя воображения какой-то дешевой дамской книжонкой? Завтра при честном дневном свете он вновь все обдумает, отделит истину от фантазий, взвесит доказательства и прямо встанет перед лицом любых фактов, в которые поверит. А пока он должен все забыть и ночным сном привести себя в порядок.

Проклятый Бен Чейни! Чарли был так спокоен, пока тот здесь не появился, считал себя самым счастливым человеком в мире. Если бы Бен не подошел к воротам в тот октябрьский день с вопросом, не сдает ли кто-нибудь дом по соседству! Если бы Чарли не торопился, не разбрасывался своими деньгами и не увеличивал страховку до суммы, превышающей разумный предел для человека с его доходами! Если бы Маккелви не вздыхал, когда скрипели пружины кровати, если бы Джэкобс не стонал при бое часов, если бы Баррет не стоял на страже над кроватью Чарли, дыша холодом ему в лицо!

Был только один путь к решению проблемы, путь прямой и самый короткий между двумя точками зрения. Чарли должен решить эту проблему вместе со своей женой и сказать: «Беллилия, моя любимая, моя самая дорогая на свете, Бен рассказал мне совершенно абсурдную историю. Естественно, я не поверил ни единому слову; он, должно быть, сошел с ума, и я понимаю, почему женский инстинкт предупреждает тебя опасаться Бена, но так как история касается тебя, тебе лучше ее знать». Чарли слышал свой голос, повторяющий рассказ Бена, слышал, как говорит ей о Морин Баррет и о мужчине на корабле, который приветствовал ее как миссис Джэкобс. Он видел лицо Беллилии, видел, как она слушает его: вежливо, но без особого интереса.

Такое ви́дение было комфортным. Здравый смысл придал ему силы, и он решил завтра же утром поговорить с ней об этом со всей откровенностью. Возможно, его слова принесут ей боль, но зато положат конец всем сомнениям. С твердой уверенностью в том, что ночные кошмары рассеются с наступлением дневного света, Чарли заснул.

6

— Чарли, дорогой, — позвала его Беллилия.

Было уже почти одиннадцать часов, а Чарли так еще и не приступил к выполнению своего решения рассказать ей историю Бена Чейни. Он ничего не забыл и не передумал. Когда он в то утро открыл глаза, первое, о чем он вспомнил, была его клятва. Но Беллилия еще спала. Ожидая, когда она проснется, он сделал всю домашнюю работу. Это оказалось скучным и утомительным. Он все время дергался, отмечая каждую прошедшую минуту, каждую новую мысль, возникавшую в голове. И все-таки он хотел, чтобы дом был чистым до того, как он задаст ей свои вопросы. Он не желал беспорядка в чувствах до того, как будет наведен порядок в доме. Иначе никакая чистота больше не сможет привести его в равновесие. Около одиннадцати Беллилия позвала его и сказала, что проснулась и готова позавтракать. Температура у нее упала, но она сильно кашляла, и Чарли решил, что сегодня ей лучше остаться в постели. На ней было очень красивое зеленое кимоно с рукавами в форме колоколов и с вышивкой черного и красного цвета.

— Чарли, дорогой, я думаю, мне сегодня надо съесть яичко, очень хочется.

— Сейчас сварю.

Когда он вернулся с завтраком на подносе, она уже прибралась в спальне. Муаровое покрывало розового цвета аккуратно застилало постель, а из взбитых подушек был сделан валик. Комната выглядела как театральная сцена с декорациями, подготовленными к длинному спектаклю. Чарли решил, что даст ей позавтракать, прежде чем начнет свой допрос. Он поставил поднос на маленький столик у окна и придвинул к нему мягкое кресло с подушками. Беллилия ела медленно, поглядывая в окошко и о чем-то мечтая между глотками кофе.

А за окном все сияло. Чистый белый снег лежал нетронутым до самого горизонта. По обе стороны реки у темных скал выросли бороды из ледяных сосулек. А те сосульки, что свисали с оконных рам, ловили солнечные лучи и отбрасывали их радужным светом.

Наконец чашка опустела. Чарли придвинул свое кресло поближе, так чтобы между ним и женой оставался один маленький столик с пустой посудой. Беллилия полулежала закрыв глаза. Красивая головка покоилась на подушке. Восхищаясь внешностью жены, Чарли старался сквозь нее заглянуть глубже и хотел, чтобы она ответила взглядом на его взгляд.

— Почему ты так расстроилась, когда Бен упомянул Кина Баррета?

Как только Чарли задал этот вопрос, вся история вдруг показалась ему полным абсурдом. Маккелви, Джэкобс и Баррет были всего лишь призраками и не могли существовать при дневном свете. Синие рыбаки на тарелке китайского фарфора были более реальными.

— Бен — обманщик. В его словах нет ни слова правды, что бы он ни говорил. — Беллилия произнесла это так спокойно, будто неожиданный, неуместный вопрос никак ее не задел. Таким же ровным голосом она спросила: — Ты любишь меня?

Он не ответил. Привидения, к счастью, постепенно исчезали. Пока они оставались лишь злыми духами, созданными жестоким Беном Чейни, Чарли терпел их в своем воображении, они не могли прикоснуться к Хорстам, а тем более нанести им удар. Как только Чарли услышит их имена из уст Беллилии, все эти Маккелви, Джэкобс и Баррет прекратят быть привидениями и станут трупами реальных мужчин, которые когда-то были счастливыми мужьями.

— Еще вчера ты любил меня. Любил до тех пор, пока он не пришел и не рассказал тебе все эти выдуманные истории.

— Как ты узнала, что он был здесь?

— Меня разбудил звонок в дверь. Я слышала, как он говорил о сыновьях Килли, которые научили его пользоваться снегоходами.

— Почему ты ничего мне не сказала?

— А ты почему не сказал?

— Если ты знаешь, о чем он рассказывал, то знаешь, почему я ничего тебе не сказал.

— Ты ему поверил. Поэтому и боялся рассказать мне.

— Я не хотел причинить тебе боль.

— Мне гораздо больнее знать, что ты веришь всякой лжи обо мне. Не понимаю, как ты мог. Ведь он все врет! С тех пор как мы познакомились с ним, он не произнес ни единого слова правды.

— Значит, ты знаешь, о чем он говорил? — с некоторым колебанием задал Чарли очень важный для него вопрос.

— А ты помнишь, что я тебе сказала прошлой ночью? Если бы я не любила тебя так сильно, я не захотела бы иметь ребенка. Обошлась бы и без него, ты это знаешь.

— Ты уже была беременна в тот момент, когда первый раз сказала мне об этом? Или это был хитрый прием, чтобы добиться от меня повышения суммы моей страховки?

Она покраснела. Кукольный ротик превратился в тонкую линию.

— А как насчет того мужчины из Сент-Пола? Баррета? Что скажешь о нем?

— Уже четыре месяца. Очень скоро он зашевелится.

Это был явный призыв к сочувствию, и Чарли сделал усилие, чтобы не сдаться. Однако для Беллилии сказать такое было настолько естественным, что все снова встало на свои места. А какие еще чувства должен испытывать муж, когда жена говорит ему о ребенке в ее чреве? Кресло-качалка застонала. Чарли подумал, что надо бы попросить Беллилию почаще смазывать мебель.

Она с вызовом подняла голову:

— Бен уже привык во всем верить Барретам. Ему так нужно.

Чарли от удивления открыл рот.

— Они всегда были против меня. Ты должен мне верить, Чарли. Ты веришь?

Вот оно, ее признание, к сожалению, не в тех словах, какие ожидал услышать Чарли, но не менее достоверное. Одно из привидений уже стало мужем.

Хотя он, призвав на помощь самообладание, пытался уберечь себя от этого момента, этот момент все-таки наступил, и Чарли съежился от страха. Лицо его осунулось, а тело напряглось. Он закрыл глаза, подумав, что, если она вдруг исчезнет, он будет лучше себя чувствовать.

Беллилия внимательно наблюдала за ним и, когда наконец Чарли открыл глаза, бросила на него умоляющий взгляд. Он предпочел бы не смотреть на нее, но она поспешила со своими извинениями и ласковыми уговорами, надеясь вернуть его доверие:

— Они были в ярости, когда Билл женился на мне. Жена Кина хотела, чтобы он стал мужем какой-нибудь богатой наследницы, девицы, чей папочка работал на финансовой бирже. Но когда они узнали, что он женился на бедной сироте, их охватил ужас. Подожди, вот увидишь Кина, и все поймешь. У него рот как кошелек. — Она, оскалив зубки, изобразила жесткий и жадный рот. — Он мало говорит. Можно подумать, каждое его слово стоит денег. Когда Кин и Гейзл обнаружили, что Билл оставляет мне всю свою страховку, они возненавидели меня, просто возненавидели. — Глаза Беллилии сузились. Она слегка дрожала. — И теперь они стараются сделать все, чтобы запугать меня, думают, что тогда я буду вынуждена отдать им часть этих денег.

Против нее были и родственники старой вспыльчивой леди, и семья чахоточного миллионера, пожелавшего оставить Беллилии свое наследство.

Наступило долгое молчание, после чего первым заговорил Чарли:

— Бен сказал мне, что родные Кина Баррета обожали тебя. И после смерти твоего мужа старались сделать все, чтобы тебе не было так тяжело.

— Обожали меня?! — У нее дрогнули ноздри. — Если бы ты слышал их оскорбления в мой адрес! Гейзл просто вышла из себя, когда Билл купил мне меховую шубу. Лучшее, что купил ей Кин, было плюшевое пальто с маленьким воротничком из шерсти персидской овцы. Что ж, теперь она получила мою котиковую шубу и все остальное, что было моим.

— Правильно, ты все это ей оставила, так ведь? А почему?

— Ей, наверное, пришлось добавить еще пятьдесят шкурок, чтобы сошлось у нее на груди. Все это заговор, им нужно вытянуть из меня деньги. А тратить деньги на детективов — это в характере Кина.

— И ничего больше ты сказать не можешь? — спросил Чарли. — Почему ты убежала?

— Я тебе все сказала. Барреты сделали мою жизнь невыносимой.

— А почему ты изменила свое имя?

— Я была напугана. — Она опустила веки, будто перед ней стояли ее враги и ей не хотелось видеть их лиц. — Я знала, они ни перед чем не остановятся, чтобы отобрать у меня мои деньги.

— Для этого не было никакой необходимости менять имя и фамилию. Страховые деньги были твои по закону, и они не могли отобрать их у тебя.

— Разве? — спросила она тихим голосом.

— Беллилия, пожалуйста, скажи мне правду, — умоляющим голосом произнес Чарли. — Я тебе не враг, я… — Ему не хотелось отдавать в залог свою любовь, поэтому он закончил словами: — Я хочу тебе помочь.

— Ты мне не веришь?

— Боюсь, что нет.

На ее лице появилось выражение боли и обиды.

— Когда мы встретились, ты назвала себя фальшивым именем. А когда мы поженились, ты позволила записать это фальшивое имя в наше брачное свидетельство. Я даже не знаю, являемся ли мы законными супругами.

— О! — закричала она. — Какой ужас!

— Не так ужасно, как другое, — заметил Чарли.

— Но я хочу быть твоей законной супругой.

— А разве ты не хотела выходить замуж за тех, других?

— Не было других, — ответила она, закрыв лицо руками. — Никаких других, кроме тебя и Билла.

— А как насчет Рауля Кошрэна?

Она молчала целую минуту, а потом наградила его таким душераздирающим взглядом, что он забыл про ее безнравственность и уже раскаивался в своей суровости. Но уже через несколько секунд начал презирать себя за то, что из него опять не получился сильный мужчина, который может бороться со злом и победить его за пятнадцать минут.

Плывущее по небу облако закрыло солнце. Чистота и сияние дневного света исчезли. Снег стал грязно-серым. По дороге двигалось с десяток по уши закутанных мужчин, которые очищали дорогу от снега, сгребая его в большие кучи. Чарли увидел вопрос в глазах Беллилии и кивнул. Их изоляция от мира подходит к концу. Дорога к двери их дома будет в ближайшее время расчищена.

Вскоре после полудня рабочие влезли в фургон и уехали.

— Они уехали, — сказала Беллилия.

Наверное, Чарли ее не слышал. Он потерял всякое чувство времени, места и реальности. Часы стали отбивать время, но он даже не считал удары. Беллилия с тревогой наблюдала, как он ходит взад и вперед по комнате, повесив голову.

— Чарли, я сказала, что они уехали.

— Кто?

— Рабочие, которые расчищали дорогу. Они не подходили к дому.

— Значит, отправились перекусить. Возможно, вниз по дороге к бару Митча. Город им все оплатит.

— А они вернутся?

— К часу дня, не раньше.

— О Боже, — расстроилась Беллилия.

— Может, нам тоже лучше чего-нибудь поесть?

— Я не голодна.

Чарли обрадовался. Он был не в настроении заниматься готовкой.

— Я очень хочу, чтобы ты этого не делал, — жалобным тоном произнесла Беллилия.

— Чего не делал?

— Не ходил бы по комнате, как лев в клетке. Я начинаю нервничать.

Разговор напоминал мелкую домашнюю ссору. Не было ни драмы, ни намека на трагедию. Чарли нашел на камине свою трубку, но закуривать не стал. Крепко сжав ее зубами, он долго держал в руке незажженную спичку.

— Я так люблю тебя, Чарли. Если бы только ты этому верил.

Прошло много времени, прежде чем он зажег трубку, затянулся и отбросил спичку.

— Если ты меня так любишь, почему все это время лгала?

