Ада Самарка

Мильфьори, или Популярные сказки, адаптированные для современного взрослого чтения

Моим родителям, Диме и Алле.

А также с пожеланиями мужества и сил Антону Феденко.

Мильфьори – миллефиори – от итальянского milli – тысяча и fiori – цветы. Старинная техника итальянских стеклодувов. Стеклянный шарик с цветами внутри.

Сказка первая. Колобок

На двадцать шестом году супружеской жизни семья Маслещиковых была вдруг благословлена чудом – оно явилось к ним прохладным, ясным октябрьским полуднем 1891 года, прилетело благой вестью над городскими крышами и колокольнями, когда сорокасемилетняя Варвара Павловна семенила вниз по Бибиковскому бульвару в Киеве, от доктора Тильгнера, и сверток в ее руках неожиданно лопнул, на тротуар шмякнулась ароматная, сочная, размочившая собой ненадежную бумагу горсть белого крымского винограда, и, растерянно собирая раскатившиеся ягоды, она наконец смогла сгрести в охапку свои охающие мысли, выделив среди них одну, главную: «Я понесла, господи, Пресвятая Богородица, у меня будет дитя…»

И ведь буквально недавно – моложавый, и не скажешь, что пятый десяток разменявший Антон Глебович, учитель латыни в гимназии для мальчиков, сказал ей, игриво приобняв в белой ротонде бальнеологического курорта: «Тут такая атмосфера живительная, ну просто всякая мелочь вокруг располагает к продолжению рода, может, и ты родишь нам кого-нибудь?» Варвара Павловна засмущалась, ответила, что раз Бог не дал за столько лет, то откуда же ей взять-то. А Антон Глебович откинулся на спинку скамейки – весь в солнечных бликах, пряно-жарко пыхнула пышная зелень вокруг, – потянулся и сказал: «А ты соберись-ка, поскреби там по сусекам, из последней крошечки, может, и получится нам отрада на старости лет». Варвара Павловна неожиданно склонила голову ему на плечо и ответила: «И ты тоже, уж поскреби, без тебя мне одной никак», – что было, наверное, самой большой вольностью, позволенной ею в браке.

И ровно через год, нежным фиолетовым июнем, когда в киевских палисадниках только начали распускаться мальвы и день стоял долго-долго, склоняясь на землю подобно падающему от жары лепестку, вздохом вечерней прохлады, при помощи доктора Тильгнера родился у Маслещиковых их первый и единственный ребенок, мальчик. Отгороженный двумя проходными комнатами, разделенными двустворчатыми дубовыми дверьми с бархатными портьерами, Антон Глебович, промакивая пот со лба шелковым платком, ходил в растерянности, весь какой-то неприкаянный, от одного окна к другому, глупо улыбался и чувствовал себя мальчишкой в преддверии приезда больших гостей, все посматривал мельком на себя в зеркало, машинально приглаживал волосы, комкая платок в другой руке – волнение почти забытое, как бывало летом в усадьбе, когда ожидалось прибытие какой-нибудь родовитой бабушки из Смоленской губернии и в царящей вокруг радостной суете совершенно неясно было, что ее приезд принесет. Как и тогда, в детстве, жаркую солнечную тишину с повисшими пылинками наполняло тиканье больших напольных часов. На резном комоде стоял кожаный акушерский саквояж – доктор Тильгнер пришел с помощницей, и ее собственный саквояж остался стоять тут, невостребованный, задавая своим присутствием нотки особенной молчаливой тревожной недомолвленности, в то же время радостно и сочно искушая, странным образом вписываясь в мысли о детстве. Он знал, что саквояж акушерский, и в нем есть все необходимое, но что именно представляет оно из себя – Антон Глебович воображал весьма отстраненно и не совсем пристойно – стоит посмотреть, особенно теперь, на фоне общего радостного волнения. Движимый неожиданным молодецким куражом (молодой же ж папа!), он почти что дотронулся до гладкой рыжей кожи, когда двустворчатые двери торжественно распахнулись, разлетелись кисточки на портьерах, дрогнула кисея в окнах, и хозяйка саквояжа, благостно улыбаясь, с непонятными бледно-розовыми пятнами на белом льняном переднике, сказала, сдувая выбившуюся прядь со лба: «Мальчик! У вас сын родился!»

Он был совершенно очарователен, с самого первого дня – лысенький, кругленький, курносый, с черными, как две изюминки, глазками, совершенно не похожий на обычных новорожденных, являющихся миру, как правило, в виде помятых, чуть синеватых нежных птенцов. Этот напоминал сдобную булочку и пах свежим хлебом. Варвара Павловна с его появлением слегка тронулась, это отметили все – но сумасшествие было вполне законным, ведь в поздних долгожданных детях, да еще сыновьях, души не чают. Поднося к лицу запачканные пеленки, она закатывала глаза в блаженстве и приговаривала: «Корочкой хлебной пахнет…»

Колобковое детство было как вынутая из жестяной шкатулочки копеечная драгоценность, упакованная в белые хрустящие бумажки, бережно замотанная в салфетки из паутинообразных кружев – нелепых, ненужных, надушенных маслянисто и до легкого головокружения, соседствующая с кусочками святого дерева из Гефсиманского сада (дядя Лев привез из Палестины вместе с закупоренной в жестяную банку Тьмой Египетской и гладкими камушками яшмы, агата и хризолита – ах, был один эксцесс в Гаспре)… Варвара Павловна всегда одевала его в парадное, как маленького принца – сначала батистовые платьица, затем – бархатные сюртучки, рубашечки с кружевными манжетами и запонками, и жабо, подколотые полудрагоценными брошками, жилетки с черными каменными пуговичками и с атласными ленточками сзади, ботиночки из телячьей кожи с пряжками и очаровательные белоснежные чулочки, ее находка – с помпончиками на шелковых тесемках. Все это вымазывалось в малиновом и черничном варенье, дырявилось о мебельные ручки, протиралось до катышек и ветошного лоска на натертых паркетных полах, скользить по которым с разгону было всегда так хорошо, разрисовывалось извлеченными из отцовского портфеля химическими карандашами, распарывалось и рвалось зачастую специально – в неудержимой тяге к познанию и в разлагающей всепрощающей вседозволенности. Антон Глебович сперва видел в сыне потенциального гения и, сидя у колыбели, наблюдая за нехитрой работой его пухленьких, крепких белых ручек, размышлял в умиротворении, почти засыпая, о том, чьей стезей он пойдет – Моцарта, Толстого, Леонардо – этот новый маленький мальчик. С течением времени Колобок упорно отказывался демонстрировать признаки каких-либо талантов, кроме, пожалуй, чуждого семье Маслещиковых уличного, хулигански-босяцкого. Удрав от заплаканной фребелички, он потом заявлялся домой, обогащенный трофеями – перочинными ножиками с инкрустированными ручками, чужими хрустальными чернильницами и даже часами на цепочке, и, проходя мимо застывших в дверях родителей, улыбался себе под нос. Антон Глебович думал: «Но ведь Ломоносов, поди, тоже в детстве босяком был…»

Однажды, в пахнущие марципаном и миндальным печением Святки, когда Маслещиковы, жившие, стоит заметить, не так уж богато, устроили суаре, пообещав гостям настоящее рождественское представление, и ангел в неостриженных еще, боттичеллиевских кудрях, чуть бледный от недавно перенесенной простуды, стоя на обитом шелком пуфике, обвел уставшим взглядом собравшихся и, нехотя, нагло глядя в глаза приглашенным дамам, произнес:

Жэ па Невскому маршэ,

Жэ пердю перчатку.

Жэ шершее ее, шэршэ,

Плюнул, и опять маршэ.

Потом проворно спрыгнул – все в этот момент только ахнули – и скрылся за дверями, громко хлопнув откуда-то из недр квартиры.

«Каков мерзавец!» – говорила потом нянька, отмахиваясь от жарко обнимающего ее, топчущегося ботиночками по полным бедрам в юбках Колобка.

Это прозвище, приобретенное практически с рождения, как нельзя шло малышу – словно настоянному на солоде, вымешанному со сметаной, словно с ржаной румяной корочкой, с каплями гречишного меда в волосах, он ластился и целовался, то ли по детской невинной тяге к мягкому и теплому, то ли движимый рано пробудившимся мальчишеским и сильным – много и с удовольствием хватал ее за грудь, играючи, часто дышал, норовя укусить за ухо.

Тяга к пряткам, путешествиям и побегам проснулась у Колобка рано и, как это случается со всеми истинными страстями, выросла крепким сорным ростком вместе с прочим осознанием окружающего мира. Удивительно, что никто из домочадцев не выделял в нем этих склонностей, рассматривая их всегда как следствие совершенных накануне пакостей, как естественный бег от возмездия. А стоило бы задуматься, почему любимыми книгами Колобка были всегда те, где описываются чьи-то Пути и Скитания, дремучие леса, неведомые чужие земли, и при том превозносится возможность жить сегодняшним днем и одним лишь хлебом насущным. Будучи еще приготовишкой, он рассуждал: если человек может прожить на воде и хлебе, то все это излишество, с кофе глясе, помпонами и бельгийским кружевом на манжетах, послано человеку, чтобы задурить ему голову, отвлечь и сбить с Пути Истинного. Примерно неделю как-то выдержал без мяса, сладостей и каши. Вызывали доктора, и пост пришлось прервать, ибо гадостный вкус насильно вливаемых лекарств пересилил на время принципы. Решающий первый побег произошел зимой, в первый колобковый гимназический год.

Это была одна из тех былых киевских зим, когда деревья в парках стояли, точно белые кораллы, когда заметало так, что задремавший в тепле своей каморки дворник не мог быстро отворить ворота припозднившимся жильцам, когда по Андреевскому спуску катались на санях, и шли туда со всех окрестных улиц, и разбивались там в кровь, не вписавшись в первый же поворот, и расхристанные, довольные шумно брели домой. Левобережье и прочую Украину – гоголевскую, волшебную – заносило так, что рыли ходы от дома к дому, что утром в хатах темно было от снега, полностью залепившего оконца. Колобка на горки, которыми изобилует стоящий на семи холмах Киев, не пускали. Варвара Павловна ходила с ним в парк любоваться «причудами природы», замерзшими фонтанами и пронзительно алой рябиной, и носила в льняном платочке крошки для птиц. Колобок, плотно закутанный в шарфы и платки, как в поддерживающий корсет, высоко задрав подбородочек, устало смотрел на нее, не выказывая к этим скромным забавам никакого интереса, а потом как-то сорвался вдруг и удрал. Мать его бродила допоздна, тихо причитая, выдувая нервное облачко пара и дотрагиваясь тонкой замерзшей рукой в снятой зачем-то перчатке до прохожих, спрашивала, не видали ли мальчика, и потом, когда Колобок был найден, городовой говорил: «И не стыдно тебе, бабушка вон еле живая стоит». Колобок пристально посмотрел на Варвару Павловну, а она, не высушив слезы, жалобно улыбалась ему, совсем седая, совсем старенькая, и пробурчал, словно пережевывая: «Бабушка…» И так и повелось, что отца с матерью стал он величать бабушкой и дедушкой, а они на это чудачество сперва не обижались, а потом как-то разом привыкли и, что ужасно, друг друга стали называть так же, с удовольствием грассируя, загоняя французское «n» высоко в переносицу – гран ма и гран папа.

Семейная идиллия у Маслещиковых длилась сравнительно недолго – финансовое положение Антона Глебовича серьезно пошатнулось в результате потерянных, по неопытности, векселей и невозвращенных долгов; страна, омраченная проигранной японской войной и растущей силой Старца, дрожала в преддверии больших перемен, зрело что-то… а Варвара Павловна, отжив известный женский ренессанс, вызванный поздней беременностью, разом как-то сдала, словно сдулась. Плохо понимала самые элементарные вопросы, с характерной отвлеченной озабоченной поспешностью бормотала, не дав собеседнику закончить фразу: «Ах да, да конечно, право, ну что ж…» и, теребя шаль на груди, напряженно вглядывалась куда-то в дверной проем, или в окно, словно боясь пропустить Колобковое появление. Выходить с ней в гости и просто на улицу становилось все накладней. Колобок ее открыто стеснялся, а Антон Глебович все чаще проводил вечера в кабинете, в компании тяжелой шестигранной бутыли с золотым вензелем, пробкой шишечкой, а также портрета, во весь рост, австрийского императора Франца Иосифа, родом из той давней беззаботной жизни, когда с шумными визитами приезжали далекие гости. О путешествиях, которые так любили Маслещиковы, пришлось и вовсе забыть. А в былые времена, летом, они езживали к гимназической подруге Варвары Павловны на греческий остров Лесбос, а еще в Италию (Верону и Венецию), откуда привозились очаровательные мильфьори, выставленные теперь в шкафу. Спустя годы, когда от их квартиры на пол-этажа останется лишь одна комната, в которой в 1965-м будет доживать свой век племянница Варвары Павловны, щипанная в свое время Колобком Ирэнь, всех-то сокровищ из той, дореволюционной, довоенной жизни и останется – только эти мильфьори, да лежащие в углу на балконе латунные диски с выступающими зубчиками от музыкальной машины, да неподъемный, из цельного дерева буфет, огромный, как иконостас с царскими вратами, который при всем желании охочих до чужой роскоши невозможно было ни разобрать, ни даже разрубить – над обтекаемой формы дубовым фронтоном с характерной завитушкой в стиле «модерн» так и остались четыре косые зарубки. Да что там говорить – даже теперь, когда коммунальная квартира в доме по улице Пушкинской расселена и приватизирована, буфет там так и стоит до сих пор, в золоте точечных светильников на подвесном потолке, в той дальней комнате, где родился когда-то Колобок и, вырастая, играл стеклянными шариками с непонятно как засунутыми в них цветами, которые перемежались фотографиями венецианских гондол и поросших кипарисами приморских террас с белыми дворцами.

Три раза в неделю к ним приходила девка Маня и приносила свежие молоко, сметану, творог, яйца и иногда запеканку – такую же бесформенную, плотную, румяную, как она сама. Антон Глебович всегда радовался ее приходу (как с городской интеллигентной приветливостью радовался вообще всем гостям) и выступал откуда-то из комнат: тонкий и чуть согнутый, как стручок, с рыжеватым мочалистым чубом, в пенсне, с козлиной профессорской бородкой, и, прихлопнув, потирая руки, говорил не «сметана», а всегда почему-то «семито-хамитана», и Маня косилась на него недоверчиво исподлобья, слыша в этом искажении речи что-то родное, свое, дворовое, но в устах господина профессора звучащее с определенным, неприятным ей подвохом. Для прислуги дом Маслещиковых после рождения Колобка сделался странным местом, нельзя сказать, что неприятным – но бывало, выходя из квартиры не через черный вход, что являлось свидетельством демократичности хозяев, и мешкая в парадных дверях, между которыми, как водилось во многих старых квартирах, образовывалось пространство, равное по ширине небольшому шкафу, и где все юные жители подобных квартир играли в прятки, наступая на хранящиеся там калоши и зонтики, – переживали конфуз. Из того темного полукоридорного пространства между дверями на Маню (и многих других), бывало, выпрыгивал младший Маслещиков – в шелковой рубашке с кружевными манжетами, в бархатных коротких брючках с тирольскими подтяжками и нарисованными чернилами усиками (точно как у того, кто готовился сотрясти мир спустя полвека), и молча, тихо, как хищник на охоте – выверенным движением хватал за зад под юбками.

Вопреки родительским ожиданиям, рисующим разнообразные прогнозы дальнейшей, героической и сумасбродной жизни «младенца» (как величали его даже после совершеннолетия) – младший Маслещиков годам к двадцати резко остепенился и ушел – кто бы мог подумать – в науку, в совершенно неожиданную, лишенную горячих тайн, четко разлинованную ее область, связанную с инженерным конструированием. Кое-что от сумасбродной романтики все-таки осталось, конечно, – но в крупных формах, воплощенное в полете на цеппелине, например, когда родители от волнения чуть с ума не сошли, а ряд мещанских светских дамочек, причем постарше, вспомнив, как много лет назад были щипаемы в коридорном полумраке у Маслещиковых на Пушкинской, смотрели горячо и восторженно, готовые теперь на многое. Но повзрослевший Колобок проявлял к дамам, всем без разбору, противное высокомерие, и о нем пошла даже в некотором роде молва, как о великом авантюристе и загадочном черте из тихого омута. Внешностью он был не обижен – пошел в арийских прадедушек, темно-рыжий, без веснушек, с белой, словно не мужской, кожей (ах, как любила мать целовать его в щеки), пухлыми губами, сложенными в растревоженное полуокругливание, с тонким длинным носом и глазами цвета зеленоватой древесной смолы. Колобковая сущность в плане личных побед и озорства была проста и открыта, как гладко прорисованный чертеж, и, например, от предложений своих молодцеватых увлеченных товарищей слетать на авиетке Колобок отмахивался, – мол, небезопасно. И, совершив ряд никому не известных, маловыразительных любовных пассов, словно списанных под копирку, возмужавший, чуток оплывший от малоподвижного образа жизни и калорийной домашней стряпни, вел образ жизни тихий и оседлый – выбираясь разве что в концерты в Купеческое собрание. В быту, впрочем, слыл новатором и оригиналом в некоторой мере: у Колобка появился один из первых в городе ватерклозет, привезенный из Вены, пользоваться которым домочадцы побаивались. Дело в том, что свои инженерные способности Колобок успешно испытал на сооружении системы труб для этого чуда, и этот новосозданный орган издавал время от времени ужасающие звуки, клокоча и завывая. На стенку в прихожей повешен был телефон – с деревянной ручкой. У Колобка имелся также импермеабль – прорезиненный плащ, а еще самопишущее золотое перо и печатная машинка «Мерседес-Селекта». Колобок презирал венский шик в одежде и одевался строго, но дорого, в английском стиле – в твид и фланель, волосы носил по новой моде – намного длинней, чем принято, так, что золотисто-медовая прядь, падая на лоб, закрывала косо почти все лицо аж до скулы. Слушал модную музыку – Скрябина, Стравинского, Дебюсси… И зевал тайком. Читал Блока. Хлебникова тоже – но, хотя это скрывал от всех, «не понимал такого…». Знал о Кандинском, уважал его – нужно было уважать, как «самое современное», но у себя в кабинете повесил здоровенную картину Котарбинского «Юная римлянка, идущая к священному источнику с дарами девичества». Такая, несколько пикантная… но в меру.

Колобок довольно смело и открыто заявлял, если заходила речь, о своем атеизме, но вечерами, бывало, когда сон не шел, сквозь поплывшие в уме чертежные линии, задумывался о Боге. Читал Шопенгауэра и первые труды Бердяева. Бердяев, кстати, все в те же пряничные, родом из детства, пахнущие апельсинами и марципаном жарконатопленные Святки как-то был торжественно приведен к Маслещиковым Адрианом Праховым и долго беседовал с отцом, пока Колобок, опьяненный обилием новых лиц, где-то увлеченно пакостил. Постепенно идея атеизма ужилась в его сознании рядом с принятием многих христианских догм, разве что вместо божественного начала стояла над ними сведенная многоступенчатой физической формулой элементарная жизненная гармония, доказанная математикой, к которой стремятся, сбросив лишние плоскости, любые формы, будь они одухотворенные или создаваемые человеком из древа и металла.

«Удивительно, вот и во мне – гармония…» – бывало, думал он о себе – перспективном, взятом под опеку самым лучшим научным наставником, какого только можно было бы вообразить в то время.

Февральский Киев в тысяча девятьсот семнадцатом году был спокоен и безмятежен, в отличие от переполошившегося после убийства Распутина Петрограда и бредящей заговорами, ощерившейся Москвы. Несмотря на войну, что невнятно грохотала где-то там, в студеной дали и не у нас, работали конторы, общества и биржи, работала земская управа, и празднично горел окнами, бренчал легкомысленной музыкой и бокалами неунывающий «Шато де Флер», и дамы с голыми плечами, сидя боком на стульях, запрокинув нога на ногу, улыбаясь сквозь папиросный дым, болтали и жеманничали, и господа в шелковых галстуках, с золотыми часами, усатые, хмельные, распаренные, краснолицые, жадно смотрели на них, и между кончиками их пальцев, ноздрями и взглядами проскакивало вдруг что-то, от чего сердца бились быстрее. Казалось в этот миг, что почва под ногами крепка как никогда, и сегодняшний день, и завтрашний принадлежат им безраздельно.

Спокойствие февральского Киева несколько нарушила известная телеграмма от двадцатого числа – однако, всколыхнув весь город, при этом не изменила течение жизни семьи Маслещиковых. Лето прошло тоже более-менее спокойно, если не считать июньской стычки с большевиками. Сильно захворал гран па, а ушлый семейный доктор (не Тильгнер), парой лет раньше имевший опыт кропотливого вытягивания Антона Глебовича из подобного состояния, уехал навсегда в Швейцарию. Словом, опомнились только к ноябрю, а в ноябре 1917-го вдруг начали стрелять. Совершенно неясно было, кто в кого стреляет, какие цели преследуют группы и отдельные личности, что короткими перебежками, тяжело дыша, забегали к ним во двор, присев на одно колено, целились в невидимого противника (а из окон хорошо просматривалось направление выстрела и пустота за ним), потом снова бежали. Все время бегали и стреляли. Жильцы домов объединялись для круглосуточного дежурства, хотя тогда еще в квартиры никто не врывался, простых горожан не беспокоили – чужаки разбирались сперва с чужаками. Ночью непрестанно глухо бухало что-то на северо-западе, небо со стороны Святошина и Петропавловской Борщаговки озарялось бледно-розовым. Днем их квартал попеременно захватывался то красными, то незалежниками, то белогвардейцами, которые гонялись друг за другом без видимого военного плана или стратегии. Интеллигенция Киева тем временем взбудораженно клубилась в ярко освещенных гостиных, постаревшая Маня все так же приносила семито-хамитану, и впадающий в старческое безумие, жалкий и дряхлый, с провисающими штанами Антон Глебович пытался с ней флиртовать; плодились и процветали различного рода магазины и лавочки – в город на время стеклись петербуржцы и москвичи, с их капиталами, настоящими и поддельными бриллиантами, картежными долгами, любовницами-певичками, а также с целыми редакциями газет и альманахов, с полоумными поэтами и продажными журналистами. Помимо них, само собою, осело в Киеве множество прочего разношерстного люда – врачи, банковские служащие, актеры и священнослужители.

После ожидаемого отречения Государя и под нажимом новой неустойчивой власти в тот год стали вершиться новые страшные дела, на которые общественность, впрочем, пока еще смотрела сквозь пальцы. С началом военных действий в Киеве в Покровский монастырь тащили за бороды евреев и расстреливали там у стены, вывозя ночами груженые и наспех накрытые телеги. Поползли среди горожан слухи о чудовищных в своей жестокости погромах в Умани и на Подолье, где, превратно истолковав сложившуюся политическую ситуацию, близкую к анархии, ушлый и охочий до чужого люд стал вершить свои порядки, и вымазанные сажей, в вывернутых наизнанку тулупах и надетых задом наперед бескозырках, то ли петлюровцы, то ли махновцы шли убивать и грабить не ради идеи, а просто для себя, глумясь над телами убиенных, а поутру сами бывали убиты своими же полководцами, чтоб неповадно остальным было чинить такую жестокость, но нелюдей ничто не останавливало… и поползла по Украинской земле красно-черная смута. И именно тогда, когда дни стояли чуть ли не самые короткие и мела поземка, холод заползал сквозь выбитые стекла, а в Киеве выходить из домов становилось небезопасно уже в любое время суток, когда жить перебрались в комнаты окнами во двор, прощаясь с разбитой пулями мебелью в гостиной, когда почти привыкли к постоянным взрывам и спали урывками по нескольку часов в сутки, прислушивались к каждому шороху – именно это неудачное время выбрал Колобок, чтобы навсегда уйти от своих старых родителей.

Просиживая ночами над кульманом, в завораживающей геометрии линий он вдруг ясно увидел всю тщетность родственной суеты, и благородный путь одиночества нарисовался вдруг перед ним шаткой зыбкой стезей, словно указанной лунным лучом. И прямо на ночь глядя, упаковав небольшой саквояж, ни капли ни о чем не сожалея, он ушел в озаряемый пожарищами и безлюдный в ранних сумерках город.

Ночь была светла от пожаров, горел весь центр, горела уходящая на запад Соломенка, горел Подол, отражаясь в белом заснеженном изгибе Днепра, бликуя рыжим на темный Труханов остров в голых деревьях. Из-за этого света, странных теней, странного свойства освещения дворов, темные углы которых, не высвечиваемые ранее даже луной, вдруг обнажились средь тьмы, Колобка не покидало чувство некой возвышенной фантасмагоричности, грандиозного переворота не только в жизни его страны, но и в его собственной душе, наконец-то освободившейся, не отягощенной балластом ненужных привязанностей. Он шел торопливо и чуть поскальзываясь, озираясь по сторонам, и в путаных своих мыслях искал отчего-то подходящую математическую формулу, способную дать объяснение происходящему, которое, при прочих неопределенных знаменателях, стремилось сейчас к совершенному и абсолютному нулю, являющему собой, уже в другой, выпирающей из облаков формуле – совершенную же бесконечность.

Транспортное сообщение на это время было прекращено, уехать из города не представлялось возможным. На вокзале рассыпала котомки ожидающая нервная толчея, мающаяся от неопределенности и бездействия. Воздух там был отнюдь не свеж, и Колобок вышел на привокзальную площадь, глядя на пылающий, перерождающийся город на холме перед собой. Особенно страшны были почему-то алые отсветы на темном, без единого огонька, курчавом провале Ботанического сада.

И тут неожиданно на него кто-то скакнул, обдавая острым на морозе запахом ландышевой эссенции, – аж зажмуриться захотелось. Тонкие, холодные, проворные лапки забегали по Колобку – за время, в которое уложилось короткое приветствие, успели пожать мозоль от пера на среднем пальце, коснуться уходящего под пальто запястья, скользнуть по рукаву, смахивая снежинки, а потом кончиками отполированных ноготков пройтись по воротнику, откуда жаркой прелью дыхнуло его здоровым мужским телом.

– Колобок, колобок, а я тебя съем! – улыбаясь широкими, некрасиво выступающими вперед зубами, хихикнула вечно юная Зоя Заячковская. Мелкие темные кудряшки игриво выбивались из-под подколотой набекрень нелепой охотничьей шляпки с вуалеткой.

Колобок изобразил на лице улыбку и, аккуратно убрав ее руку со своего загривка, сказал:

– Ты не ешь меня, Зоя, хочешь, я расскажу тебе про одиночество?

– Ох, не говори мне про одиночество… – потускнев лицом, она опустила голову и, ежась, спрятала ручки в весьма потрепанную лисью муфту.

– Одинокий путник идет дальше других… – ответил он, замешкавшись-таки, соотнеся амплитуду своего следующего шага (решительно вон отсюда) с ее присутствием рядом.

– Но мне… – сказала Зоя совсем серьезно, глядя на него пронзительно снизу вверх, казалось, даже чуть присев. – Совершенно. Некуда. Идти!

Последнее слово она прокричала, начиная плакать.

Колобок еще раз окинул ее взглядом, уже более пристально, отмечая с досадой и жалостью, что обута она в насквозь промокшие белые лайковые бальные туфельки без калош и из-под сака липнет к ногам почерневший от снега и грязи пронзительно фиолетовый атлас в золотой вышивке и с бахромой.

Вздохнув, он подставил ей локоть, в который Зоя вцепилась и пошла рядом, то и дело рассеянно, не ища никого, оборачиваясь на полутемное здание вокзала.

Они познакомились много лет назад, шелковистым июнем, в дачном пригороде. Вряд ли из нынешнего почти четырехмиллионного населения Киева найдется хотя бы пара сотен тех, кто знает, что такое Кинь-Грусть. На северной окраине, там, где сейчас находится Пуща-Водица, стояло до революции множество дач – деревянных, с окнами с фрамугами, с ромбовидным резным декором на верандах, с буйными зарослями жасмина и сирени вокруг. Здесь звенело утреннее солнце и таилась мшистая прохлада, здесь тишину не нарушали даже сельские петухи, здесь стояла плетенная из лозы мебель, и кусочки сливочного масла подавали в фарфоровой масленке, здесь раздувались теплые самоварные щеки, попыхивая пряным вишневым дымком. Здесь было царство давно прочитанных и вновь обретенных книг, сигар, наливочки, крепкого детского сна.

Одну такую дачу много лет снимали на лето Маслещиковы, и водились у них там приятели, среди которых был и упомянутый ранее Адриан Прахов, личность настолько легендарная и известная в истории художественно-богемного Киева, что не имеет смысла на ней останавливаться, дабы не уходить в сторону. Стоит только заметить, что там, у Праховых, собиралась всегда масса интереснейшего народу, бывал там и молодой Бердяев, говаривал про одиночество… И теперь, морщась от летящей в глаза снежной мороси, ведя за собой покорно и молчаливо семенящую Зоечку Заячковскую в промокших бальных туфельках, Колобок почти физически ощутил, как два конца исполинской ленты Мебиуса, олицетворяющей одновременно безысходность и бесконечность жизненного пути – встретились и сомкнулись. «Через момент одиночества рождается личность», – говорил молодой философ. Тогда Колобок частенько заглядывал в пропасть, сформулированную словами «зачем есть я?». В апатии вспоминая картину Котарбинского у себя в кабинете, с юной римлянкой, несущей дары своего девичества, он думал, что такому, как он – L’avantgarde, с глубоким внутренним миром, где перевариваются сейчас новые строки Мережковского (о ежедневном чтении «Киевских ведомостей» начиная с последней страницы, раздела «происшествия», он в такие моменты не вспоминал), трудно найти особу, близкую по духу… и Зоя Заячковская, с очаровательно асимметричным лицом, сильно напудренная, загадочно улыбалась рядом, упираясь кончиком языка в дырочку между передними верхними зубами.

Ни в коей мере нельзя сказать, что Маслещиковы тесно дружили с Праховыми и их кругом. Колобок тогда просто зашел к ним на дачу оставить карточку, как принято было, но горничная попросила его обождать, пошла звать хозяйку – у них там как раз готовился спиритический сеанс, и не хватало участников, «чтобы блюдечко двигалось». Так он оказался в праховской гостиной под низко опущенным зеленым абажуром рядом с Зоей, и в нужный момент их мизинцы соприкоснулись, дрожа от напряжения, и Колобок, конечно, отметил, что вся она – будто сложена из разнообразных милых тонких кривоватостей. Разумеется, Зоя говорила с неуловимым акцентом, чуть картавя, и суставы ее тонких пальчиков отчего-то показались ему такими же интересными, как все то остальное, на чем обычно задерживается мужской взгляд в подобном ракурсе, двигаясь от столешницы прямо и вниз.

В духов Колобок не верил, хотя его занимали необходимые технические аспекты спиритических сеансов – стол, например, должен быть только из цельного дерева и без единого металлического гвоздя. А потом сидели на веранде под распахнутыми окнами, за которыми стрекотала и шелестела влажная пряная ночь, курили сигары и пили херес. Зоя собиралась еще куда-то, она переживала не совсем добропорядочную связь с одним толстым и пожилым полковником с бакенбардами, откуда-то из Петрограда. Ему обычно было неинтересно у Праховых, а Зоя, повиснув на нем, своим детским голосом канючила: «Ну совсем чуточку…» В тот вечер она была в гостях одна, и Колобок сказал, что пойдет пройдется, проводит ее, и там еще к университетским знакомым зайдет – со второго этажа был виден свет в их даче. Но до дачи той никто не дошел, потому что обрушилось на них с Зоей удивительное, не совсем понятное, несмотря на свою банальную животную суть, приключение. Приключение затем повторилось два раза («три, ах, ты убиваешь меня… три же!» – потом, декабрьским вечером восклицала Зоя у себя в меблированных комнатах, под грохот и отблески, как раз в момент, когда вражеский снаряд попал в деревянный нужник на дворе, окончательно разворотив его, над чем потом долго смеялся весь Подол.

Полковник ее вскоре бросил, и Зоя жила с одним художником, очень бедным, к тому же пьяницей, в крошечной, полной клопов комнатке в меблирашках на Подоле. Она периодически от него сбегала, да все как-то бестолково, потом говорила, что просто любила его – похожего на Христа (а многие киевские художники и поэты в определенные периоды своей жизни становятся похожими вдруг на Христа), а художник пропал без вести (нашли его в канаве на Ямской с проломленной головой и обезображенным лицом – если б не приметный артистический бурнус, и не узнал бы никто). Уже начались эти новые волнения и смута, Зоя осталась болтаться где-то сбоку богемной жизни, никому не нужная, к тому же совершенно без денег, без постоянного спутника. И все чаще напивалась, коротая вечера в компании грубых, пахнущих немытым телом торгашей и менял, глумящихся потом меж собою над ее чудаковатой угловатой худобой и манерной речью, пересыпанной французскими идиомами.

– А я ушел… – сказал ей Колобок, пока ноги сами несли их обратно по Владимирской, почти что мимо его дома. Над их головами нередко свистели пули, периодически что-то разрывалось, трещало, и из-за пожаров было светло и жутко.

– Ушел от своих старичков, ах, как ты мог, в такой момент… и куда теперь? – детским голосом проворковала Зоя, чувствуя, как сердце предательски сжимается и одновременно самопроизвольно сжимаются и ее окоченевшие пальцы вокруг его предплечья.

– Я не знаю… это неважно. Я просто хочу покончить со всем, что было в моей жизни ранее. Жить без всего. Понять, что есть я.

– Ах, как это мило!

Колобка чуть передернуло, но неожиданно в этой неуловимой брезгливой судороге, которую Зоя Заячковская вызывала у многих, – в конце ее ощутил и потепление на сердце, что-то такое пронзительное, светлое, какую-то упоительную жалость, и вспомнились слова из Писания о блаженных. И, по-отечески накрыв ладонью ее пальцы на своем локте, сказал:

– Вряд ли это мило, ma chere, мой побег от гран мама и гран папа – это самое чудовищное предательство из всех доступных мне, но без него не быть мне тем собой, каким хочу я родиться вновь. А рождение в любом смысле, пусть метафорическом, увы, всегда сопряжено с болью.

И чуть позже, растопив непослушную печь-голландку в захламленных, запаутиненных Зойкиных комнатах, прижимая ее к себе – в детской ночной сорочке, с полуприкрытыми козьими глазами, криво ставящую босые тощие ноги, целуя в жесткие кудри над виском:

– Не привязывайся ко мне, Зоя, я ушел от гран мама и гран папа, от тебя тоже уйду.

Но Зоя почему-то не плакала, а, мечтательно улыбаясь, принимала его поцелуи, смотрела вдаль и думала совсем иначе.

– Колобок, мы же два урода с тобой… мы блаженные, мы связаны там, – говорила она, разливая по стаканам мерзкое кислое вино, закусывая солеными огурцами и кислой капустой, переданными пропавшему художнику из родного села. Капусту она зачерпывала руками прямо из глиняного бочонка, паясничая и жеманясь, ловя языком, шумно потом запивая, морща нос, – ты всегда был сумасшедшим, и я тоже… я не скрываю… просто эти все милые мои причуды, о-хо-хо, обывателям представляются дорогой вниз…

В этот момент в дверь забарабанили. Дом вообще был шумный даже в мирное время, а сейчас лестница ходила ходуном круглые сутки, словно раскачивая и межэтажные перекрытия со стенами. Хлопали двери, иногда стреляли, орали голоса знакомые и чужие, и гремел все время бесконечный топот солдатских сапог.

– Зойка! Зойка открой!

Она прыснула, приложив указательный палец к губам, и, поджав под себя ноги, пьяно махнула, чтобы Колобок оставался сидеть на месте.

– Отопри, каналья!

– Это ко мне… Сейчас он уйдет… Я ему денег должна…

Вскоре стук и впрямь прекратился.

– Со стороны сдается, будто я упала непоправимо… но это и есть мой путь от себя, Колобок. Сейчас я прозрела, что мы с тобой… каждый совершил свой путь… и встретились мы, comprennes, в ином, в нашем измерении, и где?! На вокзале! Разве это не рок? Разве это не символично?..

Четыре недели они провели безвылазно в Зойкиной конуре – много очень пили, съели всю капусту и колечки залитой жиром домашней колбасы в банках, съели померзшую уже картошку и крепкий мелкий лук из лукошка. Когда кончились дрова, стали топить подрамниками, срывая эскизы к так и не написанным гениальным произведениям.

– Как же мы живем? – удивлялся Колобок, уже три недели ходивший в исподнем.

– Прекрасно мы живем… еще немного, милый, и катарсис завершится, мы станем жить как все, я бы родила ребенка тебе… еще не поздно… мы бы уехали в деревню, на хутор, и жили бы там вдали от всей этой суеты, я бы ходила босиком, comprennes, завели бы коз и корову. Самое главное, что хутор этот есть, там я была… меня Загорский туда возил, лечиться…

– Кто возил? – переспросил Колобок.

Зоя, польщенная его интересом, закурила, глубоко затянувшись, и нервно помахала спичкой, чтобы погасла.

– Загорский… неважно… но там меня всегда ждут. Там простая жизнь, лишенная политики, там Бог, земля и собственные руки, и в этом счастье… а главное наше предназначение тут – это наши дети. Наше главное творчество, помнишь, как про Коку и Олю говорили у Праховых? А что, дети – главное. А мы с тобой, пройдя отречение… да Господи, сама судьба нас наставляет, война, переворот, это же знак нам с тобой, нас с тобой столкнули сперва на том спиритическом сеансе… о… Господи, как же очевидно это все! И теперь… тотальный крах, катарсис, Киев в огне… вся Русь горит, и мы с тобой тут, и, вероятно, я понесу от тебя…

– Откуда ты знаешь так скоро? – деловито перебил ее Колобок.

Зоя загадочно улыбнулась, поднимая глаза к потолку:

– Женщина всегда чует приход новой жизни…

На следующее утро, допив наконец кислого вина из зеленой бутыли (а было там с полчашки), окинув уставшим взглядом залитую молочно-белым мутным светом спаленку, Колобок отправился на поиски своих вещей. Дорожный саквояж нашелся тут же – у входных дверей, ни разу тут не распакованный. С одеждой было хуже. Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Зою – разметавшуюся на подушках, даже во сне косенькую, напялил вполне приличные брюки ее мужа, отчаявшись найти свои собственные. Пару раз прошелся щеткой по штиблетам, оглянулся последний раз на Зою, которая в четырех квадратах платинового морозного солнца из окна лежала, словно обрамленная паспарту из теней, – тень ложилась крестом и на Зою, – вздохнул, борясь с горькотой, подкатившей к переносице, и тихонько вышел.

В этот же день в город вступили немцы. Сутки до того войско стояло под Киевом и мылось. Они вошли – нарядные, сильные, сверкающие, огромное количество новых здоровых мужчин, и Зоя, кутаясь в шаль, прислонившись к углу своей подворотни на Юрковской, смотрела на них безумным взглядом, думая совсем не о том, о чем думала бы в аналогичных обстоятельствах месяцем ранее:

– Ушел… господи… ушел-таки… ушел… как жить теперь… ушел…

В конце января 1918 года Колобок переместился на время в Харьков, где встречен был университетскими приятелями, принявшими сторону красных, и, налегке, отрекшись от всего своего прошлого уже окончательно, примкнул к ним, засев в военном штабе, выполняя все ту же инженерную работу, носившую теперь оборонно-наступательный характер.

Его разместили на квартире у Галины Ведмидь – грузной печальной женщины, вдовы поручика, почившего в первый же день японской войны, матери погодков Алешеньки и Митеньки.

Фигура Галины Степановны являла собой весь трагизм несоответствия тонкой, робкой души и великанообразного мощного тела ста восьмидесяти семи сантиметров росту, с широченными сутулыми плечами, мощной шеей, выступающей вниз и вперед челюстью, что придавало ее и без того властному грузному лицу вид суровой неудовлетворенности. А сама она всю жизнь боялась мышей, и незнакомцев, и сварливых приказчиков, и плакала от всякой мелочи, оставшись без мужа, оказалась совершенно беспомощной и никак не могла свести концы с концами.

Колобок Галине Степановне понравился с первого взгляда. Он был пригож, опрятен, вежлив, мужественно сдержан и при внешней приветливости производил впечатление глубоко одинокого человека. Изголодавшаяся даже не по ласке, а по элементарному мужскому пониманию, никем в своей жизни, собственно, кроме покойного мужа, не понятая, Галина Степановна чувствовала, как подскакивает в ее великанской груди мощное доброе сердце. Она хотела быть полезной и развить свое участие в жизни нового квартиранта от пассивной роли квартирной хозяйки до чего-то более очевидного и ценимого. Но спектр возможных действий, равно как и размах ее фантазии, был чрезвычайно скуден. Как всегда прозевав Колобковый утренний подъем, Галина Степановна в наспех накинутом халате и папильотках просто бросалась ему наперерез, замирая в полутемном коридоре перед дверью в уборную розово-бежевой глыбой в рюшах, и Колобок останавливался перед ней, непринужденно улыбаясь, кивая в знак приветствия, отмечая каждый раз, что у глыбы парадоксально тонкие для такой комплекции щиколотки и икры. Это придавало невинному кивку некую двусмысленность. Так они и стояли оба, и улыбались, Колобок вежливо, а Галина Степановна – взволнованно, с готовностью быть полезной. Потом она отступала, так и не сказав заготовленные заранее фразы («Выспались?» «Я бы какао с молоком приготовила, будете?» «Наверное, сегодня будет солнечно», и так дальше – все чересчур фривольные, по ее мнению, для нейтрального утреннего момента коридорной встречи).

По воскресеньям она с раннего утра уходила на рынок, долго выбирала у крестьян самые лучшие продукты и стряпала потом полдня, стараясь и нервничая (а талантами Галина Степановна была не наделена вообще никакими, даже самыми простыми бытовыми женскими), расстраивалась от того, что задуманные изысканные блюда имели простоватый жирный вкус. Накрывала на стол в гостиной, вынимая парадную скатерть и уцелевшие тарелки из двух сервизов, и из пузатой супницы с позолоченными ручками в стиле ампир вечно на скатерть капала пара маслянистых оранжевых капель. Уставшая, с гудящими ногами, с туманом в голове, Галина Степановна срывалась на сыновьях, заприметив некстати торчащую из-под дивана игрушку или какую-то детскую мелочь, раскиданную на видном месте. Ребята спали в «зале» на двух кушетках, и пунктом воскресной программы было убрать все следы их присутствия в доме. К обеду они надевали белые парадные рубашечки, из которых выросли и которые больно давили на горло. Когда все было готово и стояло на столе, на ватных ногах и с шумом в ушах, чувствующая себя крошечной худенькой девочкой, Галина Степановна стучала в дверь квартиранта, закусывая верхнюю губу и не дыша, в ожидании скрипа паркета под его шагами. Он открывал, и получалось, что она стоит очень близко, в лицо будто било жаром, как из духовки, Галина Степановна отшатывалась, и как можно более сухо спрашивала, властно глядя сверху вниз: «Может, отобедаете?» – и Колобок всегда отказывался. Галина Степановна и сыновья кушали в одиночестве и тишине, перебиваемой плямканьем сорвавшейся с вилки еды, коротким хихиканьем кого-то из мальчишек и звонкими, несправедливыми затрещинами от их уставшей матери.

Новый постоялец был тих, опрятен, образ жизни вел крайне аскетичный – вечерами сидел дома, шуршал вечным пером, и сквозь желтую щель в полуприкрытой двери веяло теплом и уютом, которых так не доставало в жизни Галины Степановны и ее бедных мальчиков. Она останавливалась иногда под этой дверью, задержав дыхание, держа в руках какую-то мелочь вроде кувшина с компотом или блюдца с куском только испеченного жаркого пирога в жирных крошках, и не решалась войти. Потом, когда без воздуха становилось невозможно, удирала оттуда, лишь в дверях на кухню позволяя себе отчаянный шумный вдох.

Но однажды, когда кислородное голодание уже отбило слух и помутило зрение и руки судорожно сжимали кувшин с мутным коричневым компотом, дверь неожиданно распахнулась, и на пороге возник Колобок, взволнованно глядящий на нее снизу вверх. Галина Степановна шумно, с удовольствием вздохнула, чуть помотав головой, отпрянула немного назад.

– Вы тут один совсем, я смотрю… вот, попейте, свеженький…

Колобок взялся за кувшин, но Галина Степановна не отпускала:

– Через порог нельзя!

Оба улыбнулись, Колобок отступил, пропуская ее в комнату.

– Так я смотрю, вы совсем один все время…

– Каждый человек может быть самим собою только пока он одинок, – скромно ответил Колобок цитатой из Френсиса Бэкона.

– А кто же вы? – неожиданно осмелев, спросила Галина Степановна.

И Колобок начал ей рассказывать о своей жизни – все то, что было рассказано сладко-шепелявой, нежно-кривоватой Зоеньке Заячковской в хмельной темноте подольских меблирашек. И в конце рассказа, блестя на него добрыми карими глазами с янтарным отливом, Галина Степановна взяла его за руку и неуклюже, как дитенка, погладила, стискивая и пожимая. А Колобок вдруг соскочил на пол, сел у ее ног и, высвободив большую и бесформенную, как лапоть, ступню из домашней тапочки, провел пальцем по тонкой щиколотке с трогательно выпирающими, натянутыми белой кожей косточками. Морща лоб и вытаращив глаза, Галина Степановна засопела и нервно вцепилась в подушку кресла, на котором сидела.

Этим же вечером, уложив мальчишек на их спальные места, Галина Степановна, торжественно посторонившись, кивком из темного коридора пригласила в комнату товарища Маслещикова с томом русских народных сказок под мышкой. Приветливо улыбнувшись, он сел в кресло между кушетками и провел обряд вечернего чтения, а Галина Степановна, не зная, куда деваться, стояла в дверях, теребя халат и тихонько вздыхая от умиления, вздрагивая и грозя кулаком в моменты, когда мальчики, казалось, плохо слушают.

Затем, потушив свет, они вдвоем удалились во вновь ожившую, зашуршавшую накрахмаленными простынями, запахшую цветочными духами родительскую опочивальню.

Утром, когда алый с изморозью рассвет окрасил золотисто-рыжим оконные рамы и рассохшийся подоконник, тонкой тлеющей полосой расчертил перины и подушки, бликуя рыжей ртутью на портретах усатых, мордатых дедушек Медвидей, Галина Степановна крадущейся походкой выбралась на кухню, вскипятила молоко с какао, налила в фарфоровый кофейник, поставила на извлеченный с антресолей, вытертый от тараканьего помета медный поднос, положила льняную салфетку и остро пахнущий кусочек ванили – непонятно зачем, но «как в лучших домах Москвы» – подумалось ей.

Поставив поднос на стул с аккуратно сложенной Колобковой одеждой, она опустилась на край кровати и смотрела какое-то время на его спящее лицо – молодое, румяное, несмотря на раннюю весну и повсеместный авитаминоз, будто немного загоревшее, будто отливающее золотом, как отливала бы румяная хлебная корочка в этом боковом утреннем освещении. Неожиданно он открыл глаза, Галина Степановна шумно вздохнула, нависая над ним, теребя кружева на нежно-розовом пеньюаре, все еще хранящим затхлый дух старого сундука.

– Я тебя съем, – басом, чуть смущаясь, сказала она.

– Ох, не ешь, не ешь… – потягиваясь, ответил Колобок, с непонятной досадой отмечая кофейник и кусочек ванили. – Всякий, кто любит одиночество – либо дикий зверь, либо Господь Бог… – вовремя всплыла в памяти цитата из Шопенгауэра.

– Как ты сказал?

– Мой путь… Галя… мой путь не приемлет компании, пойми, я бы не хотел, чтобы ты привязывалась ко мне. Ты славная женщина… просто я не создан для такого. Я ушел от гран мама и гран папа в самый мерзкий момент, какой можно было только вообразить, я бросил беспомощную, кривенькую, косую, но в целом совершенно очаровательную Зоеньку Заячковскую, не исключено, что беременную… я совсем не уверен, Галя, что буду с тобой…

Но она только вздохнула, убирая за ухо выбившуюся из некрепкого узла на затылке жирную прядь. И вернувшись вечером домой, Колобок сам, без приглашения, проследовал в «залу» с уже расстеленной в его ожидании нарядной скатертью на столе и с отсутствием каких-либо признаков детей по щелям и углам, ел блины – с одной стороны подгоревшие, с другой – недожаренные, запивал компотом, аккуратно выплевывая черенки и косточки. Читал на ночь мальчикам, тихо появившимся сразу в ночных сорочках, словно ниоткуда. Вешал свою одежду на спинку стула у массивной двуспальной кровати. Носки вкладывал в туфли. Утром пил какао с молоком. Ходил по делам. Следил за ручкой с вечным пером в руках у товарища Глебова, которой тот водил по карте, и строго глядел из-под фуражки с красной звездой, периодически округляя тонкие бледные губы под соломенными усами. И думал тем временем: «Къеркегор говорит, что Абсолютное есть то, что разъединяет, а не соединяет…»

И однажды, воскресным утром, когда Галина Степановна была на базаре, а мальчики сидели на кухне тихо-тихо, друг напротив друга, и что-то писали, поскрипывая карандашами, Колобок взял свой небольшой дорожный саквояж и ушел, не прощаясь.

Галина Степановна, запыхавшись, тяжело топая, вошла в квартиру, бросила сумки на пол так, что одна перекосилась, и из нее покатились, следя сухим черноземом, картофельные клубни. Загремела на кухне сковородками и кастрюлями. Всегда получалось, что еды – шиш с маком, а посуды грязной отчего-то немерено, все поверхности заняты. Пока возилась, наступила на деревяшку с приделанными колесиками, ругнулась грубо, швырнула о стенку, колесики отпали. Как всегда ниоткуда, будто призраки, появились сыновья. Собрали колесики, и только из коридора один раз коротко кто-то всхлипнул, а Галина Степановна досадовала, что снова так долго обед выходит, и странно, что не пришел еще, хотя пора бы… и хотя хорошо, что нету до сих пор – успеет стол накрыть. На скатерти жирное пятно в этот раз уже не отстиралось и серело на самом видном месте. Пришлось заставить чем-то. Из-за заминки во времени делать было нечего, и появилась возможность контролировать мясо в жарочном шкафу, периодически орошая его подливкой с маринадом. В этом-то и заключался, оказывается, секрет мяса, понятый Галиной Степановной только сейчас, на тридцать втором году жизни. Отрезая мальчикам по кусочку, аж диву давалась – нож входил в мясо, словно в масло.

Ребята поели, а Колобка все не было.

Уже вечерело, и мясо давно остыло, хотя оставалось все таким же мягким. «Чернослива бы к нему…» – размышляла Галина Степановна, рассеянно глядя в окно.

Рассвело. Мальчики заснули в уличной одежде, не расстилая постелей. Всю ночь в коридоре и на кухне горел свет. Мясо и утром было таким же мягким.

Галина Степановна подумала, что чернослив можно было бы смело заменить изюмом или урюком, да хоть брусничным вареньем – и уже иным голосом, с надрывом вспыхнуло в ней и тут же все померкло под протяжным: «Господи-и-и-и-и, ушел-то!.. ушел…»

В полночь, когда пошли уже вторые сутки сидения рядом с мясом у окна, к ней подошли сыновья и молча обняли – один спереди, другой со спины, и прижались щеками к спине и к груди, слушая, как она тяжело дышит, как обиженно бьется ее сердце, какой надрывный вопль сидит там, внутри – и были счастливы, аж вздыхали, что она все-таки тут, с ними, и будет еще долго, никуда не деваясь.

В Киеве Колобок нашел себе неожиданное применение – он начал делать бомбы и гранаты. Знания, полученные обрывками то тут, то там, сложились вдруг в безупречную схему, включилась инженерная смекалка, подкатило радостным огненным шаром залихватское мальчишеское вдохновение, и полученный на выходе продукт оказался крайне успешным – отличался сравнительной безопасностью при транспортировке, легко запускался и мог быть использован даже самыми начинающими подрывниками. Разместился Колобок в дачной красной Боярке, Киевском юго-западном пригороде, в условиях, ни в какое сравнение не идущих с шикарными, пахнущими щами апартаментами Галины Степановны. Но воздух тут был иной, ельно-сосновый, свободный, лесной воздух.

Полюбил вставать рано утром и ходить в лес, там на какой-то полянке разуваться и бродить по некошеной влажной траве с колокольчиками, в «одних портках», как сам пояснял это состояние, заламывая руки, задирая голову, и то ли молясь, то ли цитируя смешанные мысли великих. Красные товарищи уважали его. Вечерами, засев над картами и схемами, перепоясанные патронташами, попивая кипяток с редкими чаинками, слушали о философии Маркса, Камю, Шопенгауэра и Бэкона… Если взять вырванную из контекста мысль, то окрас ей можно придать любой – на фоне высшей гармонии, где происходит сам синтез используемых в миру понятий, политические убеждения не имеют силы.

«Человек чувствует себя одиноким, когда окружен трусами», – любил говорить Колобок, и это с одобрением слушали другие.

Однажды поздно ночью его разбудили хриплые крики, ругань и топот. Группа крайне возбужденных товарищей притащила на грязных шинелях совсем молоденьких комсомольцев – парня и девушку. У девушки была разбита голова, у юноши на левой ноге сквозь разорванную штанину в двух местах страшно белели алебастровые кости. Такая темень стояла, что кровь казалась почти черной, и эта белизна выглядела потому особо жуткой. Говорили, что это атаман Зеленый устроил резню и уложил десятка два детей почти, что они могли поделать…

– А чем лично я могу им помочь? – спросил Колобок, ежась, переступая с ноги на ногу.

Его каморка, устроенная в бывшей аптекарской подсобке, наполнялась больничной суетой, позвякиванием инструментов, старые половицы дрожали под топотом сапог. Какие-то люди с волевыми лицами распахивали дверцы аптекарских шкафчиков и, недоверчиво оглядев их содержимое, с досадой отворачивались, напряженно ища взглядом что-то еще.

– Здесь попрошу аккуратнее, тут реактивы и детонаторы, – говорил Колобок, когда кто-то останавливался над его столом и уже тянул руку к раскиданным в беспорядке жестянкам и флаконам.

Девушка на полу начала хрипеть и дрожать крупной дрожью, выгибаясь всем телом. Суета завертелась по второму кругу – снова захлопали дверцы пустых шкафчиков, снова кто-то занес руку над колбами и жестянками. В дверном проеме стояла и курила папиросу коренастая женщина в кожаном пиджаке и в красной косынке. Она с ненавистью смотрела куда-то вдаль, и когда мимо нее, несильно ее задев, выбежал на улицу молодой человек, процедила сквозь зубы:

– Раньше бегать надо было…

Колобок хотел сказать ей, чтобы не курила в помещении, но запнулся, споткнувшись о твердый, злой взгляд, в котором не было ничего женского, да, пожалуй, и человеческого тоже. Она курила, по-солдатски закусив самокрутку, выдувая дым из уголка криво сложенного бесцветного рта, а руки лежали на винтовке со штыком – ржавчина на нем вполне могла бы быть и засохшей кровью. Пепел осыпался частично на пол и частично на одежду.

– Мда уж… – сказал Колобок, рассеянно оборачиваясь на суетящихся на полу людей. Девушка с разбитой головой перестала метаться, застыла, словно в умиротворении, словно политая густым компотом, а не кровью – кончик незамаранного подбородка, в девичьем абрикосовом пуху и с родинкой, казалось, налился сонным отдохнувшим румянцем. Парень с торчащими костями стонал, будто как не от боли, а в бреду – стоны казались неопределенными, какими-то недоумевающе-вопросительными, без злобы и агонии.

– Десять бомб, – сказала неожиданно женщина в дверях.

– Простите, что?

Она обернулась на вопрос Колобка, глядя неожиданно уставшим взглядом, лишенным всякого человеческого интереса:

– Десять бомб надо, сейчас. И гранаты. Много гранат.

– Это не быстро.

Она вышла на середину комнаты, обвела взглядом лежащих на полу и их товарищей, сокрушенно разводящих руками, прислонила к изголовью неприбранной Колобковой постели винтовку и села, вынимая стальной портсигар. Колобок снова хотел сказать, чтобы не курила, и снова споткнулся о взгляд.

– Я подожду…

Лечь на кровать она не решилась все-таки – задремала, тяжело опершись на стоящий рядом столик.

Ее звали товарищ Мария Волкова.

Парня и девушку похоронили на следующий день в лесу прямо за домом. Мария Волкова стояла над неглубокой могилой и с ненавистью смотрела перед собой, пожевывая потухшую папиросу. Приходили какие-то серьезные молодые люди, о чем-то переговаривались в сенях. На рассвете третьего дня она ушла в сопровождении тощих белобрысых мальчишек в кепках, утащив восемь тяжеленных Колобковых бомб. Один из мальчишек, не рассчитав свои силы, чуть не уронил бумажный сверток, Волкова цыкнула на него, мальчишка густо покраснел, а Колобок вздохнул, проводив их недоверчивым сочувствующим взглядом.

Глубокой ночью, часа в три, а то и в четыре, в сенях послышалась какая-то возня, грохот. Вымазанный кровью и сажей незнакомый мужчина обнимал Волкову, которая висела на нем словно пьяная, странно запрокинув голову в съехавшей набок алой косынке. В этом сероватом предрассветном полумраке, в этой раздраженной суете в узком пространстве с падающими тазами и транспарантами, Колобок вдруг впервые заметил деталь, ранее почему-то не открывавшуюся ему, – грудь у товарища Волковой, обтянутая грязным хлопком рубашки с одной оторванной пуговицей, с выбившейся серебряной цепочкой, была совсем не маленькой, и это казалось удивительным, так как Волкова, несмотря на женское имя, еще ни разу не становилась им в мысленный ряд с остальным женским населением Земли (будь они хоть комсомолками, хоть элегантно стареющими бабушками с замурованными в стены брильянтами), автоматически вызывая тем самым определенную манеру поведения, тембр голоса и тому подобное. «Наверное, я был несправедливо груб с ней», – подумал Колобок, помогая раненому мужчине уложить Волкову на кровать и уже совсем по-другому глядя на ее безучастное молодое красивое лицо, вспоминал, как сидела она тут всю ночь со своей винтовкой.

Рана была неглубокой – просто стесался кусок кожи в опасном месте над виском, повис вместе с волосами, досталось и уху. Но опасности для жизни, по скудным Колобковым медицинским познаниям, не было. Мужчина сказал, что место это теперь небезопасное, синежупанники сильны и обозлены как никогда, готовится наступление на Киев, нужно уходить к своим, в тыл, где положение бедственное, но ожидается большое подкрепление. Как рассвело, Волкову положили на подводу рядом с химическими колбами, жестяными банками и прочим оборудованием и засыпали сеном.

Ехали весь день на юг и на восток, пока не увидели Днепр, поделенный курчавыми зигзагами островов, уходящий широким изгибом с песчаными кручами в широкий синеватый горизонт, как море. Спустя две недели именно тут случилась Трипольская трагедия, окрасившая речную воду у берегов в красный цвет. А обелиск со звездой в венце стоит там на горе и ныне, и мало кто знает, что связан он с событиями не Великой Отечественной, а 1919 года, когда в мае атаман Зеленый, подкравшись ночью и застав врасплох, отправил на тот свет несколько сот молодых ребят, из последних сил державших оборону.

Волкова сутки не могла ничего видеть и страшно кричала, «как женщина, а не как солдат», – думал Колобок. Они поселились в большом двухэтажном еврейском доме, на хуторе, опустевшем после погрома. Так как для Колобковой работы нужны были тишина и покой, а Волкову девать было некуда (хотя, прозрев, цепляясь за стены, она уже рвалась в бой) – ее оставили жить в том же доме, пообещав потом взять в отряд к киевским комсомольцам, готовившимся выступить в поход на Обухов и Триполье, освобождать от банды атамана Зеленого.

Звали ее на самом деле Мириам Вольфзон.

Двумя годами ранее черносотенцы, под предводительством местного беглого каторжанина, маньяка и людоеда, устроили чудовищную резню, без всякой политической подоплеки, из одной животной корысти и жажды легкой наживы, назвав это борьбой с сионским злом. Отец Мириам был уважаемым человеком. Думали, что до их семьи дело не дойдет, но к ним-то и наведались в первую очередь. 20-летняя Мириам оказала вдруг нешуточное сопротивление, с ходу завалив двух здоровенных мужиков – одного проткнула вилами, второму попала в голову горячим поленом из печи (на правой руке по самый локоть тянулся бело-розовый шрам от ожога). Не ожидая таких стремительных потерь, неприятель замешкал и отступил, а Мириам выпрыгнула в окно и, вскочив на пасшуюся тут же на всходах пшеницы бандитскую лошадь, умчалась во весь опор в соседнее село. За ее выдачу потом предлагали большое вознаграждение, ведь убила она, как оказалось, «важняка». За него потом долго мстили, и почти никто не выжил из некогда большой семьи Мириам. Саму ее быстро приняли красные и посоветовали взять новое имя. Волкова как нельзя шло ей – всегда стоящая немного осторонь, неулыбчивая, с желто-карими холодными глазами, которые, казалось, не смотрят, а оценивают, она действительно напоминала волчицу.

Дни вынужденного безделья прошли в вялых ссорах с Колобком.

Он считал ее дикаркой и невеждой, хотя и небезынтересной. Ей он казался опасным в своем двуличии, непонятным со своими философскими размышлениями, но занимал странно большое место в вечерних раздумьях.

Теплой майской ночью на хутор напали. Видать, кто-то донес, или просто решили нагрянуть с предупредительным визитом, рассчитывая на авось. Колобок растерялся, Волкова, наоборот, будто обрадовалась – пока стреляли с улицы, не спеша завязала косынку, скинула кожаную куртку и, схватив винтовку, сумку с патронами и гранатами, выскользнула в окно. Прошла по широкому карнизу на втором этаже до угла дома, опершись плечом о водосточную трубу, стала стрелять. Колобок высунулся в окно, вытягивая из кобуры уже привычный браунинг, и увидел, как из еловой рощицы, сбоку от дороги, ведущей к хутору, вышел мужик в полосатых штанах, с наганом (Колобку этот наган показался огромным). Мужик прицелился в угол дома, туда, где к нему спиной стояла, отстреливаясь, Волкова. Колобок пальнул пару раз, мужик упал. Волкова обернулась на выстрел и, задержавшись взглядом на Колобковых расширенных от только что пережитого зрачках, странно неловко спрыгнула наземь.

Тут на конях подоспела подмога – услышали выстрелы, сразу все поняли. Привезли пулемет, атаку отбили.

Стало их всего на хуторе человек 20. И 6 дней они держали оборону. Стены дома от пуль сделались губчатыми, как трухлявые грибы, на дороге и во дворе лежали распластанные, покрытые пылью тела.

Как это бывает иногда в конце мая – пришел вдруг неожиданный хмельной медовый зной. Казалось, ночное тепло давали буйно растущая трава, бузина и калина, выстреливавшие свои пронзительно зеленые гибкие побеги чуть ли не на полтора метра за несколько дней. Все вокруг росло, разбухало, зеленилось, наливалось соками и цвело. Однажды, когда закончился очередной обстрел, Волкова пришла к Колобку на балкончик с разрушенными перилами, где стоял пулемет, и обняла его сзади, уверенно положив руки на грудь, прижавшись щекой к широкой, чуть мягкой спине. Это было неожиданно, но Колобок ответил единственно возможным, хотя и чересчур стремительным образом, – с Волковой и нельзя, наверное, было иначе. Чуть выше ягодицы и на боку у нее долго еще не сходили отпечатанные пунцовой лестничкой следы от зубчатого вала на пулемете, а на Колобковых лопатках остались по три царапины, которые потом гноились и не заживали около месяца, вызывая тупую тягучую боль, отстреливающую в шею и ухо.

– Я тебя съем, съем, ррррррры! Съем! – любила она продышать ему на ухо, больно куснув, в жаркие минуты обстрелов, когда лежали они на полу, возбужденные страхом и близостью друг друга.

– Во девка, два года как к ней кто только клинья не подбивал – всех отшивала, а тут пропала совсем… – говорил командир с завистью.

– Не ешь меня, Волкова, – одним обманчиво тихим вечером сказал Колобок, обнимая ее за плечи. – Не твоя я добыча, мой путь – дорога одиночества.

– Мой тоже – дорога одиночества.

– Значит, только тут и сейчас наш перекресток. Давай расскажу тебе свою историю, хочешь знать, что я за человек? Может, и не станешь тут сидеть со мной рядом…

– Мне неинтересно… – горячо продышала Волкова, переворачиваясь через его руку на живот, почти лежа на нем сверху. – Дай винтовку.

Колобок все равно рассказал ей, неожиданно для самого себя, смакуя детали. «Странно, не было во мне никогда склонности к такому бабству…» – думалось ему.

– Тебе было их всех просто жаль, и ты боролся со своей жалостью, бесполезнейшим из чувств, – спокойно сказала Волкова. – А я лучше сдохну, чем позволю кому-то себя жалеть.

Поздно ночью на хутор опять напали. Ароматным тонким шелком стелилась по полу сквозь выбитые окна майская жаркая ночь. Нежно пах жасмин, и толстые неповоротливые хрущи стукались в окна и стены. Волкова стонала, кусая до крови свое вымазанное пулеметным мазутом запястье, а Колобок чувствовал себя впервые по-настоящему сильным, мужественным; упругая сталь винтовки, нагретая его рукой, напоминала сталь и упругость его естества, обезображенные трупы под окнами с лужами темной застывшей крови составляли ключевой элемент этого нового пейзажа его жизни, свободного от стабильности и определенности. О, inferno! – думалось ему, когда блаженство золотой кляксой уже застилало глаза. Палец на гашетке дрогнул, вжатая в стену, обвившая его ногами Волкова горячо ахнула, где-то вдали, заглушенный шумом крови в ушах, грохнул выстрел, пахнуло порохом, и отдача от винтовки с тупой сладкой болью ударила в предплечье.

– Сожру… сожру, – стонала и хохотала Волкова.

– Заячковская не сожрала, Галина Степановна не сожрала, и ты не сожрешь, – улыбался Колобок.

На заре седьмого дня прибыло подкрепление из Киева – четыре сотни молодых комсомольцев, мальчишек и девчонок. Разве могли они посостязаться в силе и опыте с матерыми головорезами Зеленого? Погрузив на подводу ружья и пулемет, поехали биться за село Триполье. В жаркой жуткой сутолоке первого боя Волкова не заметила, что Колобка нет. Рядом были другие товарищи, державшие оборону хутора. Когда с пологих холмов, окружающих село, стали стекаться новые отряды неприятеля, было принято решение отступать. Отступать было некуда, и ребята прыгали в воду, по ним палили так, что вода кипела, в кровавой пене, прибитые к берегу, дрожали на мелких волнах их белые тонкие тела.

– Где Колобок? Где он? Почему не вижу? – волновалась Волкова.

– Как, ты не знаешь? Он с Орловым на лодке на Канев уехал, ночью еще.

Волкова почувствовала, как немеет лицо, становится трудно дышать.

– Как уехал?

– А зачем ему тут? Он важная птица, на особом счету, кто еще будет бомбы нам делать, вот они с Орловым и ушли туда от греха подальше.

– Как, совсем?

– Волкова, – командир батальона сплюнул, обнимая ее за плечи, – не бери дурного в голову, никакой любви не бывает, ты что, не знала?

Она безумно улыбнулась, облизывая пересохшие губы, локтем отпихнула его, вскидывая винтовку и целясь в прущих на них плечистых мужиков с ружьями.

Вскоре остатки комсомольского отряда были окончательно окружены и прижаты к берегу, из сорока человек их осталось пятеро. Когда неприятель стал отрезать путь к воде, командир потянул Волкову за ремень, куда-то в камыши, орал ей на ухо, отбирал отстрелявшую винтовку, но она не слышала. С другого конца села избитой колонной вели пленных на страшную мученическую смерть.

– Уйди! – безумно завопила Волкова, толкнув командира в грудь, встала во весь рост, пошла прямо на противника. Стрелять прекратили, ухмыляясь, выглядывали из-за кочек, думали, что она сдается. Поскальзываясь на песке у берега, хватаясь за сухую траву, она вылезла на луг, обсаженный ивами, с покосившимся плетнем с одной стороны и неглубокой канавой с ручьем с другой. За спинами Зеленых круто ввысь, заслоняя небо, уходила Дивич-гора, лысая, как оборванная папаха, из-за которой рыжим заревом светило вечернее солнце. В руке у Волковой, спрятанная за спиной, была граната, Колобкова граната. Сорвав чеку, стиснув зубы, она прокричала страшное «ннннннны!» и неожиданным выпадом бросилась в самую гущу врага.

По мере того как война приближалась к концу, селения и станицы захватывались и упорядочивались красными, Колобок двигался на юг. На смену песчаным кручам, поросшим осинами, дубами и березками, приходили раскинувшиеся на пологих холмах пряно пахнущие степи с ковылем и цикорием. Днепр становился шире, разливистей, кое-где из воды торчали серые граниты, и все будто съезжало по округлости горизонта туда, вниз, на юг и к морю.

Море пленило Колобка и дало ему никогда ранее не испытанное душевное успокоение, одновременно отрезав своей гладью путь к дальнейшим странствиям. «Все мы родом из воды», – думал он, гуляя против ветра, улыбаясь ему, вбирая его в себя глубокими вдохами, порами на коже, пропуская под плащ и за шиворот. Морской колючий ветер был хорош.

«Ветер от моря хорош тем, что, когда стоишь на месте и глядишь на несущиеся на тебя волны, создается иллюзия движения вперед, при фактическом стоянии на месте», – думалось ему.

Любил взбираться, цепляясь за клочья сухой травы, на кривой, в лобастых валунах обрыв, обгаженный птицами, садиться там и смотреть, ощущая движение земли и всего космоса.

Сразу после войны и революции Одесса из шикарного, кишащего иностранцами и миллионерами города превратилась в тихое захолустье. Как известно, места делают люди, а все общество удрало кто куда смог, остальных сослали или того хуже… уцелевшие тетушки, выпускницы института благородных девиц, приняли в свои многокомнатные квартиры на Дерибасовской, Малой Арнаутской и прочих центральных улицах по 40 человек новых соседей. Большие комнаты делили деревянными перегородками, через которые слышен был любой шорох, чадили примусами, кашляли, маясь бессонницей, стеснялись говорить о себе с соседями, но выкладывали все гостям из других таких квартир, и через две стенки в каждый конец комнаты всем все слышно было, и потом на кухне обсуждалось. В двадцатиметровых ванных устраивали кладовые, и на досках там спали чьи-то бабушки, потомки блиставших брильянтами, чирикавших по-французски и обмахивавшихся страусовыми веерами носили сбитые башмаки и жили, как повелевалось, вровень со всеми, забыв про французский и про перья с брильянтами. Рестораны, кондитерские и кафе в большинстве своем закрылись. Иностранцы исчезли, движение судов в порту сделалось минимальным.

После марта 1921 года, когда приняли «новую экономическую политику», ситуация где-то ухудшилась, сделавшись совсем катастрофической. Но где-то, и большей частью именно в улыбчивой и чуть хмельной приморской Одессе, стали появляться первые новые богачи – нэпманы. Подстраиваясь под их вкусы, постепенно пооткрывались кабаре и ресторанчики разгуляевски-разбитного пошиба, без всяких позолоченных канделябров, но с куплетистами, «муркой», портвейном и пьяными драками.

Благодаря партийным заслугам Колобок вел существование вполне безбедное. Полюбил покупать старинные измерительные приборы – в его просторную комнату, бывшую барскую столовую с балконными дверями во всю стену, потихоньку сносились астролябии, микроскопы и даже, в качестве исключения, два очень древних метронома. Вечерами ходил в кабаре «Павлин», открывшееся в подвале соседнего здания. Там знакомился с певичками и юными работницами швейной фабрики, ходившими в кабаре по очереди в одном и том же платье. Колобок называл их Пефредо, Энио и Дейно. Девицы томно усмехались, чуть прикусив черно напомаженные губы, словно хотели сказать «ффф», хлопали ресницами, поправляли завитые щипцами кудри полными короткими пальцами, и их ногти были по-плебейски короче в длину, чем в ширину.

По пятницам был особенный день. В «Павлине» попытались сделать что-то вроде театра, называлось это – студия «Помпон». «Помпон в павлине», – манерно загоняя в нос «н» говорил Колобок, желая повеселить девиц. Номера были в основном теми же, что и всегда, публика та же, единственное разнообразие внесла некая Елизавета Лисовских, появившаяся как-то промозглым мартовским вечером и взявшая за правило посещать кабаре в «помпонные» дни. Она всегда садилась за один и тот же столик, брала какой-то яркий ликер и сидела, вполоборота в зал, вполоборота к сцене. Так как второе место возле нее всегда оставалось свободным, к ней регулярно, но безуспешно пытались подсесть различные господа, а также присылались шоколад и напитки. К дарам Лисовских обычно относилась с большей благосклонностью, чем к господам. Колобку стало интересно, кто она и чем занимается, но информаторы вокруг были какими-то бестолковыми, и, кроме имени и догадок о ее причастности то ли к новой политической среде, то ли к старой богемной, никто ничего сказать не мог.

Однажды Колобок отправился гулять к морю в Аркадию, дорога была пуста и грустна даже в погожие дни. Впереди танцующей походкой шла женщина в черном пальто, из-под черной шляпки выбивались рыжие локоны, подрагивая на ветру. Глядя на ее спину, Колобок ощутил вдруг неожиданное, несвойственное ему ликование. Ускорив шаг, поравнялся, обогнал, обернулся и остановился, разводя руками и улыбаясь. Она, не замедляя движения, кивнула ему, улыбнулась и отвела взгляд.

– Елизавета, простите, не знаю, как вас по отчеству, я искренне рад встрече.

Она еще раз улыбнулась и – господи, неужели она стесняется?! – ускорила шаг.

Дорога скоро кончилась, начался парк. Она поднялась по ступенькам так быстро, что Колобок едва успел за ней.

Через два дня наступила пятница, и, отказываясь признаваться себе в этом, Колобок нервничал. Был ли это поглощающий азарт охотника, не совсем уверенного в своих силах, или нечто большее – во всяком случае, Колобок отметил в себе некую новизну ощущений. «Интересно, сколько ей лет?» – думал он в прокуренном полумраке, жадно и неотрывно глядя на ее профиль с нежной девичьей линией шеи и скул, раскосым глазом с расширенным зрачком, тонкой раковинкой ноздри, алебастровой мочкой уха, в которой синим сполохом поблескивал бриллиант. Что-то неуловимое в линии рта не давало отвести взгляд. «Не девчонка отнюдь. Наверное, кокаинчиком балуется…»

За весь вечер Лисовских один раз обернулась на Колобка, приславшего ей шампанского, шоколадку и розу, и, неожиданно широко улыбнувшись, медленно кивнула, возмещая этой медлительностью то время, что было бы потрачено на глубокий поклон, выполнить который здесь не представлялось возможным. Просить разрешения сесть за ее столик Колобок не стал и ушел раньше обычного, не один и в состоянии крайне приятного расположения духа. Уже на ступеньках, в прохладном сумраке накидывая пальто, обернулся мельком, и показалось, что она смотрит ему вслед.

Через несколько дней Елизавета Лисовских снова гуляла в пустынном парке у моря. И, завидев его, улыбнулась, как ему показалось, смущенно, опустила подбородок в серебристый мех горжетки, развернулась лицом к морю и глубоко вдохнула влажный воздух.

– Надо же, – чуть запыхавшись, сказал Колобок, – вы тоже любите гулять тут?

– И помпон в «Павлине» по пятницам, – неожиданно низким глуховатым голосом ответила она, не поднимая взгляда.

– И помпон в «Павлине», – улыбнулся Колобок. Он знал, что сегодня как никогда презентабелен – за зиму немного похудел, и в модном сером тренчкоте по колено выглядел как завсегдатай Торгсина. Снятая приветственно касторовая шляпа так и осталась в руке – да и кстати: рыжеватые волосы в серости и слякоти еще не проснувшейся природы выглядели особенно ярко, как солнечная клякса, оттеняя девически свежий цвет его лица.

С моря подул сильный ветер с капельками влаги, Елизавета подняла навстречу ему голову, улыбаясь, чуть прикрыв глаза, вздохнула, а Колобок, думая над нежностью и белизной ее шеи, спросил:

– Не боитесь простудиться? Испанки не боитесь?

– Ах, этот ветер… – ответила Лисовских, – этот ветер… почему я так люблю этот ветер?

– Вы любите этот ветер? Изумительно! Какое чудо, право же, а знаете, почему я люблю ветер?

– Я видела вас, много раз. – Она резко обернулась, глядя ему прямо в глаза, придерживая рукой в серой замшевой перчатке рыжие (ярче, чем у него!) волнистые пряди. – Видела, как ходили вы туда, на камни, сидели там, стояли на ветру, я и в «Павлин» ходила, только чтобы вас увидать…

Колобок потерял дар речи. Он остановился, пытаясь понять, не розыгрыш ли это, огляделся по сторонам, ожидая появления развеселой компании молодых людей в кепках и с шампанским. Но никого не было. Неспокойное серое море стелилось под низким серым небом. Лисовских улыбалась, что-то неуловимое в линии ее рта манило все больше.

– Расскажите о себе! Очень прошу, расскажите мне все-все!

– Прямо вот и все? – смутился Колобок.

– Все-все-все!

Они прошли по Итальянскому бульвару, немного по Канатной, по Малой Арнаутской добрались до Старобазарного сквера. Там Елизавета сильно замерзла и попросила отвести ее домой – в отдельную квартиру на Спиридоновской улице. Глядя на бархатные портьеры, на старомодный мебельный гарнитур с гнутыми ножками, Колобок, не любивший гнутые линии сецессии и еще в большей мере – прямизну новомодного конструктивизма, во второй раз за этот день онемел. Да, он почувствовал себя дома, на Пушкинской в Киеве, и, заглянув через открытую дверь в соседнюю комнату, нисколько не удивился, обнаружив на стене свою Римлянку с дарами девичества – правда, на этот раз изрядно распущенную и принявшую облик вакханки.

– Вы неплохо живете, товарищ Елизавета.

– Ну, уж не товарищ и не Елизавета. Я – Лиза-Мария. Я себя так зову. Вам сделать кофе с капелькой рома?

Колобок улыбнулся и кивнул. Неожиданно раскрылась дверь в соседнюю комнату, и к ним вышла девушка лет восемнадцати, с аристократично бледным лицом и распущенными по плечам волосами соломенно-золотистого цвета, не похожая на прислугу, но с серебряным подносом в руках.

– Наденька, – сказала Лисовских, обнимая ее за плечи.

Девушка чуть заметно поклонилась.

– Я в глубоком потрясении от услышанного… путь одиночества, право, это так опасно, – проговорила Лисовских, разливая кофе по крошечным чашечкам из просвечивающего на свет фарфора.

– Изумительные чашечки, – отметил Колобок, подняв свою так, что можно было разглядеть на обороте букву А с короной над ней и римской цифрой 3 внизу.

– Да. Это бабушкины. И все-таки… все-таки я хочу услышать вашу историю еще раз. Наденька, солнце мое, подготовьте мне ванну…

– Услышать то, что я рассказывал только что?

Лисовских улыбнулась, медленно открыла лаковый портсигар, медленно вынула из него тонкую папироску, так же медленно вставила ее в длинный черный мундштук. Закуривать, однако, не стала.

– Именно, почему бы и нет. Просто в вас так много всего, что разглядеть с первого взгляда не представляется возможным.

– Ну что ж… – согревшись кофе с ромом, Колобок вздохнул, с краешка кресла съехал поглубже, наконец устраиваясь удобнее, – вы хотите, наверное, чуть подробнее о детстве…

На рассказе о киевских зимних забавах, которые Колобок, чуть привирая, живописал со всеми мельчайшими подробностями, Лисовских вдруг резко встала, и, перебив рецепт медовых пряников, которые пеклись на Рождество гран ма, направилась вон из комнаты, говоря на ходу:

– Я буду сейчас брать ванну, а вы рассказывайте, рассказывайте, – сказала она, жестом позвав его за собою и на ходу пытаясь расстегнуть пуговки на платье сзади. – Ну, помогите же, что ли!

Колобок так же на ходу дрожащими руками пытался справиться с маленькими, густо посаженными перламутровыми кружочками и, оказавшись в просторной ванной, ошарашенно уставился на потолок, боясь бросить взгляд на запотевшие зеркала.

– Разрешите… – Мимо прошла Наденька, она несла в эмалированном белом кувшине горячую воду.

– Сны… меня особенно интересуют сны, вы же видели сны о женщинах, – сказала Лисовских, уже раскинувшись в ванне.

Колобок, мокрый в своем костюме из шерстяной фланели, не решался даже распустить запонку на воротничке сорочки. Не зная, куда себя девать, переведя глаза с потолка на полочку со всякими дамскими флакончиками, он вяло продолжил повествование, думая лишь о том, что же делать дальше. Бездействуя при такой открытой провокации, он ощущал себя полным идиотом.

– Ну же… пряники пекли… И как вас называли?.. Колобок? Колобок! Ну что ж ты, катись сюда ко мне! Скорее!

Она протянула руки, и он начал судорожно скидывать одежду, путаясь в ней. Лиза-Мария благосклонно улыбалась, склонив голову набок.

От горячей воды и близости ее тела перехватило дух. Шумно хлюпнуло на пол, Лисовских засмеялась, обвивая его под водой руками и ногами, закружилась голова.

– Ты только не влюбляйся в меня, Лизонька, я же Заячковскую беременную бросил, Галину Степановну беспомощную больную с мальчишками ее… Волкову даже, светлая ей память… – сказал Колобок уже в кровати, наматывая ее рыжую прядь себе на палец.

– Ой, влюблюсь, Колобок, я уже влюбилась… а ты покажешь мне, как бросать умеешь, а? – И перекатившись на живот, лежа на нем сверху, кусая за нос: – Ам!

Они увиделись спустя день, в «Павлине». Едва войдя, Колобок направился к столику Лисовских, но она неожиданно резко выставила перед собой руку с длинным мундштуком и отрицательно покачала головой. Колобок, с губами, онемевшими в улыбке, которую он теперь не знал куда девать, пожал плечами, выпил, не закусывая, водки с приятелями и вскоре ушел. Но через какое-то время вернулся. Заглянул, не снимая тренчкот и даже шляпу, выпил еще водки и стал ждать на улице, чтобы проверить, с кем она выйдет. Она появилась в компании двух хихикающих артисток из кабаре – приехал автомобиль, кто сидел внутри, было неясно. Колобка, сделавшего вид, что рассматривает вывешенную у входа в «Павлин» карту вин, она словно не видела.

Колобок стал ежедневно ходить в парк, даже не убеждая себя, что делает это для моциона, а отчаянно надеясь на встречу. Потом пошел на крайнюю меру, и у нужных людей стал осторожно наводить справки о ней. Ему тут же многозначительно порекомендовали забыть этот адрес, что еще более усилило романтический ореол таинственности.

А встретились они две недели спустя. Будто специально она ждала его прямо у его дома.

– Прогуляемся?

– Лиза, что же ты так… я даже скучал.

– Колобок… – засмеялась она, беря его за руку, – я тоже скучала. А ты не по мне скучал, Колобок, а по своему отражению в моих глазах. Но я хочу послушать. Еще. Все с самого начала.

– Как, опять? – а сам подумал: «Почему мне так спокойно и радостно с ней, когда я говорю о себе? О детстве, гимназии, Мане, вечном пере – о такой ерунде!»

Через две недели, лежа в той самой ванне, Колобок вдруг сказал:

– Лизавета, ты бы родила мне ребенка?

– Как Зойка?

– Нет, как ты… я хочу быть с тобой… я никуда не уйду, мой путь погас, мой путь кончается в тебе…

– Иииииии! – засмеялась Лисовских, запрокидывая голову. – Ты просто потрясающе сказал!

– Да, Лиза, в тебе кончается мой путь. И я хочу, чтобы мы были вместе.

– Как муж с женой?

– Почему как…

– Ну, тогда с этой минуты… я атеистка, и церковь нам ни к чему в этом вопросе… отныне мы муж и жена, иди сюда, я окроплю тебя этой святой водой, напитанной любовью.

– Так мне остаться сегодня?

– Конечно, остаться, дурашка!

Вечером пришли гости. Они приходили почти всегда, кроме пятниц. Колобок быстро понял, почему там, сверху, отказывались что-либо говорить о Лисовских. В этот первый для Колобка вечер в ее доме Лиза-Мария, шурша вечерним платьем, обняла его за плечи и вывела, подталкивая, в центр гостиной, под тяжелые взгляды гостей – нескольких мужчин, среди которых выделялся, сияя лысиной, один, в полувоенном френче, блестящих сапогах и, как равнодушно отметил Колобок, с деревянной кобурой. Слова «Это мой муж» не произвели на них никакого впечатления.

Кроме белокурой Наденьки, у мадам Лисовских бывало еще несколько молоденьких красоток. Иногда приглашали куплетистов из «Павлина», всегда много пили, и от этих бестолковых сивушных вечеров у Колобка во рту появлялся гадкий привкус графитного карандаша. Было весело и грубо: гости шумно и много ели, не заботясь о манерах, вставали из-за стола, чтобы пригласить даму на танец, еще не успев отрыгнуть, и отрыгивали, уже приподнимаясь навстречу ей, прикрыв рот тыльной стороной ладони, а дамы смеялись… Разговоры сводились к одному – как бы перебраться в ШТАБ в Харьков, а лучше в Москву, кому повезло в этом, кому нет. Фамилии и имена, впрочем, не назывались. Иногда пели – под настроение шли «Очи черные» и «Калитка», но охотнее всего – похабные куплеты про модистку. Да, его тонкая, аристократическая, с великолепными манерами Лиза-Мария была среди них и смеялась вместе с ними. Колобок спрашивал себя, отчего он здесь, почему не может уйти, тогда как все его существо вопило: вон отсюда, хотя бы на вечер, на ночь, чтобы постоять у моря, в темноте, пропитанной соленой пряной влагой, наконец подумать о своем… И знал наверняка, что, оставшись одна, она точно так же, взмахнув подолом платья, изогнувшись обнаженной спиной, глядя снизу вверх, взявшись за локоть в тренче, жеманно посмеиваясь, пойдет, как одна из этих ее девиц, в одну из одинаковых гостевых комнат, с широкой кроватью, с патефоном и с фикусом в кадке.

Когда веселье затихало и все разбредались по комнатам, Елизавета бессильно опускалась в кресло и говорила: «Боже… суета… суета… расскажи мне, друг мой, расскажи мне что-то хорошее, что-то о себе, о детстве, что я не знаю или позабыла…»

Однажды ждали чьего-то приезда. Глядя на приготовления, Колобок ощущал муторную тревогу, словно колокол безысходности бил у него в груди, отсчитывая время до вечера.

– Почему бы не уйти, Лиза, мы могли бы жить в другом месте… в Киеве, в Ялте… а это все оставь, неужто оно так важно для тебя? Неужто ты не хочешь родить ребенка и забыть все это? Ведь годы берут свое, Лиза…

– Милый, мой бесконечно милый, – она обняла его, чуть повиснув, положила подбородок на плечо, с шутливой гримаской капризного ребенка глядя в глаза, – ну конечно же, хочу! Конечно, хочу! Только сегодня, ах, так тебя прошу… сегодня не будь таким букой, не расстраивай мою атмосферу…

Колобок притянул ее к себе, поцеловал в лоб, ощутил горячую волну, идущую от низа живота к пульсирующей жилке на виске, но Лизавета выскользнула и, шурша платьем, поспешила на кухню, отдавать последние распоряжения.