— Из-за своей прошлой несчастной жизни.

Что-то в поведении Беллилии было искренним, а что-то лицемерным. Она ждала от Чарли проявления жалости к себе, но он обманул ее надежды, и тогда она подошла к зеркалу, пригладила волосы и, отыскав на туалетном столике смягчающий крем, смазала себе губы. После этого встала перед Чарли — не рассерженная, а униженная.

— Ты не знаешь, какая я была жалкая, несчастная. Не знаешь.

Он смотрел сверху на светлый пробор в ее темных волосах.

— Я хочу знать всю правду о твоей жизни, с самого начала.

Беллилия вздохнула.

Волосы вдоль пробора были намного светлее. Чарли это не понравилось, и он отодвинулся от нее. Любая женщина на его месте сразу бы догадалась, что волосы у Беллилии крашеные, а у него это вызвало лишь непонятное ему отвращение. Как и Эллен, он терпеть не мог всякие, даже самые искусные подделки.

— Кто были твои родители? Где ты родилась? Как прошло твое детство?

— Я тебе все уже рассказывала, любимый. — Она вернулась к своей обычной манере и живым, деловым тоном продолжала: — Я родилась в одной из самых лучших семей Сан-Франциско. Перед землетрясением мы были очень богаты. Мы жили…

Чарли схватил ее за плечи и чуть было не начал трясти.

— Я знаю эту историю и не верю в нее. Скажи мне правду.

— О, дорогой, — застонала она.

Руки его упали. Он отошел подальше, обернулся и посмотрел на нее с безопасного расстояния.

— Послушай, Белли, ты можешь быть честной со мной. Я тебе не враг. Я твой муж и пытаюсь помочь тебе. — Он говорил не повышая голоса, пытаясь убедить ее, что за правдивый рассказ никакого наказания не будет.

Глаза Беллилии переполнились слезами, светлые струйки потекли по щекам. Она не пыталась сдерживать их и не вытирала лицо, а стояла, беспомощно прижав руки к горлу. Какое-то время ее глаза только и делали, что лили слезы. Она при этом не рыдала и не жаловалась. И Чарли оставалось лишь ждать, когда она перестанет плакать.

Наконец слезы прекратились, и она жалобно улыбнулась мужу. Взяв протянутый ей Чарли носовой платок, вытерла щеки и глаза.

— Прости, я вела себя как ребенок.

— Хочешь выпить воды?

— Нет, спасибо.

— Бренди?

— Ничего не надо, спасибо.

Она стала внимательно осматривать комнату. Взгляд ее был пытливо-изучающим, а когда она перевела его на Чарли, то смотрела так, будто перед ней стоял человек, которого она никогда раньше не видела. Она словно вышла из транса и теперь искала знакомые лица и вещи. Вскоре она уже улыбалась: можно быть спокойной, она снова дома. Подойдя к окну, Беллилия села на стоявшее там кресло.

Чарли сел напротив и протянул ей руку через столик. Она робко взяла ее.

— Я собираюсь задать тебе несколько вопросов, Беллилия. И ты должна честно на них ответить. И не бойся: ничто не вызовет мой гнев, не обидит и не оскорбит меня. Можешь быть такой же честной со мной, как сама с собой. Обещаешь?

— Да, Чарли, обещаю.

Итак, она отдала себя на суд Чарли и поверила в его защиту. Ее рука дрожала в его руке. А он не знал, что сделает после того, как узнает правду.

— Как тебя зовут? — начал он.

— Беллилия Хорст.

Чарли покачал головой:

— Нет, я не это хочу знать. Хочу правды. Тебя крестили?

Она кивнула.

— Какое имя тебе дали?

— Беллилия.

— Ты же обещала говорить правду.

— Моя мама обычно звала меня Энни.

Чарли почувствовал, что первый шаг сделан.

— Энни имя. А фамилия?

— Энни Торрей.

— Энни Торрей. Так тебя звали, когда ты была ребенком? Так?

— Торрей с буквой «й» в конце. Т, о, р, р, е, й.

— Что это за фамилия?

— Это фамилия моей матери.

— А не фамилия отца?

Она побледнела, и ее лицо, казалось, вытянулось. Руками она снова схватилась за горло.

— Понимаю, — мягко сказал Чарли. — Значит, ты не знала своего отца?

Ее взгляд ничего не выражал.

— И вообще о нем ничего не знала? Ни его возраст, ни национальность, ни откуда он родом и на какие средства жил?

— Родом он из аристократической французской семьи. Его отец был самым младшим сыном и приехал в эту страну, потому что…

— Беллилия, — прервал ее Чарли, — мы не играем с тобой в игры. Ты обещала говорить мне правду. Ты собираешься выполнять свое обещание?

— Да, — еле слышно произнесла она.

— Так что с твоим отцом?

— Я тебе сказала. Когда однажды у них были гости, он принес меня из детской вниз. На столе стояли золотые тарелки, в углу играли нанятые музыканты. У мамы в ушах были бриллиантовые серьги и…

Чарли внезапно сменил тему. Он надеялся неожиданным вопросом прекратить новый поток лжи.

— Ты помнишь Маккелви?

— Кого?

— Разве он не был твоим первым мужем?

— Моим первым мужем был Герман Бендер.

Чарли подскочил:

— Кто такой Герман Бендер?

— Я же сказала, — спокойно ответила она. — Мой первый муж. Мы поженились, когда мне было семнадцать лет. Он владел конюшней.

Чарли был потрясен. Он готовил себя к ужасам, но к нормальным ужасам, связанным с фактами, которые он уже знал, а не к новым открытиям.

— Я ведь обещала говорить тебе правду, — потупившись, произнесла Беллилия.

— Да, да, конечно, — заторопился он. — Продолжай, расскажи мне о Германе Бендере.

— Я никогда о нем не говорила, потому что не люблю вспоминать, как ужасно потом со мной обращались люди. Мне пришлось даже уехать из города. Они все ходили вокруг и говорили, что я знала про грибы. Их охватила зависть, когда стало известно о тысяче долларов.

— Герман умер, отравившись грибами?

— Может быть, и не грибами. Откуда мне знать? Он всегда ходил собирать грибы и меня научил в них разбираться. Из них получалась очень вкусная еда, и притом даром.

— Ты накормила его грибами, он умер, а ты потом получила какую-то сумму денег?

— Но я ведь жарила их в масле.

— О чем ты говоришь?

— О грибах. Он не стал бы их есть, если бы они не были поджарены в масле.

— Я хочу слышать о тысяче долларов.

Она продолжала тем же терпеливым тоном:

— Я ничего не знала о тысяче долларов. Честное слово. Я слышала разговоры о страховке, но не понимала, что это значит, пока мне не прислали деньги.

— Но почему ты дала ему эти грибы?

— Он любил их. И нам не приходилось тратить на них деньги. Все, что нам надо было сделать, — это пойти и собрать их. Он был нищий. Мне и в голову не могло прийти, что у него есть какие-то деньги, он всегда жаловался, что кончим мы в приюте для бедных. Говорил, что лошади слишком много едят и съели все его доходы.

— Где это было?

— На окраине Сан-Франциско. Я же говорила тебе, что родилась в Калифорнии.

Она много чего ему говорила. Но теперь он видел, что среди ее вранья сверкают определенные жемчужины правды, и понял, что, когда она пытается говорить правду, эти жемчужины тускнеют от окружающего их обмана. Для Беллилии не было разницы между правдой и выдумками, между честностью и лживостью.

— Ты любила Германа Бендера?

Ее смех был резким и неприятным.

— Тогда почему ты вышла за него замуж?

Беллилия выглянула в окно. Фургон снова привез рабочих. Снежные сугробы по обеим сторонам дороги становились все выше. И рабочие уже начали расчищать дорогу к воротам их дома.

— У него был хороший бизнес, и он не боялся жениться, — ответила Беллилия, снова поворачиваясь лицом к Чарли.

— Наверное, нелегко было выходить замуж в семнадцать лет, а еще труднее жить с нелюбимым мужем.

Губы ее зашевелились, но ни одного слова не вылетело из ее уст. Она явно спорила сама с собой, подвергая сомнению реальность возникшего в ее голове образа, и размышляла над тем, будет ли разумным с ее стороны развивать эту тему.

— Говори, Беллилия. Я постараюсь понять.

Слова хлынули водопадом.

— Иногда он был добр ко мне, а иногда ужасен. Он мог ударить меня и швырнуть на пол. Ты не знаешь, Чарли! Он был жестоким и бил меня, если я просила у него денег. Может, ты этому тоже не веришь? — Ее руки в защитной позе легли на живот. — Я потеряла ребенка. По его вине.

— И получила тысячу долларов, угостив его ядовитыми грибами.

— Нет! — закричала она. — Не так, честное слово, я только старалась кормить его более дешевой пищей. И лишь потом узнала, что он, услышав, что я в положении, пошел и застраховал свою жизнь на тысячу долларов.

— Во все это трудно поверить, — заметил Чарли. — То, что он застраховал свою жизнь, говорит о его заботе и нежности: он был рад, что ты принесешь ему ребенка. Поэтому трудно поверить, что он тебя ударил и ты потеряла ребенка.

Ее лицо стало красным. Она застучала кулаком по столу:

— Тебе придется этому поверить, Чарли. Есть много вещей, о которых ты не знаешь, потому что не встречался с жестокостью. Муж всегда рад, когда жена ему говорит: у тебя будет ребенок, твой первенец. Он считает себя замечательным парнем, ведь он скоро станет отцом. Вот так думал и Герман, когда я сказала про ребенка, но только у него был ужасный, взрывной характер. Когда он на меня разозлился, то забыл, что я в положении. И еще больше разозлился, когда я потеряла ребенка.

— Но у тебя могли быть и другие дети.

— Если бы он был жив, — вздохнула она с благочестием святоши.

— Или, может, ты не хотела их и не допустила нового зачатия: ведь тебе, по-моему, известно, как это делается.

— Об этом я узнала потом. А тогда была еще совсем зеленой и мало чего понимала. Только позже, гораздо позже мне стало известно, как это делается.

— Ты это уже знала, выходя замуж за Маккелви?

Чарли уже привык к ее пустому взгляду, когда она не хотела отвечать, поэтому громким властным голосом произнес:

— Беллилия! Посмотри на меня.

Она повернула голову, как пациент, выполняющий команду гипнотизера. Чарли наклонился над столиком, взял ее за подбородок и повернул голову так, чтобы ее лицо оказалось против его лица. И вдруг она улыбнулась. Мороз в ее глазах растаял, они снова стали яркими и живыми, а улыбка теплой и ласковой.

Он почувствовал себя скотиной за то, что вынужден был продолжать допрос.

— Так как же насчет Маккелви? Ты была за ним замужем? Или нет?

— Я не помню.

Чарли не был уверен, что так уж осуждает Германа Бендера за его приступы ярости. Чувство собственной беспомощности тоже вызвало у него ярость.

— Невозможно забыть человека, за которым ты была замужем. Не считай меня таким идиотом.

— Пожалуйста, не кричи на меня, Чарли. Что я могу сделать, если память мне изменяет? Что?

— Твоя память очень хорошо тебе служит. Сегодня утром ты сказал, что у тебя не было никаких других мужей, кроме Билли Баррета и меня, а потом вдруг вытащила на свет Божий этого Бендера.

— Бендер настолько подло вел себя, что я стараюсь забыть его, выбросить из памяти.

Чарли покачал головой.

— Я не держу в памяти неприятные вещи, — спокойно призналась Беллилия, и когда Чарли посмотрел на ее лицо, он понял, что по крайней мере на этот раз она сказала правду.

И все-таки, набравшись терпения, он попытался внести хоть какой-то порядок в логику ее рассказа.

— Что ты сделала после смерти Бендера?

— Уехала.

— Куда?

— В разные места. Я была компаньонкой одной богатой старой леди, и мы с ней много путешествовали. Ездили на модные курорты: в Нантакет, Бар-Харбор и Эксбери-Парк.

Чарли вспомнил, что Бен рассказывал об Эксбери-Парк как о месте ее знакомства с Маккелви.

— Ты с кем-нибудь там познакомилась?

— Там я встретила Гарольда де Графа. Я тебе рассказывала о нем. Он был из Южных Штатов, ужасно красивый и необыкновенно богатый, но у него была чахотка. Он влюбился в меня…

— Беллилия, — усталым голосом прервал ее Чарли. — Я уже слышал эту историю. Я хочу правду. Ты ведь обещала говорить только правду.

— Да, дорогой.

— Существовали ли на самом деле богатая старая леди и чахоточный миллионер?

— Конечно, дорогой. Я же тебе рассказывала о ней. Она хотела оставить мне уйму денег, но ее родственники были настроены против меня, особенно ее племянник. Он был чудовищным негодяем, и когда я не пустила его к себе в постель…

— А что было с Джэкобсом? — выпалил Чарли.

Беллилия не дала ответа, но ее левая рука прикрыла правую, на среднем пальце которой было теперь золотое кольцо с гранатами, подаренное ей Чарли для того, чтобы она носила его вместо кольца с черным жемчугом.

— Значит, ты все-таки помнишь Джэкобса?

На лбу Беллилии вздулась вена и разделила лоб на две части. Чарли даже видел, как в вене бьется кровь. А нижнюю губу Беллилия прикусила.

— Ты должна помнить Джэкобса. Ты ведь сохранила черную жемчужину.

Когда она заговорила, Чарли увидел след зубов на нижней губе.

— Это было мое кольцо. Я имела полное право хранить его у себя.

— Наверное, тяжело было бросать все остальное, — холодно заметил Чарли. — Все свои платья, кухонную утварь, меховые шубы. Но ты взяла с собой кольцо, и именно оно поймало тебя в ловушку.

— Ты говоришь так, будто не любишь меня.

Рабочие с лопатами добрались до полосы дороги, ведущей прямо к дому.

Огромное пространство тишины, окружавшее их дом, было разорвано стуком лопат и грубым, веселым мужским смехом.

Ноги у Чарли одеревенели. Шею было больно повернуть. За террасой шумела река, как обычно весело неся свои воды, в западной части неба облака превратились в светящиеся острова на жемчужном море. Фургон уже забрал уборщиков снега и отвез их назад в Сити-Холл. Было пять часов вечера. Чарли простоял в задумчивости у окна почти целый час.

Он с удивлением вспомнил, что не позвонил в свою контору. Телефон работал уже целый день, а он ни разу не подумал туда позвонить. В день смерти матери он трижды звонил своему мастеру.

Беллилия спала. Ссора так утомила ее, что она, отбросив все свои печали, свернулась на кровати, как котенок, и уснула. У Чарли не было такого легкого пути спасения.

Когда он принял решение добиться от своей жены ответа на обвинения Бена, он ожидал или опровержения, или признания. Он не получил ни того ни другого, одни лишь увертки и отговорки. Она не состояла в браке ни с Джэкобсом, ни с Маккелви, даже не была с ними знакома, но в то же время чувствовалось, что оба они бродят где-то в искривленных аллеях ее памяти. Когда он упомянул имя Джэкобса, она инстинктивно прикрыла руку, на пальце которой носила раньше кольцо с черным жемчугом. А Эсбери-Парк, где встретились Аннабел Годфри и Маккелви, стал сценой придуманного ею романа с чахоточным миллионером. Содержание этой истории было соткано из ниточек правды, но покрыто краской лжи. У нее была довольно крепкая память на все ее фантазии — она забывала только о всех своих грехах.

И был еще Герман Бендер, владелец конюшни, муж, о котором она забыла утром и вспомнила после полудня. Если его смерть была, как она сказала, несчастным случаем, это можно назвать замечательным подарком фортуны. Она освободилась от неугодного супруга и получила награду в тысячу долларов, что в те времена казалось ей целым состоянием. Смерть мужа стала примером редкой удачи, а глупая причина несчастного случая вызвала интерес к такой модели преступления. В той или иной форме она воспроизводила ее без всякого угрызения совести, с еще большей хитростью и утонченностью. Чарли поморщился, вспомнив те чувства, которые охватили его, когда она сообщила ему, что беременна.

Она не призналась ни в одном убийстве. Да и Чарли не решился задать ей прямого вопроса. Деликатность запрещала. Он не мог открыто говорить с Беллилией об убийстве, как не мог бы в присутствии калеки упоминать о видах уродства. Когда она призналась, что вышла замуж за Германа Бендера потому, что этого захотел он, и потому, что вытаскивал ее из нищеты, в этом признании чувствовались не только горечь и печаль, но и желание оправдаться. Никакой другой ее ответ не мог бы так ясно показать, насколько жалкая и убогая была ее жизнь с самых ранних лет. На нищету и стыд за такую жизнь указывают также особняк в Сан-Франциско, аристократические предки.

Чарли жалел ее за то, что она так и не смогла избавиться от чувства униженности, но был слишком честен, чтобы принять это за оправдание ее преступлений. Если каждый человек, чье детство было нищим и убогим, станет убийцей, то по крайней мере восемьдесят процентов населения будут одержимы мыслями об убийстве и, значит, окажутся психически больными. Если человек будет с детства жить в нищете, испытывать голод и лишения, чувствовать себя несчастным, это может вызвать у него ненависть по отношению к обществу, злобу к людям или просто протест, а может, напротив, вызвать здоровое желание и разумную попытку создать лучший мир для нового поколения. Однако ни один здравомыслящий судья ни в том ни в другом случае не извинит жестокое предумышленное убийство.

В ее мотивах не было никаких загадок. Она убивала ради денег, планируя свою жизнь, как бизнесмен, который надеется к старости лет накопить приличное состояние. Все свои дела она проворачивала с присущей бизнесмену проницательностью и в каждую новую авантюру вкладывала только часть своего капитала. В этом не было никакого секрета, ничего выдающегося, но была загадка, загадка души человеческого существа, которое может совершать преступления по тем же правилам, по каким бизнесмен заключает сделку, и с той же эффективностью. Почему один человек не способен совершить преступление, а другой может убить совершенно хладнокровно? Почему и где существует и в чем заключается неустойчивое равновесие между добром и злом? Это тайна всех тайн, проблема, которую так до сих пор и не решили ни детективы, ни врачи, ни психологи. Чарли вспомнил газетную историю о пресвитере из Нью-Хемпшира, который задушил свою сестру диванной подушкой за то, что она, по его мнению, вмешивалась в его любовные дела. Почему он терпел семнадцать лет и убил ее именно в тот день?

В небе на западе тускнели цвета́ кораллов и лаванды. Сумерки дымкой висели в воздухе.

— Чарли!

Чарли вздрогнул.

— Я спустилась вниз.

Мамина белая шаль на плечах, зеленое платье, белая рама двери словно картинная рама — все это было похоже на одно из полотен в старинных сумрачных галереях Европы. Как только глаза Чарли привыкли к полумраку, он увидел ее бледное лицо с темными глазами и руки, сжимавшие шаль.

— Тебе не следовало спускаться вниз.

— Чарли, я хочу поговорить с тобой.

— Хорошо. — Он повел ее в гостиную, которая казалась ему безопаснее, чем его берлога, так как была просторнее. Беллилия выбрала кресло-качалку. Чарли включил все лампочки и зажег спичкой кипу смятой бумаги, лежавшей под дровами в камине.

— Дорогу расчистили, Чарли, и мы могли бы отправиться в город.

— Дорога к крыльцу еще не расчищена.

— Ты мог бы расчистить ее сам. Разве нет?

— Я так и собираюсь сделать завтра утром.

— Сколько времени это займет?

— От двух до трех часов, как я себе представляю.

— Ох, — вздохнула Беллилия и, сделав паузу, сказала: — Тогда мы можем успеть на десять-десять.

— Куда и зачем?

— В Нью-Йорк.

Чарли промолчал. Беллилия стала смотреть на полки с безделушками. Там было пустое место, которое когда-то принадлежало дрезденскому маркизу и его любовнице. Столько всего произошло с тех пор, как она уронила скульптурку, что у Беллилии не было до этого возможности заняться своими полками. Она подошла к ним и хотела переставить на пустое место вазу из севрского фарфора, но тут же покачала головой, так как ваза определенно лучше смотрелась на верхней полке.

— Зачем ты хочешь ехать в Нью-Йорк? — спросил наконец Чарли.

Беллилия вернула вазу на место и отступила на шаг, чтобы иметь лучший обзор.

— Чтобы отдохнуть и развеяться, дорогой. Мы могли бы поехать куда-нибудь на юг Европы. Я бы выбрала Италию. Англичане всегда отправляются зимой в Италию.

— Я тебя не понимаю, — сказал Чарли. Это была ложь. Он точно знал, о чем она предпочла не говорить.

— Мы ведь оба болели, Чарли. У тебя был сильный желудочный приступ, а моя простуда может не отпускать меня месяцами. Отдых поможет нам поправить здоровье.

Она старалась, чтобы ее слова звучали как прописные истины, как они прозвучали бы для их друзей, если бы им сказали, что Чарли Хорст и его жена решили съездить в Европу.

Чарли откашлялся:

— А может, ты просто хочешь избежать встречи с Барретом?

Беллилия снова повернулась к полкам. Теперь она попыталась поставить на пустое место набор миниатюрной мебели, искусно сделанной из серебра.

— У них есть какие-нибудь улики против тебя?

Ее голос звучал так, будто шел откуда-то издалека.

— Не знаю, что ты имеешь в виду.

— Если Баррет узнает тебя, это что-нибудь докажет? Могут ли они сейчас утверждать, после всех этих лет, что Биллу Баррету дали снотворное перед тем, как он упал в воду? Ведь твое бегство и перемена имени — не в твою пользу.

Беллилия спокойно переставляла разные фигурки: аиста, вырезанного из слоновой кости, фарфоровую собачку и двух белых котят, деревянного слоника. Разноцветный зверинец ей очень нравился. Она отступила назад, чтобы полюбоваться им.

— У них ничего против меня нет, кроме подозрений в их грязных, трухлявых мозгах. — В ее голосе не было вызова, всего лишь презрение, как будто ей не хотелось говорить о чем-то гадком, не имеющем к ней никакого отношения.

— Тогда почему бы нам не остаться и не вступить в борьбу? Зачем бежать?

— Я предпочитаю поехать за границу.

— Предположим, он опознает в тебе свою невестку. Все равно у него нет ничего определенного против тебя. Кроме того, дело происходило в другом штате. Все эти случаи произошли в разных штатах, так ведь? Миннесота, Мичиган и Теннесси. Будет, черт возьми, такая юридическая чехарда… И есть ли у них улики хоть по одному делу? — Когда Чарли говорил это, он видел победу в зале суда, видел судью, наклонившегося, чтобы пожать руку обвиняемой, которая только что получила оправдательный вердикт, видел ее верного мужа, стоявшего рядом с ней и державшего ее другую руку. — Во-первых, они должны будут опознать тебя как жену Баррета, как Аннабел Маккелви и Зою Джэкобс.

— Хлою, — поправила она его.

Чарли так резко отпрянул назад, что едва не упал в огонь камина.

А Беллилия снова начала оживленно говорить о путешествии в Европу. Конечно, зимой море может быть бурным, а вода холодной, но путешествие не займет больше недели. Сначала Париж, думалось ей, так как она всю жизнь мечтала увидеть Париж и к тому же хотела купить несколько новых платьев. Потом Италия или Ривьера, если ее предпочтет Чарли. Она много читала про Ривьеру, знала о роскошных отелях, о прибрежных дорожках для прогулок, о разных казино.

— Мы даже могли бы съездить в Монте-Карло, — сказала Беллилия. Она все еще была не совсем удовлетворена видом своих полок. На ладони ее правой руки лежали три крохотные обезьянки, которых Джонсоны подарили Хорстам на Рождество. Следовать их совету, подумал Чарли, то есть не видеть зла, не слышать зла и не говорить зла, было бы такой же слабостью, как сознательное культивирование зла. Тщательное отстранение от всего неприятного и отвратительного было крупнейшей ошибкой не только Чарли, но и всего его класса. Отворачивая свои глаза и уши от зла, они давали ему солнечный свет, свежий воздух и пространство для расцветания. Цивилизованный человек — это не тот, кто укрывается от зла, а тот, кто ясно его видит, слышит даже самый слабый его шорох, разоблачает его и кричит о нем с крыши своего дома.

Триумф его был уничтожен одним словом, вернее, поправкой Беллилии. Суд, который Чарли до этого воображал себе как легкую победу, превратился в кошмар. Он видел свою жену на месте свидетеля в суде, ее допрашивали, устраивали ей перекрестный допрос, угрожали; Чарли представились вспышки фотоаппаратов, заголовки в газетах, сенсационные снимки и длинные статьи в воскресных приложениях со всякими интимными подробностями. Ведь репортеры всегда стараются выведать семейные тайны убийцы, особенно тайны ее жизни с последним мужем, и ничто в их браке не будет считаться запретным ни для сукиных сынов, ни для их сестер: лишь бы до всего докопаться и побыстрее преподнести публике. Они будут жалеть ее мужа, попавшего в комнату Синей Бороды женского пола, и считать его счастливчиком, потому что он избежал смерти от ее руки.

Беллилия оставила в покое свои безделушки и подошла к нему поближе. Зеленый халат не был подпоясан, но облегал ее тело так, что он понял: ему не надо было спрашивать доктора Мейерса о ее беременности. Она была и так заметна. Чарли на пальцах подсчитал число месяцев и содрогнулся. Телеграфные линии страны, от побережья к побережью, раскалятся от потока новостей, когда у Чарли Хорста родится ребенок: в самые далекие поселки газеты донесут его имя. И даже если суд освободит Беллилию, клеймо позора на ней так и останется; она будет меченой женщиной, и, куда бы она ни пошла, на нее везде будут оглядываться и шепотом о ней судачить, а ее ребенок тоже будет мечен тем же клеймом.

Она продолжала болтать о Европе. Можно было подумать, что Венеция и Рим находятся где-то около Джорджтауна и Реддинга. Она читала всю эту романтическую чушь, и в ее представлении лучшего места, чем Лейк-Комо, для тайных любовников не было. Они могли бы найти там домик на горе…

— Виллу. У них там в саду, за решетками, крытые беседки, скульптуры, оливковые деревья, апельсины и лимоны. Цветы лимона более красивы, чем апельсиновые. Мы наймем четыре или пять помощников — так всегда делают за границей, — они сто́ят не больше, чем один хороший слуга здесь, у нас, особенно теперь, когда все ожидают повышения зарплаты, а там слуги счастливы работать даже задешево и будут утром подавать тебе кофе в постель.

— О чем ты говоришь! — возмутился Чарли ее продуманными до мелочей планами. — Мы не можем жить за границей.

— Почему нет?

— Мой дом здесь, и здесь мой бизнес.

— Дом мы можем закрыть, а бизнес будет вести за тебя Бахмен, но ты можешь его продать. Судья Беннет проследит за этим.