Приехавший высокий чин был с первой минуты понятен в своей наглости. Уставший с дороги, он быстро захмелел и, откинувшись в кресле, задремал. В какой-то момент из квартиры ретировались, стараясь не шуметь, прочие гости. Долгожданная спокойная тишина майской ночи усыпила сидящего в кресле Колобка. Снилось детство, гран ма снова несла маленького Колобка, завернутого в согретое полотенце, в ванную, а рядом, с приготовленной ночной рубашечкой, семенила фребеличка, которая вдруг сказала густым басом: «Пойдем, потрешь мне спинку…» Колобок открыл глаза. В двух шагах, спиной к нему и лицом к хозяйке дома стоял новый гость. Колобок видел глаза Лизы с расширенными зрачками, раковинки тонких ноздрей подрагивали, что-то неуловимое в линии ее рта… Да нет, хищное в линии изогнутых губ стало очевидным.

– На! – раздеваясь на ходу, бросил гость сидящему на диване адъютанту свою портупею. – На! – Китель неожиданно полетел в Колобка.

Лиза-Мария обернулась на него, держа гостя под руку – изогнувшись, как он и представлял в своих страхах, с голой спиной в глубоком вырезе, с золотой цепочкой с длинной застежкой с тремя камушками на конце, нежно спускающейся между хрупкими острыми лопатками. Уже готовясь исчезнуть в дверном проеме, она, обернувшись, сокрушенно пожала плечами и поджала губы, дескать, очень жаль, но она бессильна.

Отбросив китель куда-то на ломберный столик, Колобок вскочил на ноги, но бежать за ними не стал. Из-за неплотно прикрытой двери доносился звонкий Лизин смех.

Залпом допив оставшуюся в графине водку, Колобок выбежал вон из квартиры, прогрохотал вниз по мраморным ступеням, выскочил на мостовую. Город спал. В прохладном синем небе ярким нездоровым зеленоватым светом светила полная луна. Колобок пошел как обычно к морю, с каждым шагом трезвея и ощущая бессмысленность движения. «Когда стоять на месте равно бегу…» – подумалось ему.

Море не имело смысла, ветер не имел смысла, ночь не имела смысла. «Я один не я уже…» – крутилось в голове.

Вскоре он вернулся в квартиру. Было тихо. Пахло горчицей, специями, вином, в гостиной было пусто. Дверь в ванную была по-прежнему приоткрыта, образуя в полумраке золотистую щель, буквой «г» – как коса. Светящаяся теплым светом, с ароматным паром, с ее смехом и нежным похлюпыванием, с тошнотворным мужским бормотанием смертоносная коса. Жизнь не имела смысла.

Пройдя в кабинет с массивным столом, за которым Лисовских, наверное, ни разу не сидела, и с книгами, которых, наверное, ни разу не касалась, Колобок быстро вынул из брюк ремень, запрыгнув на стол, перекинул через чугунную отопительную трубу над окном и, просунув в петлю голову, затянул покрепче… Последнее, что он видел перед собой – знакомое с детства лицо юной римлянки, так и не донесшей дары девичества к священному источнику, и так жестоко преобразившейся в вакханку…

Нашли его только утром. Выносили тихо, стараясь не предавать происшествие огласке, но город потом еще долго шептался: «Сожрала рыжая Колобка… сожрала-таки…»

Глава I

Самый прекрасный отрезок самого прекрасного времени года – это белый летний вечер, спустя примерно месяц после летнего солнцестояния, когда деревенеет тугая зелень, оплетающая просеки и брошенные огороды, колоски тяжелеют и колются, а сумерки пахнут дождем. В городе небо такими вечерами совершенно белое, стены, кусты, гаражи, деревья – все темное, как коричневато-зеленоватые кружева, наклеенные на матовый молочно-белый фонарь. В такие вечера немного меняется состав воздуха, и молекулы, передающие звук, поворачиваются под каким-то иным углом, так что через форточки слышно прежде всего сверчков – бог весть откуда они берутся в пыльных городских палисадниках, перекрывая своим тихим, почти фантомным журчанием все прочие городские уличные звуки.

Одним таким бальзамическим, как сказали бы англичане, вечером позднего августа мы возвращались с дачи. На въезде в город после трех выходных собралась большая автомобильная тянучка, и я, откинувшись на подголовник, смотрела в небо, налитое, как в пиалу, в сферическое зеркало заднего вида и вполуха слушала, что бубнит радио. Сверчки все равно трещали громче. Хотя мы преимущественно стояли на месте, их трескот – словно эльфические голоса быстро-быстро бормотали «цып-цып-цып-цып-цып» – волнами и брызгами забрасывался в окно. Так бывает, когда мчишься в поезде, таким точно вечером, возвращаешься, и в приоткрытое окно, вихрясь, цепляясь за занавески с логотипом столичного экспресса, залетают эти звуки – отчетливые несколько сверчковых секунд, а потом словно горстью кто-то забрасывает хвойный лесной дух, или луговой вечерний дурман, или болотистую мускусную мшистую сырость.

Я пишу об этом, чтобы читателю стало ясно – этот роковой вечер начинался неплохо. И на протяжении последовавших месяцев его звуки, запахи, ощущения наполняли мое существо последним воспоминанием из прошлой жизни.

Мы едва миновали первые два ангара крупных торговых комплексов, как из-за билбордов, политых сверху тягучим сиропом вечернего солнца, на обочине показался небольшой женский автомобиль с соответствующими опознавательными знаками – взятые в предупреждающий треугольник буква «У» и туфелька на шпильке, а также парой обязательных розовых мохнатых подушек под задним стеклом. Двери автомобиля были открыты, и два человека, неуклюже согнувшись в тесном пространстве, пытались что-то достать с задних пассажирских сидений. Мы ехали в правом ряду (вы знаете, что в тянучках нередко именно крайний правый ряд оказывается быстрее других?) и наблюдали за этой машиной, так как больше наблюдать было не за чем. В какой-то момент из салона неуклюже вывалилась сидевшая на водительском месте полноватая, сильно загоревшая женщина с темными волосами в мелкие кудряшки, в черной майке и слишком короткой джинсовой юбке, и тот, второй, худощавый высокий дядька в широких длинных шортах – как будто сделанных из африканского флага, – подумала я тогда почему-то, – засадил ей кулаком по челюсти, затем коленом ударил в живот, и женщина, ее лицо было повернуто к нам, прямо к нам, закатив глаза, даже, по-моему, и не крикнув, стала оседать на асфальт, и тогда дядька схватил ее за волосы и стал бить дверцей автомобиля по голове. В этот момент мы уже причаливали к обочине. Я, ошеломленная увиденным, была уверена, что вслед за моим мужем остановятся и остальные невольные зрители, все остановятся – да ведь так нельзя! – и разберутся с ублюдком. Пока мой муж делал эти несколько шагов от нашего автомобиля, дядька в шортах куда-то подевался. Муж нагнулся над женщиной, потом поднял голову, ожидая увидеть иных подоспевших, и готов был, наверное, отойти в сторону, пропуская врача. Но не было ни врача, ни «иных подоспевших». Кроме нас, на той обочине не остановился никто, тянучка равнодушно и довольно резво, со скоростью человеческого бега, ехала мимо. И тут, вынырнувший из-за капота дядька в шортах ударил моего мужа по лицу какой-то черной трубой (оказавшейся автомобильным ключом для смены колес) и одним этим ударом, сломав ему нос, свалил его на землю. Не обращая внимания на уползающую в кювет женщину, он нанес моему мужу еще четыре удара, проломив в двух местах череп – уже потом я услышала словосочетание «открытая черепно-мозговая травма» (с которой, в принципе, не живут) – и потом, легко перескочив через отбойник, беспечной трусцой скрылся в кустах, даже не посмотрев в мою сторону.

А я сидела в нашей машине, и сзади, в автокресле, дремал наш ребенок, и вокруг продолжался упоительный жаркий вечер, небо белело, из замусоренных палисадников журчал ручеек сверчковых песен, жизнерадостно бубнило радио, вспыхивала, ритмично клацая, «аварийка», в пластиковой выемке у рычага переключения передач лежал стеклянный шарик с цветами внутри, мой муж собирал эти шарики, и они были у нас повсюду, я сидела там и совершенно не представляла, что мне сейчас делать.

Но, тем не менее, вскоре я уже как-то действовала, куда-то звонила, отвечала на вопросы, как я сейчас уже понимаю, вела себя вполне адекватно и даже, кажется, ни на секунду не теряла ощущения распаренного последачного спокойствия, ностальгического августовского одурманивания, ложащегося на плечи и переносицу запахом разросшегося лопуха, тыкв и отсыревшего плетня (из кустов с обочины). Белый вечер перерос в теплую, безветренную ночь – такую безветренную, что в автомобиле чувствовался запах сигареты, выкуренной рядом на обочине.

* * *

Через три недели меня к нему пустили. С этого, пожалуй, и стоило бы начать. Просто у меня особенные отношения с белыми вечерними небесами, потому я начала все-таки с них. Земной шар оборачивался, внося нас всех в новые сутки, с новыми обстоятельствами, а мне так хотелось, зацепившись за это небо, зависнуть во вчерашнем дне. Был страшный ночной ливень, и утром я смотрела на солнечную колею, сиявшую на мокрой дороге: солнце, как в стихах какого-то поэта, чей томик валялся много лет у нас на даче, в неводе рыжего света тащило эту землю, со мной вместе, и мужем, и каретами «Скорой помощи», прочь куда-то, в какую-то новую ужасную реальность.

– Только не надо плакать, – сказал тогда врач у дверей реанимации. – Если вы будете плакать, то лучше вообще не заходить сюда.

С этих слов моя жизнь остановилась. Перед глазами поплыло, и будто в переносице, по каналам, соединяющим глаза и ноздри, пополз желтовато-зеленоватый влажный налет, как бывает на потрескавшемся кафеле и фаянсе, в старом сыром санузле с протекающими трубами – я еще увижу позже такое в этой больнице. Врач раздосадованно приказал выйти в коридор и успокоиться.

– Так, а о чем говорить? Если не о том, как он нужен мне тут, то о чем тогда? О выборах? О ценах на бензин?

– Это невеселые темы, – отрезал врач.

В реанимацию ведь так просто не пускают. Долго объяснять, как мне удалось получить доступ сюда (когда я думаю об этих печальных приключениях в больничных застенках, снова остро хочется плакать). Еще, забегая вперед: я ненавижу теперь автоматы с кофе. Они напоминают о той блеклой бежевой лестничной клетке с широкой бетонной балюстрадой, по которой почему-то все передвигаются с фальшиво-счастливыми лицами – медперсонал в зеленых пижамах, расхристанные больные в спортивных костюмах: щетинистые, нечесаные, с гипсом и на костылях, а также посетители, сворачивающие пустые кульки – все с каким-то таким рассеянно-беззаботным выражением, как бывает на курортной набережной в начале сезона. Больница – это ведь тоже пансионат в некотором роде… Как же я ненавижу это все, впервые в жизни так однозначно могу выделить это чувство: совершенную, объемную ненависть по отношению к каждой секунде происходящего и к каждой молекуле того, что окружает меня.

– Так, а о чем говорить? – глухо и с неприязнью спрашиваю я.

– Рассказывать, – поправляет врач, продолжая скептически морщиться, наклонив голову набок.

– Про бензин и про выборы не годится же, да?

Ему было лень отвечать, и он кивнул, развернувшись вполоборота – градус поворота его ступней в мою сторону соответствовал интересу к моей персоне и ко всему, с ней связанному.

– Рассказывайте хотя бы сказки. Только голосом ровным, с теплыми уверенными интонациями.

– Сказки?

– Да, – он уже полностью отвернулся от меня и говорил теперь через плечо, – ну, сказки. Вы же помните сказки?

Я успела подумать, что сказки – это неинтересно. И вступила из коридорного полумрака в ярко освещенный аппендикс с двумя огромными высокими кроватями, оплетенными трубками, где не сразу было и различить накрытые простынями человеческие тела. Единственный стул ждал меня возле одной из них.

Не помню слово в слово, что именно я говорила тогда. Но мне хотелось начать с самого главного, с того, что сразу приходит на ум, когда вы сидите, например, в зубоврачебном кресле, и дантист, направляя вам в лицо лампу, говорит:

– Так, а теперь подумайте о чем-то приятном!

Все в этой больничной палате было ужасным. Первое, о чем я подумала, – в этой комнатке без одной стены, обложенной розоватым растрескавшимся кафелем, с широким каменным подоконником, похожим на разделочный стол в мясной лавке, и с широким металлопластиковым окном, вот прямо тут – ушло в иной мир намного больше душ, чем в каком-либо другом месте, где мне доводилось бывать. Очень плохое место. Если можно представить себе самое плохое место и состояние… стабильно тяжелое, да, стабильно тяжелое состояние, – не приведи господи очутиться тут и так… Как же так могло быть? Как же? – зудело в голове и где-то внутри, где недавно была душа, а теперь… Теперь я ощущала, что через мое нутро прошла… ну вроде как водопроводная труба в лохмотьях старой краски, покрытая липким потом ледяного конденсата.

А ведь в это же самое время… вот о чем я думала: прямо сейчас, багряным осенним вечером выходного дня, поезда прибывают на первый, и на второй, и на третий, и на все прочие пути симферопольского вокзала, и море хлюпает, растекаясь по молам и пирсам, растекается, как тонкое чебуречное тесто под скалкой в муке, ложится, как свежая скатерть на столик под старым орехом.

Первый раз мы поехали в Крым десять лет назад. Я смутно представляла себе масштабы полуострова, имея исключительный опыт 24-дневных путевочных сидений в «домиках» на одном месте. Крым казался огромным, разным, с пустынями, тенистыми вечнозелеными джунглями, городами, ресторанами и набережными, и то, что от его восточной части до самой западной можно проехать на машине всего лишь за полдня, показалось самым большим открытием.

Мы тогда не были женаты, и все началось на симферопольском вокзале – как, собственно, начиналось у многих. Он с друзьями, взяв палатки, уехал, как обычно, в Крым на полтора месяца, а я работала первый год в одной скучной конторе, где отпуск мне не светил, но удалось взять отгул на один день, и были какие-то государственные праздники, скорее всего, День независимости, потому что мы объедались арбузами, а арбузы – это у нас август, конечно, так как еще один летний праздник, День Конституции, у нас в июне, а в июне еще нет никаких арбузов.

И вот он (не арбуз) встретил меня на белом, нарядном, залитом солнцем симферопольском вокзале, который, с этими арочками с колоннами и с фонтаном во внутреннем дворике, тоже был будто бы одним из санаторных корпусов. Он загорел до неузнаваемости, расхристанный и беззаботный, выглядел таким бывалым со светлой густой щетиной, сделавшейся уже даже скорее неровной бородкой. Как я поняла, его друзья вообще не хотели, чтобы он ехал тогда за мной, ведь в течение полутора месяцев все остальные многочисленные гости добирались к ним как-то самостоятельно. Он придумал некий повод, чтобы все-таки поехать в Симферополь, и с ним еще отправились две девушки, некрасивые, тоже загоревшие до черноты, в длинных ситцевых юбках и в соломенных шляпах. Еще он купил арбуз, какой-то просто необъятный, исполинский арбуз, и я ехала, обнимая этот арбуз за теплый бок, на заднем сиденье, и мы легонько наваливались друг на друга при поворотах.

Сразу за Симферополем, вырвавшись из пыльного душного провинциального хаоса незнакомых площадей и улиц, мы остановились на обочине и вышли из машины есть арбуз. Со всех сторон простиралась румяная вечерняя степь. И где-то вдали, напомнив мне почему-то своими очертаниями поросший мхом бронепоезд, тянулась горная гряда. Возле дороги находился невысокий каменный заборчик, за которым густо рос пыльно-коричневый бурьян, валялись битые бутылки и бумажки от мороженого. Он сел на этот заборчик, я еще отметила, что у него на ногах немыслимые фиолетовые пластмассовые тапки, самые дешевые, видать, с местного базара. И пока я это думала, он усадил меня к себе на колени, и мы так сидели: потные, пыльные, и капали друг на друга арбузом, и при этом тепло его тела ощущалось мной как совсем иной вид тепла, не имеющий отношения к фактической температуре вокруг нас, и к поту, и к тапкам, и к сладким липким арбузным потекам – такой род тепла, греться от которого хочется вечно, и, познав которое, потом очень трудно представить свою жизнь вообще без него.

И потом, пока мы ехали дальше, я придерживала половину арбуза бедром, а сама, подавшись вперед, легонько массировала его шею и плечи, которые наверняка были сейчас горько-солеными на вкус. Оказалось, что он перепутал время прихода моего поезда и выехал вместе с девицами около семи утра. Невыспавшиеся девицы показались мне тогда такими унылыми…

Пока я сидела, закрыв глаза и привыкая к новым запахам реанимации (острым, приправленным кварцем и озоном, не таким приземисто-густым и глиняно-человеческим, как в остальном здании больницы), из разрозненных спасительных воспоминаний, крутившихся в голове, сложился наркотический коктейль, где присутствовали летняя придорожная пыль, дешевые базарные пляжные тапки, двадцать шагов от домика до пляжа, утренние помятости на сгоревших щеках, вездесущие влажные песчинки в складках на постели и на теле, кислородно-морская прибрежная болтанка в волнах и солнечные блики через дикий виноград сквозь деревянные жалюзи пляжного тента.

– Как ваши дела? – спросила меня медсестра, заглянувшая в наш ярко освещенный аппендикс. Я подумала, что в общем-то достаточно странно услышать тут подобного рода вопрос. Какие же варианты ответа звучали в этой палате?

– Все пучком, – не растерялась я, – так, а что мне говорить ему? Что-то одно и то же повторять?

– Говорите все, как обычно, – удивилась она.

– Но про бензин и про выборы, наверное, не стоит?

– Можно и про это, но вы, главное, не нервничайте. Говорите, что угодно. Только не плакать!

На ее «не плакать» ржавая труба внутри меня, заслоненная было леопардовой крымской тенью, тут же наполнилась, сверкнув свежим ржавым конденсатом. Я отвернулась, уставившись в пол, но противное, с подвыванием, гудение системы, якобы поддерживающей жизнь самого главного для меня человека, такой примитивной с виду, забивало всю мою сущность, подобно корням паразитирующего растения, разрушая на узком огороде моего сознания какие-либо культурные побеги. Но тело уже встало и на негнущихся ногах, с каждым шагом добавляя боли, несло меня прочь от места, где нельзя плакать.

Я ехала домой и плакала за рулем – старательно, изо всех сил, чтобы больше там не хотелось, но становилось очевидно, что впрок не наплачешься. И я думала, что мне бы хотелось больше всего рассказать ему про симферопольский вокзал и про тот арбуз, но он сам вряд ли оценил бы мои сентиментальные воспоминания. Но должно же быть какое-то решение ЭТОЙ проблемы, какой-то такой вполне убедительный способ, сохранив исходные чувства, ЭТО все как-то оформить?

– Запишите свой голос и голос его родных на плеер, сделайте аудиописьма, – объяснял врач. – Доказано, что даже в самой глубокой коме сознание воспринимает многое.

И вечером того же дня, одного из череды уже привычно-кошмарных дней моей жизни, сидя на кровати, где я еще не привыкла спать одна, я сказала вслух, как бы пробуя, примериваясь к звучанию собственного голоса, обращенного к нему, неспособному ответить и возразить:

– Я расскажу тебе сказку. Слушай…

Сказка вторая. Красавица и чудовище

Если, сощурившись, посмотреть на карту Крыма, мы увидим что-то вроде распластанного ромба или морского ската с плавниками-крыльями, врастающего хвостом в подпертый двумя морями плоский степной материк. На голове у ската, являющей собой самое южное черноморское побережье, расположились фантастически живописные места, растиражированные в туристических проспектах, на миллионах любительских снимков и, собственно, ассоциирующиеся с самим словом «Крым». Это и крошечный серый замок, зависший балконом на краю отвесной, страшной, выступающей треугольным мысом скалы, всегда темной в том месте, откуда делали снимок; и два дворца – один серый, каменный, в викторианском стиле с дивной террасой со львами и арабским орнаментом, другой белый, строгий, как и подобает быть царским резиденциям – со внутренним двориком, всегда закрытым, где через кованую ограду можно увидеть мраморные скамейки, на которых беспечно позировали всякие влиятельные лица из прошлого, запечатленные на изображениях из скудной музейной экспозиции. На левом плече у ската уютно дремлет, зарывшись носом в тихую лазоревую гладь, огромный каменный медведь. Чуть поодаль пасутся, бултыхаясь в солнечной ряби, две скалы, воспетые гимнами воспитанников легендарного детского лагеря. А там, выше, на широкой выемке, как бы образующей размах плавника, отмечается скопление приезжающих на джазовые фестивали и гуляющих по чуть опустевшей набережной в бархатный сезон черно-загорелых поэтов-эротоманов, иначе говоря – просто романтиков. Они деловито пьют коньяк местного производства и шныряют потом по опасным и необычайно красивым скалам вулканического происхождения. А на самом теле ската, где-то на почти невидимой, уходящей в плавники шее, посередине, вдали от моря – окруженный минаретами, под старыми черепичными крышами, стоит еще один дворец, и там, на знаменитом мраморном фонтане, в сезон, лежат две розы – белая и красная. На другом плече у ската – огромный приморский промышленный город, известный колонной с чайкой, военными кораблями, подземными бункерами и дельфинарием (где изможденные дворцами, бесконечными ступенями, горной дорогой и солнцем туристы находят хоть какую-то отраду). Все правое крыло у ската – сплошная степь, песок – большой промышленный город с колонной как бы завершает собой каскад классических достопримечательностей. Дальше туда – ввысь и на запад – едут в основном, чтобы лечиться на длинных, покрытых мелкой галькой пляжах с изумительной бирюзовой водой, где сразу за шоссе и железной дорогой тянутся мелкие широкие озера с лечебной грязью. Все остальные места – ближе к скатову хвосту – туристами изведаны мало, и, лишенные гор, дворцов, кипарисов и насыщенных фитонцидами вечнозеленых зарослей, в своем уходящем на километры степном песчаном однообразии, они не вызывают практически никакого интереса, являясь в сознании многих обывателей и не Крымом даже, а каким-то скучным преддверием, где нет никакого смысла задерживаться на пути к южным сокровищам, спрятанным за горной грядой.

Но именно там, на северо-западном побережье, посреди выжженной солнцем пыльно-бурой степи, в далеком от троллейбусной магистрали самом малонаселенном районе Крымского полуострова, на краю невысокого обрыва, будто собранного из горизонтальных пластов-коржей вулканического происхождения, расположился отель «Дива» – неказистое здание, сложенное из бежевого губчатого ракушечника. Пляжа как такового тут не было, и при малейшем волнении купание становилось невозможным, так как торчащие повсюду, словно зубы гигантского чудовища, валуны и камни представляли немалую опасность. Помимо этого обрыва, других гор не имелось, и совершенно не на чем было остановить взгляд – лишь мелкие, плоские, похожие на кочки холмы, поросшие клочьями сухой травы, неровный, словно отломанный берег, высотой метров пять, деревянные столбы с линией электропередач и грунтовая пыльная дорога, исчезающая за одной из кочек. Ближайший магазин находился в десяти километрах отсюда, трасса – в четырех. Про «Диву» почти не знали таксисты и, везя очередного постояльца, часто проскакивали выцветшую на солнце вывеску с дворцом, русалкой, дельфинами и морскими коньками, как-то несуразно пристроившуюся на телеграфном столбе посреди раскаленного безлюдного однообразия на участке между Стерегущим и Межводным, где море, словно мираж, тянется за безжизненными кочками едва различимой бледно-серой полосой.

Однако, несмотря на отсутствие какой-либо общепризнанной туристической привлекательности (а может, как раз и поэтому), постояльцы в «Диве» не переводились. Кое-кто из них был небеден – припаркованные на краю обрыва дорогие машины отливали на фоне моря серебром и глянцем, словно позируя для рекламного снимка. Неспроста ведь в ландшафтах из реклам седанов и паркетных джипов часто нет никаких следов человеческого присутствия – достигнув определенного уровня финансовой состоятельности, вполне может захотеться укатить куда-то в заповедную глушь, и чтобы не было ни души вокруг. Хозяин гостиницы особым радушием не отличался, шашлыков с рапанами не жарил, катаний на квадроциклах, лошадях и дельтапланах не предлагал, постельное белье менял раз в неделю и несколько лет работал сам, без помощников, предоставляя гостям самое главное – чувство дивного покоя, доисторического умиротворения наедине с собой и морем. Количество гостей росло с каждым годом, и после изнурительного наплыва летом 2007-го, когда ни снятая с трассы табличка с дельфинами и русалками, ни повешенное там же «мест нет» не помогли сбавить количество ползущих по узкой дороге автомобилей, хозяин гостинцы решил взять помощницу.

* * *

Белла родилась в пыльном сонном поселке городского типа на юго-востоке Украины, где все говорят по-русски. Там та же степь, те же кочки, только трава чуть выше и зеленее, а земля вдоль дороги, и осадок в банке с водой из-под крана, и пыль на мокрой тряпке буровато-красного цвета. Гуляя по поселковым улицам, толком не разберешь, где кончается территория завода – разнообразные трубы, сходясь, перекидываясь через дорогу, ныряя в густые пыльные заросли и кубические бетонные руины долгостроев, тянутся, толкаясь коленями, обмотанными фольгированным утеплителем, даже за памятником Ленину на площади у горсовета. В центре поселка стояли как-то криво разбросанные три длинные панельные пятиэтажки – в одной на первом этаже был гастроном и винный отдел, переоборудованный со временем в бар с игровыми автоматами, во второй – сберкасса, парикмахерская и галантерейная лавка, а в третьей весь первый этаж занимала библиотека. Именно в этом доме жила Беллочка, и ее фанатичное, редкое в наше время увлечение книгами можно объяснить банальным фактом прямой географической доступности всегда пустынного, прохладного, с тяжелыми занавесками зала, куда ее, лишенную материнской опеки, приводил после школы кто-то из чужих родителей, и где она, коротая часы в ожидании отца с работы, перечитывала все, что предлагал стеллаж с книгами для среднего и старшего школьного возраста. Библиотекарша сперва нехотя, а потом все с большим интересом стала приобщать Беллочку к миру классической литературы и вдруг с недоумением обнаружила, что эта девочка чутко откликается на все глубинные и совершенно взрослые переживания персонажей Достоевского и Толстого и более того – различные томления полового характера в произведениях Ибсена и Уайльда. О чем там речь, библиотекарша и сама толком позабыла, но, извлекая том за томом с разных взрослых полок, задавала девочке наводящие вопросы, продолжая подозревать ее в некотором читательском мошенничестве, она получала всегда исчерпывающие, трактованные с детской непосредственностью ответы, словно воскрешающие тени чего-то давно заученного и забытого под грузом лет.

– Ну что ж, Беллочка, – говорила она, немного хорохорясь и от этого фальшиво, – я так думаю, что «Раковый корпус» читать тебе пока еще рано… – И выжидающе замолкала, оставив руку у книжного корешка.

Девочка реагировала медленно, словно выныривая из книжных глубин, словно не совсем расслышав вопрос – хлопая ресницами и растерянно улыбаясь, отвечала, глядя в глаза и при этом не переставая видеть что-то совсем другое:

– Как вы сказали? Раковый что? Я возьму. Я там в читальном брала «Тропик Рака». Мне понравилось.

Так же сонно, растерянно, неохотно, словно не до конца вынырнув из своего книжного марева, Беллочка ездила поступать в Луганский педагогический вуз и по какому-то нелепому недоразумению, по курьезному недосмотру – не оказалась в числе поступивших. И так же сонно, с отрешенной беспечностью вернулась домой и первым делом наведалась в читальный зал – узнать, не привезли ли чего нового.

За всем этим книжным летаргическим сном, непрекращающимся погружением совсем не оставалось места для тех чудесных, дух захватывающих вещей, сопровождающих переход из детства в девичество и расцвет дальнейшей женственности. Если бы Беллочка не была хороша собой, то данный расклад можно было бы назвать по-настоящему счастливым – ведь так редко случается, чтобы юной девице было до такой степени наплевать на свое лицо, состояние кожи, плоскость живота, гладкость и упругость бедер, укомплектованность туалетной полочки и гардероба. Беллочкина внешность, лишенная тщеславного, прагматичного и смекалистого управляющего элемента в мозгу, какой-то особой извилины, имеющейся у всех красивых женщин, приносила ей с каждым годом все больше страданий.

В 16 лет она вполне сошла бы за заморскую кинодиву – с изумительно гармоничными преувеличениями в нужных местах – бюст был чуть пышнее, чем следовало бы, бедра – чуть округлее, шея и ноги – чуть длиннее, а талия, щиколотки и запястья – неправдоподобно тоньше. И губы, пухлые, почти воспаленные, сложенные в сонную, блуждающую, неуловимую улыбку, а еще миндалевидные глаза янтарного цвета, с четкими, хоть и не подкрашиваемыми никогда ресницами, довершали киношно-распутный образ. Взгляд этих чудных глаз был полон томления и предвкушения перманентного блаженства от осязаемой доступности огромного, как вторая вселенная, мира там внизу, на книжных полках. Словом, большего несоответствия и вообразить нельзя – за порочной, слащавой, кисельно-тягучей неторопливостью движений, в будоражащем чистом румянце на белых, без единого прыщика щеках крылась никакая не ранняя потайная жизнь, а сплошное книжное недоразумение. Конечно, начитавшись всяких «Ям», «Любовников леди Чаттерлей», «Лолит», перелопатив горы современного любовного книжного мусора в цветастых обложках (дающего, кстати, наиболее обширные знания в сфере межполовых отношений), Белла имела какое-то подсознательное чутье, парадоксально обращенное вовне – рядом с ней существа мужского пола ощущали, до дрожи в животе, всю тяжесть пережитых, прочувствованных, понятых ею любовных драм, что добавляло рокового магнетизма, но сама она, в те же 16, несмотря на бесчисленный чужой любовный опыт, оставалась наивной и глупой настолько, что не понимала самых примитивных мужских хитростей. Любовная драма казалась Беллочке чем-то столь же для нее невозможным, как танец на балу с Андреем Болконским.

Так, возвращаясь однажды из школы, в выпускном классе, она стала жертвой и по совместительству возлюбленной местного бандита и хулигана Гошки-Цапа.

Под каким-то феерически неправдоподобным предлогом он заманил ее домой к приятелю, чьи родители были в отъезде, и там, приняв ее скупые, тихие отпирания за продолжение игры – нарвался вдруг на нечто отправившее его в продолжительный ступор, за время которого Белла, чуть всхлипывая, успела подобрать трусики и застегнуть блузку.

– Так ты чо, в натуре, целка, что ли? – задумчиво спросил Гошка-Цап, и потом, вернувшись со стаканом воды, шикнул на нетерпеливо зудящего ширинкой приятеля, что кина не будет и что тому, кто тронет эту, наступит п…ц, от него лично.

Белла наблюдала за всем из угла комнаты с рассеянным и немного скучающим видом, держа в опущенных руках по босоножке.

– Кто, эта? – спросил приятель, собираясь пролезть под выставленной шлагбаумом рукой, не переставая играть с ширинкой и глядя Белле прямо в глаза, – да она же со всеми уже… Ты глянь на ее глаза, ыыыыы, блядюга какая…

И вдруг заскулил и забулькал, заваливаясь куда-то в коридор, держась за живот.

Не зная толком, куда девать руки, Гошка-Цап пошел к Белле, приветливо улыбаясь, вытерев ладони о штаны, тяжело обнял и, дружески стукнув ее лбом в висок, сказал:

– Ты, типа, прости, что так вышло, и то, се, – и потом совсем другим голосом, глядя в дверной проем, – а ну лежааааать, кому сказал, падла б…ть н…й.

Белла улыбнулась и кивнула. На вопрос – хочет ли, чтобы ее проводили, ответила: «нет, не стоит», и в самой постановке фразы ощущалось что-то неоднозначное, бросившее на их расставание тень некоторой туманной незавершенности.

То, как Гошка-Цап стал относиться к Белле, было глубоко неприятно им обоим. Хулигану и начинающему бандиту делалось стыдно от своих чувств, обнаживших какой-то уязвимый нежный пласт в его душевной организации – Гошка-Цап, если бы мог, пел бы ей песни под балконом и возил бы на мотоцикле, осыпая букетами из полевых ромашек и цикория, сдувал бы невесомую бурую пыль из нежных мест у нее за воротником и над ухом. Белла смотрела на него с мудрым состраданием, как жалеют блаженных и убогих, считала его стихийным недоразумением, Шариковым, совсем больным, непригодным для открытой ненависти. От него можно было только удирать и реже попадаться на глаза.

Двух месяцев слежки Гошке-Цапу хватило с лихвой, чтобы убедиться в беспочвенности обвинений своих друзей касательно распутного образа жизни, ведомого Беллой. На таких просто женятся, думал он.

Первое предложение прозвучало спустя год, когда, заманив ее в благоустроенный гараж с телевизором, диваном и торшером, Гошка-Цап пусть силой, но получил то, что причиталось ему, как он считал, по праву, и за столько времени.

– Стой, блин, я только посмотреть хочу, – честно стараясь не сквернословить, пыхтел он, терпя ее укусы на предплечье, наступив коленом на грудь и пытаясь неудобно вывернутой рукой нащупать в чуть теплых и почти сухих многоскладчатых потемках какую-то убедительную перепонку или бог весть что – лишь бы удостовериться, после стольких месяцев терзаний, было ли правдой то, что он себе про нее подумал.

– Б…ь, Беллка, ты что, на приколе… – сказал он, морщась, убирая ее скрюченные пальцы из своих глазниц, – гляди, видишь кулак, я щас двину тебе по морде и будет вырубон, а я ж все равно свое возьму, а мне сейчас просто посмотреть надо…

Белла была готова идти на разговор, любое связно вымолвленное слово действовало на нее убедительно, и, перестав вырываться, почти спокойно сказала:

– Хорошо, смотри.

Не выдержав и тихо матерясь, Гошка-Цап приступил к исследованию, держа в одной руке монтировку, – объект был никак не зафиксирован. Напряженный мыслительный процесс не смог побороть вздыбившиеся побочные эффекты, обусловленные пикантностью ситуации, а также рисуемыми в памяти исключительно в методических целях картинами из фото– и видеопродукции профильного содержания, и в какой-то момент, озверев лицом и не отпуская монтировки, Гошка-Цап переместился таким образом, что видел теперь только ее лицо, а все остальное не столько проверялось, а уже скорее употреблялось другими местами.

– Ой больно-больно-больно! – пищала Белла, и потом, встав с нее, Гошка с радостным мальчишеским интересом поскакал к дверям, грохоча засовом и высовывая в пронзительно яркую солнечную щель свой инструмент – липкий от крови.

Вечером он пришел к ним домой. Беллочкин отец был взволнован, так как дочери нездоровилось, и сперва не хотел пускать гостей на порог, а особенно Гошку-Цапа.

– Батя, отойди, – сказал он, поправляя галстук и протягивая руку с гостинцами – портвейном и букетом в неудобном длинном целлофане. Увидев бледную Беллу с разметавшимися по подушке волосами, в сиротской белой ночнушке – немного растерялся, внизу живота, отзванивая в правую штанину, стало разливаться упругое зудящее тепло, направляемое не липкой серой похотью, как с другими девками, а каким-то святым источником, полным радостной благодати – прямо из подвздошья.

– Ты что, заболела? – спросил он, озираясь, улыбаясь и принюхиваясь.

– Ненавижу тебя… Мерзавец… Убирайся прочь…

– Беллка, б…ь, – неожиданно тяжело задышал Гошка-Цап, чувствуя, что от разложенного убогенького диванчика в белых, истончившихся, пропитавшихся ее потом простынях словно развинчивается торнадо, и воронка смерча начинается там, где выглядывает из-под одеяла персиково-розовая, чуть влажная и липкая от пота ключица с рассыпавшимся черным локоном. Торнадо подхватил его, и Гошка-Цап радостно полетел – руки его превратились в ленты, трепыхающиеся на праздничных флагштоках – прямо туда, в сердцевину вихря.

– Батя, отойди нахер отсюда, – продышал он. Белла хрипло и тихо кричала, прибежали соседи, стали орать про милицию… Одна чуть серая от частой стирки кружевная лямка ночной рубашки съехала, обнажив теплую светлую плоть, с парой родинок, невообразимо низко исчезающих в жаркой пододеяльной тьме.

– Да что вы, б…ь, в самом деле, – сказал он, по-отечески умащиваясь с краю дивана, положив руку сверху на белый покатый холм, образованный ее поджатой ногой, – я же жениться пришел. Понимаете, н…й б…ь? На Беллке вашей пришел жениться, домой к вам пришел, батя, б…ь, а вы рас…лись тут.

Не по-хулигански искренний матримониальный порыв Гошки-Цапа никем оценен не был, и на какое-то время он оставил Беллу в покое, рассудив, что свое, самое главное, он все-таки взял, и щедрый дар последовавшего предложения был бы для них как праздник, а для Гошки – серьезной жертвой. Если жертву не приняли, ему же лучше. Стоя с приятелями на углу дома с баром и игровыми автоматами, прислонившись к пыльному, заваленному на бок мотоциклу, покуривая и поплевывая, он провожал возвращающуюся или идущую куда-то по своим нехитрым делам Беллу с кривой довольной ухмылочкой, сильно сощурившись и заткнув руки в передние карманы джинсов. Приятели почтительно замолкали, как бы завидуя и выражая убежденность в Гошкином чемпионстве, и дружно поворачивали головы вслед за плывущей, совершенно женской фигурой выпускницы, глядящей в даль рассеянным, чуть сонным взглядом.

Ближе к зиме произошла ужасная неприятность – у Беллиного отца обострилось запущенное заболевание, связанное с венами на ноге, сколько-то там этих вен пришлось вырезать, но ходить, даже после затяжного операционного периода, он практически не мог. Пришлось оставить работу в забое, которая приносила достаточно денег, чтобы не волноваться о насущном. Оформление инвалидной пенсии потянуло за собой массу трудностей для плохо управляющегося со старой громоздкой коляской больного человека. Вместо того чтобы вставать и бороться, как советовали врачи, старый шахтер совсем занемог, словно махнув рукой и дав волю всем прочим дремавшим столько лет хворям. То, что вырезали, быстро распространилось вверх по икрам, облепив когда-то мощные, жилистые ноги фиолетово-бордовой бугристой сеткой, и, пробравшись куда-то внутрь, посягнуло на почки, печень и сердце.

Просидев дома несколько месяцев, Беллин отец неожиданно нашел для себя отдушину: необъятную, засасывающую со знакомой, семейной, интенсивностью. Из спичек, картонок, деревяшек и прочего мелкого хлама он стал мастерить дворцы и ветряные мельницы, диковинные корабли, украшенные засохшим мхом, и вавилонские башни, словно сотканные из кружев и покрытые древесным лаком. Испытывая растущую потребность в строительных материалах, кряхтя, он начал потихоньку выбираться на улицу. Пенсии ни на что не хватало, ели одни макароны, и отбирать у дочки последние витамины он не мог, равно как и сворачивать начавшееся строительство. С первой апрельской оттепелью, сильно осунувшийся и постаревший, похожий теперь на морского ветерана – щетинистый, с несмываемой смуглотой, замотанный шарфами крупной вязки, он устроился в солнечном углу поселковой площади, выставив на перевернутые ящики перед инвалидной коляской несколько церквей, ветряных мельниц и маяк на скале. Покупателей не нашлось, но народ живо интересовался, любуясь, и спустя неделю или две на красных «Жигулях» приехал какой-то мужчина, купивший все поделки за половину предложенной цены, но намекнувший, что собирается брать для реализации в городе все, что Беллин отец успеет произвести. Вырученные деньги явно не стоили потраченных усилий, но, по крайней мере, было за что покупать клей, лак, акриловые краски и прочие необходимые вещи.

Гошка-Цап, прогуливаясь по площади, любил подолгу останавливаться возле ящиков с поделками, глумливо интересуясь, как идет торговля. Однажды его родня в селе колола свинью, и Гошка-Цап, поздно вечером, чтобы друзья не увидели, притащил Белле два мешка парного мяса – стоял, молча уставившись в глазок, потом, когда дверь осторожно отворилась, всунул в образовавшуюся щель носок пыльного кроссовка и сказал:

– Пусти, если сама тащить будешь, то надорвешься.

Белла, расхристанная, в наспех надетом спортивном костюме, чуть щурясь, отступила в коридорную тьму, пропуская его на кухню.

Грохнув кульки с мясом на стол, вытирая руки о задние карманы штанов, Гошка-Цап, неспешно осматриваясь и принюхиваясь, заглянул в единственную комнату, где на тревожно знакомом диване, теперь печально преобразившемся, лежала папирусно-желтая сморщенная фигура.

– Зря вы, батя, заартачились тогда, – сказал Гошка-Цап, – сейчас ваша дочка каталась бы как сыр в масле, у меня родители в городе квартиру получили, брат бизнесом занимается, меня в дело берет, а вы… вот что вы имеете, гордые, понимаешь, – сказал он и, почти грациозно состроив всем известный жест, не закрыв за собой дверь, ушел.

Ранним летом тот же мужик на «Жигулях» сказал, что есть дело. В разгар туристического сезона поделки можно продавать на набережной, в Крыму, правда, есть проблема с продавцом и за трансфер туда-обратно, кров и еду. Беллин отец вполне может попробовать себя в новой ипостаси, а там, гляди, и здоровье поправить. Отступать было некуда, потому что брать на реализацию ветряные мельницы и корабли единственный его покупатель в летний сезон отказывался. И ранним прохладно-голубоватым утром, находясь в состоянии подзабытого радостного предвкушения, Беллин отец, бережно упаковав свои поделки, погрузился в пыльный красный грузовой микроавтобус.

Долгожданные известия от него пришли спустя несколько недель, из уст неприятного, сильно загоревшего человека на большой машине. Отыскав Беллу в душном читальном зале, он сказал, чтобы ехала забирать своего папашу – дела там очень плохи, и сам он вернуться не в состоянии. Затем, проводив ничего больше не спрашивающую молодую женщину до дверей ее квартиры, на скорое «спасибо, до свидания», точно как Гошка-Цап, всунул в щель закрывающейся двери носок кроссовки и, посмеиваясь, сказал:

– Да, а деньги?

– Какие деньги?

– Я из города какой крюк сделал, чтобы тебя найти, бензина спалил сколько, что, задаром что ли? Дай хоть стольник.

– У меня нет денег, мне же к отцу ехать…

Узнав, как именно можно уладить ситуацию без денег, Белла полезла в тайник за последними крохами и, выпроводив мужика, стала собираться на юг, в место с праздничным, из детства, названием «Черноморское». Ей смутно представлялось, что там молодые загоревшие люди сидят в полосатых шезлонгах, в море дети играют большим надувным мячом – мальчик в рыжих шортиках и девочка с мультяшным розовым бантом на полголовы, на горизонте плывет пузатый пароход, а в небе, словно оберегая их всех, низко летает белая, улыбающаяся чайка.

Отцу было все время плохо, корабли с мельницами покупали, но деньги шли на погашение его долга за дорогу, еду, место на набережной и жилье, и даже если бы продались все поделки, на изготовление которых уходило помногу дней, вырученной суммы все равно не хватило бы, чтобы покрыть все расходы. Беллу встретили с распростертыми объятиями, отец, обнаруживший новое успокоение в виде холодного пива, которым его бесплатно снабжали из облепленной осами палатки рядом, был рассеянно приветлив, причмокивал, вытирая собирающуюся в уголках рта белую накипь, настойчиво осведомляясь у дочки «как тебе море?», и был, кажется, окончательно не в себе. Белле предложили помощь в организации транспортировки отца обратно домой, но ей самой придется остаться отрабатывать долг, причем с хорошей работой в Черноморском в начале июля большая напряженка, так как все места в барах, дискотеках и пляжных палатках уже давно заняты, а отпускать ее за пределы района, в более оживленную Евпаторию и сотрясающуюся от кислотных ритмов фестивальную Поповку, увы, нельзя. Усадив отца в обтянутый серым брезентом кузов бортовой «Газели», шатаясь от жары и усталости, Белла пошла со своими кредиторами решать вопрос об устройстве на стройку, в пяти километрах от поселка, когда мимо них, поднимая мелкий гравий и пыль, проехала зеленая «Нива-патриот», и один из кредиторов, лихо засвистев, стал размахивать руками, аж подпрыгивая. Машина остановилась, чуть сдала назад и оттуда вышел, подволакивая ногу, страшный большой человек в камуфляжных штанах и тельняшке, весь какой-то перекошенный, распатланный, с почти закрытым глазом и синеватым, опухшим, как вареник, ртом, скрывавшим ряд желтоватых редких зубов с белесыми деснами. Не ощущаемая им слюна скапливалась, стекая по омертвевшей щеке, и мужчина механическим жестом, но слишком редко промокал ее белой тряпочкой. Руль он держал двумя пальцами, как клешней – остальные были неестественно вывернуты под ладонь и вверх к запястью.

– Димон, ты же искал девку себе в гостиницу? И не нашел же, да? Потому что не там искал, – сказал кредитор, хватая Беллу за локоть и чуть подталкивая вперед, – а я ж тебе денег должен, да, Димон? Так давай вот что – давай ты бери ее себе на лето, сколько там осталось, она вся твоя, смотри, другой такой не будет никогда, а мне долг спишем? Да, лады?

Страшный человек окинул Беллу беглым взглядом и что-то пробубнил. Кредиторы, хлопнув ее по попе, подтолкнули к машине, помахали, криво улыбаясь, и быстро ушли в обратном направлении, по пустынной широкой дороге из бугристого асфальта, припорошенного белой ракушняковой пылью.

В отличие от скованного солнцем, пахнущего бензином, душного до головокружения Черноморского, с жирными водянистыми миражами на дорогах, с чахлой зеленью и облупленными желтыми домами, тоже, кажется, излучающими жар, в «Диве» было намного комфортнее.

Дядя Дима, как называла хозяина Белла, оказался на удивление тактичным и обходительным, выставив всего два ультимативных требования – покидать территорию «Дивы», даже в магазин или на трассу, ей запрещено, и подниматься в хозяйскую квартиру, устроенную в комнатах на предпоследнем этаже, слева, с отдельным входом – тоже. Он говорил, гавкая и чуть захлебываясь, морща лоб; слушая его, Белла в первые дни не знала, куда смотреть, ведь отводить взгляд было неприлично, но само его лицо не имело ни одной нейтральной области, остановившись взглядом на которой, можно было бы думать лишь о теме разговора, не съезжая с кровожадным человеческим любопытством по глубоким бороздам в синюшные мешочки кожи в крупных порах.

Лишенная своего привычного книжного жизненного топлива, Белла ощущала себя в состоянии прожившего жизнь человека, – словно у ее ног стоит здоровенная кадка с тем, что было, и оттуда можно черпать все эти вешние воды, темные аллеи, современные украиноязычные Солодки Даруси, Сорокинские гармоничные бреды, и точно знать, что они никогда в кадке не кончатся и каждое новое переживание – будь то тревожная морская серость с пронзительно яркой закатной полосой, нервно расчеркнувшей горизонт, или отбившийся тупым невнятным узнаванием взгляд женатого постояльца, отсчитывающего деньги – неизменно найдет свою, прочтенную, пережитую, понятную ложку тягучего книжного прошлого. Здесь, в изысканно-аскетичном пейзаже, где беспрестанно дул жесткий, соленый ветер, ей было хорошо. Наверное, все люди, задержавшиеся тут, использовали скупой степной фон как холст для своих собственных мыслей, радуясь отнюдь не природному великолепию, распростертому со всех сторон, а ее фантастически деликатной ненавязчивости.

Работником Белла была неторопливым, но старательным, а так как в этом месте никто никуда не спешил, дядя Дима оставался ею доволен, если так можно характеризовать отсутствие каких-либо претензий с его стороны. Ему было трудно разговаривать, и говорил он мало, в основном начинал что-то делать, что Белла должна была подхватить и продолжить. Он совсем не пил, и винный выбор у него был довольно скудным, так что любители посидеть ночью с видом на море, закутавшись в пледы, употребляя при этом чудесные крымские хересы и мадеры, должны были ехать аж в Межводное. И потом, уютно прорезая стрекочущую ночную тишину похрустыванием гравия под колесами, ловя фарами мелких бабочек и мошек, они возвращались, и рабочий день подходил к концу.

– Этот Крым, наверное, и есть самый настоящий крымский Крым, а не вся эта шумиха, что там… – сказал как-то один из новых постояльцев, прохаживаясь по пыльной тропке вдоль обрыва.

– Здесь море настоящее, здесь все – море, – неожиданно отозвался хромающий мимо дядя Дима, и Белла вздохнула с облегчением, потому что у него, видать, было хорошее настроение.

Море бывало иногда чудесным. Если не приносило остро пахнущие мотки мягких водорослей, какую-то длинную зеленую «лапшу» и куски мутного целлофана, то вода, особенно в августе, делалась карамельно-тягучей, у губчатого, как пемза, слоями обрывающегося берега была теплее воздуха, обволакивала тело, плавно затекала под купальник. Когда Белла ложилась животом на каменистое дно и открывала рот, она чувствовала подбородком желейную пленку, которая движением челюсти продавливалась, чуть оседая на скулах, лопалась, заполняя медленной соленой водой пространство под языком и за деснами. Потом, когда она переворачивалась, той же пленкой вода отделяла кожу лба и корни волос, облизнув виски и брови, тяжелея там каплями, а нос со скулами уже грелись острым радиоактивным солнечным жаром.

В последнюю летнюю неделю, когда утром над морем стояла рыжевато-молочная дымка, а в полдень приходил густой зной, когда в Ялте, Мисхоре, Коктебеле, Профессорском Уголке, Утесе и прочих местах было не протолкнуться, из каждого угла пахло шашлыками и орало караоке, в тихий приморский отель приехал пыльный «Форд-Скорпио», примерно двадцатилетнего возраста, с синеватыми тонированными стеклами и поцарапанным крылом. Увидев машину, Белла споткнулась, потеряла шлепанцу, схватилась за дверной косяк, медленно убирая со лба закурчавившуюся от ветра и соли черную прядь.

– Нашел! Ой ты ж е-мое, нашел же ж! – гогоча, сказал Гошка-Цап, по-отечески раскидывая руки, чуть вприсядку ковыляя к ней.

– Вы посмотрите, какая тут голимая дыра, бляяя, я фигею, – сияя, он осматривался по сторонам и сплевывал.

Из машины, как из волшебного чемодана, вылезло несметное количество народу, в глазах рябило – одинаковые, знакомые по родному поселку стриженные под насадку коренастые парни с татуировками, в шортах, с белыми ногами и загоревшими торсами в цепях, несколько девок, одетых во что-то не по-летнему длинное и темное. Одна из них, увязая шпильками в сухой охристой земле, подошла к Гошке-Цапу, повиснув у него на плече, чуть покусывая за ухо, прошептала что-то, с нехорошей улыбкой косясь на Беллу. Гошка усмехнулся и коротко кивнул, девка закатила густо накрашенные глаза, слюнявя палец, хихикнула. Вместе со второй девкой они встали, обнявшись за талии, прогнувшись с пьяной истомой. Парень в шортах, задев локтем и толкнув Беллу в дверном проходе, пошел разбираться с поселением.

В столовой они вели себя, естественно, шумно. Из того, что было в меню, взяли только овощной салат, потирая руки и гогоча, выставили четыре бутылки водки, на скатерть высыпали привезенный с собой кулек вареных креветок, соленый арахис и несколько пачек сухариков.

– Белка, б…, выключи этого мудака поющего, девчонки, сгоняйте кто-то в машину, принесите диск с нормальной музыкой, – сказал Гошка-Цап, восхищенно морщась от водки и перца в морковке по-корейски.

Дядя Дима бросил на Беллу тяжелый взгляд.

Она выключила музыку.

– Это твои знакомые?

– А я ее драл, – словно читая мысли хозяина, пьяно декламировал Гошка-Цап, закинув худые белые ноги в шлепках на стоящий за соседним столиком стул, – да что там, я жениться на ней хотел, а она, сука дурная, гордая, кни-и-и-жки читает, в библ… бля… библилятеку б… ходит н…й, думала принца б… встретить, конечно, мы же со шпаной, с пацанами, да, нормальными нашими, не обща-а-аемся.

Белла молча взяла диск, загремела клубная наркоманская кислотная трещотка.

– Так вот и сиди, коза ты дурная, в этой своей дыре, убирай сцаки и рыги за такими, как мы, которые сюда на море как нормальные люди отдыхать приезжают… Что я, не знаю, что ли, что тебя продали за долги твоего папаши-мудня этому уроду каличному у-у-у б…, какой же ты страшный в натуре…

Дядя Дима, забыв вытереть слюну, сделал уверенный шаг в их сторону, Гошка-Цап, пьяно и беспомощно улыбаясь, поднял руки, откидываясь на спинку стула – все, все, все, папаша, это я сгоряча, это я за Белочку нашу распереживался!..

Выпив всю водку, что была на столе, компания отправилась купаться. Спускаться в море им было тяжело, передвигаться по рельефному, в провалах и водорослях дну – почти невозможно. Не в силах больше ржать и орать, они умиротворенно попадали у самого берега, лениво брызгая друг на друга и тихо бессвязно матерясь.

– А ты давай, дери ее, козу дурную, не жалей, папаша, – чуть повиснув на хозяине, сказал Гошка-Цап, проходя в снятый для всей компании «люкс», – мне не жалко, у меня сейчас такие бабы есть, такие бабы… что хочешь, для меня сделают, аж пищат… а я ж, дурак, жениться на этой хотел…

Ночью они проснулись, неприятно удивленные некурортной тишиной, выползли на улицу. У входа горел единственный фонарь, тускло освещая стоянку и угол стола на террасе. Огромные синеватые звезды, как груши, висели пугающе рядом, там, метрах в двадцати от берега, над морем, которое расходилось тонкой серебристой рябью от берега в страшный черный провал. Освещенными оставались два или три окна, положившие желтоватые тусклые прямоугольники на посыпанную гравием дорожку и на некошеную сухую траву со стеблями голубого цикория.

– Й… же ж вашу б… мать н…й, – громко и с тоской сказал Гошка-Цап, – что же это занах…й море такое б…, за что мы, спрашивается, нормальные пацаны, башляем сегодня столько денег н… б…, а? Не, ну мы приехали, на море, да, как нормальные люди, а тут же просто п…ц какой-то.

Он говорил медленно, так что паузы были заполнены нежным стрекотанием каких-то ночных степных насекомых, с едва слышным шелестом бились о лампочку мотыльки.

– И в баре никого… – послышалось из-за дома.

– Э-э-эй! Суки! Открывайте! Дайте парням выпить, в самом деле!

Скоро к ним вышла, шаркая, большая перекособоченная тень (горбун из Нотр-Дама! – сказал кто-то наиболее просвещенный из их компании).

– Батя, дай нам просто водки, садись с нами, если хочешь, – примирительно сказал Гошка-Цап.

Дядя Дима молча вынес им четыре бутылки и, подволакивая ногу, размахивая выкрученными, сложенными как клешни руками, ушел обратно к себе.

Гнетущую тоску не оправдавшего их надежды черноморского побережья компания разбавила как смогла – к обрыву подогнали машину, врубили музыку и в лучах дальнего света пытались танцевать. Кто-то не поленился, натаскал сухой травы и веток, устроили костер, потом разделись догола, сунулись купаться, но внизу свет фар лишь обозначал на черной смолистой глади моря светлую продолговатую кляксу, – метрах в десяти от берега. Подбадривая друг друга воплями и смехом, поплыли, и Белла, вслушиваясь за окном в их перекрикивания и плеск, думала, что было бы так хорошо, если бы Гошка-Цап утонул. Костер быстро погас, на краю обрыва их силуэты были едва различимы – две пары, не стесняясь друг друга, по-звериному стали сношаться, музыка кончилась, и сквозь стрекот и шелест травы слышалось влажное постукивание бедер о ягодицы, перетекающее в этой совсем сентябрьской, прохладной, степной тишине в равномерный, почти незаметный плеск волн внизу. Кто-то, оставшийся без пары, мочился прямо под окнами, задрав подбородок и глядя на звезды.

Видать, протрезвев немного, решили ехать в город, откуда вернулись лишь под утро, в рыжевато-розовом шелковистом тумане, с не успевшим высохнуть конденсатом на заднем стекле и зеркалах.

Вокруг кострища валялась пластиковая посуда с остатками красного жира от морковки по-корейски, вывернутые серебристой изнанкой порванные пачки от сухариков и чипсов, много битого стекла. Будто специально там брошенные, на самом видном месте у спуска к морю, валялись использованные презервативы.

Компания проснулась после обеда, кто-то один спустился и тихо попросил бутылку водки и чего-то закусить. Была только вермишель быстрого приготовления, которую они у себя наверху сгрызли всухомятку. Ближе к вечеру пошли покупаться, снова поставив машину у обрыва и врубив кислотную клубную музыку. Потом, оставив в номере клубок из грязных простыней на полу, уехали, заплатив строго по счету, зачем-то протяжно бибикая почти до самой трассы.

Первое октября пришлось на понедельник, а в воскресенье утром «Диву» покинули последние постояльцы. Тепло от солнца было каким-то молочным, обволакивающим, дающим силы и радость. Уже часа в четыре море, небо, легкие редкие облака на горизонте, дом, сухая трава и кочки, тропинка вдоль берега становились одного оттенка, чуть красноватого, спокойного. Белла садилась за один из столиков на террасе и читала книжки. Дядя Дима записал ее в библиотеку в Черноморском и раз в неделю, когда ездил за продуктами – привозил и книги. Низкое солнце золотило ее выбившиеся из хвоста волоски, шею, скулу и кисть руки с тонкими длинными пальцами, которые она подносила к лицу, зачитавшись, иногда почти покусывая. Когда она вставала и уходила за чем-то, забывая книги на столике, на тот же стул садился дядя Дима, смотрел на море с того же угла, что смотрела она, брал книгу, читал несколько предложений, листал, аккуратно клал на место и уходил.

– Ты можешь ехать, – сказал он однажды, – ты никому больше ничего не должна, спасибо.

Белла как-то невнятно отказалась.

– Но я не буду тебе много платить, все равно ничего не заработаешь.

Она пожала плечами и продолжила чтение. Дядя Дима попытался изобразить раздражение, даже хлопнул дверью на кухню, но, едва убедившись, что тут точно никто его не видит, чуть прихлопнул клешнями, страшно и непривычно улыбаясь – этот вид гримасы появлялся на его лице нечасто, и борозды со складками сложились в какую-то новую комбинацию, чуть щекоча кожу лица.

В начале октября к дяде Диме приехала Оксана Михайловна, врач-невропатолог.

Раньше она работала в Черноморской лечебнице, потом перевелась в ужасно закрытый и дорогой санаторий где-то в Форосе. Она приезжала к своему любимому пациенту уже много лет, занималась им еще до появления «Дивы», настояла на переезде из большого русского города сюда, в Крым, помогала со связями и документами.

В этот год ее привез уже большой черный джип, а сама она, сухая, с резковатым лицом, походила больше на банкиршу – с незнакомой короткой черной стрижкой, грамотным макияжем, в светлом приталенном пиджаке и белых джинсах.

– В следующий раз на яхте под парусами и с шампанским приплывешь? – крикнул дядя Дима, быстро ковыляя с крыльца.

– Да что уж там мелочиться… на самолете. Места у тебя тут много… – она раскинула руки и, чуть отшатнувшись назад, аккуратно обняла его.

– А ручка-то… – сказала она, профессионально и шустро схватив его за предплечье, – ручка-то плохо совсем, да? Ты упражнения делаешь? А? Ты почему ко мне летом не приехал, ведь была возможность тебя принять? Ну?

– Ай… – дядя Дима попытался выровняться и не хромать; неловко, почти не касаясь, обняв ее, повел к дому, – толку от этих твоих упражнений… отнимается она…

– Что с машиной? – оглянувшись, спросила Оксана Михайловна.

– Пустяки, не справился с управлением раз, нашло что-то…

– Ты понимаешь, что тебе в таком случае остался от силы год, процесс набирает обороты, понимаешь?

– Тихо ты… – нахмурился, как мог, дядя Дима, кивнув в сторону коридора, где еще слышны были Беллины шаги и позвякивание подноса с чашками.

Доктор довольно улыбалась.

– Такая красивая девушка… – и потом, после паузы, когда дядя Дима уже положил на стол ворох бумажек и медицинской документации, – так, а кто она, собственно говоря?

– Помощница вроде… у нее отец сильно болен, деньги нужны…

– Сейчас, наверное, не очень много клиентов уже…

– На что ты намекаешь?

Оксана Михайловна, опытный врач, не могла не заметить, что даже во время этого короткого обмена репликами некоторые борозды на его лице словно смягчились, проявились глаза – до того белые и студенистые, будто накрытые пеленой.

– Ты прав… эти все упражнения до одного места… можно я закурю?

Он пожал плечами и подвинул ей пепельницу.

– Через четыре-пять месяцев, в марте где-то, тебя сильно схватит, сразу в разных местах. Что вторая нога? Тоже ведь, да?

– Ну, немного… не знаю…

– Покрутит шею, ее уже скрутило, но будет хуже, обе руки, грудь, то есть тебя, грубо говоря, парализует, и ты не сможешь дышать. Потом кровоизлияния, одно за другим… Этот процесс начался еще пару лет назад, я не хотела тебе говорить, потому что главное в нашем деле знаешь что? Надежда. А ты настолько апатичен, настолько разленился, что один хрен, прости меня, Дима, говорить тебе о чем-то или нет.

Они молчали, за окном сгущались сумерки, и ветер бил куском жести, оторвавшимся в одном месте с крыши.

– Но есть одно-единственное средство.

Она снова замолчала, проводив его унылый взгляд, и уставилась в окно.

– Тебя может спасти женщина, Дима. Женщина, понимаешь меня?

– Что-то ты перемудрила со своими методиками новомодными…

– А вот и нет. Любовь лечит. Лечит все, а особенно такую штуку, как у тебя. Женщина, – и многозначительно посмотрела на завешенный бамбуковой шторкой дверной проем, в котором несколько минут назад проплыла Беллина тень.

Оксана Михайловна ехала обратно в молчании и тишине, попросила водителя выключить радио, сбросила несколько телефонных звонков. За окнами стояла равномерная бархатная тьма, желтый свет фар стелился по сероватому, бугристому асфальту с вытертой разметочной полосой, задевая скрученные сухие стебли вдоль дороги. Даже с закрытыми окнами остро пахло морем. Казалось, что машина стоит на месте, а под ними просто крутится барабан, с радиусом равным длине света фар.

Жизнь крепкого, сильного молодого мужчины виделась ей в эти минуты хрупким, начавшим вянуть цветком с сочными, чуть завитыми на концах розовыми лепестками, которые падали, месяц за месяцем, а оставшиеся уже самые маленькие, тонкие, сыпались вот уже неделя за неделей.

Сперва ей показалось, что кто-то из массажисток, обученных чайным церемониям и стриптизу, матерых профессионалок, имевших дело с 70-летними государственными мужами, сможет как-то помочь дяде Диме, но вянущий цветок жадно требовал искренности – основного компонента в механическом обрамлении прочих процедур. И как тут быть, Оксана Михайловна не знала, мысленно готовясь к очередному внеурочному визиту через пару месяцев.

Ноябрьский Крым наиболее печален, особенно в северо-западной части. Несколько недель, почти не переставая, шли дожди. Дорогу размыло, были перебои со светом. Ели раз в день – жареную на сале картошку и квашеную капусту, из запасов. Топливо для дизельного генератора экономили и вечером зажигали керосиновую лампу. Белла читала, а дядя Дима делал вид, что ведет какие-то бухгалтерские записи, сидя напротив, украдкой, как ему казалось, незаметным боковым зрением глядя на ее лицо, пытаясь понять, каким графическим или буквенным образом можно было бы передать свежесть, гладкость, мягкость кожи с нежным румянцем щек и шеи, как можно было бы описать и увековечить аккуратное, естественное и прекрасное, как падение капли, лепестка, созревшей ягоды – движение гортани, когда, неслышно пригубив, она возвращает на стол чашку с горячим чаем. Они сидели так, с утра до вечера, наверное, месяц, все время вместе, и бывало, за день обменивались лишь парой слов. За окнами бушевало море, бился о подоконник мелкий холодный дождь, ветер трепал кусок жести и стучал досками. Она молча приносила ему обед и ужин, молча принимала из его шелушащихся отечных клешней чашку с новым горячим чаем и не говорила, что не стоит, что она сама, не жалела его, как, наверное, не жалеют оживших в сказке коряг и бородавчатую меланхоличную болотную нечисть, воспринимая частью общего сказочного, неожиданно пришедшегося ей по душе антуража.

Однажды вечером, сквозь шум волн и завывание ветра, они отчетливо услышали шум автомобильного мотора, характерный треск ручного тормоза и как хлопнула дверь. За окном, рисуя дальним светом пунктиры дождя, стоял темно-бордовый автомобиль.

Гошка-Цап был один, трезвый и подавленный. Заходить в дом не стал, ловя Беллу за промокшее плечо, с надрывом в голосе говорил, что не может без нее, что чуть было снова не женился, что был эти месяцы в столице и что сейчас там тоже живет, но ночами не спит: «в груди у меня, во…» – говорил, шлепая по телу мокрой рубашкой.

– Ты одна моя, Белка, пойми, я, может, был как-то не так с тобой… то, се… но я же простой пацан, пойми меня, Белка, ну не могу я без тебя…

Она стояла, не дергаясь, зная, что тогда будет хуже.

– А что ты тут делаешь? Почему этот не отпускает тебя, а? Я же все узнавал, по ходу, я же все знаю, Белка! Ты можешь ехать! Что ты забыла в этой дыре? Да сейчас я разнесу все к й…ой матери, щас звоню пацанам, и они бензином н…й все обольют и дела… я же не дам тебя в обиду… – Он попытался протиснуться к двери, но Белла неожиданно подвинулась к нему, перекрыв дорогу:

– Езжай домой, Гошка, мне тут хорошо, я сама осталась.

– Но зачем?! – орал он, шагнув с крыльца назад, чуть наклоняясь, истерически поднося руки к лицу. Дождь хлестал его, подхваченный порывами ветра, обрушивался, как струи взбесившегося газонного шланга, окатывая с ног до головы.

– Что ты тут забыла?! Как ты можешь тут находиться? Ты посмотри… ты оглянись, где ты живешь, Белка! – Он мял руками воздух, словно пригоршни порченого сырья. – Да я же к тебе приехал, ты, дура, коза ты, я восемьсот верст отмахал сам за рулем без остановок, чтобы забрать тебя! Да я щас урою этого урода, раз он так запугал тебя, урою н…й!

Дядя Дима наблюдал за ними со второго этажа, глядя в щель между шторами. Молодой человек, чуть не падая от отчаяния, тяжело залез в машину, резко сдал назад, потом вперед, развернулся и с ревом уехал, быстро исчезнув в дождливой мгле.

Спустя несколько вечеров они, как всегда, сидели в гостиной за керосиновой лампой. К автомобильному аккумулятору подключили старую магнитолу и слушали радио «Проминь», где после интервью с орнитологами-полярниками уже минут 15 передавали джаз. Белла перечитывала «Войну и мир» и неожиданно спросила:

– А вы приблизительно хоть представляете, как танцевали мазурку?

Дядя Дима от неожиданности встал. Мазурку танцевать он, конечно, не умел, но сам вопрос, словно пробив деревянные ящики его новой, полной ограничений жизни, ее голос поверг его в то естественное и прекрасное состояние, когда уместно задавать подобного рода вопросы.

– Я не уверен…

Белла тоже встала, глядя на него так, будто перед ней был не совсем он:

– Такая музыка чудесная, можно, я попробую?

– Со мной? Мазурку?

– Да, да, что-то вроде, – она накинула на плечи шарф, в который куталась последнее время, стала к дяде Диме вполоборота, приподняла руку, он догадался, осторожно взял своей клешней. Музыка была легкой, приятной, хотя к мазурке не имела никакого отношения. Белла несколько раз легко, ненарочито коснулась его всем телом, и была теплой, мягкой, как то сентябрьское послеобеденное тепло, а дыба внутри его тела, словно смазанная маслом, легко отщелкнула несколько витков назад.

Когда установилась ясная, хотя и очень ветреная погода, они стали гулять: далеко-далеко, вдоль берега, и за много километров пути им встречались только чайки, а пейзаж был неизменно гладким, срывающимся обрывом к серому морю с низким алым солнцем, садящимся непривычно сбоку, совсем не там, где летом. У Беллы не было теплой одежды, и дядя Дима давал ей свои камуфляжные брюки, пахнущий мускатным орехом и драгоценным сибирским деревом свитер, рыболовецкую брезентовую ветровку с большим капюшоном, резиновые сапоги, в которые она подкладывала скрученные носки. Когда шли обратно и ветер дул им в лицо, Белла бралась обеими руками за его локоть, прижималась к плечу.

Однажды дядя Дима поехал в город за продуктами. Беллу он не звал, и она какое-то время слонялась одна по ставшему вдруг таким большим и незнакомым дому, слушала ветер, заходила в комнаты, поправляя подушки и одинаковые покрывала. Потом оказалась перед внутренней дверью в его квартиру – оббитая дерматином, эта дверь, в торце коридора, находилась на небольшом возвышении и была как бы в стороне от остальных дверей, и Белле никогда раньше не приходило в голову зайти туда, особенно в свете четкого и однозначного запрета хозяина. Подумав, что это было в разгар сезона, когда имелись все основания не доверять ей, и что там вполне могут быть книги, и что там, скорее всего, закрыто, Белла опустила ручку, чуть потянула на себя, и с легким щелчком дверь поддалась.

В крошечной прихожей были совсем другие, блеклые советские обои, тут и пахло иначе. На полу валялись какие-то куртки, вперемешку с обувью. Некоторые ботинки были почти новыми и заметно меньше тех, более поношенных, которые иногда надевал дядя Дима. Сперва Белла прибрала все это, развесив по вешалкам в обклеенном потрепанными обоями встроенном шкафу, распихав по полкам. В комнате все стены были облеплены фотографиями, преимуществено армейскими. Пейзажи были какие-то афганские, с барханами и горами, ребята на бэтээрах, правда, выглядели чуть современнее, да и печать была цветной, новой. Было много снимков ребенка, скорее всего мальчика, и женщины, его мамы. Местами они были втроем или вдвоем – молодой мужчина, почти еще юноша, сероглазый, с высоким лбом, казался смутно знакомым. Было много фотографий той женщины – она выглядела довольно просто, с волевым неулыбчивым лицом, светлыми прямыми волосами до плеч. Была свадебная фотография с позолоченной в углу датой – ‘95-й год.

Посередине комнаты, возле незастланного, с несвежим бельем, дивана стоял стол. Белла сложила стопкой немытые тарелки с окаменелостями и присохлостями, обрадовалась, обнаружив пропавшую месяц назад чашку из чайного сервиза, сгребла в ладонь и выбросила в окно крошки. Колючий морской ветер моментально обжег лицо и руки, в свете электрической лампочки еще душистее запахло соленой водорослевой свежестью. Кроме посуды, на столе валялись какие-то письма, несколько пластиковых альбомов с фотографиями, сильно потрепанных от частого просмотра. Там были преимущественно те же женщина и ребенок. Снимали плохой камерой, вроде «мыльницы», лица вблизи получались белыми и размытыми, как блины, с красными глазами. На месте одной из фотографий в пластиковый кармашек было вложено письмо, написанное на листочке в клетку.

На полке с книгами (они теперь уже и не так интересовали Беллу) стояли какие-то кубки, лежали медали и грамоты. Там же она обнаружила резную деревянную шкатулку с документами.

Дмитрий Юхно родился в Воронеже всего-то в семьдесят пятом, ему был тридцать один год. Учился он почему-то в краевой школе аж на Дальнем Востоке, о чем говорили выпускные документы. И на стене висело несколько северных пейзажей – далекие горы, лишайники, какие-то люди в тулупах на фоне заснеженных пятиэтажек. Трудно было угадать, какой именно из этих молодых, плечистых, здоровых людей – он сам.

Жену звали Валя, и дядя Дима хранил все ее письма, где она простым языком, крупными, с наклоном буквами писала что-то о своей жизни, как большой твердый горох неуклюже роняя то тут, то там признания в любви.

В 1995 году у них родился сын, Мишенька. Наверное, Вале было тяжело, потому что нашлось ее письмо, не отправленное кому-то, где такими же большими, уверенными буквами она писала, что хочет наложить на себя руки.

Мишенькины фотографии, что характерно, были примерно до трехлетнего возраста.

В девяносто седьмом году дядя Дима попал на войну, про эту часть его жизни письменных свидетельств почти не было – только грамоты, медали и потом там, в жарких горных долинах, с ним и случилось то самое страшное, из-за чего, все теми же отрывчатыми короткими фразами, Валентина писала ему, в госпиталь, в Москву: «…доктор мне сказал, что с твоим лицом лучше не будет никогда. И никакая операция не поможет. Что ты инвалид на всю жизнь. Мише нужен здоровый и сильный папа. Я молодая еще женщина. У тебя раньше была беспричинная злость. Сейчас будет совсем невыносимо. Мы уезжаем далеко. Адрес не ищи. Так будет лучше для всех нас, особенно для Миши».

Был ворох медицинской документации – тонкие, с осыпающимся грифелем полосы кардиограмм, похожие на буклеты, многостраничные расшифровки магнитно-резонансных томографий, там же нашелся его паспорт, российский, со штампом о разводе.

Была пожелтевшая от времени вырезка из газеты, с обведенным синей ручкой объявлением – женщина тридцати лет, есть сын, жилья нет, познакомится для создания семьи с инвалидом. Познакомились ли они, было неясным – ни одной фотографии после девяносто седьмого года найти не удалось. Было письмо от его родителей, они поздравляли с двухтысячным годом и скупо просили прощения за что-то, мотивируя той же фразой, что «так будет лучше для всех».

«Наверное, он хотел приехать, навестить их…» – подумала Белла, и в этот момент распахнулась вторая, уличная дверь. Первое, что попалось дяде Диме под руки – стоящая на диване шкатулка с документами, – он швырнул ею в окно, выбив стекло. Холодный ветер ворвался в комнату, зашатав лампочку под потолком так, что на стенах заплясали тревожные тени. Потом двумя огромными шагами подскочил к столу, поддев его локтем (клешня совсем не слушалась), перевернул на диван, небольно придавив им Беллу, потом, бормоча, сопя, стал срывать со стен фотографии, рвать и топтать их. С его лица густыми каплями сыпались слюна и слезы. Потом, задыхаясь, тихо провыл: «пошла вон… пошла вон отсюда!»

Белла юркнула в коридор, вслепую домчалась до своей комнаты. Скоро пришел дядя Дима, открыл шкаф, вывалил ее немногочисленные пожитки на пол, попытался запихать все это в сумку, но вещи рассыпались, Белла присела возле него, стала собирать. Через десять минут он уже заводил машину, она садилась на заднее сиденье, чувствуя странное спокойствие, так, будто ждала этого отъезда много дней.

Фары были разбиты, и они мчались без света. Машину сильно бросало на грунтовой дороге, едва различимой в серо-синей влажной мгле; казалось, что вот-вот перевернутся, но Белле было спокойно и не страшно.

Он высадил ее на трассе, дав кучку скомканных, чуть влажных банкнот, с ревом уехал, постепенно превращаясь в бархатистой тьме в две алые звездочки, которые сперва дергались, подскакивали, но, удаляясь, не бледнели, просто светили ровнее, спокойнее.

Дома отец совсем свихнулся. Одну из комнат стал сдавать каким-то странным нехорошим людям, причем, кажется, не за деньги, а за водку. Увидев в приезде дочери прямую угрозу их установившемуся коммунальному благополучию, те стали запугивать ее, угрожая намеками, что отец подписал дарственную на эту квартиру. Были какие-то истерические полные женщины, специально приехавшие отстаивать жилплощадь своей родни. В райсовете сказали, что квартира не приватизирована, следовательно, ни о какой дарственной речи быть не может, но постояльцы съезжать не думали, обиженно и украдкой занося папаше ловко сервированную разделочную доску с горсткой соли, половиной чищеной луковицы, ломтем черного хлеба и 100-граммовым стаканом водки.

Беллу взяли вторым продавцом в открывшийся магазин хозтоваров, по совместительству – уборщицей.

Однажды она услышала разговор двух молодых людей, переживающих за Гошку-Цапа, что у парня совсем сорвало планку и он едет куда-то на юг, громить гостиницу, где что-то сильно не понравилось ему летом.

Белла нашла его морозным январским днем, пришла сама, в частный сектор, отогнав собаку, стряхивая снег с воротника, решительно зашла в сени. Он встретил ее неожиданно флегматичный, в семейных трусах, майке и резиновых сапогах, стал, не приглашая внутрь, опершись о дверной косяк, жуя потухшую сигарету.

– Так чо тебе надо, я не понял? Ты потрахаться пришла? Нет? Ну тогда проваливай, давай, живее, сама, сама, а то я так помогу, что носом вспашешь мне тут все. Ну, чего стала? Проваливай давай.

Гошка поехал в Крым с серьезными местными ребятами. Им ничего не было страшно, татаро-крымских бандитов они не боялись, зная, что те в Луганскую область никогда в жизни не сунутся, а какая-то халабуда со стариком-маразматиком, приносящая скудный доход, вряд ли станет объектом межрегиональных разборок. Об этом Белла узнала, стоя у кассы, и среди рабочего дня, взяв немного из выручки, рванула, как была, в косынке и синем переднике, наспех накинув пальто, на автобусную станцию. На маршрутке добралась до Луганска, там села на прямой поезд в Симферополь. Местами ей казалось, что одна из одиноких машин, движущихся сквозь снег и метель параллельно поезду – малиновый «Форд-Скорпио». Еще она впервые за всю свою сознательную жизнь не могла читать. Голоса разных книг звучали в ней теперь, чуть опережая реальность: все те, кто уже проехал так, промчался поездами и экипажами, кричали о том, что случилось дальше в их конкретном случае, звуки смешивались, как краски на палитре фокусника, выравниваясь, заглушая друг друга, превращались в ровный белый шум.

На дороге к «Диве» в инее отчетливо виднелся свежий автомобильный след. Трава в степи местами зеленела из-под бело-серых кристаллов, маленькие свежие листочки были словно закованы в лед. Серое яркое утро – низкие облака, как пушистая ткань с подсветкой, превратились в огромный светильник, не было ни одной тени. Здание гостиницы стояло таким одиноким и с виду неприступным, как замок. Входная дверь была открыта, и на втором этаже горел свет. Разбитое шкатулкой окно заставили потемневшей от воды картонкой из ящика с фруктами. Белла попросила таксиста не уезжать какое-то время.

В холле валялась перевернутая стойка, кучи битого мокрого стекла, растрощенные рамы с морскими репродукциями. На кухне, похоже, орудовали топором – мебель была расколота почти на доски. Тлела штора – видать, с подпалом у них не очень получилось (как потом сказал на суде Гошка-Цап, они не хотели никого убивать). Единственный дорогой предмет утвари – кожаный диван в люксе – был вспорот, на уцелевшей подушке кто-то вырезал матерное слово. Сильно дул ветер, хлопая оторванным куском жести, и по ногам тянул ледяной сквозняк. Но в доме было парадоксальным образом светло, солнце уже взяло курс на весну. Дядя Дима лежал в самой дальней гостевой комнате, между перевернутой кроватью и стеной. Белла бы и не заметила его там, если бы не запах…

Он лежал ничком, неестественно вывернув шею, заплывший кровью глаз был приоткрыт, из синюшних, распухших губ вывалился язык, руки-клешни, шея, залысины на голове – все было в мелких, колотых ранах, на лбу, заполняя борозды, буро-фиолетовой смолой застыла кровь.

Белла отвалила кровать, села возле него на корточки, наступив носком ботинка в растекшуюся, чуть размазанную лужу вперемешку с какими-то слизистыми хлопьями, протянула руку, положила ему на шею. Шея эта была словно отдельный живой зверек – отдавала мягким, сухим, здоровым теплом, и словно обняла, чуть пожав, ее руку – так могут делать взглядом, не кожей, очень старые люди. Вторую руку, чуть смелее, Белла положила на его лицо, чувствуя борозды и морщины словно безжизненную, готовую когда-то отвалиться корку, под которой дышало и грело что-то другое, нежное и мягкое. Из расплющенных, забитых кровью ноздрей слабо сочилось тепло.

Не зная, что делать, боясь встать и оставить его, Белла просунула вторую руку под его щеку, оторвавшуюся от пола с легким залипанием, свою голову положила ему на лоб, так что глазом смотрела в глаз, ухом прижалась к уху.

– Я тут, слышишь? Не вздумай умирать сейчас, ладно? Я потом снова уеду, ты только не умирай, да?

Стала отлеплять длинные с сединой волосы от раны на виске. Попыталась как-то пошевелить его. Дыхание, едва слышное, становилось все более мелким и редким. Голоса звучали нестерпимо, книжный белый шум в ее сознании превратился в воющую метель, тут же навалились и страх, и дорожная усталость, и что из магазина выгонят, и денег нет на обратную дорогу, и что вообще ее нет, этой обратной дороги, потому что так вышло, что все дороги в ее жизни ведут только сюда.

– Не умирай, ты же все, что у меня есть! Ты слышишь меня? Не смей бросать меня! Ты понял? Ты ничего не должен, ты просто живи, ты просто будь, любой, ты же знаешь меня, ты же… ты же ничего не знаешь про меня, а я так и не рассказала тебе, просто я тут, и если не хочешь, меня тут не будет, но просто не умирай сейчас, потерпи, пока сможешь хотя бы выслушать меня, твоя жизнь нужна мне, очень нужна! – Она говорила все громче, срываясь на крик. Слезы катились по ее щекам и падали на почерневшие борозды, смешиваясь с запекшейся кровью.

Первое, что дядя Дима увидел, очнувшись в больнице, – это ее лицо, в белом матовом свете, как в низких однородных январских облаках, в бугристой поломанной корке вокруг глазниц, как икону в потрескавшейся раме.

Сначала восстановили правый глаз, постепенно пришел и слух, причем на оба уха – биение собственного сердца звучало там ритмичным успокаивающим шуршанием. Сотрясение мозга было такой силы, что не обошлось без кровоизлияний, и, как потом сказала Оксана Михайловна, новый микроинсульт невероятным образом распутал клубок тромбов, столько лет державших лицевые мышцы.

Когда дядя Дима спал, Белла просто сидела рядом и смотрела на его похожую на мумию фигуру и тихо радовалась, потому что, несмотря на ужасное состояние, было одно заметное улучшение – он лежал ровно, горбунские плечи опустились, туго перетянутая, с торчащими дренажными трубками грудная клетка казалась вполне человеческой, без страшных инопланетянских искривлений. Днем она даже боялась читать, чтобы не пропустить момент, когда он откроет глаза, и тут же нависала над ним, заслоняя безжизненный белый свет, уводящий в туннель, полный тишины и равнодушия.

А поженились они спустя несколько месяцев, весной, обвенчавшись в «летящей церкви» высоко на скале, в Форосе, в известной всем туристам крымской достопримечательности.

Лицевой нерв у дяди Димы полностью восстановился, отвислая синюшная губа вернулась на место, красный влажный полумесяц под глазом исчез, кожа, натянутая новыми мышцами, сперва долго чесалась: хотелось гримасничать, показывать язык. Из-за незарастающих проплешин и шрамов волосы решили постричь максимально коротко, что, с обнаружившимся мужественным, мускулистым рельефом того, что шло ниже – смотрелось почти гармонично. С началом сезона постоянные клиенты были приятно удивлены исчезновением хромого деда и появлением нового молчаливого молодого мужчины с загоревшим, притягательно грубым лицом с легкой светлой щетиной. Белла им ничего не говорила, не опровергала стихийно созревшую версию о собственной предприимчивости и удачной покупке, просто выглядела спокойной и счастливой, ловко сервируя столики и вынося на поднятой к плечу руке поднос с блюдами. Те, что приехали ближе к осени, на бархатный сезон, отметили, что она заметно пополнела, особенно в талии, но связать это обстоятельство с оживленным строительством еще одного дома почему-то никто не догадался.

Глава II

Больничный корпус, в который я прихожу уже как домой, очень похож на корпус одного санатория, где мы отдыхали с родителями один раз, в девяносто первом, кажется, году. В силу известных исторических событий в санатории творилось что-то непонятное с питанием, но никого это тогда не волновало, так как взрослые – и персонал, и отдыхающие – постоянно смотрели телевизор и живо обсуждали увиденное. Позже все вокруг выкупили и позагораживали, а тогда, в тот год, можно было беспрепятственно гулять вдоль побережья на много километров во все стороны. Сам дом, где мы жили, был огромным для той плоской степной местности, из серого бетона, и почему-то без балконов.

Больничный корпус – это самое высокое здание в округе. Когда я еду домой, то в зеркале заднего вида он тепло и уверенно светит желтыми и фиолетовыми окнами. Когда я приезжаю сюда в сгущающихся серых сумерках, то ставлю машину в хитром месте за какой-то бойлерной, затем прохожу через тихий полутемный приемный покой, где никому нет до меня никакого дела. На крыльце, у выложенного серой бетонной плиткой пологого спуска, часто стоят врачи в зеленых пижамах и курят. Тут их лица бывают уставшими, индифферентными, озабоченными – словом, не такими, как на той, заполненной ровным «дневным» светом центральной лестнице. С места, где они стоят и курят, виден кусок вечернего неба, над крышами домов, в косых полосках серых облаков, оно догорает холодным малиновым и оранжевым.

Я иду мимо манипуляционной и рентген-кабинета к лестнице (там стоит кофейный автомат) на закрытый после шести вечера центральный вход. Вечером эта лестница уже не похожа на курортный променад. Вообще, больница вечером совсем не похожа на себя же в первой половине дня. Я спускаюсь в подвал. Это неприятное место, как из фильма ужасов, и по идее мне должно быть жутковато там – низкий потолок, рыжий тусклый свет и, главное, все стены в каких-то проводах и трубах. Но мне там ни капли не страшно. Странно, но какие-либо чувства, кроме чувства отчаянной неправильности происходящего, у меня заметно притупились. Я уже несколько недель не ощущаю голода, приходится напоминать себе о еде. Точно так же я никогда не хочу пить, и даже в туалет хочется теперь как-то иначе, не так, как всегда, невнятно. Это, в целом, нормальное, не катастрофическое состояние, я не понимаю, как может хотеться в таком состоянии принимать еще и успокоительные, зачем пьют валерьянку, или что там положено в подобных случаях. Повторяю – совершенно приемлемое, не неприятное состояние легкой заторможенности, какой-то перефокусировки – отметается интерес ко многому, многое теряет свою значимость, но жить вполне можно. Я иду по жуткому больничному подвалу. В особом закутке с неработающим лифтом я захожу в тень, где меня не видно, вынимаю из пакета замотанные в еще один пакет резиновые шлепки для бассейна. Снимаю туфли. Пиджак остается в машине, потому снимаю только блузку, надеваю белый медицинский халат. Из-под халата уже расстегиваю и снимаю юбку. Остаюсь в шлепках, халате, сережках и в черных колготках. Одежду аккуратно складываю в пакет. Сумочку тоже складываю в пакет и иду, ступая теперь мягко и почти бесшумно, дальше по подвалу, к еще одному лифту. Там поднимаюсь, как учили, на пятый этаж, с пятого спускаюсь по лестнице на четвертый, где сплошная стеклянная перегородка с дверями посередине, и все замазано изнутри зеленовато-белой краской. И выцветшими красными буквами написано сверху, через трафарет: «РЕАНИМАЦИЯ». Там всегда закрыто, и я звоню в обыкновенный квартирный звонок: круглый, черный, заляпанный шероховатыми бугорками водоэмульсионной краски, с круглой кнопочкой цвета слоновой кости. Открывает кто-то из младшего медицинского персонала, я говорю пароль, и меня впускают.