— Вот как ты решила устроить мою жизнь?

— Не сердись на меня, любимый. Будет так приятно жить в теплом климате, загорать под солнцем, купаться в море даже зимой. Разве ты не хотел бы поплавать в феврале, Чарли?

Умышленно избегая реального мотива для поездки в Европу, она сделала вид, что стремится лишь к солнечному свету и цветущим лимонам. Чарли посмотрел ей в лицо и увидел, как она захвачена своей новой мечтой. Он даже подумал, не одурманила ли она себя своего рода гипнозом, чтобы поверить в эту ложь.

— Я остаюсь здесь.

Она мило надула губки, все еще изображая веселую душечку, слегка возмущенную тем, что упрямый муженек не потворствует ее очередному капризу.

— Дорогая моя, — обратился к ней Чарли в таком тоне, каким его мать делала самые правильные и справедливые замечания своему сыну, — мы не можем себе позволить жить где бы то ни было, кроме этого места. Когда я сделал тебе предложение стать моей женой, то честно сказал, что я небогатый человек. У меня нет никаких доходов, кроме заработка, и даже мой бизнес ничего без меня не стои́т. Поэтому нет смысла спорить: мы не можем отсюда уехать.

Она снисходительно улыбнулась:

— А у меня есть много денег.

— У тебя?

Он одновременно вспомнил, что она говорила ему о наследстве бабушки Рауля Кошрэна и что никогда не существовало человека по имени Рауль Кошрэн.

— У меня почти двести тысяч долларов.

— У тебя?

— Почти двести тысяч. Конечно, мне пришлось немножко потратить.

— Откуда ты… — начал он, но тут же замолчал: он достаточно хорошо знал, где она достала деньги.

— Так что нам будет очень легко и просто жить за границей. На проценты, а не на сам капитал.

— Неужели ты думаешь, я буду жить на эти деньги?

— Четыре процента — это восемь тысяч в год. Если мы будем жить скромно и только один процент отдавать за страховку, у нас останется около шести тысяч в год.

— О Господи! — закричал Чарли. — Боже мой!

— Ну что ж, если ты так к этому относишься… — Ее крашеные губы сердито сжались.

Беллилия резко повернулась и двинулась к лестнице, шелестя нижней юбкой. Чарли слышал этот шелест, когда она поднималась по лестнице. Теперь этот звук, который всегда казался ему чисто женским и очень приятным, превратился в шепот зла.

Издалека донесся гудок денверского поезда. Чарли вытащил свои карманные часы, чтобы проверить, идет ли он по расписанию. Ни пережитый шок, ни мучительные раздумья не изменили его привычек. Он так и остался Чарли Хорстом, родившимся и воспитанным в этом прекрасном доме, хорошим архитектором и достойным уважения гражданином. Его часы всегда показывали точное время, его ботинки всегда были начищены, а счета оплачивались в первый день месяца. Он окинул взглядом уютную гостиную, посмотрел на прыгающие языки пламени в камине и на диван у круглого окна.

— Любовь моя, — позвала его Беллилия.

— Ты где?

— На кухне.

— А я думал, ты поднялась наверх.

— Я опять спустилась.

Она сняла с себя белую шаль и надела на зеленый халат фартук. Бело-красный клетчатый фартук и ее поза у плиты (голова, наклоненная над кастрюлей, большая ложка в руке) умиротворили мужа.

Однако иллюзия мира существовала недолго. Щелкнула пружина, раздался резкий металлический звук и пронзительный писк мыши. Беллилия обеими руками схватилась за горло и бросила страдающий взгляд в сторону Чарли. Он открыл дверцу нижнего шкафа и вытащил мышеловку, которую обычно туда ставил.

Беллилия отвернулась.

— Не волнуйся, — сказал Чарли и понес сработавшую ловушку в сарай. Когда он проходил мимо Беллилии, то держал мышеловку так, чтоб жена ее не видела. В сарае он доделал работу — одним ударом молотка добил еще живую мышь.

Когда он вернулся на кухню, то увидел, что Беллилия сидит на стуле, обхватив себя руками.

— Не бойся. Она уже сдохла.

— Я бы не переживала, если бы она сразу умерла, но больно смотреть на живые существа, когда они борются за жизнь. Она была совсем крохотной.

— Это мог быть он.

— Все беспомощные существа кажутся мне существами женского пола.

Она вернулась к своей работе. Чарли вымыл руки и вытер их полотенцем. Он уже больше ничего не понимал, нервы были взвинчены, напряжены до предела. Каждый год он ловил в доме крыс и мышей, считал их вредителями, и их смерть никогда его не волновала. А теперь ему передалось состояние Беллилии.

Наступило продолжительное молчание. Наконец Чарли не выдержал и сказал:

— Моя мать тоже была такая. Никогда не могла смотреть, как кто-то умирает.

Беллилия отошла от плиты, чтобы достать приправу с полки для специй. Он увидел, что ее лицо окаменело. Глаза потускнели, а губы накрепко сжаты.

Чарли понял, что такое похожее на транс состояние было нарочитым — так Беллилия пыталась стирать из памяти неприятные сцены. И он вдруг взорвался и громко, резким тоном сказал:

— Нечего накручивать себя из-за смерти какой-то мелкой твари. Мышь только кажется безобидным, маленьким, очень трогательным существом, но это опасная, разрушительная сила и реальная угроза. Мы вынуждены избавляться от них ради собственной безопасности.

Беллилия вернулась к плите и вылила приготовленную приправу в кастрюлю.

— Спорю, ты не догадываешься, что мы будем есть на ужин.

Голос был ровным, на лице никакого выражения. И тут вдруг она улыбнулась, открыв ямочки на щеках и, помешивая суп в кастрюле, глубоко, с удовлетворением вздохнула. Она выглядела такой маленькой, такой прелестной, такой женственной и с таким наслаждением выполняла свою домашнюю работу.

— В кладовке практически ничего не осталось, но мне все-таки удалось приготовить очень хороший ужин. Ты даже не имеешь представления, какая я изобретательная.

Она налила суп в тарелки и поставила их на поднос, который Чарли понес в столовую. Сама же шла за ним с другим подносом, на котором стояло прикрытое блюдо.

— Догадайся, что здесь, — скомандовала она, поставив блюдо на стол.

— Что это?

— Сюрприз для тебя, мой дорогой. Одно из твоих любимых кушаний, — ответила она и подняла крышку.

Поджаренные ломтики французской булки являли собой совершенство кулинарного искусства, их золотистая поверхность искрилась от сахарной пудры.

7

На следующий день рано утром по дороге прогрохотал грузовик — первая после снегопада машина. А немного позже пришла Мэри, она прошагала пешком целую милю от конечной автобусной остановки. Мэри преодолела сугробы вокруг дома, вошла через черный ход, сняла варежки и застывшими пальцами разожгла кухонную плиту. Согревшись, поставила кипятить чайник, размышляя, сколько еще Хорсты будут спать. У нее были новости для Ханны, но она не могла воспользоваться телефоном, пока ее хозяева были в постели.

В половине девятого Мэри поднялась на второй этаж. Обычно к этому времени мистер и миссис Хорст уже кончали завтракать, и Мэри успевала убрать посуду со стола. А сейчас в доме стояла мертвая тишина. Мэри робко постучала в дверь спальни.

— Входи, — откликнулась миссис Хорст. Она стояла у окна в синем халате с розовыми ленточками. На плечи спускались заплетенные косички.

— Я вернулась, — сообщила Мэри.

— Я рада, — ответила хозяйка.

— Надеюсь, вы не очень сердитесь на меня, миссис Хорст. Меня занесло снегом.

— Нас тоже.

Мэри оглядела комнату. Она смутно почувствовала, что здесь чего-то не хватает, но сказать — чего, не могла.

— Надеюсь, вы благополучно обошлись и без меня.

— Бедному мистеру Хорсту пришлось выполнять всю твою работу. Я лежала в постели с сильной простудой.

Глаза Мэри остановились на кровати. Спали явно только на одной половине. И тут она поняла, что здесь не так.

— А где мистер Хорст?

— Мы боялись, что он от меня заразится, поэтому он спит в другой комнате.

— Мне его разбудить? Я уже сварила кофе и овсяную кашу, так что вы с ним можете позавтракать уже через пять минут.

— Нет, пусть он спит.

— А он не опоздает на работу?

— Ему еще надо расчистить дорожку. Он не сможет вывести машину, пока этого не сделает.

— Он может дойти до автобуса.

— Не важно, Мэри. Не беспокой его.

— А вы сами будете сейчас завтракать?

— Нет, я подожду его.

Мэри все не уходила, носком одной ноги потирая лодыжку другой. У нее была своя важная новость. Хихикнув, она сообщила Беллилии, что помолвилась с Хеном Блэкменом.

Беллилия широкой улыбкой выразила одобрение.

— Наверное, ураган и был благословением, Мэри, только в другой форме. Я тут на днях сказала мистеру Хорсту, что, если ты даже наполовину такая, какой я тебя считаю, ты воспользуешься ситуацией и получишь то, что хотела.

Мэри, польщенная словами миссис Хорст, не могла сдержать радости. Она со всеми подробностями рассказала, как Хен огорошил ее своим вопросом.

— Вы узнали об этом раньше Ханны, — сказала она со значением.

— Как только мистер Хорст встанет и ты подашь нам завтрак, можешь позвонить и сообщить ей, — ответила на это Беллилия.

Мэри напевала, спускаясь на кухню. Вдруг пение резко оборвалось, и послышался визг. Она увидела какое-то призрачное существо, белеющее на противоположной лестнице.

— Я тебя напугал, Мэри? Прости меня, — произнес возникший из темноты Чарли. На нем были темные брюки и белая рубашка.

— Я подумала, что вы привидение, — тяжело вздохнув, сказала Мэри.

Его войлочные туфли беззвучно ступали по полу. Беллилия не услышала, как он вошел в спальню, и резко обернулась на его «Доброе утро, дорогая».

— Кажется, сегодня утром я пугаю всех леди, — заметил Чарли.

— Утром пришел грузовик Мартина с пивом, — сообщила Беллилия.

— Да, я слышал его. Но мне так не хотелось вставать. Ведь я уснул только на рассвете.

Беллилия стояла и осматривала комнату, ее взгляд останавливался то на одном, то на другом предмете мебели, на разных других вещах до тех пор, пока она внимательно все не изучила. Думала ли она при этом о других спальных комнатах, которые она в свое время покинула, сравнивая их с этой, хотела ли она остаться здесь, где висели занавески, сшитые на ее швейной машинке из ткани выбранного ею цвета, где стояла кровать, на которой она спала с Чарли? Оплакивала ли она своих мужей вместе со всеми другими вещами, которые оставляла, — меха, красивые наряды, медные кастрюльки, сковородки, удобные миксеры и консервные ножи?

Черный жемчуг значил для нее больше, чем Джэкобс. Она хотела сохранить его, чтобы выставить напоказ в казино в Монте-Карло. Будет ли она хранить гранатовое кольцо, подаренное ей Чарли на Рождество?

— Ты все еще думаешь о Европе? — спросил он.

Она, казалось, не слышала. Чарли подумал, стоит ли ему повторять вопрос. Он не хотел снова будоражить себя, но ее безразличие не могло его не задеть.

— Не важно, думаешь ты об этом или нет. Мы все равно не поедем. Останемся здесь и доведем борьбу до конца.

Беллилия застенчиво улыбнулась:

— О, Чарли, дорогой, какой же ты хороший. Я просто не верю, что есть еще на свете такие добрые и прекрасные люди, как ты. — Она подарила ему свою самую очаровательную улыбку.

— Ты слышала, что я сказал, Беллилия? — Он пытался быть строгим, но голос слегка дрожал. — Мы останемся здесь и будем бороться до конца.

— Я это уже знаю.

— Как ты это узнала?

— Ты сам сказал прошлой ночью. Ты же никогда ничего зря не говоришь, правда? — Она произнесла это спокойно, без всякой горечи. — Не волнуйся, Чарли, дорогой. Я сделаю все, что ты захочешь. Я так тебя люблю, что все твои решения и все действия кажутся мне правильными.

Ее безмятежность поразила Чарли, ей ведь было что терять: и репутацию, и свободу, и, возможно, даже жизнь. Такая простая вера, с которой она отдавала себя в его руки, показалась ему фальшивой. А она продолжала спокойно заниматься своими делами: открывала ящики, отбирала чистое нижнее белье, рассматривала ленточки и разные украшения.

— Это серьезно… — начал он.

Его прервал кашель Беллилии. Ее тело затряслось, она пошатнулась и двинулась к постели, закрыв руками рот. Глаза ее наполнились слезами.

— Прости меня, — еле прошептала она.

— Ты еще не совсем здорова, — сказал Чарли. — Зря я разрешил тебе вчера встать с постели. Не надо было этого делать. Сейчас тебе лучше полежать, а там видно будет.

Ослабевшая, благодарная ему за сочувствие, кроткая, как дитя, она нырнула в постель. Покорность и смирение снова заняли свое место. Мэри принесла ей завтрак, и, хотя Беллилия пожаловалась на отсутствие аппетита, ей пришлось подчиниться приказу Чарли и приняться за еду.

— Ты собираешься расчищать дорожку? — спросила она, глядя поверх свой кофейной чашки на Чарли, который надевал охотничьи сапоги.

— Собираюсь, но только для того, чтобы она была чистой. Мы никуда не уедем.

— Ты это уже сказал, дорогой.

— Я не хочу быть деспотом, но мы не имеем права вести себя безответственно. Ты можешь не понимать всей важности моего решения, Беллилия, но если будущее зависит…

— Почему ты больше не называешь меня Белли?

Этот пустяк, прервавший его речь, разозлил Чарли. Он подумал, что она специально помешала ему говорить о будущем. Однако, взглянув на нее, смягчился. Сидя на широкой кровати, прислонившись к подушкам, она выглядела слишком слабой, хрупкой и терпеливой, чтобы вызывать раздражение, не говоря уже о злости. И он пожелал себе тоже отбросить свои страхи.

Беллилия аккуратно, чтобы потом не пришлось облизывать пальцы, намазывала поджаренный ломтик хлеба джемом. Наблюдая, с каким удовольствием она ест хлеб, как поливает сливками овсяную кашу, как кладет сахар в кофе, он увидел в ней такую невинную, такую прелестную и разумную женщину, что был готов отвергнуть все рассказанное ему Беном и забыть странные противоречия в ее историях и поведении.

— Тебе не надо ни о чем беспокоиться. Предоставь это мне. Ведь есть же какой-то выход.

Рука Чарли остановилась на полдороге к шнурку на сапогах. Наверное, Аннабел Маккелви была такой же кроткой, когда планировала подать на обед рыбу, Хлоя нежно улыбалась Джэкобсу, собираясь готовить ему ванну, а Морин ласково заманивала Билла Баррета на пирс.

Он быстро вышел из комнаты. Предлогом была придуманная им необходимость подняться на чердак, чтобы найти свою котиковую шапку. Она хранилась в сундуке из кедрового дерева вместе со сложенными пледами для путешествий, норковой накидкой его матери и ее шерстяными вещами. Запах нафталина вернул Чарли в прошлое, и, держа в руках норковую накидку, он видел ее на костлявых плечах свой матери, видел длинное худое лицо под бархатной шляпкой. «Долг и честь, — всегда говорила ему мать, — долг и честь превыше всего, Чарли».

Когда он вернулся в спальню, его приветствовал громкий смех. Оказывается, Мэри поднялась наверх за подносом с посудой и стала снова рассказывать о своей помолвке. Все это ей пришлось повторить для Чарли.

— Но вам не надо беспокоиться о новой прислуге, — заверила его Мэри. — Я выйду замуж не раньше июня, так что не ищите пока никого, к тому же у меня есть младшая сестра Сара, и она скоро будет искать себе место работы.

— Сейчас, Мэри, я должна решить, что сегодня готовить на обед. Потом ты позвонишь Монтаджино и скажешь, что дорогу к нам полностью расчистили. А теперь принеси мне, пожалуйста, блокнот и карандаш.

Чарли медленно ходил по комнате. Его душевное состояние пришло почти в норму, когда он услышал, каким голосом Беллилия давала указания Мэри.

— Я вот думаю о жареной свинине, Мэри. Мистер Хорст очень ее любит, и после того, как мы невесть чем питались в последние дни, и после жидких кашек, что ему давали во время болезни, он заслуживает чего-нибудь вкусненького. И не забудь про яблоки…

— У нас полно яблок в кладовке.

— Сколько можно тебе говорить, Мэри, что я не делаю сок из красных яблок. Закажи зеленые.

— Слушаю, мэм. — У Мэри явно испортилось настроение.

Чарли все еще оставался в комнате и слушал, как Беллилия и Мэри обсуждают, что еще надо заказывать. Что плохого может случиться в доме, где столько эмоций вызывает цвет яблок и сравнительные достоинства моркови, кабачков и кольраби? Пусть Баррет приезжает! Разве есть более веское доказательство никчемности его обвинений, чем расточительный гастрономический заказ Беллилии? «Десять фунтов сахара, Мэри, два фунта масла, шесть банок томатного соуса, пять фунтов спагетти — самые тонкие, не забудь, а не эти толстые макароны, — пять фунтов местного сыра, связку лука, два десятка яиц…» Хорошая хозяйка никогда не сделает такой щедрый заказ, если не уверена, что доживет в этом доме до послезавтра.

На полуслове Беллилия опять закашляла. Приступ был настолько сильный, что ее затрясло, и в полном изнеможении она откинулась на подушки.

— Сегодня ты не встанешь с постели, — твердо сказал Чарли. — И обещай мне пить лекарство и по возможности сдерживать кашель.

— Да, конечно, Чарли. Сделаю все, что скажешь.

Зазвонил телефон. Мэри выскочила из спальни. Чарли старался не слушать, но не мог не слышать, как она рассказывала свои новости о помолвке.

— До чего же она счастлива! — воскликнула Беллилия, улыбаясь характерной улыбкой женщины, узнавшей о чьей-то свадьбе или помолвке. — Мы должны сделать ей хороший подарок.

— Это была Ханна, — сообщила Мэри, влетев обратно в спальню. — Им наконец подключили телефон. У них почти кончились припасы, и они бы просто умерли с голоду, если бы Килли не прислали им немного хлеба, яиц и ветчины. Дорога к ним все еще заблокирована, и они не могут заказать продукты. Но Ханна придумала, как это сделать. Монтаджино пришлет их заказ сюда вместе с нашим, а сыновья Килли придут с санками и заберут продукты. Ханна спросила меня, не будете ли вы возражать, а я сказала, что нет.

— Конечно, — согласилась Беллилия.

— Монтаджино пришлет фургон утром: Ханне нужны продукты к обеду. К ним ведь приедет гость.

Беллилия закашлялась.

— Это тот джентльмен, что не смог приехать на прошлой неделе. Он приезжает сегодня.

— Это невозможно, Мэри, — заметил Чарли. — Их дорога заблокирована, и никто к ним приехать не сможет.

— Мистер Чейни спустится на снегоходах, чтобы встретить джентльмена на станции Уилтон, — стала объяснять Мэри. — И захватит с собой пару снегоходов. Они так договорились по телефону с этим джентльменом. Он позвонил мистеру Чейни из Нью-Йорка по междугородному, как сказала мне Ханна.

Чарли опустил концы своей котиковой ушанки, завязал их на подбородке и посмотрел на обои, на мебель, на серебряный туалетный прибор Беллилии, на все, кроме своей жены.

А Мэри продолжала, задыхаясь от возбуждения:

— Поэтому Ханна так стремится получить продукты вовремя. Приготовить-то можно быстро: не такое уж это трудное дело, но мистер Чейни говорит, что дойти от станции на снегоходах не займет у них больше пятнадцати минут, и он хочет, чтобы они сразу же сели обедать. Монтаджино уже выслал их заказ вместе с нашим, и мальчики Килли вот-вот явятся сюда…

Если бы Мэри дали дополнительное время, она повторила бы все это пять, а то и шесть раз. Но Беллилия прервала ее:

— Теперь тебе лучше заняться хозяйством.

— Слушаюсь, мэм.

Чарли поспешил выйти из спальни. Он не хотел оставаться наедине с Беллилией и говорить с ней о госте Бена Чейни. Достав из сарая лопату, он отправился расчищать дорожку. Свежий воздух подействовал на него тонизирующе. Он почувствовал себя таким же свободным, как заключенный, вышедший на волю после долгих лет, проведенных в камере. Небо было высокой ярко-голубой аркой, солнце источало тепло, а покрывшийся ледяной коркой снег звучно хрустел под ногами.

Чарли не был настолько глуп, чтобы поверить, будто яркое солнце может покончить со всеми его бедами, но зато снова почувствовал силу в теле, ясность в голове и покой в душе. Он попытался рассмотреть свою проблему объективно, словно кто-то сказал: «Послушай, Чарли, мой друг в беде. Видишь ли, он недавно женился, безумно любит свою жену, а теперь вот не знает, что делать…»

«А что за проблема?» — естественно, спросит он.

«Мой друг узнал, что его жена… преступница».

Само слово его не шокировало. Преступницей могла быть мелкая воровка или женщина, доставляющая неприятности соседям.

«А какое преступление она совершила?»

«Убийство».

Убийство. Это придавало другой смысл бедам его друга. Но даже убийство имеет некоторые оправдания. Самозащита, например.

«А кого она убила?»

«Своего мужа». Но это была не полная правда. «Если откровенно, то не только одного. Четверых, а может, пятерых».

Объективно в это нельзя было поверить. Такого никогда не могло произойти с другом друга Чарли Хорста. Ему придется спросить, почему жена убила четверых или даже пятерых мужей.

«Из-за денег. Чтобы получить страховку. Жизнь всех ее мужей была застрахована».

Вот она, истинная правда, такая жестокая, что может быть только одно-единственное решение проблемы. Никаких аргументов вроде: «Но мой друг любит свою жену, и она любит его. Она не хочет его смерти и ждет от него ребенка…»

Он решил прекратить размышления — лучше вложить свою энергию в тяжелый труд. Каждый раз, поднимая лопату и напрягая мышцы, он смотрел вокруг и видел белые холмы, черные как уголь деревья, их багровые тени на снегу и свой дом, такой крепкий и пропорциональный, такой американский, надежно стоящий на правильном месте, так красиво обшитый досками и так радующий глаз чистыми зелеными ставнями. С каждой лопатой поднятого и отброшенного снега он чувствовал себя не только лучше, но и моложе, будто вместе со снегом отбрасывал и свои теперешние проблемы. События последних дней стали казаться менее реальными, а его жена — такой же хорошей, такой же обычной женщиной, как любая соседка.

Черный блестящий фургон Монтаджино на высоких желтых колесах остановился на шоссе. Из него выскочил парень, вытащил три большие корзины и по одной внес их в дом с черного хода. Это был красивый итальянец, у которого на смуглом лице ярко сияли румянцем щеки. И хотя Мэри была уже невестой Хена Блэкмена, она без всякого смущения прекратила свою работу, чтобы поболтать с ним. А у него было много чего рассказать ей — и о клиентах фирмы, которые были отрезаны от мира снегопадом и только сейчас получили свои продукты, и о тех, кто до сих пор живет в изоляции и бог знает чем питается. Снегопад сделал его важным человеком, так как кое-кто из самых богатых жителей в округе мог бы умереть с голоду, если бы он сегодня утром не приехал к ним в своем желтоколесном фургоне.

Чарли работал еще целый час. Физические упражнения с лопатой разогрели его, и он почувствовал, что совершенно взмок под тяжелым макинтошем. Когда Мэри открыла окно на втором этаже, он приказал ей закрыть его, чтобы в спальне не возник сквозняк. И неожиданно на него навалилась усталость. Он стоял, опершись на ручку лопаты, как ленивый рабочий, и смотрел вокруг. Последнее время он мало занимался физическим трудом, и его мускулы ослабли. Энтузиазм умирал. Но он был сыном своей матери, поэтому, несмотря на усталость, очистил еще шесть футов. После чего решил все-таки передохнуть и закончить расчистку после обеда.

Снег прилип к его ногам кусочками кремового торта. Чарли не хотел ходить в мокрой обуви по дорогим коврам и отправился к черному ходу. Там, в прихожей, было темно, но он не стал зажигать свет. Сидя на треногой табуретке, он расстегивал сапоги. В углу, около двери, Чарли заметил три корзины, которые принес парень Монтаджино. Две корзины были пустыми, а одна полна продуктов. Значит, это заказ Бена Чейни.

Он услышал приглушенный кашель и посмотрел сквозь стекло кухонной двери. Беллилия стояла у стола, прикрыв рот рукой. Наклонившись, она что-то там делала с подозрительной осторожностью. Явно тайком. Чарли увидел, как она развернула какой-то пакет. Ее тело закрывало ту часть стола, на которую она выложила содержимое пакета, но он обратил внимание, что она аккуратно отложила оберточную бумагу в сторону вместе со свернутой бечевкой. После чего сунула правую руку в вырез платья на груди.

И тут по главной лестнице вниз сбежала Мэри с вертящейся щеткой для чистки ковров. Беллилия резко выпрямилась. Взгляд ее скользнул к закрытой двери в столовую. Она сразу же запихнула в вырез платья то, что секунду назад оттуда достала, и спокойно направилась к столовой. Открыв дверь, она позвала Мэри и попросила ее подняться наверх.

— Я хочу, чтобы ты убрала мою спальню, пока я здесь.

— О, я не знала, что вы внизу, миссис Хорст, — отозвалась Мэри. — Что-нибудь для вас сделать?

— Иди наверх и первым делом смени мое постельное белье.

Мэри поскакала вверх по лестнице. Прежде чем Беллилия вернулась к столу, Чарли успел разглядеть то, что она вытащила из оберточной бумаги. Это был клинообразный кусок горгонзольского сыра, покрытого, как и положено, зеленой плесенью. А Беллилия снова засунула руку в вырез платья, и Чарли вдруг увидел в ее руке маленькую круглую коробочку, ту саму аптечную коробочку без этикетки, которую он нашел среди ее безделушек в ту ночь, когда она убежала из дому. Он тогда подумал, что это порошок для полировки ногтей.

Чарли был парализован. То, что он видел, походило на ночной кошмар. Он даже не пытался ни говорить, ни двигаться, так как знал: все это бесполезно — голос пропал, руки-ноги скованы ужасом.