В этот раз меня не впустили, вышел заведующий отделением и, нежно меня подталкивая, выпроводил обратно на лестницу. Он спросил, как я доехала и еще что-то, не относящееся к делу. На мой единственный и самый главный вопрос ответил, отведя взгляд и поджав губы, что-то такое, что, принимая во внимание красноречивую мимику, я не расслышала. Врач тем временем, продолжая внимательно глядеть на стену за моей спиной, вынул из нагрудного кармана своей пижамы блок белых квадратных бумажек с рекламой какого-то лекарства и ручку и быстро, размашисто написал там что-то.

– Вот, вы должны купить вот это прямо сейчас.

Меня это слабо интересовало, и я бросила бумажку, не прочитав, к себе в кулек и жадно уставилась на доктора, повторяя свой самый главный вопрос. Перед тем как ответить, он снова сжал губы, и рука, пригладившая карман с возвращенными в него ручкой и бумажками, замерла на полпути, повернутая боком ко мне кисть покачалась в воздухе, как лавирующий кораблик. И я снова не услышала, что он сказал.

– Пожалуйста, привезите лекарство и потом возвращайтесь, – сказал доктор, ободряюще улыбнувшись, и приложил магнитное колесико на связке с ключами и кожаным брелоком к замку на хлипкой деревянной двери с замазанным белой краской стеклом. На какое-то мгновение за его плечом я увидела уходящий в темноту тихий коридор, и показалось, что там, на расстоянии примерно пятидесяти шагов от меня, где должен находиться ярко освещенный аппендикс с двумя кроватями – сейчас темно и тихо. Я засунула руку в пакет и проверила бумажку с названием лекарства. «Я бы хотела… – сказала бы я доктору, если бы он не ушел так быстро, – я бы хотела сперва взглянуть… а потом за лекарством».

– А потом может быть поздно, – сказал бы доктор.

И я подхватилась бежать вниз по ступеням, до самого подвала. Решила не переодеваться, только туфли. И в белом халате вышла по пандусу у приемного покоя, мимо курящих врачей, отстукивая каблуками по бетонным плиткам, к бойлерной и к своей машине за ней. Успела подумать, что они, возможно, отметили, что я тоже врач. Было уже совсем темно, и здание больницы светилось за моей спиной спокойными рыжими и фиолетовыми окнами.

Точно так было четыре года назад на другой больничной стоянке, тоже осенью. Мы должны были приехать утром, сдать меня на плановую госпитализацию, и потом уже смотреть по обстоятельствам, но уже к вечеру мне стало недвусмысленно больно, и мы впопыхах съели наш особенный предродовой ужин, я пошла в душ, и там вдруг мне стало ужасно страшно и грустно, и резко перехотелось, чтобы все то, к чему мы так старательно готовились, теперь произошло. Рожать решили не в нашем районном роддоме, а в другом, тоже районном, но вроде как более продвинутом. Главное, что он находился от нас на другом конце города. Я так думаю, что живи мы там, то рожать бы поехали тогда в тот наш – расстояние вызывает ощущение значимости. Мы ехали в одиннадцать ночи по ярко освещенному городу, читали его по билбордам и по лайтбоксам, по вывескам и витринам, слушали его по радио и думали, что это в последний раз нас в этом мире просто двое, и от этих мыслей становилось жутковато и торжественно.

Все ворота этого роддома были закрыты, и мы не могли попасть на стоянку. Там рядом большая площадь и одностороннее движение, и несколько раз приходилось объезжать пару кварталов, чтобы вернуться к исходному месту. И там тоже были светящиеся окна, только большие и более зеленоватые какие-то.

Я ненавижу эту реальность. Если бы все больницы были роддомами…

Я понимаю, почему врач отправил меня за лекарством. И не пустил. Если бы все было стабильно… пусть стабильно тяжело, но стабильно – меня бы пустили туда, а потом бы отправили за лекарством, потому что нет сейчас такой аптеки, которая могла бы закрыться через полчаса или через час. Они все теперь круглосуточные.

Я вырулила на опустевший, ярко освещенный Московский мост. Где-то по окну сбоку от меня отражались, мелькая, белые вытянутые прямоугольники разделительной полосы. В этом моем состоянии отсутствия внятных привычных желаний реальность воспринималась будто под иным углом, стали отчетливыми какие-то новые вещи: например, как эти же полосы в крупнозернистом рыжем освещении отражаются и от крыльев и боков моей темно-синей машины.

Миновав мост, я выехала в крайний правый ряд и остановилась у рекламного щита «освободи свой внутренний голос!», и подумала, что отчетливо вижу, как на гладком свежем маслянисто-черном асфальте неровной кляксой, как солнечный зайчик, пульсируя, отражается рыжее мерцание включенной «аварийки».

Я сидела там, непонятно где, с ненужным мне совершенно Московским мостом за спиной, таким непривычно статичным, никуда не отдаляющимся в зеркале заднего вида, с далекими мелкими огнями Оболони, отделенной от меня темным каналом. И я была совершенно бессильна изменить то самое главное, которое уже и не думалось вовсе, я ведь за весь день не подумала о нем ни разу, а оно само из мысли сделалось состоянием.

Если бы все больницы были только роддомами!

Мы въехали наконец на ту стоянку, вернее на асфальтовый пятачок с бессмысленной клумбой. Я тяжело дышала и стояла на четвереньках на заднем сиденье. Улучив момент, когда кончится схватка, мы выскочили из машины, роняя кульки, и, как могли, быстро пошли в приемный покой. Пока меня оформляли, он бегал еще два или три раза за оставшимися кульками, и потом уже мы сидели в ярко-освещенном кабинете с двумя столами и кушеткой и не знали, куда девать все эти наши вещи. Сказали найти там носочки, шапочку и памперс, и, конечно, это все обнаружилось в самом последнем кульке. Нас направили сразу в родзал, и я тогда чувствовала себя немного стервой, потому что единственное, что меня волновало тогда – чтобы мы в ответственный момент были вместе, так как все действия окружающих в этой чужеродной для меня больничной обстановке, казалось, нацелены были на хитрое и коварное разлучение нас согласно старому регламенту несемейных родов. Я уже была на грани скандала, когда в предродовую палату зашли два врача в зеленых пижамах, и в том, кто был в целлофановой шапочке и в бахилах, я не узнала его самого. Он все время улыбался, спокойно переговаривался с врачами, шутил с ними, и мне с досадой казалось тогда, что ему меня ни капли не жалко.

В марте, когда меня тошнило от всего, мы ездили кататься на лыжах в Хибины. Вернее, он и наши друзья катались, а я гуляла по удивительным заполярным пейзажам. Я сперва думала, что Хибины, странное такое название – это Китай, еще удивилась, надо же, и лыжи там есть… Заполярная зимняя природа не имеет в своей палитре теплых охристых красок, путь севера – это сиренево-перламутровое сияние, высокое далекое белое солнце. Бесконечный рассвет, переходящий в закат – фиолетовое небо, и по нему, как брошенная в воду кисточка ковыля, конскими гривами вьются светло-розовые облака. Карликовые сосны, но большей частью просто равнина и разбросанные камни, и горы вдалеке, в синих шапках, – что удивительно, они напомнили мне заслонивший горизонт бронепоезд, только не просто заросший мхом, а еще и заснеженный. Из Мурманска в Питер ехали развеселой компанией, смеялись так, что я думала, что лопну. А из Питера в Киев добирались каким-то неудачным поездом, который шел около тридцати часов, и мы почти все это время исступленно резались в преферанс с нашими соседями по купе, и я ела чертовски вкусные бочковые огурцы с чесноком, полностью оправдывая этим классическим пищевым предпочтением собственное интересное положение, неразличимое пока по прочим объективным признакам.

В аптеке, как я и предполагала, мою бумажку с рекламой лекарства на обратной стороне долго рассматривали, хмурились и сказали, что такого у них нет, и вряд ли сейчас в городе найдется место, где такое можно достать.

– Но столица. Не деревня же… неужели не… – злобно цедила я, в своем белом халате и офисных туфлях на каблуках.

Женщина-провизор сочувствующе смотрела на меня из-за толстых стекол очков и качала головой.

Я вернулась в больницу. Накинула на плечи теплую спортивную куртку, которую всегда вожу на заднем сиденье для подобных случаев. Вернее, не для подобных, боже упаси, а просто если вдруг потребуется отлучиться куда-то от машины, а на улице не жарко.

Тут за забором, если пройти дворами, есть еще одна аптека. Именно тут мы проезжали как-то поздно ночью – я сильно задержалась на работе, он забрал меня на своей машине (этой еще не было), мы закупились в супермаркете, уже шли домой, и я сказала: «Нет, давай вернемся за тестом, иначе я ночью спать не смогу». У меня была задержка, один день, повышенное слюноотделение и два раза в офисе кружилась голова. Мы вернулись на стоянку, поставили кульки обратно на задние сиденья и как-то вырулили через неработающий рынок сюда, к этой аптечке. Я сказала, что так сильно нервничаю, что снова упаду, и за тестом пошел он, а я наблюдала через зеркало заднего вида. Принес один. Я сказала, что это несерьезно, но, наверное, до завтра одного нам хватит. Дома я помчалась в туалет, даже не сняв туфли, зубами разрывая упаковку с тестом, а он рванул следом, объясняя, что аптекарша ему сказала использовать только утром. Но я крикнула, что до утра не дотерплю, не дотерплю даже до следующей минуты, не дотерплю ни секунды, даже туфли снимать не буду.

И тест все показал весьма однозначно, но мы все равно не спали до утра, так как на тесте было написано, что использовать его следует и впрямь только утром, и что-то в происходящем нам казалось еще не до конца утвердительным.

Аптека появилась внезапно, будто кинулась на меня из этого бурого замусоренного дворового полумрака. И я остановилась, понимая, что не могу зайти внутрь, потому что разревусь там. А на мне белый халат, черные колготки и офисные туфли. Я развернулась и пошла назад, во мрак и во дворы, и мне казалось, что эта аптека с несуществующим спасительным лекарством гонит меня прочь. Ах, если бы все аптеки были бы только для продажи тестов на беременность! Ах, если бы все больницы были бы только роддомами!

Меня, конечно, не пустили в реанимацию. Я совала деньги, но их у меня не брали. Я готовилась к худшему и сидела на потрепанном мягком уголке перед неработающим телевизором в отделении хирургии, этажом ниже. Я попросила врача обязательно позвать меня, когда это худшее случится, и тут он за все время наших с ним коротких бесед за этот день как-то так оживился и, доброжелательно посмотрев мне в глаза, кивнул и сказал, что, конечно, обязательно сам спустится и позовет.

«Ненавижу…» – подумала я, обняв себя за плечи. Потом расслабилась, вытянула руки и ноги и попыталась визуализировать себя и его в бетонных кубах и прямоугольниках этой больницы, начертить некую линию связи между ним и собой, соединиться с ним. Ведь, по сути, мы все равно были рядом тут. Я была так близко, как позволяли обстоятельства, это была самая близкая из доступных мне близостей, я уже знала, что перед работой просто заеду домой принять душ и что проведу тут всю ночь. Состояние усталости удачно легло на состояние аварийной индифферентности, и мне казалось, что впасть в транс сейчас очень просто.

– Слушай меня, – сказала я в уме, когда тонкий пунктир, ведущий из моей души в его душу, соединился в ровную линию, по диагонали пересекающую вместившее нас пространство, и на сердце у меня сделалось легко и свободно, – сейчас у тебя самый гнусный период, это не в момент аварии тяжело, а потом накрывает, вот как сейчас. Я буду тебя отвлекать от мыслей всяких непотребных и расскажу тебе новую сказочку, а ты слушай меня и не смей засыпать!

Я на секунду открыла глаза. Комната стала почти уютной – по потолку проползали полосы света от разворачивающихся внизу карет «Скорой помощи». Тени от стоящих на подоконнике растений были огромными, бархатными, как на юге. Продавленные подушки дивана казались необычайно мягкими. Я достала телефон, подключила гарнитуру, включила функцию диктофона, сложила на груди руки и закрыла глаза.

Сказка третья. Белоснежка и семь гномов

Второй брак Ильи Иосифовича Короля можно смело назвать браком по расчету. Хотя, если честно, Илья Иосифович как раз-то и не принадлежал к числу ловких устроителей своей жизни. Но факт остается фактом – 38-летний вдовец с десятилетней дочерью, к тому же еврей, не наделенный особыми талантами и со смутным политическим прошлым – и вдруг становится не просто женатым человеком, а вдобавок и целым комендантом огромного таежного лагеря для ссыльных лиц. В самый разгар чудовищных событий, похоронивших в безымянных рвах всех родственников Ильи Иосифовича, он сам с дочерью оказался в невообразимо далеком тылу, шесть часовых поясов от фашистских зверств и красных репрессий, и ведь никакой не лесоповал, не уголь ждали его там: перловка, гречка и даже белейшая манка, а еще привозной картофель клубнями с кулак, а еще рыбы невиданной вкусноты и жирности, солонина, и все это килограммами, пачками, даже апельсины из Китая. И это когда весь тыл работал на нужды армии и за саботаж ссылали семьями в болота, на вечную мерзлоту. Вот тебе хлеб из муки белой, пожалуйста! – а тут же рядом вши, тиф, голод, цинга, мерзлота вечная, болота. Врач один на восемьсот душ… Вот в этой-то страшной для тысяч других сибирской тайге дочка Ильи Иосифовича поправилась, пропали авитаминозные язвы на коже, щеки и шея сделались словно алебастровыми, глаза как тихая заводь ночью с лунным светом, с густыми неровными ресницами, которые при правильном освещении бросали тени, напоминающие силуэты юкковых пальм. Отец отшучивался, что, мол, она с рождения такая, с ресницами этими, крылоподобными – морщилась, маленькая, плакала, сжимала отчаянно веки, а ресницы торчали кокетливо. Уже тогда люди частенько вздыхали, качали головами, приговаривая: «Мамка ейная небось красавицей была». Тут Илья Иосифович неловко разводил руками, кривил губы в скептической улыбке, морща один глаз, как бы заглядывая, прицениваясь, за горизонт прошлых лет, пожимал плечами, и тут же обнимал, если она стояла рядом, свою новую жену, и отвечал, словно извиняясь: «Да нет, обычная была… то ли дело Маргарита моя…»

Маргарита подобрала их с дочкой в начале июля тысяча девятьсот сорок первого, на Киевщине.

Стояли знойные погожие дни, в солнечных кляксах на изумрудной траве сонно лежали, уютно подобрав под себя копыта, коровы, полуденный ленивый покой наполняло мерное жужжание перелетающих с цветка на цветок насекомых – ни в чем и нигде не угадывался кровавый ужас, который скоро накроет эти земли своим прокопченным решетом со свастикой. Но в Ступках уже все было по-другому. Спешно запихивал в автомобиль рогожные мешки, из которых торчала патефонная труба и свернутый ковер, некий уважаемый человек. Отталкивая в сторону растерянную дочь комсомольского возраста и соответственного порыва, прижимающую к груди гипсовый бюстик Вождя, он с досадой шипел, оглядываясь: «Да брось ты… Черт, черт, не бросай! Оставь, не помещается!» Серьезно нервничал директор детского дома, застывший среди броуновского движения нянечек: предназначенный для них транспорт уже уехал, занятый кем-то другим. Главврач местной больницы подергивал бородку, бормоча под нос немецкие слова из разложенных на столе пыльных медицинских фолиантов. В непонятном волнении пребывали и медсестры – может, с приходом немцев все станет лучше, – хуже, чем было, им казалось, уже быть не может.

Илья Иосифович и не думал эвакуироваться. Вернее, он понимал, что это было бы, наверное, неплохо, но не имелось у него никакой лазейки, никакой такой возможности, ни даже природных способностей эту возможность себе организовать. Он с дочерью, тогда десятилетней своей Бузей – назвали-то дочку Изабеллой, поддавшись всеобщей симпатии к революционной Испании, да не прижилось такое имя в Ступках – ходил от одних друзей к другим, растерянно слушал зловещие новости и надеялся со всеми, что со сменой власти на фашистскую ничего более чудовищного, чем то, что было в голодные тридцатые, когда умерла жена, оставив его с маленькой дочкой на руках, произойти уже не может. Многие теперь, намекая на мрачные для евреев перспективы, слухи о которых долетали до Ступок, советовали записаться добровольцем в армию и уйти на фронт, но оставить дочку Илья Иосифовичу было не на кого. Захватив Новоград-Волынский и Бердичев, немцы уже вплотную подступали к их городку, поползли леденящие душу истории об арестах по тысяче человек, о расстрелах без суда и следствия. Илья Иосифович и сам понимал, что вполне годится на роль арестованного. По роду деятельности он был вообще-то репортером и читать между строчками в газетах умел как никто другой. Тут уже впору было браться за голову и думать, куда бежать с дочкой, как делали некоторые – побросав все свое имущество, на подводах до Днепра, а нет – так пешком, пешком, и там дальше на восток. Но думал он как-то медленно, немец подступал все ближе, Бузя радовалась подаренным с подозрительной щедростью платьям – ничего, что великоваты, – и белым носочкам, смеялась и играла в опустевшем школьном дворе…

И тут на автомобиле с водителем приехала Ритка – сапоги чуть не трещат на толстых ногах, а лицо под пилоткой – попростевшее, жесткое, а глаза, как и раньше, круглые, девичьи… С Риткой было связано много историй в этом городе, и у Ильи Иосифовича они тоже имелись. Еще у него имелось одно свойство, которое, при определенном раскладе, могло заменить отсутствующие таланты и жизненную смекалку – был он до неприличия хорош собой. Особая породистая мужская красота с тонкой проработкой деталей – жесткая сухая линия скул и подбородка, неожиданно добрые внимательные глаза, четкие брови и твердый рот. А к этому – хорошо слепленное тело мужчины – не дядьки и не хлопца, ассоциирующееся не столько с возведенной в эталон квадратной мощью пролетарской мышцы, сколько с триумфом здоровой плоти времен греческой античности. Словом, явное происхождение от потерянного колена Израилева… И Ритка, приехавшая в родной городок, чтобы забрать старую мать, увидела его – растерянного и неприкаянного, переходящего от двора ко двору среди истерической сутолоки, отрешенно скользящего взглядом по рассыпающимся с подводы сумкам, свежим доскам на забитых окнах, трогательно держа за руку тонконогую черноволосую девочку с нерусским лицом, белевшим под низко завязанным, как у тетки, платком.

Слово за слово – узнав, что из родных у них никого не осталось, жены нет уже давно, Ритка вдруг почувствовала, как жар ударил в лицо. Пахнуло на миг хмелем и душицей августовского ночного луга, пьяной юностью, вспомнилось, что Илья ей, собственно, всегда нравился, хотя забавляла его порядочность и старомодно-галантная манера обращаться с женщинами, и, дрогнув сердцем, но не голосом, она сказала, что на сборы с дочкой у них есть, чертова холера, десять минут.

Они уехали на автомобиле с шофером в военной форме, и вечером того же дня в городок вошли немцы, а на рассвете третьего дня, когда Бузя скорчилась, поджав под себя ноги на верхней полке забитого до отказу вагона, бодро отстукивающего спасительные километры на восток – всех евреев, коммунистов, а также беспартийных с подозрительными фамилиями – погрузили в странного вида удлиненные автобусы без окон и вывезли на песчаный пустырь в лесу, с уже подготовленными рвами.

То, что испытывал Илья Иосифович к Ритке, уж любовью-то назвать было нельзя. С участием, уважением, заботой он относился бы к любой женщине, оказавшейся рядом, а то, что женщина эта фактически спасла его с дочерью, вознесло Ритку на просто заоблачную высоту, и отсутствие там самого желанного для женщины романтического компонента ее на первых порах особо не огорчало. Илья Иосифович просто любил только Бузю – хотя мог и прикрикнуть на нее, и вообще с дочкой особенно не церемонился, но в той родственной немногословной простоте их отношений крылось нечто, напрочь отсутствующее в его отношениях с Риткой. Ритка чувствовала себя с ним, несмотря ни на что, – странно чужой, не из одной семьи, хотя сырыми таежными буднями в комарах и болезнях, казалось, даже самые чужие люди под одной крышей должны бы сплотиться и стать в конце концов чем-то вроде родственников. А вот они с мужем были сшиты наживо, кое-как – чего греха таить – ведь просто обоим хотелось, разменяв четвертый десяток, иметь свое гнездо…

Бузя недолюбливала мачеху, недолюбливала странное место, которое приходилось называть домом, недолюбливала грубо гогочущих широкоплечих «вохровцев» и членов их семей, скучала по Украине и по чистому горизонту без елок и сопок, по августовскому небу с позолотой и задремавшей рекой в мшисто-оливковой зелени, в тумане полосами, по кисло-древесному запаху своего двора с распахнутыми окнами, скучала по языку своих соседей с мягким «г», скучала по прошлой жизни вдвоем с отцом – но делала это так тихо и деликатно, что упрекнуть девочку в неблагодарности не представлялось возможным. Отец переживал, что она недостаточно мягка с тетей Ритой, и Бузя старалась быть подчеркнуто любезной. Когда Рита входила в комнату – широкой властной походкой, в перетянутом портупеей тулупе, в шапке с красной звездой, румяная до красноты, облизывающая обесцвеченные обветрившиеся губы, девочка вскакивала, точно как те, кто работал на лесопилке и жил в сараях неподалеку: руки по швам, глаза в сторону. Ритке это одновременно и льстило, и огорчало ее. Она пожаловалась как-то мужу, что обидно, мол – девочка-то не называет ее мамой. И следующим же вечером, когда взрослые – лагерное начальство – собрались в гостиной у самовара, к ним твердо, но с трагизмом в каждом шаге, словно на эшафот, вышла Бузя без привычного платка на голове с распущенными на ночь волосами, в ночной сорочке, и, подойдя к мачехе, не глядя в глаза, проговорила: «Я пришла сказать «спокойной ночи», мама». Ритка, быстро охмелевшая после тяжелого морозного дня, обняла ее за плечи, за эти жалкие тонкие косточки: «Вы слышали, что она сказала? Этот ребенок меня признал, чертова холера, она сказала «мама»! А ну повтори!» – взяв девочку за подбородок, она повернула ее бумажно-белое лицо к сидящим за столом и наткнулась на тяжелый внимательный взгляд Ильи Иосифовича. Впрочем, никто, кроме опытной Ритки, ничего и не заметил. А она, развернув девочку к себе спиной, легким шлепком отправила ее прочь, а в висках привычно ныло: «Ну почему он меня не любит…»

Да, бороться за мужа Ритке не пришлось – достался он просто так, без всяких соперниц. Странно, но и это обстоятельство вызывало у нее – борца по природе своей – зудящую раздражающую досаду. Со стороны все было вроде бы и хорошо: жена хозяйственная, муж покладистый, да и не вмешивался ни во что – ни скандалов, ни упреков… «Я же изменяю тебе, – говорила она спустя четыре года их совместной жизни, – мужик ты или кто?» Илья Иосифович медленно оборачивался к ней и смотрел в глаза, в упор – четкие брови, строгий рот. «Я как-то могу повлиять на ситуацию?» – сухо спрашивал, будто следователь на допросе… Ритке становилось жарко и радостно. «Лучше всех», – думала она. «Да ударь меня хотя бы! Я спала с Чухаревым, тебе что, все равно?» Илья Иосифович прерывисто вздыхал, парой уверенных шагов пересекал их спаленку, хватал Ритку за запястье, сдергивая с кровати, за ее взлетевшими волосами не было видно изумленной полуулыбки и – раз-два – хлестал по щекам. Раз-два. Потом отпускал. Она кричала, потом смеялась и погодя, кусая костяшки пальцев, морщась, закатывая глаза, хватая ртом воздух, думала: «Лучше всех… лучше всех, чертова холера!»

Как-то Ритка присмотрела двух девок из зэчек, одну помоложе, вторую поискушеннее, распорядилась, чтобы перевели их на кухню для начальства, дали нормальной одежды, чтобы спали там же, а не в бараке и, когда девки чуть отъелись, подговорила Чухарева убедить их… ну, это… с ее мужем. А чтоб проверить его, чертову холеру. Из этой затеи ничего не вышло. Но на девок активно смотрели все остальные – особенно молодежь. Молодые жилистые бычки, будто все время на взводе – такого тронь – и готов взорваться. На Ритку раньше тоже так смотрели, а теперь нет – отводят взгляд, боятся, где-то восхищаются даже, но мужского желания обладать, нагло-усмешливого, раззадоривающего, когда руки сами тянутся к ремню на брюках – нет уже.

Она ходила к блатным, у которых имелся отдельный барак – чистый, сухой, с хорошей крышей, с добротной печуркой. Там и свои были, еще с одесских нэповских времен, беседовала с ними, как с равными, смеялась и внутренне досадовала, потому что равенство это огорчало – равными они были во всем, и стадо этих кобелей (хотя были у них и женщины тоже, из зэчек таких же) не смотрело на нее как на достойный объект, не взыгрывало в них ничего, а так хотелось, чтобы…

На лесопилке у них вскоре появился герой. Как кончилась война – в лагерь хлынула новая волна политически ненадежных, что не мешало им быть физически крепкими, мужиков с волчьими взглядами. Они сидели у немцев, потом – у красных, были уличены вроде бы в шпионаже. Гоняли даже блатных, ничего не боялись, и Ритка, сама теперь с трофейным удобным хлыстом, прогуливалась по ту сторону колючей проволоки мимо их бараков. Ей нравилось ловить тяжелые холодные взгляды и надменно отвечать на них так же тяжело – но нет, не холодно… Холодно у нее не получалось.

Кроме Пашки, никто не выдерживал этого взгляда, опускали головы. Пашка делал две нормы, надрывался ведь – и половину нормы мало кто мог выполнить, жили оттого впроголодь. Ритка любила смотреть, как он работает – как машина, только пот со лба вытирает.

Илья Иосифович по территории лагеря вообще не ходил без надобности. Обложенный конторскими книгами, в очках, он сидел у себя в комнатушке, даже если и считать-то было нечего. Как-то она зашла к нему: лицо краснее обычного, кудряшки вылезли из-под ушанки, захлопнув дверь, стала к ней спиной, подпирая, запрокинула голову.

«Ой, хорошо-то как… – сказала, привычно отметив, что на нее не особо обращают внимание. – Тебе все равно?»

Илья Иосифович оторвался от бумаг, посмотрел на нее кисло и ответил: «Нет».

«Ну так застрели его! Убей! Ты же можешь!»

«Ты этого хочешь?»

«Я? – она задохнулась в подкативших бабьих слезах. – А ты? Ты сам-то чего-то в этой жизни хочешь или нет?»

В этот момент в дверь заскреблись, Ритка отошла, дернув ручку на себя, так что стоящий на пороге чуть не упал. Это была Бузя – и едва ее, как всегда, замотанная в платок голова мелькнула за меховым воротником Риткиного тулупа, Илья Иосифович неожиданно встал. Встал не задумываясь, как никогда не вставал навстречу Ритке, просто так. Глаза добрые, внимательные. Рот твердый.

Тем же вечером были застрелены двое заключенных якобы при попытке к бегству. Пашка-стахановец и еще один.

В прилегающем к лагерю поселке жили сосланные из Украины и Бессарабии семьи, в основном женщины с детьми. Жить в тайге они просто не умели: сильно голодали – минимальную пайку делили на четверых, болели, работать у них ни черта не получалось. Еще здесь были «вольняшки», кто уже освободился, но не имел права возвращаться в родные края. Один такой работал на лесопилке – деньги платили хорошие, инструменты и одежду вольным рабочим давали получше, поновее. Работал самоотверженно и яростно, был немногословен, ничего, кроме скупых уголовных подробностей, о нем никто не знал, и вот он-то смотрел на Ритку как надо, как смотрели до него раньше, в лучшие ее годы. Ритке он был нужен, нужен был этот взгляд, хотя она и сама себе в этом боялась признаться.

Наступила поздняя весна 1945-го, когда в зловонных трюмах, баржами, привезли первых немецких военнопленных, и в лагере спешно строили для них новые бараки. Стоял постоянный лязг, грохот, и ослепительно ярко горела ночью новая линия прожекторов. В эту первую сытную послевоенную пору, когда поедались за самоваром трофейный шоколад с трофейными сардинами, раскидывались трофейные карты с намалеванными девками в неглиже, Ритка стала душиться немецким одеколоном из бутылочки в виде виноградной грозди и носить в кудряшках позолоченный гребешок.

В этот вечер она увидела его издалека. Пошла на этот взгляд «как надо» – но словно оступилась на гнилой половице и оглянулась. В двух шагах за ней была Бузя. Чертова холера, кто бы мог подумать-то! Чертова холера…

Ощущая эту проклятую гнилую половицу под ватными ногами, Ритка повернулась, тяжело взяла падчерицу за плечо и прошипела вольняшке: «Пшел вон, гнида поганая. Чего уставился на девчонку?» Вечером поговорила с мужем. Сказала, что нечего Бузе шляться по двору, где сплошные уголовники по углам сидят.

Илье Иосифовичу не нужно было долго объяснять. Он и сам-то все видел – ловкую фигурку с тонкой талией, маленькую узкую стопу с высоким подъемом и длинными пальчиками – да что там, и личико с белой, как бумага, кожей и черными глазами, видневшееся из-под вечно надвинутого на самые брови платка. Стыдно признаться, но в глубине души даже радовался, что у Бузи есть эта самая болезнь. Когда ничего не болит – до поры до времени, пока на кожу не попадут солнечные лучи. После смерти первой жены теща Циля Вольфовна строго-настрого приказала – всегда, слышите, Илья, ВСЕГДА – закрывать Изабелле лицо от солнца. Толком-то и не сказав, почему…

С этой поздней весны Бузе было запрещено выходить из комендантской избы.

Но все равно находились те, кто приносил дрова, и мешки с картошкой, и бочонки с капустой, и муку, и все они, снимая свою тяжелую ношу с плеч, распрямляясь, играя мускулами, бросали одинаково заинтересованные взгляды в дверной проем, откуда девушка тихонько выглядывала посмотреть, кто пришел.

Надвигалось короткое буйное таежное лето – когда всего за один месяц должны были зацвести, опылиться и дать семена цветы, и оттого росли они огромными, яркими, и летали над ними огромные насекомые, и огромная мясистая трава рвалась к небу, и в небольшом озере вода у берега нагревалась так, что можно было купаться, но ноги пекло от холода, потому что ступаешь на лед на вечно замерзшем дне. И все, что могло – распускалось, колосилось, курчавилось, отчаянно борясь за существование в отпущенном природой единственном теплом месяце.

А Ритке ночами не спалось. Из лагеря пленных немцев долетало иногда пронзительное дребезжание губной гармошки, и была эта тоскливая песня скучающего по родине фрица такой жалобной и так пугающе созвучной с безвыходностью, царящей в ее собственной душе. Существование Бузи, вдруг обретшей женскую плоть и краски подобно этим диковинным летним сибирским цветкам, делало ее собственную жизнь невыносимой. Четкие брови, твердый рот на этом белом лице она ненавидела с той же силой, с какой они когда-то привлекли ее на лице другом – мужском.

Илья Иосифович поехал тогда на несколько дней по делам в комендатуру в соседний город, это 200 километров по тайге. Сухая линия скул, твердый подбородок в окне полуторки – даже не кивнул Ритке на прощание. Впрочем, как всегда. Ну что, пора…

«Ты что, с ума сошла? – спросил Кадык – мрачный «вольняк», отсидевший свою двадцатку за убийство. – Да как же я ее замочу-то? Девку-то за что?»

«Сгною, – ответила Ритка. – И чтоб без фокусов – сердце ее принеси, а?» Кадык понял, что она не шутит и, сплюнув, сказал: «Ох, не люблю я евреев… Одной больше, одной меньше…»

«Пришла радиограмма от твоего отца», – как можно беспечнее сообщила Ритка за ужином. «Он задерживается и просит, чтобы ты к нему приехала. Там вроде какой-то доктор накожный появился… Неизвестно, сколько ему там быть». Бузя обрадовалась и не пыталась этого скрыть. Сидела как на иголках, кусок в рот не лез. Ритка шумно пила горячий чай и косилась из-за подстаканника: «Ну вот все для тебя, чертова холера, вот и доктор. А и то правда – кто тебя с этой болячкой в этом платке замуж-то возьмет?»

На следующее утро, в сероватой прохладной тиши, когда не остывшая за ночь хвоя вздыхала редким туманом, заслоняя солнце, и от влаги становилось трудно дышать, Кадык на коротких, согнутых колесом ногах, в полевой форме и гимнастерке подошел к «газику» со снятым брезентовым верхом (на этом автомобиле раньше возили пулемет), косясь на окна комендантского дома, курил и сплевывал, стучал носками сапог по колесам, думая, что было бы хорошо, если б машина сломалась. Жены Кадыка уже давно не было на свете, но неожиданно нашлась дочка, и недавно родила, и этот малыш новый такой славный оказался, светленький, тянет ручки уже. А Ритка вчера вечером сказала: «Если что – отдам ребенка Дине». Диной звали овчарку из лагерной псарни. Ее привезли откуда-то из страшных мест, была она хорошей собакой, отлично дрессированной, но что-то произошло в ее жизни такое, что собачьи мозги свихнулись, это признавали все. Самыми страшными своими врагами она отчего-то считала женщин и маленьких детей. После пары жутких историй Дину предлагали застрелить, но Ритка не разрешала.

Перед поездкой Бузя прихорошилась, как могла. Попросила разрешения слазить в Риткин сундук с трофейными и конфискованными вещами, нарядилась в шелковое синее платье и туфли на каблучке, талию затянула кожаным пояском, а платок немного сдвинула назад. Да он ее и не портил – кожа белая, матовая, глаза черные, черные брови, строгий отцовский рот… Вышла сонная Ритка, с припухшим лицом, в ночной сорочке, бесстыдно оголившей пухлое плечо. Раннее солнце уже позолотило стену комендантского дома, сложенную из толстого потемневшего сруба, известковую труху, перемешавшуюся в высокой траве с синими цветочками. В Риткиной душе разлилось тепло. Она подумала, что Бузя вот последний раз тут ходит и это видит. А она, Рита, будет здесь всегда. Победительницей.

Кадык завел машину, прогрел. Сонный повар принес сумку с пайком. Бузя аккуратно залезла на переднее пассажирское сиденье, расправила платье. Ритка принесла коробку с бумагами: «передашь в штабе», Кадык поставил коробку на заднее сиденье.

В мужских бараках тем временем началось построение. В золотисто-рыжей утренней пыли, в начавшемся безветренном зное черные фигуры напоминали своими движениями замерзших вялых насекомых.

Автомобиль выехал из лагеря, обогнул кирпичное здание с трубой – котельную, длинный сарай свинофермы и покатился с холма по хорошо укатанной грунтовой дороге мимо плотных рядов дремучих гигантских елей, над которыми, вдали, синела сопка Дьявольское Седло. Что находится за этой сопкой – никто не знал. Собственно, даже вокруг лагеря, на расстоянии трех-четырех километров уже начинались места, где, похоже, не ступала нога человека. Отчего-то там не водились даже птицы. По одной легенде, какими неизбежно обрастает любое новое и неизведанное место, это была мертвая земля, по которой не текут реки и что-то отсутствует в воздухе, поэтому раны на теле никогда не заживают, и все – избитые и раненые, независимо от степени увечий, тут наверняка умирают. Лагерная охрана, что характерно, менялась чаще, чем где-либо еще, – натертые армейскими сапогами ноги гноились и гнили, в уязвимом месте спереди на голени обнажая кость, и никакие мази не помогали, а шрамы от любой царапины оставались потом на всю жизнь, подобно следам от оспы. Когда не дул ветер и не слышно было грохота лесопилки и лагерного гула, лес наваливался тишиной. Казалось, что он впитывает в себя звуки, как черная дыра – свет.

От лагеря вела одна дорога – «на костях», как говорили. Заключенные девять лет строили ее, выкладывая булыжником, копая узкие глубокие ямы для телефонных столбов, где под тонким слоем грунта начинается или камень, или лед. Ледяные глыбы неестественно ослепительного белого цвета вылезали иногда из-подо мха и кочек, как когти гигантского чудища, выкорчевывая деревья, ломая дорогу. Четыре года назад, когда поезд со скоростью шага вез Илью Иосифовича с дочкой до Тынды, один такой сияющий алебастровый пень показался вдруг гладкой округлой верхушечкой, аккурат между рельсами. Согнали тогда много людей – и из поезда, и пришлых, страшных, в робах – выдали ломы, и они держали рельсы с обеих сторон, пока паровоз не протащил по опасному месту весь состав.

Выстроенная на костях дорога, соединившая тупик лагеря и железнодорожную ветку-узкоколейку, тянулась по лесу восемьдесят километров, что по таежным меркам совсем ничего.

Выехав к Т-образному перекрестку у железной дороги, Кадык остановил машину и вяло кивнул, ленясь отдать честь, на приветствие лейтенанта. Молоденький солдатик, с трудом отлепляя взгляд от сидящей в машине комендантской дочери, пошел поднимать шлагбаум. Вокруг царила мертвенная, неестественная тишина, не прерываемая ни лиственным шорохом, ни треском соприкоснувшихся древесных ветвей, ни птичьим криком. Возле шлагбаума стояла деревянная сторожевая вышка с военным прожектором и никому не нужной в этой глуши надписью «Запретная зона». Здешнее густо-голубое небо, видневшееся в просвете над колеей, казалось, размещалось по отношению к земле под каким-то неправильным наклоном. От перекрестка все проезжие поворачивали восточнее, в сторону городка. На запад ездили очень редко, это было заметно и по темной дуге из присохшей грязи со следами протекторов, отделяющей путь направо от пути налево, и по блеклости, припорошенности пылью дороги, уходящей в ту сторону. Махнув дежурным по вахте, Кадык тронулся и, блеснув глазом в зеркало заднего вида, повернул налево.

Там вообще-то ничего не было. В поздних 1930-х пытались было строить первый лагерь для раскулаченных украинцев и тех, кто попался на «колосках». Дорогу тогда еще не пробили, и новых поселенцев везли по реке, в трюме баржи. Едва живые в момент погрузки, они плохо переносили это путешествие, уцелевших скосил тиф, и в лагере жить уж было некому.

Когда автомобиль повернул, Бузя испуганно заерзала, обернулась, положив руку сверху на спинку сиденья, смотрела, как за рядами елей, вроде как бы покачиваясь, исчезает сторожевая вышка. Кадык тем временем уже все решил. За старым лагерем вверх по реке шла дорога. Несмотря на то, что дорогой вряд ли кто-то пользовался, сейчас, сухим летом, там вполне можно было проехать. Согласно картам, дорога упиралась в никуда, просто заканчивалась необъяснимым таежным тупиком, за которым не было ни шлагбаума, ни вышки. До старого лагеря ехать было километров шестьдесят, и та дорога тянулась вверх и в сторону, постепенно отходя от реки, еще километров сто, не пересекаясь с другими путями, не приближаясь даже ни к единому населенному пункту. За задним сиденьем «газика», чуть простукиваясь, ехали две двадцатилитровые канистры с бензином, автомат и два диска к нему, запасное колесо и плащ-палатка.

– А куда мы едем? – наконец спросила Бузя.

Кадык таки вздрогнул – он очень долго ждал этого ее вопроса, ждал сперва каждую секунду, потом каждые пятьсот метров, потом как-то отвлекся, подустал, уже думал, что пора бы стать по нужде и что лучше во время этой остановки все и сделать. Щупал локтем пистолет на поясе. И тут она спросила.

Он чуть замешкался. Ответил:

– А тут новую дорогу наискосок провели, так быстрее. Ты что, не знала?

Бузя испуганно смотрела по сторонам. Лес был такой же, как и везде, привычный лес, возможно, камней между елками чуть больше, а дорога, конечно, хуже, вся в ямах и колдобинах. Но было тут как-то особенно неуютно. С той, своей, обступившей лагерь неуютностью она уже свыклась, а эта, чужая, казалась совсем ужасной.

«Чертово место», – подумал Кадык.

– Тебе по нужде не надо? – спросил он как можно беспечней.

– Нет, – ответила Бузя, потому что ей показалось, что, если машина остановится и они как бы сольются с этим лесом, случится непоправимое. – Как-то не нравится мне тут…

– Да брось, – ухмыльнулся Кадык, – тут же никого нет, а самый страшный враг человека – это кто?

– Человек, – закончила Бузя любимую поговорку мачехи.

– То-то, – ответил старый зэк, поглядывая на одометр и вспоминая карту. Дорога и не думала кончаться. И этим летом, с момента как стаял снег, тут явно не проехала ни одна машина, не ступила ни одна нога, а поди и лапа.

– А можно, я песню спою? – неожиданно спросила Бузя.

Кадык как раз решил, что проедут еще три километра, будет вершина небольшой сопки, там и станут.

– Ну, спой.

Тонкий голосок выводил «Цвите терен, цвите терен» в дремучем безжизненном лесу, проехали они те три километра и катились дальше, прямо на север, по серой дороге, прорубленной, как тонкий шрам на волосатой голове.

– Это меня ссыльные украинцы научили, им вообще не разрешают петь такие песни, но они все равно поют, и мне кажется, очень красиво… – объяснила Бузя.

– Ну, хорошо, выходи, – неожиданно сказал Кадык и остановил машину. Заглушил двигатель. Тишина будто прыгнула на них, кинулась тяжелым ватным одеялом, смешиваясь с гулом дорожной усталости в висках.

Бузя пошла к елкам, по правую сторону от машины, как приходилось всегда при аналогичных остановках. Но палач неожиданно двинулся следом за ней. Она обернулась, замерла, он взял ее за локоть и потащил за собой, в глубь леса. Она решила, что что-то нехорошее появилось там вдруг со стороны дороги, и, закусив от волнения губы, льнула к нему и думала, что вполне он мог бы быть ей дедом. И что в лагере всегда боялись этого человека, потому что за ним ходила дурная слава, и в столовой ел он всегда один, без компании. Земля была неровной, приходилось то и дело переступать через огромные сухие ветви, валуны и пни, поросшие лишайником.

– Что случилось? – спросила девушка, озираясь по сторонам.

– На колени, – неожиданно сказал Кадык.

– Что?

Ловким ударом под коленки он сбил ее с ног. Сгорбившись, обняв себя за грудь, она стояла перед ним, спиной, и сама невольно, будто специально, стянула с головы платок, обнажив в оттопыренном вороте тонкую нежную белую шею.

Пистолет был уже давно готов. Как сотни раз до этого, старый палач отступил на шаг, прищурился, приподнял руку. Прижав ладонь к лицу, поправляя волосы, боясь сделать резкое движение, она обернулась на него.

Отбросив собственную руку, он выстрелил в сторону. Это был глухой хлопок, с жадностью проглоченный елками. Никакого эха. Запахло серой. Бузя ахнула и затряслась, прижав к лицу обе руки.

– Ну?! – крикнул Кадык. – Чего смотришь? А ну пошла, беги, живо! Беги, кому сказал! – И, махнув пистолетом, выстрелил еще раз.

– Куда?!

– Давай, ну! Пошла! Пошла!

Девушка вскочила на ноги и помчалась, спотыкаясь, падая, поднимаясь и снова падая.

Кадык выстрелил ей вслед еще пару раз. Потом быстро вернулся к машине, завел мотор, быстро развернулся в три приема и изо всех сил, не жалея автомобильной подвески, помчался по дороге назад.

Вечерело. Солнце спряталось за почерневшими елками, и небо отливало желтым перламутром. Лицо и плечи покусывала прохлада.

Бузя заблудилась тут же. Запыхавшись, обессилев, давясь будто разреженным воздухом без всяких запахов, она упала на колоду, поросшую мхом. Пыталась плакать, но слезы казались уютной теплой эмоцией из прошлой жизни, уместной в другом каком-то мире. Это было другое измерение – со всех сторон наступали гигантские, в два обхвата, деревья, какой-то дикий, поломанный, множащийся многорядиями хоровод из елей. Понять, с какой стороны она сюда прибежала, казалось невозможным.

Эти суровые края страшили ее, еще когда она увидела их из окон поезда, когда за четыре дня пути пейзаж ни разу не изменился, не было и намека на человеческую жизнь, а ведь это вдоль железной дороги, а что тогда там, дальше – на сопках и за ними? Еще Бузя подумала, каким отчаянно храбрым должен быть тот, кто рискнул бы пробираться через эти безжизненные, глухие места. И потом уже, обжившись в лагере, с ужасом слушала рассказы вохровцев, ходивших летом в свободные дни куда-то аж к китайской границе за какими-то корнями.

Нужно было найти дорогу. Или хотя бы ту корягу, о которую она споткнулась, и от нее ходить потом кругами, постепенно увеличивая радиус – ведь бежала она не долго, минут пять, наверное, тут какой-то воздух гиблый, выдыхаешься моментально. Но коряг вокруг было несусветное множество. Вечерело. Ноги в новых туфлях слегка увязали в бурой хвое и мхах. Земля была мягкой и чуть влажной. Бузя села, прислонившись спиной к еловому стволу, вспоминая, как отец когда-то давно, еще дома, рассказывал, что деревья могут лечить, что когда что-то не так в жизни, то можно обнять ствол дерева и попросить о хорошем. Этот ствол был сплошь в обломанных мелких сучках – чтобы обнимать, пришлось бы стать на колени, и девушка пыталась как бы прочитать его спиной – уловить хоть какое-то живое древесное тепло, какую-то вибрацию – но все вокруг было мертвым, твердым, холодным, колюче-шершавым. И тишина… Зарывшись в хвою и мох, она заснула.

Проснулась от страха, из-за белых ночей неясно было, который час, но похоже на рассвет. Вскочила на ноги, задыхаясь, стала бежать куда-то, наобум, спотыкаясь, стукаясь о деревья, зажмурившись – чтобы не видеть бесконечности леса. Сильно хотелось пить, и вспоминались чьи-то слова: «Это гиблое место стоит на огромном магнитном щите, под землей – одна порода, как крышка от кастрюли, и потому воды тут нет, ни одного ручья, ничего тут нет, сколько ни долби». Светало – розовато-сероватый рассвет тонкой дымчатой щелочкой пробивался через опухшие веки. Потом солнце было в зените, потом переместилось вбок, и с тонким звоном, золотясь в косых лучах, завились комары. «Значит, где-то будет вода», – подумала Бузя и ускорила шаг. Но воды все не было – только липкая влажная жара, пот и комары. Казалось, что рельеф местности плавно поднимается, стало больше камней – больших и маленьких, россыпями наваленных между деревьями, словно кто-то специально сносил их сюда. Бузя подумала, что если выберется на вершину сопки, то, возможно, сможет оглядеться и увидит дорогу. И еще на горах всегда есть вода, все ручьи всегда стекают с гор.

Но вершины сопки не было и близко. Этот плавный, едва уловимый подъем начинал безнадежно напоминать подъем по самой округлости земного шара. Изабелла плохо знала географию – учиться в школе ведь не получалось. Начинались тем временем странные видения – там, между заступающими друг за друга древесными стволами, словно мелькали какие-то тени – то ли звери, то ли люди. Где-то вжикали и лязгали древесные пилы, и чаще, чаще, чем это бывает в жизни – с нарастающим треском, обрывая ветви, валились деревья, одно за одним, без передышки. Несколько раз слышался плеск воды – самая сладкая музыка на свете, журчание жизни, и Бузя бросалась на этот шум, и шум становился громче, к плеску добавлялись беззаботные человеческие голоса, звон ведер, жужжание моторного катера, как на подступе к пляжу у реки. Потом мерещился птичий свист и скрипящая патефонная музыка. Потом стало темно, и она заснула, пытаясь во сне сосать прохладную хвою под собой – высосать хоть немного влаги из нее. Когда проснулась – лицо и руки опухли, ремешки на туфлях впились в щиколотки. Пыталась жевать какие-то листья или слизывать с них росу – но росы не было. Вся роса, вся влага собралась микроскопической пылью в воздухе, мельче любого тумана.

Неожиданно вдалеке, на той полосе древесного хоровода, где Бузе беспрестанно что-то мерещилось, появился свет, да-да, определенно ровный бело-золотистый солнечный свет. И деревья росли реже! Она шла туда напролом, через камни и кусты, даже не замечая тонкой тропинки, которую пересекала несколько раз. Солнечный свет сквозь разломанные частоколы древесных стволов становился все ярче. Уже блестела густая, пахнущая серым камнем вода. Лесное озеро с дном из вечной мерзлоты. Стволы деревьев вырастали перед ней, как вертикальные черные линии. Воздух, наполненный водой, совсем не годился для дыхания. Во всем теле ощущались какая-то умиротворенная рыхлость, в распухших руках теплая ватная легкость.

Воды на поляне не оказалось. Но была сама поляна. Солнечная, без елок, с густой, влажно лоснящейся травой, стелющейся по ветру подобно мелкой водной ряби. Был какой-то навес, были навалены под навесом поленья, и стояла лесопилка, точно как у них там, в том старом дворе, где они жили когда-то с отцом, в купеческом доме с деревянным фронтоном, и два соседа становились за эту лесопилку, с длинной ржавой пилой, и пилили, почему-то каждый раз сильно ругаясь друг на друга.

Было сложенное из дикого камня строение с закоптившейся широкой трубой, частично обваливавшееся с одной стороны. Был колодец – деревянный сруб и «журавль» из длинной, потемневшей палки; на потемневшей от влаги лавочке, точно как в деревне, стоял деревянный ушат. В ушате была вода. Странно, но пить уже не хотелось – эта жажда будто лопнула в ней внутри, разорвалась, как полный пузырь, и теперь все тело погибало, отравленное. Сделала несколько глотков, и вода на вкус оказалась необычно густой, плотной, как глина. Чуть в стороне стоял деревянный дом с крышей из еловых веток. Дойдя до дверей дома, Бузя, чувствуя, что сейчас упадет, вернулась к колодцу. Попила еще. Потом зашла в дом. Косая дверь со скрипом поддалась, глухо ударилась обо что-то стоящее с той стороны. Из двух небольших окон сочился мутный белесый свет. В темной комнате стояли в два ряда топчаны. У нее не было сил считать – она сделала несколько шагов и упала на самый ближний. Матрас был изо мха, и этот запах леса, переигранный теперь с нотками домашней пряной кислинки, мужского пота, печного дыма, сушеных грибов, казался бесконечно родным.

Она проснулась ближе к вечеру. В ужасе вскочила, щупая матрас под собой, ожидая погрузить пальцы в сыроватые свалявшиеся еловые иголки. В доме стояла такая же мертвая, лесная тишина. Ни треска. Ни шороха. Ни дуновения ветерка. Кроватей было семь – сколоченных из плохо отесанных поленьев, накрытых старыми мешками и распоротыми бушлатами. Возле печки, расползаясь на узкий деревянный подоконник и пыльные половицы, валялась посуда – такая же точно, как у них в лагере. Металлические, все во вмятинках, миски, несколько армейских котелков, алюминиевые вилки, кружки. Там же стоял мешок с картошкой, лукошко с мелким луком, несколько бочонков с квашеной капустой, короб с мукой, мешочки с крупами, даже сахар в банке. На стенах, если приглядеться, висели гирлянды из грибов и лука, а на пыльных, просмоленных балках, под потолком, стояли ящики с сухими ягодами. На скамейке под окном, возле одного из топчанов, высилась черная куча мужской одежды – пропахшая потом, застывшая от грязи, а внизу, раскиданные, как та посуда у печи, валялись башмаки – серые, покрученные, с комьями сухой земли на подошвах. Мерно расползаясь вдоль стен, по всему периметру комнаты, стояли инструменты – молотки, кувалды, кирки, какие-то заточки, ломы, пилы. Под топчанами нашлись закупоренная пробкой из газеты бутыль керосина и точно такая же, но с самогоном. Еще был обнаружен армейский вещмешок с банкой какао, мармеладом, немецкой шоколадкой и французскими сардинами в масле. Все это, кроме какао, Бузя съела почти одновременно. Потом только заметила, что в том мешке была какая-то книжка (единственная книжка, как потом оказалось, на ближайшие 500 километров в округе), часы на потемневшей серебряной цепочке с гравировкой на непонятном языке и выцветшая до пастельно-бежевых оттенков фотокарточка в надтреснутой овальной рамке.

Первым делом Бузя развела в печи огонь и поставила греться воду. Грязную посуду вынесла на двор, потому что в доме было совсем темно. Потом поставила в печь горшок с картошкой и грибами. Потом вынесла из дому все, что можно было помыть или почистить, и, разувшись, подкатав платье, стала мыть стены и пол. Покрывала с кроватей развесила на улице. Казанки и горшки оттирала песком, смешанным с золой. Годную к стирке одежду стирала в корыте, обнаруженном под стоком с крыши. Оно было сплошь забито прошлогодней листвой, трухой, сухой хвоей.

Лишь к вечеру, распаренная, в свежих комариных укусах, чумазая, с налипшими на лоб волосами, выбившимися из-под платка, в мокром насквозь платье, подкатанном, заткнутом подолом за пояс, сообразила пойти еще раз поискать дорогу. Бузя хорошо помнила карту их местности: самую детальную военную карту, в полстены, висящую в кабинете отца, где посередине равномерно зеленого, как болото, пространства, разлинованного на бледно-серые прямоугольники, была наклеена красная звездочка – из ворсистой старой бумаги, с загнувшимися краями, с кривым темным пятном проступившего клея. И поставленные красным карандашом точки, неровный пунктир, наведенный поверх едва различимой на карте дороги, на костях которая, и еще две звездочки неподалеку – бледно-розовые, в темных каплях клея. И уже заметная без вспомогательных пунктиров – жирная черная полоса железнодорожной ветки, пересекающей весь массив болотного пятна, берущая начало в охристо-каменистом левом нижнем углу и исчезающая с противоположной стороны в желтовато-серой тундре. В пяти-шести часах езды от главной красной звездочки был только один населенный пункт – одна из бледно-розовых звездочек, городок, где решал рабочие дела ее отец, центр цивилизации чуть ли не на тысячу километров в округе, если не больше. Вокруг этой звездочки, радиально разбросанные на небольших расстояниях, отъев у леса по рваному болотистому клочку сырой земли, расположились захудалые села и хутора. Еще имелись секретные черные квадратики, как объяснял отец – такие же лагеря, зоны регламентированного контроля. Их было много в верхней, северной части карты, и к ним вели такие же едва заметные серые пунктиры дорог на костях. Но все эти черные квадраты размещались восточнее двух розовых звездочек. Бузя часто смотрела на дорогу, ведущую от Т-образного перекрестка на запад, спрашивала, что там, и всегда отвечали, чуть задумавшись, что «ничего», и на карте там тоже было ничего – дорога, перечеркнув несколько квадратов леса, просто заканчивалась, не было даже тропинки, даже самого слабого пунктира зимника или чего-то в этом роде. И где бы Бузя ни находилась теперь, как бы далеко ни зашла за эти дни, пусть даже ломая все самые фантастические результаты пеших марафонских дистанций – не могло оказаться в этих краях никакого, пусть самого захудалого поселка, самого крошечного, самого секретного регламентированного объекта. Но вот ведь он – дом! От него вели в разные стороны несколько тропинок, одна была явно шире остальных, и по ней, прихватив грибов, сардин и мармелада, а также хлеба (сейчас замешанного и готового к выпечке), Бузя планировала двинуться в ближайшее время, если раньше не вернутся те, кто спит на этих топчанах и чей гнев по поводу ее явно не ожидаемого тут присутствия не будет задобрен произведенной уборкой.

Бросив мокрое платье на изголовье из горбыля с остатками сухой морщинистой коры, Бузя зарылась в мох, накрыла ноги прожаренным на солнце мешком и заснула.

Андрей Злов, Володька-Нытик, Коля Варча, Александр Бессонов, Сашка-Говорун, Сережа Потерялов и Мирон Робких были осужденными – но при этом шли они по разным делам. Матерый уголовник, попавший под 58-ю статью политически неблагонадежный потомок белых офицеров, сын кулака, жертва чужих любовных историй с нелепыми доносами, беспризорная шпана, попавшаяся на пустяковой краже, и вырвавшиеся из немецкого плена солдаты Красной Армии. Побег из лагеря организовали именно последние, использовав свой печальный опыт – Андрей Злов и его друг, позже погибший верный и обидно наивный сын своей отчизны, до последнего веривший, что возвращается на родину с войны героем. Несмотря на разный возраст, разное мировоззрение, разные статьи и сроки, этих мужчин объединяла не только хорошая физическая форма, а и нечто чудом сохраненное в этих условиях – чувство собственного достоинства. «Оп-па – достоинство у него есть! Человеческое!» – урковато приседая, распахивая руки с помятой шапкой и скалясь щербатым ртом, безумно смеялся Сашка-Говорун. Но именно оно, это чувство, отделяющее зверя от человека, даже нет, присущее и некоторым животным: необъяснимо побуждающее старого пса или лошадь идти умирать в сторону от чужих глаз, не позволяющее, к примеру, в ущерб здоровью оправляться в ведро на глазах у всего барака – одинаково вдруг взыграло у группы осужденных, превратившись в идею-фикс. Лагерь с небольшой каменоломней находился в низине, в расщелине, окруженный со всех сторон восходящими ярусами хвойного леса. И за вековыми макушками чуяли они не ледяное дыхание дикой тайги, но лишь волю. В этот лагерь строгого режима брали только физически крепких мужчин, бунтарей и зачинщиков, не сломанных пока допросами с карцерами, этапами и пересылками, а еще свежих, гонористых, опасных – чтобы сбить спесь уже навсегда. Этапы сюда ходили нечасто, а выходили отсюда исключительно вниз и в небо – переняв опыт немецких коллег, не без помощи политзаключенных красноармейцев, в задней части лагеря организовали яму с колосниками и рельсами, на которые штабелями, обложив поленьями и полив отработавшим машинным маслом, выкладывали человеческие трупы. Путь от въездных ворот до открытой печи занимал у среднестатистического гостя около четырех месяцев. Старожилы, продержавшиеся больше полугода, были хоть как-то причастны к святая святых – кухне, но потом следовала ротация руководства и, как следствие, отправка прежних блатарей на общие работы. К этому коварному новшеству со сменой кадров таежное руководство решило прибегнуть на некоторых особенно строгих объектах. Конвоирами и сторожами там становились преимущественно проштрафившиеся и разжалованные надзиратели и обслуга лагерей из более благополучных местностей. Тут, на деле – выработкой сверх нормы, суровой экономией выделяемых государством ресурсов (кроме человеческих, которые никто не считал) – они должны были в сжатые сроки доказать свою состоятельность и преданность, заслужив тем самым великодушное прощение. Условия труда и жизни заключенных имели на выработку прямо пропорциональное влияние – чем хуже жилось рабочей силе, тем больше оказывалась выработка. Чем больше носителей этой силы, отработанной, одноразовой, выложившись до последней капли пота в первые недели, скоропостижно затем умирало, тем больше присылали в лагерь новых, свежих, кто – в наивной надежде больше работать и тем самым больше есть – гробил себя, обеспечив в первое время все те же сравнительно высокие показатели выработки.

Работали в каменном карьере по восемнадцать часов, средневековыми кирками. В целях экономии ели один раз в сутки – вечером давали баланды и кирпичик хлеба на отряд – за него, за этот кирпичик, сильный убивал слабого. Те, кто был при кухне, поощряли одно из развлечений уголовников – красть миски, и потом потешались, шлепая по половнику баланды в дырявые, вываленные в каменной пыли и грязи шапки.

Андрей Злов с другом-однополчанином, чудом оказавшимся рядом и в этом аду тоже, начали с драки на кухне. Избив блатных и худо-бедно накормив самых униженных, они закрепили за собой позиции негласных лидеров. Идея восстания созрела тут же, благо опыт имелся – труднее было найти достойных сообщников. Пока Андрей сидел, избитый, в карцере (убивать намеренно тут не любили – куда конструктивнее было направить энергию бунтарей в производственное русло), его друг анализировал обстановку, подмечая различного рода мелочи, график пересменки, расположение ворот и вышек. В отличие от немецкого лагеря, представленного на бегляцкой шкале уровня сложности наивысшей зарубкой, здесь, в тайге, открывалась масса возможностей – и охранный персонал был хуже подготовлен, и забор состоял лишь из двух рядов проволоки, без электрического тока, да и вышки чересчур высокие и какие-то несуразные. Словом, когда Андрея выпустили из карцера, а чувство голода уже уверенно возобладало над всеми остальными чувствами (новая партия прибывших находилась на минимальной пайке и ежедневно стояла в самом конце очереди к котлу с баландой), группа из приблизительно 60 заключенных, дождавшись условленного знака, бросилась на надзирателей, обезоружив их, затем, звездообразно, лучами выстрелила в пяти противоположных направлениях – на вышки, к воротам, в администрацию, на склады. Увидев, что творится, остальные, кто был в состоянии, прихватив кирки, бросились за ними, и самые шустрые, отведя огонь на себя, уже отстреливались захваченными со склада автоматами, пока остальные рванули через поваленные ворота на волю и там рассыпались, как порванные бусы, раскатились по лесу на все стороны. Подпалив напоследок склад горюче-смазочных материалов, Андрей с другом убегали в числе последних. Друга скосила шальная пуля – из единственной необезвреженной вышки растерявшийся охранник поливал автоматными очередями подступы к лесу (а ведь с такого расстояния разве попадешь из автомата…), некоторые заключенные падали, но большинству удалось скрыться.

Это был беспрецедентный случай, невозможный для системы, тщательно засекреченный вплоть до середины восьмидесятых. Даже командование других аналогичных режимных объектов не знало всей правды – сводки подавались лаконично, как бы вскользь упоминалось, что была попытка к бегству, почти успешно пресеченная, дескать, в морге и среди живых не досчитались лишь двоих заключенных. Ориентировки разослали на Андрея Злова и матерого урку, вора в законе – Дмитрия Шило. И тема больше не развивалась. Верховные устроители лагеря, впрочем, не особенно переживали. Единственное место, куда могли податься в случае успешного прохода через сотни километров таежного леса беглые заключенные – тот самый городок, обозначенный красной обтрепавшейся звездочкой на карте, – был и без того на особом положении. Просто так приехать или уехать оттуда было трудно даже простому мирному гражданину с советским паспортом. В близлежащих селах и хуторах жили преимущественно освобожденные, без права проживания на большой земле и на зыбком положении потенциальных врагов и вредителей. Беглого чужака тут бы выдали в два счета, просто чтобы выслужиться. По дороге длиной триста верст ездили только служебные автомобили, и чтобы исключить возможность подкупа после побега, административно-исполнительная команда в лагере снова поменялась. Приехали суровые чужаки, из числа штрафников по предыдущему месту работы, рьяно взявшиеся за патрулирование примыкающих к лагерю территорий и единственной подъездной дороги. Многих беглецов нашли тут же – испуганные громадой леса, без воды и еды, со смертью, наступающей им на пятки, они, как побитые собаки, крались обратно к лагерю, на запах кухни. Некоторые предпочли умереть на воле. Двое в отряде Андрея Злова перерезали друг друга. Но именно его люди, преодолев невероятный для их уровня истощения марш в пару сотен километров, оказались возле заброшенной с царских времен шахты, где добывали изумруд – и секретной в силу этого соображения еще тогда, потому не нанесенной на карты, и отчего-то, по какому-то нелепому недосмотру, пропущенной, не зарегистрированной новыми властями, и открывшейся лишь этому пешему отряду. Как-то, видать, попало это место на стык кадров аэрофотосъемки, казалось каким-то пленочным дефектом или бог весть чем. Да и не летали потом в эти края самолеты. К шахте не вели дороги – заметая следы, желая законсервировать месторождение для наследников, бывший владелец единственный подъезд перепахал и засадил деревьями. Так и разваливались там несколько изб с разбитыми печами после того, как царские каторжане не замедлили сменить место жительства при наметившихся политических переменах. Та дорога, по которой Кадык вез Бузю от Т-образного перекрестка на запад, упирающаяся в тупик, осталась еще с тех дореволюционных времен и вела когда-то в крошечный городок на берегу реки, все население которого вымерло в начале ХХ века от неизвестной болезни и на месте которого потом попытались возвести лагерь для ссыльных бессарабцев, также умерших уже от другой болезни. Возможно, те, кому нужно все знать, догадывались, что в тех дремучих далях может крыться какой-то мелкий секрет, но его потенциальный вес казался, в любом случае, ниже существующих заданий партии и пятилетки, решать которые приходилось безотлагательно.

Обнаружив заброшенную шахту, Коля Варча, из почти что местных, потомственный вор-карманник – щипач, безошибочно установил, что тут добывают драгоценные камни, что в пустотах пегматитовых жил могут скрываться изумруды, рубины, топазы. Прежний владелец, покоящийся неведомо где, заботливо законсервировал шахту для своих потомков, предусмотрев массу мелочей, способных облегчить их жизнь на первых порах. Нашлось кресало для огня, ветошь, банки и самые разнообразные инструменты, были меха и все необходимое для кузницы, керосин и даже несколько бутылей превратившегося в чернила вина. На расстоянии примерно в семь километров от шахты обнаружили поляну с домом и колодцем. Там, а не возле шахты, для пущей безопасности, решили поселиться. Там же были найдены пусть старые, царских времен, но все же карты данной местности. И выводы, к которым пришли беглецы, были такими же, как у тех, кто ловил их – что единственным способом выбраться отсюда на большую землю, обратно домой – это идти через один из двух поселков возле железнодорожной ветки. Можно было идти все время на юг, вниз, и также достичь ветки, попытаться прицепиться к проходящему составу – но это все равно что прийти сдаться с повинной. Однако нашлись смельчаки: забрав ценные на их взгляд вещи, а также скудный запас еды, они ушли четко на юг, и как сложилась их дальнейшая судьба – никому не известно. Обдумывая, как выбраться из тайги, Андрей Злов решил, что двигаться будут бросками, и только вдоль реки, чтобы обеспечить себя едой и питьем. Вдоль реки, чем южнее, тем чаще, должны были появляться и люди, откупаться от них собирались драгоценными камнями, добываемыми тут на шахте. Еще нужно было достать одежду взамен арестантской и завязать контакты хоть с кем-то из местных, хотя каких местных – численность населения тут составляла, по самым оптимистичным расчетам, пять чел на 100 квадратных кэмэ.

На шахте планировали перезимовать – буйное короткое таежное лето стремительно приближалось к концу, по утрам на траве уже белел иней. В ту зиму их умерло больше всего – еще многого не знали, не умели, не берегли себя. Весной, едва снег сошел, бросились жрать траву – так хотелось зелени. А Андрей Злов, которого сообща одели в наименее рваное, с заплечной торбой, полной драгоценных камней, отправился устанавливать контакты. Чтобы не заблудиться на обратном пути, ставил одному ему понятные метки на деревьях, когда ложился спать – по-хитрому складывал упавшие сухие ветви, чтобы знать, в какую сторону идти до рассвета, выкладывал приметные камни и копал ямки.

Могучая, широкая, еще не успокоившаяся после половодья сибирская река появилась даже раньше, чем Андрей предполагал. Несколько дней он сидел в березовой роще, такой диковинной, непривычной для этих мест, ел сырую рыбу, потом двинулся вниз, предусмотрительно углубляясь в лес на время ночевок. Когда увидел вьющийся над лесом дым – затаился, пару дней ходил вокруг да около – это были рыбаки, промышляющие пришедшей на нерест рыбой. Им казалось, этим мужикам, тоже из бывших зэков, что дальше, чем они, забраться уже невозможно, что там, выше, за полосой бесконечного леса – немного каменистой тундры, обрывистый берег Северного Ледовитого океана, а там и Северный полюс, а за ним Америка. А ведь сравнительно недалеко, в нескольких днях ходьбы от них, сидели в своей изумрудной шахте семеро беглых зэков, и кто знает, не было ли в том лесу еще кого-то притаившегося и одичавшего.

Андрея Злова встретили мужики добродушно и деловито – его внешний вид говорил сам за себя, на чекиста он не был похож. Камни, сказал, берет у одного человека – рыбаки решили было пойти проследить за ним, да лодку с рыбой бросать было жаль. Отдали одежду, всю, что была. Смеясь, переоделись в его лохмотья. Рассказали новости, какие знали. Ничего не изменилось, до пятьдесят третьего было еще далеко, жизнь текла своим чередом. Договорились, что встретятся тут через месяц, как луна станет снова полной. Потом все-таки один из мужиков пытался идти по следу Андрея, все кружил вокруг места его ночевки, но дальше найти ничего не смог.

На следующую встречу мужики на лодке взяли подмогу – выше по реке сидели двое, двое затаились в лесу, примерно там, откуда Андрей вышел к ним в прошлый раз, и еще двое были с ними – с ножами и самыми серьезными намерениями. Камни из торбы лесного мужика оказались настоящими, и выручили за них столько денег, что хватило бы на несколько безбедных лет в самой что ни на есть Москве. Да вот как попасть туда нынче… Но и Андрей не подкачал – вышел из лесу совсем не там, где его ждали, – шел снизу от реки, и за ним следовали двое с автоматами, и, ошарашенно обернувшись на свою подмогу, главный мужик из лодки увидел еще одного автоматчика, расслабленно привалившегося к березовому стволу, с пальцем на гашетке. Таким образом, не пролив ни капли крови, стороны установили стабильные деловые отношения.

Идея дальнейшего побега из Сибири приобретала все более реальные очертания, обрастая такими подробностями, как неслыханные доселе поддельные документы. Один из «лодочников», сбывавший изумруды, смуглый, совершенно восточной внешности человек, с миндалевидными янтарными глазами, с хитрым взглядом и со шрамом на щеке, обмолвился как-то, что имеет весьма серьезные контакты в комендатуре одного из лагерей. Причем слово «контакты» он произнес с сальной, не всем понятной усмешкой.

В середине июля, когда на лес кто-то будто положил наполненную невидимым водянистым туманом подушку – такую мягкую, что запросто легла она между деревьями, Мирон и Сережа, облепленные грязью, перемешанной с потом, шли домой, неся пойманную в капканы дичь и короб с черникой. Было нарушено три метки на подступе к дому – странное дело, неслыханное доселе. Никакой зверь не забредал сюда, лес вообще был беден на живность, охотиться ходили далеко на восток, в сторону реки. Причем на тропинке метки остались нетронутыми, значит, непрошеный гость пробирался окольными путями, стремясь быть незамеченным. Несмотря на усталость, Сережа, как самый младший, отправился на шахту, доложить Андрею, а Мирон, припрятав поклажу, приседая, короткими перебежками от кочки к кочке обогнул дом. Было найдено еще две сорванные метки. Казалось, что шли просто напролом, не замечая тропинки. Перед домом кто-то похозяйничал, к тому же протопил печку – ветер доносил запах затухающих углей.

Вернулся Андрей с подмогой: злой, решительный, готовый к бою. Заглядывали в окна, силясь разобрать что-то там, потом, вскинув автоматы, с ноги открыли дверь, другие стояли, целясь в лес.

То, что в одной из кроватей спят – поняли еще с порога. И пахло как дома, хлебом.

«Курва моя матир, – выдохнул Мирон, – цэ ж дивка!»

Месяц, до самой осени, ее держали взаперти, ожидая прихода тех, кто подослал в качестве приманки. Каждый день допрашивали – все получалось, что будто правду говорит. Во время первого же допроса в голове у Андрея зашумело, казалось, мозг собрался туманом, сознание стало оседать куда-то вниз, растекаясь по жилам. Руки были крепки, налиты силой, сила пружинисто отзывалась от пальцев ног вверх по икрам, собралась в скрученный, пружиной завинченный клубок внизу живота, и ворочалась там эта сила, искрами постреливая в кончики пальцев, в зрачки, тревожа ноздри, ставя торчком волосы на затылке. Глаза будто видели и не видели. Повалил ее на пол, стал срывать платок с головы, одежду, в жаркой, грязной, с прилипшими песчинками сутолоке, с морозными колючками неожиданной боли, с оборвавшимся дыханием припечатал ее к полу. Туман сознания потом быстро нагрелся, облаком поднялся из расслабившихся мускулов обратно в голову.

«Как же так, девочку ведь совсем подослали… совсем девочку…» – говорил, сокрушаясь, сидя на лавке перед домом. Синяя жаркая ночь висела над головой, полная луна освещала лес, как огромный лагерный прожектор.

И только когда один из мужиков на лодке в следующее полнолуние сообщил, среди прочих новостей, что пропала комендантская дочка, красавица, каких свет не видывал, Бузю выпустили на волю.

«Вариантов тут никаких быть не может – ты если дорогу не смогла найти, по которой машина только что проехала, то до лагеря своего и в помине не дойдешь, а желающих совершить с тобой поход на пару месяцев в те края тоже нет. Потому уйдешь с нами на ту весну: едва морозы отступят, мы уходим, вниз по реке, пока болота еще замерзшими будут», – сказал Андрей Злов.

«И передать тебя людям нашим мы тоже не можем – они будут пытать тебя, пока ты дорогу на шахту не покажешь», – добавил Александр Бессонов.

Бузя смотрела на них затуманенным взглядом. Семеро совершенно одинаковых щетинистых мужских морд, криво постриженные, в лохмотьях и обносках, как дикари – кое-кто обмотанные мешками, со шкурами на ногах, с широкими, вытатуированными несмываемой грязью ручищами, с гнилыми зубами – они не отличались от самого страшного мужского зверья, которое ей доводилось видать в лагере. Два кошмара сошлись воедино – безжизненный безбрежный таежный лес и эти грязные поджарые псы, которых она видела как-то в тени брезентового тента в кузове грузовика, когда тот остановился на КПП, и, закованные в наручники, связанные общей цепью, с запеченной кровью на лицах, кое-как побритые наголо, с синеватыми проплешинами на неровных исцарапанных черепах, они все смотрели на нее – как на диво, как на отмеченное и отложенное сокровище, совершенно бездушную вещь, за которой возвратятся при ближайшей оказии.

Подумать только, что вся грязь этих взглядов казалась Ритке такой сладкой.

С исчезновением Бузи Ритке зажилось хорошо. Это лето распустилось для нее будто второй весной, зацвело хрупким цветом осеннего каштана. Казалось, что на каждой очерченной пятидесятикилометровым квадратом территории на карте имеется свой ограниченный запас женской привлекательности, этого магического дурманящего вещества, превращающего мужское сознание в туман, и что теперь, наконец-то без девчонки, вся зудящая, раззадоривающая кровожадность мужских взглядов предназначается ей единолично. Ритка прохаживалась вдоль колючей проволоки в расстегнутой почти до пупа рубашке, помахивая трофейным хлыстом, и даже собственная тень – пряно-коричневатая в вечернем теплом солнце – казалась ей соблазнительно грациозной: с тонкой талией, широкой грудью, хрупкой шеей, почти детскими, хрупкими, как палочки, запястьями.

Мужчину с восточным лицом звали то ли Мишка, то ли Митька (для окружающих он оставался всегда Черненьким), жил он в тех краях на вольном поселении и был из первой волны крымских татар, уехал совсем мальчишкой. Его жесткие колючие волосы торчали как обугленные по всему несуразному, кривоватому, довольно немощному телу, но парадоксально мягкие руки, состоящие сплошь из кошачьих подушечек, творили чудеса. Без единой заусеницы чуть выпуклые круглые желтоватые гладкие ногти, крошечные, будто женские ступни. Притом жалкенький, тощий и одновременно провисающий задок, скрюченная спинка с выпирающими позвонками. С Черненьким нужно было общаться с закрытыми глазами – тогда мерещились дивные приморские края с вулканическими скалами, шумной бирюзовой волной, со стекающими по солнечным каменистым расщелинам лавандовыми полями, с трещащей цикадами сухой тенью, с мясистыми изогнутыми листьями кустов мушмулы. Это в его руках обыкновенное автомобильное зеркало обретало вдруг волшебство – прижав голову к ее виску, Черненький садился Ритке за спину, выставив вперед руку с этим зеркалом, в котором отражалось ее обнаженное сочное белое тело, а сам, обрамляя ее как бархат шкатулки, сливался с сумерками какой-то слабо угадываемой мохнатой тенью.

– Мне жаль одному смотреть, – говорил он, – хочу с тобой делиться твоей красотой. Смотри, смотри, ну же, и там смотри, не стесняйся, это же так красиво…

– Кто белее всех на свете, и прекрасней, и милее? А, чертова холера? – хихикая, с полуприкрытыми веками, спрашивала Ритка.

– Ты, – уверенно отвечал, дыша ей на ухо, Черненький.

В далеком детстве у Бузи имелось одно отличительное свойство – ее обожали животные. Все дворовое и приблудное зверье, все страшные, натасканные сторожить и не пускать псы с разорванными ушами и поцарапанными мордами при ее появлении покорно шли как будто на поклон – опустив головы, подстраиваясь на высоту ее опущенной руки, готовой приласкать и почесать за ухом. И она сама, даже когда была совсем маленькой, еще говорить толком не могла, таскала ошарашенных котов, которые, вытянувшись в ее руках, были почти с нее саму ростом, кормила с ладони воробьев и синиц. Даже страшная лагерная Дина, отчаянно лающая, бегающая нервными перебежками вдоль вольера, не признающая никого, кроме хозяина, при появлении Бузи затихала, и, кинув уставший взгляд, поворачивалась к ней спиной, уходила и ложилась, закрыв глаза. Примерно то же произошло и с Кадыком – анализируя потом происшедшее, он вспоминал, конечно, и Дину, и то, как непостижимым образом дрогнула его рука, а ведь никогда не приходили к нему во снах те, чью жизнь он забрал, никогда не было никаких тяжелых мыслей. А тут рука дрогнула…

Не было человека, кроме Ритки, с которым Бузе не удавалось бы выстроить ровные, приязненные отношения. Вот и этих щербатых щетинистых лесных оборванцев в конечном счете ей было жалко – как тощих уличных псов. Было в голодных ничейных псах что-то душевное, а в трижды побитых лесных людях – и подавно.

– Ты пойми, – говорил ей Андрей, сидя на полу, у ее ног возле топчана, счищая сажу с котелка, – мы же как братья, у нас же все общее, и мы же мужики при том, и не из самых благополучных, чтобы ты знала. И с твоим появлением не может быть так, что ты с кем-то гуляешь, а с кем-то нет. Перережут в два счета, кровь же играет. Или они тебя, чтобы вернуть то, как было, или друг друга, и все рухнет в итоге, и все мы тут поляжем. Из-за чего? Правильно, из-за бабы. Понимаешь, почему баб на корабли не брали?

– Я понимаю, – спокойно ответила Бузя и погладила его по голове, – я все прекрасно понимаю.

Она поняла и стала перестилать топчан. А Андрей вышел, построил мужиков. Договорились, что не чаще, чем один в день, и что если кто вне очереди полезет или грубость в этом деле проявит, то кары последуют самые суровые. Потребовал, чтобы перед тем, как идти, мылись в бане, меняли хотя бы портянки.

– Так это ж баню топить нужно каждый день! – процедил кто-то.

– Значит, будем топить, так точно.

Про очередность и график Бузе ничего не говорили, но она быстро сама поняла – когда пыталась потрепать кого-то по волосам не в его день – тот с каменным выражением лица отшатывался, находил предлог, чтобы уйти.

Они, все семеро, были трогательно нежны и учтивы. Они, страшные бандиты, уголовники, любили засыпать, свернувшись клубком у нее под боком, положив голову ей на плечо, а обе руки на грудь – как дети на мамке засыпают. И, бывало, плакали безудержно и неистово.

– Как в храм вошел, господи, как в храм… – согнувшись на лавочке во дворе, улыбаясь сквозь слезы, причитал после своего первого раза уголовник-убийца Коля Варча.

И вот ведь как бывает – если посудить, своей доступностью для каждого из них Бузя стала именно той, самой низкой и презренной, чье название в виде ругательства они, не задумываясь, произносили по тысяче раз за день. А поди ж ты – любили они ее! Бузя была их самой большой драгоценностью, самым святым и уважаемым воплощением человеческого существа, почти сакральным, и то, что происходило между ней и каждым из них, не имело ничего общего с отвратительно грязной звериной сутью еще одного, не менее часто употребляемого ими слова. А она-то сама что? Когда это произошло в первый раз, она не поняла, что это все… зачем это с ней делают? А потом – ну, если ЭТО так нужно семерым, значит, можно и потерпеть. Значит, это ее предназначение, работа, что ли… И ушли куда-то страх и боль того первого раза – когда вдруг в голове забилось молотком «чертова холера, чертова холера, чертова…». Наступили будни – у семерых свои, у нее – свои.

Как и следовало ожидать, спустя несколько месяцев такой жизни с Бузей стало плохо, возникли исконно женские проблемы – истекая кровью, в бреду, она, мокрая от пота, металась по кровати. А они стояли, семеро, вокруг топчана, молча смотрели, могучие, оборванные и бессильные. Как бездомные псы.

Обменивая камни на еду и одежду, Андрей в то полнолуние обмолвился, что у них проблема. И даже согласился сходить на лодке вниз по реке, к одному шаману, сведущему в этих делах. С набором кровеостанавливающих и ранозаживляющих снадобий отправился назад. И от усталости, безнадежности, переживаний за чужую жизнь дал слабину – согласился взять с собой и Черненького, ведь он до войны окончил фельдшерские курсы, и мать его медик, причем тот самый, роды принимает и аборты делает у всей округи.

А когда пришла зима, и в отороченных морозной рамкой висели, дрожа, синевато-хрустальные звезды, и ночи этой, казалось, не будет конца, в жарко натопленной каптерке, на медвежьей шкуре, поближе к печурке, прямо на полу, сидела Ритка, держа в вытянутой руке автомобильное зеркало, и, положив смуглое лицо на ее плечо, блестел глазом из сумрака Черненький.

– Я видел в этом лесу такое чудо… – говорил он, дыша ей в ухо, – кожа как алебастр, где не дотронься, все бархат и шелк, и пахнет так… белая такая, а губы, как сочный персик, у деда Ахмета в саду такие были, а глаза… эти глаза вот до сих пор стоят, вот так… Да вот больная какая-то. Как вон из избы идет – лицо платком заматывает… А и так хороша…

Риткины ноздри дрогнули и раздулись, губы обескровились, прикушенные, зеркало со стуком упало на пол.

– Я слышала, что она жива. Что там где-то в лесу есть шахта заброшенная, – глухо сказала Ритка, опираясь костяшками пальцев, в золотистом кругу света, о стол Ильи Иосифовича, стоя у него за спиной.

– Быть такого не может, глупости, – резко ответил Илья Иосифович, не отрываясь от письма. – Какие такие шахты заброшенные?

– Мне человек один сказал. Описал ее. Другой такой не может быть.

– И где он ее видел? В тайге?

– Да, там что-то вроде поселения… староверы какие-то…

– Вызвать его сюда и допросить.

– Ты как со мной разговариваешь? – она нагнулась к нему, подбородком касаясь звезд на погонах. – Со старшей по званию…

Но Черненький никому ничего не сказал. Конечно, ребята побили его для начала маленько, и повели в тот лес, чтобы вспомнил дорогу, и ножом в зад кололи, но дороги ведь не было, и потом обратно три дня выбирались, сами уже перепугались, что заплутали в том лесу проклятом. А Черненький оказался со своим израненным задом в итоге в гарнизонной санчасти в безопасности и вдали от них от всех.

А Ритка, сидя на медвежьей шкуре, спиной к очередному лесорубу, бралась иногда, в красноватых жарких сумерках, за треклятое автомобильное зеркало, смотрела в него и видела там – вот ведь чертова холера – нерусское белое лицо, нежное, девичье, с блестящими глазами… только его, и ненависть скручивала ее, проступая новыми морщинами, углубляясь в носогубные складки, отягощая уголки рта и глаз.

С матерью Черненького, старой полной татаркой по имени Сунмас Романовна, Ритка состояла в давних, приязненных и законспирированных отношениях – имелись, конечно, истории, выпутаться из которых помогали только эти ее короткопалые, коричневатые от йода руки. К ней и пришла Ритка, бесцеремонно выгнав толпу ожидающих приема женщин. В дверях поставила двух охранников. Убедившись, что вокруг все затихло, сняла шапку, тряхнув рыжими кудрями, села за стол. Сунмас Романовна не спеша ополаскивала руки из эмалированного рукомойника в углу комнаты, тщательно потом вытирала, выжидающе стоя к Ритке вполоборота, как бы готовая слушать, но сама разговор не начинала.

– В лесу, на северо-западе, вверх по реке есть какое-то незаконное поселение.

Старая татарка улыбалась одними глазами (а были они у нее гипнотически добрыми, говорят, действовали на баб усыпляюще, заставляя забывать о боли).

– Мне нужно, чтобы кто-то отправился туда и кое-что передал. Там есть девка одна, сильно мне дорогу перешла…

– И семеро вооруженных воров-рецидивистов. Если хочешь по правилам, то у тебя есть свои рычаги, я же в подобном не участвую, ты знаешь… – Сунмас Романовна положила на край стола белое вафельное полотенце и тяжело опустилась напротив Ритки, озираясь в поисках кружки с недопитым чаем.

– Семеро? – Риткин голос дрогнул. – Семеро воров-рецидивистов? Откуда вам известно?

Сунмас Романовна прищурилась и улыбнулась:

– Ну, знаю я…

Ритка глубоко вздохнула, совсем не воинственно огляделась по сторонам, подумала, что неплохо бы тоже чаю выпить.

Можно было бы убрать старую татарку, да хуже от этого сделалось бы лишь ей, Ритке, персонально. Надавить на нее – тоже Ритке хуже.

– Мне от них не надо ничего… – закуривая, сказала Ритка, а Сунмас Романовна смотрела на нее умиротворенно, с готовностью понять, как смотрят на взрослых дочерей, любуясь.

– Не моего ума это дело. Но там девка одна есть.

Сунмас Романовна кивнула, не убирая с губ умиленной полуулыбки.

– Не нужно, чтобы она была. Вы меня знаете. Слово мое знаете. В этой всей истории замешаны только вы, ваш сын и я. И не нужно этой девки… вот он пусть и доложит потом, – сказала, пружинисто встав, приосанившись у дверей, поправляя портупею. Тулуп и ватные брюки были на ней бледно-зелеными, шапка – серой, волосы под шапкой – бледно-рыжими, а губы, румянец на щеках, крылья носа и звезда на шапке – яркими, пунцово-розовыми. И пронзительные, словно налившиеся цветом голубые глаза со светлыми ресницами смотрели, широко распахнутые, девичьи почти, словно не знали ни про звезду, ни про форму, ни про портупею, и вообще не имели к этому никакого отношения.

Зима выдалась тяжелой. Никто в лесу не умер, но голодали сильно. Как-то косо, непродуманно поставлено было хозяйство, несмотря на то, что суровый опыт минувшего года должен был преподнести всем урок. Далеко от шахты ходить было нельзя – снег между деревьями ложился тонкой пеленой, а следы от лыж получались глубокими, заметными издали. Каждый знал, что стало виной этой осенней недальновидности, этой осенней золотистой эйфории, сместившей центр тяжести в приоритетах. Будто окрыленные, все до единого, так неожиданно и так явственно влюбленные, они провалились в ловушку праздного возбужденного безделья, не способные думать о будущем.

В марте стало ясно, что как минимум двое из них могут умереть в любой момент.

В очередное полнолуние, когда берег реки скалился кривыми клыками поломанных льдин с сугробами, а сама река простиралась широким белым полем, Андрей снова отправился искать помощи. То, что он понимал в облаках и ветрах, обещало обильные снегопады, и по дороге к реке его следы заметались тут же. Но на обратном пути в небесах возникла заминка, тяжелая сплошная серая туча легла на верхушки деревьев и замерла там, а его следы – косая, виляющая лыжня – уходили в хороводы еловых стволов серой путеводной нитью. В конце этого похода он едва держался на ногах – холод, вес зимней одежды, отсутствие какой-либо растительной пищи практически лишали рассудка – да не до такой степени, чтобы не понять: вот и смерть рядом. Силы кончились. Где-то обронил кресало, поломал одну лыжу. Бросил мешки, чтобы потом за ними вернуться с подмогой. Шел медленно, самой короткой дорогой, боясь сбиться с пути.