Между тем Беллилия уже закрыла коробочку и положила ее обратно на грудь. Обернув сыр бумагой, она хотела обвязать пакет бечевкой. Но ничего не получилось: на бечевке затянулся узел, и Беллилия не смогла его развязать. Ей пришлось поискать рулон шпагата, который хранился в одном из ящиков кухонного стола. Шпагат был не такой крепкий, как бечевка Монтаджино, и Чарли увидел, что она делает ошибку, глупую, мелкую ошибку, которая разрушает совершенство продуманного плана преступления. Очевидно, она не заметила разницу в веревках, так как, отрезав кусок шпагата, спокойно обвязала им пакет с сыром. После чего тихонько, на цыпочках, подошла к плите, открыла дверцу и бросила бечевку в огонь. Все она делала не спеша и готовила убийство с такой же сосредоточенностью, с какой готовила очередное блюдо к столу. Внимательно оглядев кухню, она убедилась, что никаких следов своей работы не оставила. С пакетом в руке она подошла к двери, ведущей к черному ходу.

Чарли отступил в угол.

Войдя в прихожую, Беллилия заморгала. Здесь было темно, а ее глаза уже привыкли к яркому электрическому свету на кухне. Ей и в голову не могло прийти, что здесь находится Чарли и что она прошла совсем близко от него. Наклонившись над корзиной с продуктами, Беллилия поменяла местами кое-какие коробки и пакеты, а свою упаковку с сыром положила под мешочек с солью. Распрямившись, она сразу же стала нюхать свои пальцы.

Вначале Чарли был просто ошеломлен, смотрел в сторону, не хотел, чтобы его глаза созерцали, как совершается зло. А когда Беллилия наклонилась и стала перекладывать пакеты, пристраивая свой в менее заметное место, он уже знал, что больше не может закрывать глаза, затыкать уши и оставаться немым или утешать себя ожиданием каких-то чудес. Его жена, лежа в постели, в которой когда-то спала его мать, хитро продумывала план убийства сразу двух мужчин. Она согласилась не уезжать, но хотела при этом избежать битвы.

Неожиданные обстоятельства предоставили ей оружие, с помощью которого она могла избавиться от наступающих врагов. Любовь Бена к сыру должна сослужить ей ту же службу, что любовь Германа Бендера к грибам и увлечение Маккелви рыболовством. Вкус горгонзолы такой резкий, такой гнилостный, что вкус яда невозможно заметить. Враги Беллилии не умрут в ее доме сразу после застолья. Она не будет иметь никакого отношения к их смерти и узнает об этой трагедии, как и остальные жители города, по телефону или из газет.

— Беллилия!

Она обернулась в полном смятении. Чарли вышел из угла. Увидев его, она застыла.

— О, я не знала, что ты здесь. Ты меня так напугал. — Прерывистое дыхание разделяло ее слова короткими паузами. Она поспешила тут же добавить: — Этот глупый служащий от Монтаджино опять все перепутал. Положил какой-то пакет Бена в нашу корзину. Хорошо еще, что я спустилась и проверила наш заказ.

Чарли чуть не стошнило от ее вранья, произнесенного с такой легкостью. Раньше он проглатывал подобную ложь, потому что любил жену, но теперь, когда он увидел, с какой хитростью и жестокостью она готовила новое преступление, он возненавидел даже память об этой любви, а сама Беллилия вызывала теперь в нем чувство отвращения.

— Прости меня, Чарли, что я нарушила свое обещание, но ты не должен сердиться. Кашель у меня не такой уже тяжелый, и мне показалось глупым оставаться в постели.

Перед ним стояла женщина с мягким характером, уступчивая, ласковая, всегда готовая подчиниться его мужской силе.

Его пальцы вонзились в плечи Беллилии. Он дернул ее к себе. Платье на груди имело вырез в виде буквы V, а над вырезом высилась фарфоровая шея. Он обхватил эту шею пальцами.

— Чарли, дорогой…

Это все, что она успела произнести. Руки Чарли все сильнее сжимали ей горло. Когда она поняла, что никакой лестью его не обманешь и не усмиришь, глаза у нее потемнели и застыли. Она отчаянно вырывалась, била его руками, била ногами. А Чарли словно обезумел, его пальцы сжимались, ощущая биение пульса в теплом горле Беллилии. Ее черные, как угольки, бегающие глаза напомнили Чарли о мышке, попавшей в поставленную им мышеловку, и он с торжеством вспомнил о своем ударе, который убил ее.

Беллилия прекратила борьбу. Она сделала это так неожиданно, что ему пришлось подхватить ее, иначе она бы упала. Лицо снова выражало мягкость и уступчивость. Хитрость и лицемерие стерлись. Из-за смертельного страха или ради любви, но она сдалась.

Туман застилал ему глаза, кружил голову, он чувствовал себя обессиленным. Глаза Беллилии искали глаза Чарли. Она пыталась не только поймать его взгляд, но и удержать его. Ее рука нашла его руку и тяжело оперлась на нее.

— Чарли, Чарли, мой самый дорогой.

Он избегал ее взгляда.

— Ты не понимаешь… — бормотала она.

— Боюсь, что понимаю, — холодным тоном ответил Чарли.

Он снова притянул ее к себе, словно хотел поцеловать, но вместо этого сунул руку в вырез платья, достал коробочку и положил ее себе в карман. Подошел к корзине, порылся среди пакетов и достал тот, что она спрятала под мешочком с солью. Его он тоже положил в карман.

Беллилия наблюдала за ним сквозь опущенные ресницы.

— Ты ведь не сделаешь мне ничего плохого, Чарли. Я знаю, что не сделаешь. И я тебе не сделаю. — Она встала перед ним, преградив дорогу к двери. — Я очень люблю тебя. Я лучше умру, чем буду видеть, как с тобой происходит что-то нехорошее.

Он оттолкнул ее и вошел в дом. Проходя через кухню, выключил там свет.

В холле он почувствовал, что она идет следом за ним, но не обернулся. Тогда она схватила его за руку:

— У нас осталось мало времени.

Чарли вырвал свою руку.

— Иди наверх, — приказал он.

Она была сломлена и всем своим видом молила о милосердии, при этом не осмеливалась даже смотреть на Чарли, а его лицо было словно отлито из металла, такое же неживое, как лицо его предка, бронзового полковника Натаниэля Филбрика, сидящего на бронзовом коне на одной из городских площадей. Беллилия заговорила, едва не проглатывая второпях слова, будто у нее оставалось всего несколько минут, а сказать надо было очень много.

— Мы можем уехать прямо сейчас, если поторопимся.

— Молчи!

— Нам ничего не надо брать с собой, мы можем купить все, что захотим. У меня есть деньги, куча денег, больше, чем ты думаешь; они в Нью-Йорке, я могу их получить, и никто об этом не узнает. Даже ты не знаешь имя вкладчика. — Ее голос достиг самой высокой ноты и оборвался. Тихим голосом она добавила: — Я все отдам тебе, все до последнего цента.

— Молчи! — повторил Чарли.

Было слышно, как по лестнице медленно спускается Мэри, останавливаясь на каждой ступеньке, чтобы вытереть пол.

— Ты все, что у меня есть, — зашептала Беллилия. — Во всем мире у меня больше никого нет. Кто обо мне позаботится? Разве ты не любишь меня, Чарли?

Раздался телефонный звонок. Чарли подхватил Беллилию на руки и понес к лестнице.

При виде их Мэри вытаращила глаза от изумления. А телефон продолжал звонить.

— Сними трубку, Мэри, спроси, что нужно, и скажи, что я пока не могу подойти.

Чарли внес Беллилию в спальню. Когда он положил ее на кровать, она его не отпустила, вцепившись в плечи дрожащими руками. Ему пришлось бороться, чтобы освободить себя, и в этой борьбе он увидел на безымянном пальце ее левой руки гранатовое кольцо. Он с болью вспомнил, как обрадовался, обнаружив эту прелесть в антикварном магазине.

— Отпусти меня! — потребовал он.

— Не будь таким жестоким со мной, Чарли, — взмолилась она. — Почему ты больше не зовешь меня Белли? Уже давно не зовешь. Ты разлюбил меня?

Ее бесстыдство его потрясло. Он перестал бороться и сел на край постели, позволив ей прижаться к себе. Руки, ухватившиеся за рукава его пальто, больше не выглядели пухленькими и соблазнительными. Нежные складочки исчезли, а вместо них проступили синие вены, бегущие от запястий к пальцам.

Набравшись смелости, Беллилия попыталась ему улыбнуться:

— Ты ведь не позволишь им забрать меня? Не позволишь? Я, между прочим, твоя жена, и я больна. Твоя жена очень больна. Я никогда не говорила тебе, дорогой, как я больна. Мое сердце… Я могу умереть в любой момент. Мне вообще нельзя волноваться. — Ее руки еще крепче вцепились в суконный макинтош. — Я никогда не говорила о своей болезни, Чарли, потому что не хотела причинять тебе беспокойство. — Эти слова она произнесла в светской манере и одновременно с вызовом: со сладостью и с горечью.

Чарли мягким движением высвободился из ее рук. Беллилия послушно подчинилась, демонстрируя тем самым, что считает его выше себя: своим лордом, своим хозяином. Он мужчина, он сильный, а она женщина, существо слабое. Его сила возлагает на него ответственность за нее — ее жизнь в его руках.

Он поднялся.

— Куда ты? — требовательно спросила Беллилия.

Чарли ничего не говорил, пока не подошел к двери. Взявшись за ручку двери, он обернулся и сказал:

— Я хочу, чтобы ты оставалась здесь. Полежи и отдохни.

— Я покончу с собой, если ты позволишь им увезти меня. — Не дождавшись ответа, она добавила: — Я убью себя, и виноват в этом будешь ты. — Она громко захохотала, потому что поняла — все ее планы рухнули.

Чарли не выразил никаких эмоций. Он закрыл за собой дверь, запер ее на ключ и положил ключ в карман. Угроза совершить самоубийство трогала его не больше, чем мольбы и хитрые уловки. Он верил, что, оставшись наедине, сможет найти решение и бесстрастно обдумать ситуацию. Но в голове стоял туман. Он совершенно отчетливо чувствовал, что голова заполнена густым серым туманом.

Мэри вышла из гостиной со шваброй в одной руке и щеткой для чистки ковров в другой.

— Звонила мисс Эллен Уокер. Она сказала, что ей надо во второй половине дня встретиться с каким-то джентльменом в Уилтоне и что миссис Хорст пригласила ее на ланч. Она скоро приедет.

Прислонив швабру и щетку к стене, она направилась к лестнице.

— Куда ты идешь, Мэри?

— Спросить миссис Хорст о ланче.

— У миссис Хорст болит голова, не надо ее беспокоить.

— А что мы подадим на ланч?

— Какая разница? — резко ответил он.

У Мэри задрожали губы. Это было так не похоже на мистера Хорста. Она уловила что-то странное и в нем, и в атмосфере дома.

— Чем я могу помочь миссис Хорст?

Он не ответил и с раздражением подумал, с какой стати в этот трагически-неопределенный момент его жизни ему надо еще терпеть всякие глупости Мэри, но уже через секунду успокоился и отругал себя за то, что излил злость на невинную девушку-служанку, которая не может защитить себя.

— Прости, — извинился он. — Я думал о другом, Мэри. Дай миссис Хорст возможность спокойно полежать, а насчет ланча — делай так, как сочтешь нужным. Мы с миссис Хорст не слишком голодны.

— Но приедет мисс Уокер.

— Конечно. — Он наклонил голову. — Меня устроит все, что ты сделаешь, Мэри.

Закончив разговор, Чарли пошел в гостиную и опустился в кресло как был — в макинтоше и сдвинутой на затылок котиковой шапке. Он долго сидел, не меняя положения, на самом краю кресла, расставив ноги и опустив руки. В холле тикали часы, Мэри что-то напевала, вытирая пыль с мебели, а по расчищенной дороге уже шуршали колеса проезжавших мимо грузовых и легковых автомобилей.

Чарли погрузился в мысли о себе и своей жене, об их браке и о том, как они могли бы жить, если бы скрылись от Баррета. Он уже больше не думал ни о том, что произошло, ни о своих душевных муках, ни об униженной гордости. Ему понадобилось всего несколько минут, чтобы поймать свою жену за подготовкой нового преступления. Ради своего спасения она пыталась убить двух мужчин. У нее был разум ребенка, и ее понятия о смысле жизни ограничивались ее собственными потребностями и желаниями. Поскольку ей вновь угрожала опасность, она снова и снова будет искать способы ее предотвратить привычным для нее способом.

Он стал растирать свои застывшие руки. Даже под фланелевой рубашкой и под суконным макинтошем его тело вздрагивало от холода. Он попытался представить себе свое будущее, и от того, что он увидел, ему стало нехорошо.

К реальности его вернули чьи-то крики за окном. Сыновья Килли скатились на санках с горы и сквозь снежные сугробы продвигались к дверям черного хода. Войдя в дом, они поболтали с Мэри, погрелись у огня на кухне и поели яблок. После чего привязали корзину с продуктами к санкам и отправились назад, но так как корзина, даже привязанная, стояла непрочно, одному из них пришлось придерживать ее руками, пока другой тянул санки за веревку. На полпути к горе они поменялись местами.

Чарли смотрел им вслед, пока они не исчезли из виду. Они исчезли, и все вернулось назад: он опять погрузился в размышления и кончил тем, что признал себя виновным. Хотя не он вызвал этот кризис, снять с себя вину Чарли был не в состоянии. Он проявил непростительную слабость по отношению к Беллилии. С самого начала закрывал глаза на ее дурные поступки и потакал ее капризам. Конечно, он не мог знать, что молодая нью-орлеанская вдовушка была убийцей, но знал, что она часто врет, разыгрывает нелепые сцены и нечестно пользуется своей сексуальной неотразимостью, властвуя над ним. Ему нравились, даже веселили маленькие женские уловки, ибо льстили ему и щекотали его мужскую гордость. Но, полюбив слабость, он сам стал слабым.

Его охватила злость. И она была сильнее той, что он испытал, когда увидел свою жену за кухонным столом с куском сыра в одной руке и с коробкой с ядом — в другой. Сильнее эта злость была потому, что обратилась внутрь, на себя самого. В прихожей, когда его пальцы сжали горло Беллилии, ярость Чарли была направлена на нее за ее преступление. Теперь же Чарли ненавидел себя. Он знал, что если продолжит свою жизнь с Беллилией, то будет, как и прежде, потакать ей, уступать и ублажать, чтобы она не совершала больше никаких преступлений.

Он встал, расправил плечи и быстрым легким шагом пошел к лестнице. Беллилия не слышала, как он отпирал дверь, как вошел в спальню. Она, видно, сразу упала навзничь поперек кровати, как только он ушел. Ее шпильки вывалились из прически, и распущенные волосы растеклись яркими темными струями по обе стороны головы.

Чарли стоял над кроватью и смотрел на нее. Она плакала. Обычно слезы Беллилии действовали на него. До нее он не знал женщин, которые бы плакали и просили их пожалеть. Когда он утешал ее и вытирал ей слезы, это всегда пробуждало в нем мужскую гордость. А сейчас, стоя над постелью и глядя на ее несчастное, залитое слезами лицо, он жалел ее совсем по-другому, без своего обычного самодовольства. Не говоря ни слова, он надел войлочные туфли и вышел из комнаты.

На этот раз он не стал запирать дверь на ключ. Беллилия подняла голову и посмотрела ему вслед. Однако, когда он вернулся, она лежала в том же положении — с закрытыми глазами, раскинув руки на покрывале.

— Выпей, — сказал Чарли, протягивая ей стакан воды.

Беллилия не отвечала.

Он подошел поближе.

— Выпей это, Беллилия.

На этот раз она открыла глаза и с трудом подняла голову.

— Подожди, я тебя усажу поудобнее, — предложил Чарли и, поставив стакан на тумбочку у кровати, поднял голову жены, подтащил подушки и подложил ей под голову. Затем снова протянул ей стакан.

— Что там?

— Пожалуйста, выпей это.

— Бромид? Нет, дорогой, у меня ведь не болит голова.

— Я хочу, чтобы ты это выпила, — твердо произнес он.

Беллилия посмотрела в лицо Чарли, а потом на стакан. Вода была прозрачная и слегка пузырилась, будто ее только что выкачали из артезианского колодца. Чарли не знал, сколько белого порошка надо насыпать, но догадался, что и небольшое количество сработает так же хорошо, если не лучше, чем вся коробочка.

Она взяла стакан и держала его обеими руками, как маленькая девочка. И вдруг произошло чудо: ее ласковый взгляд и ямочки на щеках стали почти такими же, какими были в тот вечер на веранде в Колорадо-Спрингс. Она смотрела на него, словно готовилась предложить ему какое-то угощение или с чем-то его поздравить.

— Давай выпьем вместе, — мягко предложила она.

Чарли пошатнулся и схватился за деревянную спинку кровати. Сердце заколотилось, а лицо побагровело.

Беллилия наблюдала за ним, склонив голову набок и ласково улыбаясь.

— Ты выпьешь первым, дорогой, а потом выпью я. — И таким же мягким тоном, какой она использовала, когда давала ему растворенное в воде лекарство, добавила: — Пей быстро и тогда не заметишь горький вкус.

Рукой он чувствовал жесткое дерево — это по крайней мере было реальным и обычным.

Беллилия похлопала рукой по одеялу, подзывая его и приглашая сесть рядом с ней:

— Иди сюда, Чарли. Мы будем вместе.

Морин так же ласково попросила Билла Баррета покатать ее ночью на лодке, и он, конечно, не мог ей отказать. Хлоя наполнила ванну для Джэкобса теплой водой, Аннабел Маккелви, поставив перед мужем тарелку с рыбой, была очень довольна, что смогла приготовить ему самое его любимое блюдо. Счастливые мужья попадали в ловушку, даже не подозревая о возможности ее существования. Но Чарли знал, что ловушка поставлена.

Сняв руку со спинки кровати, он подошел к изголовью. Злость его остыла. Когда он протягивал руку к стакану, рука его не дрожала. Беллилия вытянулась вперед, впившись в него взглядом. Ее лицо выдавало не только волнение, но и жажду. Кончиком языка она облизала губы, будто ей не терпелось поскорей попробовать вкусное острое блюдо, которого она уже давно не ела.

Со стаканом в руке Чарли сел на кровать рядом с ней.

— Выпей, — сказал он, поднимая стакан все выше и выше, пока не достиг уровня ее рта. — Времени осталось совсем мало.

Беллилия поняла, что проиграла. Ее лицо окаменело, тело сжалось, спина согнулась, глаза застыли.

— Я думала, ты не похож на других, Чарли. А ты такой же, как все.

Она вздохнула, жалея себя, несчастную слабую женщину, которой причинил зло жестокий мужчина. Из ее глаз изливался свет укоризны, а губы трагически искривились, без слов говоря, что во всем виноват Чарли. Она выходила за него замуж с такими большими надеждами, а он предал ее. Для нее он стал уже совсем другим человеком: теперь он такой же, как все остальные мужчины, которых она знала, — подлец, негодяй, скотина.

— Никогда не думала, что ты тоже будешь против меня. Кто угодно, только не ты, Чарли.

Чарли никак не отреагировал и даже не отвел от ее лица своего тяжелого, полного горечи взгляда. А Беллилия все ждала, голова ее тряслась, рот был крепко сжат, а глаза совсем потускнели. В ней не осталось ни алчности, ни кокетства. Поражение рассеяло все ее чары и оставило лишь жалкую, отталкивающую карикатуру хорошенькой жены Чарли Хорста.

— Ладно! — воскликнула она наконец, словно не могла больше ждать. — Ладно, но это будет твоя вина, Чарли Хорст. Тебя за это осудят и повесят!

Каменная стена, которую Чарли воздвиг вокруг себя, рухнула. Его охватили чувства стыда и вины, как будто он спланировал убийство ради собственных интересов и наконец совершил его. Глядя на свою жену, жалкую женщину с побелевшим лицом, он понял, что она считает себя невинной жертвой несправедливости. Сегодня утром она планировала убийство, но память об этом давно улетучилась вместе с памятью о других ее преступлениях. Патологическая жалость к себе освобождала ее от чувства вины. Обвинять надо их, а не ее; их, подлых мужчин и ревнивых женщин. Эта жалость к себе позволяла ей совершать самые жестокие преступления и забывать о них, жить нормальной жизнью, даже влюбляться и считать себя женщиной, вполне заслуживающей иметь хорошего мужа, ребенка и собственный дом.

Неожиданно Беллилия протянула руку к руке Чарли, подняла ее к своему лицу и прижалась к ней щекой.

Чарли отдернул руку. Жалость, которую она испытывала к себе и которая вызывала его сочувствие, была колдовством, сплетенным из ее обаяния и ее безумия. Однажды он уже попал в эту сеть и не хотел, чтобы все повторилось снова.

— Выпей!

— Это будет твоя вина, тебя за это осудят и повесят, — повторила она и, схватив стакан, выпила содержимое одним длинным глотком.

Чарли взял у нее стакан и поставил обратно на тумбочку. Вышел из спальни и стал медленно спускаться вниз по лестнице. Поезд, прибывавший в двенадцать десять, свистнул на повороте. Чарли достал часы, чтобы проверить их точность, и начал считать минуты до прибытия поезда на станцию Уилтон и до того, как Баррет пожмет руку Бену Чейни.

В гостиной у телефона стояла Мэри.

— Ох уж эти Монтаджино! — воскликнула она, бросая трубку. — Всегда что-нибудь забывают. Ханна хотела узнать, не попал ли случайно их сыр в нашу корзину.

Как только Мэри вернулась на кухню, Чарли, закрыв за собой дверь, вышел в холл к лестнице. С минуту постоял, прислушиваясь, и достал из шкафа под лестницей свои снегоходы.

Огромная скала у реки уже давно была отшлифована водой и ветром. Чарли притаился в ее тени и, порывшись в кармане, достал пакет с сыром. Развернув пакет, он стал по кусочкам сбрасывать горгонзолу в быстрые воды, а пакет свернул и положил обратно в карман. Он не хотел оставлять никаких улик нового преступления, спланированного Беллилией. Против нее было достаточно других свидетельств, чтобы добавлять еще одно. Он вернулся в дом и все положил на свои места: снегоходы, охотничьи сапоги, шапку и макинтош. В гостиной он зажег огонь в камине, а когда огонь заполыхал, бросил в него бумагу от сыра и кусок шпагата. В умывальной комнате, рядом со спальней на первом этаже, он тщательно вымыл руки.

Мэри накрывала стол для ланча. Чарли не хотел оставаться в одиночестве и пошел в столовую. Там он сделал вид, будто ищет свою трубку. Мэри разложила на столе круглые кружевные салфетки и размышляла, что́ лучше всего поставить в центре. Ничто ей не нравилось, пока она не поставила синюю фарфоровую вазу с белыми нарциссами, выращенными Беллилией. Рассматривая результаты своей работы, Мэри прищурилась и склонила набок голову, в точности как это делала Беллилия.

Чарли стоял у окна, когда у ворот появилась Эллен. Он открыл парадную дверь и ждал, пока она подойдет к крыльцу. Холод нарисовал красные яблоки на ее щеках, а глаза сияли.

Чарли помог ей снять тяжелое, почти мужское пальто. Она подняла руки, чтобы вытащить булавки, державшие на голове ее шляпу. Это типично женское движение сводило на нет ее попытки отвергнуть свою женственность. Внимание Чарли доставило ей удовольствие. Она потратила больше, чем обычно, времени на свои волосы, которые были причесаны по новой моде: пробор в центре и подколотые пряди, спускающиеся на шею.

— Как ты себя чувствуешь, Чарли? Тебе уже лучше? Почему ты не на работе?

Чарли посмотрел вверх, на лестницу, хотя там не на что было смотреть, кроме трех фотографий, висевших на стене. Это были снимки Скалистых гор, которые Чарли успел сделать до того, как потерял свой «кодак».

— Мне намного лучше, — ответил он, не поворачивая головы.

— На что ты смотришь? — спросила Эллен.

— Да так.

Он понял, что был невнимателен, и поспешил задать ей положенные в таких случаях вопросы: о здоровье, о родителях, о работе. Когда они вошли в гостиную, он заметил на маленьком столике около дивана рабочую корзинку Беллилии со швейными принадлежностями. Глаза его забегали по полкам, где стояли ее безделушки, уже переставленные по-новому. На самом видном месте на подставке из черного дерева сидели скрючившись три обезьянки, которые ничего не видели, ничего не слышали и ничего не говорили.

— А как Беллилия? Она оправляется от своей простуды? Сколько же болезней свалилось на ваш дом в эту зиму.

— У нее болит голова. Боюсь, она не сможет спуститься на ланч.

— Какая досада! Нет ничего хуже головной боли.

— А ты не замерзла, Нелли? Как насчет глотка хереса, чтобы согреться?

— В этот час!

— Я собираюсь подкрепить себя каплей хереса. Ты присоединишься ко мне?

— Что это на тебя нашло, Чарли Хорст?

— Сегодня утром я разгребал снег и немного простыл.

— Ладно, если так, — сказала Эллен.

Впервые после того, как он женился на Беллилии, Эллен оказалась наедине с Чарли. Для нее дорога была каждая минута. Пока он ходил за спиртным, она обошла всю гостиную. У нее было приподнятое настроение, она сгорала от нетерпения, будто вот-вот должно было произойти что-то потрясающе интересное и важное. Раньше на всех ее встречах с Чарли присутствовали другие люди, и ей всегда приходилось оберегать свою гордость. Она была резкой, вела себя бесцеремонно, что, конечно, не вызывало к ней особой симпатии. А сейчас все это куда-то исчезло, зато появился нежный голос, девичье очарование и даже желание пококетничать. Когда Чарли подавал ей бокал с хересом, их пальцы соприкоснулись. Эллен одарила его необыкновенно смелым для нее взглядом, подняла бокал и улыбнулась.

И все же им нечего было сказать друг другу. Чарли смотрел, не отрываясь, словно был под гипнозом, на банальную безделушку — на этих трех обезьян, которые торчат в каждом антикварном магазине. Эллен, так и не сумев привлечь к себе его внимание, сдалась и перешла к игре воображения. Она покрыла всю мебель пыльными тряпками, свернула в рулон ковры, повесила миткалевые мешки на картины и оказалась в той гостиной, которую видела в последний раз, когда была здесь одна с Чарли всего за два часа до отхода поезда, отвозившего его в Нью-Йорк и дальше, в Колорадо. В то время он еще носил траур по умершей матери, и Эллен думала, что именно это не позволяло ему сказать ей что-либо определенное. Она была уверена, что все неопределенные слова, сказанные им до этого, означали лишь одно: он так же, как и она, мечтает о моменте, когда они смогут пожениться. Гостиная была тогда мрачной, стены покрыты зеленой бумажной материей и увешаны японскими гравюрами, а в углу, где сейчас Чарли и Беллилия расставили на полках свои драгоценные безделушки, стоял встроенный шкаф для антикварных вещей. Эллен вспомнила, что Чарли говорил ей о планах переделки дома и для доказательства серьезности своих намерений сорвал со стены кусок зеленой материи.