В конце апреля хорошо было подставлять лицо под окрепшие солнечные лучи. Тонкая кожа век и трещины на губах первыми улавливали жар, хотя в ушате у колодца по утрам вода стояла с сероватой корочкой льда, и редкая трава у порога все еще покрывалась инистой пылью. Пора было уходить. Документы готовы, осталось немногое – появиться не там, где их ждали. Вынести мучительный переход по тайге и как-то переправиться через реку.

Работать стали с новым рвением – выявился хозяйственный азарт, ведь все, что удастся вынести отсюда, ляжет потом в фундамент новой, вольной жизни. Уходили на два-три дня, все всемером, оставляя Бузю одну.

И однажды, подняв голову от корыта с водой, где песком с золой оттирались армейские котелки, ощутив на себе чужой взгляд, Бузя увидела пожилого мужчину в военной полевой форме с майорскими погонами. Он был круглолиц, с пышными, подмазанными сединой усищами – таких усищ она не видала с момента эвакуации. Оттененные морщинками маленькие прищуренные глазки смотрели добродушно и удивленно.

– Ну что, – сказал мужчина, – воды дашь попить?

Бузя неуклюже вскочила, пошатнулась, сдвинув подальше с лица привычный платок, мужчина поддержал ее за локоть. Скрылась в дверном проеме, судорожными движениями схватила чистый котелок, черпнула воды из бочки.

Мужчина продолжал стоять у порога, подставив усы солнцу, спокойный и добродушный. Взял котелок и с удовольствием, большими глотками, выпил все.

– Так это… – сказал, словно речь шла о чем-то будничном, словно бывал тут каждый день, – когда хозяева вернутся?

Девушку била крупная дрожь, и она стояла, вжавшись спиной в неотесанный горбыль, которым обложили избу снаружи.

Что там случилось? Бунт? Отца убили? Что хорошего может принести чужак? Для ее семерых уж точно ничего, и для нее самой вряд ли.

– Ушли вчера, думаю, послезавтра будут, – глухо ответила, кроша ногтями трухлявую кору с капельками застывшей смолы.

– Эй, ты чего? – спросил мужчина. – Чего ты? Я же свой. Ну, свой я…

– Свои у каждого свои бывают.

– Да это ты брось, – добродушно протянул усач, – уж не убивать я сюда пришел. Ни их, ни тебя. Гляди-ка… – озорно блеснув глазами, он скинул с плеча вещмешок, сел на корточки, порылся там и, как сокровище, бережно, словно живое, вынул что-то, завернутое в несколько газетных листов. Бузя склонила голову набок, пытаясь прочитать заголовки. Среди скомканных полос появился глянцевый красный бок. Яблоко. Словно вся радость пережитой зимы, все облегчение отступивших болезней были теперь в этом яблоке. Ведь в бреду, умирая, она больше всего на свете хотела именно этого – казалось, съест яблоко – и болезнь пойдет вспять. Она собирала все силы, цепляясь за него ускользающим сознанием, пыталась удержаться, представляя его, примеряя в руку, ощущая его запах…

– На-ка. Гляди, какое.

Яблоко, вобравшее в себя без остатка солнечный свет, предназначенный для болотисто-оливковых квадратов на отцовской карте, удобно улеглось в ее ладонях.

– Ой, спасибо…

– Бери, бери. Я тебе, а ты – мне.

Бузя отшатнулась, но яблоко не выпустила.

Тряхнув головой и разгладив усы, мужчина сказал:

– Да ты что подумала, дуреха! Поесть дашь? И отлежаться пару часов с дороги, мне любой сарай или сено подойдет.

– Там и баня есть, я могу натопить…

– И меня потом голого ваши сцапают… не, в баню я потом пойду, как вернусь. А ты бери, бери, ешь. Вон там еще у меня есть. Батька твой просил передать.

– Батька? Так почему вы были так долго…

– Долго? Ишь, шустрая какая… на, вот, бери все, – еще нагрузил ей в сложенные на груди руки завернутые в газету яблоки, задев на пороге, чуть толкнув, вошел в избу.

Бузя оставила яблоки лежать на лавке во дворе, а сама пошла за будки с кроликами, где, чуть отсыревшая, оплывшая, высилась куча, которую нужно было поджечь на случай тревоги. Без толку совала она головешки – шел жидкий дымок, без ветра все затихало.

– Это ты что тут задумала? – спросил усач, встав у нее за спиной.

Бузя не ответила.

– Да не бойся ты. Я один. Один я… просто в разведке, узнать, ты ли это. Значит, так. Я уйду, а ты бойцам своим не говори ничего. И не тронем мы их… не тронем… за ними там стоят люди… все мы люди, не враги, свое отвоевали уже. Ты яблочки-то съешь, сама съешь. А за тобой мы позже придем – сама понимаешь, тут по лесу дорога неблизкая, всякое может быть. А ты, говорят, хворала.

– Было дело…

– Ну так вот… ну так вот… яблочко съешь-то, неужто не хочется?

Бузя вздохнула, бросила удрученный взгляд на пыхнувшую агонизирующим дымком кучу влажной хвои, поплелась в дом.

Коля, Саша и Мирон вернулись следующим вечером. Уже во дворе, слишком поздно, заметили обугленную головешку на тревожной куче. Коля отпрянул назад, остальные, заметив его взгляд, бросились в кольцо, стали друг к другу спинами.

Но вокруг все было тихо. Солнце облило желтым макушки елей. Под ногами собиралась сероватая прохлада.

Из-за усталости, из-за разбивающей трезвый рассудок весенней заторможенной расслабленности давно уже не ставили меток, не натягивали нитей между веточками на земле, не обходили всю поляну вокруг, прежде чем вернуться в избу.

Бузя лежала на кровати и, казалось, крепко спала. На столе, на расчищенном от муки и мисок краю, лежали яблоки, а на полу, как листья гигантского белесого лопуха – аккуратно расправленные газетные листы.

Ей дали поспать около двенадцати часов, потом стали бить по щекам, трясти, тянуть, лить воду. Из всех семерых, увы, не было ни одного, хоть приблизительно разбирающегося в медицине.

Шахту заминировали еще раньше, и это был, скорее всего, ответ на мучивший всех вопрос – почему до сих пор не пришли, не взяли, зачем была разведка, зачем отступили, дав знать о себе. На что рассчитывали, решив усыпить яблоками половину отряда – уж неужели у них проблема в кадрах и не могли так просто всех взять?

Опытный человек прошел бы это расстояние от реки за три дня, а гостей лагерно-кабинетных ждали теперь через неделю. Уходить нужно было немедля.

– А как же она? С ней-то что делать? – спрашивал Ваня. – Я ее не брошу, вы как хотите, а я дождусь, пока она очнется. Я так не могу.

– Это приказ, – рычал Андрей. И ночь не спал и думал, что еще одна заря поднимается, а в путь идти пока нельзя.

– Чего мы ждем? Мы не для того столько лет тут заживо себя хоронили! – шипел Варча, но никуда не шел, а садился на пол у кровати с Бузей, брал ее теплую ладонь, тер пальцы, прикладывал ухо к груди. Там спокойно, ровно, может, медленнее, чем обычно, билось ее сердце.

Вступив в реакцию с яблочной кислотой, страшная отрава, раздобытая у старой татарки, растеряла половину свойств, связав какие-то одни клетки и не тронув другие, нарушив связь между мышцами, но не добравшись до главной – сердечной.

На третий день оставшиеся яблоки покрылись мелкими черными точками, а дыхание Белоснежки стало угасать. Кто-то решил, что солнечный свет должен падать ей на лицо, так вырабатывается какой-то витамин, и, лишенная пищи, она тем самым сможет хоть немного, пусть через кожу, питать себя.

Вынесли кровать во двор, выстелили свежим мхом и старались поворачивать так, чтобы на лицо все время светило солнце. Бузины щеки буквально на глазах розовели, наливались кровью побледневшие губы.

Лейтенанту Карлевичу поручили занимался этим сверхсекретным делом.

О шахте с драгоценными камнями слышали уже давно. Информаторы сообщили о подозрительном мужчине еще прошлой весной. И, многозначительно приподняв бровь, рассыпали по столу мешочек камней, отступив при этом шаг от стола. Те, кто надо, долго потом сидели над картой, пили крепкий чай, водили по карте тыльной стороной ручки с пером, и их застывшие фигуры виднелись в пыльном окне очертаниями мрачных птиц в золотистой дымке. Думали, что тем, кто стоит над ними, знать про шахту не надо. Ведь беглые каторжане, тоже, кстати, из этого же района, устраивают тут черт-те что, ходят по лесу и сбывают драгоценные камни. Не нужно, чтобы об этом знали. Но малыми силами одной их группы посвященных взять шайку прочно окопавшихся в лесу бандитов-рецидивистов тоже было проблематично. И шустрее всех оказалась Ритка, неожиданно отправившая на объект своего человека с отравленными яблоками. Зачем с яблоками – одному Богу известно, но об этом ее деянии донесли, причем как-то настолько неуклюже, что круг посвященных, звонко треснув, расширился, и в него вошли совсем ненужные лица. И, чтобы информация не разнеслась взрывной волной по всем прочим столам и трибунам, нужно было действовать немедля, и отчитаться уже с готовым результатом, и там, быть может, пойти на повышение, получить грамоту и даже, чем черт не шутит – медаль и перевод куда-то поближе к людям.

Лейтенанту Карлевичу поручили руководить операцией захвата. Он был молод, зол, холост и амбициозен. В случае провала его бы было не жаль – он и сам это знал, и допустить провала не мог.

На войну Карлевич попал совсем мальчишкой, в сорок четвертом, и сразу был кинут в бой под Будапештом. Тяжелый шел бой, страшный. Вышел оттуда с легкой сединой в висках, с орденом Красного Знамени и с каким-то завораживающе тяжелым, обезоруживающим, неподвижным взглядом. При довольно мягких чертах лица, при густых черных кудрях с высокими ранними залысинами, взгляд этот ложился перед ним подобно броне, за этим, казалось бы, невидным, неосязаемым взглядом невозможно было даже толком рассмотреть его лицо. Еще Карлевич ходил всегда с ровной, чуть выгнутой спиной (кавалерийская закалка), и подбородок держал чуть выше, чем обычно держат, словно маршировал по плацу. После войны его пригласили в большое длинное здание, в уцелевшее после бомбежек крыло, и человек с серьезными погонами предложил интересную, хотя и нелегкую службу в органах, в местах, отдаленней которых для него, коренного киевлянина, и быть не может.

– Но дело молодое, холостяк, семью за собой везти не надо… – сказал пожилой полковник, завязывая папку.

– Надо – повез бы и семью, – серьезно ответил Карлевич.

Казалось, что нет ничего такого страшного, что он не видел, и нет на земле такого места, какое может быть хуже выпаленного войной Пешта, что не может быть ничего ужасней железнодорожных вагонов с готовыми к депортации, застрявшими на австрийской границе, по дороге в Маутхаузен, простоявшими так пять дней… запечатанными.

Но эти таежные места встретили его вдруг какой-то потусторонней прохладой, голым раздольем, где взгляд тревожно мечется по уходящим за горизонт зеленым сопкам и где, оказывается, есть нечто куда страшнее понятного, живого врага – сама природа стоит настолько близко, что чувствуешь себя меньше отщербленной песчинки. Вступаешь в жизненный круг, в котором нет ничего лишнего, ничего вообще, кроме недвижимого, простирающегося со всех сторон величия жизни и совершенно такого же, отчужденного, величественного равнодушия смерти. Нетронутое человеком однообразие берет в кольцо, где усилия одного, двух, десяти, ста человек со всеми их личными достижениями, историями и убеждениями ничего не значат. Под этим повернутым под непривычным углом желтоватым небом все нажитое одним человеком – опыт, мудрость, сноровка – не имеют никакого смысла, никакой цены. В любой из точек – тут, в пятистах километрах далее, даже в тысяче – будут те же сопки, то же небо, то же равнодушие.

Вдоль рельсов валялись трупы, и никто их не убирал. Освободившиеся зэки, урки на вечном поселении играли в карты на чужие жизни – проигравший должен был убить, скажем, третьего, сошедшего с поезда. И убивал… выслеживал и убивал! Фашисты убивали хотя бы из какой-то пусть чудовищной, но поддающейся обоснованию логики – то же, что творилось иногда в этих местах, просто не поддавалось пониманию.

Карлевич не любил лес. Пытался уяснить его примитивную жизненную логику с точки зрения человеческого выживания, какого-то мало-мальского приспособления – и не находил ничего путного. Они шли по лесу двое суток. Сорок восемь часов будто по одному и тому же месту – шагом, верхом на лошадях, переступая через поросшие мхом булыжники, уклоняясь от лезущих в лицо веток.

Проводник шел пешком – так ему было проще ориентироваться.

Лошади везли разобранный противотанковый пулемет, который в итоге так и не собрали.

Карлевич появился на этой поляне верхом на белом коне, в полевой военной форме и в плаще, скрывающем погоны и левую руку (он был левшой), сжимающую снятый с предохранителя пистолет.

Возле покосившейся черной избы стоял топчан, который Карлевич сперва принял за телегу без колес. На топчане лежала, сложив руки на груди, девушка – совсем юная, с черными распущенными волосами.

Скрипнула дверь, и на свет вышел, жмурясь, шатаясь то ли от болезни, то ли спьяну – заросший, грязный, голый по пояс мужик. Он спокойно, долго, словно не понимая, смотрел на лошадь и на Карлевича.

На другом конце поляны хрустнуло и зашелестело – появился зам Карлевича, на гнедом жеребце, показывающий одним лишь взглядом, что пока все спокойно.

– Это что за Белоснежка? – неожиданно спросил Карлевич.

Мужик и не пытался ответить, а неожиданно сел на землю в изголовье топчана и, взяв девушку за руку, стал целовать ее, пачкая сажей со своих щек, и выть, слюнявя.

С хрустом и треском из лесу вышли несколько человек в военной форме, под руки ведущие Андрея Злова. Безумно улыбаясь разбитым ртом, он нагло, жарко, с вызовом смотрел на Карлевича.

Чуть позже они спокойно сидели в избе и при свете лучины договаривались о дальнейших действиях. Злов и команда получили на руки выправленные документы – всего-то и делов, вместо умерших, которым до освобождения оставалось меньше года. Был список городов, где они не могли селиться, но в остальном имелись все предпосылки для жизни. У Карлевича же и его людей (неспроста он взял с собой лишь троих самых верных) появились камни.

И точно как девять месяцев назад, почти в ста километрах отсюда, на заброшенной дороге, где старый палач стрелял вслед убегающей Бузе, Карлевич теперь стрелял в бесконечную лесную чащу, куда семеро, высоко подпрыгивая, бросились врассыпную и были уже окончательно проглочены ожидающей впереди неизвестностью.

Карлевич посадил Бузю перед собой, крепко обхватив под грудью. Ехал чуть откинувшись в седле, приняв на грудь ее мягкое, теплое тело. Комендантскую дочь он узнал сразу же – хотя видел ее лишь раз, мельком. Столкнулись в кабинете ее отца, перед картой, там было узко, ему пришлось втянуть живот и не дышать, пока она, смущаясь, пробиралась к выходу. И была она сейчас еще краше, чем тогда. Несмотря на то, что на почерневших от грязи и исцарапанных ногах, без носков, было надето по разному мужскому ботинку, несмотря на юбку, сооруженную из какого-то мешка, и истлевшую гимнастерку – она была прекрасна. Ее запрокинутая голова лежала у него на плече, носом и щекой он придерживал ее, вдыхая лесной, ореховый аромат ее волос.

Бузю положили в госпиталь в одном из тех поселков, что были отмечены на отцовской карте бледными звездочками. Молодые врачи и посетители старались лишний раз пройтись под стеклянной дверью ее палаты, чтобы просто полюбоваться. Часто на прикроватной тумбочке замечали фуражку, принадлежащую Карлевичу. Сам он предпочитал подолгу стоять на крыльце, спиной к завешенному белой больничной занавеской окну, покуривая папиросу и глядя с умиротворением на небо и заслоняющие его, мерно колышущиеся макушки деревьев.

В те же дни, когда буйное короткое таежное лето уже отчетливо трубило о своем приближении, наливались соком, тяжелея, бутоны и почки – Ритка привела в каптерку с медвежьей шкурой нового лесоруба. Он был мрачен и строптив, но себе она в тот день казалась наконец такой, какой хотелось ей быть всю жизнь – умной, опытной, сильной и одновременно подкупающе женственной, с тонкими запястьями, белыми ключицами, блестящими волнистыми волосами, растрепанными, как у девушки. Автомобильное зеркало смотрело на нее с половиц ее глазами с поволокой, губы были снова как спелые вишни, и в жарком сумраке очертания грудей походили на сочные, ароматные спелые груши. Ритке хотелось быть веселой и беззаботной, чуть глуповатой, – как в юности.

Неожиданно лесоруб как-то грубо толкнул ее, Ритка ойкнула, и лезвие ножа, проскочив ровно между ребрами, уверенно, ловко, профессионально мягко вошло ей прямо в сердце. Мужик отпрянул, выжидающе стал у дверей, вытягивая из Риткиной кобуры пистолет, и Ритка, голая, с совсем тонкой алой ленточкой крови, с этим последним украшением на своем роскошном теле, сделала навстречу ему несколько шагов, совершенно растерянная, ни капли не злая, с круглыми, как у девочки, глазами.

– Чертова холе… – поморщилась, упала на колени и громко, страшно-гулко стукнувшись головой, растянулась навзничь на полу. Рядом лежало, покачиваясь, автомобильное зеркало, все в серых ветвистых трещинах.

В начале июня Бузя и Карлевич ехали в Киев, она – к известному профессору, он – в отпуск, домой. Бузя к тому времени уже немного ходила, могла жевать и глотать, но сознание в полной мере не возвращалось к ней – она никого не узнавала и большую часть времени находилась в беспамятстве.

На третий день пути поезд встал с самого утра и стоял так много часов. Сообщили, что был оползень, засыпало пути.

Прямо вдоль рельсов тянулся узкий каменистый берег с редкими голубыми и желтыми цветами, и за ним, ныряя за серый горизонт в легкой дымке, простиралась ровная, как зеркало, водная гладь. Широким изгибом берег уходил на коричневатый в дымке мыс, и, повторяя этот изгиб, выстроились коричневатые в послеобеденном свете, пыльные вагоны с коптящей паровозной трубой, и чуть дальше, сквозь зелень, бликовали таким же изгибом рельсовые пути. По насыпи вдоль вагонов прохаживались люди. А в воде, которой тут было больше, чем неба, больше, чем камня и зелени, отражались замысловатые облачные зигзаги, как турецкие огурцы с бабкиного платка. Степь и болота, воздух и вода, север и юг сходились в этом месте воедино.

Когда Карлевич вернулся в купе, то был немало удивлен, застав Бузю сидящей за столиком, в сознании и замешательстве.

– Где я? Неужели это море? Вы привезли меня на море? И я все проспала…

– Идем, – Карлевич взял ее за руку и, как была, в длинной ночной сорочке, повел в тамбур, спрыгнул на насыпь, протянув руки, принял ее на плечо, аккуратно, босую, поставил на щебень, перемешанный с песком и редкой травой, повел вниз, к воде.

Было совсем тихо, но эта водная тишина не давила, была противоположна той тягостной слепящей лесной тиши, к которой они привыкли. Каждый выдох тут раскатывался, лучезарно, словно славя жизнь, улетая за чистый горизонт.

– Море… – сказала Бузя, – господи, как я хочу пить…

– Это Байкал, – дрогнувшим голосом ответил Карлевич и понял, что сильно нервничает. – Меня зовут Дмитрий Гаврилович, а это пресноводное озеро, самое крупное в мире.

Бузя упала на колени, прямо в воду, и шумно черпая, пригоршнями, стала пить, рубашка на груди намокла и липла к телу. Потом, как пьяная, обернулась:

– А платок? Я все время была без платка? Здесь ведь солнце. Мне нельзя на солнце… Как же… Лицо… Что у меня там? – болезненно щурясь, она цеплялась за мокрый ворот ночной сорочки, пытаясь сомкнуть края, спрятать хотя бы подбородок.

Капитан Карлевич какое-то время стоял у нее за спиной, потом аккуратно присел, обнял за плечи, отнял от лица ее руки и поцеловал россыпь детских рыжих веснушек на порозовевшей щеке.

Глава III

Меня не пускали в реанимацию и ничего не говорили. За лекарствами тоже не отправляли. Просто не хотели, чтобы я там была. Я же не могла жить так, как раньше. Вернее, жить наполовину – ведь все, что происходило в моей жизни каждый день с шестнадцати тридцати и до восьми тридцати, было всегда вместе, вдвоем. Тогда, после той короткой (для меня) летне-арбузной поездки мы больше не расставались.

Примерно сутки мы занимались любовью у него в палатке – там было душно и сумрачно, палатка была старой, советской, брезентовой и пахла дымом и воблой. Песчинки были везде: в волосах и в ушных раковинах. Мы вылезали из палатки, обмотавшись влажными от нашего пота полотенцами, солнце вываливалось на нас, как хлопковые головки из опрокинутой корзинки, а мы шли, не замечая никого вокруг, в кисельно-перламутровое, атласно прохладное море. Там нагишом купались, прямо днем, были как пьяные друг от друга. Потом жадно что-то ели, пили стоя, на ходу, и снова возвращались в палатку. Хотя нет, голод у нас просыпался почему-то ночью. Эти южные приморские ночи с низко висящими звездами, с этим небом, таким каким-то объемным, осязаемым, что протяни руку – и можно его зачерпнуть в ладонь. Мы жили вообще по ночам. Рыскали по палаточному городку, добывали какое-то вино и нехитрую закуску, беседовали с ночными ловцами мидий, ходили зачем-то в далекий пансионат с дремучим парком и неудобными лавками, сидели на бетонной набережной с тлеющими углями в мангале и неработающими аттракционами, просыпались в несусветную рань под зычные голоса пляжных торговцев: «Сладкая вата!», «Воздушная кукуруза!». Мне казалось тогда, что ничего особенного не происходит, и постоянное, ежеминутное ощущение счастья было совершенно нормальным, спокойным, естественным – эти дни и ночи, песчинки, пластиковые стулья, кулечек с кедровыми орешками, мои белые ноги, вытянутые поперек его коричнево-оливковых коленей, арбузные косточки, липнущие к телу, какие-то дырки в заборах, потом раннее утро, пирожки с вишнями, быстрый отъезд, обед жутко перченной солянкой в придорожной харчевне с настоящим дымящимся самоваром и отсутствие боли расставания с морем, потому что все самое нужное, взятое у этого моря, ехало сейчас рядом со мной, вело машину. Машина, конечно, в дороге ломалась, и мы приехали домой не вечером, как планировали, а на рассвете понедельника. Там, в покрытых жирной пылью металлически-пластмассовых автомобильных внутренностях отвалился какой-то колпачок, из-за чего все время приходилось останавливаться и лить куда-то воду. Сопоставив географию наших резиденций и офисов, мы заехали сперва к нему домой, где я зачем-то оставила свою сумку, до вечера, и как-то так свободно-спокойно себя чувствовала, будто это был типовой гостиничный номер, по праву принадлежащий сейчас мне. И кто жил тут до меня и будет жить после – совершенно меня не волновало. Потом поехали ко мне, и тут уже я ощутила, что у меня на кухне сидит гость, и было как-то немного странно видеть его снова прежнего, почти такого, каким был при знакомстве – без бороды, в рубашке с коротким рукавом. Потом он завез меня на работу, и весь день, несмотря на душ, из меня сыпался песок. А вечером забрал, это даже как-то не обсуждалось, было очевидно, что иначе и быть не может. И это время, шестнадцать тридцать, – подумать только, с тех пор мы каждый день созваниваемся в шестнадцать тридцать просто ради нескольких слов, разговор иногда длится по двадцать секунд. Но звонок, вот в это время – как трудно пережить, казалось бы, такой пустяк, отсутствие этого привычного звонка в шестнадцать тридцать.

И не было у нас никогда никакой пламенной страсти, не было конфетно-букетного периода, когда томятся, гадают, хотят завоевать, потом страдают, горят, пишут стихи, пишут надписи на заборах и на асфальте под окнами «зая, я люблю тебя», и делают друг другу какие-то безумные романтические сюрпризы, и выкладывают лепестками всякие сердца и стрелы, ведущие от лифта к кровати (читала на форуме). Это что-то такое любопытное и совершенно не имеющее к нам никакого отношения – то, что началось между нами в одних богемно-веселых гостях, тянуло на самую банальную интрижку. Мы были уставшими, разболтанными, свободными и пьяными, и это все случилось в первый же вечер, и было каким-то таким заурядным и невыразительным, будто происходило между нами на протяжении многих лет: он отправился провожать меня и неожиданно, у самого парадного – поцеловал в губы. Я туго соображала, но происходящее явно нравилось мне, и я сказала, чуть отстранившись от него, деловитым тоном, вытерев губы запястьем: «Ты говорил, у тебя ключи есть от квартиры друга, где нужно кота кормить?» Он ответил, что есть, и повел меня за руку в аптеку. «Зачем в аптеку?» – удивилась я. Он растерянно посмотрел на меня, я засмеялась и ждала его на ступеньках, у входа. И потом, на следующий день, он должен был уезжать с этой компанией на море, на полтора месяца (тогда он занимался рекламным продакшном и не был стеснен во времени). И он просто звонил и писал мне эсэмэски, примерно раз в два дня. И другие из той компании просто звонили и писали, и я им – мы ведь дружили чуть ли не с детства. И потом кто-то из них убедил меня взять этот отгул, приставить к выходным в честь праздника и приехать на три дня, поездом, и вернуться потом с ними, на его машине. И когда он позвал меня тогда, на той обочине, на жаркой, в лужах-миражах трассе между Симферополем и Бахчисараем, к себе на колени, мне показалось, что это те колени, на которых я до того сидела всю жизнь, просто не замечала их.

Даже не помню, когда кто из нас сказал первым про любовь. (Ну ладно, я.) Но вообще, все было так очевидно и так как-то само собой предполагалось, что слова становились совершенно ненужными. Он не дарил мне много цветов и подарки на день рождения выбирал заранее, дотошно советуясь, и мог подарить в итоге комплект зимней резины для автомобиля.

Наша свадьба была также процедурой весьма условной – он спросил: «Ты пойдешь за меня?», и, хотя мое сердце дрогнуло тогда, ответила любимой шуточкой: «В армию?», а он засмеялся и сказал: «Ну… ты поняла», – и я подумала, что все это так естественно, в итоге, что мог бы и не спрашивать. Мы пришли в загс с группой самых близких друзей, все шутили особо въедливо и изощренно, свекровь хмурилась, ее сын пил на ступеньках уже вторую жестянку «Нонстопа», и кто-то подкалывал его, привязывая энергетические свойства напитка к способности влиять на потенцию, стоял дикий зной, я тянула минералку из пластиковой бутылки.

На следующий день мы уехали на две недели в Турцию, где было жарко, как в сауне. Мы не вылезали из ресторана с кондиционером и из бара-бассейна, даже на море не ходили, объедаясь фруктами, мороженым и тягучим, приторным рахат-лукумом. Вечерами, под доносящиеся снизу вопли вечерней анимации, смотрели в номере на ноутбуке идиотские современные российские фильмы и снова что-то ели. После той поездки каждый из нас поправился на шесть килограммов.

Выйдет врач и скажет мне… Как там у них принято сообщать катастрофические известия… И тогда что я? Через вязкий промежуток полагающейся черной тоски дальше я-то буду жить, воспитывать ребенка и во всем буду видеть какой-то высший смысл. Я со всем смиряюсь. Я уже смирилась с этой больницей, с этим нелепым рыцарством на обочине. Это не могло быть нужно, но так надо. Если бы вышел врач и сказал бы мне, что все… волна хлорных нечистот сбила бы меня с ног, прорыв городской канализации… ну а потом-то, через года два, через три, неужели я бы написала где-то в Итернете: «Ищу надежного, верного, крепкого»?

За что я его люблю? За что я люблю себя? Я – интеллигентная, легкая в общении, добрая, из приличной семьи, коренная киевлянка, между прочим, читаю Александра Бенуа, «Мои воспоминания», Страпаролу читаю, «Приятные ночи»… но разве за такое можно ПОЛЮБИТЬ, вот это моментальное слияние тел, облепленных дорожной пылью и арбузными косточками, фиолетовые пластмассовые тапки… разве вообще можно за что-то любить? Это, по-моему, какое-то инстинктивное дикарское чувство, сродни природным рефлексам. Разве можно за что-то хотеть пить? Или есть? Все построено на механизме банальной космической перистальтики в этом мире. Любовь – из этого рода, ничего общего с лепестками роз, такая же точно спастическая душевная конвульсия. И ни за что. Но я не уверена, что есть в мире кто-то еще, еще один с такой вот ювелирно подточенной под меня душой с ее космической перистальтикой, нет такого второго тела со всеми его феромонами, так подходящего моему телу, нет – как нет такой второй меня, не нуждающейся в дарении себе цветов и в романтических сюрпризах. Мне нужны бы были романтические сюрпризы от кого угодно, но только не от себя самой, но только не от него.

Если выйдет врач и скажет то, что я так боюсь услышать… Меня убивает жалость. Все бы хорошо, если бы не жалость, переходящая в ненависть, а это уже совсем нестерпимое чувство. Чтобы его было не жаль, я бы фантазировала, что его увела другая женщина.

Ведь это сплошь и рядом случается.

За последний год распалось три пары наших знакомых – в одной семье было трое детей! Трое! А одни прожили вместе около пятнадцати лет, такие, в свое время совершенно повернутые на методиках раннего развития интеллекта ребенка, тоже любители Крыма с палатками, художники, конечно… роды в воде, купание с дельфинами… И во всех случаях – однозначные, бесповоротные уходы, в новые семьи, к новым женщинам.

Вот если бы он ушел. Если бы мне позвонили не из больницы, а его новая женщина: «Здравствуйте, вы меня не знаете. Я давно хотела поговорить с вами…»

Я бы совершенно не боролась за него, ничего бы не спрашивала. Не выясняла, не пыталась бы повернуть время вспять, начать с нуля, узнать почему, как, что мы сделали не так. Чушь! А что мы сделали так – на симферопольском вокзале и на той арбузной обочине? Подобные вещи происходят не из-за того, что кто-то что-то делает или не делает. Я бы, наверное, договорилась о времени, когда он придет забирать свои вещи, чтобы меня не было дома всю ночь, чтобы не смущать его. Кое-что погладила бы даже, почему нет. Сложила бы то, что он наверняка не нашел бы. Альбомы с фото поделила бы и оставила его часть лежать на видном месте – захотел бы, может, и взял бы. Хотя я даже и не знаю, как он бы поступил. Он любит эти альбомы, любит фотографии. Так что, может, и взял бы. И приготовила бы поесть, почему нет. И я бы, конечно, переживала, но, господи, совсем не так, как сейчас. Если бы отнять чувство тревоги за него, жалость, ужас, негодование, то остался бы только лишь мой личный страх перед одиночеством. А это мое, личное, не касающееся его – такой пустяк. Я бы была спокойна за него.

«Да как ты можешь быть такой спокойной? Ты, наверное, уже давно разлюбила его!» – недоумевала бы подруга, у которой я бы осталась ночевать. А я не боюсь начинать сначала. И если бы он просто ушел к другой женщине, то я не питала бы к нему ни капли зла, и к той, новой, тоже – порадовалась бы, что ему хорошо, повздыхала бы, что вот, нашлась для него та, с которой лучше, чем со мной… а память о той прекрасной жизни, что у нас была до сих пор, совершенно не отравляла бы меня – я бы с огромной благодарностью судьбе за эти годы смотрела бы фотографии и видео и как-то жила дальше, стараясь радоваться случайным маленьким радостям. Жить, заполняя дни тоской, ненавистью и омерзением… это же так глупо! А те его вещи… господи, если выйдет доктор и скажет мне… что мне потом делать с его вещами? Ведь если бы он ушел к другой женщине, то что он не забрал бы с собой, я совершенно спокойно выбросила бы. Я люблю вообще выбрасывать, расхламлять. Но что я буду делать со всеми этими вещами теперь?!

Когда он никуда не уходил, но его нет, то есть он есть, но не со мной, и при том он не уходил никуда… когда я ощущаю на себе ответственность перед нашими отношениями, когда мне некуда и не с кем отпускать его, но при этом он уходит… уходит тяжело, и это совершенно невыносимо.

Иногда я думаю, если бы он ушел к другой женщине, я бы… ну, пусть и не заходила бы к ним в гости, но мне было бы важно знать, что он в порядке, что ни в чем не нуждается, что его не обижают, что мне не нужно что-то сделать, чтобы помочь ему.

Обнаружился целый пласт мероприятий, которые я отвыкла производить в одиночестве – ужинать, смотреть телевизор, развлекать ребенка перед сном, развлекать себя, просыпаться, готовить и съедать завтрак, ходить и возвращаться с работы. Вообще ходить, вообще возвращаться куда-то (куда еще можно возвращаться, если не к нему?). Окна в доме напротив, занавески на нашей кухне, сковородки, солонка и перечница в виде целующихся украинцев (фарфоровые инь и янь в свитках и шароварах – сохраняющие устойчивость и не опираясь друг на друга, вполне самостоятельные фигуры и в разделенном виде – но вместе являющие законченную композицию) – это все не имело смысла. Я наливала воду из чайника и думала, что в ней нет смысла. Я пыталась писать стихи, было у меня в те дни и такое (спустя месяц, когда стало ясно – что я-то живу, я-то есть) – но не только в них не было смысла. Его не было и в неплохой, как мне казалось, лишенной чувственного надрыва и элегантно лаконичной идее, что вообще нет смысла ни в чем. Противным серым утром я шла по коридору в туалет, вторая часть нашей кровати оставалась холодной и застеленной, заправленной, и в этом всем – в утре, в холодном ламинатном покрытии у меня под ногами, в кровати – тоже не было смысла. Я чувствовала себя маленькой девочкой и посылала к самой себе в эту реальность себя тридцатилетнюю, обнимала себя за плечи и говорила то, что говорила всегда, когда мне было плохо – потерпи, подожди, я с тобой, мы вместе. Но самое страшное, что в ожидании тоже не было смысла.

Он находился на искусственной вентиляции легких, в коме. Искусственно живой, я старалась об этом не думать, хотя мне говорили прямым текстом – такая жизнь тоже не имеет смысла.

Я спускалась в больничный холл – с розовыми стенами, белыми окнами и подоконниками. На стенах в позолоченных рамах висели разнообразные репродукции, от классики до современного китча, и одна, удивительная, хотя и бессмысленная, имя художника ускользало все время, но я точно ее где-то видела – четыре девушки в прозрачных, скорее всего мокрых хитонах, у источника, с розами, – каким-то странным образом успокаивала меня.

Сперва мне помогали книги. От музыки и кино я начинала плакать, потому что там все намекало, напоминало, вторило и подтверждало. А мне нужно было ждать – я не знала как, но казалось, одно состояние перетечет в другое и то, другое, будет не таким, как это. Мне нужно было дождаться того, другого состояния. Мы, дети из интеллигентных киевских семей, выросли среди родительских библиотек, все это осталось стоять у нас дома, радуя глаз и придавая гостиной благородные акценты: любимые болотно-зеленые редчайшие книги из серии «Литературные памятники» издательства «Наука» – мы листали это все когда-то, это было совершенно заурядной частью нашей жизни, вместе с дурацкими политическими ток-шоу по пятницам. Я открыла для себя отложенного для дачного чтения в гамаке и с чаем Александра Бенуа (эта книга лежала у меня в изголовье, дома, еще когда мы собирались в пятницу вечером на дачу, и встретила меня – не сдвинутая с места, с новыми пылинками на обложке – уже когда я вернулась воскресной ночью – он был там, этот Александр Бенуа, как будто ничего не случилось, и Атя там продолжала хворать в свадебном путешествии), но потом рука сама тянулась к телефону – я привыкла делиться самыми незначительными открытиями, даже про Атю Бенуа, а звонить было вроде как и некому теперь. И в книгах тоже не было смысла, ведь их нельзя было обсудить. Не было смысла ни в чем, но если отбросить само понятие смысла или его отсутствия – я ясно видела одно. Словно посаженных в стеклянный шар всех нас, в этой новой фазе нашего существования, мы были все там – я, больница, он, ребенок, свекровь, врачи. И потом я думала – если он есть, то есть и что-то, что я могу сделать для него, потому что мы в одном стеклянном шаре.

«Эти все ваши записи имеют смысл, мы наблюдаем положительную динамику у других больных, с которыми таким обазом общаются родственники», – объяснял доктор.

Я думала, что, если бы мой муж превратился в дерево – это было бы не так страшно. Я, безусловно, продолжала бы любить его и обнимала бы за ствол. Дерево – это не так уж плохо, особенно когда его можно обнять. И уж точно ничто не мешало бы мне придумывать ему разные истории. Только куда, в какое место дереву их можно рассказывать?… и потом радовалась, что он все-таки не дерево, и среди различных мрачных перспектив, вот из того, что может с ним гипотетически случиться, вот из всех доступных вариантов – нет ни одного, где бы он мог стать деревом (вот – что нет, то нет), и это даже успокаивало меня.

В тот самый трудный день, когда он стоял где-то далеко-далеко, на речном причале, закинув на плечо белую куртку и беззаботно щурясь в ярком солнце, смотрел на большой белый пароход, и чуть было не взошел по трапу (именно так мне виделось состояние его души на тот момент), и мой вопль почти фантомно выкатился к нему из-за горной гряды – я не помню, что делала тогда, о чем думала.

Когда спустился доктор, я, наверное, о чем-то думала, потому что он совершенно неожиданно взял меня за локоть.

– Вы можете подняться.

– Что, уже все?

– Что «уже все»? – не понял доктор.

– Он умер? – спросила я просто, и эти слова звучали так же фальшиво, как «я тебя люблю» – скажи он это на симферопольском вокзале, вкатывая ко мне на заднее сиденье исполинский, нагретый солнцем арбуз.

– Нет, – доктор странно посмотрел на меня и сухо добавил: – Если хотите пройти к нему, то поднимайтесь.

Я вошла в тот же аппендикс, был яркий день за окном, но в коридоре снова царил полумрак, а тут светло, хотя свет был более синеватый, однозначный такой, ясный дневной свет. Так же гудела машина, вдувающая воздух в его легкие, так же пищала плоская штука с зеленой линией его кардиограммы. Я улыбалась. Вынула из ушей, замотанных сверху бинтами, наушники от плеера.

– Привет, что-то ты неважно выглядишь сегодня (он бы, безусловно, оценил мой юмор), я принесла тебе новую сказку. У нас все хорошо. Ребенок нарисовал тебе замок, в котором ты сидишь, но что-то у него не получилось, и замок пришлось переделывать, и тогда совсем все испортилось, художник впал в печаль, но передает горячие приветы и обещает новый правильный замок завтра. Выбрали мисс Украину, на праздник приезжала Памела Андерсон, жаль, тебя не было, ты бы ей понравился. Было съедено двадцать пять килограммов черной икры. Еще был Жан-Клод Ван Дамм, у него подружка из Кривого Рога. Так что ты давай, держись, наши везде пробьются… Я вытирала сегодня пыль с твоих книжек, это совершенно невозможно читать, но я честно пыталась, маршал Жуков, Георгий Константинович, передает тебе привет.

Поменяла флешку в его плеере, проковыряв лаз в повязке на голове, вставила наушники обратно в уши (теплые, родные) и опустилась рядом на стульчик.

Сказка четвертая. Муха-Цокотуха

Жизнь Машки Цетоткиной не заладилась с самых первых дней – родная мать, увидев черноволосого кареглазого младенца, впала в ужас и хотела отказаться от нее, удирала курить, когда детей приносили на кормление, втихаря перевязывала грудь и тетке мужа, пришедшей проведать с авоськой мелкой зеленой марели, сказала сквозь зарешеченное окно, что ребенок умер. Тетка перепугалась, подняла шум, за день до выписки ей даже показали младенца – крупную, почти 4-килограммовую девочку с насупленным щекастым личиком, как картошечка. Забирала их из роддома многочисленная родня мужа – все скуластые, белобровые, с прозрачными, аж фиолетовыми, глазами, и никакого видимого беспокойства они не показывали, а сам муж, вернувшийся из рейса, выпив полагающийся стакан, чуть мешкая и стараясь не показывать, что неожиданно расчувствовался, взял Машку в вытянутые руки, расплылся в улыбке и прошептал: «Ишь, какая черная… в деда вся, у меня дед мой покойный, деда Жора, знаешь какой черный был? уххх…» Глядевшая на него все это время исподлобья Машкина мать постепенно выпрямилась, на ее лице появилось деловито-озабоченное выражение, стала украдкой щупать грудь – что там с молоком.

Про детство особо рассказывать нечего. Было два утренника в ДК Коммунаров, когда молодой Дед Мороз с торчащим из-под бороды острым кадыком нервно сглатывал, сопоставив содержимое мешка с подарками с численностью радостно топчущейся вокруг хоровода ребятни. Грузная черноволосая девочка с тяжелым взглядом оказывалась всегда самой подходящей кандидатурой для досадного раннего столкновения с жизненными недочетами и, похоже, ничуть не поддавалась выпавшей участи, когда коллеги по хороводу, размахивая голубыми картонными коробками со сладостями, неслись в объятия привставших родителей, а Маша шла с пустыми руками, просто так, стараясь показать, что и не заметила она ничего такого.

В девятом классе на дне рождения одноклассницы Машу соблазнил брат этой девочки, студент второго курса медицинского института. Именно через его родителей и связи в медицинском мире Машу на сроке 14 недель согласились оперировать, не созывая так называемую абортную комиссию и вообще не придавая делу никакой огласки. Маша серьезно собиралась за студента замуж и буквально за день до неприятной процедуры крутилась перед зеркалом, примеряя свадебное платье старшей сестры своей подруги. Молодой человек тогда уже прочно выступил из ее жизни (вступив лишь на короткое мгновение – достаточное для посева известных неприятностей), но Маше казалось, что они не общаются просто в силу занятости обоих, а потом уже, выйдя из больницы, думала, что то свадебное платье ей совсем не шло, и цвет отливал какой-то залежалой желтизной. Но замуж Маше хотелось всегда очень сильно, эта мечта – огромный праздник, волны накрахмаленных кружев, шоколадные конфеты на металлических серебристых подносах – связана была больше с подругами, с приятной суматохой подготовительных мероприятий, чем с женихом и последующей семейной жизнью. Хотя семейная жизнь у Машки должна была бы быть очень счастливой. Она мечтала о чайном сервизе – сперва о таком, как у одной из подруг, с большими чашками в красный горох, с позолоченной каемочкой. Потом, осознав старомодность такого сервиза, мечтала о каком-то другом, в японском стиле, но с большими чашками, о всяческих сопутствующих мелочах – кухонных полотенцах и прихватках в тон, о плетеных корзиночках с хлебом и о тряпочке с вышитыми вишенкой, клубничкой или абрикосинкой на банку с вареньем, о специальных фарфоровых корзиночках для этого варенья и стеклянных, ажурных, в форме лепестков или виноградной ветви, тарелках для сладкого, треугольных лопаточках для тортов, а для посиделок посолиднее – салфетках с кольцами. И, конечно, домашняя выпечка – сладкие пампушки из сдобного теста, крендельки, посыпанные сахаром, особый «тертый» пирог, который у нее почему-то выходил всегда коричневым, а еще куча разнообразных других пирогов, в чудесных формах, что можно будет купить в хозяйственном магазине, где отродясь ничего толкового не было, а вот форм для выпечки всегда – завались.

Папа ушел от них, когда Машке было лет шесть. Этот ранний период своей жизни она помнила очень смутно – только те два утренника в ДК Коммунаров напоминали о себе острым морозным холодком. Папа куда-то подевался, а вместо него пришел дядя Сережа, и никакой разницы в течении ее жизни не ощущалось. Потом он долго, на протяжении всего отрочества и юности Машки, умирал. Мучительно и как бы на одной ноте всегда – предельно высокой, и это все длилось годами. Вонь и тряпочки, миллионы тряпочек в квартире и вонь. Поэтому в последних классах Машка переселилась к бабушке, на другой конец города. Там, в однокомнатной квартире со старым больным человеком, тоже было не очень весело, но хоть без тряпочек. Когда дядя Сережа наконец умер, Машка была уже такой взрослой, что даже потихоньку переставала мечтать о технических аспектах своей свадебной подготовки, а просто остро, мглисто хотела замуж. Еще у нее были амбиции, несколько заработанных честным трудом модных дорогих вещей и силиконовая форма для выпечки, и женатый любовник, проблема встреч с которым стояла крайне остро, так как возможностей для расточительного съема любовных гнездышек у семейного человека хватает лишь на первые пару свиданий, а там, если заладилось, то нужно уже как-то выкручиваться. Их отношения неумолимо близились к бесславному финалу, где серая обыденность сожрала все пылкое и светлое, как солнечные зайчики на фарфоре свадебного сервиза. Ведь временами Машке казалось, что еще немного – и он уйдет из семьи, и оставалось только дожать уютом нового дома, где царила бы настоящая любовь, были бы салфетки в тон с сервизом и пахло бы пирогами. Поэтому в своем предложении матери воссоединиться в одной квартире с бабушкой, а ей, Машке, жить отдельно в бабушкиной однокомнатной, Машка не видела ничего предосудительного. Бабушка, с которой началась обработка, наотрез отказывалась переезжать куда-либо и тут же заболела. Мать вроде бы согласилась, но как-то вяло, и на прощание, когда Машка застегивала свои глянцевые, остроносые сапоги-ботфорты, попросила одолжить ей немного денег. Машка обиделась и сказала, что у нее самой одни макароны на обед и на ужин и что лекарства бабушкины она за свои покупает, той пенсии ни на что не хватает. «Так еще и пенсия…» – задумчиво сказала мать и на следующий день предложила ей за деньги жить в бабушкиной квартире. Бабушка мать ненавидела, в частности за то, что та «бросила ее» (раньше говорилось «на внучку, прошмандовку эту бестолковую»), и переезжать никуда не собиралась. Более того, заподозрив у своей болезни не одни только психосоматические корни, оформила на внучку завещание, тем самым разорвав наконец зыбкую связь, что еще держала вместе Машку и ее женатого любовника. Оформив это завещание, бабушка стала требовать Машкиного регулярного присутствия дома, караулила ее по часам, устраивая строгие допросы после каждого опоздания: Машка не могла даже к подругам зайти. «Потому что подруги твои – бляди», – говорила бабушка, многозначительно косясь на секретер, где лежала папка с документами. Как назло, вокруг бабушки стала виться Машкина дальняя родственница, тоже с определенными жизненными проблемами: то супчика принесет из «правильного», базарного петушка, то салата с селедкой и специями. Бабка, с возрастом, все больше налегала на солененькое и остренькое. А женатый любовник, после трех выдавленных со слезами отказов, звонить совсем перестал и не поздравил даже с 8-м марта, даже эсэмэску не выслал, что Машка правильно трактовала как бесповоротный и окончательный разрыв и весь женский праздник просидела возле бабки, виртуозно симулировавшей предсмертную агонию, продлившуюся аккурат до 11 ночи, когда идти куда-либо было бессмысленно. Машка тогда все-таки пошла в круглосуточную «стекляшку» возле дома и купила там чекушку водки и коробку шоколадных конфет. На ступеньках курили какие-то мужики, и, проходя мимо них, уже не скрывая, что плачет, Машка простонала с вызовом: «Ну чего все так хуево, а, мужики?» Домой вернулась под утро, едва живая от похмелья и полная гадких воспоминаний.

Еще у Машки была война с весом. Почему-то после месяца вечерних тренажеров в симпатичном зальчике недалеко от дома (где было заведено одно милое и ни к чему не обязывающее знакомство), после месяца полного шоколадного воздержания (как говорила она, смешно гнусавя в нос слово «ваздзержание») – ее тело, мягкое, пышное, все так же волной вываливалось из узких брюк с заниженной талией, нависая, вылезая, как подошедшее тесто лезет из кастрюли. Машка вообще любила красиво и вкусно поесть. «И красиво и вкусно потрахаться», – дразнила ее лучшая подруга Людвиг. Машка, загадочно улыбаясь, соглашалась. Хотя, как говорилось выше, заветное любовное гнездышко, приближающееся к ней на микрон с каждым биением чахлого бабушкиного сердца, придавило собой, размозжив, практически всю Машкину половую жизнь. «Нету у меня половой жизни», – говорила иногда она, обращаясь к коллегам и расчесывая или просушивая феном голову клиента. Тот напрягался, вздрагивал, оборачивался, и она, улыбаясь ему вниз, через образовавшийся двойной подбородок кивала с фальшивенькой приветливостью, как малому дитю, и говорила, уже глядя ему в лицо: «Половой жизни нету у меня совсем», уверенно и легко поворачивала голову клиента обратно в зеркало и своим взглядом, направленным исключительно на прическу, тянула будто и его взгляд за собой, а голову при этом часто придерживала кончиками пальцев за уши.

Бабушка называла ее брадобрейкой. Машка обижалась сперва, но потом, прослушивая теоретический курс от старшей сотрудницы по поводу интимных причесок, вдруг согнулась пополам, хрюкая от смеха, прикинув, как можно было бы назвать ее профессию теперь. «Зато на панели не стою!» – с вызовом говорила она бабушке, а та, что-то бубня себе под нос (еще неизвестно, с кем и кого ты там стрижешь в салонах этих ваших), шла демонстративно вонять корвалолом.

Машка любила свою работу. Вообще, она собиралась стать врачом и с 16 лет подрабатывала в больнице, «махала тряпкой», как говорила мать, и какое-то время с нетерпением смотрела в будущее, представляя себя в белом халате, с фонендоскопом на шее, выходящей из ординаторской. Но конкурс в мединститут известно какой – хотя все свои ночные смены она честно сидела над учебниками, а пришлось идти перепрофилироваться на курсы парикмахеров. «Это дело прибыльное всегда, – объясняла ей подруга, медсестра с двадцатилетним стажем, толстая добрая тетка с зычным голосом, – а так, как я, – тебе не надо». И Машка согласилась, потому что вообще, несмотря на наглый флирт со всеми докторами независимо от возраста и внешних данных, в больнице к ней относились без особого интереса, как к любому человеку, что просто тряпкой машет, а хотелось, чтобы, пока молодость – стоящее что-то было, яркое.

С интимными прическами, правда, не сложилось.

У нее был один клиент – то ли военный в прошлом, то ли бандит, и занимался он «охранными системами». Большой был мужик, как шкаф, височки уже чуть с сединой, но вообще, по общему Машкиному определению, – «ого-го какой». И как-то он зачастил к Машке – еще ничего толком не успевало отрасти. Он просто приходил к ней по записи, коротко здоровался, возможно, заглянув в глаза как-то более резко и стремительно, чем остальные посетители, и садился, чуть улыбаясь, не теряя властного выражения лица (приподнимал подбородок), когда она надевала на него попону на липучках, обматывая вокруг шеи одноразовую бумажную полосочку. У него был отличный одеколон, Машка касалась его кожи и чувствовала, что ей приятно. Иногда они встречались взглядом в зеркале, и он улыбался ей, и даже чуть кивал, словно носом хотел поддеть и растормошить, вроде «ну, смелее, не бойся». На Машку потом наваливалось некоторое оцепенение, становилось не по себе. В конце концов, и именно вовремя – ни неделей раньше, ни днем позже, он пригласил ее на кофе.

«Я бы хотел пригласить вас на кофе сегодня вечером», – сказал он, и Машка потом восторженно рассказывала подружкам, что он не спрашивал «а не хотите ли вы кофе» или что-то в таком духе. «Он сказал, что он хочет» – и мечтательно закатывала глаза.

Красавец мужчина все продумал до мелочей – записался на самое последнее время, так что отступать ей было некуда, – в любом случае мог предложить просто подвезти домой. У него был огромный черный автомобиль, «как автобус!» – говорила потом Машка. На кофе поехали в ближайшую забегаловку, Маша сама предложила, а потом жалела – наверняка выбор кавалера оказался бы более респектабельным. Поговорили о жизни, о политике. Желая произвести впечатление, Машка загадочно и скромно молчала, кокетливо опустив голову и улыбаясь, помешивая кофе, а потом поигрывая запечатанной зубочисткой. На следующее свидание они должны были ехать в кино. «В кино, бля, в кино, а не к нему на хату!» Но примерно за час до назначенного времени, когда Машка достригала последнего клиента, в парикмахерскую зашла женщина невысокого роста, лет примерно тридцати пяти, полноватая, в розовом пальто и красной шляпке. Выйдя в центр зала, она с явной неприязнью стала осматриваться. Народу в этот день было немного, из шести кресел было занято только два – Машкино и тети Жени. Тетя Женя последнее время сильно страдала от диабета, ей вообще нельзя было работать там, где весь день на ногах. Еще ей нельзя было рожать – потому что, во-первых, возраст, во-вторых, диабет. Еще ей нельзя было курить, на что она, выпятив нижнюю губу, говорила: «и жить тоже мне нельзя».

– Женщина, вам чего? – уставшим голосом спросила тетя Женя. В дверях появилась девочка-администратор, которую тоже интересовал этот вопрос, так как посетительница в розовом пальто промчалась мимо нее с воинствующим видом, даже не приостановившись, и чуть не сбила декоративную керамическую кошку с длинной шеей, что сидела на полу в фойе.

– Ну что, шалава, думаешь, в этой жизни все так просто дается?! – взревела посетительница, набрасываясь на Машку. Вооруженная ножницами и металлической расческой с длинной острой ручкой, та молча пятилась, с досадой думая, что кино сегодня вряд ли получится.

– Женщина, успокойтесь, я сейчас вызову милицию!

– А вот на тебе! Сука! – торжествующим басом сказала посетительница, выдавливая что-то остро пахнущее на Машку, та завизжала, замахиваясь ножницами, клиенты повскакивали со своих кресел, тетя Женя бросилась разнимать, но схватилась за сердце, а женщины, рыча и матерясь, повалились на пол, и рядом, придавая действу вид некоторой улично-базарной театральности, стояла, чуть покосившись набок, примятая с одного бока красная шляпка.

Так с интимными прическами у Машки не сложилось – просмотрев видеозапись, сделанную охранной камерой, хозяйка салона была крайне огорчена и Машку уволила, хотя именно в записи было четко видно, что Машка лишь оборонялась и даже ни разу не поцарапала гостью своими ножницами (из-за чего та потом очень расстроилась, так как ходила в больницу снимать побои, нанесенные в парикмахерской, а побоев никто не обнаружил). Машкиному же заявлению хода никто не дал: конечно, сказались связи несостоявшегося кавалера, а ей самой ведь пришлось почти под мальчика постричься, так как резко пахнущим веществом оказался клей «Момент», она еще долго хранила покрученный тюбик с отпечатками пальцев, надеясь на торжество справедливости.

– Ты не расстраивайся, – мрачно кивали ей подруги, – вот переспали бы вы с ним, и оказалось бы, что он импотент.

– И что он воняет.

– Я тебе больше скажу, что у него грибок, лишай на жопе.

– Как у павиана, – хихикала, веселея, Машка. Ей, по сути, для хорошего настроения нужно было совсем немного.

Устроиться на работу было непросто – в хорошие дорогие салоны ее не брали из-за простецкой внешности, гыгыкающего суржика и общего непрезентабельного впечатления, а в мелкие, открывшиеся в бывших квартирках на первых этажах хрущевок на массивах, ей самой не хотелось. В итоге пришлось идти в настоящий гадюшник, устроенный в переоборудованном вагончике, что шлепнули прямо на перекрестке выложенных бетонной плиткой дорожек, среди грязи и мусора, в окружении панельных многоэтажек, недалеко от леса и самого дешевого в городе рынка, а мужская стрижка стоила там 20 гривен. «Да таких цен во всем городе нет, да в самом вонючем пригороде, в Боярке любой мужская стрижка от!.. – Машка, делясь впечатлениями с подругами, поднимала два пальца с зажатой между ними сигаретой. – От, девочки, 35 гривен! А тут позорище просто какое-то». Работало их там всего два мастера и маникюрша. Все были какие-то унылые, пришибленные, и если Машку кто-то ранее смел упрекнуть в непрезентабельности, то тут она, конечно, блистала – в своих узких брюках на бедрах, в остроносых белых сапожках со стразиками, накрашенная, с акриловыми ногтями, которые, уже устала отвечать, работе совершенно не мешали.

Тогда же, мерзопакостной, снежно-слякотной весной, бабкин контроль усилился до самого возможного предела, атмосфера накалилась и дребезжала, дальняя родственница, в свете всемирного экономического кризиса, стала испытывать еще большие проблемы, чем ранее, – и помимо селедочной пасты и супчика из домашнего «правильного» петушка подключилась к уборке в доме. На кухне поселился ее личный фартук, с полочки над раковиной свисали перчатки, в прихожей завелись тапочки, а на крючке в кладовке – домашняя рабочая одежда: спортивные брюки и кофта.

– Это что такое?! – вопила Машка сперва и, упаковав чужие вещи в черный мусорный кулек, демонстративно ставила его возле входной двери. А бабка, любящая скандалы, лишь гнусно и хитро улыбалась, плохо изображая огорчение, бормотала, прислонившись к дверному косяку: «Ну внученька… ну нельзя же так…» Со временем порядок стал наводиться и в Машкиных вещах – так, на кухне к ее приходу стояла вымытая, перевернутая для сушки пепельница, которая, пусть грязная, но никому не мешала на балконе. Машка понимала, что, рано или поздно, дело дойдет и до секретера с завещанием, и пинала от злости стенку перед лифтом, кусала костяшки пальцев, подпрыгивая на цыпочках и шепча, корчась от ненависти и отчаяния: «блин… блин… блин…» Бабка давно ополчила против нее всех соседок, плюс был потоп полгода назад, когда Машка после тяжелых двух ночей отмокала в ванне, плюс незаживающая рана, нанесенная празднованием дня рождения одного такого Таракана, бывшего одноклассника, противно вспоминать: когда они полночи гудели на лестничной клетке (бабка сама виновата, что не отпускала ее), и соседки бы в два счета подписали все документы и акты, что Машка в этой квартире не появлялась свыше полугода, чего было бы достаточно для снятия с регистрации.

И вот однажды, в пасмурную слякотную мартовскую субботу, Машка занималась плешивой головой очередного клиента, висящий за зарешеченным окном вечер не обещал никаких веселостей с приятностями, бабка звонила уже дважды, уточняя, не отменилась ли последняя запись и не врет ли она, как обычно, собираясь умотать к «прошмандовкам своим» – словом, все шло как обычно плохо. Висящий на замотанной скотчем «лапе» телевизор показывал бестолково мелькающие клипы по музыкальному каналу, но ближе к семи Машка, как делала это всегда по средам и субботам, переключила на «Первый Национальный», где шел очередной розыгрыш Украинской Национальной Лотереи. Чтобы не разрушать атмосферу, звук в телевизоре временно выключали, а включали радио с музычкой. Машка особо не следила за тем, как выпадают шарики – так, несколько раз отрывалась от головы клиента, чтобы бросить хмурый взгляд на экран и убедиться, что колесо фортуны крутится стабильно и не в ее сторону. В этот раз она тяжело обернулась на телевизор, когда выпадал уже пятый шарик. Что-то в выстроившейся комбинации показалось ей неправильным, и в то же время таким, как бывает, когда видишь почти дособранный кубик Рубика: дотошная такая, геометрически легкоустраняемая неправильность. Когда пятый шарик закатился в прозрачный желобок, Машка поняла, что именно было не так – цифры стояли не по порядку. Она уже с полгода регулярно заполняла один лотерейный билет, и цифры всегда были одни и те же – дата ее рождения и номер машины одной давней любви. Любви той давно не было и машины тоже, наверное, а номер врезался в память, как что-то мелодичное и светлое. Потом выпал шестой шарик, которого не хватало, и Машка молча, будто ей тоже выключили звук, положила ножницы и расческу на стеклянную полочку перед зеркалом, сняла фартук, пошла в подсобку за свитером и курткой, оделась и вышла на улицу. Кто-то, наверное, выскочил вслед за ней, кричал что-то, но Машка, если бы ее спросили потом на сеансе у психотерапевта, ответила бы, что находилась тогда внутри кубика Рубика, который превратился в аквариум, и на своих плечах держала вставшие на свои места цветные квадраты, каждый выполненный в виде чуть выпуклого кинескопа с голубовато-серым отливом.

Ноги сами вынесли ее к остановке, где несколько человек, чуть ссутулившись, старались повернуться к мокрому ветру так, чтобы он не дул в лицо. Выбросив сигарету, Машка села в желтый маршрутный «Богданчик», одна на задние места, и, покачиваясь и вздрагивая на ямах и «лежачих полицейских», в серовато-рыжем освещении смотрела на свое невнятное отражение в окне. На конечной вышла, закурила еще раз и по плохо освещенной дорожке пошла к метро, мимо киосков и завешенных полиэтиленом покосившихся темных палаток, где днем с раскладушек продают секонд-хенд.

На метро проехала полностью всю ветку, от «Лесной» до «Академгородка», там вышла на таком же массиве, только более новом, пошла куда-то вглубь, между домами, в «стекляшке» купила бутылку «ром-колы» и побрела дальше, отпивая по маленькому глотку и почти не чувствуя вкуса. Увязая по щиколотку в песке и грязи, пересекла страшный пустырь, не обращая внимания ни на двух поджарых псов, что, увязавшись, гавкали, брызгая слюной ей на одежду, ни на ворочающиеся от виброзвонков телефоны в карманах. За пустырем был лес, там Машка устала и села на какой-то грязный пень, позволила себя обнюхать, машинально потрепав за уши две собачьих морды, за время путешествия принявших ее, видать, за свою. Потом вдруг будто очнулась, достала телефон и шепотом сказала, едва там ответили: «Ты сейчас охуеешь…»

На следующий день Машка и лучшая подруга Людвиг, опухшие от нервной бессонной ночи, выпивки, сигарет и усталости, отправились в тиражную комиссию и на телеканал, прикрываясь дешевыми яркими сумочками из кожзама, прятались от репортеров, соглашаясь попутно на сомнительные предложения по поводу банковских вкладов и прочих мероприятий для якобы наиболее выгодного размещения обрушившегося на них богатства. Наличностью взяли примерно 10 % от суммы – от 8 миллионов украинских гривен, которые, при тогдашнем обменном курсе, стоили почти миллион долларов. «Твою маааать», – стонала Машка, пьяно и устало щурясь – «лимон баксов… люди, ущипните меня». Вокруг крутились какие-то длинноногие, строго одетые мужики, которые, используя массу незнакомых слов, что-то рассказывали, долго не давая возможности просто встать и уйти, а у Машки кружилась голова, и во рту все пересохло. Людвиг сидела рядом с отрешенным лицом, поперек которого жутко краснело пятно – ожог, полученный 8 марта, когда бывший сожитель плеснул ей в лицо чашку свежесваренного кофе (там вообще была отдельная тема для разговора, крайне грустная).

– Они не оставят нас просто так, им нужны наши бабки, – прошептала ей на ухо Людвиг, когда мужики вышли в соседнюю комнату, – нам надо валить из Киева.

Валить решили недалеко, всего лишь в Херсонскую область, в обдуваемый степным ветром, помидорно-арбузный, плоский, как сковородка, город Каланчак, где жила Машкина далекая родня.

– Значит так, мать, – щурясь от усталости и сдерживая пивную отрыжку, говорила Машка, удивляясь заодно, как это быстро охмелела от одной бутылочки, – бабки мы тратить не будем. Мы распорядимся ими с умом. Это деньги наших будущих детей, это благополучие наших семей, – и, все-таки икнув, добавила: – Я вам всем, девки, дам беспроцентные ссуды, а сама в компьютере буду вести строгий учет каждой потраченной гривне. Я привыкла довольствоваться малым, мне для счастья горы золотой посуды не нужны.

В Каланчак ехали на микроавтобусе с мужем противной Тани, Валеркой, который первый нарушил их планы касательно предельной экономии и, не ведая ничего о выигрыше, заломил за свои услуги сумасшедшие деньги. Пока обговаривали детали поездки, у него во взгляде даже блеснуло что-то наподобие уважения – ведь и не торговались толком. И потом, когда остановились на заправке, на половине пути, в городе Вознесенске, Машка пошла в магазинчик и купила четыре пачки самых дорогих чипсов: в круглых картонных коробках с пластмассовой крышечкой, по 28 гривен. Людвиг молча вскрыла коробку, достала чипсы, захрустела, при этом выражение ее лица из индифферентно-грустного сделалось немного вопросительным, Машка протянула ей бутылку пива «Корона» и улыбнулась. Это были те новые маленькие радости, не отказывать себе в которых можно теперь хоть всю жизнь. «Я и ребеночка, может, из детдома возьму», – расслабившись и охмелев, сказала Машка, уютно растягиваясь на двух креслах. Потом купили еще немного пива, а в Николаеве Машка чего-то разнервничалась, попросила остановить возле супермаркета и потащила Людвиг с собой – как-то неудобно было приезжать к родне совсем уж с пустыми руками. Взяли несколько бутылок коньяка и белую, из непрозрачного стекла, с пальмами – «Малибу», который когда-то в салоне пили, а еще защищенный пластмассовой пломбой, чтобы не своровали, «Бэйлис», несколько банок икры, маринованные баклажаны с чесноком из готовой кулинарии и какой-то мелкой острой еды. Еще взяли два самых больших одноразовых пластиковых контейнера с салатом «Пикантный» (любимый самый, раньше брала грамм по 150, как деликатес), рыбу-стерлядь, как-то хитро приготовленную, что осталась голова и даже усы, картонный ящичек пива «Корона» (тут дешевле, чем на заправке), три куска филе слабосоленой семги в вакуумных упаковках, банки с крошечными кукурузками и помидорками. Потом набор чашек со специальной подставкой, чтобы вешать – для тетки, она хоть и не заслуживает, но раз в жизни можно же порадовать человека, а еще, хрен с ними, – яркие полотенца и прихватки в тон – дороже, чем на базаре, но кто ж теперь на базар пойдет… Потом – двух несуразных плюшевых зверей, то ли ослы, то ли зайцы, яркие и ужасные, но такие большие и праздничные, потом – набор ложек, вообще брала как себе, но ясное дело, родственникам оставит, и раз уж на то пошло, то набор ножей, хотя ножи дарить нельзя, но снова брала как себе, – и магазинные же ж, фирменные, хорошие, и досточки разделочные к ним, такие, что «профессиональными» можно назвать, потому что нормальная разделочная доска 100 гривен не может стоить… А еще набор «доктор» для кого-то из детей, хотя Машка уже и забыла, сколько тем детям лет, но дети у тетки точно есть. А еще в аптеке на выходе – витамины для всех, самые разные, дорогие, в картонных коробочках – от сердца, для волос и ногтей, для зрения – всем, и еще детские, шипучие с разными зверятами.

Потом, оставив Людвига на выходе с двумя тележками (в одной сидели, кое-как запихнутые, два флегматичных флуоресцентных зайцеосла), рванула снова в магазин, в винные ряды, и там взяла, не разбирая, несколько бутылок красного десертного, не из самых дорогих, но которые раньше только с кавалерами покупались, на первом свидании, и, уже по инерции как бы – в гости к родне ж и все такое, дядя Толя там будет, сосед Игорек и Цыбульки ж тоже – несколько бутылок водки, хорошей, «Немирофф» черной, ее даже тут иностранцы брали, чтобы к себе потом везти в Штаты и Канады.

В микроавтобусе Валерка только было открыл рот, чтобы завести тему про простой, но Машка ловко сунула ему блистер с салатом, свежую булочку фирменной выпечки и «Активию» – «Бери, голубь ты наш, чтобы крылышками домахать силенок хватило». Валерка тут же растаял, почувствовал себя польщенным похабной двусмысленностью в ее голосе, понял, что, несмотря на опыт и закалку, успел устать с дороги, плюс несносные бабы всю дорогу дико ржали, подвизгивая, просили сделать радио громче и орали дурными голосами под знакомые песни.

Ночевать Валерка остался в Каланчаке, хотя думал тут же поехать в Херсон, где корабли разгружают, чтобы не возвращаться в Киев порожняком, но Машка силой затащила его к своим родственникам, и, не успев договорить «да я только руки помою», Валерка оказался на узком кухонном уголке, зажатый между Машкой и ее подругой, с рюмкой в одной руке и крошечной кукурузкой, насаженной на зубочистку – в другой. «Бэйлис» и «Малибу» выпили тут же, даже особо не распробовав. Родственники, седьмая вода на киселе (тетками и дядьями их Машка для простоты называла), про выигрыш ничего не знали, думали, что Машка удачно выходит замуж, а по поводу замолченных подробностей даже добродушно злорадствовали – есть что скрывать, стало быть.

«Ты, Манька, это… – говорила ей охмелевшая тетка, положив руку на бедро, перегнувшись через Валерку, – не стесняйся, главное – чтобы человек был хороший…» Машка, посоловевши, улыбалась и ничего не говорила, тем самым как бы подтверждая всеобщие догадки.

На следующее утро, чуть отойдя от похмелья, пошли к каким-то старым знакомым, Валерке было плохо, и ему налили еще чего-то, и к обеду, когда Машка вернулась из гостей, он сидел на кухне в чужой майке, сильно отвислой на груди, и в чужих тренировочных штанах, держал в уголке губ потухшую сигарету, а в руках небольшой кактус в горшочке. «Валерычка-а-а-а! Ды хорошо-то ка-а-а-к!» – чуть не плача от умиления, взвыла Машка и бросилась ему на шею. Чуть позже позвонила противная Танька, Валеркина жена, и что-то орала с матом и бессвязное, а Машка держала трубку примерно в полуметре от уха, гнусно ухмыляясь, с сигаретой во рту.

На третий и четвертый день даже ездили на базар, купили много мяса, кто-то что-то готовил, пили уже просто водку, самую обычную, и разницы с «Немироффым» не было почти никакой. Кто-то ходил на работу, возвращался, какие-то дети, весьма довольные жизнью, катались по коридору на велосипеде, орали, смеялись, смотрели мультики и никому не мешали, Машке было большей частью плохо телом и хорошо душой, она тоже ходила в чьем-то тренировочном костюме, а курить выходила в черных «лодочках» на шпильках. На пятый день была суббота, с вечера почти не пили, с облегчением улеглись спать часов в десять и утром, выпив по стакану кефира, поехали на Валеркином «бусике» в Хорлы, к морю. С собой взяли ящик водки и два ящика пива, один из дядь, тяжело опираясь на Машкино плечо, говорил, что зятя своего (Машкиного жениха то бишь) любит вот от всего сердца, что дай Бог ему здоровья, хорошему и понимающему человеку. «Ах ты ж Машка-а-ы-ы-ы-ы, ы-гы-гы-ы-ы-ы!» – не находя подходящих слов, говорил он, прижимая ее к себе и, подыхивая перегаром в затылок, с разболтанной, ничего не соображающей игривостью хлопал ее по попе.

Ошибкой было остановиться перекусить в придорожном кафе, где у кого-то были знакомые, и, желая козырнуть перед ними Машкой с ее деньгами, а также дружественными отношениями с самими хозяевами перед Машкой, было приказано подать все из меню, «по высшему разряду». В итоге засели там до ночи, так и не увидев моря, зато выпив всю привезенную с собой водку. Дядей, работавших предыдущие четыре дня и от того вкусивших сладость Машкиного гуляния лишь в сокращенном вечернем формате, сейчас сильно развезло, двоих не могли поднять. Валерка тихо, тайком от всех, пил и говорил, что вполне может ехать куда надо, а сам глядел безумными, полными слез глазами и висел, не в силах опираться, на ажурной кованой калитке. Ночевать пришлось частично в «бусике», частично в номере близлежащего мотеля. Той же ночью на Машкин «лайф» дозвонилась родственница-петухоносительница и трагически-ровным голосом сообщила, что бабушка при смерти. Машка шла по какому-то вспаханному полю, неизвестно откуда взявшемуся между кабаком и мотелем, и сказала в трубку, имея в виду совсем другое, но просто вырвалось – с той самой интонацией, как следует отвечать на подобные известия: «Блин… так писять хочется…»

В Хорлах было солнечно, ветрено и скучно. Свежий холодный воздух с запахом моря возымел терапевтически-отрезвляющий эффект: пили только пиво, другого ничего не хотелось, и, расстелив какие-то грязные пледы из «бусика», сидели на берегу, грызли остывшую курицу-гриль, вытирая руки о тонкие бледно-розовые салфетки, которые тут же подхватывал ветер и уносил по обесцвеченному песчаному берегу в криво торчащих кустах прошлогоднего сухостоя. Там Машку сморило, и она спала, раскинувшись крестом, на спине, а остальные сидели тихо, жалея будить ее. Людвиг с багровым пятном на пол-лица стеснялась в дневном свете особо показываться на людях, но тут чувствовала себя комфортно, почти что радостно – ушла бродить, увязая острыми каблуками в мокром песке, куда-то далеко-далеко. Вечером от солнца и от ветра у всех с непривычки болели головы, лечились водкой, как всегда.

Наконец в понедельник Машка вынесла на помойку несколько пакетов с объедками и пустыми бутылками, помыла на кухне пол, купила детям по коробке леденцов на палочках, а себе ром-колу и пошла искать жилье.

– Нам тут, девки, очень хорошо будет, – объясняла она своим лучшим подругам, Вите и Людвигу, – мы сейчас отдохнем немного, а потом займемся мозговым штурмом.

– Мозгоебством мы займемся, – мрачно поправила ее Людвиг.

– Нет, мы отдохнем, приведем себя в порядок и будем думать, как выгодно вложить и приумножить деньги. Откроем фирму, я вас возьму генеральными заместителями, будете на «мерсах» кататься, делать ни хера не будете, но надо же нам начать и решить, собсно, что делать, да?

– А зачем в Каланчаке? – со скрытой печалью спросила Вита.

– А затем, что валить надо из Киева, нас там убьют и бабки отнимут, типа ты не знаешь!

– Так можно бы и в Турцию… или в Тунис, зачем Каланчак? – присоединилась Людвиг.

– Вы дуры, – примирительно сказала Машка, – по Тунисам и Турциям мы все бабки просрем, для бизнеса ничего не останется. Сначала бизнес начнет давать прибыль, а потом – Тунисы с Тайландами.

– Лимон баксов не просрем, ты сама дура, Машка.

– А знаешь, мне девки на работе рассказывали, что стриптизерши в Таиланде из писек бананами стреляют, – решила уйти от скандала Людвиг. Она для себя решила, что сперва нужно вылечить лицо, а потом уже гулять по-настоящему, и в местах, где вращается перспективное во всех отношениях общество, – причем, по мишеням!

Квартиру решили снять одну на всех – это вписывалось в программу экономии, да и раздельно жить не было смысла. Найти нормальное, достойное, как говорила Машка, жилье в Каланчаке было трудно, но возможно – две квартиры, соединенные в одну, в пятиэтажной типовой «хрущевке», на центральной улице, с круглосуточным гастрономом внизу. Там были все атрибуты Машкиного представления о роскоши – «стеклопакеты», ламинат на полу, «треугольная» ванная и целых две спутниковых тарелки на добротно застекленных балконах, превращенных в зимние сады. Квартиру эту держали вообще не для долгосрочной аренды, хозяева там иногда сами жили и очень волновались из-за растений – гигантской монстеры и еще какого-то монстра с гладкими мясистыми листьями. Там же стоял массивный тренажер, чтобы на нем как-то хитро верхом скакать, и вот им тоже просили не пользоваться.

– Сильно надо, – хмыкнула Машка.

Чтобы отметить начало новой жизни, пошли в супермаркет, набрали там дорогих замороженных «морских коктейлей» и две бутылки розового брюта, но потом все равно спускались за водкой, теряли туфли на лестнице и там же садились покурить, прямо на ступеньки – раздвинув ноги в тонких весенних колготках и смущая возвращавшихся с гулек подростков.

Днем в Каланчаке часто не было воды, и, уезжая в Киев (ведь туда нужно было наведаться всем троим, для решения различных вопросов), кто-то не закрутил кран в умывальнике, где сток был забит, стыдно сказать, трусами. Хозяева квартиры, получив плату за два месяца, уехали куда-то далеко, находились вне зоны связи, квартира была с добротной бронированной дверью, да еще под ведомственной охраной, и пока от воды не отрезали весь стояк, на протяжении двух дней заливались соседские квартиры внизу. До Машкиного возвращения воду так и не включили – зрел ужасный скандал, потому что те, кого не заливало, растили маленьких детей, и им без воды было никак, а те, кого заливало, пытались спасти приобретенную в кредит бытовую технику, книги из родительских библиотек, не говоря уже о дорогих обоях на гипсокартоне и прочем ремонте. Семьи в том доме жили все зажиточные, порядочные, и зрела буря.

В Киеве остановились у Людвига. У нее была захаращенная, жуткая «гостинка» недалеко от вокзала, и после ухода сожителя там можно было ночевать всем втроем – пить «Бэйлис» и закусывать доставленными из ресторана суши. Несмотря на болезненные воспоминания, связанные, собственно, с периодом сожительствования (самое красочное из которых отпечаталось на Людвигином лице) – кое-какие мужские вещи, случайно оброненные среди пыльного квартирного хаоса, будили у всех трех женщин саднящее чувство определенной жизненной неправильности, – неполноценности, невыносимой просто в период, когда от жизни можно брать все. И, сидя первым по-настоящему теплым весенним днем на пороге балконной двери (сам балкон был завален хламом), Машка сказала вдруг, вкусно и долго затянувшись сигаретой: «Ой, девки, а ведь так трахаться хочется…» И в первый же киевский вечер, выпив на троих бутылку «Бейлиса» и почти половину полуторалитровой «Мартини Бьянко», полезли в Интернет, набрав в поисковой строке: «киев мущины по вызову». Окна были открыты настежь, батареи, как это всегда бывает в Киеве в конце отопительного сезона, были такими горячими, что не прикоснуться. Все потели и радостно волновались.

Первые два звонка сбросили, только строили рожи друг другу, смущались, тихонько хрюкали, блестели глазами, закрывая лица руками и аж покусывали пальцы. На третьем звонке, стараясь не ржать, вкратце описали ситуацию, по ходу сориентировавшись, что троих мальчиков разместить будет тупо негде – под любовные утехи отводился только людвиговский разложенный «книжечкой» диван (старая советская раскладушка, на которой спала Машка, по ряду объективных причин списывалась тут же), потому попросили одного, просто чтобы «потанцевал», а на фирме порекомендовали двух – Макса и Руслана. На них и соблазнились – Машка, осмелев, сказала приятному собеседнику на том конце провода, что ее возбуждают пожарники и космонавты. В качестве предоплаты требовалось внести по 100 гривен на номера мобильных телефонов молодых людей, что было произведено незамедлительно, из специального терминала, в магазинчике под домом. Трое румяных, чуть расхристанных женщин, хохочущих так, что их было слышно на весь двор, привлекли к себе тут же достаточное количество внимания, чтобы посеять зерно сомнения касательно целесообразности грядущей операции – нарисовавшиеся тут же кенты, пусть с залысинами, но явно при деньгах и веселые, как назло, вполне могли бы составить чудесную компанию и придумать какой-нибудь загородный ресторан с банькой и всеми делами, что так любила Машка и чего ей сейчас так сильно не хватало.

– Простого, – говорила она, отхлебывая мартини прямо из горлышка и хмурясь от дымящейся в той же руке сигареты, – девки, простого такого человеческого секса…

Когда в дверь позвонили, все тут же притихли и немного перепугались. Людвиг, которая была изначально против затеи, сказала, матюкнувшись, что в этом участвовать не будет, и, гневно запахнувшись в халат, пошла в ванную.

– А мыться будете из рукомойника на кухне, как хотите, короче, только от меня отъебитесь.

Машка шла открывать и чувствовала, как свернулся улиткой живот и сильно дрожат ноги.

На пороге стояли два ослепительных красавца, совершенно нереальных – один черненький, с короткими волосами, а второй беленький – с длинными.

– Ой, – хриплым голосом сказала Машка и тут же пьяно и светски улыбнулась, прищурившись, чуть запрокинув голову и выставив вперед руку повествовательно-расслабленным жестом, с элегантно дымящейся между пальцами сигаретой, – ой, кто к нам пришел!

После того, как были улажены необходимые денежные формальности, оба гостя обступили ее, нависнув, как два хищных, хитрых и внимательных питона, и смотрели испытующе, сверху вниз, одними своими взглядами пронизывая до самых пяток и затрагивая то самое, что начинало клокотать и тихонько греться там внутри.

– Ребят, там, может, кофе, коньяк, бэйлис…

Молодые люди согласились на все, и стоящая за их спинами Витка, успевшая подкрасить губы и брови, страшными рожами и непонятными жестами пыталась узнать у Машки, какой из них – ее. А Машка не знала, ей нравились оба. Как в детстве, в магазине игрушек, когда она любила их всех – все полки и витрины, и даже обладать какой-то хотя бы одной вещью казалось совсем не важным – она просто любовалась ими, вздыхая и радуясь. Так и не разобравшись в симпатиях, Витка пробралась к столу, картинно просунувшись оттопыренным бедром в джинсах со стразами между молодыми людьми, как большой белый пароход, и, не думая, плюхнулась на колени какому-то из них, что-то томно мыча и дрожа внутри такой же перепуганной холодной дрожью, как сама Машка. Выпив всего по чуть-чуть, пошли в комнату, где уже спрятали настольную лампу под заваленный одеждой письменный стол, делая освещение таинственным, погружая старую мебель с торчащим из нее хламом в красноватую матовую темноту. И начались танцы, площадка для которых была весьма ограничена, но мальчишки как-то поместились, усадив Машку с Людвигом на диван, пристроившись прямо перед ними, плотно касаясь своими чуть поблескивающими, тугими и гибкими телами их коленок.

Музыка становилась все неистовей, а извивания молодых людей – все сладострастней. В какой-то момент один из них, красноречиво задыхаясь, поставил ногу на исцарапанную котом диванную ручку, возле тихо повизгивающей Машки, требовательно взял ее за голову, пропустив руку под волосами, и чуть развернув и приподняв к себе, стал тереться о ее щеки тугим животом в кубиках со стройной клинообразной полоской мягкой курчавости и черным, туго натянутым атласом узких плавок, под которым уже напряженно пружинило кое-что – нетерпеливое и мощное.

На следующее утро Машка проснулась совсем другим человеком – женщиной. Все предыдущие мероприятия в ее жизни, косвенно приведшие к потере физиологической невинности и даже к запуску священных плодоносных механизмов, оказались совершенно неэффективными, затронув лишь сугубо механическую сторону вопроса.

«Ну ваще… – тихо и мечтательно говорила она, жмурясь от дневного света, потягивая холодное шампанское, с запахом холодильника, что осталось с вечера, – я думала, что просто сдохну там с ним, что сердце не выдержит, аж страшно было». Подруги были слегка бледны, разбиты и так же ошеломлены.

Произошедшая перестановка внесла некоторые коррективы в их бизнес-планы и задержала возвращение в Каланчак (соответственно, каждым часом этого промедления раскатывая соседский гнев наподобие лавины).

«Девки, а ведь нужно любить себя», – с чувством сказала Людвиг, и глаза ее впервые засветились счастьем, и даже бордовое пятно на пол-лица, казалось, потускнело (щедроты минувшего вечера выплеснулись на нее сполна, когда, спрятавшись в ванной, Людвиг, тем не менее, не закрыла щеколду, и ночной принц явился к ней, как она и ждала, наверное – стукнувшись о распаренное после ванны, пахнущее шампунем тело в халатике, сочащееся чувственностью, как перезрелая хурма, принесенная с мороза на теплую кухню).

Любить себя пошли в самый пафосный салон, флагман индустрии, так сказать, о котором отзывались с завистливой иронией, как подобает отзываться о богатых конкурентах, но там, правда, ничего выдающегося с ними и не произошло – процедуры вроде медового обертывания и шоколадного массажа действуют скорее на психику, чем на эпидермис, а на Машкину психику лучше всего действовали места, где шумно, весело и накурено. Все эти чакры, релаксы, выкладывание на спину теплых камней и ароматерапия под невыносимую китайскую музыку с дзеньканьем и пением птиц вызывали муторную сонливость – которую, впрочем, с энтузиазмом объяснил бы любой начинающий знахарь, знай он про особенности Машкиной жизни и острую потребность ее организма избавиться от шлаков с отрицательной энергией. Шлаки, правда, Машке ни капли не мешали, и сбавлять темп своей жизни она не собиралась. Из салона вышли, когда уже было темно на улице, и, превозмогая чувство разбитости и опустошенности, закатились в какой-то ужасно дорогой ресторан рядом, в Музейном переулке. Для тех, кто не знает всю сакральную суть Музейного переулка, пожалуй, стоит сделать небольшое отступление.

Киев – это, как сказало одно лицо из прошлого, столица провинции. Да простят меня киевляне, но отчасти это действительно так, и в этом нет ничего плохого, наоборот – киевское зеленое уютное очарование, камерность, уникальность китчево-веселого нагромождения стилей на центральной площади, ее самобытный местечковый пафос и уютные дремучие уголки в десяти минутах ходу от самого центра – и есть та самая киевская изюминка, делающая его для многих привлекательнее царского монументального Питера, расхристанной бесконечной Москвы, чересчур чудесной и от того требовательно изматывающей Праги и так далее. Центральная улица занята магазинами одежды европейских марок, которая по карману любому менеджеру среднего звена, на центральной площади в подземном торговом комплексе продают фастфуд в пластиковой посуде и торгуют турецкими сумками – а для очень богатых есть несколько островков, где можно купить настоящие «Дольче Габанна» и поужинать чем-то в стиле «фьюжн» за соседним столиком с эриал менеджером фирмы (офис в том же здании), чей рекламный бюджет, утверждаемый за океаном, составляет сумму с пятью нулями в год. К слову, как потом уже поняла Машка, магазинов в Киеве для богатых было несоизмеримо меньше, чем ресторанов и увеселительных заведений – ведь на шопинг логичнее и экономичнее летать в Италию или прямо домой (к эриал менеджерам). Притягательность Музейного переулка для Машки заключалась, конечно же, не в связях, которые могут при умелом использовании вылиться в определенный процент из выделенной за океаном суммы в пять нулей, и не в «статусности», а в том, что Машка, как тысячи женщин и мужчин, прогуливающихся тут мимо, ощущала обреченную безысходную зависть: ведь стелившийся под ноги город казался совершенно доступным, и вдруг растрово-стеклянная расщелина между домами – Музейный переулок – как стезя в другой мир, для избранных. Хотя об этом и не написано было нигде, но зайти в этот дворик просто так, гуляя, казалось нарушением некоей границы – из качественных напольных материалов и толстого оргстекла, и люди, косо оглянувшись, шли мимо в парк, на горку, вдоль забора закрытого стадиона «Динамо», или вверх по мостовой к музею с колоннами и фронтоном, или под Чертов мост, или туда, где построили недавно новый кукольный театр, китчевый настолько, что стал любимым местом свадебных процессий. И вот, этим мартовским пасмурным днем, выйдя вдруг из Музейного переулка, как полноправные его посетители, Машка, Людвиг и Вита словно ступили обратно на свою землю, соединив ее с зазеркальем.

На следующий день Машка смоталась домой, где бабка, забыв о болезни, веерными граблями счищала прошлогоднюю листву и мусор в палисаднике перед домом (за посягательство на чистоту и целостность которого потом третировались все жильцы и особенно их гости).

– Бабуля… – расплываясь в улыбке, сказала Машка, с легким презрением вынимая из-за спины спрятанную на всякий случай бутылку ром-колы.

Бабуля злобно вытерла руки о юбку и, понимая, что сильно вздыхать и горбиться сейчас будет не в тему, только прошипела:

– О… явилась…

Машка просто стояла и смотрела на нее, умиленно улыбаясь.