День тогда был теплый, окна распахнуты, и на Эллен была белая льняная юбка и блузка с ручной петельной вышивкой. Она сейчас видела именно то, что видела тогда, в то утро, видела листья на голых деревьях, траву на покрытой снегом земле.

Мэри пригласила их к столу. Это вывело Чарли из задумчивости. Он посмотрел на Эллен, сидевшую в кресле-качалке, с таким удивлением, будто только что ее увидел. А она продолжала свою игру воображения. Поэтому, когда они сели за стол друг против друга, сердце у нее так сильно заколотилось, что ей пришлось прикрыть его обеими руками: надо было скрыть свою тайну.

— Посмотрите, что нам привезли, — похвасталась Мэри.

Эллен бросила взгляд на половинки грейпфрутов, украшенные вишнями.

— Очень красиво, — сказала Эллен.

Мэри ожидала большего. По ее понятиям, грейпфрут на ланч в январе — вершина роскоши и наслаждения.

— Миссис Хорст считает, что это полезно ее мужу — он должен каждый день есть свежие фрукты.

Чарли вспомнил слова Бена о счастливых мужьях. Беллилия была прекрасной женой, знала все хитрости и способы сделать дом живым и веселым, а для мужа — еще и удобным, и уютным. В свою жизнь с каждым новым мужем она привносила опыт жизни с его предшественником. Быть женой — главный труд ее жизни, и она преуспевала в этом гораздо лучше тех хороших женщин, которые думают, что, если им удалось отхватить себе муженька, они уж сидят за каменной стеной и могут обращаться с мужчинами как со слугами или как с любимыми домашними животными. А для Беллилии каждый брак был приятным увеселительным путешествием, круизом, и она, как идеальная пассажирка, всегда развлекалась и развлекала других, всегда была счастлива разделить чужие забавы, никогда не боялась, что легкие отношения перерастут в слишком серьезные, так как знала: круиз скоро закончится, отношения оборвутся и она, свободная, отправится в новое путешествие.

— Ты не слушаешь, — произнесла Эллен. Она начала рассказывать ему о своем задании. Ей надо будет взять интервью у джентльмена, отмечающего свой девяносто девятый день рождения. — Представь себе, Чарли, дожить до таких лет, похоронить всех своих сверстников, всех членов семьи, друзей и врагов, потом быть свидетелем, как уходит следующее поколение и следующее, и даже увидеть, как стареют и умирают детишки, которых крестили, когда ты был человеком средних лет.

Чарли так и не проявил никакого интереса. Эллен смутилась. Ей легче было поверить, что он совсем разлюбил ее, чем принять его неучтивость. Единственной причиной такого отсутствия элементарной вежливости, решила она, могла быть его болезнь. Она уже заметила, что у него плохой цвет лица и какие-то пустые, тусклые глаза. Не исключено, что приступ на прошлой неделе был гораздо серьезнее, чем он сказал.

— Чарли!

В ее голосе прозвучало явное беспокойство, и это привлекло его внимание.

— Что с тобой, Нелли?

— Не со мной, а с тобой. Ты болен, Чарли?

— Я себя прекрасно чувствую. А что?

— Ты мне так и не сказал, что с тобой произошло на прошлой неделе.

— Несварение желудка. Но поскольку я потерял сознание, все решили, что это серьезно.

— Ты уверен, что поправился?

— А ты беспокоишься? — снисходительно спросил Чарли.

— Рада, что у тебя все хорошо, — сказала Эллен и опустила голову к своей тарелке, чтобы он не заметил краски, залившей ее щеки.

Вошла Мэри с оладьями и сосисками. Она прислуживала им с излишней церемонностью, стоя у стола и ожидая восторгов по поводу приготовленных блюд. Не дождавшись, она наконец ушла со словами: «Позвоните в колокольчик, если вам что-то понадобится. Я сразу же приду». Это было сказано так, словно в отсутствие миссис Хорст они не знали, что им делать.

А они почти не разговаривали.

Однако их дружба была такой старой, что молчание не казалось тягостным. Эллен достала пачку сигарет, но Чарли не заметил, что она собирается закурить, и ей пришлось самой обратиться к нему за спичкой.

Она решила обсудить одну тему, а потому сигареты оказались очень кстати.

— Ты не удивлен? — спросила она.

Чарли рассмеялся:

— А что в этом плохого, если ты получаешь удовольствие?

Эллен тоже рассмеялась:

— Придется мне написать Эбби и сообщить, что ты все-таки не зануда.

Двое мужчин спускались с горы на снегоходах, а Чарли сидел к окну спиной.

— Если ты думаешь, что курение делает тебя менее женственной, то ты ошибаешься. Ты всегда пытаешься что-то доказать, Нелли, но в этом нет никакой необходимости. Ты независимая женщина, потому что сама зарабатываешь себе на жизнь и не делаешь вид, что несешь тяжелый крест.

— У меня нет причин жаловаться. Мне нравится моя жизнь. — Она наблюдала за колечком дыма, поднимающимся к потолку. — Но мужчинам не нравится, чтобы женщина была слишком независима, так ведь? Они не видят в ней нежное создание, если она не нуждается в заботах мужчины. Мы с Эбби столько об этом говорили, когда она была здесь. Эбби считает, что секрет обаяния Беллилии…

Раздался звонок в дверь. Чарли не остался на месте, чтобы услышать мнение Эбби о Беллилии. Он очутился в холле и открыл дверь еще до того, как Мэри вышла из кухни.

— Что-то сегодня на них напало. На нее тоже, — сказала Мэри, подойдя поближе к Эллен.

Чарли открыл дверь Бену Чейни и какому-то полному мужчине.

— Мистер Баррет, мистер Хорст, — представил их друг другу Бен.

Чарли вежливо кивнул.

— Раз познакомиться, — отдуваясь, произнес Баррет.

Его обвисшие щеки были похожи на спущенные баллоны автомобиля, а рот точно такой, как изображала его Беллилия, — кошелек с крепким запором. Глаза Баррета осмотрели убранство дома, оценивая доходы хозяина.

Чарли сказал гостям, что они с Эллен сидят за ланчем, и предложил им присоединиться.

— Спасибо, мы только что из-за стола.

Когда они шли за Чарли в холл, он заметил, что Бен бросил взгляд в столовую и увидел на столе нарциссы Беллилии, а на ее месте за столом — Эллен.

— Может быть, чай или кофе? Ведь вы, наверное, замерзли после такой прогулки.

— Только не я, — ответил Баррет. — Место, откуда я родом, в тысячу раз холоднее, чем здешние места. По правде говоря, я даже взмок от этой прогулки.

Перед зеркалом в холле Бен поправил галстук и пригладил волосы.

— Вообще-то Баррет прибыл сюда совсем ненадолго. Ему надо уезжать уже во второй половине дня, но, как старый друг миссис Хорст, он подумал, что неплохо было хотя бы поприветствовать ее.

— У моей жены сильно разболелась голова. Она в спальне.

В этот момент Эллен вспомнила, какую новость сообщила Эбби об отце Бена, и уставилась на него, пытаясь проникнуть в то, что скрывается под его маской, и обнаружить в нем черты сына детектива.

— А вы не могли бы подняться наверх и посмотреть, в состоянии ли миссис Хорст спуститься вниз? Мистер Баррет просто жаждет ее снова увидеть.

— Кстати, как насчет твоего интервью? — спросил Чарли у Эллен. — Не боишься, что опоздаешь?

Она посмотрела на большие круглые часы на запястье, вздохнула и допила свой кофе.

— Возможно, Беллилия предпочтет, чтобы Баррет сам поднялся к ней наверх, — сказал Бен, искоса взглянув на Эллен.

— Я схожу и узнаю, — ответил Чарли. — До свидания, Нелли. Не жди меня.

Он легким шагом поднялся по лестнице, распрямив плечи и высоко подняв голову.

«В этом весь Чарли, — сказала себе Эллен, выходя из столовой. — Беспокоится, видите ли, о моих делах, сам, конечно, ни разу не опоздал ни на поезд, ни на автобус. И все время: „прошу прощения“».

Она злилась на то, что Бен прервал их разговор с Чарли, но особенно ее расстроило, как просто, в своей вежливой манере, Чарли избавился от нее. Она пошла в спальню на первом этаже, вымыла там руки и надела шляпу.

Мэри наводила порядок в столовой. Она тоже поздоровалась с Беном, надеясь, что он начнет разговор и она сообщит ему о своей помолвке. Но он, сказав: «Привет, Мэри», закрыл дверь в столовую.

Чарли чуть ли не бегом спускался с лестницы.

Эллен в этот момент натягивала перчатки и, увидев, что он уже спустился к двум своим гостям, остановилась.

Первым к нему бросился Бен, а Баррет долго вытаскивал из кресла свое грузное тело. Во все окна лились потоки солнечного света и золотыми пятнами ложились на ковры. В таком ярком свете лицо Чарли походило на кусок сырой глины.

Он пытался что-то сказать, но не мог. С явным трудом он перевел дыхание и продолжал стоять на месте — жалкая фигура с неподвижно повисшими руками, опущенными плечами и дергающимся кадыком.

— Как ваша жена?

Чарли повернулся к Бену. Шея покраснела, а глиняное покрытие лица стало приобретать странную пурпурную окраску. Глаза вылезли из орбит, и на заледеневших белках расплылась сеть красно-синих кровяных сосудов. Когда он наконец заговорил, его голос был стальной булавкой, пронзившей неопровержимый документ:

— Моя жена мертва.

В нем закипала ярость. Он поднял кулаки, словно собираясь ударить Бена, но тут же их опустил, и руки снова беспомощно повисли по бокам. Наступила не просто тишина — всех сковал мороз и все замерзло навсегда: мебель навсегда останется на тех же местах, краски никогда не станут блеклыми, ничто никогда не покроется пылью, солнечный свет никогда не перестанет косыми лучами падать из окна, занавески никогда не будут задернуты, а Чарли, Бен и Баррет всегда будут стоять в этих же позах, словно скульптуры из мрамора или металла. Дом звенел от тишины, за которой было больше жизни, чем за любым звуком. Словно остановились часы и река перестала бежать по камням.

У Чарли совсем ссутулились плечи, он сделал несколько шагов вперед, двигаясь осторожно, как слепой. Подойдя к Бену, он протянул ему руку. Приняв это за сигнал, все снова начали дышать. Голова Баррета завертелась на шарнирах в высоком воротнике. Бен что-то взял из протянутой руки Чарли и, опустив глаза, стал это что-то разглядывать.

А Эллен сказала:

— Но она ничем не болела. У нее просто была головная боль.

Чарли еле добрался до кресла и свалился в него. Бен пошел за ним следом и остановился перед ним, будто защищая его от всех.

— Самоубийство? — спросил он, глядя на коробочку, которую дал ему Чарли.

Эллен услышала это слово и с возмущением бросила Бену:

— Самоубийство! Как вы можете говорить такое? Откуда вы это взяли?

Баррет открыл было рот, пытаясь что-то сказать, но Бен остановил его, подняв руку и призывая к молчанию.

— Вы, должно быть, сошли с ума! — закричала Эллен на Бена.

— Нет, меня это просто не удивило, — только и мог сказать он в ответ. Вышел в холл и плотно закрыл за собой дверь, прежде чем снять телефонную трубку.

А на кухне Мэри мыла посуду и что-то напевала. Баррет вытащил из кармана сигару, посмотрел на нее, посмотрел на Чарли и сунул обратно. Эллен тихими шагами, ступая только по коврам и обходя участки паркета, не застеленные ими, пересекла комнату и приблизилась к Чарли. Она не заговорила с ним и не тронула его рукой, а стояла рядом, опустив голову и положив правую руку в перчатке на спинку кресла, обшитого узорчатым полотном, выбранным Беллилией, когда она приехала из Колорадо уже как миссис Чарльз Хорст.

Об авторе

Автор романа «Беллилия» Вера Каспери родилась в 1899 году в Чикаго, в семье предпринимателя. Из-за неудач отца в бизнесе, а также из стремления к независимости, рано начала зарабатывать себе на жизнь. Работала стенографисткой, а затем занялась рекламным бизнесом. Литературная карьера Веры Каспери началась с публикации ее стихотворений в газете «Трибьюн». 1924 год принес ей ряд эмоциональных потрясений, что дало импульс к написанию «историй убийств» — именно так она называла свои психологические триллеры. Впоследствии она написала множество романов («Белая девочка», «Монастырь Роузкрест», «Лаура», «Елизавета X», «Эвви», «Тельма», «Муж, который любил свою жену» и т. д.), рассказов, пьес и около двадцати кинематографических сценариев. Многие из книг Веры Каспери экранизированы.

Примечания

1

Фамилия Хорст без последней буквы звучит по-английски как «Лошадь». (Здесь и далее — примеч. пер.)

2

Псевдоним писательницы Мэри Огусты Уорд (1851–1920).

3

Джорж Кейбл (1844–1924) — американский писатель и историк, родился в Новом Орлеане.

4

Хищник, дикий зверь (фр.).

5

Овечий сыр.

6

Роберт Геррик (1868–1938) — американский писатель.

7

Уильям Моррис (1834–1896) — английский поэт, художник и дизайнер, создавший фирму, где мебель изготовлялась по образцам старинных изделий.

8

Игороты — племена, живущие в горах на Филиппинах.

Content

Вера Каспери
«Беллилия»

От издателя

БЕЛЛИЛИЯ (роман)

1

2

3

4

5

6

7

Об авторе

Примечания