– Я, к твоему сведению, пока ты шастаешь где-то, чуть не померла, три «Скорых» ездили, соседки подле меня по очереди караулят… совсем стыд потеряла… ш-ш-шалава ты паскудная, как и мать твоя, дрянь такая…

– Бабуль, я тебе денег привезла, – сказала Машка, не переставая улыбаться, и, глянув вверх, где были их окна, уточнила: – И этой… тоже, там она?

– Сука она, – ответила бабка, а Машка облегченно засмеялась.

– Ой, бабуль… и ее ты достала, значит… баб, ты тут копайся, а я поднимусь, тебе денег на секретер положу, покупать ничего не стала, ты ж выкинешь и разобьешь все… ремонт сделаете, там ванную новую…

Бабка решила, что недослышала, и, равнодушно пожав плечами, снова взялась за грабли, показывая, что разговор окончен.

Когда она увидела деньги, то решила сперва, что это розыгрыш и они не настоящие, но пошла в аптеку, чтобы прикупить чего-то, и в качестве эксперимента разменять 500-гривневую купюру со Сковородой – там приняли, подержав на свету, и отдали две розовые 200-гривневые с Лесей Украинкой, вместе с дорогим китайским бальзамом от всех болезней. А Машка, едва выйдя от нее, достала мобильный и, поигрывая брелоком из висячек и блестяшек, ощутила вдруг в груди нежный прохладный трепет, такой чистый и весенний, как полянка с подснежниками в лесу, и, мурлыкая, позвонила вчерашним мальчикам.

А на следующий вечер решила тряхнуть стариной и повидаться с «тараканами» – 27-летними разгильдяями, которых водоворот судьбы отчего-то прилепил на стенку сточной трубы, где протекали их жизнишки, не давая быть смытыми в наркоманские черные будни, в тюрьму на много лет с чужими слитыми делами, ни даже в больничные застенки – со всеми теми акробатическими трюками, что выполняли они порой, употребляя внутрь различные денатураты, и с безумной пьяной лихвой перелезая по балконным перилам в квартиры на последних этажах. Одного звали Леший, второй был Толян, еще у них были друзья Слава, Микола и Гвоздь. Машка задержалась у них дольше, чем планировала, но все же ретировалась раньше, чем приехал вызванный соседями наряд милиции, забравший четыре практически бездыханных тела и усовершенствованную модель бульбулятора, так сильно беспокоившую остальных жильцов.

Возвращаясь от тараканов под руки с Людвигом и Витой, Машка орала, что хочет на море и что нужен катер. Кто-то сказал, что видели, как продаются катера где-то за забором, на Большой Окружной. Поймав такси, три раза прошерстили всю Окружную, по пробкам, пока на стоянке какого-то автосалона действительно не увидели небольшие люксовые катера на специальных прицепах.

– О! – крикнула Машка, тыча в окно сигаретой. – Птррррр! Тормози, щас будем лодку покупать. Для Хорлов лодку.

Таксист в этот момент расслабленно и с надеждой улыбался, думая, что стал участником какого-то нового телевизионного розыгрыша.

– Что? – Машка уставилась на него в зеркале заднего вида. – Весь Каланчак в Хорлы на море ездит.

В Каланчак прибыли процессией из четырех машин. Валерка на своем синем «бусике» был вместе с женой – противной Таней (на этот раз Машка позвала ее сама и еще и уговаривала) и вез с собой самый старший контингент – Машкиных учительниц Людмилу Николаевну и Ольгу Федоровну, Машкину бабку вместе с дальней родственницей, имевшей связи и в Каланчаке тоже (а мать Машка, в обиду за квартиру, не позвала), медсестру с 20-летним стажем, перенесшую недавно операцию и уже не работающую тетю Наташу, Надежду Генриховну (о ней долго рассказывать) с сыном Колей, сорокалетним больным на всю голову девственником, и умную, злую, циничную тетю Жанну, с которой в свое время страшно перессорились на работе, а потом, узрев друг в друге равных соперниц, несмотря на разницу в возрасте, полюбили одна другую всем сердцем. В двух семнадцатиместных «Ивеко» ехали Машка и ее самые близкие друзья, а замыкал процессию арендованный посуточно джип (в нем Машка с Людвигом сперва выехали из Киева, но потом там вдвоем стало скучно, и они пересели в «бусик»), гордо везущий за собой ослепительно белый катер на двухосном прицепе.

– Лодка для Хорлов, – спокойно объяснила Машка, выкатываясь навстречу распростершей руки каланчакской родне.

Все вместе проехали пару кварталов к Машкиной квартире. Соседи выглядывали из окон, наблюдая, как из двух белых микроавтобусов с неснятыми табличками киевских рейсовых маршрутов, едва стоя на ногах, будто отравленная долгой дорогой, вываливается разнообразная помятая городская молодежь, и тут же подкуривает, щурясь и принюхиваясь к непривычно свежему воздуху. Те, что были чуть трезвее, выносили ящики с едой и выпивкой, водитель с местными родственниками бережно выгружал коробку с плоским плазменным телевизором и ругался, что кто-то распечатал синтезатор и караоке. Тем временем жильцами кооперативного дома по улице Ленина, 3 были срочно вызваны некоторые лица местной исполнительной власти. Не ожидая такого количества народу, настроенного пить, гулять и любить весь мир, они чуть помялись, не зная, с чего начать – в ликующе-возбужденном состоянии их речи могли быть истолкованы с нежелательной точки зрения. В конце концов одна, особо изможденная круглосуточным отсутствием воды в самом лучшем доме в городе, активистка и кандидат в райсовет, вычислив Машку, выскочила перед ней и стала орать хорошо поставленным голосом, где ключевые слова были «стыдно» и «штрафом не отделаетесь». Тут же всплыла какая-то давняя, базарных еще времен, обида, нанесенная Машкиной родней – словом, приезд был несколько омрачен.

В первый вечер, желая отдохнуть с дороги, Машка выпила с Виткой, Людвигом и еще тремя самыми близкими подругами литровую бутылку водки, отправив остальных по квартирам и родственникам, и потом, снова ощутив, как нежно запахла ландышами та укромная полянка в лесу ее души, набрала заветный номер пожарников и космонавтов и спросила, ездят ли они в командировки, например, в Херсонскую область.

– Я же еще и катер купила. Для Хорлов… – зачем-то добавила с ненужной убедительностью, в конце разговора.

Вечером к ним нагрянула отдохнувшая с дороги молодежь, и гуляли вроде не сильно – завтра планировалось ехать, собственно, в Хорлы, но ночью произошло что-то ужасное.

Вся квартира наполнилась едким, чадным дымом – он сочился через вентиляционные решетки в ванной и на кухне, густым туманом в ядовитых разводах заполнял комнаты.

– Ой ты ж господи-и-и! – завизжала Людвиг и стала будить девчонок, лить на них остатки тягучего сладкого спиртного (воды под рукой не нашлось), легонько и неумело хлестать по щекам.

Когда приехали пожарные, то столкнулись в парадном с тремя едва стоящими на ногах женщинами: одна была в джинсах, лифчике и босиком, вторая, посередине – замотанная в простыню, как в вечерний наряд без плеч, но в кроссовках и третья, в мужском спортивном костюме, со страшным пятном на лице. При, собственно, столкновении Машка, замотанная в простыню, резко остановилась, так что те, кто держали ее под руки с обеих сторон и неслись, как они думали – со всех ног – чуть не упали.

– Ой, кто к нам пришел… – печально просипела она и закашлялась, а пожарники, чертыхаясь, громко потопали дальше наверх.

Выяснилось, что причина возгорания – брошенный из Машкиной квартиры окурок, угодивший в соседские вазоны с прошлогодним сухим клематисом. Данное обстоятельство образовало собой в некотором роде тупик, причем полный, без возможности каких-либо маневров, так как последствия недавнего потопа (усугубленного пожарными гидрантами) опасно прели в соседских буднях, направленных теперь однозначно против Машки и нацеленных уже куда дальше банального штрафа, которым ей не светило отделаться. И вот тогда, в апофеозе отчаяния, когда на Машкину тяжелую с похмелья голову рельсовыми шпалами попадали еще и эти ужасные проблемы, пришло гениальное решение. Когда опухшая, в пятнах, Витка оторвалась от ноутбука и сонным голосом сообщила, что этот дом находится на балансе ОАО «Тепловик» и продается, Машка, прикладывая договор аренды ко лбу вместо компресса, раздраженно жмурясь, простонала:

– Ну, так купим этот дом к… – закончив предложение весьма грубо и не совсем информативно.

На следующее утро события развились стремительно и неожиданно для Каланчака. Из Киева прибыли два специальных адвоката с готовым пакетом документов на новую фирму-собственника, и конфликт был не то чтобы улажен, но Машкино участие в нем свелось к какой-то совсем иной, заоблачной роли, загнавшей все окружение в тупик еще больший, чем тот, в котором проснулась она сама двумя днями ранее.

– Ниче, девки, – говорила она, подмигивая из-за стакана с ликером «кахула», – в Киеве, с его ценами, мы бы такой дом хули купили…

В Хорлах местные родственники сняли лучший ресторан на набережной – туда и поехали кавалькадой из трех микроавтобусов и джипа с катером на прицепе. Там же наконец и устроили настоящий праздник, притянув за уши Машкины именины, которых в году – чуть ли не каждый месяц.

Бабулю с учительницами усадили во главе стола, подальше от спасенных из милиции «тараканов» и компании друзей детства. Машка заранее договорилась с водителем, чтобы незаметно вывел старушек часов в 8 вечера и по-тихому развез по квартирам, перед тем как начнется «жара». Бабка, как и все остальные, подумавшая, что Машка выходит замуж за очень богатого человека, резко переменила тактику и теперь подлизывалась, охая и смахивая слезы. В качестве гостинца она приволокла с собой раритетную трехлитровую банку окаменевшего, засахарившегося меда, которую Машка пыталась выкрасть еще года полтора назад – когда гуляли на лавке в палисаднике под домом и очень хотелось сладенького, а кроме водки не было ничего вообще. Бабка тогда чуть не померла, но мед свой отстояла.

– Ну, чего не берешь, неужели тебе мед не нравится? – ворковала бабка, обнимая и целуя Машку, щипая ее за щеки и начиная тихонько подплакивать. – Мне не жалко, что ты, голубушка моя…

Едва стемнело – и до глубокой ночи, не переставая, грохотали фейерверки и вылетали разноцветные шары сигнальных ракет – зеленые, малиновые и белые. Два прожектора выставили в небо молочно-белые лучи и ступали ими, словно танцевали на ходулях. Гремела музыка на двух танцплощадках – душевная попса вроде Аллегровой и Леонтьева внутри кафе, для старшего поколения, и что-то более прогрессивное на улице, лупящее басами, для молодежи. Тогда же вечером приехали и пожарник с космонавтом, и сами они – высокие, с треугольными спинами, с твердыми, как орехи, ягодицами – были как еще одни фейерверки. Они позалазили на столы, в обтягивающих черных брюках с подтяжками и в белых майках, и начали там танцевать, извиваясь и протягивая к визжащим внизу женщинам свои волшебные холеные и накачанные руки.

В разгар веселья Машку обнял за талию какой-то немолодой, полноватый мужик, которого она раньше никогда не видела, и, что-то шепча на ухо, уволок на улицу. Машка пьяно и хрипло смеялась, запрокидывая голову и ныряя в низкое звездное небо, новый кавалер, притянув ее к себе, просунул два мясистых пальца в петли для ремня на ее джинсах и с ухмылкой бубнил: «лохи, лохи, дела ваши плохи», а несколько веселящихся родственников, из местных, на миг остановились и притихли, проводив их испуганными и недоумевающими взглядами.

Ему в тот год исполнилось 48 лет – гнусный возраст, когда полтинник вдруг выкатывается из-за приблизившегося жизненного горизонта навозным скарабейным солнцем, как малоприятный, но священный в силу заключенных в него прожитых лет гигантский колоб, который светит уже не тем, что будет, вдохновляя и придавая сил, а тем, что было, согревая. А у главного бандита и грозы всего побережья от Крымского перешейка до биосферного заповедника за Лазурным по кличке Паук вспоминались одни бессмысленности, одна другой гаже. В ресторан «Виктория», с хозяином которого Паук находился в приятельских отношениях (как и Машкина родня), он явился на шум – как всегда, ничего не пил, ни с кем не общался, просто стоял в углу зала, не высовываясь, сложив руки на груди. В полумраке и сигаретном чаде почти не было видно красноречивых татуировок, и Паук смотрел умиротворенно, с легкой улыбкой, как бурлит веселье.

Тогда, в тот последний роковой год он много думал о переосмыслении жизни, о том, сколько стоит она, эта жизнь; его стали интересовать паранормальные явления, истории тех, кто ощутил вкус и увидел запредельную даль клинической смерти, секретные попытки скрестить человека с животным и эмбриональные технологии с человеческими зародышами, но особенный, тягучий, как у маньяка, нервно клокочущий интерес у него вспыхнул с недавних пор к гестапо, к нацистским зверствам времен Второй мировой, бесчеловечным медицинским экспериментам в лагерях смерти. Этот интерес, маскирующийся одновременно под интеллигентное копание в истории (и от того кажущийся столь же умилительно невинным, как филателия или коллекционирование бабочек), одновременно подогревался и совсем иным, тревожно взрывоопасным фетишистским восхищением мелкими деталями (запахом кожи немецких сапог, маркой производителя автомобилей-душегубок и так далее). Человек с весьма примитивной душевной организацией, Паук был не способен насытиться просто настроением, подернутым вкусным садистским флером, и выстроить в собственном внутреннем мире действующую модель адских фабрик и механизмов, так пленивших его – этот внутренний мир был узок и низок, как газовая камера с потолком 1,90, и вмещал лишь грустно-тупые тюремные песни, исполняемые на любимом им радио. Именно тем апрельским вечером, когда день взял курс на жизнь и на лето и морской воздух пах немного прелью, как никогда не пахнет зимой, Паук вдруг осознал, вернее почуял, что все эти гульки, бабьи визги, потные, извивающиеся в пьяном танце тела, алкоголь, заливающий глаза, – являются неким улавливающим тупиком, аппендиксом в человеческой жизни, откуда периодически вылетаешь, как от пенделя, с похмельем и опустошенностью в душе, на ту же исходную позицию. По сути, ты топчешься на месте, пока твое навозное солнце, шар из свалявшихся прожитых будней становится все шире, грозясь заслонить горизонт, пророча скорый конец. И когда пьяная расхристанная Машка, вынесенная хаотическим течением бурлящего, содрогающегося в дискотечных ритмах человеческого месива, смотрела на него невидящими глазами, разливая ядовито-красную жидкость из широкого мелкого фужера, Паук действовал исключительно по чутью – притянул ее к себе, попутно давая закурить, и тихонько вывел на улицу.

– Ой, блять, где это я? – хриплым больным голосом спросила Машка на следующее утро, когда болезненную склизкую похмельную рябь в глазах разрезал ровный белый свет и трапециеобразное розовое пятно сфокусировалось в сидящего к ней спиной лысого мужика в бородавках.

– Я все узнал о тебе, – улыбаясь, нежно сказал он, – ты же никто!

Машка хотела возмущенно уйти, попутно крестясь и зарекаясь больше не пить так много, потом просто уйти, потом и не зарекаясь, но Паук не пускал, не применяя пока никакой физической силы, просто дверь была закрыта, и он сидел и смотрел.

– Я писять хочу, – тихо плакала Машка в болезненном исступлении.

Паук дал ей литровую банку, и Машка заплакала громче.

Весь день он не давал ей есть, только к вечеру принес открытую консерву с ананасами, она пила вязкий, с кислинкой, сироп, задыхаясь от аромата. Потом Паук стал приставать, а Машка была как в бреду, от ананасов стало плохо и захотелось спать. Утром, почти что на рассвете, он вдруг стал орать и сгонять ее с кровати, дверь была открыта, и вниз уходила белая, словно висящая в воздухе, винтовая лестница. Машка чуть замешкалась, боясь, чтобы не закружилась голова, и тогда он ударил ее первый раз, куда-то в бок. Машка заверещала и, цепляясь за проволочные перила, поползла вниз.

– А теперь бегать! Бегать, я сказал! – рявкнул Паук.

Машка, тяжело дыша, оглядывалась по сторонам, ловя ноздрями фиолетовую вечернюю приморскую прохладу. Дом был совершенно типичный – белый, с металлопластиковыми окнами и зеленым «ондулином», с мансардными окнами и спутниковыми тарелками, только забор – непривычно высокий, метра четыре, был еще и сверху обнесен двумя рядами колючей проволоки. Боясь еще одного тычка в бок, Машка побежала по кругу, по двору, ловя краем глаза спешно исчезающее в гаражном полумраке лицо какого-то юноши.

Потом, в белой комнате на последнем этаже, чуть запыхавшись от быстрого подъема, Паук ее сильно, гадко избил – в живот, по груди… приговаривая что-то почти нежно и деловито, как старательный банщик.

На третий день ей принесли почти полностью разрядившийся телефон, и Машка, заметно шепелявя, орала:

– Суки! Гребаные суки! Жрали же сколько за мой счет! Пили сколько! Море выпили, сучары – и вот теперь ваша благодарность? Й… вашу ж мать, да поможет мне кто-то или нет?!

Но помочь никто не мог, потому что каланчакская родня боялась Паука, он угрожал их дочерей отправить проститутками в Турцию, а сыновей на органы в Румынию. Людвиг говорила Машке, перебивая рыдания: «И тете Наде не звони, не стоит… у нее же дети… как-то все разгребется, устаканится…» Кто-то, кто успел, несмотря на опасения, сходить к местным милиционерам, потом просил передать, что в гостях у Паука не может быть плохо и что он «поиграется и отпустит». И даже космонавт с пожарником, на последней, пикающей разряженным аккумулятором ноте, ответили мягко и равнодушно, что в разрешении подобных проблем они вряд ли смогут оказать какое-либо содействие.

Вечером Паук загнал Машку в гараж, немного побил и привязал капроновой бечевкой за руки к батарее, как бы распяв, включил двигатель у своего «Инфинити» и выскочил на улицу, опустил ролету, перекрывая выход. В соседнем гаражном боксе, где стоял квадроцикл и два морских скутера, под самым потолком находилось узкое окошко, соединявшее два помещения, и взобравшись для удобства на 20-литровые канистры у стены, Паук, сложив руки домиком, смотрел, как Машку начинает тошнить. Потом вдруг соскочил обратно, резво вышел на улицу, стараясь унять неожиданно вспыхнувшее волнение – радостное и светлое, как в детстве, в эпоху пионерских первооткрываний, что аж до мошек перед глазами начинала кружиться голова. Боясь передержать, стал поднимать ролету, кнопка на брелоке плохо слушалась, и срывающимся голосом он непривычно вежливо попросил тонконогого, белобрысенького, похожего на мальчика-тростиночку, Димку, чтобы тот открыл своим пультом.

Ды-ды-ды-ды-ды! – словно танковый двигатель, глухо и мощно басило из закрытого гаража.

– Что-то троит, да? – чуть уверенней сказал Паук.

– Свечи менял, топливный менял… – пожал плечами Димка.

– Принеси-ка водички, – попросил Паук из открытого гаража и через пару минут вылил на Машку целое ведро – как и мечтал когда-то. Потом отвязал, дал пару осторожных пощечин, для верности, помог ей встать и выволок – мокрую, фиолетово-серую – на двор, где, лишившись поддержки, она медленно осела на раскаленную плитку, в облепившей грудь грязной майке, без трусов, размазывая по лицу сочащуюся из носа кровь. Во дворе тем временем мелко задырчал, чуть побулькивая, бензиновый двигатель кусторезки-мотокосы – длинной палки с ручками, которая ремнем надевается на плечо и рубит все металлическим винтом с тремя лопастями.

Димка Комаренко, с немного странным, вытянувшимся вниз и в сторону бледным лицом, смотрел из-за кусторезки внимательно и не моргая и шел прямо на них.

* * *

Димка был сыном одного из Паучиных генералов, родом из тех шальных послеперестроечных ранних девяностых, когда буквально тут же, как все только рухнуло, в взметнувшихся клубах дыма вдруг повыскакивали очень богатые, и стали ездить вдруг на Кипр, и покупать за доллары в специальных, быстро оформленных магазинах швейцарские шоколадки, и звонить по мобильным телефонам, тогда размером с полкирпича, завтракать в ресторанах вроде киевского «Наполеона», тоже за доллары, конечно, и стрелять где попало, оседая частично на кладбищенских центральных аллеях немыслимыми гранитными мемориалами с фамильными склепами. И когда Димкиных родителей расстреляли у него на глазах, и сестру младшую тоже, а он, пацанчик, спрятавшийся в спальне под заваленный снятыми шторами журнальный столик, пять лет писавшийся потом в кровать, остался жить при Пауке, как завещали родители. Жилось ему там неплохо, паучиные женщины, из самых приближенных, любили баловать и целовать его, и некоторые делали это вполне искренне, даже чересчур – одна из них, забравшись к нему в кровать, рассказала, что убить родителей приказал сам Паук, пересечение сфер влияния, неожиданный рост и самостоятельность отца, и все такое. «А как же маленькая? А ее-то за что? А почему он меня не…» – плакал Димка Комаренко, собирая потом по крупицам подтверждения паучиной вины и с ужасом убеждаясь в их подлинности.

* * *

– Встать! – хрипел Паук, срываясь на визг, подтянув Машку пару раз и резко отпустив, так, что, закатывая глаза и пуская кровавые пузыри, она снова валилась на бок. – Встать, сука, или я сейчас молотком тебе все ноги перебью! И ты тоже, – безумно и страшно улыбаясь, он обернулся на стоящего со включенной кусторезкой Димку, – совсем о…л, что ли? Выключи хрень эту! Тут без тебя справятся! Пшел вон!

И Димка, приподняв кусторезку еще выше, пошел вдруг прямо на Паука. Тот наконец перепугался, замахнулся, успел вспотеть холодным страшным потом, упал, и с костлявым треском в разные стороны полетели кровь и обрывки одежды.

Машка сделалась совсем серой, но тут же встала сама, согнувшись, как собственная бабка в моменты затяжных агоний, поковыляла прочь по двору, к закрытым воротам из коричневого профнастила. Сзади загудела, подстраиваясь, огромная черная машина с сияющим хромированным «кенгурятником». За полосами солнечных бликов и отражений едва угадывался сидящий за рулем Димка, а над медленно расползающимися створками ворот тревожно заморгала оранжевая лампочка.

– Ну, живо, прыгай! – Плашмя растянувшись на сиденье, он распахнул пассажирскую дверь, глядя на Машку снизу вверх, с белками глаз такими яркими, как у артиста, играющего негра – все его лицо было красно-коричневым от темной паучиной крови с мозгами.

Из последних сил Машка влезла в салон машины, съехала почти в пол, склонив голову набок, так что на ямах и ухабах в асфальте легонько стукалась виском о пластиковый набалдашник, из-под которого развинчивается ремень безопасности, и просто дышала, стараясь не сбиваться, спотыкаясь о еканье собственного сердца, только сейчас пустившегося в аритмичный истерический пляс.

За окнами тянулась ровная зеленовато-бежевая степь с торчащими черными палками прошлогоднего сухостоя, небо было затянуто плотно-белым, и спокойное бело-серое море уходило за горизонт, где стояли неподвижно две баржи, едва различимые в распаренной преддождевой дымке, как фигурки из «тетриса». Дорога шла по заповеднику, и кроме белого паучиного замка со скошенной крышей в зеленом ондулине, оставшегося у них за спиной, больше не было никаких признаков цивилизации.

– Ты что, убил его? – спросила Машка.

– Да, – пробормотал Димка, кусая губы, – снес голову нахер…

Камеры слежения Паук предусмотрительно выключил, чтобы не было потом следов и разговоров, а охрану отправил на втором джипе патрулировать территорию заповедника, и, по подсчетам Димки, они должны были вернуться не раньше, чем через час. А когда вернулись, то бросились звонить Димке, он ответил тут же, держа руль одной рукой, и сказал, что это были Чертополоховцы и что сам он удрал и ему страшно.

Первую ночь после расправы они провели в машине, на диком и безлюдном морском побережье среди целебных солевых озер в районе Сиваша и Крымского перешейка, где море сереет миражом где-то вдали, а вокруг серо-желтый песок, соляные разводы и торчащие из неподвижной мелкой воды палки, обесцвеченные солнцем и временем. Ухая и отдуваясь, Димка помылся, постирал одежду, включил печку на максимум и развесил в салоне, так что мигом запотели стекла. Машка вся как-то опухла, отекла и спала почти сутки, но, проснувшись где-то в Кировоградской области, попросила вдруг сделать музыку погромче. Димка удивился и обрадовался. Ночевали там же – в Кировоградской области, в мотеле. Машкины дела пошли значительно лучше. Когда никто не видел, она проковыляла по тихому гостиничному коридору, замотанная в автомобильный коврик, и уже улыбалась вовсю, закрывая исцарапанной рукой подбитый глаз. В номере развернулась и, вроде как нуждаясь в помощи, пошла в ванную, где Димка ее мыл – бережно и торжественно, а она, криво усмехнувшись разбитым ртом, спросила вдруг:

– А сколько тебе лет, мальчик?

Димка покраснел и ответил, что девятнадцать.

Загородная тишина звенела в ушах, черное небо заглядывало в окно с провисшей шторой, глаза резало от усталости и сонного, щедро натопленного воздуха, чуть подкрахмаленное чужое постельное белье отдавало синевой, в баре внизу из еды был только виноград, который они ели в кровати, сплевывая косточки в гостиничную пепельницу, запивая явно поддельной водкой «Немирофф», и каждое новое движение тут вызывало новые шумы и поскрипывания, повсюду витали новые запахи.

Добравшись наконец до Киева, они решили пожениться.

«А вот так», – говорила потом Машка подругам, имея в виду непонятно что.

При виде долгожданного жениха все были несколько удивлены, ожидая появления некоего Димкиного антипода – лет на десять старше Машки, килограммов на 30 тяжелее и так дальше.

Свадьбу сыграли через два месяца – в конце мая. Подбитый Машкин глаз все еще нуждался в определенных реабилитационных процедурах, но имел все шансы на полное выздоровление. Известный свадебный кутюрье приготовил для Машки очаровательную черную пиратскую повязку, с черепами и костями, отороченную кружевом. Платье было, кто бы сомневался, – настоящий шедевр с низким декольте, корсетом и бантиками, а юбка была с виду классической, пышной, свадебной, но при шаге оголяла почти полностью всю ногу, до кружевной подвязки с черепом и костями.

Утром всех гостей повезли «на чай» в одно не очень известное, но крайне подходящее для подобных целей заведение, расположенное на баркасе у моста Патона, с уютными столиками на четыре персоны с белыми скатертями до пола, теплыми тарелками из толстого белого фаянса, ротанговой мебелью и свежими майскими солнечными бликами, так кстати рассыпавшимися повсюду. Гости пили кофе с молоком или с амаретто на выбор, зеленый чай с маслом бергамота или с жасмином, или классический черный «эрл грей», и ели нарезку из одиннадцати видов сыров, свежайшие, тающие во рту круассаны, четыре вида тортиков – два желейных с фруктами, белых, и два бисквитных с шоколадом, темных. Особо приближенные, тем временем, успели пригубить ледяное «Мартини Бьянко», Машкино любимое, и перейдя из одного состояния усталости в другое – из сонливо-голодного в расслабленное и рассеянно предвкушающее прочие щедроты долгого дня впереди, – они развалились в глубоких креслах с белыми льняными подушками у распахнутых балконных дверей, подставляя шеи и лица жаркому, почти уже летнему солнцу.

Потом только отправились в ЗАГС, и все нервничали и ждали новобрачных, которые по дороге с набережной успели куда-то улизнуть, и появились с ревом и бибиканьем из-за угла на огромном хромированном мотоцикле, за рулем которого тоненький, беленький Димка выглядел совсем ребенком. Машка была уже слегка навеселе и, слезая с мотоцикла, с удовольствием демонстрировала окружающим свою ногу в чулке с подвязкой в черепах. Потом, поднимаясь по ступенькам, наступила на собственную фату, наклоняясь за ней, вдруг погрустнела и сказала, что нужно покурить. Димка сострил что-то про последнее желание и сел курить вместе с ней, вызывающе расположившись на ступенях. Машка захихикала и, раскинув платье, опустилась рядом, подмигивая и помахивая кончиками пальцев участникам других свадебных процессий. Потом прибежала Людвиг, в развевающемся на ветру бирюзовом платье в стразах, с широкими гладкими плечами, похожая на гандболистку, почти уже без пятна на лице и, склонившись над ними, заорала: «Вы что, охуели? Там все ждут!»

Когда регистратор говорила торжественную речь, Машка хихикала, а из неприкрытого глаза текли слезы, разрушая профессиональный макияж за сто долларов. Потом поехали прямо на центральную площадь – Майдан. В этот погожий майский день как раз отмечали День города и включили фонтаны, в которые, расталкивая толпу, рванули молодые со свитой, нарушая новый закон, активно употребляя внутрь совершенно нелепый в данной обстановке ликер «кахула». По дороге в загородный ресторан новобрачные, пересевшие обратно в белый лимузин, стали требовать заехать в МакДрайв на Подоле, и заехали, с визгами и песнями, и получили сразу по пачке шариков.

В ресторан Машка пришла с потекшим макияжем, с испорченной прической, с висящей на шее пиратской повязкой, в мокром платье и перемазанная кетчупом. Нанятая церемониймейстер в строгом костюме и со шпионской гарнитурой за ухом сильно нервничала, раздраженно листая блокнот с планом мероприятий. Блюда были русской, адриатической и японской кухни. Был суп из осетрины и свинина с лисичками, судак с раками и грибами, телячий рулет с гусиной печенью, котлеты по-киевски, гречневые блинчики и расстегай, была плесковица с сыром, мучкалица и маслянистые колбаски-кебаб из телятины, были суши двадцати видов, в том числе с настоящей сырой рыбой, морские гребешки и крошечные мисочки с мисо-супом, чьи-то нежно розовые плавники, которые готовил тут же, на столе-тепаньяки, настоящий японский повар (который был вообще казахом, но это не суть важно).

Гремела музыка, и сразу восемь прожекторов перебирали по небу плотными белыми лучами.

В разгар веселья Машка прижалась к мужу и сказала:

– А ведь так на море хочется…

– Давай поедем сейчас, – ответил он и взглядом кивнул водителю.

На стоянке дул ветерок, и будоражаще басила музыка из-за забора, и из-за облепленного ранними розами плетня доносились радостные вопли, и слышно было, что гуляли там хорошо и искренне, но также тут слышно было и волшебное летнее хвойное похрустывание, уханье каких-то птиц из болота, гул изредка пролетающих по шоссе автомобилей, и воздух вокруг висел густой и насыщенный, напитанный смолистой лесной зеленью.

– Часов за шесть доедем, – сказал водитель.

– И сразу в Хорлы… купаться… – мечтательно сказала Машка.

Димка куда-то отлучился, а вернулся с двумя пакетами еды и ящиком фейерверков на 48 залпов: «На трассе остановимся поесть, когда устанем». Остановились, как и многие на пути из Киева на юг, сразу за Вознесенском. Тут было совсем тихо, и небо на востоке начинало бледнеть, гасли звезды.

– А ведь у нас еще и дом есть. Наш. Собственный. Хрущевка целая, – сказала Машка, прижимаясь к мужу, и в этот миг грянул фейерверк, небо вокруг задымилось и затрещало.

Золотистым прохладным утром водитель привез их, спящих, к самому морю, в Хорлы, и остановился прямо на пляже, где кособокие грибки и столики неработающего кафе с перевернутыми пластмассовыми стульями бросали на влажный песок длинные зеленоватые тени. Радио передавало любимую Машкину песню, и, не разлепляя глаз, она вдруг попросила сделать погромче, хрипло подпевая:

«кайфуйе-е-е-ем,

мы каждый день с тобой кайфуйем

я сам к себе тебя ревную…

и забываю обо всь-о-о-о-ом…»

Глава IV

Из-за ужасной пробки, собравшейся тогда на Большой Кольцевой, «Скорая» добиралась к нам очень долго. Я набрала непривычное «103» и ровным голосом сказала: «моего мужа ударили несколько раз ломом по голове, он без сознания», потом ответила: «Нет, дышит» – и спокойно назвала дату его рождения. А он угасал прямо там, прямо передо мной – лежал ничком, на животе, с неестественно вывернутыми назад руками, ладонями вверх, с багряной лужей густой крови под верхней частью туловища и странно скошенным, будто продавленным черепом. Трудно было сопоставить эту кровь и его самого, я вообще думала, что это все банка гранатового сока каким-то образом оказалась у него в руках, и он, падая, раздавил ее.

Вскоре возле нас на обочине остановился огромный черный джип «Инфинити»: как карета, как комбайн, странно, не по-автомобильному ровно гудело из-под капота, я как раз говорила по телефону со свекровью – и тут меня и часть обочины заслонила гора, я сидела на корточках и лопотала, что у нас тут небольшая проблема, возможно, перелом ноги: сбила машина.

Водитель джипа сказал, что он спецназовец, что он «разбирается» в этом. Сам позвонил в «Скорую» и в милицию, говорил мягко, но уверенно, потом обернулся ко мне – «они будут тут не раньше, чем через сорок минут, это время критично. Погрузим в вашу машину, откиньте максимально сиденье».

Я пыталась спорить, что это может быть смертельно опасно – читала, что пострадавших нельзя трогать до приезда медиков.

– Смертельно опасно станет через несколько минут здесь, на земле.

Помню, что из кустов появилась сильно загоревшая избитая женщина в короткой джинсовой юбке, и я записывала номер ее машины на уголке журнала «Любимая дача», апрельский номер, весь сезон проездивший у нас в бардачке, и отвлекалась на подушки в той машине, думала, как можно пользоваться ими по назначению, помню, что меня кто-то поддерживал под руки и я лопотала, что свекровь едет с другого конца города, и какая-то женщина с азиатским лицом уверенно трясла меня за плечи и говорила на чистом русском: «садитесь за руль, садитесь, вы сможете! У вас ребенок! Соберитесь! Верьте мне! У вас все получится!», и кто-то совал крышечку от термоса с резко пахнущей микстурой. Я ехала вслед за джипом, ехали дворами. Было такое ощущение, что по подводному дну – через бровку и тротуар, сильно стукаясь днищем, сминая высокую одеревеневшую дикую ромашку, через небольшой овраг между кустами и мусорками. Так, дворами, мы выбрались на оживленный проспект, и я не сразу заметила стоящий на обочине «реанимобиль» ярко-желтого цвета. Черный джип исчез, а медики сами перенесли (чуть не написала «тело») мужа, включили мигалки, и, пристроившись у них в кильватере, я мчалась следом, на красный свет, с немыслимой скоростью, совершенно на тот момент не ощущая, что там, возможно, умирает самый близкий мой человек, вернее, часть меня. Я ехала уверенно, просто только немного переживала из-за ребенка, что нехорошо так рисковать с ребенком в машине, но по ощущениям казалось, что у нас все в порядке на тот момент и это все какие-то мелкие, быстрозабываемые неприятности.

«Это кто?» – спросили у меня в приемном покое. Я ответила, задумавшись на миг над прочими возможными, с их точки зрения, вариантами – что муж, мой собственный. Они спросили, есть ли у нас дети, и посоветовали готовиться к худшему. «Двойной перелом основания черепа, – сказали они. – С этим не живут».

Потом приехали милиционеры и ругались, что я покинула место происшествия. Врачи из санаторно-лучезарного, курортно-беспечного приемного покоя сказали: «У нас много работы!» – и тут же куда-то смылись. Ребенок со свекровью уехали на такси домой, а я провела несколько часов в районном отделении милиции. Создавалось впечатление, что они тоже (как и свекровь) в первую очередь подозревают меня саму в нанесении супругу тяжелых телесных повреждений, несовместимых с жизнью.

Первый раз меня пустили к нему спустя три недели. Картина оказалась хуже, чем я могла себе представить – обычно больные в реанимациях лежат ровно вытянувшись, задрапированные белым, слегка украшенные трубками, но как-то всегда трагически-величаво, словно статуи богов в ритуальных бусах и венках, подключенные к космическим аппаратам. Я никак не ожидала увидеть его в позе эмбриона – скрюченного, черного, с по-прежнему неестественно вывернутыми ладонями, утыканного трубками, напоминающими клистирные: переваренная жидко-желтая резина, перехваченная простыми бинтами с висящими ниточками – такой гадкий материал, как от сосок в советское время. Голый, в каких-то тряпках с неясными пятнами и на плоской, как беляш, казенной подушке в ситцевой наволочке, и голова – я бы и не узнала, что это он. Голова огромная, раз в пять больше обычного, и сильно вдавленная внутрь, как испорченный мяч, я не представляла, что так бывает на самом деле. Если бы такое показали в кино, я бы не поверила.

Медсестра, впустившая меня, сильно нервничала, и посещение длилось недолго. Я оставила ей мобильный телефон, его же трубку, только с новой карточкой, и просила подносить к его уху по ночам, пока никто не видит. Его документы – права и паспорт – носила вместе со своими и решила, что права как раз такого удобного размера, и заламинированые, и их не нужно никуда сдавать… в случае чего, я буду носить их всю оставшуюся жизнь вместе со своими собственными.

Потом мы уже познакомились и установили контакт с заведующим отделением. Я валялась у него в ногах, у покрашенных бело-зеленой краской дверей с замком-собачкой, как в квартире, и рыдала, что умоляю принять меня на работу мыть полы, только бы разрешил находиться рядом, писала заявление – прямо там, на подоконнике зарешеченного пыльного окна, роняя слезы на листок в клеточку. Моим самым страшным опасением было тогда то, что, не предвидя положительной динамики, мужа могут оставить тихонько умирать, так как ничего обнадеживающего из уст медиков я не слышала в первое время, и казалось, что его, как неперспективного, в любой момент отключат от машины, а на его место положат кого-то другого.

От машины его отключали на 5– 10–15 минут, как объясняли – «учили дышать». В этот же период к нему потихоньку возвращалась мимика – он плакал, когда нужно было делать самостоятельный вдох. И каждый раз мне казалось, что с этим первым вдохом он рождается заново, а весь этот больничный антураж с бледножелтой сосочной резиной совершенно не побуждает его к дальнейшей жизни.

Потом лед тронулся – как-то раз мы вместе ездили на обследование в соседний корпус, через тот бурый, в трубах, подвал, который я по праву называла «своим», и в том, что в этом Аидовом царстве мы перемещаемся вместе, я увидела наконец определенную положительную динамику. У мужа не было половины головы, он находился в коме уже больше месяца, и врачи рисовали новую проблему – он мог выйти из комы в сознание, а мог – в апалический синдром, из которого, в свою очередь, выхода уже нет и не будет никогда.

– Понимаете, – убедительно говорил мне заведующий отделением, как старой подруге, – когда человек находится в коме, его сознание работает, просто не реагирует на внешние раздражители, но работает… примерно как у ребенка в чреве матери – слышит голоса, воспринимает свет, и нужно это сознание чем-то «зацепить».

Мы действовали всеми доступными нам методами.

Под предлогом массажа я залезала на него сверху, аккуратно распахнув халат, гладила, целовала, цепляла его руки к своей груди, но они падали, как тяжелые оглушенные рыбины, как длинные колбасы с тестом. Я вжималась лбом в его лицо, так что у нас получался один глаз на двоих, я хотела, чтобы он чувствовал мое тепло, вспомнил мой запах (запах! вот что может расшевелить подсознание), но его руки, стоило мне чуть приподняться, – съезжали с моей спины, а взгляд оставался тревожно-затуманенным, казалось, что он не болен, он все понимает, но находится в данный момент где-то очень далеко отсюда.

Заведующий отделением, с досадой отмечая, как я, застигнутая врасплох, отскочив к окну, спешно застегиваю халат, орал на него, как злой полицейский на допросе, орал так, что, наверное, на соседних этажах было слышно, и к нам заглядывали медсестры. Как-то раз этот доктор не выдержал и стал хлестать моего мужа по щекам, а тот не переставал улыбаться. У него была эта идиотская сардоническая улыбка, будто он дразнился, изображая душевнобольного, казалось, стоит шикнуть на него, и он успокоится, но он даже не чувствовал боли.

Когда выпал первый снег, все самое страшное осталось у нас позади. Но какая пропасть лежала между этим последним съеденным на даче арбузом и первым снегом, неожиданно нежно забаюкавшим нас, словно взявшим в мягкие рукавицы, щекоча холодным, с мороза, носом, лукаво подмигивающим из витрин и лайтбоксов!

Когда выпал первый снег, я сидела в сыром полумраке своей пушистой машины, снежинки таяли у меня на рукавах, на воротнике, и я горько плакала, уже без повода, можно сказать. Однажды его рука не упала с меня, не скатилась рыбьей тушей, а, сместившись чуть ниже, обхватила ягодицу. Я ерзнула тогда, чтобы ему было удобнее, наклонилась к самому лицу и спросила: «Ну че, соскучился?» Показалось, что он кивнул.

Мою плотину прорвало все равно. Если бы он навсегда остался там, в себе, это было бы как прорыв городской канализации, а так меня всю трясло крупной дрожью, и прорвало не нечистоты – а воду, самую чистую, питьевую воду, и затопило все, и снова мучительно саднило в переносице, снова перехватывало дыхание.

Я повторила вопрос, и веки снова опустились на миг, он будто кивнул, внимательно глядя мимо меня. Снег белой простыней из морга лег на мои страхи и опасения. Тогда, на заснеженной больничной стоянке у бойлерной, на меня накатило окончательное осознание того ужаса, который довелось пережить в ожидании этого кивка, узнавания, руки… и снега тоже. Я загадывала – вот выпадет снег и все станет хорошо. Дождаться бы снега…

Август – это ядовито-знойное, обезвоженное, обесцвеченное время для меня теперь. Август сплетен из осиных жал. Это пот в три ручья, тяжесть в теле, одышка, мошки перед глазами, ощущение несвежего белья, несвежего тела, и тяжелый воздух, даже кондиционированный. К нам переселилась свекровь и говорила: «Не включайте этот кондиционер! Ребенку вредно». Я включала его только ночью, у себя в спальне, и эта синтетическая, как бы неискренняя, стремительно заполняющая стены прохлада, словно подчеркивала, утрируя, пустоту в двуспальной кровати. Тем августом была совершенно аномальная, невозможная жара, побивающая все рекорды с начала ведения погодной летописи – года с тысяча восемьсот восемьдесят какого-то, и это все казалось роковым совпадением – жара и больница. Что-то было явно следствием чего-то.

По Днепру плыли баржи, груженные херсонскими арбузами. Где-то там, на юге, грохотали приморские дискотеки, а само море растекалось, как теплый кисель, и небо там было точно такое же – желтовато-серое, и при том казалось парадоксально пасмурным, приходилось смотреть на резко очерченные тени на выцветшем асфальте, чтобы убедиться в том, что солнце есть и никуда не спряталось.

«Мы не даем никаких прогнозов», – говорили врачи.

Потом я познакомилась с одной женщиной, у которой в реанимации лежал сын. От нее я узнала, что места лучше, чем киевская городская больница скорой помощи, просто не существует, и нам несказанно повезло, что мы очутились тут. Тут – самое современное оборудование, самые передовые методики. Она тоже со старшей дочкой записывала аудиопослания сыну, и он лежал недалеко от моего мужа, тоже без сознания и тоже в наушниках, с маленьким белым плеером на подушке.

Свекровь аж просияла, когда узнала, что именно голос матери (а не жены, сестры, племянницы) лучше всего возвращает к жизни. Услышав это, выпрямилась, потупив взгляд, чтобы не улыбаться, стала величаво поправлять воротник и, конечно, приподняла бровь классическим своим мимическим жестом, как будто хотела сказать «одна-а-а-ако…». Свое аудиопослание она записывала три дня, потому что начинала задыхаться от слез.

И я, совсем ей чужая, совсем какая-то посторонняя девочка, из тех, которые били ее сына в песочнице и не давали списывать на уроках, которых она опасалась всю жизнь, я совершенно ничем не могла ей помочь, рыдая со своими сказками в спальне. Я ему, кроме сказок, даже не могла ничего другого придумать.

– Я понимаю, что у вас в семье проблемы, – сказала как-то воспитательница из детского садика.

– Какие проблемы? – отрешенно ответила я, одевая ребенка. – У нас нет никаких проблем.

– Правда? – удивилась воспитательница, доверительно присаживаясь возле нас на низкую гимнастическую скамейку. – А то, что вашего папы не видно уже столько времени – по-вашему, не проблема?

– Что вы конкретно хотите сказать мне? Что-то не так с ребенком?

– Конечно, не так! И вам стоит быть более внимательной к нему и к себе, то есть в жизни всякое случается, но нельзя же так опускаться!

– Нельзя чего?

– Нельзя опускаться! Вы когда вашему ребенку последний раз давали смену белья? Мне уже несколько раз приходилось менять, подсовывая чужие трусики, чужие маечки. И кстати, спасибо за это тоже никто не скажет. А то, что его утром иногда приводят в несвежем белье, в штанишках в пятнах – это нормально? Потом, то, что ребенок постоянно уписивается во время дневного сна и плачет так, что мешает спать другим, это, по-вашему, нормально?! Вы должны заниматься им! А носочки? Почему он у вас в разных носочках? Чем вы вообще занимаетесь, когда собираете его в сад – тут же коллектив, тут же дети, над ним смеются! А колготки – они же малы ему, и тех – одна пара!

– А где мой папа? – хрипло заныло у меня за спиной. – Я не хочу к маме, я хочу к папе… где мой папа, хны-хны-хныиииии…

Воспитательница, решив показать класс, присела возле него на колени, стала нежно щипать за нос и за щеки, рассказывая какую-то идиотскую потешку, про бока и рога, пока тот, булькая, неохотно смеялся, и сквозь зубы обратилась ко мне:

– Займитесь ребенком! Иначе скатитесь на дно!

Я торопливо встала, уронила сумку, собрала то, что из нее высыпалось, подхватила ноющего ребенка на руки и помчалась вон из садика.

– Вы хоть поцелуйте его! Почитайте ему книжку! Он же не виноват! – доносилось с лестницы, по которой как раз поднимались две мамы из нашей группы и с дежурными резиновыми улыбками заинтересованно смотрели на меня и на воспитательницу.

«На дно!!!» – дребезжало в ушах.

Я пыталась говорить со свекровью. Но кем была она для меня – в своем частоколе из справедливого материнского горя? Кем я была для нее – чужой девчонкой, из тех, что ездили с чужими мамами в чужих колясках и не уступали дорогу перед большой осенней лужей в парке, когда не удавалось разминуться. И для меня она была чужой мамой – из тех, в чьих гостях всегда немного брезгливо было есть их незнакомую еду, их столовыми приборами, посещать их уборную…

«Какая же ты эгоистка…» – говорила она мне и шла плакать на кухню. А я шла злиться и плакать в пустую спальню, и в соцветиях, созвездиях вечерних городских окон на нашем массиве высматривала те свои, вечно-больничные.

Поздно ночью, пресным безветренным августом, смирившись, что сна больше не будет, я переодевалась в спортивный костюм и кралась в коридор, спускалась на стоянку. Этот последний час перед рассветом, когда замолкает вообще все, когда все самые отъявленные хулиганы, вампиры и романтики расползаются по своим норам, а их работящие, прилежные антиподы, невероятные люди, поспевающие на работу к шести утра, еще только начинают просыпаться – это было мое время.

Я забиралась в машину и отмечала, что все запираемые небольшие пространства (лифты, шкафы, погреба) будто несут в себе, в своем воздухе, иное время суток – салон машины, например, был наполнен еще вчерашним днем, а из дачного погреба мы поутру выпускали всегда ночь, влажную и коричневатую, а раннее пронзительное утро, пахнущее чистой водой, выскакивало из разъезжающихся дверей лифта утром уже не таким ранним, уже мутноватым, когда мы опаздывали в детский садик.

Я – ужасная мать. Воспитательница совершенно права – я одна ничего не стою и не вешу.

Кроме душевных терзаний, были еще и бытовые провалы. Вернее, отсутствие моей второй половины вылилось в один обширный бытовой провал. И приезд свекрови его только усугубил.

У нас поломался сливной бачок в туалете, и я не знала, что делать. И не собиралась ничего делать, потому что это муж, когда что-то ломалось, куда-то звонил и что-то организовывал. Я не умею. Еще я с ужасом поняла, что совершенно не знаю, как пользоваться посудомоечной машиной – это он подарил мне ее, приурочив на две недели раньше к какому-то празднику, всегда сам покупал какие-то жидкости, порошки и таблетки для нее и засыпал в нужные отверстия. Я только загружала туда грязные тарелки, а вынимала чистые.

Я уже говорила, что мысль о нем сделалась состоянием. Но иногда, как привыкаешь к боли, я не обращала внимания на это состояние, и как-то раз, стоя в вечерней пробке, вспыхнула вдруг, просияла, вышибленная из реальности одной песней, даже улыбалась – в этой дурной песне, там было про свадьбу, очень так в лицах все описано, и запомнилась одна строчка:

Три мартышки и опарыш, это свекр постарался…

Мы вообще любим такое. Говорить о каких-то элегантных предпочтениях в мире прекрасного не приходится – у нас откровенно мещанский вкус, и в кино мы любим смотреть тупые американские фильмы, и музыку слушаем только ту, что крутят по радио. Но эта фраза грозилась стать крылатой – у нас уже были «пирожки с ногтями», и три мартышки и опарыш казались прекрасной метафорой для обозначения сути многих подарков, осуществляемых дальними родственниками нам и нами – им. Я нащупала мобилку, привычно клацнула на нижнюю ножку у крестика из кнопок быстрого доступа, и тут осеклась – по этому номеру, по самому главному номеру, забитому везде как самый первый, самый легкодоступный – по нему пока нельзя было звонить. Я понимала, что он в больнице, что ситуация там, как говорили врачи, «сложная, неоднозначная», я все понимала, я готовилась к разному, я готовилась к худшему, я держала себя в руках, я жалела себя, я думала о ребенке, но то, что я не могу позвонить по этому номеру и рассказать про трех мартышек и опарыша и тут же отрубиться, двадать четыре секунды… то, что мне отказано и в них… к этой вроде бы совсем не связанной ни с чем мелочи – я оказалась совершенно не готова. Я смотрела на экран мобильного, где горело шесть нолей, шесть нолей, не сулящих ничего счастливого – «Время звонка 00:00:00», и только когда за спиной стали бибикать, бросила телефон обратно в сумку и отпустила тормоз.

Однажды, в самую зверскую зиму, когда половина города слегла с гриппом, и все говорили, что это свиной грипп, и нам щедро выписали по больничному на неделю, а ребенка забрала свекровь – мы, в общем-то вполне дееспособные, пьющие для проформы чай с дачным малиновым вареньем и надевшие по паре шерстяных походных носков, целыми днями валялись в кровати и смотрели телик. Ели полуфабрикаты (но при отсутствии ребенка оказалось, что нам вдвоем еды нужно очень мало). И потом в нашу идиллию кто-то запустил здоровенный булыжник – у кабельного оператора что-то там произошло, и телик перестал показывать. Мы посмотрели несколько фильмов по ноутбуку, но это было не то – что хорошо шло в Турции и Египте, тут как-то не годилось, и мы переключились на радио. Так и валялись на разложенном диване в гостиной – капли для носа, горчичники, остро пахнущие калиной литровые глиняные чашки (сувенир из Карпат), пачки с лекарствами и отпечатанные микроскопическим шрифтом на папиросной бумаге инструкции к ним, журнал про автомобили, калорифер, лыжная шапка с ушами, теплый шарф из козьей шерсти, совершенно непригодный для ношения по причине крайней колючести, но призванный в кровать в качестве вспомогательного средства, ну и мы сами, сопливые, в пледах, подушках и с радиоприемником, снятым откуда-то из кухонных верхов, в жирном налете и в коричневых точечках мушиных какашек. Мы слушали радио «Проминь» – но все время засыпали под него. Там велись совершенно эскапические передачи – про орнитологов-полярников, например. Невозможно передать словами седативный эффект от радиопередачи, посвященной орнитологам-полярникам! Выспавшись днем, мы оказывались бессовестно бодрыми глухой ночью – и я шла готовить на кухню, а муж садился за компьютер и там лечился игрой в какие-то стрелялки. День после такой ночи оказывался не совсем здоровым, и тогда мы решили сменить волну, и в качестве научного исследования, не меньше, взялись слушать радио «Шансон» – то, что нам всегда так отравляло жизнь в такси и маршрутках. Мы цитировали друг другу тексты и пародировали блатные аккорды, и на следующий же день выздоровели.

Тупая эстрадная музыка спасала меня и в августе, и на протяжении всего этого коматозного бабьего лета. Холодное яркое солнце сушило, испепеляло меня сквозь автомобильные стекла, я продолжала задыхаться в вечерних тянучках. На широких проспектах все окна казались больничными. Я включала радио на всю громкость, тупая музыка впрыскивалась в мысли, как лекарство, растекалась по нервным волокнам, расслабляла мышцы, убирала комок из горла, снимала тремор в пальцах.

Я на цепкие веревки привяжу твое тело,

На огромные канаты моего беспредела,

Слишком долго я ждала, и видно, переболела

Тобой…

Я на цепкие веревки привяжу и закрою,

И останусь навсегда лишь твоею мечтою,

Слишком долго я ждала, и вот теперь ты со мною,

Эти песни… под стать акриловым ногтям, с прямоугольными краями и цветочной росписью, я никогда их не понимала, эти ногти, и он тоже не понимал, я, бывало, спрашивала у него – ты же мужик, тебя должно такое возбуждать, давай я сделаю такие, а он лениво отвечал «та не…». Так вот, чужой мир этих накладных ногтей, все то, что они пропагандировали – конкурс на самый лучший животик по радио, конкурс на самую лучшую попку по ТВ, – отображало то, чем живет общество: то самое, в которое мне необходимо вливаться сейчас, чтобы не сойти с ума и не оказаться, как справедливо заметила народный педагог Ольга Степановна, на дне. Что если… мне придется «не увязнуть в своем горе», мне придется совершать «выходы в свет» и «жить общественной жизнью», или хотя бы просто «продолжать жить»? Путеводитель по этой простой незатейливой столичной жизни – глянцевые журналы. А в них пустота. Товары и пустота. Путеводитель по пустоте столичной жизни. И большего никому не надо. Песни про «мы никогда не будем вместе» и про «твои такие глубокие глаза» удовлетворяли, похоже, всех. И меня в том числе. Я слушала радио, и они гремели над моим городом, они сопровождали мои нехитрые домашние хлопоты, я потребляла их, с рекламой, с шоу «давай поженимся!» и, конечно, с сериалами. Мы садились со свекровью, забыв все наши обиды, простив недомолвленности, отодвинув, как подушку, в сторону, но недалеко – нашу больницу, и внимательно следили за судьбами героев, поверхностно переживали. Мы переключались все же в своих переживаниях. И переживали так, как они там играли, словно давая нашим собственным, более глубоким, переживаниям передышку.

Я помню, как мы с ним тоже смотрели сериалы. Особенно мы любили новые, где про Великую Отечественную. Это было все совсем иначе.

Еще из самых свежих домашних воспоминаний: мы готовили ужин. Я чистила картошку, а он, как мужчина, отбивал мясо. Но так как мы болтали, он отбивал как бы вполсилы, чтобы не сильно громко и не мешало болтать, а я чистила картошку и всячески его поддерживала и дополняла. И потом вдруг оказалось, что картошки начищено – на роту солдат, так что не помещается ни в одну кастрюлю, а мясо толком не отбито. «Что мы будем делать с таким количеством картошки?» – сокрушался он, а я отвечала: «Мамочке отвезем». Он хихикал, ах, он понимал меня, говорил: «Не довезем, она потемнеет», а я вспоминала рекламу презервативов из девяностых, как рыбку спасали, налив туда, как в пакет, воды, и мы гнусно ржали, хрюкая, до боли в животе. Картошку ту потом как-то утилизировали. А мамочка, тут она… и я с удовольствием чистила бы ей картошку всю жизнь, с утра до вечера, только за то, что она его родила.

Я, кстати, часто представляла себе его тридцатитрехлетней давности – кесарского младенца, с раскинутыми по-лягушачьи лапками, с большой головой в чепчике, в советской распашонке с зашитыми рукавами и с голым круглым пузом, с выпуклым шишечкой пупом в зеленке, с повернутыми внутрь узкими и чуть темноватыми стопами и со всем его мужским имуществом – компактным и одновременно значительно выдающимся на фоне остальных пропорций. Это видение ложится в колыбель моих мыслей, и я баюкаю его, и хочется снова плакать, только эти слезы посыпаны сахарной пудрой умиления. Горькая сахарная пудра умиления невозвратимому. Я готова взять его, этого малыша, на тридцать три года младше меня, и чтобы он вечно оставался таким маленьким, с узкими, чуть синеватыми стопами, и чмокал бы, и кривился, отдаленно меня узнавая, но не в силах высказать это свое узнавание и прочие примитивные чувства, и я бы носила его на руках, кормила бы по часам, меняла бы пеленки, вываривала бы отрезы марли и слюнявчики с сосками.

«Апалический синдром – это когда овощ», – неясно очертив что-то руками (небольшую тыкву?), объяснял врач.

И я представила его теперешнего, с сознанием младенца, с этим невнятным узнаванием и прочими невыразительными мелкими чувствами, и это было ужасно, потому я думала о нем тридцатитрехлетней давности, и это как-то компенсировало категорическое нежелание думать об апалическом синдроме. Потому что к нему все шло.

С ранними синими сумерками, когда за бортом моей машины было плюс шесть, его отключили от машины. Я отпустила руль и уронила телефон между сиденьем и дверью. И все там у них запустилось, как надо. Я курила в своем медицинском халате и в тапочках, на пандусе, меня колотило то ли от холода, то ли от чувств. Но он был как овощ. Он был в сознании и одновременно был далеко от нас. Или был не он, вообще не он.

Инновационные методы лечения предусматривали операцию в нашем случае – с имплантацией фетальной мозговой ткани ему в голову. Какой-то профессор защитил диссертацию, экспериментируя со стволовыми клетками, а они, это знают все, даже набожная свекровь, творят чудеса. Предлагалось вскрыть моему мужу худо-бедно сросшуюся черепную коробку и куда-то туда, на отмирающую кору головного мозга, положить тоненькие клаптики, микроскопические срезики мозгового вещества, взятого у жертв случайной или отсутствующей любви, трудных материальных обстоятельств, возможно, не очень страшных генетических болезней и прочих невзгод – неродившихся мужчин и женщин, возрастом 16–19 недель внутриутробного созревания… Я словно видела их, вполне взрослых, стоящих в белых одеждах с длинным рушником, на котором они протягивали прозрачное блюдце со спасительной тканью из своих голов, покрытых развевающимися локонами.

Мне казалось, что, если моему мужу снова продырявят череп, лучше ему уже не станет никогда. И отказалась от имени себя и свекрови от участия в инновационном проекте. Это был один из тех редких случаев, когда свекровь со мной согласилась. «Я не дам резать ему голову», – сказала я жестко.

Я пыталась расспрашивать свекровь что-то о детстве, о том, какой он был малыш, просила припомнить какие-то такие забавные случаи из его ранних годов. Но она тут же начинала плакать, и я не знала, что делать, и уходила на кухню или в другую комнату, и там могла пинать стену или шкафчик, часто сильно ударяясь и тоже плача, хотя и с облегчением – боль физическая, как известно, смывает на время боль душевную.

Как я и думала – мальчик любил манную кашу и поездки к морю. Они возили его в Очаков, Коблево, Каланчак (никогда там не была, кстати), Скадовск и прочие некрымские моря. Он однажды так разыгрался, изображая маяк (крутился на месте), что со всего маху шандарахнул головой об угол, до сих пор шрамик небольшой есть.

Меня это задело. Оказывается, есть масса таких вещей, о которых я не знаю. Как можно было не заметить шрам на голове – за десять лет брака!

– То есть это… с головой у него не в первый раз… может, иммунитет выработался, – сказала я, хотя нужно было промолчать. Свекровь никогда не понимала нашего юмора и в ужасе вскочила, швырнула пульт от телевизора на пол и вышла из комнаты.

У нас в квартире было засилье телевизоров – у ребенка уже был свой телевизор, под мультики, вместо вечернего чтения, у свекрови телевизор в гостиной, а я перенесла к себе в спальню телевизор из кухни. В спальне я все чаще ела, гладила и проводила свой нехитрый досуг.

Когда все засыпали, когда последний раз тяжелым недовольным вздохом спускалась вода в туалете, я выключала звук в телевизоре, брала диктофон и под синеватое мерцание на потолке и стенах (так бы отражалась вода из бассейна, ночью, с луной) записывала очередную сказку.

Сказка пятая. Русалочка

На протяжении шести поколений в семье Водницких рождались чудовища. Мальчики появлялись на свет в страшном черном панцире с роговыми наростами в форме рыбьей чешуи, с перепонками между пальчиками, с исказившимися крошечными круглыми ротиками, практически не отделившимися от головки ушными раковинами и страшными не закрывающимися глазками, с вывернутыми наружу веками. Повивальные бабки и акушерки пугались и шептали, что от черта дитя понесли. Девочки, как правило, приходили в этот мир в состоянии чуть лучшем, их никто не пугался, но гадкая серо-желтая чешуя, по фактуре напоминающая разросшийся ноготь, примерно с девятимесячного возраста покрывала их спинки, плечи, голени и не проходила никогда, несмотря ни на какие хитроумные процедуры, подвергали которым их почти всю жизнь. Мальчики часто умирали в младенчестве, но те, кто выживал (а вопреки угрозам врачей, Водницкие и не думали никогда ограничивать рождаемость внутри своей семьи), сохраняли ясный ум и веселый нрав, женились, писали книги, получали ученые степени, открывали неизвестные вещества, эмигрировали в Аргентину, Германию и Соединенные Штаты.

Сашка Водницкий, увезенный в четырехлетнем возрасте в фашистский Саласпилс, умудрился выжить, лишенный почти 60 процентов кожного покрова. Кстати, эксперимент потом признали удачным, так как новая рубцовая ткань была хоть и страшной на вид, но чешуек больше не имела. Его сын, Генрих Александрович, пожалуй, один из самых тяжелых выживших Водницких мальчиков, рожденный в сплошном черном панцире, напоминающем по фактуре кожу крокодила, признанный сперва нежизнеспособным, а потом умственно неполноценным, получил блестящее образование в Москве, а затем в Германии, закончил магистратуру и докторантуру, ездил два раза в год с докладами и лекциями за океан, владел в совершенстве шестью языками, поменял четырех жен и образ жизни вел достаточно праздный. Несмотря на многочисленные приглашения сменить место постоянного жительства, прикипел душой к песчаным, в березах, кручам южного днепровского правобережья, говорил, что не может без рыбалки («Рыбалка? Да какая в Днепре рыбалка в наше время-то, да еще вниз после Киева?» – спрашивали его. «Оооооооо…» – мечтательно отвечал он, сощурив вечно воспаленные глаза с вывернутыми от болезни веками), что не может без особенной трипольско-трахтемировской весны, что привык к домашнему молоку, где треть банки – сливки, и к ряженке, с корочкой, что хатой пахнет. Купленная когда-то в качестве дачи мазанка с земляным полом в древнем селе Витачив, в пятидесяти километрах на юг от Киева, сделалась со временем домиком для гостей, где под потолком висели пучки лечебных трав, на древних лавках и на «полу» у печки лежали самотканые шерстяные «лижныки», а покосившийся камень на пороге был вытоптан до гладкой округлой выемки, и Водницкие говорили, что видели такое только в средневековых замках (то есть по камню топтались лет триста), а дверные проемы были такими низкими, что приходилось наклоняться. У иконы на деревянной полочке в углу горела лампадка, и свет через маленькие круглые окошки падал рассеянный, чуть мутный, и эта прохлада с запахом земляного пола, зверобоя, чабреца и вишневых поленьев будила у всех постояльцев одинаковое чувство особенного умиротворенного восторга, и, несмотря на количество выпитого (а алкоголь у Генриха Александровича был свой, тоже домашний, и льющийся рекой по поводу и без), спали глубоким и в то же время легким сном, и просыпались в тишине и прохладе с ясными головами аж на самой заре. Так что ни о какой Канаде и речи быть не могло. «Тьфу!» – делился впечатлениями о суровой северной красоте Генрих Александрович, глядя с благостной улыбкой на широко раскинувшийся темно-синий Днепр в курчавых островах, на песчаные обрывы, перемежающиеся густым лесом, все политое спелым медовым августовским солнцем, с золотистой мошкарой, зависшей над круглым столиком на веранде.

Возле гостевого домика высилась новая, выстроенная из силикатного кирпича, трехэтажная усадьба с мансардами, панорамным окном в сад и коваными балкончиками.

Киевскую квартиру, полученную еще в эпоху былых научных заслуг, трехкомнатную, в «сталинском» доме с высокими окнами и широкими подоконниками, отдал старшим дочерям – они жили там вчетвером, две заканчивали институт, две уже работали. Вместе они готовили, убирали, приглашали парней, не страдая особо из-за фамильных проблем с кожей. Младшая, самая любимая (хоть и не удавшийся желанный мальчик), жила постоянно с родителями за городом, числилась в престижной киевской школе, но училась экстерном, на людях появлялась редко. Семейный недуг Водницких проявился на ней с особой тяжестью, если старшие девочки лишь сильно шелушились и в клубной синеватой полутьме, густо намазанные маслом, совершенно ничем не отличались от своих извивающихся под музыку, с проколотыми пупками, грациозных ровесниц – даже на ощупь, поглаживаемые в ритме страсти по обнаженным тонким талиям и плоским животам – то младшая, а звали ее Русланочкой, была совсем плоха. Болезнь, преследующая всех Водницких, называется ламеллярным ихтиозом, точных причин возникновения которого никто не знает, кроме того, что передается он по наследству, а так как за минувшие поколения Водницких ихтиоз в бравурных комбинациях неоднократно соединялся со всякими пришлыми ихтиозами – исходный чешуйчатый ген разбухал и множился, выстелив Русалочкины бедра и икры, всю спинку, плечи до локтей, кисти рук и шею сзади ровной, идеально посаженной чешуей. Цветом чешуйки варьировались от мутно-желтого до черного, формой были классически-рыбьи и, если отбросить установившиеся веками каноны женской привлекательности, казались даже красивыми. Личико у этой младшей девочки оставалось почти чистым – на верхних веках, в складочке над глазным яблоком, где современные красавицы при грамотном макияже рисуют темную полоску, сильно шелушилось, но чешуя, словно вытатуированный орнамент, аккуратно отделяла только кожу на лбу от волосистой части головы и черным тонким кружевом спускалась на скулы.

В доме над днепровским обрывом Русланочке жилось хорошо. Окна ее комнаты выходили в сад с фонтанчиком, в кустах жасмина, сирени и бульденежи, с узенькими, в два кирпича, мощеными дорожками и скамейками, на которых лежали пледы и подушки, в жару елись порезанные кусочками медовые груши и дыни и читались сперва «Копи царя Соломона», потом «Сага о Форсайтах», «Анна Каренина» и самое любимое из недавнего – «Мастер и Маргарита» и «Сумерки». Ранней весной в садике все синело от крокусов, потом вспыхивало пронзительно алым – это распускались тюльпаны, и сыпался розовый снег лепестков сакуры, потом в матовых острых листьях показывались тяжелые, крупные цветы ирисов, от пастельно-голубых до темно-фиолетовых, с лепестками-перьями и желтоватыми, в крапинку, зевами. Потом, когда садик мягчал от зелени и сформировавшихся листьев, вспыхивали вдруг пурпурные, розовые и белые пионы, и снова шел душистый снег из лепестков – это была уже акация. Ближе к середине июня показывались вдруг царственные очертания бело-желтоватых лилий: пышных, душистых и тяжелых, а стена за ними зажигалась синими звездочками махрового клематиса. А в июле все менялось, и темно-зеленая, зачерствевшая, прохудившаяся местами зелень заливалась вдруг волной бесстыдного флуоресцентного буйно-розового – это зацветали флоксы, и среди них, на жужжащем белесом солнцепеке высились, как китайские пагоды, нежно-фиолетовые мальвы. Осенью, с первой вечерней прохладой, наливались густыми красками желтые, пурпурные до черноты, алые и белые астры. Мелкие синие и фиолетовые хризантемы цвели всю осень, до самых заморозков. Генрих Александрович в конце октября их сам лично выкапывал и ставил пережидать зиму в гараже, в деревянных кадках рядом с газонокосилкой и прочим садовым инвентарем. Русланочка в такие моменты садилась на корточки возле отца и думала, что хоть в осени ничего хорошего нет, но этот ежегодный ритуал пересадки ей очень нравится, даже, наверное, больше, чем наряжать елку. И именно осенью они чаще всего отправлялись на автомобиле – родители, она и кто-то из сестер, – и ехали куда-то далеко, в заброшенные тихие парки, устланные рыжей и лимонно-желтой листвой, с прохладным солнцем, рассыпанным хрустальными каплями между сырыми темными стволами и со сладковатым запахом древесной прели. Нагулявшись, возвращались к машине, вынимали стулья, термос, кружки и пили чай. И Русланочка жмурилась от удовольствия, и съехав в своем складном стуле так, что почти лежала в нем, и подбородок упирался в грудь, дула в кружку, и ее лицо становилось немного угрюмым, хотя на самом деле в такие минуты она думала о том, что чувствует себя с мамой и сестрой хризантемами, которые отец бережно выкапывает и прячет, заботясь о предстоящих морозах.

Раз в год Водницкие всей семьей ездили на Мертвое море, где лечебные грязи, особенные процедуры с маслами и обертываниями сводили на нет какие-либо симптомы болезни у старших и существенно облегчали страдания младшей. Чешуйки с шипами, конечно, никуда не девались, но заживали трещины, уменьшался зуд, истончившиеся пальчики могли спокойно удерживать карандаш или ручку.

Несмотря на то, что двери витачивского поместья Водницких были распахнуты для огромного количества гостей, все они принадлежали как бы к той одной городской интеллигентской касте, для которой представительности внешнего вида собеседника отводится место второстепенное, и физические отличия между Водницкими и ними самими не создавали никакого барьера в общении, пусть даже самого пустякового. И потому жизнь Русланочки, несмотря на обилие посторонних людей вокруг, протекала все же в стороне от основного социума с его настроениями и вкусами.

Водницкие водились с потомственными дворянами, живущими в вопиющей бедноте, в захламленных комнатах где-то в пыльных заповедных коммуналках на Глубочицкой, с какими-то увлеченными, полусумасшедшими и необычайно интересными личностями – пожилыми балеринами в бабушкиных бриллиантах, с автографами Улановой и Вечесловой на фото в пыльных сервантах, спившимися работниками сцены с воспоминаниями о Тарковском и Наталье Ужвий… Бывали у них и «закордонные украинцы», поющие такие прекрасные песни и фантастическим образом не понимающие русского языка, бывали и сказочно и не совсем честно разбогатевшие представители новой интеллигенции, научившиеся улыбаться по-европейски, одеваться и стричься как надо, живо интересующиеся искусством, приобретающие что-то на киевских аукционах, занимающиеся мелким меценатством, но все еще говорящие «ложить» и «крестик с Иерусалима».

Уроками Русланочка занималась дома с приходящими учителями и с мамой. В киевскую школу ездить было накладно (именно это являлось основным объяснением ее затворничества), ну а сельская школа, конечно, не самый подходящий вариант для такой особенной девочки. Когда бывали гости (а бывали они постоянно), всячески помогала матери по хозяйству, светски присаживалась в гостиной на ручку дивана или грациозно прислонялась к камину, оттопырив ногу, обтянутую легинсами, и улыбалась, и слушала, и что-то такое говорила, ни капли не смущаясь взрослого общества и себя в нем.

У нее был свой дневник в Интернете, с прозвищем mermaid93, конечно же, где она с некоторым наивным высокомерием делилась стихами и эссе (о мироздании, о гордом одиночестве каких-то прекрасных цветков и о том, как ужасна война и как жестоки бывают люди к окружающей среде, к животным и к собственным детям), рецензиями на просмотренные фильмы и прочитанные книги. Имелись там также ее фотографии – все загадочные донельзя, где если и попадалось лицо крупным планом, так умело разрисованное квадратами и эллипсами с треугольниками в стиле Поля Кле, что никому и в голову не пришло бы, что тонкие кружева чешуи на лбу, гармонирующие с жемчужными заколками в золотисто-русых волосах, – ее родные, несмываемые.

В 13 лет Русланочка влюбилась в известного мальчика-чародея из английской книжки, и родители на какое-то время вздохнули спокойно, хотя уже тогда зачастили на Интернет-форумы в поисках подходящего друга для дочери – из похожего социального круга и с какой-нибудь нестрашной болезнью, близкого ей по возрасту и по географической досягаемости. Но такой молодой человек почему-то все не находился. Тем временем на смену харизматичному очкарику пришли не имеющие аналога в человеческой среде японские рисованные юноши с длинными волосами: тощие, в рубашках с кружевными манжетами и с жабо, отчужденные, манерные и бесплотные. Генрих Александрович аж морщился, глядя на вызывающее отсутствие маскулинности у этих печальных эльфов – запредельно прекрасные в своем нарциссизме, они будили в глубинах его опытного отцовского сердца едкое чувство опасности. С другой стороны, размышляли Русланочкины родители, представители субкультур общаются преимущественно через Интернет: все они в душе нелюдимые, затворники с кучей комплексов и в этом виртуальном пространстве выдают себя не совсем за тех, кем являются на самом деле, прикрываясь «аватарками» с изображением чужих рисованных лиц. Возможно, это и был Русланочкин подсознательный путь к спасительной отдушине, уготованной ей для безболезненного и плодотворного самовыражения и самоутверждения в этой жизни?..

Сдавать контрольные и экзамены она приезжала в свою школу всегда ближе к вечеру, когда даже группы продленного дня расходились по домам, только откуда-то из спортивного зала иногда доносилась музыка и дружное ритмичное топанье группы здоровья. Широкие коридоры с чужими рисунками на стенах, с незнакомыми лицами на доске почета, просторные классы с чужими запахами, с чужими сумочками со спортивной формой, с чужими вешалками для одежды, чужими стопками тетрадей, будили в Русланочке чувство тревоги и одновременно облегчения, что нет необходимости ходить сюда каждый день. Аттестат зрелости вручали в торжественной обстановке, в Доме учителя в самом центре Киева, среди шариков и ленточек, в разгар жаркого июньского дня. Русланочка держалась великолепно, улыбалась, общалась со своими бывшими одноклассниками, многих из которых видела впервые в жизни. Но вечером, когда после тяжелого пыльного дня и часовой поездки по загородным дорогам все семейство разместилось в беседке на краю обрыва и Генрих Александрович откупорил в честь праздника коллекционное грузинское вино, Русланочка сидела, закрывшись в своей комнате, и с помощью графического редактора «Фотошоп», рыдая от собственной криворукости, пыталась придать своему лицу, хоть на фотографии, сходство с теми, кто ни разу не сидел с ней за одной партой и плясал сейчас на снятом на ночь теплоходе. Несмотря на многочисленные просьбы, виновница торжества к семейному столу тем вечером так и не спустилась.

На свою голову, Водницкие обратились не к семейному, десятилетиями проверенному психотерапевту, профессору из Павловской психиатрической клиники (этой-то постыдной локацией и боялись смутить и еще больше запутать своего ребенка), а к некоей вызывающе молодой, в меру экстравагантной, весьма недешево берущей представительнице известной врачебной династии – Наталье Ли. Русланочке у нее понравилось – сидели на полу среди ковров и подушек, даже курили кальян. Наталья Ли была уверена, что Русланочке нужно действовать, что ее, равно как и любого другого, не совсем здорового человека, спасет только движение, собственная дерзость и безоговорочная вера в успех при полнейшем бесстрашии касательно возможных провалов. «Падай, улыбайся, и лети, и, падая, не переставай улыбаться, и, падая, повторяй телом движения, как при взлете, и повторяй – я ничего не боюсь!» – широко жестикулируя и блестя раскосыми монгольскими глазами, учила ее Наталья (как учила и всех остальных своих пациентов; собственно, у нее не было пациентов, которых она бы учила как-то иначе). Профессор, друг семьи, пришел бы в ужас от таких советов, но его ни о чем не спрашивали, хотя он еще два года назад как-то вскользь заметил, рассматривая Русланочкины рисунки, что девочка склонна влюбиться раз и на всю жизнь и, не дай Бог, избранник окажется недостойным человеком…

На восемнадцатилетие и в честь окончания школы ей подарили японский скутер – белый, округлый, в стиле роботов из «Звездных войн». Брелочек с ключами был тоже японский – в форме белого глянцевого сердечка с розовой кошечкой, на короткой цепочке из блестящих хромированных шариков. Наталья Ли потребовала у родителей разрешения отпускать дочку. «Но ей неплохо с нами, мы не то чтобы держим, но…» – оправдывался Генрих Александрович. Психолог категорично мотала короткостриженой головой и жестко смотрела из-за квадратных очков. Отпускали Русланочку кататься на скутере только вечером в будние дни, когда движение по трассе Киев-Канев затихает до одной машины в двадцать минут, и зону катания обозначили тремя близлежащими населенными пунктами: Трипольем с севера, Стритовкой на западе и Ржищевом на юге.

Эти загородные украинские вечера… тенистые овраги, дышащие мшистой темно-зеленой прохладой на дорогу из-за белого с черным отбойника, запах лопуха и папоротника прохладным компрессом ложится на сухие складочки на веках… и, вырвавшись на пригорок, ловишь лицом последние лучи догорающего за полями солнца. Поля и холмы, словно растушеванные в акварельном тумане трапеции и параллелепипеды, обрамленные курчавыми изумрудно-оливковыми посадками, в предвечернем косом свете, когда не получается ни одной четкой фотографии… бывает ли зрелище умиротворенней?.. И даже тут невидимый из-за холма Днепр веет ряской, тенистой болотной прохладой. Выкатившись на гору, Русланочка переключала передачу, словно пришпоривала коня, поворачивала на себя ручку акселератора, и японское чудо прытко, с пружинистой мощью пускалось в ровный бег по бледно-серому шоссе, с двух сторон обсаженному березками.

Постепенно вылазки принимали все более поздний характер, и кто-то из родителей, выступив из прямоугольника света панорамного окна, вечно открытого на ночь, на скрип гаражных ворот говорил с тревогой: «Как, опять?..», а Русланочка, закидывая ногу через седло, в кроссовках на босу ногу, опуская забрало на шлеме, отвечала: «Что тут такого… я не маленькая и езжу осторожно, и ночью никого нет». И с жизнерадостным вжиком уносилась в стрекочущую сверчками синюю жаркую темноту, поливая грубый асфальт впереди себя и спутанный кустарник вдоль обочины теплым карамельно-желтым светом. И ее фигурка – ладная, стройная, длинноногая, в светлых обтягивающих джинсах до середины колена и в серебристой курточке, с русыми кудрями, неровно выбивающимися из-под шлема, – казалась олицетворением счастья и беззаботности.

Все эти места вниз по Днепру, на юг от Киева, представляют собой высокие обрывистые, поросшие непролазным спутанным лесом кручи. За фешенебельной с миллионерскими особняками Конча-Заспой, над которой запрещено летать даже пожарным вертолетам, пологим прибрежным клином ныряющей в сосны и песчаные пляжи сразу за Столичным шоссе, недовыкупленными санаториями и базами, через весь поделенный заборами лес, длинной пустынной набережной тянется молодая Украинка с ее почти столичными коробками-многоэтажками, и дымит гадкое страшилище Трипольской ТЭС. Узкая автомобильная дорога петляет в этом месте, зажатая отвесными кучами черного шлака с одной стороны и железнодорожным полотном с другой. До этой Трипольской ТЭС Русланочке и разрешалось ездить, вернее, до Т-образного перекрестка с ненужным, путающим многих тут знаком «стоп». Главная дорога направо, по которой тут мало кто ездил, уходит резко на Дивич Гору, а оттуда на соседний, легший между холмами вдали от Днепра густонаселенный Обухов. Все предпочитали ездить нижней дорогой, мимо ТЭС, а эта, по горе, оставалась всегда пустой, с полями с одной стороны и обрывом с другой, откуда с высоты птичьего полета открывается вид на Украинку, промзону, леса вокруг и даже, в ясную погоду, на розоватые многоэтажки киевских Позняков. Часто, нарушая отцовский запрет, Русланочка каталась по хребту этой горы, разгоняясь до предельной скорости, рискуя вылететь из седла на дорожных неровностях, с трудом вписываясь во вспыхивающие в свете фар повороты с отвесными стенами сплетенного густого кустарника или с черными маслянистыми полями, уходящими в абсолютную и кромешную темноту. И видела себя каким-то юным вампиром с мраморно-белой кожей, без единого изъяна, летящим на крыльях ночи. Про этот ночной компромисс с внешностью, про украденные у реальности часы без света в нормальном, не-зверском обличии Русланочка писала что-то непонятное и витиеватое в своем Интернет-дневнике, поменяв фон на черный, а буквы сделав чуть голубоватыми. А название было, конечно, «hiding in twilight»[1].

Однажды в Халепье, в семи километрах от Витачива, праздновал свой двадцать первый день рождения Димон Сташковский, более известный в молодежных кругах как DJ Prinz, сын одного из тех людей, чья фамилия, введенная в строку поиска на соответствующем ресурсе, вернется с нулевым результатом, но произнесенная при нужных обстоятельствах нужным людям сможет сделать практически все, даже самое невозможное. Сына Сташковский-старший воспитывал, с его возможностями, весьма скромно. День рождения юноша отмечал в снятом на лето коттедже не на Средиземноморье (хотя там тоже можно было бы), а в непосредственной близости от Киева, и чуть поодаль от основного скопления людей своего круга. Это было действительно волшебное место, бывший пионерлагерь «Восход», от которого осталась одна странная, сваренная из арматуры скульптура, что-то вроде памятника военным летчикам – костер из криво поломанных бетонных балок и рвущиеся оттуда фонтаном самолетики на крашенных синей масляной краской погнутых штырях.

«Это не убирайте», – сказал Сташковский-старший, когда затевалось строительство. Его отец был военным летчиком.

Дом в «Восходе» почему-то не пользовался популярностью в семье, и в момент кризиса его даже решено было сдавать, но потенциальный съемщик, не дождавшись лета, сравнил цены у нас и в Болгарии и уехал, а Димон сказал, что хочет уединиться и отпраздновать совершеннолетие именно там. Привезли полный микроавтобус выпивки, салютных установок и акустических музыкальных систем такой мощности, что звук был слышен аж в селе Процев, что через Днепр, в загородном конном клубе, где отдыхали друзья Димона.

Русланочка в те ночи отправлялась на свою мотороллерную прогулку с чувством особенного азарта, будто предвкушала что-то, и кружила, порыкивая двигателем, по дремучему урочищу, с трудом выбираясь из ям с лужами, отталкиваясь ногами от земли, стукаясь о торчащие из земли корни.

Она полюбила смотреть на себя в зеркало в полумраке – бледно-голубым светил жидкокристаллический монитор ноутбука, и этот свет мерцал на шести серебряных кольцах по всей мочке уха, деликатно очерчивал линию скул и ямочку на шее, скорее намекал, чем показывал губы, многообещающе рассеивался во тьме на картинном изломе высоких бровей и едва касался бархатных провалов глаз с неясным блеском и дикобразно-игольчатой тенью ресниц. Тогда же на смену тонконогим лупоглазым остроносым эльфам с длинными волосами пришли модные бледные вампиры из популярной подростковой саги. «Ночь – мое время!..» – думала Русланочка, глядя в задрапированное сумерками зеркало.

Одной такой ночью, на ухабистой узкой грунтовой дороге, ведущей вдоль просеки на трассу, Русланочка встретилась нос к носу с огромным, лоснящимся автомобилем без крыши. Радужно-выпукло блеснув ветровым стеклом, он вылез откуда-то из зарослей подобно хищнику – глянцевые бока облеплены мокрыми листьями, днище пару раз теранулось о землю, золотистые блики заструились на хромированных колесных дисках, и квадратные фары застлали пространство между кустами туманом чуть синеватого света. В призрачном голубоватом сиянии приборной панели невозможно было разобрать лица сидящих там, но громко играла музыка, хит этого лета, рингтон на ее телефоне – «Любовь зубастый капкан/ на чувстве разума танцует канкан/ не вижу тебя, не вижу себя, несет нас в туман».

«Вампиры на дело поехали!» – подумала Русланочка. Замерев на своем скутере, опираясь на носочки белых кроссовок (на щиколотке – серебряная цепочка), она проводила машину зачарованным взглядом.

В двухстах метрах от нее кабриолет со включенным правым поворотом неожиданно крутанул резко влево, чуть не слетел с дороги, вильнул пару раз на встречную полосу, потом выровнялся и умчался по прямой пустынной трассе, будто с треском разрывая ткань, из которой соткана была эта ночь. Но очень скоро рев затих, повеяло болотистой, чуть сладковатой прохладой, затрещали сверчки, и звездное небо, словно оттянутое за резинку, теперь снова низко повисло, тускло мерцая. А красные габаритные огни на бампере были теперь как два удаляющихся сигаретных огонька. Этот сигаретный диалог без ее, Русланочкиного, участия вызывал новую щемящую тоску – словно уезжали там от нее двое, спокойно покуривая, и один из них с куском ее сердца.

Но неожиданно вновь послышался нарастающий рев: домчавшись до холма перед Стайками, компания в кабриолете решила зачем-то развернуться, и мчалась теперь на приличной скорости, обратно. Дорога там длиной примерно 4 километра, обсажена березками, с полями с обеих сторон и, несмотря на свою очевидную прямизну, весьма коварна. Качество покрытия, на первый взгляд, не вызывает никаких опасений, но словно какие-то невидимые колеи начинают стелиться под колесами разогнавшегося автомобиля, так что дрожит руль, как бывает при плохой балансировке, и возникает серьезный риск слететь с дороги. В какой-то момент, уже промчавшись мимо поворота на Русланочкин родной Витачив, кабриолет вдруг странно вильнул, завизжали тормоза, сухо и страшно зашипела резина, и машина, потеряв управление, как будто в скользкой луже, разворачиваясь боком, полетела на березки и в овраг за обочиной. Непристегнутые пассажиры вылетели, словно их выстрелила катапульта, и попадали, с пугающе отчетливым на фоне остального грохота, шмякающимся звуком, на асфальт.

Русланочка сорвалась с места, проехала до них метров сто, бросила скутер, помня, что может быть взрыв, распахнула складывающийся ракушкой телефон, пытаясь подсветить себе. По земле, чуть лоснясь, отражая перламутровый свет ее дисплея, расползалась какая-то жидкость – то ли кровь, то ли что-то из автомобиля, разорванного пополам и разбросанного по всей проезжей части. Людей было вроде как пять человек – два юноши и три молодые женщины. И одного из юношей, единственного пристегнутого, на водительском сиденье, Русланочка вдруг опознала. Это был DJ Prinz, любитель сумерек, вампирской темы и черной подводки для глаз. Тот, чьи фотографии, скопированные из одной из социальных сетей, украшали рабочий стол на ее компьютере. И автор песни про зубастый капкан, играющий на чувствах канкан. Собственной персоной – юноша с нежным, чуть пухлым боттичеллиевским лицом и с черными кудрями, в черной обтягивающей майке, с толстым кожаным браслетом, точно как на заставке ее компьютера, он еще держал там на руках белого котенка. «А это еще кто такой?» – спрашивал Генрих Александрович, будто чуя неладное, стоя за ее спиной, а Русланочка раздраженно клацала компьютерной мышью, пытаясь какой-то нейтральной программой закрыть рабочий стол, и никогда ничего не отвечала.

Став коленом на помятый металл, Русланочка светила телефоном на лицо юноши, пытаясь свободной рукой отсоединить ремень безопасности. Водительское место было смято в месиво металла и пластика, из остатков приборной панели торчал двигатель. А место, где сидел этот молодой человек, удивительным образом почти не пострадало – не хватало только двери. Как показывали в фильмах. Русланочка положила ладонь ему на шею. Шея была мягкая и неожиданно теплая, почти горячая (а ее тонкие шелушащиеся пальцы вечно мерзли). И была пульсация – отдающая прямо в незаживающие трещинки на сгибе средней фаланги, над выпуклыми серебряными кольцами. При голубоватом свете мобильного телефона он казался еще фантомнее и бледнее, чем на своих отретушированных фотографиях. В углу правого глаза была татуировка в виде какой-то лианы или растительного орнамента, как слеза («Странно, что этого не было видно на фото», – подумала Русланочка).

Скоро на обочине собралось несколько машин, через открытые двери пахло чужими освежителями воздуха, горели синие и зеленые огоньки приборных панелей, теплился жидкий бежевый свет в салонах, в синевато-белых лучах фар суетливо переступали ноги в шлепках и шортах, в темноте на фоне лиственного кружева перемещались светящиеся точечки экранов мобильных телефонов. «Боже мой! Боже мой!» – причитала какая-то женщина. Чья-то собака, возвращаясь с дачи, была выпущена из машины и теперь резвилась в высокой траве на обочине. Русланочка села в кузов грузового микроватобуса и отвезла Сташковского-младшего в больницу. Помогала грузить его на носилки и шла рядом, неловко придерживая, рассматривая его лицо, округлые, почти женские плечи, шею и руки, лишенные какой-либо растительности. Вокруг больницы стояла та же курортная хвойная тишина, несколько сосен росли прямо перед входом. Стрекотали сверчки, мотыльки кружили вокруг редких фонарей, и темно-синее небо, как тонкий шерстяной платок, висело снова низко-низко, светя дырочками звезд.

Зеленовато-белый яркий свет из приемного покоя вылился на нее, как ведро кислоты. Тут же защипало в глазах, заныли трещины на коже, зачесались чешуйки. В тамбуре, где они стояли, между дверями в отделение и дверями приемного покоя, появилось трое врачей – двое женщин и мужчина, и все они смотрели не на Диджея Принца, а на нее, Русланочку. Отпустив носилки, за которые она скорее держалась, чем держала, Русланочка поспешно натянула на голову серый коттоновый капюшон и спрятала кисти рук в длинные рукава.

– Идемте-идемте, – не отпускал ее врач, – у вас серьезные ожоги, дайте-ка… похоже на обугливание!

– Это не ожоги, – ответила Русланочка, – это ламеллярный ихтиоз.

И, выдернув руку, убежала обратно во двор.

Водитель микроавтобуса ехал обратно в сторону Ржищева и согласился подвезти Русланочку до ее брошенного на трассе мопеда.

– Так ты точно в порядке? – спросил он на прощание.

– В полном, – улыбаясь, ответила Русланочка, и ее лицо, оттененное с двух сторон темной чешуей, в синих отсветах милицейских проблесковых маячков казалось просто необычно накрашенным, не более.

– Артисты… – сказал водитель и уехал.

Через пару недель, на страничке DJ Prinz в одной из социальных сетей появились новые фотографии, совсем не похожие на все то, чем полнились тематические галереи усилиями самого юноши и его поклонников. На смену демонически-кладбищенским темам, с черными стенами и красными розами, пришел классический морской закат: оранжевые волны, желто-фиолетовое небо и черный мол, с разлитой, как молоко, неподвижной лужей. И слова новой песни: «Жизнь это узкая лента, скользкий атлас, слететь в бесконечность так просто, ты только нажми на газ».

– Что ты слушаешь! Господи, как человек, читающий стихи Цветаевой и Апполинера, может упиваться такой бездарной пошлостью? – возмущался Герних Александрович за ужином, которому предшествовал небольшой концерт из окон Русланочкиной комнаты.

– Но это вся подростковая культура такая, – объясняла, жуя, одна из сестер, – ничего особенного, просто мир, как бы это, прокрутился на одно поколение вперед, – она сделала жест рукой с вилкой, и кусочек рыбы упал на скатерть.

Русланочка впервые подумала, что лицо ее сестры совершенно нормальное, не видя плеч и бедер, никогда не скажешь, что с этой молодой ухоженной женщиной может быть что-то не в порядке. И она никогда не поймет, каково Русланочке, умудряющейся самореализовываться даже будучи заточенной в панцирь своей болезни.

«Да я же больна, я мучительно, безнадежно, жестоко больна!» – думала Русланочка.

– Эти молодые люди – они беззаботны, красивы, нет, они прекрасны! – продолжала сестра. – Они легки, они только вылупились, у них есть силы, здоровье, деньги. Эта прослойка золотой молодежи, они поют друг для друга такие песни, они совершенно бесплотны, они ничего не знают, не чувствуют, и эти их дурные тексты про душевные раны, это все такой понт, цыганщина такая – «хачу любить, хачу страдать». Красиво и дешево. А внутри пусто. И это всегда так было, пап. И во времена Цветаевой.

Генрих Александрович хмыкнул и с выражением прочитал:

Она как статуя стояла

В наряде пышном под венцом

И с изумлением взирала

вокруг испуганным лицом.

Русланочка перестала выезжать на свои ночные прогулки, перестала спускаться к ужину, не выходила к гостям, но родители озадаченно отметили, что ее лицо теперь не покидает улыбка. Что бы она ни делала, Русланочка улыбалась трудносдерживаемой улыбкой глубокого внутреннего счастья, пыталась иногда закусить ее губами, проглотить, но улыбка пробиралась через глаза, через ноздри, толкалась во рту, и становилось смешно и щекотно. «Эй, ты чего?» – с приятным удивлением спрашивали ее. «Ай», – она поджимала губы и тут же закусывала их, словно сдерживая кашель, содрогаясь и смеясь уже всем лицом – глазами и даже ноздрями. «Ну вас…»

Наталья Ли, вызванная под каким-то надуманным предлогом и пущенная в Русланочкину спальню (куда не всегда теперь пускались родители), говорила потом, сидя с ровной спиной, с чашечкой чая в руках, властно подняв подбородок и чуть щурясь, с видом победителя, что у девочки все в полном порядке, что она нашла себя, она живет насыщенной яркой жизнью, и Интернет в данном случае заменяет ей целый мир.

– Но хорошо ли это? – чувствуя отголоски какой-то опасной, смертельной тоски, спросил Генрих Александрович.

– А как иначе? Она девочка увлекающаяся… виртуальный мир проще, доступней, сфокусированней реального… это рай для творческих людей, она сама создает себя и свое окружение. Со временем она вернется на землю, а пока пусть мечтает.

Через месяц после аварии, в своем онлайн-дневнике DJ Prinz написал, как всегда, скупо:

«я чуть коньки не отбросил. Пришол в себя на земле, помню небо и девушку, она смотрела на меня с верху в низ и луч луны отражался на ее сережках. Скажи, кто ты. Дай мне отыскать тебя».

И потом, через несколько дней:

«я бы отвел тебя на самый жаркий и безлюдный пляж, самой теплой ночью, я бы целовал лунный луч в ямочке твоих ключиц, я бы нарисовал языком на твоих лапатках крылья».

И тогда Русланочка прислала ему свой любимый портрет – в дверном проеме будто обнаженное тело, темно-синий силуэт, нимбом расходящиеся подсвеченные из-за спины кудрявые русые волосы. Она написала: «У тебя в кармане мой брелок – белая кошечка на серебряной цепочке. Это я держала твою голову у себя на коленях двадцать пять минут. Двадцать пять минут я указательным пальцем вылавливала пульсацию твоей сонной артерии, боясь, что не довезу тебя. Двадцать пять минут я была твоим ангелом. Двадцать пять минут я была твоими крыльями».

Восемнадцать часов Русланочка ждала ответ. Она почти ничего не ела и не пила, с недоумением отслеживая Принцево перемещение где-то там, за клубками проводов, сквозь воображаемое пиликание коммутаторов и шумы радиочастот, сквозь синеватый изгиб биосфер, конический луч спутникового сигнала, в разбегающихся рекламных баннерах, его, отвечающего на чужие комментарии, горящего рыжей опознавательной табличкой «сейчас в Сети!».

Долгожданное Принцево послание к ней было кратким и неромантичным:

«Да, это ты! Почему на фотке не видно лица? Вышли телефон».

Русланочка легла спать.

Спала долго. Когда проснулась, шел уже четвертый час дня. На кухне мама чистила клубнику. Русланочка, чуть шатаясь, прошла к умывальнику, набрала в стакан воды из-под крана, ежась, обняв себя, выпила. Потом посмотрела в окно. Она больше не улыбалась.

– Возьми клубнику! – сказала мама.

Русланочка озабоченно кивнула, взяла стакан, насыпала клубнику, достала из холодильника банку сметаны, плюхнула пару ложек, умудрилась запачкаться, облизывая палец и горбясь, ушла, шаркая шлепанцами, обратно к себе наверх.

Там, отставив в сторону клубнику, придвинула поближе компьютер и написала:

«Сегодня вечером, когда тень от дома номер 34 полностью закроет собой рекламный щит на доме 32, я буду сидеть на открытой террасе ресторана «Профессорский уголок» на Подоле».

Он ответил через четыре минуты:

«Загадочная ты девушка. Договорились. Дай телефон».

Вместе со старшей сестрой на отцовском «Инфинити» размером с комбайн удачно припарковались напротив кафе и стали ждать. Русланочка перелезла на задние сиденья, чтобы было лучше видно. Сестра нервничала, что тратит драгоценное время на всякую чепуху.

Он опоздал на час. Сел, как будто специально, за столик ближе всего к улице, пару раз оглядел террасу, но явно ожидал, что к нему подойдут.

– Ну же? Чего сидишь? Ну, давай! – шипела Русланочкина сестра.

Русланочка была в теплом, не по погоде, сером спортивном костюме – не самый лучший наряд.

– Ты, по-моему, изначально не собиралась к нему выходить. И что теперь? Хочешь, я пойду?

Русланочка забилась с ногами в угол заднего сиденья и смеялась, кусая кулаки.

– Не грызи ногти! Ну, так что теперь? Ты что затеяла? Зачем это все? Зачем машина? Что ты хочешь этим всем доказать? И кому?

Русланочка без сил откинула голову на сиденье, закрыла лицо руками, но было видно, что улыбается.

– Все. Отвези меня домой.

– Она ненормальная, – объяснила сестра, раздраженно швыряя ключи на комод в гостиной. Из панорамного окна выступил отец – настоящий морской царь – бородатый, пузатый, опираясь на перевернутые веерные грабли, как на трезубец.

– Так быстро?

– Я потратила три часа своего времени, откаталась сто тридцать шесть километров, и она даже не вышла к нему!

– Жених, распутник и повеса, кольцо венчальное надел, и на невесту хищным взглядом с улыбкой хитрою глядел, – жизнерадостно пропел Герман Александрович, удаляясь обратно в сад.

– Распустила Дуня косы, а за нею все матросы, распустила Дуня ленты, а за нею все студенты, – огрызнулась сестра.

«Я приду к тебе ночью, это намерение прочно, ночью порочной мы зажжем огонек», – загремело знакомым голосом со второго этажа.

– Ну и?.. – написал ей личное сообщение DJ Prinz этим же вечером.

– Я не могла выйти к нему! – рыдала в трубку в три часа ночи Русланочка, внеурочно беседуя с психотерапевтом, мастером аюрведы и бранч-чифом Натальей Ли.

– Да, да, девочка, да, я понимаю тебя, – хриплым голосом отвечала Наталья, запутавшись в темноте в шторах по дороге на балкон, на ходу нащупывая сигареты.

– Я чудовище! Как на меня смотрели в той больнице! Да меня бы не пустили на порог этого ресторана! Свет – это время жизни всех нормальных людей, я не могу строить свою жизнь во тьме!

– А это идея! – окончательно проснулась Наталья Ли. – Назначь ему свидание ночью, там, где ты катаешься на скутере!

– Ты можешь вернуться в Витачив? Я живу тут рядом, мы вообще-то соседи, – написала Русланочка в личном сообщении, – давай встретимся в полночь возле шлагбаума?

– В полночь? В лесу? – переспросил DJ Prinz. – Ну давай! Отчаянная ты девушка!

«Ночь наше время, ночь мы вдвоем, за край небосвода мы вместе пойдем, огни побережья, в сердце пожар, холодные брызги, в пальцах кинжал» – гремело из комнаты несколько часов подряд.

– Ух, как там все серьезно, – комментировала сестра, чистя персик и брызгая соком.

Генрих Александрович только вздыхал.

Без четверти полночь Русланочка выскользнула из душа. Морским аквамарином горел экран ноутбука, далеким прибоем, равномерным тихим рокотом звучали басы из сабвуфера. Ее отражение в зеркале было нарисовано по темноте росчерком синей воды с лунным бликом. Спасительное масло для тела, с мускусным запахом бергамота, обволакивало ее всю, просачивалось под чешуйки, с острой болью заполняло трещинки. Чешуйки устилали плечи, шею, руки, спину, бедра. Кожа на стыке чешуек была грубой, как мозоль, в больших и маленьких поперечных трещинках и эрозиях, а грудь и живот оставались чистыми, прекрасными, белыми, в полупрозрачных нежных родинках – как брызгах акациевого меда. Распустила волосы. Надела черные легинсы, черный атласный лифчик, окантованный мелким кружевом с жемчужинками, обтягивающую черную курточку на молнии (оставила незастегнутой, чтобы были видны жемчужинки и кружева), высокие сапоги на шнурках, с тяжелыми подошвами, и темные очки-авиаторы с желтыми стеклами, побрызгалась любимыми духами, надела летние автомобильные перчатки без пальцев и тихонько пробралась в гараж.

Ночь стояла тяжелой, влажной, безветренной, душно пахла тяжелая августовская зелень, над невидимым горизонтом неровным ритмом загорались фотовспышки далекой грозы. Страшновато стало только в урочище, перед самым шлагбаумом.

Там стояла машина – новая какая-то, в этот раз простой седан. В салоне горел свет.

Русланочка остановилась примерно в двадцати метрах, прислонила скутер к дереву, поправила волосы, чтобы закрывали шею, почти на ощупь, в очках, подошла к машине. Он не выходил – пришлось стучать в окно. Ночным морским бликом по воде за стеклом скользнул и исчез синий экран коммуникатора.

– Ну ты даешь, – голос, который столько ночей провожал ее спать песнями из наушников… – Привет загадочным красоткам!

Русланочка отшатнулась, сделала несколько шагов назад, чуть не упала.

– Это какая-то игра? Мне нравится. Но если мне не суждено увидеть твоего лица, может, я все-таки услышу голос?

– Привет, Димон, – сказала она и хрустнула веткой, ойкнула, хватаясь за ветки кустов.

– Привет, Руслана. Наверное, это не настоящее твое имя?

– Нет, почему. Настоящее.

– Честно?

– Честно.

– А почему прячешься?

– Так прикольней.

– Тебе видней. Но все-таки выйди на свет.

Русланочка подошла ближе.

– Ты типа неформалка?

– Есть немного.

– Я так и подумал. Это круто. Мне близко это. Просто диджей должен быть нейтральным – ничего такого. Простые рубашки, простые кеды, максимум блейзер, причем желательно один и тот же много лет. Никаких украшений, пирсингов.

– Да, я знаю. Да тебе и не нужно ничего такого.

– А подойди ближе.

Она подошла.

Он был выше ее на голову. Знакомый, родной, будто жили они много лет под одной крышей. Белая майка, на плече татуировка, на руке все тот же кожаный браслет. Темные брюки, светлые кеды.

– Ну что, пойдем походим, чего тут стоять? – Он неожиданно схватил ее за запястье. Русланочка вздрогнула, тело окаменело.

Он коснулся фаланг ее пальцев, перчаток, но, кажется, ничего не понял, сжал крепко и потащил за собой.

– Любишь гулять по ночам?

– Обожаю!

– Ты такая прикольная девчонка, я со многими девушками общался, но ты какой-то уникум…

Около часа они бродили по непролазным зарослям, спотыкались о кротовьи кучи и ветки поваленных деревьев, падали в овражки, соскальзывая куда-то по песчаным склонам, царапались о кусты, обсуждали новые фильмы «Звездные войны» и «Стиляги», цеплялись одеждой о сучья и колючки, к их лицам влажно припечатывались мясистые листья лопухов, в волосах оставались невидимые в темноте мелкие ромашки и «ежики», которые каждый из них потом у себя дома с улыбкой вычесывал. Все время смеялись, говорили о музыке, море, любви. Получалось, что у них так много общего.

– Я хочу сказать тебе, что у меня было много девушек, я так думаю, что больше сотни однозначно, и женщинам постарше я, кстати, тоже нравлюсь, но ты какая-то… совершенно другая, я даже не знаю, как реагировать на тебя, – признался DJ Prinz на прощание.

Русланочка боялась, что его глаза, привыкшие к темноте, теперь, в свете подфарников (которые он не выключал, чтобы было проще найти потом машину), смогут рассмотреть больше, чем нужно, и прощание получилось скомканным. Он, слегка бравируя, схватил ее за плечо и потянул на себя, его лицо встало перед ней как ее собственное из зеркала в ванной. Русланочка дернулась, коснулась пальцем его подбородка и покачала головой.

– Ну, а телефон хоть оставишь?

– Это неинтересно. Это уже было. В эту ночь не позвонишь по телефону. В море не окунешься по телефону. Я тоже не из этой оперы.

– Значит, мы вот так… Ну, о’кей, ночная колдунья. Я принимаю твои правила игры. Спасибо за спасение меня. Кстати, чуть не забыл!.. там папа всех отблагодарил, только тебя не нашли. Вот. На. Честно заработала, – и вынул из кармана сложенный вдвое продолговатый конверт.

Русланочка резко развернулась и, шурша ветками, побежала к своему скутеру, который едва заметно белел сквозь деревья, словно череп гигантского чудовища.

– Я, кстати, так и думал! – донеслось из-за спины. – Пока!

Дома она отправила ему свой номер телефона.

Принц ответил кибернетическим иероглифом в виде желтого кружочка в темных очках.

Сегодня мы искры, а завтра мы слезы, удачу за хвост поймаем, быть может. Сегодня мы вместе, а завтра мы врозь, случайная встреча, по коже мороз, – гремело из ее комнаты всю неделю.

Каждый год DJ Prinz отправлялся на фестиваль клубной музыки в Крыму «Pop-OFF-ka!», названный в честь села, где это действо разворачивалось. «Неделя солнца, горячего песка, лунных дорожек, ночных огней, безумного секса, шелеста волн и самой лучшей музыки на свете», – писал об этом в своем блоге, сопровождая заманчивыми фотографиями с худыми, загоревшими и облепленными песком, как кондитерской посыпкой, девушками в купальниках.

«Я предлогаю тебе поехать со мной. Подумай, детка. Я решил – ты и я, на моей машине, и еще один мой друг. Это будет лучшая неделя твоей жизни. Обещаю!» – после этого сообщения Русланочка перестала есть и спать.

Она думала о себе как о хризантеме, которую выкопал ее отец и чьи корни все равно замерзли.

Она думала о тех нумерологических и астрономических чудесах, что происходят раз в четыреста лет – когда рядом пролетает какая-то комета или наблюдается особенный рисунок в расположении планет, о таком чуде, чью уникальность ты понимаешь до судороги на вдохе и мурашек по икрам ног, но не можешь найти точки соприкосновения с собой лично, и беспомощно смотришь, как оно, свершаясь, проходит мимо.

– Нужно просто жить… и смотреть на свою жизнь как на прекрасный сад, – говорила ей Наталья Ли.

«А я хочу ходить по этому саду, бегать по нему хочу…» – думала Русланочка.

– Я люблю его! Я так люблю его! – говорила она. – Мне никто не нужен, никогда, никто другой. Я никогда не любила, и не полюблю больше. Вы сами говорили мне про знаки судьбы, что она подталкивает нас событиями, и то, что мы с ним так встретились, – самый яркий знак, какие еще знаки нужны, чтобы понять, что он – мой? Для меня? Что из всех тысяч девушек, что висят вокруг него, флиртуют с ним в социальных сетях – ехать с ним, в его машине, с его другом он предложил мне!

Против таких аргументов Наталья Ли возразить не могла и задумчиво спросила:

– Ну а почему бы тебе в таком случае тогда не показаться ему такой, какая ты есть на самом деле? Твой отец был женат до мамы три раза… то есть внешность, при единении душ, уже не так важна. А этот тест… если он его пройдет, расставит все по местам…

Русланочка поджала губы:

– Это невозможно! Я боюсь. Он любит не всю меня. А ту часть меня, которую я показываю ему. А вместо той, что не показываю, он придумывает свою…

Этим же вечером отправила ему по «скайпу» ссылку на фото больной ихтиозом, в стадии чуть мягче, чем у нее самой.

– Господи, это что за кошмар такой? – ответил DJ Prinz. – Я вообще очень брезгливый и чувствительный к таким вещам… так что давай ты больше мне таких приколов не показывай.

На следующий день он уехал в Поповку – блистать, загорать, танцевать, балдеть под музыку, целоваться, пить коктейли, поливать девушек шампанским, петь свои песни, курить травку, смотреть на луну и купаться нагишом в море.

* * *

– Я знаю, как тебе помочь, – сказала спустя несколько дней Наталья Ли, дозвонившаяся до Русланочки каким-то чудом, когда та, в пять утра, вынырнув из приятного сна, рассеянно потянулась за жужжащей ракушкой телефона, не сообразив вовремя сбросить вызов.

– Что? – не поняла Русланочка.

– Операция твоего дедушки – почему бы тебе…

– Наталья, только не операция, – жмурясь, хватаясь в полутьме за стакан с водой, прохрипела Русланочка. Пляжи отступили. Вокруг царила душная серость сонного августовского полдня, болели глаза, ломило все тело, кровать отдавала болезненной сыростью пота, ныли трещинки, чесалось под шипами и чешуйками.

– Девочка моя, я наводила справки, поверь мне…

Это ее «верь мне» можно было повесить в самой большой раме на стене с дипломами и сертификатами. Наталья Ли говорила так всегда, при каждом удобном случае, и проникновенно, чуть жалобно, смотрела в глаза. Верить чужому человеку проще, чем себе. «Веря другому, мы снимаем груз ответственности с себя, а-ха-ха как просто…» – писала в своем блоге Русланочка.

– Почему тогда никто из наших никогда даже не рассматривал такой вариант? – спросила неуверенно, тихим голосом.

– Потому что оно им не надо! – торопливо ответила Наталья Ли. – Просто не надо. А у тебя сложились обстоятельства так, что тебе это как раз жизненно необходимо.

– Хорошо, – ответила Русланочка.

– Я познакомлю тебя с Инной. Инна – волшебница.

– Злая?

– Нет! красивая…

Инна Кривуца, хозяйка салона «Эстетика и здоровье», работала несколько лет в большой многопрофильной больнице отоларингологом, но, удачно выйдя замуж, осуществила давнюю мечту и отдалась красоте – открыла собственный косметологический кабинет, который за несколько лет перерос в салон и даже в некотором роде клинику – знакомые врачи из отделения пластической хирургии в индивидуальном порядке брались за ее пациентов, и все лечение осуществлялось в государственных больничных стенах с надлежащими условиями и аппаратурой, а гонорары честно делились между организаторами и идейным вдохновителем, продолжающим на полставки трудиться и в больничных стенах.

Когда Наталья Ли впервые увидела Инну, то произошел забавный казус – приняв хозяйку за младшего медицинского работника или секретаршу, психолог раздраженно бросила ей какое-то замечание и попросила принести минералки. Инна кивнула, улыбнулась, убежала и, принеся то, о чем ее просили, по-хозяйски села за огромный стол с золотыми письменными принадлежностями, надев очки, сложила перед собой руки, не переставая улыбаться, сказала: «Я вас слушаю».

– Вы ошеломительно прекрасно выглядите, – нашлась Наталья Ли.

– Ламеллярный ихтиоз в наши дни уже совсем не беда, – сказала Инна Кривуца, когда потускневшая Русланочка и, как всегда, торжествующая и чуть взъерошенная Наталья Ли сидели в белых кожаных креслах напротив ее стола. Кабинет был обставлен в стиле гламурный хай-тек – много толстого цветного стекла, хромированных завитушек, глянцевых поверхностей насыщенных цветов, мелких светильников в крошечных тканевых абажурах с черным кружевом, ломаные линии и сложные лиственные симметрии на обоях и декоративных панелях. И очень много живых орхидей – в стеклянных квадратных горшках с прозрачными поддерживающими палочками.

– …совсем не беда, – продолжила, выходя из-за стола, приглашая Русланочку встать. Ее духи пахли даже не цветами, а одними какими-то феромонами, запах почти неощутимый, необъяснимый, но при том очень какой-то конкретный, точный, почти неприличный, смелый запах.

– Разденься, пожалуйста.

– Я, наверное, выйду, – сказала Наталья Ли.

Русланочка, зябко обернувшись, кивнула.

Инна Кривуца стояла перед ней в зебре холодного кондиционированного солнца. Аккуратная, свежая, круглощекая, немного курносая брюнетка в белом халате, с длинными, собранными в высокий хвост прямыми волосами, ростом чуть ниже Русланочки – возраста примерно одного же с ней. Не больше восемнадцати! Даже глаза, которые, несмотря на обманчивую свежесть кожи, точеность фигуры, легкомысленность гардероба, хранят (в сиянии, не в морщинах!) опыт и соль прожитых лет, у Инны были полны лишь наивной доброжелательности, отчего казались даже немного пустоватыми. Хотелось спросить, как спрашивали примерно две трети ее пациентов: «Неужели вы врач?»

Осматривая Русланочкины плечи, спину, бедра и ягодицы, она так же доброжелательно-наивно, словно сама себе до конца не веря, сказала:

– Это будет такая трудная операция…

– Я готова, – ответила Русланочка заранее заготовленные слова.

– Это будет ряд операций. Мы вырастим для тебя новую кожу, которую пересадим вместо этой. С непораженных участков снимем тончайший слой, с сосудистыми ножками и зонами роста, и поместим на пораженные области.

Русланочка молча кивнула. Инна Кривуца легко касалась ее тела, бережно щупала, приподнимала ей руки, отворачивала ушные раковины, приседала, рассматривая икры.

– И это будет дорого стоить.

– Я думаю, родители войдут в мое положение.

– Они и так в нем, и оно нисколько не мешает им, насколько я знаю. Цена, которую тебе придется заплатить, – не только денежная. Ты все равно останешься не такой, как все. Как минимум тебе светит крайне тяжелый год… тяжелая медикаментозная терапия… Пересадка кожи – это пересадка органа, а кожа – это наш самый большой орган…

– Я готова. К лету, через год… я смогу быть здоровой?

– Здоровой – вряд ли. А красивой – лучше, чем сейчас, однозначно.

Русланочка впервые улыбнулась и испугалась неожиданной боли в пересохших и потрескавшихся губах.

Инна Кривуца покачала головой, вынула из стола салфетку и промокнула выступившие капельки крови.

– У тебя такие грустные глаза. Если бы не твои глаза, я бы отправила тебя домой…

Прижимая к губам салфетку, Русланочка вышла в вестибюль с аквариумами и орхидеями (тут они были розовыми, а в кабинете Инны – только белыми), молча кивнула Наталье Ли.

– Год, – сказала она в машине, – за год все будет готово. И следующим летом я поеду с ним на машине к морю.

– За год, дитя мое, ты еще тысячу раз успеешь влюбиться в кого-то другого!

– Нет. Это исключено.

На семейном совете все были против. Герман Александрович как раз готовил своим женщинам небольшой сюрприз – летнюю поездку в Исландию, к гейзерам, вулканам, ледникам, белым ночам, и ему казалось, что неожиданно разразившаяся идея младшей дочери по поводу операции – что-то из ряда давно прогнозируемого и оттого несерьезного. Конечно, она должна была когда-то прийти и с таким вариантом решения своей проблемы. Просто со временем, он это знал как никто другой, по мере собственного роста, состоятельности как личности, эта проблема перестанет быть проблемой. Важно найти себя и свой путь в жизни – внешность же дело десятое. Тема оперативного лечения в семье у них не поднималась вообще. «Конечно, она, как всякая девочка, захочет решить проблему путем косметической хирургии», – говорил Герман Александрович жене. И сошлись они на том, что, возможно, хирургическим путем можно было бы устранить проблемы старших девочек, но их, казалось, все устраивает и так, а крайне тяжелый случай младшей, где речь шла о замене почти всей кожной поверхности, совершенно не оправдывает смертельные риски оперативного вмешательства.

В Исландии Русланочке понравилось – скупая северная природа полностью отвечала состоянию ее души. И казалось, что это местное белое небо, расчищающееся от облаков ближе к вечеру, вагами весов, космическим биосферным коромыслом соединяется с тем другим жарким, цветным, домашним южным небом, проваливающимся в звенящую цикадами ночь, окунающимся в теплое, мягкое море, ласкаемое огнями дискотек и луна-парков. Холодная северная ясная тишина, голубоватый, молочный всеобволакивающий свет – здесь, в противовес густому вечнозеленому шелесту, какофонии прибрежной музыки и бархатному индиго в рыжеватом мареве над дремлющими в скалах городишками – там. Тут пахло соленым камнем и холодной водой. Там – вечнозелеными зарослями, шашлычным дымком.

Заходила с телефона в Интернет. Обменивалась сообщениями. Отправила эсэмэс: несколько фотографий гейзеров и моря.

«Исландия это прикольно. Ты все-таки очень необычная девушка!»

По дороге обратно, пока все регистрировались на посадку, Русланочка где-то потерялась и потом сидела в самолете в другом ряду – отвернувшись к окну, надвинув на лицо козырек блейзера, слушая музыку.

В Киеве было жарко, душно, выжжено все. До тошноты.

Ты здесь со мной и я по тебе скучаю

Прошлых лет не замечаю

Задаю вопрос, а ты не отвечаешь

Что будет потом: не знаешь, не знаешь, не знаешь

На следующий день после приезда Русланочка отправилась с родителями в Киев, на рутинный прием к натуропату. Была, как всегда, очередь, и, как всегда, Русланочка сказала, что выйдет посидеть во дворе, на свежем воздухе, хотя в приемной тогда было как раз хорошо и прохладно, а на улице жарило солнце и пахло гарью. Такси ждало ее за поворотом, у соседнего дома. И еще до того, как взволнованные родители начали названивать и слать сообщения, Русланочка успела заехать в банк, за своим депозитом с кодовым названием «вот исполнится тебе 18 лет…». Неловко прижимая к груди кулек, набитый деньгами, она вернулась в такси и назвала адрес клиники Инны Кривуцы.

Родителям написала: «Не волнуйтесь, у меня все хорошо, я в Киеве, в гостях, скоро вернусь», – но телефон не отключала, ведь мог, хотя на самом деле не мог, но ведь объективно, с точки зрения человеческой логики – мог же, мог позвонить или написать…

Инна что-то долго вносила в компьютер, словно давая Русланочке возможность поразмышлять и окончательно утвердиться в своем решении. Закончив печатать, с непроницаемым лицом стала разгребать перевязанные клеенной лентой пачки с купюрами, не спеша раскладывать их по номиналам. Потом снова печатала что-то, писала в кожаном еженедельнике, потом просто сгребла деньги обратно в кулек и поставила в сейф, и, наверное, в тот момент, один-единственный раз ее взгляд, пущенный через плечо, вполоборота, за алтарем из белых орхидей, один раз за все время их общения показался вполне зрелым, опытным, коварно-насмешливым взрослым женским взглядом, и детская яблочность щек, солнечная курносость, высвеченные с такого ракурса, выглядели искусственными, словно вытесанными из дерева и покрытыми бесцветным лаком.

К первой операции приступили с некоторой опаской. Не удалось достать копии Русланочкиной медицинской карточки, неизвестно было, что именно не так с ее сердцем, с ее сосудами, легкий порок которых, это Русланочка знала точно, был обнаружен еще внутриутробно, потому что мама любила повторять, как врачи в один голос убеждали ее прервать «хотя бы эту» беременность, и что дочка – вон какая выросла, загляденье! Результаты основных проверок не показали каких-либо отклонений, анестезиолог работал отличный, оперировала профессор – лучшая из лучших. Начали с лица, как с самого трудного. Кусочки здоровой кожи снимали с ягодиц и бедер – тончайшие полоски, следы от них заживают за десять дней – и диаметром существенно меньше раневой поверхности, очищенной от чешуек и шипов. Прижившись, новые клаптики быстро разрастутся, заполнив собой всю поверхность.

И после первой же операции Русланочка не проснулась.

Ее телефон разрядился от постоянных звонков, на которые никто не отвечал, и в итоге по больнице пришлось долго искать зарядное устройство подходящего типа, так как этот аппарат, в форме захлопывающейся ракушки, оказался устаревшим, такими моделями давно не пользовались. Наконец ожив, дисплей озарился лицом бледного юноши со странным выражением лица – то ли смертельной усталости, то ли брезгливой задумчивости.

«Луч света на твоих глазах, не жмурься это я, горсть снега у тебя в груди, не бойся, только подойди», – тут же заныло неубедительным юношеским баритоном.

Звонили родители.

– Она в реанимации, – ответил врач. – Небольшие осложнения, но все в порядке.

Свет резал ей глаза так, что получалось только щуриться, и на груди лежало что-то холодное, мокрое, тяжелое, как пакет со льдом.

– Это было состояние клинической смерти, – просто объяснила Инна Кривуца, сидя на краю ее кровати. – Может, остановимся на достигнутом?

– Я буду летом… – слова давались Русланочке с трудом, большой отечный язык нехотя шевелился, горло болело после интубации, – летом купальник…

Инна Кривуца понимающе кивнула.

Вторая клиническая смерть длилась дольше и, вязко вытекая, отступая, уступая тело жизни, оставила свои вандальские следы и надругательства – опытные врачи сразу поняли, что пострадал мозг. Русланочка больше не могла говорить. Отекшая, в бинтах, она послушно кивала, закрывала и открывала глаза, следила взглядом, но язык совсем не слушался, а руки не могли вспомнить ни одной буквы.

«Самоубийство через пластическую операцию… как интересно и новомодно! Несовместимый с жизнью риск…» – думала Наталья Ли, убеждая ее родителей, что девочка была на грани.

– Так вы же общаетесь с ней! Как же эта грань могла возникнуть так быстро?! – негодовал Герман Александрович. – Вы же говорили, что знаете, что у нее на уме! Как могло такое случиться?

– Она сама не думала, что так может случиться. Она – человек импульса, она – как молния, – жестко ответила Наталья Ли.

Следующие операции прошли чуть легче.

За окном Русланочкиной палаты рос огромный старый тополь – когда все было еще очень плохо, тополь весь золотился, словно увешан был тонкими металлическими бляшками. Когда она стабильно вернулась в сознание, то тополь стоял уже весь голый, как перевернутая прохудившаяся метла или как стекло с тонкими кривоватыми ручейками потекшей краски – будто брызнули краску точками и перевернули, и точки потекли вниз, а потом высохли, стекло перевернули обратно, и получился тополь.

Русланочка лежала в отдельной палате на огромной, с виду так почти двуспальной кровати, в которой регулировалось все, что только может регулироваться у кроватей. Родители приносили ей домашнее постельное белье с картинками из комиксов, огромными бабочками и тропическими пейзажами. На тумбочке валялись журналы, сумочки с дисками, а сама Русланочка, голая, замотанная как мумия в белые повязки, пропитанные лечебной мазью, никогда не снимала с головы огромные наушники, к которым была подключена, как к главному аппарату, обеспечивающему жизнедеятельность. Всегда ловила за руку медсестер, когда те, жалея ее, пытались осторожно снять их, хоть на время сна. Молодые врачи и медбратья приносили ей диски с музыкой и садились поболтать, а она улыбалась им и кивала.

Когда выпал первый снег, Русланочка вышла на улицу. Тело было чужим и словно не до конца подвластным ей. Вместо чешуи и шипов, вместо осыпающейся, шелушащейся массы кожных наростов были гладкие, чуть лоснящиеся розовые припухлости. Нежно-розовый балетный атлас, который к лету должен был окрепнуть, налиться здоровым телесным цветом.

«Я готова стать женщиной, – писала она в своем интернет-дневнике. – Я выбрала своего мужчину. Он – лучший. Самый любимый, самый красивый, самый талантливый на свете. Я не буду дарить себя ему. Я все понимаю. Я не буду обременять его. Это будет подарок мне самой. Я подарю себе себя в его объятиях. После того, как это случится, – мне не нужно будет ничего. После того, как мы проведем вместе ночь, – я отпущу его. Я так люблю его, что мне от него ничего не нужно, лишь бы ему было хорошо. И если ему будет хорошо не со мной – мне будет хорошо потому, что ему хорошо. Но эта ночь будет моей. Эта ночь – смысл моей жизни. Наивысшее счастье. Я так мало просила всегда для счастья. Мне никогда не нужно было ничего. Но сейчас мне нужна та ночь. С моим единственным, с моим мужчиной, одна ночь. И потом жить в больнице, в монастыре, с родителями – как угодно. Но ради той ночи я появилась на свет. Все остальное вторично.

Любимый мой… я так хочу тебя…»

Ее дни проходили в изматывающей сухой горячке, в бестолковом, тягостном, пленящем ожидании. Оно вилось по ней полосами бинтов и бумажной клейкой ленты, сырело у нее внутри, гнилостным грибком болело и бродило во лбу, оседало конденсатом на переносице, капало и ржаво выло в ушах. Ожидание в состоянии постоянного напряжения – она, и телефон, и ноутбук. Оттуда должны были в любой момент сорваться несколько звуков, оповещающих о полученном сообщении. Если бы Русланочка умела писать музыку, то написала бы ее таким образом, чтобы этой короткой мелодии, скажем, сигналу о полученной эсэмэске, отводилась бы решающая, центральная партия. После лирической прелюдии, передающей общее настроение, красивой, расслабляющей, легкой и нежной, была бы пауза, как легкое зависание качелей в момент максимального размаха, и потом – этот звук, звук неконтролируемой радости… упавших цепей и выпущенных вниз по ступеням металлических блестящих шариков, сообщение, будто принесенное крыльями ангела – такое лазоревое майское небо открывалось над этим звуком, такими совершенными, совершенно осязаемыми казались ноты – будто пальцами кто-то провел по прозрачным дудочкам на серебряных колечках. И надпись «входящие: 1 новое сообщение».

Или был бы, скажем, мрак. Неясные звуки и бормотания с шипением ненастроенного радиоприемника. И интенсивное, нарастающее тревожное гудение – ну почему, почему, почему, почему он не пишет? И тут, когда точка пищания становится почти невыносимой, когда бормотание, и шипение, и возгласы сливаются в страшную тревожную какофонию – снова пауза… бросок… и прорывающее мрак «йе-оу!» с вопросительной интонацией – торжествующе квакающий, с задоринкой, звук входящего сообщения в «ICQ»:

– Привет, ночная колдунья. А я до сих пор вспоминаю то наше свидание в лесу. Заинтриговала ты меня.

– Привет, мой принц. А я живу этим свиданием и тем лесом и мысленно хожу там за руку с тобой каждый день…

(Он молчал, а она не могла остановиться.)

– А еще я разучиваю свой танец для Поповки. И мечтаю о море. Думаешь, увидимся там?

– С такой девушкой как ты я готов встречатся в любое время дня и ночи.

– Тогда ждем лета.

– Обещай, что будешь моей этим летом.

– Обещаю.

– Мне нужно выйти, вечером спишемся.

Но он, конечно, больше не писал в тот день… и на той неделе. Его появления в контактном листе программы обмена сообщениями носили спонтанный и непредсказуемый характер. Он мог объявиться в три часа ночи, пару раз был в пять вечера, однажды появился рано утром, часов в семь – у Русланочки как раз закончилось действие обезболивающего, и она лежала, в ломке, в холодном поту, на животе, свесив руку на пол и вжавшись щекой в металлическую раму кровати, и тут на экране ноутбука, стоящего на полу, в нижнем правом углу всплыло сервис-сообщение, маленький серый квадратик с темно-синими буквами:

DJ PRINZ

печатает…

И в тот момент вся боль прошла, все страдания. Все прошло – только перехватило дыхание, и сердце, взволнованно дернувшись, будто внезапно разбуженное хорошей новостью, теперь суетно отстукивало, отдавая мелкой влажной дрожью в виски и в пальцы.

Но та беседа, про лес и про «с такой девушкой, как ты…» – было, наверное, лучшим, что у них случилось посредством виртуальных и мобильных средств связи. После тех его слов она все чаще думала: «Димон любит меня… любит, просто сам боится себе в этом признаться… я нужна ему. Я нужна ему так, что он даже сам себе не представляет…»

Русланочка лежала в кровати, обмотанная бинтами, пропитанными лечебной мазью и медленным ознобом ожидания, и проверяла почту (однажды он выслал ей свое фото, снятое мобильником на заснеженном, похожем на пустырь Днепре со вросшими в лед серыми кораблями, и тема письма называлась «…зима…»). И больше он не писал ничего и никогда на тот адрес. Хотя Русланочка проверяла – обновляла страницу каждый час, несколько раз в час, бывали дни – что каждые 5—10 минут нажимала на перезагрузку. Но та «…зима…» так и оставалась печально и морозно мерцать своими многоточиями, и радиоактивная, останавливающая дыхание пульсация исходила от имени отправителя… такого удивительного в этой колонке с прочими рутинными контактами и непочищенным спамом. Все новое, что шло после того письма, Русланочка удаляла. Так что та зима всегда теперь оставалась первой во входящих, и оттого, несмотря на даты, приносила иллюзорное ощущение свежести отношений, что будто он только недавно написал ей.

Какое-то время к ней приходил логопед, но Русланочка была не способна даже на самое примитивное мычание.

– Интересный случай, – хмыкали врачи.

Ночь сковала мне горло,

зачем говорить, когда нечего,

не бойся, мне не больно

смотреть на тебя из окна бесконечности.

Ее лето началось с первой секундой зимнего солнцестояния. Это время света – прежде так ненавистного ей, теперь добавляло жизненных сил: по минуте, по неощутимой горсти вычерпанной и выброшенной ночи. Планета, обогнув самую дальнюю и холодную точку своей орбиты, катилась навстречу жаре, жизни, теплому морю и далеким отзвукам курортных дискотек.

Генрих Александрович решил снять на лето дом в Гурзуфе. Русланочке было строго запрещено появляться на солнце, но морская вода и насыщенные фитонцидами субтропические парки должны были положительно сказаться на ее здоровье. К тому же сама она, как могла, объяснила, что этим летом собирается на море, в Крым, и ничто ее не остановит.

Когда перевели стрелки на часах и почки на кустах полопались, а просеки по дороге из витачивской усадьбы словно покрылись невесомым зеленым пухом, Русланочка впервые вышла на люди в простой одежде, с открытыми локтями, открытой шеей, без темных очков, с волосами, собранными в высокий хвост. Они с сестрами отправились в новый столичный торговый центр – катались на коньках, ели пиццу, скакали на батуте, прошлись по магазинам и купили несколько ненужных вещей, и никто, ни одна душа не смотрела на Русланочку с тем прежним брезгливым интересом. Бледнорозовые пятна могли быть чем угодно… издали их почти не видно.

– Наверное, в этом и имелся какой-то смысл… – сказал вечером Генрих Александрович своей жене.

А ночью Русланочку забирала частная «Скорая» – боль во всем теле сделалась нестерпимой. Она лежала, мелко дергаясь, в холодном поту, и зрачки не реагировали на свет.

Врач, хмурясь, нерешительно вывел название серьезного лекарства, которое должна была принимать Русланочка теперь взамен другого, которое переставало действовать. И получать это лекарство можно было только в присутствии медсестры в количестве пяти ампул, в особой поликлинике, по особой доверенности.

Весной, пересаживая свои хризантемы, Генрих Александрович подумал, что прятал их в гараж впервые без дочерей и без жены, сам, и это занятие не приносило ему никакого удовольствия, и без них, получается, не имело смысла. Равно как и высаживание теперь обратно.

В Гурзуф решили уехать в начале июня, сразу после вступительных экзаменов. Русланочка была серьезно нацелена на журналистику и за время больничной эпопеи умудрилась напечататься в периферийной украиноязычной периодике и в паре глянцевых журналов. Темы ее эссе были оптимистичными: про современную молодежь, про жизнь в «сети» и про то, как нужно готовиться к дискотекам.

Везли с собой штатив для капельницы и несколько сумок с хрустящими одноразовыми медицинскими приспособлениями. Одурманенная лекарствами, Русланочка полулежала на заднем сиденье, как всегда, в своих огромных наушниках.

– Дай диск, хочешь, твою музыку послушаем, – примирительно сказал Генрих Александрович, когда они, груженные всем необходимым, заправив полный бак, выехали на Одесскую трассу.

Русланочка протянула ему диск – весь обрисованный сердечками и надписями.

«А эти цветы – это наши мечты, два лепестка сплелись на века, а два лепестка – это наши сердца», – запел знакомый голос.

Генрих Александрович старался слушать внимательно и не шутить, но вскоре не выдержал, забылся, и во время романтической инструментальной вставки пропел скрипучим фальшивым голосом:

Сейчас друзья я вам спою,

как я любил мадам Анжу.

Я приходил к мадам Анже,

она встречала в неглиже,

и я бросался на Анжу

с нее срывая неглижу.

Старшие дочки засмеялись, а мама обеспокоенно оглянулась на Русланочку – она сидела, вжавшись лбом в стекло, и пролетающие мимо лесопосадки, земляные складки с мохнатыми кустами и холмы в параллелепипедах полей и огородов отражалась в ее глазах, как в выпуклом зеркале. Подумалось, что и вся жизнь ее тоже, словно отматываясь назад, вытекает из нее теперь, вымывается, и нет ничего хорошего впереди.

«Обещай, что будешь моей…»

– Это все лекарства… – вздыхал во время привала Генрих Александрович.

Они сидели в деревянной беседке придорожного кафе, ели солянку, капустный салат и зразы с грибами. Неподалеку было озеро, и пахло каким-то мускусным озоном, концентрированной речной свежестью, и мычали коровы, возвращающиеся с полей, и поскрипывала велосипедная цепь, и стукались ведра, и бабушка где-то звала своего внука Сережу, и в телевизоре под потолком в баре разворачивали шоколадку.

Русланочка очень плохо питалась – ей брали высококалорийные бульоны и много разнообразных молочных продуктов. Как всегда в наушниках, она сидела на краю лавки, вытянув ноги в серебристых кедах и, кажется, от этой своей тупой музыки была не способна воспринимать ни запахи, ни серовато-розоватые краски этого чудесного сельского вечера.

Это время суток в путешествиях они раньше особенно любили, когда с наступлением темноты решали – оставаться где-то на ночь или ехать до упора. И, как правило, выпив кофе и заев поздним ужином, двигались дальше, чтобы уже на рассвете увидеть первое море. Это предвкушение, юношеским своим задором вытесняющее усталость и сон, было, наверное, самым лучшим моментом в поездках. Когда тьма становилась кромешной, Генрих Александрович сворачивал на обочину, и из открывшейся двери на него словно выкатывалось это огромное звездное небо – все равно другое, южное, степное – не как в Витачиве. Он снимал футболку, его жена вынимала из багажника пятилитровую бутыль воды и лила ему на шею и на спину. Потом он переодевался в мягкие спортивные брюки и выкуривал одну сигарету. Изредка по трассе проносился автомобиль, ночь поднималась римскими шторами, давая место бежево-перламутровому дымчатому свету, и потом, когда гул мотора затихал, рулоном раскручивалась вниз опять, нависая созвездиями и Млечным Путем. Вернувшись в машину, Генрих Александрович чувствовал, как нагрелся за день пол под педалями и как нежно пахнет в салоне женским цветочным ароматом.

Но в этот раз пахло лекарствами, и новое что-то, что сперва вообще показалось запахом, а не звуком, придавало всему происходящему тревожные нотки какой-то роковой испорченности, безысходности: «бызу-зу, бы-зу-зу» электрической статикой ядовито струилось из-под наушников дочери.

В Гурзуфе она просыпалась раньше всех – по утрам почти ничего не болело, и, не завтракая, шла на море. Шлепая вьетнамками по остывшему за ночь бетону набережной, по политым утренним солнцем пустынным пляжам с редкими физкультурниками, Русланочкины родители высматривали кучку одежды – полосатую майку, рюкзак и наушники, которые каждое утро оказывались сложенными на новом месте. Русланочка не плавала – просто ложилась на гальку на дне и позволяла прохладной, сонной, как июньское утро, воде гладить себя, нежно покачивая. В золотистых бликах, в низком жарком солнце она казалась наполовину утонувшей скульптурой из темного камня.

Однажды утром родители спустились на пляж и не увидели ее вещей. Обошли несколько километров прибрежной зоны, спрашивали у охранников и операторов лодочных станций – никто ее не видел, мобильный молчал.

Крым возле Гурзуфа похож на один огромный парк – ступени из серого камня и стены из самшита с нависнувшими мушмулой и акацией, кедры, можжевельник и кипарисы, по которым вьется ароматный горошек и дикий виноград, кривоватые дорожки из бетонных плит, стыки между которыми забиты мягкой хвоей, узкие, точно средневековые улочки с домами из желтого ракушечника и резными балконами, вгрызающимися в поросшие рододендронами скалы. Музыка южного побережья – немного старомодная, всегда звучащая раскатами откуда-то издалека, как на советской дискотеке, словно долетающая из ультрамариновых восьмидесятых, стелясь по бархатной южной ночи, простираясь по огнистым бухтам между черными горами – с ароматным ветром брошенные на лицо отзвуки «ах моооооре… моооооре» – хмельное и неторопливо наслаждающееся.

А дальше туда – за Севастополь с его дельфинарием и колонной с чайкой – начинаются пески, степи и пыльные, выбеленные солнцем села с тополями и водокачкой, с единственным прохладным местом возле какой-нибудь заброшенной военной части. Солнце и море там пронзительные, какие-то пионерско-яблочные, занимают собой все пространство – стоя на пляже, видишь только море, песок и само солнце, растопленный ультрамарин на белой ряби до самого горизонта.

Музыка западного побережья – провалы в неровные ритмы, женские голоса, сочетание кисельно-тягучего и сахарного с мелкой дробью – как жжение солнечной радиации на широком голом пляже без единого горба, за которым нашлась бы спасительная тень.

С первыми сумерками в селе Поповка зажигалась иллюминация – похожая на яйцо синевато-серебристая сцена начинала готовиться к бессонной ночи. Как в огромных котлах или на военных кухнях, на каждой из танцплощадок затевалась возня. Просыпались те, кто приехал сюда на море, чтобы не видеть солнца, кто купался под луной и под звездами и, натанцевавшись до умиротворенного бессилия, весь день потом спал, обнявшись, на пропитанных потом простынях в посуточно сдаваемых комнатах. Сладковато-тошнотворно пахли сигареты-самокрутки, и кто-то, не стесняясь, ходил с приспособлением из двух разрезанных пластиковых бутылок, наполненных водой, с дымящимся комочком в фольге на горловине.

Русланочка бродила среди них – незамеченная, сразу принятая, в своей среде, в своем сумеречном огнистом мире. Музыка, словно ровный серебристый луч, выстреленный в небо, теперь вибрировала в воздухе, раскатываясь по пустынным ночным пляжам, ложась в темноту над спокойной черной водой. Рядом проходили люди – босиком, в топах от купальников и шортах, лоснящиеся от свежего загара и масла – с обветренными покрасневшими лицами и посветлевшими и закучерявившимися от морской соли волосами, держа в руках сигареты, жестянки с энергетическими напитками и пластиковые бутылки с минералкой. Кто-то касался ее, кто-то несильно толкал, кто-то, обходя с подносом, приобнимал за талию. Это был мир молодых, здоровых и красивых, и она наконец ощутила себя частью этого мира и шла по нему – не через экран ноутбука, не вдоль полосы прокрутки с шаблонными значками вместо эмоций и чужими изображениями вместо лиц. Этот мир, настоящий, пульсировал вокруг низкими частотами, пах, касался, клубился вокруг нее, мерцал выстрелами стробоскопов, стелился под ее ногами вечерней прохладой, засыпался песком в босоножки.

На сцене в виде яйца зажглись дополнительные огни, и за пульт встал молодой человек с черными волосами, в белой футболке и с наушниками на шее. Приподняв приветственно руку, он подождал примерно полминуты, когда затихнут визги и свист. Музыка, звучавшая до сих пор скорее как фон, теперь загремела втрое громче и словно взяла всех танцующих в кольцо – распростерлась из динамиков почти осязаемым низкочастотным рокочущим бубликом.

– And now… performing… DJ… Priiiinz! – раскатисто и торжественно, как на ринге, объявил кто-то невидимый со сцены, и юноша в белой футболке снял наушники с шеи и приложил их, чуть склонив голову набок, к левому уху, нажимая правой рукой на пульт.

Земля без тебя… – запел женский голос, толпа дернулась, завыла и подняла руки.

Это была ее песня…

Алмазы в ночи ты подойди, детка, подойди… – это уже говорил он сам. Живой голос звучал чуть сдавленно, через микрофон было слышно каждое движение воздуха в пересохших от солнца губах, была слышна солнечная тяжесть минувших дней, пересыпанных песком, морской солью и солнцем в сумасшедшем пьяном ритме круглосуточного праздника.

Расталкивая толпу, Русланочка подошла вплотную к сцене и протянула руки, извиваясь, приседая и запрокидывая голову – так, как мечтала, так, как заставляла свое тело работать, когда задеревеневшие мышцы не слушались и больничный пол в линолеуме сам бросался ей то на колени, то на ладони, влажно шлепая и пованивая хлоркой. Теперь она стояла, двигалась и была – лучшей.

Диджей заметил ее, одобрительно кивнул, затем два других парня, которых Русланочка до сих пор не видела на сцене, подошли к краю и, присев, подозвали ее еще ближе, опустились на корточки и смотрели на нее, как смотрят в аквариум или бассейн в дельфинарии.

Нижняя часть сцены была обтянута рекламным плакатом, который крепился на своеобразной шнуровке, и с краю шнуровка немного разошлась – обнажая куски металлического каркаса. По нему, как по лестнице, Русланочка полезла к ним наверх. Из толпы тут же отделилось несколько девушек и хотели полезть следом, но секьюрити осадили их.

Ты меня не жди не жди не жди…

Просто подойди… иди… иди… иди…

Димон вышел из-за пульта, и, обняв Русланочку за плечи рукой с микрофоном, пел уже ей одной, на ухо. А его записанный в студии голос – с каждой изученной, узнаваемой до дрожи интонацией, обнимал уже их двоих и словно раскачивал. Они стояли, будто в космической ракушке, выстеленной синими и розовыми лучами. Вокруг все полыхало, извивалось, вращались перламутрово-серебристые шары по краям сцены, и откуда-то снизу полыхали высокие, похожие на гейзеры, факелы. И потом возникла пауза, микрофон дергался в его руке, в кожаном браслете, знакомом до сладких пузырьков под сердцем, в том самом, сейчас у ее губ, и слова она знала, конечно, да что там знала – слова этой новой песни сопровождали ее ежедневно во всех мелких бытовых заботах, прокручивались мысленно с щелчком выключателя и стуком двери, чеканились вместе с шагами, даже сливались водой в туалете. Но Русланочка не могла вымолвить и слова – воздух не шел, там, выше, над сердцем и до самых губ царил вакуум.

Рука напряглась и отшатнулась, Димон запел сам, улыбаясь в толпу.

Потом Русланочке помогли спрыгнуть со сцены, над лицом нависли хищными мордочками объективы фотокамер, и стройные молодые люди в обтягивающих футболках становились на колени, забирались на пластиковые стульчики, все одинаково щурясь и криво приоткрыв рты, будто целились, чтобы выстрелить.

Русланочка отошла к бару, протиснулась к стойке, заказала тоник с лаймом, вынула телефон и написала ему:

Устав от любви, мы встретим рассвет…

Картин постоянства больше тут нет…

Сегодня мы искры, а завтра мы слезы…

И, на удивление, он ответил очень скоро, почти сразу:

«О ты тут, детка?»

Русланочка наблюдала, как он стоял за столиком с диджейским оборудованием, курил, пил минералку и изредка бросал заинтересованно-ожидающие взгляды в толпу. Его телефон лежал на чьей-то футболке, повернутый в ее сторону, и Русланочка видела, как ровным аквамариновым светом вспыхнул дисплей, принося ее эсэмэску. Как будто зажегся сигнал светофора. Аквамариново-зеленый свет ей.

После того танца под сценой – сил почти не оставалось. Все-таки она была очень слаба. К тому же позади остался тяжелый день – переезд маршрутками через весь Крым, жара и страх неизвестности. А впереди радиоактивным фосфоресцирующим сиянием брезжило еще самое главное.

«Завтра… – думала Русланочка. – Завтра я стану его женщиной…»

Вдоль самой кромки воды кто-то поставил ряд пластиковых стульев, и она опустилась в один из них, влажный, возможно, после ночных купальщиков, и вытянула ноги, так, как садилась на раскладном стуле в осенних лесопарках с родителями: только теперь пахло большой черной водой и далекой пряной шашлычной гарью, и ночное небо, как провисший прохудившийся шерстяной платок, едва удерживало звезды, и пляж под ним, казалось, немного шатался и кружился. Тут музыка звучала так же громко, как на танцполе, но каким-то образом слышно было и нежную возню воды у ног, и возгласы и брызганье невидимых купальщиков, и пиликанье чьего-то телефона.

Похлюпывание воды у берега в штиль – такое же бессмысленное и прекрасное, как лепетание маленького ребеночка – похожие, но ни разу не повторяющиеся звуки, – думала Русланочка.

«Как бы я хотела родить ребенка своему мужчине…»

Влюбленные парочки, обнявшись, умиротворенно склонив головы, бродили по щиколотку в воде, постепенно исчезая в темноте, словно за рядами полупрозрачных черных занавесок. В море, чуть подрагивая, горели три желтых огонька на борту яхты, и иногда, казалось, слышно было музыку, что играла там – совсем не дискотечное, душевное мужское пение, как раз для этой ночи. Сильный красивый голос, с упоением поющий «эиэиэээй», словно упивающийся жизнью, славящий ее в языческом экстазе, подобно бумерангу, летел над водой сначала куда-то в сторону, вдоль побережья, а потом, набирая скорость, долетал к ней, продираясь через какофоническое электронное буханье, обратно к берегу, но совсем не с той стороны, где стояла яхта, и, зачерпнутый ушными раковинами, задержавшись капелькой на мочке уха, несся дальше.

Сил было мало, к тому же начиналась ломка, а принимать лекарство сейчас, на людях, Русланочка опасалась. Нужно было уходить. Но сперва она пошла еще раз полюбоваться на своего мужчину.

Он был там, в кругу друзей – таких же красивых, молодых пажей в белых майках, с подкачанными загоревшими телами, с татуировками в виде японских иероглифов на шеях и бицепсах, пил минералку и курил, улыбаясь и чуть щурясь: такой красивый, одновременно грациозный и сильный… лучше всех! И Русланочка, осторожно пробивая себе путь через пляшущие, извивающиеся тела, думала, что глаза у него невероятно добрые.

– О! – сказал он, глядя ей в лицо. – О! ну как дела? Как тебя зовут?

Она улыбнулась и закусила губы – волна нервной дрожи, поднявшаяся при виде его, расколотила опасный клубок куда более неприятных явлений – ее бил озноб, спина и бедра покрылись холодным потом, черты лица заострились.

– Эй… а ну-ка иди сюда, ты что, замерзла?

– Да она… – начал один из парней, склонившись к Димону, шепча на ухо и обеспокоенно улыбнувшись. Димон присмотрелся к Русланочке и кивнул.

– Детка… если ты к нам за этим… то мы не по этим делам.

Русланочка непонимающе посмотрела на них и улыбнулась.

– На, вот мы тут наколотили чуток… надеюсь, нас не экстрадируют за маленькое нарушение закона… – он протянул ей зеленую пластиковую бутылку из-под лимонада «Живчик». Русланочка подумала, что этой же бутылки касались и его губы тоже и что завтра… и она с облегчением уедет. Эти огни, сцены, шум начинали утомлять.

Гнусная приторно-горькая, немного тягучая жидкость обожгла горло и переносицу. Отставив бутылку, она согнулась, думая, что потеряет сознание, стала кашлять. Ребята не знали, смеяться ли им.

Неожиданно Димон подошел к ней, протянул стаканчик с минералкой и накинул на плечи флисовую спортивную кофту. По небу, заслоняя звезды, пролетела его рука в кожаном браслете.

Русланочка кивнула.

– А ты, может, не местная просто, да? Пам-пам пар американ… – запел кто-то из парней.

– Ты очень красиво танцевала сегодня. Я рад, что ты пришла. Мне кажется, что мы виделись раньше, да?

Русланочка кивнула.

– Ну, я так и думал. И как тебе тут… нравится?

В это время на сцену вышла какая-то знаменитость. Толпа заревела, мимо их столика промчались взбудораженные девицы, налетели на угол, так что попадали стаканы, но, кажется, даже не заметили – их взгляды были прикованы к сцене. Димон с друзьями обернулись, сев вполоборота, так что сквозь ткань обтягивающих футболок отлично просматривались булочные рельефы их накачанных грудных клеток.

Русланочка сидела рядом, глядя на море перед собой, чувствуя, как ее нога касается его ноги. Кожа к коже. Но реальность становилась все расплывчатей – нужно было уходить, срочно, в гостиницу, к таблеткам, и спать.

Она встала, сняла с плеч флисовую кофту, положила ему на колени и, помахав кончиками пальцев, пошла.

Димон дернулся идти следом, а Русланочкино сердце сжалось так сильно, что казалось, кровь потекла по внутренностям.

«Господи… как же я люблю его…» – думала она, делая осторожные неуверенные шаги в сторону выхода.

– Я провожу тебя. Тебе нужно лечь, это пройдет… просто ляжешь. Поспишь. Идем, – он взял ее за руку и легонько сжал.

Ей было так плохо, что не получалось даже радоваться. И она думала о тех нумерологических и астрономических чудесах, свидетелями которых мы иногда становимся, но никак не можем применить в своей жизни.

Он довел ее до номера, расстелил постель, отметив банки с лекарствами, растерялся.

– У меня такое чувство, что мы точно виделись раньше. Дай телефон, я позвоню…

Она замотала головой. Это откроется завтра. Не сейчас, когда ее может в любой момент стошнить… только не сейчас!

– Ну ладно, загадочная красавица… отдыхай… высыпайся и это… не болей! – он подмигнул ей и, помахав двумя пальцами, скрылся за дверью.

– Я люблю тебя!!! Как же я люблю тебя… – мысленно кричала Русланочка – до хрипоты, до потери голоса.

На следующий день она проснулась разбитой, обессиленной, в липком поту. Ядовитое послеобеденное солнце билось сквозь закрытые занавески. Смятая постель вдавилась в тело, оставив пунцовые и белые обескровленные отпечатки. Но пошла в душ, долго мылась, потом втирала в кожу специально купленное для этого дня масло – разминала каждый сантиметр своего тела, думая, как сегодня принесет это тело в дар, как в песне, во имя своей любви. Заставила себя поесть в кафе, выпила два стакана сока и съела мороженое.

Долго сидела с телефоном. Писать ему можно было бы хоть каждый день – но Русланочка пользовалась СМС в исключительных случаях. Это был ее деликатес. Это было самое сладкое… единственный смысл жизни, кроме его голоса в наушниках, конечно.

…Сегодня я буду твоей…

И как десятки раз до этого, села ждать. И привычные клейкие бумажные ленты ожидания завились вверх по щиколоткам и запястьям, к самому сердцу. Но через некоторое время пробившейся нефтяной скважиной, горячим гейзером, сладким звоном, воздушными пальцами, перебирающими серебряные колокольчики, телефон сообщил об эсэмэске и, ерзнув виброзвонком, словно сам ладненько пристроился ей в руку.

о да детка… давай!

И потом, второй волной, песней на «бис», еще когда не улеглись овации в ее душе и пальцы не перестали дрожать – телефон снова запел воздушным солнечным ветром и ерзнул еще раз:

когда я буду петь ночные алмазы поднимешся на сцену

Она сидела за столиком, смотрела на море. Телефон потом еще долго ерзал и пиликал чужими, ненужными сообщениями – родители, сестры – их тексты читались как фоновый шум, как переговоры по рации, которые слушаешь, когда едешь в такси, – к ней лично не имеющими никакого отношения теперь.

Когда опустились сумерки и по небу зашагали молочно-белые лучи, а музыка волнами заурчала, колыхая собравшуюся обгоревшую на солнце толпу в шортах и купальниках, Русланочка вернулась в гостиницу, еще раз приняла душ, еще раз натерлась маслом. Музыка, словно завинчиваясь спиралью, чувственным водоворотом несла всех к горловине этой ночи.

Тем временем, накупавшись и назагоравшись, довольная собой и своей жизнью, а также начавшимся отпуском, под сценой в виде яйца танцевала Инна Кривуца – бывший доктор-отоларинголог, пережившая болезненное расставание с мужчиной и сияющая какой-то особенной хищной красотой освободившейся умной женщины.

– Ненавижу старых пердунов… этот был последним! – пьяно растягивая слова, говорила она на ухо своей подруге, с которой они вдвоем – красивые, в белых шортах и завязанных под грудью рубашках, – на красном джипе совершили спонтанный бросок из Киева в Поповку.

– Какое охренительное количество симпатичных молодых людей тут находится, и плевать, что бедные… – отвечала подруга.

– Я понимаю эту девочку, которая лечилась у меня зимой… – сказала Инна, глядя на сцену, – ради этого пацанчика она пожертвовала голосом и вообще чуть не умерла.

– Ради вон того?

– Да, с его фоткой она не расставалась даже в реанимации.

Подруга перестала танцевать, пристально рассматривая юношу за диджейским пультом:

– Ну ничего так… я ее в чем-то понимаю. Хорошенький.

– Я тоже так считаю, – и, раскинув руки, посетительница хореографической студии и уроков пластической драмы, уверенная в себе и разнеженная мужским вниманием, Инна стала выгибаться и приседать, пристально глядя на диджея.

– Эээй! Меня возьми! Нас возьми! – визжала подруга.

Инна продолжала извиваться.

Внезапно воцарилась тишина, толпа замерла в ожидании. И тут глухим галопом зазвучали первые ноты главной песни того лета:

Ночные алмазы рассыпала грусть

Тебе будет больно ну и пусть

Ради этой ночи ты будешь сверкать

Ночными алмазами звезд за сто двадцать пять

Ударов в минуту

Сто двадцать пять минут с тобой буду я…

– Вааааау! – визжала Инна и протягивала руки.

– Возьми нааааас! – визжала подруга.

DJ Prinz давно заметил их и теперь стоял, вполголоса подпевая своей фонограмме, любуясь.

Когда его помощники вытягивали Инну на сцену, он не видел, как, проталкиваясь через толпу, пьяно шатаясь, к нему пробирается вчерашняя странная девушка с симптомами наркотического опьянения. И – как будто совсем не в себе – толкает людей и падает, цепляясь за их одежду, ловит ртом воздух, пытаясь встать, не может скоординировать движения, снова падает.

– Ночная колдунья?.. это ты, детка? – спросил он у темноволосой грациозной Инны, отмечая, что в девушках и женщинах ему больше всего нравится поясничный прогиб, вот то самое место, где оттопыренный задок отделяется тканью джинсов или купальных трусиков. Она легонько потерлась головой о его плечо, большие серебряные серьги, как полумесяцы, смутно напомнили о той далекой витачивской весне, сумасшедшем дне рождения, сутолоке и ужасе больничных приключений.

– Да, это я… мой принц, – скалясь и запрокидывая голову, ответила Инна.

– Я так долго ждал тебя.

– Ох, молодой человек… не брешите! – засмеялась Инна и обняла его за талию, пританцовывая в такт музыке.

– Сто двадцать пять… – запел в микрофон DJ Prinz, другой рукой обнимая ее за талию.

– Сто двадцать пять по пять! – запела ему в ухо Инна.

Потом их видели шустро спрыгивающими со сцены и после короткой остановки возле барной стойки – удаляющихся по мощенной плитами дорожке в сторону дальнего пляжа, где уже стояла пришвартованная яхта. Волосы у Инны после наращивания, даже собранные в высокий хвост на затылке, волнами падали почти до поясницы. Одной рукой Димон обнимал ее за талию, в другой болталась бутылка дорогого шампанского.

Русланочка, задыхаясь, борясь с накатывающей тошнотой, увязая острыми каблуками в песке, бежала за ними вдоль забора, от бокового входа. Юбка специально купленного для этого дня платья – длинного, чем-то похожего на венчальное, разлетающегося полупрозрачным перламутровым шифоном, – теперь страшно мешала, путалась в ногах. Небо кружилось и то наваливалось, придавливая, то стремительно улетало, словно выпущенное из рогатки.

Тихонько заурчал мотор, яхта быстро отчалила, и вскоре в морской смолистой черноте едва угадывался белый силуэт, неожиданно чем-то напомнивший козлиный череп со светящимся глазом.

Русланочка села на песок у берега. Звезды качались в такт волнам.

Потом легла.

Яхта проплыла совсем немного и замерла, едва заметно серея – скорее всего, стали на якорь. Было даже слышно, как там играет музыка.

Русланочка сняла платье, путаясь в шифоне и задыхаясь от запаха особенного масла, купленного специально для этого дня. Сложила аккуратно. Отправила эсэмэску: «я люблю тебя, я плыву к тебе» – и нырнула в серебристую рябь.

В это время Димон выходил из гальюна и, пока Инна стояла на палубе, проверил телефон. Прочитав сообщение, раскинулся на диване и, вытянув ногу на столик, крикнул: «Рыбка моя… я жду!»

Что именно случилось с Русланочкой той ночью, никто точно не знает. Ее тело так и не нашли.

Ее одежда лежала на берегу до самого вечера. Спрятанный в одежде телефон пел неубедительным мужским баритоном отчаянные слова о любви, урчал и пиликал, но никто из праздношатающихся пляжников не обращал на него внимания.

«22 года… высший класс…» – написала кремовым атласно-розовым утром Инна, так и не ложившаяся спать, своей подруге.

Морской воздух на рассвете пахнет какой-то бормочущей хмельной тяжестью, и вода под персиково-розовым небом остается тревожно-серой, будто несет под собой укладывающуюся на дно дремлющую ночь.

Глава V

«Как он может показать, что узнал меня, когда он подключен к этим всем трубкам, когда он не может шевелиться!» – ругалась я с доктором. Заведующий отделением настаивал на апалическом синдроме. Мой муж лежал в палате, в отвратительных темно-синих спортивных штанах с зелеными вставками, эта униформа всех больных мужского пола, в новых, серо-коричневых носках с раскладки в подземном переходе, в белой майке-алкоголичке. Одутловатое лицо было каким-то неестественно белесым, отечным, припухшие нижние веки делали взгляд мутным и бессмысленным. Ноги были согнуты в коленях и раскинуты в стороны, но уже не так ужасно, как в начале, когда он был голый. Казалось, ноги согнуты так, что он их может разогнуть в любой момент. Бестолковые, непослушные руки, повернутые тыльными сторонами кистей к телу, тоже были согнуты.

«Здоров, дружище, смотрю, мамочка одела тебя…» – сказала я, возвращаясь в палату.

«И тебе привет», – обратилась к лежащему на соседней койке юноше с таким же одуловатым мягкокожим лицом, с редкими курчавыми усиками над толстым ртом. Ему сделали трепанацию черепа и кололи что-то ужасное, когда он начинал выгибаться и орать высоким женским голосом. В остальное время он лежал спокойно, так же как и мой муж, и умиротворенно смотрел перед собой. А морозный полдень чертил посередине комнаты горящую линию из белого золота.

Иногда мне казалось, что муж смотрит на меня, а не мимо, пытается следить взглядом за мной не так, как за обезличенной какой-то фигурой, или как следил бы за силуэтом утки, например, что движется в тире, когда не его очередь стрелять. Открывает рот, чтобы принять ложку каши или бульона не так, как его сосед – все то же, но не так. Как-то мне показалось, что его руки по-особенному дрогнули, когда я вставала, и, доев, он попытался улыбнуться, и глаза его как-то по-доброму сощурились. Он вообще говорил глазами в тот период. Еще он много плакал – часто уголки губ в совершенно незнакомой мне манере ползли вниз.

– Покажи дулю! – грубо говорил врач.

А мой муж начинал плакать.

Я была уверена, что он просто пьяный от лекарств. Ведь сильно выпив, он становился плаксивым и сентиментальным.

– Он не хочет показывать дулю! – рыдала я. – Отстаньте от него! – схватив за перебинтованную голову, обнимала и гладила, защищая. Доктор неловко улыбался и качал головой.

Когда выпал первый снег, мой муж сказал первое слово и очень живо так посмотрел, особым трезвым, хотя и затравленным взглядом, и мы все поняли, что апалического синдрома нет, что он – с нами, он – наш. Но до этого первого снега прошла настоящая вечность.

Очень долго мы все спорили – есть этот синдром у него или нет. Я думала об этом на работе, зависнув над отчетом или стоя у автомата с кофе (ненавижу), когда все уже было готово, и только протяни руку и отойди, а кто-то в очереди за мной начинал вежливо покашливать. Врачи говорили, что он есть, и разводили руками. Точно так они говорили (но я не писала об этом раньше), что он не будет жить, что это все зря, потом они говорили упорно, что он «овощ» и «растение», и я верила им, и смотрела на тополь за окном, и думала, что он – живой, пусть и дерево, и что вид этого дерева действует на меня умиротворяюще.

У них была палата на этаже, я уже потом узнала: туда свозили безнадежных и оставляли там умирать. Они понимали это, не все были как овощи – и громко орали, как дети, чтобы их не бросали. Свекровь продала дачу в черте Киева и тащила деньги пачками, и еще ходила каждый день молиться, носила святую воду, с аудиописьмами приносила ему слушать церковное пение и проповеди. Я бы на его месте тоже быстренько пришла в себя, кстати.

Хотя нельзя смеяться над подобным, нельзя, потому что что-то такое есть, и связь какая-то есть, и Бог есть – для каждого свой, но для всех единый. Потому что, когда свекровь вернулась из очередного паломничества и иконостас на его подоконнике и тумбочке полнился новыми какими-то колбами с живой водой, гербариями, заговоренными ленточками и прочими амулетами – он неожиданно проснулся, как в кино, и я была рядом, поморщился, потому что первое, что ему чувствовалось, когда он приходил в себя – была боль, и сказал: «ой, как больно, б…ь».

Я будто вынырнула в эту реальность, шумно вдохнула, как в первый раз, жмурилась, как от яркого света – всего вдруг стало много – света, шума, воздуха. Пыталась разложить этот миг на кадры, понять, что именно случилось. Потом стала обнимать его, боясь поверить, прыгала, чуть касаясь, возле кровати, и кричала умиротворенному юноше на соседней кровати: «Он с нами! Он сказал! Он сказал!», и смотрела на него, на чудо мое расчудесное, и гладила, и целовала, и полезла почему-то менять ему носки – эти, из перехода, стариковские, в «елочку», ни разу не ступавшие на землю, не знавшие ни пола, ни тапочек, меня страшно раздражали, казались какими-то лузерскими, предвестниками бумажных желтых тапочек, униформой этой нашей стеклянной тюрьмы с замазанными серой краской окнами, и потом, пожав ему каждую стопу, пошла в коридор, звонить свекрови (я всегда выходила, извинившись, из палаты, чтобы поговорить по телефону). «Он сказал «ой, как больно, б…ь!», вы представляете?» И мы плакали вместе с ней… она ответила, смехом, переходящим во всхлипывание: «Да? Он так правда сказал?.. а как он сказал?..» – и потом смеялась.

– Он сказал! Он сказал! Он заговорил! – кричала я, врываясь в ординаторскую. Нашего врача не было, но были другие какие-то.

– Он сказал что? – спросили врачи, как мне казалось, глядя в конец коридора, где была страшная палата и, я точно знаю, забронированное для нас место.

– Вообще-то он сказал «ой, как больно, б…ь..», – сказала я с гордостью и вызовом.

Я выбежала потом на крыльцо, покурить. Боялась вернуться к нему, если честно. Боялась, что отечный жирный язык будет лениво ворочаться, жуя бесполезные звуки, и взгляд будет с умиротворенным сосредоточением рассматривать что-то у меня за плечом.

Но процесс пошел. Он узнал меня, узнал маму, помнил то, что мы говорили ему. Я говорила ему по-английски, и он понимал меня.

Свекровь принесла ему два стеклянных шарика, из отцовской коллекции с пыльного серванта, пахнущие корвалолом и старым табаком – один с голубой стружкой внутри и бежевыми цветочками, второй, чуть меньше – в тонких разноцветных нитках и застывших капельках воздуха. Эти шары ему нужно было перекатывать, чтобы тренировать пальцы.

Поздно ночью я заводила свою машину у бойлерной, и на ветровом стекле лежал пятисантиметровый слой пушистого, сине-серого снега. Я включала дворники, и в пять-шесть махов снег слетал, оставляя тонкую мутную ледяную корочку, которая быстро таяла, трескаясь, пластами в форме Африки сползала куда-то вниз. В салоне машины пахло сыростью, и было как-то глухо, плотно все, как в банке со сметаной.

Говорить ему было трудно, но исключительно по механическим причинам, это признали даже врачи: трубка, стоявшая у него в горле 30 дней, повредила там что-то, и моему мужу быстренько сделали еще одну операцию.

Я держала его за руку девять с половиной часов, пока он выходил из наркоза. Мой приставной стульчик, деревянная ступенечка, как на эшафот, был намного ниже уровня его высокой реанимационной кровати, и рука, которую я держала, свисала вниз, ко мне, и я, как яд от укуса, вытягивала из него, по миллиграмму, муторное болезненное равнодушие. Мне было бы лучше, чтобы ему было больно, чем никик.

Врачи просили тащить из дома все, как-то связанное с его хобби, увлечениями.

Я долго думала над программой. Со словами «хобби, увлечения» у меня ассоциируются почему-то печально невостребованные и чрезвычайно трудоемкие конструкции из подручных материалов, выжженные паяльником панно на лесные и морские темы… ну, то, что можно назвать еще словом «поделки».

У него нет каких-то таких прямо чтобы увлечений. Как и у меня. Какие у нас увлечения? Мы друг у друга, вот наше увлечение.

Футбол – не так чтобы очень, хотя потом он признался, что, лежа в палате, в тишине, находил дивно успокаивающим просмотр матчей, без звука – движения и перемещения там были похожи, но ни единожды не повторялись, очень гармонично и красиво, это было как наблюдение за морем…

Книжки он любит, но не читает. Да и какие книжки – «Черный орден СС», например, или почти полная коллекция из серии «На линии фронта». Одной книги не доставало – я чудом купила ее в супермаркете, в отделе с кулинарными рецептами, детскими раскрасками и поздравительными открытками, и принесла в один из тех дней – ледяную, с мороза, вытирая рукавом с глянцевой обложки случайно залетевшие в кулек снежинки. «Разрушение Дрездена: самая масштабная бомбардировка времен Второй мировой войны». Дар был оценен, хотя, как я догадываюсь, до конца не прочитан.

С другом они делали проект в «живом журнале» – задались целью сфотографировать и разместить в сообществе все памятники неизвестному солдату, все эти облупленные, десятки раз крашенные золотой краской монументы на сельских кладбищах и в провинциальных скверах – вечно юных и широкоплечих, в шинелях и пилотках, с автоматами, со склоненными головами, или раненых, умирающих, но не менее широкоплечих, цепляющихся за этот свой автомат, на разрисованных граффити, побитых по углам постаментах, в тени дремучих, криво разросшихся елок с пустыми упаковками от чипсов в ногах. А еще – всяких памятных табличек, монументов, скорбящих матерей (кстати, после этой истории мое отношение к скорбящим матерям раскрасилось солено-горькой радугой узнавания), и, главное, они перефотографировали все плиты с именами, надеясь тем самым помочь каким-то возможным родственникам тех погибших. Проект с годами набирал обороты. Они даже рассчитывали получить какой-то грант. Многие населенные пункты, конечно, оставались не охваченными, и я решила в выходные поехать куда-то, в какой-нибудь Кагарлыцкий или Рокитянский район, и запечатлеть парочку памятников.

У нас на кухне висит карта Украины – мы ее очень любим, эту карту, и специальными булавками, с разноцветными флажками, отмечаем посещенные места. Локализация флажков до банального типична: Белая Церковь и Умань, Каменец-Подольский и Хотин, Львов, Ворохта, Косов, Яремче, Ивано-Франковск, Одесса, Белгород-Днестровский и Каролино-Бугаз, Вилково, где мы страшно напились, и Измаил, который почти не помню, практически весь Крым, конечно, на машине и пешком, а по середине карты пустое поле, поляна без единой булавки, центральную Украину мы как-то слабо изучали, только мотались по трассе на Одессу или на Николаев. Муж любил ездить на море через Николаев, Вознесенск. В Вознесенске мы всегда останавливались в придорожном кафе и ели солянку и котлету с картошкой пюре, а я любила ехать по Одесской трассе до самой Одессы – а там вдоль моря и лиманов, до Крыма, а на северо-востоке нашей карты снова флажки: Качановка, Седнев, Батурин и Полтавская область, по гоголевским местам. В тех гоголевских местах мы отстали и вкрай разругались с нашими попутчиками – потому что там в каждом селе есть памятник солдату, и мы их все фотографировали, и потом, не доезжая до какого-то важного гоголевского места, завалились на прекрасном лугу, где были полевые цветы размером, как сказал муж, – «с кулак», и пахло медом, и там съели наши припасы, и прекрасно провели время.

Я полюбила водить машину. Вот именно за эти месяцы. Странно, как можно было что-то полюбить в такой период, но это факт. Наверное, так сложилось потому, что когда находишься в постоянной тревоге за близкого человека, и при этом нет ничего такого, что в твоих силах, чтобы помочь ему, – эта позиция «низкого старта» очень удачно компенсируется автомобильной ездой. Я жила, спала и видела, как куда-то еду – спасать, за лекарством, чтобы завести какой-то гигантский мотор, чтобы ездить по кругу и чтобы вращались моховики, шатались шатуны и поршни, а мой муж жил. Если бы врач вышел ко мне тогда и сказал, поправив нагрудный карман с ручкой:

– Вам нужно ездить по этому кварталу всю ночь. Это очень трудно, но скорость не должна падать менее 20 км в час… там есть несколько опасных поворотов. Но – иначе никак. До рассвета. Как фонари выключат. Держитесь.

И я бы с радостью, подбросив и поймав ключи от машины, помчалась бы за свою бойлерную – и ездила бы кругами вокруг квартала всю ночь! И слушала бы радио, и терпела бы, когда бы мне захотелось в туалет и спать, и следила бы за скоростью – чтобы, не дай Бог, не меньше!

Или если бы врач тогда вышел ко мне и сказал бы:

– Немедленно поезжайте в Будки-Каменские, у нас очень мало времени – чтобы к утру были уже там!

И я, подхватившись, улыбнулась бы впервые за три недели, и мысли мои текли бы ровно и деловито – так, что купить в дорогу, домой не заезжать, где бы заправиться.

– А это какое направление? – спросила бы я, уже выбегая на лестницу.

– Ровенская область, на границе с Белоруссией, – скептически качая головой, ответил бы доктор, глядя мне вслед. – Но у вашей машины клиренс маленький, а там дороги нет, болота…

– Не беда! – ответила бы я. – Машину брошу и пешком пройдусь!

И пока бы я ехала, всю ночь, по узкому Варшавскому шоссе, я бы слушала радио и не чувствовала в себе этой медленной всеотравляющей паники.

Была ли она у меня тогда, когда самое страшное казалось уже позади?

Была.

И врач сказал «развлеките его чем-то», а развлечь, из пристойного, его можно было фотографиями очередного памятника на братской могиле времен Великой Отечественной. Я отпросилась с работы, посадила ребенка в автокресло, и мы поехали снимать памятники на юг Киевской области. Я ехала куда-то, не разбирая дороги, и мне почти казалось, что это своего рода командировка в Будки-Каменские, но, одновременно, саднящее чувство, что я себя обманываю, обламывало весь энтузиазм. И все эти поля, серое небо и серый снег вокруг, все это не имело никакого смысла, было декорациями к чужому спектаклю. Проехав село с веселым названием Барахты, мы выскочили на холм, и там я увидела памятник – аляповато собранные бетонные палки, страшные такие, как обломанные сваи, а из них, как из костра, на металлических загогулинах вылетают крашенные масляной красной самолетики. Ребенок спал, я заглушила мотор, включила «аварийку», вышла из машины. Воздух тут был влажным и холодным, ветер, как любопытный пес, тут же полез за пазуху и под свитер, пахло огромной бочкой с водой, как пахнет пасмурным днем на заросшем крапивой дворе, когда совсем не хочется пить.

Вокруг не было ни души. Вокруг памятника расположились таблички с именами – 10 летчиков будто бы сидели вокруг сырого костра с самолетиками и обломанными сваями, торчащими из кучки зацементированных камней. И сами эти самолетики – такие жалкенькие, такие детские какие-то на вид, что-то такое вывентили внутри меня – я представила десять мальчиков, что они когда-то родились, бегали, сверкая пятками, по пыльным дорогам, и небо было разлиновано нотным станом телеграфных проводов. Их, юношей, кормили домашним хлебом и молоком, они мечтали о самолетах и любили девушек. Потом подумала, что у того, моего, взрослого мальчика, до сих пор стоят в маминой квартире, на верхней полке серванта, склеенные собственноручно «мессершмитты», и что эти мальчики, тут, были, видать, такими же примерно, как и этот мой. И у кого-то из них вполне могло быть переломано основание черепа при крушении. И что сейчас тут, в этой серовато-фиолетовой слякотной тиши, есть только низкое небо, голые деревья, скрытое в ложбине и невидимое отсюда село Барахты, они и я, в промокших замшевых ботинках, с фотоаппаратом. И что-то такое щемящее обломалось, бутылку откупорили, и я села на холодный камень, под самолетиками, и тихо выла, и думала о том, каким странным невиданным сюрпризом для этих ребят, для лейтенанта Тюрина, капитана Зубарева, младшего лейтенанта Бондаря и других… оказался этот мой фантасмагорический визит к ним сюда, в гости под самолетики.

На заправке купила несколько мужских журналов с почти раздетыми девушками и один, запечатанный, – с очень раздетыми. Он такое не покупает себе, но что-то мне подсказывало, что в категорию «развлечь» это подойдет вполне.

Муж оценил мои трофеи, внимательно все изучил, запечатанный журнал запасливо спрятал под подушку, потом подвинул ноутбук и напечатал указательным пальцем левой руки (правая, из-за несвоевременно смененного катетера была похожа на бордово-фиолетовую клешню):

– Сказка будет?

– Тебе так понравились мои сказки? Почитай про Дрезден!

Он кивнул на тумбочку, где стояли, нарядно лоснясь обложками, несколько новых книжек Акунина.

– Тебе мама Акунина принесла… Тоже ничего. А про что сказку?

– Про старый Киев и про войну, – охотно нацарапал муж.

– Ну, – я задумалась, – если не про Великую Отечественную, то могу. Я про войну не умею.

Когда мы ехали в сторону дома со свекровью, я спросила, какая была у него любимая сказка в детстве.

– Как, ты не знаешь? – удивилась свекровь.

– Я спросила, «какая», – ответила я.

– Кхм, – буркнула она и больше со мной не разговаривала.

Сказка шестая. Красная Шапочка

Маняша родилась слабенькой, всего в килограмм весу, белая была, крови мало, не кричала, только тихо стонала, но молоко пила. Несмотря на страшный этот год, тысяча девятьсот тридцать второй, молока имелось в груди ее матери как раз достаточно, чтобы девочка не умерла. Но борьба со смертью оставила свои шрамы на самом уязвимом месте – пострадали глазки. В пять лет Маняша переболела горячкой и совсем ослепла. Один глаз ничего не видел вообще, второй различал неясные пятна, как на размытой акварели: свет, тьму и красное.

У Маняшиной мамы был отрез великолепного китайского шелка. Когда панский дом грабили, то каждый брал, что горазд; их семье досталась ванна из каррарского мрамора с рельефами на античную тему, которую, за неимением более достойного применения, поставили на огороде собирать дождевую воду для полива, и вот этот кусок кроваво-алой ткани. Из него получилось бы прекрасное бальное платье, но ткань поделили на два отреза; один растянули в бывшей синагоге, ставшей Домом колхозника, и написали белой краской: «Рабы – не мы. Мы – не рабы», а другой Маняшина мама оставила себе – повязывала как шаль по праздникам. Но на праздники то время было скупо. Когда дочке исполнилось семь лет, неожиданно заплакала память о былых временах – тогда полагались первое причастие и чай с плюшками, а младенец в молитвах близких становился отроком, – и матери захотелось сделать младшей дочери (а заодно и старшей) хоть какой-то подарок. Она разрезала свой платок на две части, зашив каждую из них наподобие капора. Старшая дочь тут же обменяла подарок на сильно поношенные, но в целом вполне пригодные ботики, а младшая полюбила платок всем сердцем: красный цвет резко выделялся среди бурого жизненного месива и невнятной тьмы. Она водила тканью по переносице, прямо перед глазами, и ткань будто рассказывала ей о тех местах, где была недавно. Таким образом этот уникальный красный для нее обретал как бы трехмерность: пахло от него дымом и дегтем, мелом, мокрым деревом, кислыми щами и жженым сахаром. И был видим.

А ведь сколько искушений семье пришлось преодолеть, чтобы сохранить эту ткань у себя! Решили, что платок ни на что менять не станут, чтобы в нем в гроб ложиться. «Спровадим тебя на тот свет красавицей», – говорил отец матери. Он был тонкой душой, эстетом в некотором роде – при помещике служил подмастерьем у художника, помогал расписывать стены сельской церкви. К нему в былые времена часто обращались «за красотой», и он половине села намалевал незатейливых озерно-лесных пейзажей с лебедями и девками. «А из похоронного стал жизненным, – говорила Маняша, когда они после страды сидели в своем просторном доме за большим столом. – Бывают и жизненные платки?» Старшая сестра ее тоже улыбалась и все не могла отвести взгляд от края стола, из-под которого выглядывали побитые носки ботиков.

Маняшин платок был и впрямь особенным – совсем не выгорал на солнце, не тускнел от стирок, не рвался и не скатывался; на ощупь шероховатость натурального шелка все равно казалась мягкой, и летом приятно холодила, а зимой надежно согревала, и Маняша носила его всегда. Обводя рассеянным взглядом бурые и серые разводы своей или чужой комнаты, где бывала в гостях, или в школе, среди чужих пальто и полушубков, она натыкалась на это великолепно красное, словно вобравшее в себя всю яркость, вытекшую из окружающего мира, и каждый раз улыбалась, как будто замечала родного человека, и шла к нему, вздыхая с улыбкой и протягивая руки.

С младенчества Маняша слыла странной девочкой, немного юродивой, как поговаривали незнающие люди. Дело было в том, что подходила она к собеседнику как-то непрямо, всегда немного из-за угла, и слушала, наклонив голову. Глаза Маняши, зеленовато-голубые, оставались ясными, с виду здоровыми, но как-то косили в сторону, за плечо собеседника, или будто фокусировались на неправильном расстоянии.

За платок, края которого она в холодное время года обматывала вокруг головы, подобно тюрбану, Маняшу в Самсоновке стали звать Красной Шапочкой.

С пригорка, за селом, дорога опускалась через заливные луга к старой электростанции, и там долго можно было наблюдать за тем, как идет Маняша. Другая фигура давно бы слилась с серо-оранжевыми кляксами осеннего пейзажа или была бы проглочена летней зеленой курчавостью, но красный платок горел как огонек и гас, лишь когда Маняша переходила на другой берег, исчезала в колхозных садах или, обогнув электростанцию, шла дальше вниз – невидимая из-за серого здания.

Село Самсоновка, где они жили, находится на левобережной Черкащине, на песках, среди сосновых лесов, на берегу речки, которую называют «норовливой» за ключи и водовороты, хотя по ширине она такая, что с шестом можно перепрыгнуть (чем забавлялась ребятня). Речка в паводки растекалась многочисленными рукавами, затопляя луга и огороды, а летом становилась узкой, в высоких земляных обрывах. С самсоновской речки любили писать этюды многочисленные художники из числа друзей расстрелянного помещика, а затем и постояльцы Дома творчества, открытого тут спустя полвека.

Когда осела пыль Гражданской войны, минуло десять лет, худо-бедно воцарилось мирное течение жизни, пришла какая-то власть, кого-то тихо увозили, кто-то тихо приезжал: молодые агрономы и ветеринары из братских республик, например, – хорошие ребята со странным для местного уха говорком и смуглой кожей. Был в Самсоновке год, что почти каждый месяц играли свадьбы. В Доме колхозника из простыней пошили экран и стали по воскресеньям показывать кино; фильмов было обычно два, и каждый раз их смотрели словно впервые, затаив дыхание, смеясь и роняя слезы. И вдруг начался голод – пришли к Маняше домой люди с пистолетами и погрузили к себе на подводу все овощи из погреба, все зерно из ссыпки, все макитры с залитыми свиным жиром домашними колбасами, всех куриц, гусей, вязанки сушеных грибов и даже все сено с чердака. В волости продолжали требовать плакаты – перед волостным управлением прямо на земле валялись умирающие от голода, а отец Маняши выводил по трафарету буквы и рисовал три бородатых профиля, и красная краска в жестяной банке казалась ему то вишневым сиропом, то украинским борщом на сале. Раз в день все работники волостного управления собирались в зале заседаний, солнечные лучи падали на портрет вождя в зеленой форме, который задумчиво глядел в окно, словно нежась на этом солнце, в руках держал курительную трубку, и усы у него были мягкие и добрые. На стол перед ним ставили ведро вареного картофеля, и эти горячие клубни отец Маняши складывал в карманы пиджака, и, когда бережно вынимал их уже у себя дома, под напряженными взглядами жены и старшей дочки, казалось, что они еще не утратили своего лечебного тепла.

Минуло с тех пор еще девять лет, к двум старым фильмам добавилось еще несколько, даже один заграничный. Что они там говорят, никто не понимал, но женщины шли полюбоваться нарядами, а мужчины, подкручивая усы, закинув ногу на ногу и выдувая папиросный дым, заглядывались на актрис.

Маняша, несмотря на проблемы со зрением, училась в школе, участвовала в самодеятельности – в спектакле «Зимняя сказка», например, исполняла главную роль. Как это бывает у детей, лишившихся одного из органов чувств, у Маняши быстро развилось другое умение – она все запоминала. Роль учили вместе с мамой, на слух. В конце спектакля, одаренная братьями-месяцами, Маняша-падчерица выходила на сцену в своем красном платке. Никакой другой реквизит не воплотил бы в должной мере великолепия и красоты ее нового наряда. Буквы на школьной доске Маняша писала очень красивые: удивительным образом запомнила размашисто-уверенные движения материнской руки, которая будто не писала, а дирижировала. Казалось, что за этими движениями, оставляющими пыльный след на гладкой, в мелких дырочках поверхности отполированного провала черной доски, следит еще целая толпа потусторонних исполнителей и зрителей. С третьего класса Маняша носила на шее бледно-фиолетовый, крашенный черникой галстук, который, конечно, ни в какое сравнение не шел с ее платком, но наделялся не меньшими сакральными свойствами. Старшая сестра к комсомольскому движению относилась прохладнее – говорила, это большая ответственность, для этого нужно созреть морально, а у нее времени нет. Она училась на зоотехника и была совсем не такой, как Маняша. Мама Маняши работала учительницей в недавно открытой сельской школе, отец продолжал ездить на велосипеде в волостной центр, где рисовал агитационные плакаты, а также различные афиши в честь праздников, годовщин, партийных съездов, пятилеток, соцсоревнований и прочая. На закате его художественной карьеры у Маняшиного отца открылось истинное призвание, узкопрофильный талант: Владимир Ильич из-под его кисти выходил каким-то щемяще человечным, добрым печальной мудростью много повидавшего человека, в то же время с намеком на самоиронию и сочувствие, что мастерски достигалось секретными невидимыми штрихами вокруг губ, глаз, лба – словно он вот-вот рассмеется. Заказы на портреты сыпались, множась день ото дня. Маняшин отец даже подумывал об организации художественного комбината или артели по производству портретов, но тут грянула война.

Сумасшедшая старуха Приська, жившая на окраине села, спасшаяся в двадцать первом году от погрома, когда шашкой ей отмахнули ухо, но оставили целой голову, все любила бормотать и наговаривать, что три раза беда прийти должна. В Гражданскую она потеряла всех своих родственников, в голод тридцать второго лишилась родственников мужа, самого мужа, а также двух сыновей, – одного увезли куда-то, а второй от плохого питания заболел и умер. Старуха, как пьяная, ходила потом по всходам пшеницы, которую уже не собирались вывозить из села и, потрясая клюкой, говорила, что и это еще не конец, еще раз, в последний и самый страшный раз, должна прийти беда. И когда безмятежным июньским утром, спустя еще десять лет, по центральной самсоновской улице побежал председатель колхоза с воплем: «Война! Война, товарищи! Фашистская Германия вероломно напала на Союз Советских Социалистических Республик!», прислонилась к забору, согнувшись от страшного, кашляющего, переходящего в лай хохота. «Да заткнись же ты, окаянная, все ты накаркала!» – замахнулся на нее дед по ту сторону забора, но Приська не обращала на него внимания. Спустя какое-то время в отдалении послышался странный шум, похожий на гром, и со стороны райцентра что-то задымило, а в небе несколько раз пронеслись самолеты.

Первые дни казалось, что это все их обойдет стороной. Все так же по утрам вставало солнце и пели петухи, а ребятня мчалась купаться. Где-то за горизонтом беспрестанно что-то грохотало, чадило, но думали, что то наши – тренируются и устрашают. В худшем случае, думали, оттяпают правобережное Заднепровье, бывшие польские территории, а Днепра им никогда не взять, и не нужен он им. И Самсоновка подавно не нужна.

Но очень скоро в село явились немцы.

Говорят, видели наших солдат, оборванных, чумазых; некоторые босиком, с винтовками на веревках вместо ремней, убегали лесом, не заходя в село. А потом заурчали мотоциклы, пронеслись селом, не останавливаясь, за ними автомобиль, а потом уже пехота. Румяные, в чистой форме, на рюкзаках кожаные ремешки, круглые металлические коробочки болтаются, все аккуратно, красиво, только лица у них какие-то недобрые были, и на улыбки сельской ребятни отвечали неясным холодным блеском в глазах.

Семью Маняши выгнали из дома в хлев: в доме поселились немцы. Дом был хороший, кирпичный, с двумя печками – самый большой в округе. На тот дом и его хозяев давно соседи зуб точили; на него ночью, как немцы пришли обживаться, и указали сразу, и за забором потом стояли, ждали, может, позовут да поделятся. Но немцы просто выгнали прикладами всех, кто был в том доме, и продержали зачем-то во дворе до утра. Ночь была холодная, а не разрешали даже зайти обувь забрать – так и просидели в прошлогодней соломе за кроличьими клетками, облитые ужасом, как вязкими помоями. Пока самый главный немец пил и ел, усердно хлопали двери и новоиспеченный староста, недорастрелянный Омелько-кучер, чуть запрокинув голову, бегал туда-сюда, стараясь предугадать пожелания нового хозяина. Другие двигали мебель и выбрасывали через окна то, что им было не нужно: дедовы венчальные рушники и иконы; написанный маслом портрет Маняшиной мамы, молодой, в венке, под калиной у пруда, в нем рыбы, а по сторонам два кота сидят; сундук с бабушкиными вышитыми сорочками и кусками полотна. Потом это все погрузили на подводу и отвезли в центр, к школе и заросшему травой фундаменту взорванной десять лет назад церкви. Самые усердные уже бросали в огромный костер красные знамена и транспаранты с профилем вождя, в том числе и тот, из панского красного шелка. Летели, неуклюже растопырясь, книги. Все подряд, от дореволюционного учебника по биологии из того же панского дома до томика речей Ленина. А рядом, нарядно белея свежей древесиной с капельками выступившей смолы, уже стояла виселица на восемь голов. Немцы ходили спокойные, в начищенных до смоляного блеска сапогах, с ровными спинами, гладко выбритые. Жмурились от солнца, отгоняя с лица и шеи неторопливых жирных мух, косились на девок за хлипким заборчиком, в тени старых груш. Девки, нервно переступая босыми ногами, теребили платки и фартуки, блестели глазами, улыбались и краснели. Где-то неподалеку сонно мычала корова, подзывая теленка.

Штандартенфюрер Вольф выучил русский язык еще в Первую мировую. Это был невысокий, но крепко сбитый, на кривых ногах, с кавалерийской выправкой седой мужчина, типичный немец – с тонким крючковатым носом, брезгливо-надменным очерком бровей и тонкими бескровными губами.

Обведя собравшихся селян быстрым брезгливым взглядом, уже собрался говорить, ляпая и чеканя слова, как обычно, когда из-за толпы, обогнув ее по левому флангу, выскочила комсомолка Яна – тоже босая, тоже немного растрепанная, но в выражении ее лица не читалось ничего заискивающе-смущенного. Смуглая, с легким пушком над пухлым мягким ртом, с широкими татарскими бровями в два пальца, теперь нахмуренными в одну непрерывную линию, напоминающую очертания летящей черной птицы, она выскочила на площадь перед немцами, и, пока те немного растерянно, с каким-то западным фуршетным лоском, с благородной неотесанной беспечностью, с какой принято встречать гостей, пытались догадаться, что сейчас произойдет, Яна выхватила из-за пазухи наган и выстрелила. Глупо, по-женски истерично, не целясь, – пуля лишь поцарапала кору на дубе далеко, метрах в трех от Вольфа.

Ее молодое статное тело, созданное, чтобы рожать детей, запрокидывать сено в скирды, носить коромысло с ведрами, первое повисло на новой виселице. Мелкие ромашки с еще невысохшей росой облепили босые ноги, а сельская ребятня, относящаяся к смерти с хладнокровным детским любопытством, после пересказывала ночами, что «язык аж до подбородка вывалился».

Потом нашли спрятавшихся в сарае на краю села товарищей Яны – комсомольцев с ломающимися голосами, с тщедушными плечами и широкими угловатыми, как у лягушат, суставами. Их вытолкали к виселице, и они стояли там, как мокрые птицы с перебитыми крыльями, изумленно озираясь по сторонам. Солнце начинало припекать, и где-то в двух верстах, в тихих заводях сейчас плескалась рыба, и думалось с тоской о том, как невозможно далеко от них теперь находится деревянный мосток с поросшими скользкими речными водорослями ступеньками, с которых они, мальчишки, разогнавшись, растопырив руки и ноги, плюхались в сверкающую на солнце лазурь.

Хлева у Маняшиной семьи было два – новый и старый. В новом немцы держали реквизированных свиней, корову и подтелка, а в старом, предназначенном для садового инвентаря и сезонных инструментов, оставили их семью. Немец, ухаживающий за скотом, обращался к каждой живности как к собственному ребенку, ворковал им что-то на своем языке, свиней регулярно мыл, надев на руку специальную мочалку, любил смотреть, как они едят. Однажды Маняша пробралась в хлев и выколупывала застрявшие в яслях зерна кукурузы; шаря руками по полу, подбирала кусочки зеленой твердой тыквы, а немец тот пришел в ярость и пнул ее сапогом по голове – красный платок упал в грязь, на лбу шрам остался. Отца они сильно избили еще в ту ночь, когда пришли, за обнаруженный под кроватью портрет вождя. Хотя и знал отец, что нужно избавиться от компрометирующих изображений – слухи по селу быстро распространились, – стало ему жалко своего труда («уж больно красивый он тут вышел»), и, завернув его в газеты и тряпки, засунул поглубже под кровать. За красоту и поплатился. Избитый до полусмерти, весь внутри переломанный, он все время болел, кашлял кровью и почти не поднимался. Мать тоже заболела. Болела старшая сестра, не только Маняша. Оттого жили впроголодь, работать было некому. К осени в том сарае стало очень холодно, а немцы запрещали разводить огонь внутри, грелись от костра на заднем дворе. А когда дым дул в сторону дома, то немец приказывал костер потушить, хотя окна его всегда были закрыты и проклеены бумагой с клейстером. Маняшиной семье дали самую низшую категорию по питанию: меню, нацеленное на незаметную смерть по естественным причинам. Немцы говорили красивые речи, но на деле получалось совсем плохо. Все, кто не умел работать, кроме как на себя, шли чинить дороги, таскать камни – и стар и млад. Из Маняшиной семьи на такую работу ходить было некому, выживали благодаря тому, что удавалось стянуть из их бывшего дома: на кухню, как в купеческих усадьбах, вела отдельная дверь, сообщающаяся с черным двором, в котором стоял старый сарай. Дверь часто была не заперта, и под страхом смерти туда лазила старшая сестра. В потемках хватала с полок, что попадалось, то сырую брюкву, то куски хлеба, то насыпала полный подол муки, сухой горох, картошку, однажды попался копченый окорок – откусили по кусочку, захлебнулись слюной, опьянели от запаха, но отнесли обратно, за такую пропажу немцы бы расстреляли их всех без разбирательств. Но однажды ее все равно поймали – ночью, почти на рассвете, голый офицер пошел в кладовую за вином, шагов слышно не было. Завели автомобиль и светили фарами, девушку раздели до сорочки и так гоняли до самого утра, а потом ее уже никто не видел. Тогда, оставив умирающего мужа в сарае, мать Маняши отогнула доску в дальнем запаутиненном углу, за поломанными коробами и корзинками, и, схватив младшую дочку, потащила в ночь.

Здание старой гидроэлектростанции, расположившейся на окраине Самсоновки, напоминало тюрьму. Толстые стены с редкими асимметричными окнами казались неприступными и враждебными. Маняша видела это здание просто как серое пятно; независимо от времени года оно пахло острой холодной сыростью водяного тумана, иногда поднимающегося от плотины. При отступлении наши пытались взорвать комплекс электростанции, турбины вышли из строя, но узкий пешеходный чугунный мостик над плотиной почти не пострадал. Этим мостиком продолжали пользоваться те, кто ходил на заливные луга и в соседнее село, срезая путь через лес.

На подступах к мостику стоял сухой камыш, было скользко и грязно. Ночь была тихая, холодная. Бледно-желтая вода, пенясь, топорщилась из-под мостика, как надувшиеся ветром занавески на распахнутых окнах. Когда мать и дочь подошли, нащупали в темноте ледяные перила, путь им перегородили две тени.

– Стой, кто идет?

Крепко сжав руку дочери, мать Красной Шапочки шумно выдохнула сдавленное «ах». Она не знала наверняка, имеет ли право перемещаться ночью или вообще уходить из собственного дома. Логика немецких приговоров была странной – иногда ведь убивали ни за что.

– Бабушка у нас… на хуторе в лесу.

– Бабушка? – переспросила тень, передвигая автомат за спину.

– На хуторе в лесу? – повторила задумчиво вторая тень.

Маняшин красный платок даже в темноте отливал темно-бордовым, цветом крови в ночи.

– Это вы-то в комендантском доме живете?

– Не в доме, в сарае, – ответила мать Маняши.

– Очень хорошо, – отозвались тени. – Вы будете нам помогать. Выбора у вас все равно нет. Отряд товарища Мисливца насчитывает до трех тысяч человек, мы вышибем проклятых фашистов и покараем предателей.

– А хлеба у вас не найдется? Помираем мы там, – перебила его мать Маняши.

– Ну что ж, хлеб у нас найдется всегда, – потеплевшим голосом ответила одна из теней, пока вторая стала рыться на себе, будто ощупывая нагрудные карманы.

Две шероховатые краюшки хлеба и немного мелкой, как орех, печеной картошки ткнулись ей в руки.

– Мы призываем население к помощи партизанам. А кто пособит фашистам, будет казнен как предатель. Доблестная Красная Армия…

– Можно к вам в лес, дядя? – перебила его Маняша.

– Можно, но мы поступим иначе. Связи с мирным населением чрезвычайно важны для нас. Если все уйдут в лес, кто будет докладывать обстановку, кто будет вывозить раненых, сообщать об облавах, кто будет помогать с продовольствием? Где вы работаете?

– Я иногда по хозяйству помогаю, черную работу во дворе, на огороде, но у них там все свои теперь. Я учительница русского языка и литературы.

– В отряде товарища Мисливца для вас найдется более важная работа.

Дмитрий Петрович Мисливец ушел в лес за день до прихода немцев. Он был кадровым офицером, на карело-финской войне отличался агрессивным бесстрашием, за что быстро получил ранение в голову, был комиссован, удирал из госпиталя, хотел воевать дальше, но был насильно отправлен домой со справкой об инвалидности. Дома сидел на лавке в армейских сапогах, курил махорку, наблюдал за перелетными птицами, строгал из дерева автоматы для мальчишек, скучал по тяжелой работе, которую ему нельзя было делать, рассказывал мальчишкам фронтовые страшилки, что из года в год обрастали все новыми деталями – соразмерно росту и физическому развитию самих мальчишек. Так совпало, что самая кровавая и беспощадная история рассказывалась им, когда уже бомбили Киев, и мальчишки спешно отправлялись на военные курсы. Они же после первого боя, показавшего всю беспомощность нашей стороны перед противником, прорвавшись поодиночке из окружения, вернулись к себе домой и ушли в партизаны.

Дмитрий Петрович тем временем, предвидя поведение захватчиков, не замедлил спровадить семью в эвакуацию, переделав собственную справку на имя жены и наорав на молоденького офицера на перроне так, что тот побледнел и отдал ему честь. Жена и дочка, повиснув на миг на подножке вагона, обернули к нему свои белые, в желтых веснушках, почти безбровые лица в платках, и Дмитрий Петрович вместо каких-то теплых напутственных слов или хотя бы приободряющей улыбки проорал им тогда: «Чего стали, дуры?!» – и, сплюнув, ушел. Поезд неожиданно тронулся, лейтенантик вспрыгнул на подножку, заслонив собой тамбур, и Дмитрий Петрович затем сильно мучался душевно, переживая некрасиво обставленный отъезд. Эти угрызения совести, забегая вперед, стоит признать, спасли ему жизнь – поперек дальнейшего его героического безрассудства всегда стояла мысль, что нужно пережить войну, выиграть, найти своих и извиниться. Ранение, расколовшее его череп как спелый арбуз, при всей своей несовместимости с жизнью на жизнь Дмитрия Петровича влияния почти не имело: голова быстро срослась, не болела, мозги функционировали без видимых повреждений. Врачам хамил, но это и раньше за ним водилось. «Мозгов у тебя много, а умишки мало, вот он и съежился, спрятался там где-то в глубинке, что и с гранатой не выковырять», – говорила жена. Дмитрий Петрович ее поддерживал: «Петуху голову отрубят, а он без головы вообще бегает. И солдат, значит, побежит. – Хрипло хихикнув, после короткой паузы добавлял: – Оно когда в атаке, все мозги все равно в жопу уходят, так что главное, как голову рубанут, – не усраться». Среди его дальнейших боевых заслуг было и спасение разведчика при форсировании Днепра осенью 1943-го, когда тот с оторванной ногой, неизвестно как, вопреки всем законам бытия и медицины, поддерживаемый Дмитрием Петровичем как физически, так и морально, и познав силу святой молитвы вперемешку с богатством срамных частушек («А эту помнишь? Пока не спою, не смей подыхать, слышал меня?!»), преодолел три километра до переправы и, что вообще фантастика, утащил еще и рацию. Героя Дмитрию Петровичу не дали, потому что за словом в карман не лез и с таким же безрассудным бесстрашием отзывался о краснознаменных военачальниках, маршалах, даже о Верховном Главнокомандующем, а Ставку называл не иначе как «сучье вымя».

Когда белая древесина самсоновской виселицы еще не перестала пускать янтарные слезы сосновой смолы, Дмитрий Петрович устроил первую диверсию – подстрелил важного немецкого офицера. Фашисты ехали на мотоциклах по лесу; «по моему лесу», – с опасным медленным гневом подумал Дмитрий Петрович и прицельным огнем снял пятерых, один из которых оказался важным инспектором, находящимся в момент лесного визита не совсем при исполнении (оттого без надлежащего эскорта). Как потом выяснилось, охмеленный пряным восточным воздухом, штандартенфюрер, которого за некоторые черты его предприимчивой натуры все равно рано или поздно наказали бы свои же, решил наведаться в одно селение неподалеку с целью самоличного присвоения, в обход рейха с его нуждами, определенных материальных ценностей.

Реакция немецких властей была жесткой – за помощь партизанам обещали расстреливать целыми семьями, не щадя ни стариков, ни детей. В качестве показательной акции покарали семью живущего на краю леса безрукого деда. Всех загнали в курень, в котором до того обнаружили воробьев-комсомольцев, подперли бревнами двери, чтоб не выломали, и сожгли там заживо – в пепелище потом бабы находили крошечные косточки.

На площади перед Домом колхозника виселицу убрали, но те, кто, помянув дедову семью, облегченно перевели дух, сделали это преждевременно. На следующее утро пришла группа пыльных и побитых городских евреев в лапсердаках и шляпах и стала огораживать квадрат, закапывать столбы и тянуть колючую проволоку. Там немцы сделали концлагерь. Евреев так же организованно, колонной, куда-то увели, а на улице хватали всех без разбору, врывались в хаты и гнали в лагерь без суда и следствия, и там, на голой земле без крыши над головой, держали как заложников. Вольф вышел на ступени Дома колхозника и, обведя брезгливым торопливым взглядом сваленные у ворот (и у его ног) трупы, над которыми увлеченно вились большие черные мухи, а затем позеленевшие живые лица по ту сторону проволоки, сообщил:

– Йесли партизаны не сдадутся самьи, кажьдый пьятый из вас будет расстрельян. Йесли еще раз проявьят сьебья, расстрельяем всех.

Немцы расстреляли все же не каждого пятого, а меньше. Остальных выпустили, дав место пленным красноармейцам. Красноармейцы были все какие-то закопченные, подранные и первым делом тут же со знанием дела окопались – каждый ночевал в собственной норе. Потом и их увели куда-то, а площадь так и стояла, дырявая, в буграх, и обнесенная колючей проволокой – для устрашения. Иногда там, как в просторном загоне для скота, появлялись две-три личности, пойманные на воровстве или нарушении режима.

Дмитрий Петрович на время переместился на соседний кордон, подальше от родной Самсоновки, так как понимал, что своим лихим безрассудством способен погубить много невинных жизней. В той части леса проходила железнодорожная ветка, и при помощи своих мальчишек Дмитрий Петрович самыми нехитрыми способами умудрялся чинить диверсии и прочие пакости, сильно надоедая немцам. Но была у него мечта, по своему размаху сопоставимая со взятием Берлина, – убить Вольфа.

Старуха Носова жила в лесу всю жизнь. И всю жизнь она была старухой – даже двадцатилетняя, с волосами, выгоревшими на солнце до цвета степной седины, с глубоко посаженными глазами в серых тенях, тощая и длинная. Говорят, ее видели на хуторе у мельников: она несколько дней приходила туда на рассвете, в мокрой от росы юбке, босая, и висела на калитке, падала на землю, а сын мельника стоял, приосанившись, в новых сапогах, жмурился от солнца и поплевывал. Дома старуху Носову здорово побили и выгнали, и она ушла в лес и всю жизнь там жила, а родившегося мальчика спустя какое-то время забрали родственники, и мальчик потом жил в Самсоновке, ходил там в школу, но с матерью виделся регулярно – перебегал через тот чугунный недовзорванный теперь мосток над плотиной и через заливные луга, а затем через лиственный лес, казавшийся огромным замком, весь в шорохах и бликах, забегал к ней в избушку. Именно мама, старуха Носова, научила его рисовать. Когда он женился и родились дочки, они все вместе иногда (но уже намного реже) ходили проведывать бабушку. А с начала войны так ни разу и не были у нее и не знали даже, жива ли она.

– Ступайте домой, – сказали тогда ночью партизаны из отряда Мисливца, – да слушайте, слушайте все, что люди говорят! А к вам придут…

Не помня себя от страха и отчаяния, кинулась мать Красной Шапочки Вольфу под ноги: возьмите в дом полы мыть, воду носить, в хлев, на самую грязную работу, только не морите голодом! Вольф ухмыльнулся, отправил на кирпичный завод. Горячие кирпичи жгли руки, в сумраке было нечем дышать, но давали хлеб. Маняша крутилась там же – от нее, слепой, толку мало было, но не гнали.

Зима 1941–1942 года была холодной и страшной, но отряд Мисливца выстоял в лесу, не сдался, наоборот, стали приходить новые люди, обученные и обстрелянные, новое оружие, даже рация появилась – связь с Большой землей. Про рацию знали только Мисливец и еще два-три человека, а кто именно – никто и предположить не мог. В этом и заключалась вся интрига. Пропал, а потом был найден в лесу замученным, с руками, связанными колючей проволокой, голый, на морозе, заступник Мисливца, верный человек, правая рука. Неизвестно, сказал бы, если б знал. Да не знал он ничего про рацию. А выкрали его свои же – тут сомнений не оставалось. Иначе – кто?

Дела партизанский отряд вел не очень большие, в основном страдали прислужники фашистов и бывшие куркули из окрестных сел. Да и просто селян грабили, ведь самим нужно было выживать. Пытались нападать на фашистские эшелоны, а те все отстреливались, взять ничего особо не получалось. Рельсы взрывали, фашисты стрелять начинали, наши все – в лес убегать.

К весне Вольфу поступило предписание: вычистить всех партизан хотя бы до Ковпаковского кордона. Казнить местных селян в качестве заложников смысла не видели: ту зиму многие не пережили, а те, что остались, вели себя тихо, прислуживали как могли и сами от партизан страдали.

Каждый раз, когда немцы готовились идти в лес, чтобы перебить там партизан, они снимали своих людей из окрестных округов, шли по заливным лугам целой армией, с собаками, затекая в лес со всех сторон, – шансов, казалось, у партизан не оставалось, – а находили только землянки с еще не остывшими углями, звериные их норы и лежбища с покореженными жестянками, обсмоленными тряпками и прочим мусором. Словно предупредил их кто-то. Прочесывали даже болота, но партизаны словно под землей прятались, отсиживались с неделю на каком-то островке, питаясь полусгнившей кониной, и потом снова шли пакостить.

В ту же весну было осуществлено непревзойденное в своей дерзости нападение на офицеров, возвращавшихся поздно ночью с совещания в местечке неподалеку. Они перемещались по полевой дороге на двух автобусах; в один Мисливец попал из фаустпатрона, второй забросали гранатами. Двух офицеров взяли в плен, остальные бросились врассыпную в лес. Немыслимый случай. И тогда же взорвали пути перед эшелоном с фронта. Словно знал кто-то.

«Словно знал», – думал Вольф.

То же самое думал и Мисливец, сидя у себя в сырой землянке. Костры жечь нельзя было – враг был совсем рядом. «Мало нас. Плохо». И одна за одной вспоминались неудачи: отряд атамана Березовского вышел из окружения и хотел слиться с ними, были проведены все переговоры – и обоз попал в засаду! Кто мог знать? Всех перебили. Потеряна связь с подпольщиками. Раньше встречались на лугу, у дерева. С сахарного завода подпольщики таскали мешки, их потом обменивали у селян на туши. Теперь не приходит никто, неизвестно, что с ними. Единственное, что радовало, – рация работала. Получали радиограммы, правдивые сводки с фронта – немцы ж распространяли лживую информацию, что Москва давно пала… Координировали действия с Большой землей. Ждали самолет с оружием и медикаментами.

В ту апрельскую пасхальную ночь в комнате у Вольфа свет не выключали. Офицеры сидели над картами, пили шнапс, время от времени хриплым фальцетом с задоринкой пел патефон; они выходили на двор оправиться прямо под домом; устало, с брезгливой отрешенностью Вольф водил карандашом по каким-то бумагам, которыми был завален стол, говорил что-то. Утром вызвали старосту Омельку-кучера. Мать Красной Шапочки все видела через окно: стоял, услужливо подавшись вперед, улыбался, кивал, руки по швам, но швы эти нервно теребил. Вольф смотрел на него внимательно и что-то рассказывал, периодически обращаясь к карте, висевшей на стене.

«Снова облава будет!» – прошептала одними губами и, собираясь на работу, путаясь в одежде, собрала наспех дочке корзинку, как несколько раз до этого.

«Бабушку проведать надо, беги к ней, да поторапливайся! Оставишь корзинку и сразу назад!»

Вольф выглянул в окно, как раз когда Красная Шапочка закрывала за собой калитку – веревка, служившая вместо сорванного в пьяной потасовке крючка, не хотела цепляться за деревяшку из забора, и девочка торопливо ощупывала ее, пытаясь понять, что случилось. Чуть позже Вольф вышел покурить на лужайку перед домом: скатываясь вниз по серому, не опушившемуся еще пасхальной зеленью ивняку, скакал, словно огонек, красный платок. Этот платок давно раздражал его, но никогда прежде не думалось о нем, как о красном, в том вражеском, красном его смысле, а тут вдруг полыхнуло. Пару раз Вольф лично опускал дуло снайперской винтовки, лихо вскинутой кем-то из подвыпивших офицеров, когда девчонка – один платок на ножках – точно как сейчас шла, ощупывая путь, по тропинке внизу. Пару раз… пару раз именно тогда, когда потом возвращались они из леса злые и без улова. Целая армия приходила ни с чем. Неожиданная догадка блеснула перед Вольфом, как рыба, плещущаяся на поверхности озера. И на эту охоту он отправился сам.

Девчонка дошла до разрушенного здания электростанции, смахнула ледяную морось с покореженных чугунных перил, замерла на мгновение, словно собираясь с силами, и Вольф уже стоял там, на мостике, неслышный и неощутимый в водяном грохоте, испытывая соблазн пнуть ее ногой, наотмашь, чтобы свалилась в ледяные пенистые водовороты вместе с платком и корзинкой. Но, когда девчонкины руки зашарили по металлической решетке мостика, едва не коснувшись его сапога, отпрянул и, легко перебежав на противоположный берег, затаился в кустах. Дальше путь шел через луг, нужно было узнать, по какой именно тропинке она пойдет, и потом передвигаться на корточках в сухостое: непонятно было, насколько плохо ее зрение, а на лугу спрятаться труднее.

Когда ясно стало, какой дорогой девчонка войдет в лес, Вольф, отдалившись метров на триста, пошел за девочкой, ведя ее, словно на корде. Он не чувствовал одышки и подагры, словно и не было этих лет, крался тихо-тихо, точно так, как крался тогда, летом 1914-го, раздразненный запахом первой крови, в высокой траве и камышах, на этой же самой земле. Иногда чуть опережая ее, иногда пропуская вперед, но ни на секунду не теряя из виду, срастаясь с ней, словно чувствуя ее дыхание, ее легкую хромоту (сапоги были большими, взрослыми, тяжелыми), даже ее страх.

Войдя в лес, следовал через хороводы зелени не спеша и в то же время быстро, большими легкими шагами, со снятым с предохранителя «вальтером», которым отодвигал лезущие в лицо ветки и кусты. Девчонка сначала брела по тропинке, которой пользовались грибники, но затем, покрутившись на полянке, уверенно пошла в чащу. Неужели прямо в партизанское логово? Вольф представил, как сам приходит к ним, один, просто в гости. Сам Вольф. Ему стало так смешно, что рука в кожаной перчатке, с «вальтером», невольно дернулась к губам, – чтобы не засмеяться, прижал к ним тыльную сторону запястья. Усмехнулся и почесал нос. Вариантов было два: кончить девчонку тут же и начать операцию не завтра на рассвете, а немедленно, свистать всех по тревоге в лес и вытравить партизан оттуда, выкурить, как зверей. Или проследить за ней максимально далеко, но как тут не напороться на партизанских сторожевых… Или, может, сперва поговорить с ней?

Увидев впереди поляну, Вольф сел там на самый высокий пень, вывернул наизнанку свой китель с черными ромбами на воротничке. Едва выйдя из кустов, девочка тут же заметила его – темное пятно среди поваленных деревьев, сгорбленный силуэт на поляне, залитой ровным серовато-молочным светом пасмурного утра.

– Кто тут? – Голос звучал испуганно, было ясно, что обычно встречали ее в этом лесу не так и не тут.

– А ты кто?

– Я Маняша из Самсоновки.

– А куда ты идешь?

– Я к бабушке иду, мама просила корзинку с хлебушком и луком отнести.

– А что за бабушка?

Он говорил тихо, с хрипотцой и совершенно без акцента.

– В лесной избушке живет, на старом хуторе, старуха Носова, знаете?

– Чего ж не знать, знаю!

– Это моя бабушка. Она хорошая, только болеет часто. И совсем одна. Но у нее ружье есть – кто не знает и дверь откроет, так ружье и выстрелит! А нужно постучать три раза, потом еще два и стишок рассказать, а после за веревочку дернуть – дверь и откроется, а ружье стрелять не будет.

– Стишок? Какой стишок?

– Ходыть сон коло викон, а дримота коло плота.

– А что мама просила тебя ей сказать?

Маняша вдруг сжалась, прижала к груди корзинку. В этом «просила» и «сказать» померещилась склизкая тень чего-то знакомого и страшного.

– А вы кто?

– Я тут живу.

– В лесу живете?

– Да.

Маняша хотела спросить еще что-то, но передумала, стала щуриться, оглядываясь по сторонам.

– До свидания!

– Ступай…

И, подхватив корзинку повыше, пошла быстрым шагом, почти бегом.

Мир в лесу отличается от остального мира: тут, среди запахов сладковатой лиственной прели, тишины над головой, казалось, не может быть опасностей, как за стенами неприступного замка. Маняша, сколько жила, никогда не видела в лесу немцев. Ей казалось, что по каким-то причинам немцев в лесу не бывает. И мама никогда не говорила ничего про немцев в лесу или что там могут быть нехорошие люди. Наоборот же, именно от них в лес всегда и бежали.

Дом старухи Носовой Вольф знал прекрасно. Это была просто неприятная старуха, Die Waldhexe, как он называл ее про себя. Она выдала нескольких партизан – опоила их чем-то и уложила спать. За это ее не трогали. Страшная была, как смерть. Вольфу казалось, что ее сами партизаны кончат, а тут – совсем все неожиданно обернулось.

До ее дома оставалось еще минут сорок быстрой ходьбы. Вольф обогнул поляну и отдалился так, чтоб девчонка не услышала его, затем легким бегом, отбрасывая ветви «вальтером», пустился сквозь чащу к знакомой опушке с неприятным домиком. Прибежав на место, огляделся, посидел в кустах какое-то время. Обошел кругом. Никого. Еще раз огляделся и, как был, в вывернутом наизнанку кителе, постучал в дверь – три раза, потом еще два и хрипловатым детским голосом сказал: «Ходыть сон коло викон, а дримота…»

– Заходь! – донеслось из домика.

Вольф еще раз оглянулся и дернул дверь на себя, резко отпрыгнув в сторону. Раздался выстрел и задымило. Двумя большими прыжками он подскочил к кровати, на которой лежала действительно больная, с рассыпавшимися по подушке седыми горгоньими волосами старуха Носова, без всякого удивления глядевшая на него из глубоких серых глазниц, как сквозь маску, прямо из черепа, обтянутого светлой сморщенной кожей, похожей на прохудившийся чулок. Прыгнув на нее сверху, Вольф мгновенно переломал хрупкие крошащиеся косточки на дряблой шее, стянул ее с кровати – тщедушное тельце под серой льняной сорочкой было как тряпка, только голова, словно из сырой глины, положенной в мешочек, глухо стукнулась о земляной пол.

Спрятав старуху в шкаф, Вольф наклонился за выпавшим оттуда бельем и замер вдруг с серой, но совершенно новой льняной сорочкой в руках. Покосился по углам в поисках зеркала. Конечно, у старухи его не было. Сорочка была великолепной – именно такой, домотканой, из плотного мягкого льна в бугорках, с серым незатейливым кружевным обрамлением, точно как у русоволосых полек, застигнутых в домах ранним утром в первые дни наступления. Там же, в стопке выпавшего белья, лежал и почти новый льняной чепчик. Тут, на Украине, Вольф знал это точно, чепчиков не носили, и воспоминание, словно приправленное душицей узнавания, разгладило морщины на лбу, расслабило руки в лайковых перчатках. Вольф прошелся по комнатке, пнул сапогом сундук возле печки, заглянул под лавки, застеленные ковриками, сунулся на чердак, но лестница опасно затрещала. Потом улыбнулся, торопливо стянул перчатки, сапоги, ремень и китель, подкатал брюки и влез в похоронную бабкину сорочку, накинул на плечи ее пуховый платок, пахнувший немытой шерстью, на голову надел чепчик. Прошелся вдоль окон и залез под одеяло, хранящее еще теплый сырой старухин отпечаток. Этого от него не ожидал бы никто. Но недаром ведь он был штандартенфюрером Вольфом и прошел невредимым две войны.

Очень скоро в дверь постучали – конечно же, напрочь не так, как стучал он: медленно, нерешительно, – и Маняшин свежий голосок запел: «Ходыть сон коло викон, а дримота коло плоту…» и потом произнес: «Я пришла, бабушка».

«Дерни за веревочку, дверь и откроется», – тихо сказал Вольф почти без акцента.

Дверь открылась, стукнула, потом со скрипом закрылась, щелкнула скоба. Маняша вошла, озираясь по сторонам, обеспокоенно принюхиваясь, – старое ружье ведь выкашливало целое облако едкого дыма.

– Бабушка… чем это пахнет?

– Косточки совсем болят… печку топила.

Маняша поставила корзинку на стол, нерешительно подошла к кровати, кося своими невидящими глазами, как всегда, куда-то в сторону.

«А ведь она и не совсем уже ребенок», – мелькнуло в голове у Вольфа. Платье, в котором девочка ходила, наверное, лет с пяти, подпоясанное материнским ремнем, было совсем коротким, грубые коричневые чулки в дырах сползали с упругих, гладких бедер. Руки с тонкими запястьями теребили потрепанный подол.

«Интересно, что у нее там сверху», – подумал Вольф по-русски, мельком припомнив эпизод в одном из галицких сел.

– А сядь, сядь сюда поближе, что-то я совсем слепа стала, дай рассмотреть тебя.

Красная Шапочка нехотя присела на край постели, принюхиваясь, нервно потерла коленками. Вольф высвободил из-под одеяла одну руку и положил ей на плечо.

– Бабушка, ну почему же у тебя такой голос?

– Болею я…

Напряженно ерзнув под его рукой, Красная Шапочка снова нюхала воздух.

– Мама говорит, война скоро закончится, у нас там война… а в лесу войны нет. Если бы все могли уйти в лес – не было б войны!

– Это правда…

– Бабушка, почему же тут так странно пахнет? И не тепло…

– Болею я. Печку протоплю – тепло, а дышать нечем. Дышать мне трудно. Открою дверь – так холодно.

– Бабушка, что с твоим голосом? У тебя никогда не было такого голоса!

Рука с плеча переместилась ей на грудь, остановилась там, поглаживая.

«Лет двенадцать, – подумал Вольф. – И такая дура…»

– Немцы мою куколку сожгли, – сказала она, чуть расслабившись. («Неужели и бабка гладила ее так?») – Мне папа из дерева сделал, ручки-ножки двигались, мама платье ей сшила. А они сожгли. И папы нет… Хорошо, что ты в лесу живешь. Жаль, мама не может сюда прийти жить. Тут хорошо. Если бы мы тут жили…

– Не плакай… – хрипло сказал Вольф, аккуратно снимая с ее плеч мальчиковую курточку в заплатках.

– Бабушка… ты какая-то другая сегодня, мне страшно, я в лесу человека непонятного встретила… – Красная Шапочка протянула руки к невнятному серо-голубоватому пятну перед собой. Угадывались очертания чепчика, рта, глаз – размытые пятна. Коснулась лица – кажется, носа.

Вольф взял ее за руку, чуть сжал. Маняша неожиданно прильнула к нему, выскользнула из сапог и с ногами взобралась на кровать, примостилась рядом.

– Ты так странно пахнешь, бабушка… – Рука вернулась ей на грудь, пальцы уже раздвинули ткань между пуговицами, сорочки под платьем не было – гладкая теплая кожа, черный шнурок с крестиком, и сердечко бьется быстро-быстро. Длинные белые пальчики («Как macaroni!» – подумал Вольф) легли на его ладонь, стали ощупывать, поклевывая.

– Бабушка, а почему у тебя такие большие руки?

– Распухли, болею я, – продышал Вольф ей на ухо.

Маняша ерзнула еще разочек, заскользила пальчиками по его лицу – по бровям, по носу, по подбородку и, вскрикнув, отпрянула:

– Почему у тебя лицо колется, как у дядьки? Бабушка!!!

– Потому что у меня есть вот что… – Он схватил ее ручку и стал толкать вниз, под одеяло.

Маняша запищала, все равно ничего не поняла, засучила ногами, так что платьице задралось до шерстяных панталон, а Вольфа захлестнула вдруг дурная приторная волна, в глазах потемнело, – неужели все?! – и одновременно с возвращающимся сознанием в нем поднялась трезвая, холодная, как утро, ненависть.

Вскочив на ноги, он попытался разорвать нелепый балахон на себе, но ткань оказалась неожиданно крепкой, тогда, скинув пахнущую старухой и ее шкафом сорочку на пол, Вольф схватил девчонку за локоть, выдернул из кровати, поставил перед собой и одним ударом, как бил в далекой юности по тряпичному манекену в зале на Вассерфур (ох, неужели это где-то есть до сих пор – Бавария, цветы, кнедлики, воскресная месса, Гизела и Паулин?..), свалил обратно на кровать, а серое белье, хранящее теперь с сыроватым бабкиным теплом и его собственное (какая мерзость!), расцветало алым, почти красивым пятном. Он так ее ударил, что девчонка сперва отлетела к стене, взмыла в воздух, ударилась темечком и потом упала. Спрятав тело в шкаф к бабке, неторопливо осмотрелся, расправил китель, надел ремень и фуражку.

Мисливец заходил к старухе Носовой через чердак – некогда было с этой считалкой у двери возиться. Один раз старуха его чуть не убила (а он потом чуть не убил саму старуху), с тех пор и договорились – через крышу.

Дмитрий Петрович в кустах прятал палку, длинный шест из молодой сосенки с рейками, по которому взбирался, как по лестнице, бесшумно пролезал в слуховое окно на чердаке и там, желая напугать старуху, нарочно с грохотом выбивал ногой крышку от чердачного лаза и прыгал вниз с джигитским «хыыыыа!». Старуха Носова шипела: «Умри, паскуда!», а Мисливец игриво ей подмигивал и говорил с деланым удивлением: «Ты гляди… жива еще!»

Радиопередатчиков было на самом деле два. Фальшивый, к которому одновременно с Мисливцем шел передавать радиограмму ничего не знающий человек, и этот, у старухи, – правильный. Когда за первым устанавливалась слежка, Дмитрий Петрович говорил, что «упадет на хвост» своему человеку и проверит, кто там за кем «наглядает». И уходил. Никто не следил за ним: в отряде напряженная обстановка царила, все подозревали друг друга, любого отлучившегося в этот период тут же обвинили бы в измене. Мисливец давал пару кругов по их территории, слушал, смотрел и потом осторожно, окольными путями добирался до старухи. Сейчас, когда дела стали более серьезными, тыл работал в полную мощь и сообщений становилось больше, радовать старуху своими посещениями приходилось чаще. Она действительно захворала – уж свой век прожила к тому же… Нужно было что-то придумывать с ней, менять тактику. Так и в этот раз – зашел к ней, чтобы получить шифровку с Большой земли и заодно проведать, не померла ли.

Мисливец повозился немного на чердаке, где в сене была спрятана рация, но решил сперва все же проверить обстановку внизу.

Вольф стоял перед ним собственной персоной, с ненавистными ромбами на воротничке, в мерзко оттопыренных галифе темно-оливкового цвета, подпоясанный ремнем с кортиком, ухмыляющийся, выставив вперед свой «вальтер», снятый с предохранителя.

Любой другой человек, не имеющий в отличие от Мисливца травмы головы, вывалившись из чердачного лаза и грузно приземлившись тремя метрами ниже, хоть на миг, но замер бы, застыл бы, не отдышавшись от одного испуга (от прыжка), припечатанный еще одним, катастрофическим, отупляющим – Вольфом и «вальтером». Но Мисливец в ту же секунду вскочил на ноги и сделал то, что было для него вполне предсказуемо: с воплем «Ах ты ж сучара!» бросился на Вольфа, в два счета выбил «вальтер» из его рук, заехал кулаком в челюсть, коленом в живот и еще раз коленом, согнувшемуся, по лбу.

Потом, матерясь на чем свет стоит, связал его же ремнем и вытолкал к двери. Только там заметил, что кровать залита кровью. А на полу – корзинка.

– Ах ты ж опарыш гнойный, ах ты ж падла такая, где девчонка? – И, не дожидаясь ответа, рванул на себя дверь шкафчика.

Девочка в съехавшем на шею платке, с разбитым носом и заплывшим глазом выпала ему в руки. За ней, как набитый тряпками манекен, вывалилась старуха. Ее серые космы напитались внучкиной кровью и еще больше походили на змей.

Девочка дышала.

– Ты один, сука? Ты один, тебя я спрашиваю?

– Один, – ответил, отплевываясь, Вольф и хрипло засмеялся.

– Один? Твою мать растак сто сорок черносотенных в горло! Ты один?

– Один! – смеялся Вольф.

– Во дела… – Мисливец обошел все окна, посидел тихо у двери, выбросил на двор надколотую макитру. Снова посидел. – Во дела… Ну, Христос воскресе воистину, твою мать!

Даже Вольф поморщился.

Через несколько часов Мисливец вернулся с людьми и обозом.

Вольфа со связанными руками пинками и затрещинами погнали в лес, а Маняшу положили в телегу. Ехать нужно было за сахаром аж к Золотоноше. Ехали, как всегда, ночью. Там думали Маняшу и оставить до поры до времени.

На рассвете девочка пришла в себя, застонала, попросила воды.

Лес выходил на песчаный берег Днепра. Утром над рекой стоял туман, так что противоположного берега не было видно – только персиково-рыжее солнце в белесом небе. Люди, что правили обозом, помогли Маняше встать, отвели к воде умыться. Маняша замерла там, глядя на солнце.

– Я как будто на облако попала!

– Типун тебе на язык! – прикрикнул хромой солдат, приведший под уздцы коня, и прямо в сапогах зашел в воду.

Конь наклонился и начал пить.

Глава VI

С первой же оттепелью мы выползли на улицу. Муж очень быстро везде приспосабливается. В этот раз он приспособился к инвалидной коляске – научился переезжать пороги, ездить на ней в уборную (для колясочников на этаже была отдельная уборная, устроенная в какой-то огромной, как зал, процедурной, с кушеткой для принятия клизм под одной стеной и унитазом, как трон, стоящим без всякого дополнительного заграждения по середине противоположной стены). Муж с гордостью демонстрировал мне эту уборную (написал – «щас будет экскурсия!», счастливый, что даже тут может меня чем-то удивить). Окна были замазаны той же бело-серой краской, что и стекло на дверях в реанимацию. Унитаз, в своем великолепном одиночестве показался белым изваянием, похожий на рыцарский шлем с поднятым забралом. Я очень впечатлилась.

Муж потихоньку обживался. Полюбил курсировать в коляске по коридору, на пост к медсестрам, с заговорщицким видом брать у них ключ от уборной, а потом, с тихим скрипом возвращаясь одиноким печальным рыцарем, под синими и желтыми полосами света советских газовых ламп в коридоре, этот ключ им возвращать, не исключаю, что со вздохом. Вечерами выкатывался в холл с продавленными диванами и фикусом, где смотрел телевизор. В палате у него имелось два телевизора – один обычный, на тумбочке, а второй – в телефоне. Очень просил купить ему новую игрушку. Свекровь боялась, что мальчик простудится в холле и спрашивала, почему он не смотрит телевизор у себя в палате. «Там скучно», – отвечал муж. Как заправский колясочник, ловко заруливал в грузовой лифт и ездил в гости к двоюродному брату участника автофорума, чьи отчеты о путешествиях читал в Интернете. Двоюродный брат лежал после осложненного аппендицита, и они два раза играли в карты, пока на мужа не наорали за несанкционированное перемещение между отделениями и за пользование грузовым лифтом в частности.

Благодаря новому телефону осуществлял активное виртуальное общение. На «Одноклассниках» разместил свое фото из реанимации, с перебинтованной, как у мумии, головой, и потом, очень довольный, два дня отвечал на комментарии.

Готовясь к первой прогулке, муж накрыл колени теплым одеяльцем в клетку (по-моему, свекровь долго его искала и нашла именно то – в кино каждый уважающий себя интеллигентный колясочник появляется обязательно прикрытый таким вот клетчатым пледом, и обязательно с бахромой). Ноги были в толстых махровых носках желтого цвета (никогда раньше такие не носил, равно как и спортивных костюмов), но больше всего меня убило то, что вместо кроссовок он обул все те же больничные темно-синие шлепанцы с логотипом «Адидас». Точно подсмотрел где-то.

– Это что такое? – ругалась я. – Быстро надевай кроссовки!

Он пытался возразить, понял, что его мечте выехать в коляске на улицу при полном параде не осуществиться.

Для тренировочного полета мы выбрали одновременно укромное и в то же время легко доступное из приемного покоя место, где стояли баки с мусором.

Первый пробный вылет был осуществлен в коридоре – вдоль всей стены была прибита деревянная планка, что-то вроде перил. Тогда дело обернулось не самым удачным образом, но проходивший мимо нас заведующий отделением послал мне приободривающий кивок, выглядящий как «ого!».

Чтобы отсечь все соблазны и пути к отступлению, я решила перейти к более решительным действиям и опробовать уличный полигон.

Ходить он пока не научился – что-то было сильно не так с ногами, с тазобедренным суставом, но, скажу честно, все, что находилось у мужа ниже уровня грудной клетки, меня тогда мало волновало. Хотя эта проблема с тазом чуть не стоила ему жизни. Но это было чуть позже. А тогда, с первой оттепелью – он смог говорить. После небольшой операции под местным наркозом горло зажило само.

Мы продолжали выкатываться на улицу и, когда погода позволяла, долго сидели на лавке, подальше от пандуса и приемного покоя, подставляли лица солнцу, как коты, и говорили, лениво прожевывая буквы, будто с полными ртами.

– А я тоже сказку придумал, – как-то сказал муж.

Я удивилась. У нас в семье обязанности хоть и не регламентировались, но были четко поделены. Областью всевозможного бытового выдумывания у нас заведовала я – отвечала за поиски причин для экстренных отгулов, за содержание элегантных оправдательных служебных записок (муж работал в отделе, на который всегда сыпались все горшки – и от клиентов, и от своих, и отличался патологической, дубоватой такой честностью, поэтому на руководящей должности ему приходилось иногда нелегко), за построение легенды о судьбе подаренных нам свекровью подарков и консервации, словом, за все, кроме тостов и поздравлений с пожеланиями (никогда не умела говорить пустые приятные слова совершенно чужим людям).

– Ну? – сказала я, не открывая глаз.

– Короче так, – сказал муж, и я поняла, что он неожиданно смущен. – Там заяц – это такая девушка, такая темноволосая, кудрявая и с вот такими глазами.

– С какими?

– Ну, с такими, как у лисы…

– Какие глаза у лисы?

– Ну, вот такие, – он нарисовал себе очки, – это неважно. Важно, что она очень красивая, вернее, они все очень красивые.

– Кто? Зайцы?

– Да нет, не сбивай меня, их там три – заяц, лиса и медведь. И они все девушки.

– Заметь, это я придумала. Пока вижу лишь наглый плагиат.

– Нет, они другие совсем! Я только начал. Лиса – она такая маленькая, ладненькая, с небольшой аккуратной грудью… личико такое – ротик, носик, как кнопочки. Сама она такая дерзкая, с рыжими волосами, не длинными, намазанными чем-то так, что как бы стоят торчком, вот так, понимаешь?

Я кивнула.

– И у зайца тоже грудь небольшая, но она сама по себе как бы более утонченная.

– Откуда ты знаешь, какая у них грудь?

– Потому что они все голые!

– Голые девушки, не зайцы?

– Конечно!

– А по каким признакам ты определяешь, кто из них заяц, а кто нет?

– Потому что они все в масках. Как карнавальные, знаешь, такие, на глазах, – он показал на лице, – а сверху у них уши. Самая красивая у зайца – у нее ушки такие на маске, как корона. И прически тоже у них – такие, с ленточками, пышные.

– И нет одежды.

– В летящих длинных юбках, – с вызовом ответил муж.

– А медведь?

– А у нее вот такие сиськи! А в остальном тоже все как у остальных.

– Тоже в юбке?

– Да.

– То есть ты разделение по груди как бы проводишь? У зайца маленькая, у медведя ого-го…

– Знаешь, о чем я подумал… – он на миг засомневался, оценю ли я пафос, но все же продолжил, – когда вернулся с того света? Вот родина там… религия… предназначение человека на земле… да фигня это все. Я о сиськах подумал… о твоих.

– Короче, я с журналами не ошиблась?

– Ты не оценила. Твои же сиськи были первыми… это потом уже на меня, наверное, лекарства так действовали… я как будто дрейфовал… спокойствие такое было… знаешь… одна мысль в пять минут.

– И та о сиськах…

– Ну… мне хотелось о чем-то приятном думать. И твой голос в наушниках… там же тоже про сиськи было?

– Там было про войну… про сецессию и Одессу с колобком, дорогой.

– Да, но сиськи же как бы в контексте читались… весьма отчетливо, пусть ты не говорила о них прямо.

Когда перевели стрелки на часах и я стала приезжать в больницу засветло (что придавало происходящему оптимистический дух прохождения в следующий уровень игры), ко мне подошел врач и сказал:

– В принципе, вы можете забирать его.

Жизнь между домом, работой и больницей только было наладилась для меня. Я вошла в ритм. Пандус для курения, котельная у стоянки, снежные вечера с рыжими и фиолетовыми окнами – все это как бы разродилось, стало плодоносить хорошими новостями. У мужа был прогресс, определенные двигательные функции восстанавливались, но до окончательного выздоровления было еще далеко.

«Возможно, таким, как прежде, он не будет никогда», – объясняли врачи.

Да и я сама тоже много чего прочитала. Мне следовало опасаться приступов немотивированной агрессии, приступов меланхолии и даже тяги к суициду с его стороны.

«Какая же ты эгоистка… – качала головой свекровь, – ты даже жалеть не умеешь».

А я молчала и стояла в углу палаты, с подлинным восхищением глядя, как мать на протяжении двадцати минут, не меньше, говорит сыну ласковые слова. Эти слова, они рождались в ней как волны, ветром сдувались с ее губ, ей не нужно было их выдумывать – этот бесконечный поток уменьшительно-ласкательных эпитетов, и немного слез, и заверений, и деликатных воззваний к его легкомыслию, это все как-то рождалось в ней само, это был ее язык, ее чувства, и я точно знала, что никогда, ни при каких обстоятельствах не смогу произвести что-то подобное.

Как танцовщик, отплясавший каскад труднейших па, как актер, закончивший монолог Гамлета – свекровь на вдохе, отводя затуманившийся взгляд, отступила в сторону и дала дорогу мне. Я неловко вынула руки из карманов, посмотрела на мужа и сказала: «Ну что, собирайся».

Свекровь шумно вздохнула. А муж, конечно, собираться не мог, потому что плохо ходил. Он быстро приспособился к своей беспомощной роли и водил маму за нос (возможно, тем самым подсознательно радуя ее) – просил, чтобы она кормила его из ложки и разрешал, чтобы промакивала губы.

Со мной такой номер не проходил.

– Сядь, заправься, вытри руки влажной салфеткой, и ешь.

– Я не могу все сразу… – ныл он.

– А драться ты мог, а женщину защитить ты, значит, мог? А кто вообще она тебе, а? – говорила я, чувствуя, что завожусь и еду куда-то не туда, но остановиться уже не могла. – Чтобы я не слышала от тебя слова «не могу!», рыцарь ты хренов!

– Как ты разговариваешь с ним! – восклицала свекровь, когда слушала наши телефонные разговоры (но она не слышала еще эти – обеденные!). – Он же болен!

– Он – не болен, – отвечала я.

Свекровь знала меня не один год, конечно, потому молчала, трагически вздыхая, бессильно теребя застежки у себя на груди. У нее там была винтильная пуговица. Иногда она начинала винтить пуговицу и тем самым открывала слезный кран – когда хватало терпения, можно было довинтить до настоящей истерики.

– Ты не любишь его! Ты позарилась на квартиру! – как-то сказала то, что все свекрови и тещи по уставу обязаны говорить своим приемным детям.

– Но мы же живем в квартире моих родителей, зачем мне еще одна», – спокойно сказала я и как-то неправильно вернулась к своим делам, потому что вслед донеслось: «Аферистка! Это ты все подстроила! Почему ты не пострадала – а ему череп проломили? А на тебе ни царапинки! И ты так спокойна?

– Вызывайте милицию, – ответила я, продолжая заниматься своими делами (искать в Интернете фильм, чье название мой муж не знал, где про подземные заводы Третьего рейха, везде требовалась глупая авторизация или нужно было качать через Торренты, которыми я пользоваться не умею).

– Ах ты ж дрянь! – отпустив винтильную пуговицу, она схватила пульт от телевизора и швырнула в мою сторону. Пульт ударился о стену и развалился, рассыпаясь батарейками и прочими запчастями. «Ах ты ж сучка! Да как ты смеешь со мной так разговаривать, сопля ты зеленая!»

– Мээээээээ… ыыыыы… – заунывно донеслось из коридора. Завернутый в одеяло и сонный, на пороге в гостиную стоял сын. – Пациму бабуска клицит на маму?

– Даже отвести ребенка к логопеду не может, – немного съехала с темы свекровь. Я встала из-за компьютера, подняла пульт, батарейки и крышку, стала все собирать.

– Иди спать, пожалуйста, – сказала сыну, – все хорошо.

– Конечно, расскажи ребенку, какая бабушка нехорошая.

– Бабуска нехолосая, патамуста клицит на маму! – уверенно ответил сын.

– Ты еще скажи ему, что папа из-за бабушкиных криков ушел!

– Успокойтесь, пожалуйста, не надо, – железным голосом сказала я.

– Папа – не усьол, он – в байнице! – с вызовом сказал сын.

– Патамуста мама его туда отплявиля, – буркнула я под нос.

Свекровь вскипела, но рука, поднесенная к винтильной пуговице, остановилась на полпути. Лишние несовершеннолетние зрители тут были ни к чему.

– Ты не способна на сочувствие. Вообще на чувства. Что ты за истукан такой… – примирительно бухтела свекровь, когда мы вместе пошли на кухню пить чай.

И иногда, редко, но мне вдруг становилось очень жалко себя, и под ее взглядом, всасываясь в него, как в пространство между двумя гладильными валиками, я теряла контроль над собой и начинала плакать перед ней – плакать и выглаживаться в блин. А она смотрела на меня с одобрительным ожиданием, как опытный стрелок подпускает поближе противника, и собиралась словами и сочувствиями, которых было у нее в изобилии, которыми ее грудь полнилась, как коровье вымя молоком.

Ей нравилось, когда болеют, когда страдают.

– Он не болен. Ему нечего делать в больнице, – говорила я.

– А как же уколы, процедуры… часть, конечно, я сама смогу, – она в предвкушении поправляла воротник на кофточке.

Ей нравилось звонить по телефону и с готовностью отвечать: «Ужасно! Ужасно! Ты не представляешь себе как ужасно!..» – ее глаза горели, мимика работала, а пальцы, уверенно нащупав винтильную пуговицу, всячески трепали и гладили ее.

– Я надеюсь, – сказала свекровь, чтобы я поняла, что спорить бесполезно, – ты не окажешься против, если я поживу у вас еще немного.

Я пожала плечами, и это разозлило ее.

С одной стороны, она приносила жертву – все-таки немолодой человек (как она называла себя) с какими-то своими делами, своей жизнью (выход на пенсию год назад очень подкосил ее морально), к тому же продала дачу (то, чем меня теперь будут попрекать по гроб жизни), переехала в чужой район (ее снобская Чоколовка, куда на метро не доедешь, казалась несопоставимо роскошнее нашей плебейской левобережной Дарницы), в чужую квартиру (намек на то, что тут мои порядки), где ей не всегда рады (пауза, чтобы перебили и сказали, что рады, но я не перебивала), но с другой стороны, и об этом она молчала – самым страшным ужасом было бы ей сейчас вернуться в свое вдовое гнездо с потолками 3,20 в сталинском доме, северная сторона и вечная тень, где уборная сообщается окном с кухней и до сих пор пахнет сигаретами, хотя никто там не курил уже лет семь, с тряпочками вместо мочалок для мытья посуды, с сервантом с сервизом, который хотела отдать нам, но мы не взяли, и с черно-белыми фотографиями в рамках, и с одной цветной, на которой я с ее внуком на ступеньках роддома, с алоэ и геранью на широких подоконниках, с часами в виде избушки на курьих ножках, с высокими и какими-то голыми окнами, за которыми растет огромный каштан и сквозь которые доносятся умиротворяющие звуки двора, и сам двор с новой детской площадкой и огороженным высокой сеткой палисадником, в котором летом растет чахлая эхинацея и подвязанные бинтами помидоры, а зимой убирают снег, и ключи от которого есть только у жильцов. Она бы не смогла там жить сейчас.

На поверку оказалось, что гигант теоретической мысли, неутомимый советчик младшему медицинскому персоналу, профессиональный подтыкатель одеяла и скатыватель валиков из простыней в практической части – полное ничтожество. Мы привезли будто мальчика из роддома, и, как это показывают во всяких таких передачах, обе, проявляя свою полную некомпетентность в решении новых для нас бытовых вопросов, начали страшно ругаться. Сам мальчик лежал на диване и внимательно смотрел телевизор. Я была уверена, что он будет жить в спальне, но пока была на работе, свекровь призвала соседей (обжилась уже потихонечку) и передвинула мебель таким образом, что в спальне вместе со мной спал теперь ребенок, а в детской устроили лазарет и поместили, вместе с гостевым диванчиком из гостиной, под ночник в виде ломтика сыра и плакаты с «Шрэком» и «Тачками» – мужа. Тем самым, устроив в квартире сумятицу, в духе свекрови, расхристанность, придающую всему происходящему дух нестабильности, транзитности. В спальне было теперь не повернуться, потому что кровать сына загромоздила собой все пространство, и, чтобы пробраться к нашей собственной кровати, к гардеробу или к окну – нужно было двигаться вдоль стенки, вытирая спиной обои.

– Почему вы так категорически отрицаете возможность моего совместного сна с моим законным супругом? – сказала я как можно более спокойно, когда мы удалились на кухню, чтобы готовить диетический ужин. Из гостиной доносились вопли телевизора.

– Ты что, с ума сошла? – свекровь энергично мяла картошку, взбивая ее в подобие сливочного крема. – Ты, кажется, так и не поняла, что он – болен. Как девочка, ей-богу…

Мы с ней тем вечером разделились на команды. «Иди занимайся своим ребенком», – говорила она мне, намекая, что своим собственным она предпочитает заниматься сама. Я мыла и вытирала после ванны своего, а она – своего.

Ночью, когда все улеглись, я уже привычным образом вылезла из кровати.

Голова кружилась, в груди будто оплетено было терновником, и вот он зацвел – от предвкушения становится аж больно, прямо хочется остановиться, «стоп, я не могу так», когда не веришь, что все будет именно так, как предвкушаешь, что боль от гипотетического разочарования смешивается с нектаром ожидаемой радости. Неизвестность гремела молотом в висках, костяными шариками собиралась в горле, в носу щипало от сухости. Испепеляющее предвкушение. Чтобы не бродить в потемках, я встала на четвереньки и переползла через спящего сына, на ходу целуя его и погружаясь в детские теплые цветочно-сливочные запахи, которые немного успокоили меня.

Рифленое стекло двери в гостиную было подсвечено трепыхающимся ультрамарином – свекрови тоже не спалось.

Силуэты детской комнаты казались совсем незнакомыми. Окно было плотно зашторено, свет уличных фонарей не попадал сюда, и я на ощупь пошла прямо и налево, где, по свежей неустойчивой картине в памяти, среди дневного света и несуществующей пыли, должен был стоять диван.

Попала прямым попаданием, и сразу под одеяло.

«Привет, это я! Снимай трусы, живо!»

Он сонно ворочался, как большой дружелюбный медведь, охотно обнял меня, словно стараясь зачерпнуть побольше, отчего вышло немного неуклюже – теплый, как ребенок, невинно пахнущий теми же полевыми цветами со сливками. Гармония ночи восстановилась – заученными годами движениями мы сложили наш пазл, бархатистая темно-коричневая темнота вокруг нас была будто материальной, составляла основу композиции – откроешь глаза или закроешь, виднелись словно поросшие мхом тяжелые ржавые округлости огромного бронепоезда, внутри которого мерным спокойным розовато-красным свечением, чуть искрясь, чуть потрескивая, горела наша жизнь, одна на двоих.

Сказка седьмая. Стрекоза и муравей

Во время Летней олимпиады 1988 года в Пекине, на солнечно-лазоревой, разлинованной белыми гнутыми линиями легкоатлетической арене вспыхнула новая звезда. Ее показывали взахлеб (если такое слово применимо к телевизионному вещанию) все каналы мира, затягивая решающие эфирные секунды, камера словно не могла отлипнуть и переключиться на что-то другое, и весь мир завороженно смотрел на нее – взятую в рамку с логотипами, таймерами и прочими цифрами – сильную, загоревшую, в короткой майке и спортивных трусиках, воплощение самой легкости, грации, здоровья, языческой раскрепощенной женственности, священной юношеской страсти. На нее нельзя было смотреть без восхищения, ибо каждое движение, бросок, прыжок, склонение головы казались эталонными, и сама она, со своими совершенными пропорциями, была тем идеальным человеком, чемпионом pedigree в своей женской породе. Казахская кровь придавала ее скуластому белому лицу тень какой-то заостренной, асимметричной аристократичности, улыбка на победном финише всегда получалась по-детски растерянной и трогательной. Звали попрыгунью Зинаида Стрибичева, и там, в жарком Пекине, с многолюдными улицами, яркими вывесками и непривычным желтоватым небом, ей исполнилось 19 лет.

Суетливо вздыхающие кагэбэшные дядьки в черных брюках и белых рубашках с коротким рукавом пытались как-то влиять и воздействовать, но восторженно воющая толпа, размахивая белыми флажками с олимпийской символикой и протягивая разноцветные руки, словно продавила сетку сурового советского благолепия, и ограничить Зинкины контакты с миром не получалось. Кто-то очень большой и главный еще на залитом солнце стадионе в Конча-Заспе заприметил эту совершеннейшую бегунью с шестом, и теперь, в звенящем цикадами можжевеловом Форосе, заинтересованно прищурившись, глядел на экран телевизора. Важным людям из Госкомспорта была дана отмашка – мол, Стрибичева – пусть прыгает себе, престиж страны, пусть смотрят и глотают слюни, нам не жалко.

Смотреть и глотать слюни на Стрибичеву начали еще в конце семидесятых – двенадцатилетняя, уже тогда с крутыми подвижными бедрами, с прямой грациозной спиной, под которой угадывалась крепкая, сухая мускулатура, как у хищника – притягивала к себе множество заинтересованных взглядов. Как это водится с совсем юными девушками – особый интерес к ней питало племя вальяжных и слегка потрепанных грачей с голосами с хрипотцой и барскими замашками, успевшими пожить и нажиться, выхватывающие из прыгающей в скакалки угловато-прыщавой подростковой стайки тот самый драгоценный лакомый кусок.

Чем была хороша Зинка – ей все давалось легко. Все складывалось словно само собой, без ее какого-либо душевного участия, и, следовательно, душа эта была весела и беззаботна и готова была делиться этой беззаботностью со всеми подряд, заражая и окрыляя. Ноги ее и тело отлично делали свою работу, вершины брались, рекорды ставились, а все, что творилось за беговыми дорожками и стадионами – происходило как-то естественно и само собой, без какого-либо Зинкиного личного соображения на этот счет.

…До седьмого класса Зинка Стрибичева училась в обыкновенной киевской школе на Чоколовке, с математическим уклоном. Здание было построено в сталинском стиле, с лепным фронтоном, большими окнами с фрамугами, с уютным квадратным двором в тени старых больших каштанов, где по углам лежали кучки снега часто аж до конца апреля. Эти каштаны, рыжий ранец, покрашенный золотой краской маленький Ленин по кличке Пигмей на бетонной тумбе, страшные военные фотографии в уголке памяти у кабинета директора, пломбир за 20 копеек в универсаме на большой перемене, вкуснейшие пирожки в тазу у вахтерши по 4 копейки, дежурства в столовой, скрежет снежных лопат под окнами ранним морозным утром, отпарывание и пришивание воротничков с манжетами к школьной форме, – составляли для Зинки орбиту ее жизни, счастливой и заурядной, как у сотен тысяч других советских школьников. У нее был лучший друг – мальчик по фамилии Мурашин, который, как полагалось, носил ее портфель, сопровождал по унылым осенним скверам. Вечно им было холодно, в памяти осталась такая картина: Мурашин сидит на спинке мокрой, в весеннюю оттепель, лавки и, как всегда, молчит.

«Дима Мурашин, ты такой скучный. Нельзя молчать», – говорила Зинка.

После уроков они традиционно задерживались на школьном стадионе. Пока Зинка скакала, и бегала, и делала «сальто», Мурашин сидел с портфелями и ее курточкой и смотрел с совершенно равнодушным лицом, даже не улыбался. Зинке иногда становилось досадно, и она обещала себе, что в следующий раз пойдет домой с какими-то более интересными мальчиками, но Мурашин каким-то непостижимым образом оказывался рядом в наиболее подходящий момент, и молча подавал ей пальто и принимал портфель. Когда-то, еще в третьем классе, Зинка сама первая подлетала к нему, тормозя на всех парах, задевая взметнувшейся плиссированной юбкой и фартуком, и спрашивала, с легкой одышкой, почти на ухо: «Ты почему никогда не побежишь за мной?», а Мурашин отвечал просто: «А зачем? Ты сама ко мне прибегаешь». Зинка растерялась, а потом пересела к нему за парту, и они стали дружить. Когда она приезжала со сборов из Чехословакии или ГДР, дети обступали ее, теребили, разинув рты, рассматривали всякие заграничные фантики и сувениры, а Мурашин сохранял деловитое спокойствие, и ему все равно потом доставалось самое лучшее – в пятом классе Зинка привезла ему черную водолазку, и все, даже учителя, ощутили в этом подарке какую-то взрослую интригующую серьезность. Мама Мурашина, учительница алгебры и геометрии, вздохнула с облегчением, когда Зинку проводили в спортивный интернат на другом конце города. На выходных она приезжала домой – какая-то уже тогда немного другая, не похожая на сверстников и вообще на обыкновенных людей – какая-то вся ногастая, жилистая, с высоким хвостом на затылке и непривычно огромной спортивной сумкой через плечо.

Когда погода позволяла, они с Мурашиным отправлялись на многочасовые прогулки по Киеву.

Центральный Киев, простираясь на запад, резко обрывается, словно перечеркнутый под линейку – железнодорожным полотном и тянущимися вдоль него индустриальными постройками: старинной ТЭЦ, молокозаводом, мебельной фабрикой, различными цехами и ангарами, бетонными заборами, – пыльными нагромождениями промзоны, огибающей нежилые, в зарослях, холмы. А на них, за ними – Чоколовка. Странный Зинкин район, с коренными киевлянами в третьем, а то и в четвертом поколении, граничащий с центральными улицами с восточной стороны, и западным флангом упирающийся в аэропорт и Большую Окружную дорогу. Возможно, здесь удалось задержать время – город в эту сторону больше не рос, новостройки возникали очагово, не множились новыми микрорайонами, и по сей день Чоколовка преимущественно такая же, как была в эпоху Зинкиной юности – в пятиэтажных «сталинках», тенистых палисадниках, с тихими улицами, обсаженными каштанами.

Зинка без остановки рассказывала Мурашину о своих спортивных буднях, о поездках, о тренерах и девчонках. Ее глаза, жирно подведенные черным карандашом, блестели, руки, широко жестикулируя, трогали Мурашина то за шею, то за талию, то ерошили редкие белобрысые кудри. Он чуть жмурился и задирал подбородок, и Зинке даже нравилось, что не улыбался при этом и не пытался обнять ее в ответ.

Спустившись пешком по пустынной и широкой улице Урицкого, они оказывались у тыльной стороны железнодорожного вокзала и там обязательно сворачивали к паровозу на постаменте, потом с мостика смотрели на сочленения труб старинной ТЭЦ и гигантские серые конусы охлаждающей системы (их снесут в конце восьмидесятых), по бульвару Шевченко поднимались, а затем спускались к Бессарабке, там шли к Республиканскому стадиону, где Зинка срывалась и бегала – перескакивая через скамейки. Потом шли на поросшую непролазными чащами гору за стадионом и взбирались на трамплин, откуда открывался вид на весь Киев – в холодном межсезонном солнце такой маленький и осязаемый со всех сторон, и там Зинка извлекала из рюкзачка гвоздь программы – металлическую баночку «кока-колы», которую пили, жмурясь от удовольствия, стараясь как можно дольше задержать каждый глоток во рту. Потом шли в парк Шевченко.

– Какой же ты скучный, – говорила Мурашину Зинка, вытянув ноги на спинку скамейки и нагло щурясь в глаза прохожим, – тебе уже четырнадцать, а что ты сделал в этой жизни? Чего ты добился? Пошел бы в спорт… мне скоро будет стыдно вот так ходить с тобой. Кто ты и кто я?

Мурашин невозмутимо смотрел перед собой, и трудно было сказать, о чем он думает.

Зинка держала в уме обличительную речь на случай, если Мурашин вдруг захочет поцеловать ее.

Однажды Зинка исчезла. Мурашин не видел ее около девяти месяцев, но при встрече трудно было наверняка сказать, скучал ли. За это время оба выросли и поменялись. Мурашин просто вытянулся, оставаясь худым и долговязым, с совершенно детским лицом, а Зинка превратилась в маленькую женщину. Несколько семей отмечали юбилей бабушки, и вот в это застолье Зинка ворвалась вдруг совершенно самостоятельной фигурой – в сером чехословацком платье с люрексом и голым плечом, с хвостом «трубой» на затылке и черными стрелками почти до ушей. Несмотря на детский эпатаж и комичность этого образа, присутствующие мужчины разом ощутили желание приосаниться и поправить галстук, у женщин ледяным комком в груди зашевелилась ревность, а бабушки испытали до конца необъяснимое, но полное брезгливой неприязни раздражение. Зинка пила сладкое вино маленькими глоточками и много и очаровательно улыбалась.

Однажды, во время рутинной разминки на стадионе в спортивном интернате, Зинка подвернула ногу – прорезиненное покрытие ранним утром еще не высохло, ступня в новом кроссовке поскользила, и какая-то связка на щиколотке сильно растянулась – обычная травма у легкоатлетов. Обычно в таких ситуациях воспитанниками занималась баба Люба, в семидесятилетнем желтоватом жилистом теле которой пряталась недюжинная сила. Своими холодными и твердыми руками она вытягивала, разминала, вставляла на место травмированные и побитые части тел воспитанников, орудуя быстро, уверенно и жестко, равных ей в этом деле не имелось, но именно в тот период ее угораздило саму упасть на выходе из автобуса и получить сложный перелом плеча, так что Зинку повезли к настоящему «взрослому» мануальщику, Эдику – мера, в общем-то, нежелательная и крайняя, но нужно было восстановиться к ответственным соревнованиям, которые, первые в Зинкиной карьере, тоже были почти «взрослыми».

Эдик оказался непривычно (для врача) загоревшим и обветренным, смотрел на нее холодными, чуть прищуренными глазами, неестественно светлыми, какого-то неопределенного зеленоватого оттенка («Такого цвета вода в Ниле, где крокодилы водятся», – весело подумала Зинка), но руки его были теплыми, почти горячими, движения, в отличие от бабы Любы, – мягкими, беспрестанно пробующими, и сама кожа на руках – гладкой, нежной, почти атласной. Еще Зинка подумала, что его ладони значительно светлее остальной кожи, и это показалось ей отчего-то жутко неприличным. Как и то, что подобного рода мысли – о коже, тепле и руках поднялись и вспыхнули при виде немолодого (лет под сорок) мужчины, к тому же с залысинами.

«Ты очень зажата здесь», – спокойно сказал Эдик, скользнув рукой вверх по икре, чуть сжав под коленкой – и рука его была живой, горячей, под подушечками пальцев (и это словосочетание тоже показалось Зинке тогда будоражаще непристойным) чувствовалась вибрация, словно весь он был налит какой-то особенной энергией. Казалось странным, что такая энергия может исходить от лысоватого мужчины.

Несколько ночей Зинка спала плохо – ворочалась, задыхалась, стопы и икры наливались жаром, глаза резало от усталости, а все тело ныло, требуя нагрузки.

Начинался первый июньский зной. Старый каштан дышал в комнату, прямо в Зинкину постель, невнятными ночными запахами сырой листвы и влажного цветения. Разметавшись в полутьме, скинув одеяла, спали ее соседки по комнате, и это тоже показалось Зинке вдруг каким-то будоражаще неприличным – их тела в перекрутившихся, местами задравшихся ночных рубашках, ритмичное, тихое, но наполняющее собой всю комнату дыхание.

Притворившись, что с ногой дела совсем плохи, Зинка добилась еще одного визита к доктору Эдику.

«Давай договоримся так – я буду сейчас что-то делать, и как только ты почувствуешь, что тебе это не нравится, вызывает дискомфорт, то тут же говоришь мне об этом, и я прекращаю», – он посмотрел на Зинку сверху вниз и впервые в ее жизни все чувства странным образом сконцентрировались глубоко под кожей, все внимание свернулось, углубляясь внутрь собственного тела, и Эдик, казалось, находится не рядом, а на другом конце комнаты. Одна его рука, еще в самом начале, легла ей на живот, упираясь в лобковую кость. Второй он мял, достаточно жестко, вниз от колена до больной щиколотки, но именно ту, вторую, грубую руку, Зинка почти не чувствовала.

«Вставай и одевайся», – сказал Эдик спустя минут примерно тридцать, когда реальность, словно собиравшаяся в большой брезентовый плащ все это время (его прохладная, водянисто-тугая, готовая вот-вот лопнуть, выгнутая полушарием поверхность словно упиралась ей в нос, давила на лицо) наконец выплеснулась, выбивая дыхание, заливая глаза и носоглотку, булькая белым шумом в ушах. С трудом ориентируясь в пространстве, Зинка села на кушетке, глядя на тот же устойчивый, трапециеобразный, похожий на пенек, силуэт, расфокусированный в больничном белом мареве, который теперь неторопливо и тщательно мыл руки над умывальником в углу комнаты, у ширмы. Огляделась в поисках одежды – трусики лежали на стуле, по которому, как по ступеньке, она забиралась на массажную кушетку.

Эдик не стал ее первым мужчиной, но привел в мир йоги.

В те годы йога в СССР была полулегальной, но увлеченные практики, в том числе и Эдик, нашли учеников среди обитателей больших серых домов на улицах Энгельса, Богомольца и прочих, близких к министерским ковровым дорожкам. Занятия проводились сугубо для своих, для проверенного круга единомышленников, и попасть в какой-то заветный секретный подвал или запираемую изнутри на ключ институтскую аудиторию постороннему человеку было невозможно. Зинку привел лично Эдик. Он как раз немного отошел от классической практики последователей Айенгара и, объединившись с женским доктором с армянской фамилией – то ли Варданян, то ли Вардовян, открыл в некотором роде курсы, выпускницы которых, осознав и наделив вниманием все свои каналы, меридианы и чакры, а также приведя в порядок тело («и душу!» – как говорилось в зазывающей брошюре), становились «совсем другими людьми» (что озвучивалось уже в приватных беседах). Суть методики – и тут присутствие врача считалось крайне необходимым – заключалась в развитии в женщинах того самого главного и женского (чем именно оно было, в отличие от того, где его искать – йоги четко сформулировать не могли).

Зинкины отлучки документировались как занятия ЛФК у реабилитолога. Два раза в неделю она выбегала из общежития, со своей здоровенной сумкой на плече, с мокрыми, собранными в кривую «дульку» волосами, и мчалась на метро «Пионерская» – тогда тихую конечную станцию с небольшим базарчиком, парой киосков, автоматом с газировкой и запахом хвойного леса, таким обволакивающим и успокаивающим с утра. Занятия проходили в художественной мастерской, расположенной в вечно затапливаемом подвале на улице Энгельса (теперь Лютеранской). Проход был каким-то хитрым – сперва через одну дверь, такую низкую, что приходилось сильно наклоняться, потом через две других. Девушки и женщины были совершенно разные, но красивые. Чуть осмелев, Эдик, склонный к тщеславию, начинал потихоньку рекламировать свое детище и уточнял, что «к нам на танцы ходят только красивые женщины – со шрамами от аппендицита или кесаревого сечения мы не берем». Это все дело постепенно оформилось как танцы, про йогу говорили только в контексте дыхания «по центральной оси тела».

Женский доктор и Эдик (когда было время) садились на низкий дерматиновый диванчик под серую, в потеках, стену с криво налепленными афишами художественных выставок, включали серебристый кассетник «Шарп», на который почему-то рассчитывали в качестве выпускной стипендии, замечтавшись в танце, почти все ученицы. После легкой разминки девушки и женщины раздевались и начинали танцевать, а тренеры, закинув нога на ногу, что-то им советовать. Тогда же пришел термин «медитация в танце». Зинке казалось, что эти медитации ей лично очень нужны – каким-то образом потом и бегалось быстрее, и прыгалось выше. Когда она, дыша всеми своими откупоренными чакрами, всей поверхностью кожи и до приятной судороги подтягивая тазовое дно, возвращалась с занятия, то ощущала счастье и наполненность жизни. Зинка пыталась рассказывать об этих практиках своим соседкам по комнате, но встречала лишь агрессивное недоумение.

Эдик и женский доктор устраивали также и индивидуальный прием учениц, и однажды, по звонку откуда-то из министерских коридоров, Зинку вдруг вызвали куда надо, и в студии женской медитации в танце состоялся ее бенефис. Единственным зрителем, кроме Эдика и женского доктора, оказался пожилой, весьма обрюзгший человек с еврейской фамилией, с прозвищем Нос и с невероятно живым, колючим, молодым взглядом. И пальцы его рук были нежными, холеными (Зинка почему-то всегда обращала внимание на руки у мужчин), с детской атласно-перламутровой упругостью подушечек.

Зинка села рядом, на проваленный дерматиновый диванчик, вызывающе не стесняясь своей наготы, и, коротко глянув на Эдика, взяла со столика стакан уважаемого господина и сделала пару глотков, поморщилась, улыбнулась, вытерла губы тыльной стороной запястья и внимательно посмотрела Носу прямо в глаза.

Примерно в тот период (какая-то мрачная, слякотная, в бесконечных потопах стояла весна) появились фотоснимки с непривычной желтовато-глянцевой печатью, где-то, говорят в Нидерландах проявили пленку и сделали сколько-то оттисков на профессиональном «кодаковском» оборудовании и потом в дипломатическом багаже привезли обратно в Киев – голая, прекрасная, как рассвет Зинка, с подведенными черной тушью глазами и волосами, собранными по-балетному в высокую «дульку» на затылке (и выбившимися нежными прядями над виском), и Нос с огромным – как с картин Брейгеля – животом, только обнаженным, в редких, равномерно распространившихся по всей поверхности черных кудрях, голый, с пухлыми нежными руками на Зинкиных гладких, словно из мрамора выточенных выпуклостях и впадинках. На одном снимке Зинка стояла на коленях, прогнувшись в спине, огромный живот занимал весь задний план, расфокусированные расставленные колени (кажется, тоже в завитках) были на переднем. «Фу ты, черт возьми…» – сказала Зинка, увидев снимок, и брезгливо-испуганно отложила глянцевую, чуть изогнувшуюся от свежести оттисков пачку. Фотография осталась у нее только одна – вроде и без одежды и, главное, без Носа – но так, что левая нога, согнутая в колене и прижатая к груди, и правая, тоже согнутая в колене, и лежащая на полу, закрывали все интересные места и делали снимок вполне приличным. Зинка даже маме показала, соврав, что приезжал какой-то зарубежный фотограф и что на разлагющемся Западе такое в порядке вещей.

Мурашин тоже видел фото и стал караулить Зинку под стенами интерната. Ему было накладно ездить через весь город, потому встречи носили нерегулярный характер. Мурашин не знал, о чем с ней говорить, и просто плелся следом, а Зинка раздражалась. Как-то в гостях у Зинки Мурашин попросил посмотреть фото еще раз.

«Я тебе нравлюсь?» – спросила Зинка.

«Да, очень», – ответил Мурашин и думал, что нужно бы сейчас поцеловать ее, но не знал как. Настольная лампа очертила золотистый круг на исцарапанной лакированной поверхности письменного стола, награды и флажки на стене уходили в полумрак вместе с прыгающим на плакате негром в синем трико, с книжной полки вился плющ, бросая острые тени на обои, за окном серел пасмурный вечер, и через форточку сочилась прохлада с запахом мокрого тополя.

Потом Зинка уехала на сборы, а оттуда – за границу, на те самые важные соревнования, а потом наступило лето, и Зинка провела почти три месяца в спортивном лагере, откуда тоже ездила на разные соревнования. Мурашин написал ей письмо – где говорил о своих чувствах, делился планами. Зинка ничего не ответила, и можно было предположить, что письмо потерялось – она ни разу потом не упоминала о нем, а Мурашин не спрашивал больше.

Зинка читала письмо в автобусе, по дороге в Болгарию. «Я люблю тебя, милая Зиночка», – писал Мурашин. А Зинке было уютно и немного забавно. За окном виды становились все более южными, колени и низ поясницы чесались от скопившейся там энергии и желания попрыгать. Мурашин писал аккуратно, женским почерком.

Сразу после школы Мурашин удивил всех похлеще Зинки с ее рекордами и поездками – он женился. Громче всех смеялась Зинка, и в ее смехе не читалось ни капли ревности. Мурашин никогда не рассматривался ею в качестве кавалера, и вообще не воспринимался как мужчина – а тут такое!

«Ты что, дурак, – пьяно прильнув к нему, шептала Зинка, – Мурашин… ну что ты творишь, чучело ты… жизни же не видел, ничего не видел, за душой нет ничего, образования нет («Я поступил в КПИ», – пытался возразить Мурашин), ни черта вообще нет у тебя, и тут жениться, а вот что – вот так просто нельзя было?» И потом вспомнила, что в том письме он и ей предлагал жениться. «Вот смешной… вы же разведетесь к третьему курсу. Лишь бы детей не наделали к тому времени. И главное, нашел куда поступать, на куда ты поступил, как оно называется?»

«Сварочный…»

«Вот. Сварочный. Будешь, Мурашин, сварочником с высшим образованием… Боже… боже… что же ты творишь?..»

Зинка после школы ушла в спорт, имела все необходимые звания и записи в соотвествующей книжечке. В 19 лет она поехала в составе сборной в Пекин на Олимпиаду и там стала звездой.

Мурашин сидел перед телевизором, номинально цветным, но показывающим все в зеленых тонах, и, замерев над картошкой, которую чистил, с внимательной грустью смотрел на бегущую с легкостью льющейся музыки, прекрасную даже в полосатом изумруде поломанного кинескопа Зинку, – мимо восторженно воющей толпы на трибунах, мимо застывших поднятых рук, самодельных транспарантов с кривыми сердечками. За спиной у Мурашина тяжело ходила его жена – с грудным сыном на руках. Мальчик родился с травмой, роды вообще были очень тяжелыми, и малыш не мог спать в кроватке – только на руках и когда носят. У жены тоже была травма и куча швов, из-за которых она не могла сидеть – так и шутили они что-то про встречу потребностей с возможностями.

Так вышло, что денег Мурашин не зарабатывал вообще, и все жили на пенсию бабушки – которой ночами (и теперь все чаще и днями тоже) снилась война. Сорок пять лет после и тридцать до стремительно сужались в ее сознании, превращаясь в ленту Мебиуса, по которой, скользя и натыкаясь друг на друга, тянулись ее дни, и каждая секунда тех сорока пяти лет после отстукивала свинцовым грохотом, равно как и бессмысленные предыдущие тридцать. Они жили все в одной тридцатиметровой комнате, вместе с мамой, у которой обострилась давняя хроническая болезнь и мучали боли, и с двумя безумными собаками, слава богу, что маленькими, похожими на черных белок без хвостов – мама обожала их. А малыш болел весь первый год, зато начал рано говорить, и первым его словом было «хвостик».

В Пекине Зинка познакомилась с Владиславом. Такого человека, в то время, в таком пиджаке, в таких белых носках, в таких туфлях из крокодиловой кожи, могли звать только Владиславом. Советские стражи и блюстители рассудили, что лучше Зинка пусть общается со своим, со всех сторон завербованным, хотя и неблагонадежным – чем с нарисовавшимися на горизонте наглым итальянцем отборных сицилийских кровей и американским евреем, вредным во всех аспектах.

Владислав, несмотря на свой пробивающий стены шарм, умел красиво ухаживать. Зинка влюбилась в него с первого взгляда на какой-то приватной вечеринке. Если Эдик был чем-то вроде Зинкиной первой любви, то Владислав стал уже ее настоящим первым мужчиной, пусть не в сексуальном плане первым – но именно тем, кого можно с гордостью и особым мурлыканьем, переходящим в тихий рык, называть «Мой Мужчина». До судьбоносных начальных девяностых Зинка каталась вместе с ним по Советскому Союзу, наслаждалась безлюдной советской Ялтой с неработающим луна-парком и пасмурной набережной, блистала голым плечом в люрексе на вечеринках, терпеливо сидела в холлах и вестибюлях, поглядывая на происходящие в двадцати метрах важные встречи, на которых решалась судьба миллионов, жила нехитрыми гостиничными буднями – гладила Владиславу рубашки, собирала бутерброды в дорогу, массировала ему больную поясницу и лечила грипп – больная сама, в незнакомом северном городе, в туфлях бегала в поисках дежурной аптеки и потом низким, бабским голосом орала на швейцара, отказывающегося пускать ее после двадцати трех. За Владислава Зинка не раздумывая села бы в тюрьму или отдала бы, например, почку.

Раз в несколько месяцев Зинка забегала в микрорайон общаг и хрущевок за радиорынком, в холодную и темную, расположенную на первом этаже (и потому без балкона) квартиру бабушки Мурашина (где поселилась молодая семья) и, стесняясь и брезгуя переступать порог, вручала там, в темном, пропахшем кошками и куревом коридоре, свои шикарные и неуместные гостинцы – вечно, когда выбирала, то казалось, что достойный подарок, как для того Мурашина, который в черной водолазке пил с ней «кока-колу» на трамплине над стадионом, а на деле становилось ясно, что порадовать его может совсем иное. «Бутылку обменяешь на что-то или дашь врачу», – объясняла Зинка, с тоской глядя на непримечательную серую этикетку на испанской мадере. Вино непопулярное, неизвестное, даримое исключительно для ценителя или близкого человека – ах, как же хотелось Зинке, чтобы Мурашин с женой сели где-то в тихом скверике, как в Одессе, чтобы вокруг было все в послезакатном сумеречном сиянии, пахло морем и издалека доносилась бы музыка, и выпили бы вдвоем это прекрасное вино, забыв хотя бы на час обо всех своих горестях и заботах. Или изумительные шелковые чулки и кружевные комбинации – Зинка честно хотела сделать личный и дорогой подарок, ей казалось, что она прямо дарит им любовь, которая в этих чулках и кружевах хоть на ночь победит рутину, болезнь малыша и вылечит бабушкины ночные кошмары. Или галстук «Грегори Бакстор» – достойный выбор респектабельных, но был ли он на самом деле лучше того, единственного, чехословацкого, оставшегося после выпускного вечера галстука, который Мурашин все равно почти не носил?..

Сгодились тонкие и очень теплые свитера из английской шерсти – хоть и протирались на локтях, но жена их искусно штопала, и как-то, превозмогая неловкость, попросили привезти еще, если получится. Из одного протершегося умудрились соорудить костюмчик для малыша. Просили обувь, лекарства, вообще что угодно, даже продукты.

Мурашин днем учился, а по ночам работал сторожем, жена почти не видела его.

«Ну и что это за жизнь, а? И твоя, и у нее – вот что за жизнь, вот зачем так было?» – шептала Зинка, выдувая ментоловый дым. Мурашин стоял, нагруженный ее подарками, и, как всегда, молчал. «Я просто не верю, что мы с тобой когда-то на одном уровне были – ты мог бы такую карьеру сделать. Знаешь, жизнь такая короткая, и это исключительно наш собственный выбор, чем ее наполнять». В такие моменты в ней говорил Владислав, Зинкин голос становился мечтательным, глаза устремлялись к потолку: «Я выбрала жизнь, Мурашин, а ты выбрал черт-те что».

Мурашин тогда хотел возразить, что пухленькая детская ручка его сына, сжимающая перильца на кроватке, когда он спит – и есть самая настоящая жизнь, жизнь в самом своем жизненном проявлении, но, не найдя слов, просто махнул рукой и спросил: «Пачку оставишь?» Непривычно длинные, коричневые «More» можно было отдать знакомой продавщице из важного для молодой семьи отдела промтоваров в универмаге через дорогу.

В девяносто первом году грянул гром. Хотя у Владислава имелась жена и какие-то дети, Зинка не без оснований считала его Своим Мужчиной и где-то даже расслабилась. Женитьба и дальнейшие перспективы рисовались совершенно естественным будущим, тихо спеющим где-то неподалеку, куда совсем нет смысла торопиться. После бутербродов в дороге, поглаженных в гостинице рубашек и вылеченного гриппа, казалось, их уже ничто не разлучит. Но тучи сгустились еще до августа и Фороса, и Владислав спешно засобирался в Америку. Появилась вдруг его жена, на чьих родителей отписали квартиру в Москве, где Зинка пару раз курила голой на балконе и прикидывала, как можно было бы переставить мебель и вообще облагородить интерьер с огромными пыльными окнами на солнечную сторону.

«Тебе лучше вернуться в Киев», – сказал Владислав и, не попрощавшись, уехал.

Три недели Зинка жила в мастерской у друзей Эдика, варила там супчик на электроплитке и жарила, как учил Владислав, очищенный от кожуры томат с двумя мелко нарезанными зубчиками чеснока в двух столовых ложках растительного масла, а затем намазывала на теплые сухарики из черного «бородинского» хлеба. Дома она появлялась не больше чем на час – унылые стены ее детской комнаты, письменный стол, стены в флажках и медалях и прыгающий с шестом негр в синем трико будили тошнотворную неприязнь, граничащую со страхом.

Дэвид словно материализовался оттуда – из-под остролистого плюща, свисающего с книжной полки.

В отчаянных поисках, с истосковавшимся женским нутром, Зинка наткнулась совсем не на ту замену Владиславу, какую ожидала увидеть – среагировала на белые носки в сером прокуренном полумраке кофейни на Крещатике. Дэвид проявился перед ней, словно роскошное изваяние, с которого срывают драпировки, – а до того были лишь глаза, зубы и носки – все безукоризненно белые на темно-шоколадном фоне, в слоящихся полосах табачного дыма.

Дэвид был похож на бога, на истинно языческого, единственно верного – по чьему образу и подобию сотворили потом всех остальных. «Жизнь началась с Африки, а когда дело до нас дошло, так просто полиняли мы, выцвели», – убежденно щебетала Зинка подругам – похудевшая, с легкими тенями под глазами и особенным суховатым румянцем многократно удовлетворенной женщины. Дэвид был совершенством формы: с кубиками пресса, широкой грудью, покатыми плечами, твердыми, как орех, ягодицами, грацией крупной кошки, стремительным, чуть насмехающимся взглядом и всегда, в любой момент, потрясающим образом готовый совершать свой главный мужской долг. Это могло длиться всю ночь и все утро. В половине шестого Зинка в его синем махровом халате выходила на кухню делать кофе, улыбаясь себе под нос. Они начинали целоваться еще в парадном, бросались на стенку в лифте, прямо на кнопки, там его руки быстро расправлялись с хитрыми женскими застежками в нужных местах, и на этаж они выкатывались полураздетыми, жадно чавкающими в поцелуе, и у Зинки как-то дух перехватило от их отражения, в открытой стеклянной двери на этаже: в розовом закатном свете показался вдруг сущий демон, черный, гладкий, с такой сильной шеей, ровной спиной, хищно склонивший к ней голову, в белой рубашке с закатанными рукавами, одной рукой так легко и так страстно обнимающий ее за талию, насаживая себе на бедро, и другой, с ключами наготове, словно отступающий в танце, тянущийся к двери.

Но время шло, и Зинка понимала, что африканскую сказку нужно будет рано или поздно закончить, и, все еще в глубине души тоскуя по Владиславу и мечтах о жизни с ним, на сборах присмотрела себе будущего мужа. Его звали Ромчик, он занимался легкоатлетическим пятиборьем, был невежественен, приветлив и покладист. Они как-то сразу стали жить вместе, и первым делом Зинка пригласила в гости Мурашина с женой и ребенком. Ребенок, как всегда, болел, и Мурашин пришел один. Пряча под табуреткой ноги в штопаных носках, попил чай с тортиком, – Зинке было лень готовить, и питались они чем придется. К тому же Ромчик, перспективный спортсмен, часто бывал в разъездах.

Тогда к Зинке (вернее, домой к Ромчику) приходил Дэвид, чьи смутные дела на новообразованной независимой Украине терпели определенные трудности, и из отдельной съемной квартиры пришлось переехать в комнату в общежитие к камерунским друзьям, торговавшим наркотиками и оружием. Зинка боялась их ужасно и в ту комнату никогда не приходила, даже несмотря на джентльменские заверения Дэвида, что друзей дома не будет. Наплевав на конспирацию, Дэвид продолжал ездить в молодоженское гнездышко на Русановку. Звонил в дверь три раза и в коридорном полумраке рисовался элегантными белыми штрихами – белая улыбка, чуть ниже три растушеванных помпона белых гвоздик, белый эллипс коробки с тортом, и внизу прямоугольные квадратики белых носков, исчезающие под штанинами. Выходя, он снова улыбался, оттряхивал на коврике перед дверью грильяжные крошки и махал невидимыми в полумраке пальцами в направлении двери, с обратной стороны которой, покачиваясь в замочной скважине, еще позвякивали ключи с брелоком в виде талисмана летних Олимпийских игр в Пекине.

И тут, на свекровином дне рождения, это был юбилей и заказали банкет в ресторане, Зинку начало мутить. Живой оркестр гремел на ухо, зал раскачивался. Она пила рассол прямо из мисочки с маринованными огурцами и ничего не ела. Ромчик сидел красный и дурной, быстро охмелев – хватал Зинку под столом за коленку и, провожая ее в уборную, неумело приставал, растроганно вскидывая брови и скалясь. А Зинка потом сидела на унитазе и горько плакала – совсем неясно было, чей это ребенок, и ошибка могла стоить ей всей жизни. «Мне не нужен никакой ребенок, а негритянский так тем более!» – говорила потом подругам, затягиваясь ментоловым дымом, и тут же скрючивалась от накатившей тошноты.

Как назло, выйти на нормального гинеколога и решить проблему в стенах стационара и с каким-никаким пристойным обезболиванием не удавалось, и Зинка все же обратилась по старой памяти к Эдику и его другу – в прошлой жизни женскому врачу. Найти их спустя несколько лет оказалось не так просто, а пробиться на встречу – еще трудней. Оба работали, кто бы мог подумать – на госслужбе, в околоспортивном ее секторе, в подразделении, где носят погоны и предусмотрено табельное оружие.

Зинка сидела перед ними, почти как в первый раз, почти такая же, как тогда – в низком кресле, с направленным в лицо ярким светом, с взъерошенными, наэлектризованными мелкими кудряшками под гребешком дерзкой челки, плотно уложенной лаком, в кофточке с люрексом, оголяющей одно плечо, в мини-юбке, колготках в сеточку и «лодочках» на высоких каблуках.

За свое посредничество в решении Зинкиных интимных проблем старые друзья предлагали ей немного посотрудничать.

Все было оформлено на высшем уровне и преподнеслось взволнованной семье как несчастный случай – Зинка якобы поскользнулась на лестнице и упала, со множественными ушибами и переломом ребра была доставлена в больницу, где сочувственно развели руками и констатировали выкидыш. Зинка потом ходила курить, тем вечером, удивляясь легкости перенесенного наркоза и легкости в теле, почти осязаемой освобожденности под сердцем, и рассеянно думала, что, даже если бы там оказалась сероглазенькая, в Ромчика, девочка, с жиденькими волосиками цвета машинного масла – ей было бы точно так чужеродно и противно все дальнейшее происходящее, как если бы там удалили гигантский и жизнерадостный Дэвидов сперматозоид, проросший бобовым ростком в ее лоне.

По возвращении из больницы Зинка лежала несколько дней, не вставая с кровати, и грустила. Ромчик, в состоянии чуть агрессивном и нетерпеливом, пытался пристроиться у нее на груди, но Зинкина спортивная комплекция, с пропорциями амазонки не давала необходимой плотности для искомых манипуляций. Ромчик пыхтел и качал головой, и крутился над ней, нетерпеливо переступал тонкими и жилистыми конечностями цвета белого воска, с нелепыми бугорками бицепсов и икроножных мышц, маячил над лицом скукоженным плоскеньким задиком и потом, воткнувшись в подмышку, двигался мелко и часто, чуть посапывая.

Когда в нужных местах все затянулось и выздоровело, Зинку, как в старые добрые времена, осмотрел доктор с армянской фамилией (было это прямо в государственном кабинете, прямо на столе, и было именно осмотром) и сообщил суть задания: приедет один человек, с ним нужно познакомиться и вступить в связь. Зинка слушала, потирая коленками, ссутулившись на краю стола. «Доктор, посмотрите меня еще раз», – и стала стягивать колготки. «Зина, дорогая, это исключено», – и под руку выпроводил из кабинета.

Это было в некотором роде первое ее падение, нелепый женский проигрыш – никогда раньше Зинке не приходилось проявлять инициативу в подобных вопросах, и никогда не было так тревожно и мерзко на душе. Желание, раздраконенное пикантностью интерьера и всяческими прочими нюансами, натолкнувшими на воспоминания, буквально разрывало на части, выкручивало до слез. Так, чуть задыхаясь и сверкая глазами, Зинка добралась до родной Чоколовки, и как-то в полубреду, разминувшись с вахтерами, скорее даже по чутью, а не по памяти, добралась в хитрых общажных коридорах до комнаты с гобеленовым ромбом на двери и флагом Колумбии, где, словно ожидая ее, положив одну руку за голову, в шортах и расстегнутой рубашке дремал на своей кровати Дэвид.

Того человека, с которым ей следовало сблизиться, звали Евгений. Для мужа это все оформили поездкой на соревнования – начальство, самое главное, оказалось все тем же, все друг друга знали, на Зинку нужные люди смотрели с одобрением. Зинка к тому же выиграла те важные соревнования, конечно же, и на банкете была представлена человеку в белом пиджаке. У него все лицо рябило веснушками, и Зинка пила газировку и думала, с беспечной рассеянностью, что интересно – повторится ли картина на остальных частях его тела. В столовой, где сдвинули столы, царила упадническая роскошь: круглые хлебницы из мутной пластмассы, потрескавшаяся серая в паутине лепнина и полукруглые окна без штор, с широкими подоконниками. Зинка стояла в американском вечернем платье, что видны были острые лопатки, чуть подавшись назад, вполоборота к залу, и отражение огромной белой ниши, занятой по диагонали поваленной почему-то статуей, теперь прилепливалось к ее фантомному профилю в том же окне и казалось крыльями.

На следующий день состоялась прогулка по дремучему осеннему лесопарку вокруг санатория, где их разместили; все это как-то потом забавно смешалось в Зинкиной голове – запах сентября и какой-то влажной древесной усталости, эти чащи, как лес вокруг замка спящей красавицы, где сквозь редеющую листву обнажалось, словно лысое, бледно-перламутровое прохладное небо. По возвращении, принюхиваясь к спертому гостиничному воздуху, Зинка начинала вдруг осязать то, что так нравилось ей всегда в гостиницах: законсервированную тишину крошечных и замкнутых, как аквариумы в деревянных рамах, комнаток, с кроватями с фанерными изголовьями, застеленными одинаковыми хлопчатобумажными покрывалами и одинаковым сладковато подопревшим запахом в санузлах со ржавыми потеками.

Евгений ознаменовал собой осень – пасмурную, меланхоличную, с рыжими светящимися кляксами на пустой проезжей части под светофорами, с собравшимися у сточных решеток лопнувшими каштанами, эту так остро требующую тепла и мужчины, в ранних сумерках, киевскую осень. Зная, что она выполняет задание, находится, даже обнаженная, на бедрах зависнув над веснушчатой россыпью, как бы при исполнении, на службе, Зинка совсем не запомнила его как человека. Эти отношения воспринимались и не отношениями вовсе, но в душу лезла почему-то вся эта окружающая их обстановка: Зинка казалась себе иногда кем-то третьим, сидящим на стуле в углу гостиничного номера.

Муж ничего не знал об этих спецоперациях (Евгений был далеко не единственным интересным для государства объектом) до тех пор, пока Зинка не познакомилась с Константином.

«Ты когда-нибудь была влюблена?» – спросил ее накануне Мурашин. Они сидели на корточках возле мусоропровода и курили, стряхивая пепел в жестяную баночку из-под кофе, привезенного когда-то Зинкой. «Ну, не в Вячеслава (Владислава… гулко поправила его Зинка, не поднимая головы) этого… а по-настоящему, знаешь, чтобы ребенка хотелось?» Мурашин вывел теорию к тому времени – что то, что держит людей вместе, не имеет никакого отношения к их поступкам, внешности и к окружающей их действительности, но порознь уже нельзя, вопреки всему: совершеннейшая химия. Едва похоронив бабушку и сев за диссертацию, Мурашин узнал, что станет отцом во второй раз, и почему-то обрадовался, даже согласился покурить с Зинкой, и был как никогда словоохотлив.

«Идиот… – сказала она беззлобно. – И нет никакой такой любви, все это инстинкты, засоряющие жизнь»

И на следующий день встретила Константина.

Константин работал военным журналистом, носил американский паспорт и только что вернулся из Сербии. Дальнейшим пунктом своего следования указывал Нагорный Карабах и Чечню, но зачем-то, и это крайне волновало Зинкиных знакомых при погонах и табельном оружии, собирался провести месяц в Киеве.

Ему сняли квартиру в старинном доме, окнами на Софийскую площадь. Высокие потолки терялись в зеленоватом полумраке с пылью, паутиной и потеками. В уборной журчало, и дверь не закрывалась. На самодельной фанерной полочке на уровне сливного бачка высились две стопки журналов «Огонек» и «Родина», пахло старым кафелем и въевшимся в сырые стены табачным дымом. Старенькая газовая плита из трех конфорок была облеплена почерневшей жирной грязью, стены во всей квартире были просто выкрашены синей краской, над разложенными диваном висел коврик. На полу в единственной комнате постелили новый линолеум, в ванной поставили новые смесители и бледно-зеленый умывальник «тюльпан» с граненой фаянсовой ножкой. Сам жилец в первый же день купил новый диван – безумно дорогой и с ядовитым запахом. Зинка выступала в качестве опоздавшей претендентки на съем этой же квартиры. Она позвонила в дверь двумя нетерпеливыми трелями. Константин и не думал открывать, но спустя минуту подошел к окну – Зинка, в простой джинсовой юбке, в туфлях-«лодочках» и короткой курточке, с трогательной балетной «дулькой» на затылке, стояла перед домом, в растерянности озираясь. Вынула из кожаного рюкзачка блокнот, пошла к телефону-автомату, потом вернулась и, не останавливаясь, снова вошла в парадное. Через пару минут Константин услышал ее шаги на лестнице и тихо открыл дверь.

Он был похож на семитского воина – с густой щетиной, почти что бородой, оливковыми глазами, с ассирийским профилем и бровями, почти встречающимися на переносице, и при том – какой-то мальчишеский весь, совершенно без этой грузной мужиковатости, присущей воинам, пацан, хотя и грудь вся в черных волосах и сам, по телу – жесткий, не за что ущипнуть, как дерево, а взгляд детский, и пухлые губы, ресницы длинные, пушистые, а под глазами – морщинки, волосы на голове густые, черные, ни одного седого.

На третьем свидании, выдернув ногой из розетки зеленый дисковый телефон, в котором, Зинке казалось, могли быть спрятаны подслушивающие устройства, она рассказала об истинной сути своего задания, и на следующий день, разными поездами, они с Константином выехали в Ужгород, планируя нелегально перейти границу и раствориться там для всех навсегда.

Константин оставил ее в ужгородском отеле спустя неделю, с пачкой долларов и алой гвоздикой, легшей на подушку, еще хранящую вмятину от его головы, как на надгробие. Говорят, он пропал без вести где-то в Афганистане спустя пару лет.

* * *

Что касается Мурашина, то у него все было достаточно скучно. Но, наверное, у такого человека, как Мурашин, и не получилось бы жить иначе. Весь его удел – размеренные, разлинованные будни, где происходящее является исключительно следствием произошедшего. Когда персиковым холодным рассветом они проснулись с бывшей одноклассницей в одной кровати и обоим было страшно даже смотреть друг на друга – сама собой нарисовалась дальнейшая перспектива жизни, и она не пугала, она просто была единственно верное решение в данной ситуации. «Завтра понесем заявление», – сказал Мурашин, садясь на кровать так, чтобы его было как можно меньше видно, вытряхивая трусы из штанины выпускного костюма. Одноклассница при этих словах открыла глаза и передумала плакать. В развалившейся прическе чудом держался пластмассовый цветок. Дождавшись, когда Мурашин выйдет из комнаты, выскочила из-под одеяла, сорвала простыню с двумя темными пятнами, скрутила, лихорадочно оглядываясь, куда бы спрятать, застелила постель, стала одеваться. Простыню засунула в пакет с девушкой на мотоцикле и надписью «Montana», с этим же пакетом вышли на улицу.

– А что там? – спросил Мурашин.

– Кофта.

Через месяц они поженились, и только тогда провели вместе вторую ночь – не сомкнув глаз и, что удивительно, фактически не размыкая рук, сплетясь пальцами, словно удерживая равновесие друг друга в этих новых обстоятельствах. С легкой изжогой после мясного рагу из дешевого ресторана, бесцельно и до последнего перемещались по чужой, в пыли и запахах, квартире, где им с этого дня предстояло вместе жить. Бабушка ворочалась и постанывала в углу, в кромешной тьме. Ее место, навсегда распахнутый диван в чуть сереющих простынях, мерещилось серо-зеленоватым пятном. Их тахта стояла в противоположном углу от бабки, под самым окном, под завесой из тюля, накрахмаленного и сложенного в два слоя, который показался обоим неожиданно праздничным, как замерзший водопад, и, разомкнув его, в его торжественном обрамлении, они видели всю ночь, как вращается небосвод со звездами, словно гигантский барабан в шарманке с россыпью латунных штырьков.

До этой ночи Мурашин каждый день приходил к своей будущей жене домой, с кулечком печенья или просто так, пил чай и ел, если повезет, котлеты с жаренной картошкой, приготовленные тещей.

Они не ссорились, вообще никогда. Иногда Мурашин приносил банку бычков в томате, и они с женой шли на кухню, отрезали по ломтю черного хлеба и, сев рядом, на упирающиеся друг в друга табуретки, касаясь друг друга коленями и ступнями со спадающими тапочками, уплетали эти бычки и от усталости ничего не говорили, но ощущение обширного, стабильного счастья наполняло обоих и потом долго жило в них. Сессии у них происходили в одно и то же время, и тогда, раз в полгода, на стол перед банкой ложились толстые тетради – исписанные мелким, острым почерком, с чертежами и формулами – его, и с округлой кружевной вязью, про метонин и триптофан – ее.

Зинкино счастье в это время было таким же спокойным, неуловимым и солнечным, хотя ей тогда казалось – единственно и истинно счастливым. Были беспечные ранние утра после бессонной, полной удовольствий ночи, когда она шла по парижской улочке, в тряпичных туфельках на босу ногу и в серой растянутой у ворота мужской майке, прижимая к груди бумажный пакет с торчащим наверх и в сторону горячим багетом, и запах свежего хлеба растекался по мостовой, солнечными бликами ложился на стены домов, деревянные ставни, ящики с цветами, каменные наличники, забирался в прорези для писем. Зинка была счастлива ранней весной на Кипре, когда море еще холодное, но все вокруг цветет, и воздух такой сочный, насыщенный, что его как будто можно есть ложкой – обветренная, растрепанная, она скакала на одной ноге по мокрой гальке, в рыже-красном вечернем солнце, и синий мужской свитер, завязанный у нее на шее, подпрыгивал, как огромный забавный воротник.

Мурашин с женой и сыном ездили осенью за грибами – долго ждали автобус, потом набивались в него, потом ехали, а оказавшись наконец в лесу, тоже чувствовали такой воздух, что его можно как будто ложкой есть. Не ездили только в тот год, когда Мурашин писал кандидатскую – жена была на сносях все равно. Грибы мариновали, сушили и отдавали родственникам. По праздникам готовили всегда три обязательных салата – оливье, винегрет и сырный, с яйцом и чесноком. И потом звали в гости Щелбаковых. Или брали салаты, в кастрюльках, и сами ехали к Щелбаковым. На Новый год извлекали бабкины хрустальные бокалы – каждый хранился завернутый в газету, в коробке из-под обуви, на антресолях, вместе с елочными игрушками. Жена Мурашина обязательно читала те старые газеты, это было частью традиции.

Зинка встречала двухтысячный год на другом континенте, летом, на море. Это была ужасная ночь – тот, кто пригласил ее туда, предлагал в качестве основного блюда чуть рыжеватый кристаллический порошок, от употребления которого Зинку охватило небывалое веселье, сумасшедший прилив сил и оптимизма и чуть позже – острое, полное отчаяния желание отдаться кому-нибудь. И была дикая, яркая, ночь, проваленная веселой гульбой в иное измерение, словно потолок обрушился – и там были огни, и всплески, и искры, и горящая река из сливок и крем-брюле по телу. А утром – выворачивающая наизнанку тоска, и опустошенность, и зеркало – беспощадное зеркало, показавшее Зинке ее саму в новом тысячелетии.

У Мурашина в светлых мягких кудрях, похожих на перышки, замаячила небольшая лысинка. Жена теперь чаще гладила его по голове и целовала в темечко. Немецкая компания, занимающаяся строительством промышленных объектов, взяла его на работу, впервые в жизни – по той самой инженерной специальности. Мурашину выдали каску и мобильный телефон. А чуть позже белую комфортабельную машину, с корпоративным логотипом на дверях. Теперь за грибами они ездили не только в тот свой лес, а могли наконец разведать прочие киевские окрестности. Багажник застилали клетчатым одеяльцем и ставили туда корзинки, кастрюлю с маринованным мясом, термос, небольшую потрепанную и очень удобную сумку с едой.

Зинка записалась в дорогой спортивный клуб на Печерске и с ревнивой ухмылкой смотрела светские новости по телевизору над беговой дорожкой – там иногда показывали ее бывшего любовника в компании русоволосых, совсем юных девчонок. Паскудно улыбался, обнимая их, в сумме своих лет составляющих один Зинкин возраст.

Какое-то время она пыталась найти себе лучшего: вот это была настоящая охота, со стратегией, с идеей – не как с дурным Ромчиком десять лет назад. «Я готова», – бормотала себе в ванне, по краям которой горели круглые свечи с ароматом вишневой ванили, и жадно визуализировала, высасывая из памяти, как широкоплечий брюнет с интеллигентным и в то же время хитро-коварным лицом, уверенный в себе и хорошо образованный, чье семя достойно, чтобы прорасти взлелеянным ростком, сидит у нее за спиной, с влажным лоском на всех своих загоревших мускулах, немного в пене, и свечные сполохи красиво оттеняют его властный арийский профиль. Отбор был суровый, второй класс не годился, и после этих свиданий, всех насквозь неудачных, Зинка шла отмокать в ванну со свечками, лелея свое тело – изумляясь иной раз тому, как долго, оказывается, может обходиться без мужской ласки. Иногда, правда, голубоглазый брюнет с бронзовым торсом и лихим чубом возникал в мыслях чересчур ярко, наклонялся к ней, почти к самому лицу, Зинка видела его – уже какого-то почти пирата, поставившего ногу на бортик ванной, превратившейся в лодочку, прибитую к берегу. И потом иногда Зинкины руки, словно направляемые его руками, делали свою нехитрую работу, и Зинка приходила в себя, раскрасневшаяся и запыхавшаяся, и с досадой думала, что это уже «слишком», но ответить взаимностью кому-либо из кандидатов, тогда еще достаточно живо перемещающихся по орбите ее будней, – не могла. Просто не могла.

Зато у Зинки появилась Лапа. Она пришла на тоску в глазах – большая, в растянутой серой майке и вьетнамках, с крашенными в пергидрольно-желтый короткими волосами, отросшую челку она иногда прихватывала детскими пластмассовыми заколками. Они жарили вместе яичницу по утрам, с помидорами и беконом, и подливали друг другу молоко в зеленый чай без сахара, смотрели развлекательное ток-шоу по вечерам и сортировали белье для стирки. Иногда брали бутылку сухого вина и, расположившись на полу, среди пледов, обложившись диванными подушками, смотрели хорошие современные фильмы, тогда они только появились – с Сергеем Бодровым и Чулпан Хаматовой, например. Несмотря на то что спустя несколько лет их жизнь с Лапой можно было без натяжки назвать семейной – нехитрые законы супружеского поведения к ним так и не прилипли, и каждая была вольна общаться с самым широким кругом обоих полов, на самые различные темы. Иногда Лапа не приходила ночевать и потом, смеясь и толкаясь под одеялом, они с Зинкой обсуждали всяческие пикантные подробности, искренне радуясь друг другу. Но однажды, на таких же либерально-законных основаниях, в жизни Лапы появилась другая женщина – сыроедка и йог. С йогой у Зинки установились свои отношения, и она сперва купилась на эту общность интересов – тоже отказалась от обработанной термически пищи и стала ходить в зал на занятия. Она отказалась от Лапы, с неуклюжей трогательностью обхаживающей новую подругу, но обрела, как Зинке казалось – саму себя.

Денег, полученных от богатого любовника, становилось все меньше, основной доход приносила сдаваемая родительская квартира, где после косметического ремонта календарь с прыгающим негром перевесили в уборную – жила Зинка теперь у друзей-художников, которые на полгода уезжали в Индию и на полгода – в Крым. У них был кот, и Зинка выворачивала ему в глубокое блюдце чавкающую студенистую массу с насыщенным густым запахом и радовалась, что не испытывает никакой ностальгии по животным белкам. На время, а это было два года, Зинка жила в полном одиночестве и даже не мечтала о брюнете – как и многое другое из полного суеты мира, он оказался вдруг совершенно ненужным. Зинка много думала о еде – по сути, мысли о том, что можно съесть – огурцы, орехи, всевозможные коктейли из проращенных семян и салатных листьев, – занимали все ее время. Три раза в неделю Зинка ходила на йогу – в этот раз совершенно простую, непритязательную гимнастику с элементами дыхательной практики, в уютном зале с зеркалами и балетным станком, к женщине-инструктору с волевым лицом.

Дома, когда она не ела и не думала о еде, Зинка садилась в позу «лотоса» и, прикрыв глаза, дышала животом, чувствуя, как с каждым вздохом с нее, словно шелуха, осыпаются суетные мысли или даже зачатки этих суетных мыслей, фантазии и желания.

Пока однажды она не познакомилась в маршрутке с Иваном.

Он сидел напротив нее, спиной к движению. В нем было все то, что должно было быть в пирате-брюнете, только Иван был блондином. Он работал переводчиком, любил историю и немецкую культуру, не пил, не курил и пять раз в неделю занимался кикбоксингом. Он смотрел на нее тем самым взглядом, что Зинка уже отчаялась увидеть: уверенного в себе, но не наглого, готового к общению (и не обязательно в постели) здорового самца. «Будем называть вещи своими именами», – сказал он, когда после чашки зеленого чая в итальянском ресторанчике воцарилась пауза. Зинка, размотав шелковый шарфик, расстегнув кофту, откинулась на спинку стула – это была капитуляция после стольких месяцев сыроедения. «Я хочу тебя», – перебила она, сонно глядя снизу вверх. «Должен признаться, я чертовски возбудился», – сказал Иван. И не допив чай, они отправились на улицу, ловить такси, к Зинке домой.

Потом Иван говорил ей: «Ты должна понимать, что не можешь быть моей женщиной и что когда-то я исчезну из твоей жизни так же внезапно, как и появился в ней». Зинка мечтательно щурилась, запрокидывая голову в ванне. Ей казалось, что это ее последний шанс и что битва будет выиграна. Зинка ведь умела выигрывать.

Мурашин тем временем перешел работать в другую компанию, с офисом в одной из модных стеклянных высоток, с зарплатой, позволившей оформить кредит на квартиру в новом 24-этажном комплексе с видом на Лавру, с двумя санузлами и огромным шестистворчатым окном в гостиной, с полукруглой стеной. Как оказалось, его диссертация, посвященная сварочным работам в легких металлических конструкциях, нашла широкое одобрение в ряде европейских девелоперских офисов, и именно его компании удалось заполучить фантастически выгодный тендер на строительство в Киеве и Харькове. После переезда Мурашин пришел знакомиться с хозяевами своей старой квартиры, принес насторожившую их бутылку хорошего коньяка и просил сохранять и передавать всю корреспонденцию, приходящую на его имя на этот адрес, а также сообщать всем, кто может разыскивать его, новый телефон и электронную почту. Зинкины квартиранты не реагировали на оставленные записки и никогда не открывали дверь, и Мурашин был уверен, что сама она находится на другом полушарии, плещется в бассейне и носит с собой маленькую мохнатую собачку в ошейнике с бубенчиком.

Иван тем временем становился все более родным. Они стали гулять по Киеву – это был первый, после Мурашина, Зинкин друг, с которым можно было гулять. Они гуляли до первых сумерек, пили зеленый чай без сахара где-то на улице или в фастфуде, потом ехали к ней или к нему домой и там занимались любовью, готовили ужин, общались с его друзьями, и как-то незаметно и безоговорочно стали восприниматься парой, несмотря на разницу в возрасте. По выходным смотрели кино: простые голливудские фильмы, от которых становилось на душе просто и празднично, как в детстве. Единственное, что сильно смущало Зинку – это агрессия Ивана. Его мог вывести из себя просто косо брошенный взгляд (слава богу, не ее, но прецеденты случались и в магазине, и в общественном транспорте, когда приходилось уволакивать его буквально силой). Ему нужен был самый никчемный повод, чтобы ввязаться в драку. На его лице, если присмотреться, была масса шрамов, и нос, если прощупать, состоял из криво сросшихся пластин. Еще Иван отличался странной формой собственничества – при нем, и Зинка это быстро просекла и заткнулась, категорически нельзя было распространяться о своем прошлом. И это со временем ей тоже пришлось по вкусу – прошлое просто растворилось. Не было никакого прошлого – ни у него, ни у нее.

Пока однажды непонятно как, непонятно из какого завала вывалилась пачка глянцевых, все еще чуть изогнутых, как срез широкой трубы, фотокарточек, отпечатанных где-то в Голландии на профессиональном оборудовании. Там была она, узнаваемая со всех сторон, и гадкое, гадкое даже для постороннего, не знающего ее человека, – пузо, в черных завитках, и вытянутые трубочкой мерзкие губы в куцей бородке, тянущиеся к ней, по ее телу, не знающие преград пухлые пальцы с парой перстней и нежными розовыми ладошками. Фотографии были рассыпаны по полу в комнате, на неприбранной с утра кровати (Зинка убежала на утреннюю тренировку, оставив его, тепленького, сонного и удовлетворенного, дремать до своего будильника). На подносе с нетронутыми булочками лежала записка – «убью, сука».

Зинка бросилась собирать карточки, и впервые, наверное, в жизни расплакалась, навзрыд – и не пьяными слезами, не показушными, не на публику – а до вытья, от ужаса и тоски. С опухшим красным лицом, в куртке нараспашку помчалась к нему домой – и он позвонил, видать, увидел с балкона: «Если ты подойдешь ко мне, я убью тебя, мразь, я за свои поступки не отвечаю, уйди, пошла вон, сука».

Она сидела на лавочке у подъезда и набирала его номер, а он сбрасывал.

Две недели она ждала его звонка. Телефон был всегда наготове – она садилась на кухне, положив его перед собой, медленно курила и пыталась силой мысли заставить дисплей засветиться его именем. Но он молчал.

Две недели Зинка почти не ела, почти не мылась и почти не спала. На улицу выходила, когда становилось темно, и покупала в киоске сигареты и какую-то пустяковую еду. Потом случайно в гости зашла Лапа, ужаснулась, помыла полы, вытряхнула фарфоровую салатницу, превращенную в пепельницу, запихала Зинку в душ, накормила овсяной кашей и куриным бульоном, уложила спать. Следующим вечером они прощались на вокзале – Зинку отправляли в санаторий. «Это самое оно – у тебя такая печаль в глазах», – щебетали Лапа и ее подруга-сыроедка. Зинка косо улыбалась и потом всю ночь курила в тамбуре.

Весенняя Ялта оказалась еще беспощаднее, чем можно было предположить. Все там почковалось, зрело, набухало ожиданием. Безлюдная набережная с пустынными кафе, где можно было пить чай с чебуреками, кутаясь в плед на чайхане, и подставлять лицо неожиданно жаркому солнцу (несмотря на ледяной ветер), будила чувство совершенной женской неполноценности. Зинка пила чай и думала над тем, насколько противоестественно женское одиночество. Насколько гармоничны и счастливы последние бомжи, в носках и резиновых тапках, бредущие, взявшись за руки в перчатках с отрезанными пальцами, с рюкзаками, набитыми пустыми бутылками. Насколько счастливы и гармоничны все те, чьи тускло освещенные жилища она проезжала минувшей ночью на поезде – кусочки чужих неказистых семейных жизней, но – в паре, во всех этих пристанционных бараках, местами с евроокнами, со спутниковыми тарелками, с лампами в дешевых абажурах, с одной комнатой и детскими велосипедами в парадном, где пахнет котами и сыростью – в паре, все при мужике. И впервые за эти годы Зинка поняла вдруг, сколько ей лет, и что отмашки про возможности современной медицины и увеличение репродуктивного возраста женщины, в ее конкретном случае не играют ровно никакой роли, потому что ее время закончилось. Ей шел пятый десяток, и это мокрой холодной сталью отбивалось в голове поперек всех, по инерции трепыхающихся мыслей и фантазий, перебивая всю ее восторженность и уверенность в своих силах – пятый десяток без мужчины. Это были не болезненные мысли, даже не горькие, как всякое капитальное осознание, лишенные эмоционального окраса. Зинка осознала вдруг краткость человеческой жизни, эти ничтожные двадцать лет, которые отводятся на строительство всего самого главного, где потом придется уже и не жить, а доживать. «Даже если бы я и встретила кого-то сейчас, то мы бы никогда не были так – что вот двадцать лет вместе… интересно, сколько я знакома с Мурашиным?..» – думала Зинка.

Она допила чай и спустилась на пляж. В воздухе висела легкая дымка, пахнущая морской свежестью и водорослями. Разрезанная пирсом волна обрушивалась на берег, затем втягивала гальку, обнажая крупные, блестящие, гладко выкатанные камни на дне, потом снова обрушивалась – вздохом облегчения, разлеталась, пенясь, рокоча, потом опять откатывалась. «Черт возьми, Мурашин… – думала Зинка. – Мурашин, он же всегда любил меня, он же женился мне назло… Мурашин… сколько лет ты ждал меня?..»

Номер она знала наизусть, он всегда болтался дома в это время – бесполезный интеллигентный мальчик, никак не устроенный. Но там сообщили, что Мурашины переехали, и надиктовали новый мобильный, который Зинка, присев, нацарапала на пирсе камнем.

«Мурашин… Димка Мурашин!» – сказала она, когда он ответил.

«Зиночка…» – растерялся и обрадовался Мурашин.

«Ты как?»

И он честно рассказал, не смущаясь и не хвастаясь – про два санузла, про командировки, про взрослого сына, маленькую дочку и новую машину.

«А мне очень плохо, Мурашин», – сказала Зинка, чувствуя, что начинает плакать.

«Тебе плохо, да?..»

«Мне очень, очень плохо, Мурашин. Я была такой дурой, Мурашин, но человек умнеет, знаешь, эволюционирует, я так считаю, эти испытания были посланы мне именно для того, чтобы вот сейчас, спустя двадцать пять лет, ты представляешь себе вообще, а? четверть века, Мурашин, да… чтобы понять, что я чувствую к тебе на самом деле! Ты помнишь то письмо, а, Мурашин?»

«Помню», – просто ответил он.

«Мурашин, я согласна, – сказала Зинка и рассмеялась, – я тут подумала, и я согласна, – и потом, срываясь в плач: – Мне плохо! Мне так плохо, что мне кажется, я просто сдохну! Мурашин, я никогда не просила тебя ни о чем, скажи? Никогда, но сейчас… приедь, Мурашин, а? Иначе я сдохну. В Ялту. На пару дней, тут так хорошо, а? Я в гостинице, номер оплачен, как раз двухместный, и амбулаторно в санаторий тут можно, тут бассейн, знаешь, тут солнце, это просто чудо какое-то – тепло, вот днем на пляже, тут можно в майке уже ходить. А какое тут вино!.. и нет людей, практически никого… Слышишь, Мурашин? Ты приедешь?»

«Нет, Зина, не приеду», – ответил Мурашин и больше не брал трубку.

Глава VII

Той осенью-зимой я полюбила подолгу стоять под душем. Как только мне становилось жалко себя, и обессилено скуксившись, я шла в ванную – одежда сама летела на пол, а я, спотыкаясь, – под душ. Сперва мне казалось, это все как-то связано с рыданиями – вода извне смывала воду изнутри. Потом я думала, что мне просто нравится плакать, и душ – это такая приятная среда для плаканья, что-то вроде глубокого мягкого кресла в зоне для курения. Потом я думала, что это от чувства безысходности, от неспособности справиться с жизненными обстоятельствами, и модный психолог сказал бы, что я пытаюсь вернуть себя в среду умиротворения и теплого беспамятства, как в утробе. Другой модный психолог сказал бы, что это я смываю с себя свои страхи и отчаяния. А я поняла, что мне просто не хватает тепла тела моего мужа, что вода – льющаяся мне на плечи, и спину, и ягодицы, и с плеч на грудь, на живот – это как муляж того тепла, что испытываешь, когда он заходит за спину и обнимает так. И я бегала в этот душ по 5–6 раз в день, если случался выходной – то чаще, и плакала именно на входе, когда скидывала одежду, иногда перед глазами темнело, и я не понимала, включен ли в ванной свет. Потом успокаивалась, замирала, подстраиваясь под наиболее обширный обхват воды моего тела, и вздыхала, этот миг был – ради чего все и задумывалось. Потом, когда получаемое тепло интерпретировалось как тепло от теплого душа, и не более того – продолжала плакать.

Мы первый раз крупно поссорились во время одной зимней дачной поездки. Теперь во всем ищу роковые совпадения – та зимняя неделя (всего лишь) с металлическим привкусом во рту, привкусом невысыпания, душевной раны и прочих беспокойств, имела массу общего с нынешним полугодием. Тогда дом еще был романтично не обжит, мы спали на матрасе на полу возле конвектора и в туалет ходили на неотапливаемую веранду, как на ратный бой, – замотавшись в пледы, благословляя друг друга и встречая с объятиями (о боже, сзади… со спины… да…) – но дача была все та же, с которой возвращались в тот роковой день спустя почти девять с половиной лет. И вся та ссора, с болотистым душком безнадежности (именно ее я испытывала тогда, уверенная, что мы расстаемся навсегда), словно предвестие нынешнего неудавшегося дачного возвращения… Тогда светило такое же холодное солнце, как сквозь автомобильные стекла в кондиционированном салоне моей машины, и, кажется, тогда я точно так сидела напролет всю ночь, подобрав ноги под себя, и дрожала, и не могла согреться, и слушала с рассеянным интересом, когда больше не на что отвлечься, собственное порывистое дыхание, на выдохе выдающее «ты-ты-ты-ты-ты…».

Причина той ссоры – как это часто происходит между мужчиной и женщиной – сущий пустяк. Какой-то бытовой огрызок с неправильно поставленными интонациями (а я умею…). Но мы не были женаты тогда, что, собственно, добавляло острой пряной нервности всему происходящему и затрагивало различные болезненные недомолвленности (у нас? недомолвленности… но я точно помню, что были… были), окрашивая будни в воинственные и страстные багряные тона – как на заходе солнца. И так вышло, была эта совершенно гадкая сцена… восхитительная и гадкая одновременно, полная благородного пафоса, раскатистой такой, никитомихалковской кинематографичности – мы, на заснеженной, как на рождественской открытке, дороге, с полями с обеих сторон и устеленной белыми ватными хлопьями просекой впереди, пошли каждый в свою сторону. Он сказал: «Ах так, я не имею никакого морального права?.. Тогда больше ты от меня вообще ничего не услышишь!» Он же любит книги про немецких офицеров. Какой-нибудь Гюнтер Сотомайор поступил бы точно так же, я не сомневаюсь. И майор Топорков, естественно, тоже. Он развернулся и ушел назад, с дачи (с моей дачи, если на то пошло), от меня… вниз по вылепленной из сахарной глазури дороге с высокими сугробами, за которыми щетинился редкий сухостой. А я, обнимая две пластиковых бутылки, с минералкой и лимонадом, за которыми мы, собственно, ходили и которые он вручил мне, разворачиваясь, чтобы уйти – осталась стоять там. Глядя не ему вслед (еще чего!), а перед собой, в другую сторону. И потом тоже пошла… обернувшись всего раз (он уже был неожиданно далеко, у подножия пригорка, наполовину скрытый сугробом, шел с ровной спиной, в капюшоне, каждым шагом чеканя приказ о нашем расставании), и думала, что, конечно же, это конец, а он подлец, и что так хорошо было до сих пор все… И выбравшись на пригорок, со сбитым дыханием, поняла вдруг, что низкие облака, растянувшиеся над параллелепипедами заснеженных полей, напоминают все тот же крымский горный бронепоезд, который за пару часов уедет и растворится для нас навсегда. И тогда расплакалась, с этими бутылками, и, придя на дачу, где должен был быть он еще целые сутки, где в неприбранных пледах на матрасе на полу чувствовался его запах, а подушка хранила отпечаток его тела, где видеоплеер моргал нажатой паузой фильма, который мы начинали вместе смотреть, и вокруг телевизора высились отобранные им стопки дисков, повалилась в кресло, старое, советское кресло, которое, как всякий хлам, свозилось на дачу и которое не было выкинуто в процессе реконструкции, и смотрела на эти бутылки, из которых он не пил и не будет пить никогда… и испытывала всеотравляющую медленную панику. Я закрыла глаза и думала, как сейчас в любой момент откроется дверь, и он войдет, и мы бросимся друг другу в объятия. И это будет так красиво… и осознание того, как я люблю его, отпущенное его рукой, низвергнется облегченным таким прорывом, поднятым шлюзом… и он будет чуть задубевший с мороза и немногословный, и я так думаю, не извинится… но я откину капюшон и накрою ладонями его уши – ведь они наверняка холодные. Но он не шел, и это дребезжащее ожидание становилось все интенсивнее, нарастало, секунды растягивались и шлепали, как жаба в узком длинном коридоре, и воздух, казалось, вибрировал, и все начинало выть и пошатываться, как показывают в фантастических боевиках, накануне взрыва.

Его рюкзак остался в моей машине.

Я прыгнула за руль и, не прогреваясь, с заледеневшими стеклами, помчалась следом. Но на остановке его не оказалось, я проехала немного вверх, по сельской дороге, тихой в этот субботний полдень. Нырнула в карман на небольшой безлюдной площади с памятником неизвестному солдату, вспомнила, как тут, у двухэтажного, обложенного плиткой здания сельсовета справляли свадьбу (сердце сжалось), стояла там со включенной аварийкой, словно пытаясь отдышаться. Обида давно прошла, и меня больше беспокоило – доедет ли он до дома. Потом он позвонил, у него садился аккумулятор. Было плохо слышно, я не поняла, где он – просил привезти ему его рюкзак. Он шел по обочине, вдоль реки, как раз готовился переходить через мост. Удивительно, как много он прошел за это время – оставалась всего пара километров до городка, откуда ходят маршрутки до Киева. Я поставила машину на пятачке перед мостом и побежала к нему (без рюкзака). Он вернулся к машине, и я думала, что сейчас он сядет и мы поедем назад к матрасу, конвектору и фильмам про немцев, но он забрал рюкзак и пошел снова к мосту. И я, бросив машину, помчалась за ним. Ветер хлестал нас, выбивал дыхание, волны на реке были как морские – я первый раз такое видела. Желтая вода, как кисель, вперемешку со льдом вздымалась и колыхалась. «Смотри! Волны!» – кричала я ему, и он посмотрел и шел дальше. Я семенила следом, оббегала его спереди, сбоку, выскакивала из-за плеча. Ветер разбросал мои волосы, бил по лицу. Не вынуждай меня быть таким – сказал он, снял с меня свою белую лыжную шапочку (что убило меня больше всего и что я, как думала, никогда не прощу, и разными голосами всяких эмансипированных стерв, сучек и тещ, стоя у себя за плечом, говорила себе снова и снова, чтобы склонить в пользу окончательного осознания, что с человеком, с такой наглой беспринципностью отобравшим даже лыжную шапочку, мне не по пути). Он остановил такси, оставив меня стоять на той обочине.

Я шла обратно и рыдала, это был невероятный, фантастический опыт для меня – индустриальная такая обочина, поселковые окраины, метель, бетонные заборы, кучи песка и виднеющиеся за ними ржавые остовы заваленных на бок кораблей, и выстроившиеся амфитеатром невидимые тетки за моей спиной, как ангелы парили в воздухе, и, словно плащаницу, держали ленту с хроникой произошедших событий – говорили мне «все! Всьо-о-о-о-о!» И тут мне стали орать и улюлюкать вслед группа мужиков, человек восемь – все какие-то квадратные. В черных кожаных куртках и надвинутых на глаза шапках, они увидели идущую вдоль обочины девушку с распущенными волосами, и мои невесомые тетки тут же отпрянули, а я поняла, что машин – нет, людей тоже нет и нет домов – только бетонный забор с одной стороны и уходящая круто ввысь, похожая на криво сбитую папаху – лысая, в снегу Дивич-Гора. Моя машина осталась стоять далеко, метрах в четырехстах (мы успели многое друг другу наговорить, пока шли, избиваемые ветром), невидимая к тому же отсюда из-за поворота. А черные мужики погрузились в два автомобиля, один из которых, малиновый «Форд-Скорпио», ехал теперь вровень со мной и стекла – переднее и заднее – опустились, и сидящие там что-то кричали мне, и я вдруг поняла, что, даже если будет проезжать машина или автобус, или будут идти случайные прохожие какие-то – им это совершенно не помешает затянуть меня в салон. И пока они катились рядом – я набирала СМС «наменянапали» (номер был отключен, в чем я успела убедиться). Потом я побежала, из-за поворота появилась моя машина, мужики уехали, а я не могла отдышаться и сидела, снова сидела в машине, и только одна мысль крутилась, моргая вместе с аварийкой: «чтотеперьделать… что те перь де лать… де-лать… де-лать… де-лать…» Я развернулась и поехала назад на дачу – выключать конвектор. Потом позвонил он, а меня душили слезы, я не могла ответить. Взяла только со второго вызова. Они неслись с водителем такси по встречке, чтобы спасать меня, но мужиков не оказалось, меня тоже, они развернулись и уехали. Мы увиделись уже на остановке, откуда отправлялись маршрутки на Киев. Он сидел у меня в машине и молчал. В руках у него был мой телефон, из которого он удалял свой номер, свои эсэмэски, фотографии и контакты. Судя по всему, эта мысль, этот лихой ход – удалить все и вычистить и сломать выкатившиеся тревожным затмением два кольца – зрела у него давно. Я тоже молчала, только дрожала очень, и дыхание делало «ты-ты-ты-ты-ты».

Мы промочили ноги и заболели, каждый у себя дома, я проплакала три ночи и два дня. Это была как еще одна грань, которую мы преступили, своеобразная неделя инициации – пережить такое…

Незадолго до этой катастрофической поездки, когда молодой, свободный и красивый мужчина понял, что его взяли в кольцо, это кольцо сомкнулось, приподнялось и на горизонте замаячило еще одно, норовя подкатиться неполным затмением и зацементироваться так, в известном матримониальном символе – он начал брыкаться. Он говорил, что я выдаю желаемое за действительное, что он молод и свободен и что мои желания не совпадают с его жизненными устремлениями. Что брак для него это – раскинув руки, присел, запрокинув голову – «ааа браааат», вот такое. Я кивнула. Я тоже так считаю.

Вечером накануне ссоры мы поехали с его друзьями в какое-то пафосное кафе (единственное, что работало на тот поздний час и куда можно было закатиться им в спортивных куртках и кроссовках, после тренировки), а потом, напившись чаю, отправились в какой-то бильярдный клуб, на выселках, на массиве, где со всех сторон дул ветер. Я, наверное, второй или третий раз в жизни оказалась тогда в бильярдном клубе, а в русский бильярд не играла никогда в жизни вообще (чуть ли не в детстве, в каком-то далеком санатории была «американка», где я упражнялась без особых успехов), и меня со скандированием минуты три приглашали сделать первый удар (или как оно называется), чтобы разбить треугольник из белых шариков. И я была уверена, что не попаду ни в один из них – но попала, с приятным щелчком желтый шарик вкатился в гущу белых, расталкивая их в разные стороны. И хотя мой соперник всячески подыгрывал мне и стрелял в основном вхолостую, загнав за все время игры два шара (в том числе и желтый), я, неожиданно для себя и окружающих, позабивала их то необходимое количество, чтобы заполнить специальную полочку на стене. И был один шар, который представлял бы определенную трудность даже для профессионала (дело было не с угловой лузой, а с той серединной, в которые, как мне кажется, попасть намного труднее), и вот, целясь в эту лузу, я, ощущая щекочущий азартный жар, подумала: «Если забью – мы поженимся». И я ставила на этот удар всю свою жизнь, можно сказать. Мысли текли объемно, с той медлительностью, что приходит в барах, когда не пьешь (а мы не пили тогда – он за рулем, а я из солидарности), в третьем часу ночи, и на тот момент казалось, что без него, стоящего вполоборота ко мне, с кием в руках, в коричневом, как сейчас помню, реглане (на рукав которого на той же даче я как-то вылила во время ужина салатный соус из оливкового масла и горчицы), жизнь просто невозможна. И я забила тот шар. И он посмотрел тогда на меня, еще до улыбки, совершенно таким растерянным, недоумевающим взглядом человека, пойманного врасплох, и это все восстанавливается в моей памяти подобно замедленным кадрам футбольной игры, и этот мой гол, заключался даже не в загнанном шаре, а в том его взгляде, словно он знал, что это было у меня за желание. И потом уже я подпрыгнула и заверещала, потрясая кием как копьем, и сонно-размеренная обстановка в баре всколыхнулась, наши друзья даже не видели этот удар, просто повернули головы с вежливыми улыбками, и он сам им рассказывал: «Я, честно, не ожидал…» И потом, обняв меня за талию, но не тесно, без особой радости и гордости, а с какой-то задумчивой опаской скорее: «Ну, манюня, какие в тебе скрытые таланты…»

Когда мы еще как бы ночевали вместе, но это не считалось почему-то «жили» и, представляя друг друга нашим компаниям, использовали формулировку «это мой партнер по игре в настольный хоккей» (или в нарды – если для духа компании в слове «настольный» мерещилась провокационная двусмысленность), никогда не звучало определений «мой парень» или «мой жених». Комментируя совместные фотографии в кругу тех, кто не знал нас как пару (на работе, например), неизменно говорили «а этот кто такой, не знаю – первый раз его вижу…». Сразу после свадьбы, тем расплавленным сливочным июлем со вкусом крем-брюле, он полюбил просовывать пальцы в петли для ремня на моем безразмерном белом комбинезоне, дергать на себя и говорить, когда я как спелый плод (с его плодом внутри себя), падала в его объятия – «ну что… жена…», и смотреть на меня, чуть выпятив нижнюю губу, с выражением абсолютнейшего садюги.

Так вот когда мы еще являлись друг другу не более чем партнерами по спортивному лото, я первый раз пришла забрать его с тренировки. Волновалась, с вечера продумывала наряд, и даже надела короткую юбку и туфли на каблуках. В зал он меня не пустил, мотивируя это тем, что могут начать завидовать и потом мстить на спаррингах. Я расценила подобное заявление как комплимент и, наверное, именно того свидания ждала почему-то даже больше, чем нашу первую решающую встречу на море. Мы встретились у метро «Театральная». Я картинно стояла, прислонившись к гранитным плитам ограждения вокруг подземного перехода, и читала книжку (Марк Солонин «Нет блага на войне»). Он подошел ко мне – розовый после душа, с непривычной щетиной (почти как на море тогда), с тем самым рюкзаком на плече, и я УЗНАЛА его… то есть, помимо обычного узнавания влюбленным, к тому же человеком, своего партнера по игре ма-джонг, я в тот момент, кажется, узнала того, кто являлся мне в детских снах, кто существовал все это время в мире вместе со мной, и вот он подошел ко мне, в черной футболке, с рюкзаком на плече, и я узнала его. Потом мы шли по городу, светило солнце, хотя все прогнозы обещали дождь, и я щурилась, точно как в той эсэмэске, которую он прислал мне накануне – что мы будем идти по родному городу, как туристы, и я буду улыбаться и щуриться от солнца, и скидывать его руку, когда он будет пытаться ущипнуть меня за попу.

* * *

Когда это все случилось, к нам домой пару раз приезжали его коллеги из офиса. Просили разрешения увезти ноутбук, там было что-то в самом разгаре работы, какой-то проект, я не дала (а как я могла куда-то отдать его ноутбук), и поздним вечером они, в рубашках и галстуках, как-то так неловко пряча ноги в носках под табуретками, на которых сидели, пили чай из чашек с едва заметной таниновой коричневой кромкой (посудомойка же не использовалась) и копировали что-то, раскладывали на кухонном столе флеш-карточки с плетеными нейлоновыми шнурками, подсоединялись к Интернету через юзб-модем, потом вынимали свои собственные ноутбуки, и-пады и айфоны. Стол покрывался проводами, дисками, бумажками и папками. Из недр квартиры доносилось чириканье телевизора, а в глазах у всех нас щипало от усталости.

Где-то через неделю, еще до того, как я его увидела в реанимации, меня попросили перегнать его служебную машину под офис. Офисная стоянка наглухо закрывалась на выходные, потому для проведения этой операции мне пришлось встать в понедельник в пять утра – чтобы успеть потом вернуться и на своей машине уехать уже на свою работу. Серебристый «Логан» находился на стоянке под домом, на том же месте, где и всегда, в леопардовой тени от старого тополя, мокрый от росы, даже не с вчерашним… а тем старым, из прошлой жизни днем, замкнутом в салоне. В том воздухе еще был он, мой муж – в ту прошлую пятницу вернувшийся чуть раньше, сидевший в этом кресле, заглушивший мотор, затянувший стояночный тормоз, воткнувший первую передачу, включивший сигнализацию. Я пропищала брелоком с его ключами, и будто начался обратный отсчет времени. В кармашке на двери лежала скомканная салфетка с крошками – значит, в обед мотался где-то и ел булочку. На «Шелле» пил кофе – сзади в бумажном пакете лежала смятая картонная чашечка с пластиковой палочкой-мешалкой с застывшей коричневой пенкой и еще один пакет, от булочки. Сперва съел, отправил мусор назад, чтобы потом выбросить, потом вытер влажной салфеткой руки и крошки вокруг и бросил в кармашек в двери. Возможно, спешил. Я принюхивалась, пытаясь ощутить его запах, но пахло только ароматизатором-елочкой, такой же точно, как и у меня. У нас в машинах был одинаковый запах. Это дома и на даче… да, особенно почему-то на даче я ходила, отчаянно вынюхивая постельное белье, подушки, содержимое шкафов, пытаясь уловить его запах – он как тонкий волосок, который попадает иногда в рот и который чувствуешь всем небом, но не можешь выловить, ощущался во всех тех местах. Я взялась за руль, подвинула кресло ближе (с его ростом 182 см до зоны моего водительского комфорта при росте на 10 см меньше – примерно два-три щелчка). Зеркало заднего вида не трогала. Мы оба с ним никогда не пользуемся зеркалом заднего вида, как заправские водители с опытом работы на микроавтобусах и грузовиках довольствуемся только боковыми. Завела двигатель, постояла немного, чтобы прогрелся, и когда уже поехала – уже возле самого шлагбаума, включила музыку. И вот только тут сломалась. Даже эта булочка и чашка, из которой он пил, не свалили меня тогда. Но радиостанция была его, исконно его – мальчик любит клубную музыку, и если мы вместе всегда обнаруживали какой-то эфирный компромисс, то в одиночестве он слушает «Диджей фм» – кислотную трещотку и ломаные ритмы. И они, клубясь ядовитым синим дымом, словно чуть вспыхивая, гимном молодости, секса, приморских бессонных ночей и прочей беззаботности заполнили собой салон машины. И звучали они тут для него. Как звучали бы в этот же день, этим же утром, даже в такую рань – если бы он на три часа раньше выехал в офис, чтобы сдать этот свой проект, над которым сейчас бьются без него. И тополь, как утреннее покрывало, снимал бы с крыши автомобиля свою леопардовую тень для него, в его утре, а я тут по какому-то чудовищному недоразумению.

Ко мне приходили иногда его друзья. Мы сидели на кухне и особо ни о чем не говорили. Я никогда с ними особо ни о чем не говорила – говорил он, а теперь его не было, они приходили поддержать меня, но получалось, что поддерживаю я. Как маленьким, рассказывала то, что рассказывали врачи, и они слушали, глотая каждое слово и слишком часто кивая.

Когда приехала свекровь, они ходить перестали. Но однажды я сдалась на уговоры и отправилась к ним сама. Вообще, раз в две-три недели муж был отпускаем к ним. Не знаю, чем они там занимались, муж не пил, так как ездил на Чоколовку на машине (это через весь город – попробуй ночью вернись своим ходом), я давала ему с собой завернутые в фольгу яства – пиццу собственного приготовления, пироги с сыром и грибами, соленое печенье с тмином. Возможно, сплетничали, жаловались на баб или смотрели ролики с единоборствами по Интернету. Мне трудно себе представить, чем могут заниматься весь вечер четверо тридцатилетних холостяков и один женатый, который не пьет. Странно было приехать к ним туда одной. Я села на табуретку под окном, на которой всегда сидел муж. Когда мы приходили вдвоем, то мне уступал свое место хозяин квартиры – самое удобное, под стенкой. Вся компания была в сборе, даже собака – молодой бультерьер по кличке Снежок. На стол поставили пластиковую бутылку со срезанным верхом, наполненную водой. На срезанное горлышко положили фольгу, которую мелко продырявили, как решето. Действовали молча, с серьезными лицами. Кто-то полез на кухонный шкафчик, развернул пакетик с чем-то зеленым, похожим на сушеную петрушку. Так же молча поджигали и, опустив горлышко в срезанное днище с водой, потом медленно поднимали – дым от зелья наполнял бутылку, горлышко резко убирали, и дым всасывали ртом, задерживая дыхание и морщась. Когда очередь дошла до меня, я, переняв их сдержанную манеру общаться, покачала головой. Снежок лежал на пузе под столом, раскинув задние лапы «жабкой», и тихо грыз своего хозяина за тапок. В воздухе пахло сладковато-вонючим, и в этом запахе мне почудилось что-то больничное.

– Попробуй, тебе полегчает…

– Да мне не тяжело, – ответила я, встала и, не оглядываясь, пошла в прихожую, всунула ноги в кроссовки и ушла, не попрощавшись. Его там не было. Не было ничего общего с ним.

* * *

Поздно ночью я садилась на кухне, ждала, пока закипит чайник. Посудомоечная машина ритмично плескалась там у себя внутри, старательно и задорно приговаривая: «свишш-свошш-вы попали! Свишш-свошш – вы-по-па-ли!»

* * *

Еще я мучительно ждала его звонка. Мои рабочие перекуры затягивались на 20 минут – я сидела с телефоном в руке, измученная необъяснимой незаконченностью ситуации и смотрела на дисплей, гипнотизируя, визуализируя картину: как в правом верхнем углу загорается зеленая трубка и высвечивается имя контакта – его имя с единицей впереди (чтобы быть первым в списке). Я отчаянно, до зубовного скрежета, нуждалась в его звонке – из комы, из реанимации, с замотанной головой в трубках, – чтобы просто сказал, отвлекаясь на что-то (пусть даже на ИВЛ в данном случае), но сказал бы эту свою дежурную фразу: «Ну что ты? Ну как ты там?..»

Я подсела на онлайн-гадания на коммуникаторе. Сайт «приснилось» предлагает онлайн гадания: «Да-Нет», «Таро онлайн» на кофейной гуще, по книге перемен, «сердечки», «ромашка», «гори, мое сердце» и прочие. Гадание «Да-Нет» было моим любимым. Я задавала вопрос: «Он позвонит?», и мне выпадало: «Не сейчас». Я спрашивала: «Он будет жить?» и мне выпадало: «Не сейчас». Хитро прищурившись, но в отчаянии, я спрашивала: «Мы поедем на море?» и мне выпадало «Да! Сейчас самое время! Действуйте!» Иногда за этими гаданиями у меня проходили целые рабочие дни. Все свои служебные обязанности я выполняла вполсилы, в фоновом режиме.

Когда он мне позвонил – ничего не произошло. То есть все произошло намного раньше и как бы в обход звонка – а сколько часов офисных будней и ночной бессонницы были убиты на это истеричное ожидание! Был март, но еще морозило. Я как раз переезжала через мост метро и смотрела, как льдины у берега вздыбились, образовывая зубья гигантских чудовищ. «Этот левый берег с его больницей хочет сожрать меня», – думала тогда. Муж позвонил, когда я выполняла сложные маневры за рулем, и я ответила: «Прости, не могу сейчас разговаривать, буду у тебя скоро». Только потом, завершив маневр и убрав телефон с коленей (а то при выходе из машины он, забытый там во время езды, вечно летел на асфальт), я осознала, что это был первый его звонок за все это страшное время.

Едва заросло продырявленное трубками горло и потихоньку к мужу возвращалась речь, доктор сообщил, что ходить он не будет никогда: за время комы тазобедренный сустав, вывернутый судорогами, оброс кальциевыми буграми, и операция, теоретически возможная, несет в себе слишком много рисков, и все наши тренировочные вылеты в больничных коридорных полигонах, смертельно опасны и ни к чему хорошему не приведут. «Вам и так повезло, как не бывает в жизни», – как бы стыдя нас, сообщил врач.

Дома мы жили уже безвылазно – кресло не проходило в дверь в коридоре, все будто вздохнули с облегчением, примирившись с новыми обстоятельствами. Мы с соседями когда-то поставили большую металлическую дверь, отгородив себе кусок коридора. И там не проходили колеса. Муж обживался дома – принимал сослуживцев в детской спальне, прямо под пледом с «тачками», потихоньку включался в работу и вел два или три проекта, и все в происходящем его, по-моему, устраивало. К нам домой повалил весь этот беспечно-мечтательный, рекламно-тусовочный люд: реквизиторы, стилисты, художники-декораторы, фотографы, и они, закрывшись в детской комнате с постером «Шрек-2» на двери, о чем-то долго совещались, спорили, периодически взрываясь хохотом, худые девушки с проколотыми бровями, в узких брюках, потертых майках и в вязаных шарфиках, вышмыгивали на кухню за чаем или в уборную, стояли в коридоре, шепчась по своим «айфонам», парни с серьгами в ушах и в камуфляжных брюках отлучались в общий коридор, к лифту, курить. Иногда я присоединялась к ним, и они делились подробностями очередных съемок, а я делала вид, что слушаю.

Я же продолжала высматривать в вечерней панораме нашего спального массива те старые больничные окна. Мне казалось, что мы сошли с поезда слишком рано, что так нельзя, что где-то что-то потеряли.

Поймала себя на дикой мысли, что вспоминаю свой черный разжаренный август с ностальгией, что тогда, когда все было внезапно ужасно, что когда муж был куда недоступнее для меня, весь в этих трубках, с плеером, – было больше надежды почему-то. То острое, быстро перегорающее состояние возбуждения, как при влюбленности, при любой новой фазе чего-либо давало мне больше сил и возможностей. Коматозное бабье лето было сплошной неопределенностью, окрашенной надеждой. Сейчас это все притупилось, я сжилась с этим, свекровь сжилась и была просто рада – «он же с нами теперь! Все страшное – позади». Я так думаю, ей и не хотелось большего – мальчик родил сына, был женат и продолжал работать, дома, главное, что дома – навсегда с нами теперь.

Я курила и вспоминала не только наши пляжи, обеденные перерывы, пикники на крыше его офисного здания и глинтвейн после работы в пиццерии, а все больше теперь – то лето, когда садилась и говорила с ним, неслышащим и невидящим. Мне казалось, что там, в тех больничных холлах, разделенные статистическими данными наших земных состояний, показателями медицинских приборов, изломом времени (в коме времени вроде как и нет), мы были ближе, чем сейчас. Тогда я могла выдумывать сказки, я перечитывала их, уже для себя, сама себе рассказывала их и смотрела в окно на серый горизонт, перекатывая в руках те два его стеклянных шарика с пузырьками застывшего воздуха внутри, до сих пор, кажется, пахнущие корвалолом.

Сказка восьмая. Мальчик-с-пальчик

Многодетная семья Лесниченко, как это водится во многих классических славянских многодетных семьях, жила бедно, но шумно, и шумы эти, круглосуточно перетирающиеся, словно в небесной мясорубке (у них было две квартиры на последнем этаже), перетекающие один в другой, являли собой палитру всех известных домашних человеческих звуков. Они рассыпались из окон, прорывались сквозь панельные перекрытия, выкатывались из форточек и звенели по коленам отопительных труб. Собственным существованием, возможно, это гнездо налитых соками ростков, гнездо жизнеславия (можно было бы сказать «жизнелюбия», но полярная многогранность их семейных отношений делает применение к ним именно этого слова не совсем уместным) ежеутренне заводило общегородской механизм семейных будней, своими шумами складывая первые ноты льющейся по всему городу песни домашнего очага. Квартиры Лесниченкам дали в перспективном киевском пригороде – на песчано-сосновой окраине, куда по старой памяти все еще забредали ежи, а в мае в окна нижних этажей бились хрущи. Когда гасла последняя звезда и наливался росой серый рассвет, отчаянно и звонко, воплем своим отражаясь от прохладных луж, в бледно-лазоревом пустынном дворе плакал грудной ребенок. Ночные звери уходили в подвалы и норы, чирикали проснувшиеся птицы; потягивались, оглядываясь по сторонам, сонные проголодавшиеся кошки. Все новые дети Лесниченко, а их родилось к моменту описываемых событий уже десятеро (по одному в год), особенно громко плакали на рассвете. Измотанная мать в это время спала самым крепким сном и давно уже разучилась вскакивать по первому крику, так что к новому ребенку вставал кто-то из средних детей или если малыш получал грудное молоко, то сам отец. Как поросенка, пристраивал извивающегося, влажного, бессмысленно и беспомощно моргающего мутными глазами без ресниц к большому коричневому соску лежащей на боку матери, сонно наблюдал секунду-другую, чтобы убедиться, что стыковка прошла успешно, и потом, тяжело откинувшись, с удовольствием и шумным вздохом перекатывался на край разложенного дивана, перетягивая на себя все одеяло. И те, кто жил внизу и по каким-то причинам не спал, когда стихал наконец детский крик, могли отсчитать несколько секунд, после которых обязательно должен был скрипнуть диван, а потом угрожающе пискнуть две тонкие металлические ножки, разъезжающиеся по твердому гладкому линолеуму, – глава семейства откидывался на спину, заломив руку за голову, и выстреливал из-под одеяла одну ногу, так как становилось жарко.

Свет нового дня, как кошачий язык, облизывал, умывая, тенистый песчано-сосновый пригород.

Хлопала большая металлическая дверь в парадном, и несколько голубей лениво переходили на другой бок лужи, в которую, метко брошенный, пуская по отражающейся серой синеве неба невнятную волну, ложился, чуть кружась, окурок. А в это время уже выл лифт, и чуть позже с лязгом отворялась личная металлическая дверь коридора, который Лесниченки, хоть и жили бедно, надежно охраняли. Бряцали ключи, с клокочущим шелестом в полумраке прихожей на вечно забитую каким-то хламом тумбу летела сумка, и тут же скрипел холодильник. Легкие шаги словно водили хороводы на пятачке между кухней, уборной и ванной. Потом все затихало. Когда первые лучи летнего солнца показывались между выступающими кнопочками бетонных балконов соседнего здания, окрашивая красной ртутью тонкие железные перекладины пожарных лестниц, просыпались младшие дети. Их вопль был более осмысленным, чем у младенцев, более противным: они все в этот период появления новых детей осознавали конец некоего собственного уникального положения и старались орать по утрам по старой памяти и подражая новым своим братьям. Это хриплое козявочное «нннныыыыыииии», становившееся по мере роста ребенка набором осознанно произносимых звуков (младенцы кричат истошно, но их рев не передать буквами), сочилось ядовито-синим через открытые форточки и невидимые каналы, расположенные в стенках стояка, до самого первого этажа.

– Ннныыыииии! Маааааммаа-э-э-э! Хны-хны-хни-и-и-и…

Старшие уже не кричали, так как знали, что потом, после решительного диванного скрипа и тяжелых, чуть путающихся быстрых шагов, будет короткий шлепок и грозное, хриплое ото сна:

– Ты чего орешь? Ты чего орешь, я спрашиваю?!

Иногда шлепка не было, и, перекрывая сонное, нарочито громкое хныканье, через всю квартиру, через весь дом, отчасти вырываясь в последние минуты нерастревоженного солнечного утра, вспархивая с отправившейся на работу стайкой воробьев, с отступающей тенью у мусорных баков, неслось:

– А ну спать быстро, кому сказала!!!

Средние дети просыпались сами, сами тяжелым многоногим топотком отправлялись на кухню, чем-то там клацали и хлопали дверцей холодильника. Холодильник от каждого хлопка качался, стукаясь о стенку, и поскрипывал напольным покрытием. Голосов не было слышно. Иногда с острым свежим рассыпающимся звоном падала и разбивалась тарелка или долго, кружась, вибрировала на полу металлическая миска.

В квартире, обращенной окнами на север, на синие пыльные шатры раскинувшегося неподалеку вещевого рынка, включали радио. Гнусавящим мужским голосом начинала петь Леди Гага, и сквозь бетонные стены, по цементным трещинам, по микроскопическим дырочкам в штукатурке к соседям проникало ритмичное приглушенное басистое буханье.

С мая по сентябрь распахивалась балконная дверь в девичью спальню – темную, полную сладковатого духа молодого сна, и оттуда, разлетаясь по золотистой лазури утреннего неба, касаясь сохнущего на чужих балконах белья, падая на влажный асфальт с палисадником и мусорными баками, неровным подростковым голоском вырывалось:

– Дура! Дура! Я все маме расскажу!

Много-много раз, словно пенясь вздохом облегчения, сливался водопад в уборной, трубы исправно и тихо клокотали, журчала вода в умывальнике, бачок не успевал наполняться. Стучали двери, елозили на кухне табуретки, звенела посуда, с задорным порывистым лязгом хлопала дверца микроволновой печи, и странно, что так долго, по пять минут и дольше, хозяева этих деловитых бытовых звуков не выключали чайник, который протяжно и сипло свистел, словно испуская тревожный сигнал, на который никто не обращал внимания. Потом в той взрослой северной квартире несколько раз хлопала входная дверь и несколько раз лязгала металлическая – семейного коридора, выпуская старших детей по их делам.

Радио замолкало, и в девичьей спальне снова правил покой, звуки жизни теперь шли не из этой квартиры, а просачивались в нее извне, позвякивали ветерком и тихими, размеренными, на два тона тише их собственных, соседскими копошениями, и вернувшаяся с ночной смены самая старшая дочка бесшумно и сладко вытягивалась, вздыхая, на просторном, хоть и кривом диване, в своих смятых простынях хранящем невнятные отпечатки чужих снов. Иногда лопасти дверного механизма начинали вращаться в обратную сторону – и снова бухало, лязгали замки, на тумбу летела сумка, не разуваясь, тяжелыми широкими шагами кто-то переступал по квартире в поисках забытой вещи и потом уходил, оглушительно громко хлопая, словно пытаясь усилием, приложенным для закрытия двери, силой звука и волной подхваченного коридорного воздуха быстрей доставить себя к пункту назначения, ускорить работу мерно воющего лифта.

– Да твою же ж мать! – сонно бурчало из девичьей спальни, где запечатанный плотными шторами, со спертым сладковатым воздухом, правил еще вчерашний вечер – горела не потушенная на ночь сорокаваттная лампочка на столе, серовато тускнел над карнизом отсвет от окна.

Во второй квартире, в десятки раз более шумной, в это время тоже включалась музыка, но не радио, а телевизора. Тихо топали и хлопали дверцей холодильника младшие школьники, и холодильник в этой квартире хоть и был другой модели, но точно так же покачивался, касаясь решеткой стены. Периодически слышалось какое-то сдавленное бормотание и отчетливое, взрослым голосом произнесенное:

– Ты можешь говорить тише? Алешенька спит!

Глава семьи имел слабость – по утрам, чтобы лучше просыпаться, он принимал ванну. Упругая струя хлестала в эмалированную стальную ванну, заглушая собой все прочие сантехнические звуки. Задорным голосом бубнило радио.

– Ны-ы-ы-ы-ы я тозе хацю-у-у-у! Уы-ы-ы-хны-хны-хны, – знакомой детской хрипотцой доносилось из западной части квартиры.

– Так! – ревело оттуда же. – Я тебе сказала, что сделать? Нет, я тебя спрашиваю! Что! Я! Сказала! Тебе! Сделать!

– Маам, я пошла! – писклявым звонким голосом сообщали из прихожей, дверь легонько стукала, клацал замок, но не до конца, потому приходилось стукать еще раз. Точно так, два раза, лязгала и металлическая дверь в общем коридоре.

– У тебя вообще есть мозги? Я тебя спрашиваю! У тебя есть мозги?!

На кухне скворчала и взрывалась какая-то еда на сковородке.

– Ну-хны-хны-хны-хны-ээ-э-э-э-э– э-э-эа-а-а-а-а-а-а-а-а!!!! Он забла-а-а-а-а-а-а-ал!!!

Кто-то тихо что-то спросил, и тот же женский голос заорал:

– Ну чего ты все время мамкаешь? Ну чего ты мамкаешь?

И спустя какое-то время, перекрывая шум воды ванной, явно ногой в мягкой тапочке сильно колотили в картонную дверь:

– Сережа, имей совесть, в конце концов, Дениска укакался!

Из ванной примирительно бубнил добродушный мужской басок.

Жизнерадостно тарахтел какой-то кухонный прибор. Из комнат слышалось характерное мультипликационное музыкальное треньканье и неестественные звонкие голоса актеров.

День в этих квартирах был наполнен шорохами конфетных оберток, шепелявыми детскими голосами, бумажным скрежетом ножниц и барабанной дробью падающих на пол фломастеров, механическим частым стуком ножа о разделочную доску, звоном посуды, сухим грохотком выдвигающихся и задвигающихся ящиков, шипением сковородки и мелким мерным дребезжанием крышки на кастрюле, голосами дикторов из передач о здоровье и тренькающими мелодиями из мультфильмов, детскими воплями и детским смехом, скребущими звуками ложек о тарелки, тихим нытьем, а еще – бессистемным и бессмысленным стуком и трением ног о стены (средние любили смотреть телевизор, лежа на диване вниз головой и поколачивая пятками обои, заметно их поизносив), резким шорохом целлофановых кульков, бесконечным хлопаньем дверей и дверец и периодическим заливистым младенческим плачем.

После обеда и после недолгого сна все они отправлялись на улицу и гуляли там под присмотром кого-то из старших. А в квартире звонил телефон и слышны были звонкий женский голос и неторопливые размеренные шаги.

Вечером с тихим урчанием во двор въезжал небольшой желтый автобус, сияющий глянцем, как новая игрушка. Глава семейства обходил его вокруг, постукивал по колесам. Доставал из-под сиденья тряпицу (бывшую рубашку в сине-серую клетку) и протирал большие сферические зеркала, потом запирал автобус на ключ и на непослушных от долгого сидения ногах, вразвалочку шел к киоску, находящемуся на углу дома, брал там пиво и две пачки сухариков. Летом, когда темнело поздно, его встречали гуляющие во дворе дети: завидев автобус на улице, бежали перед ним, и за ним, и по бокам, как туземное племя, чумазые, частично беззубые, с палками и сбитыми коленками. И обязательно сообщали друг другу: «Папка приехал! Папка приехал!» Вместе проверяли колеса и внимательно наблюдали за протиркой зеркал, а вот за пивом не ходили, ждали на почтительном расстоянии в прямой видимости от киоска и потом, построившись свиньей, рябым, чумазым клином, роняя ключи, мячи и железяки, волоча развязанные шнурки, шли следом в парадное. Парочка старших иногда оставалась кружить на велосипедах, стоя на вытянутых ногах и нахлобучив капюшоны, на сравнительно небольшом дворовом пространстве выписывая дуги и восьмерки.

Снова тренькала микроволновка, заливисто плакал младенец, темнела листва в палисаднике, и душистым прохладным туманом на пригород опускалась ночь. Цеплялась за противомоскитную сетку, горела красной закатной ртутью на капельках в мясистых листьях балконных растений, выливалась синим на оконные стекла. Шумела вода, вздыхал и бурлил бачок, кто-то что-то рассыпал или разбивал, кто-то за кем-то гонялся и отчаянно плакал, кто-то что-то тащил на веревке, и оно тарахтело, переворачивалось, билось о плинтусы. Спорили, кто будет читать малышам. Вырывали листы из тетрадей. Бесконечно долго билась тугая струя воды о дно эмалированной стальной ванны. Кто-то рассказывал, жуя звуки, школьные стишки. Кто-то в отчаянии швырял школьный дневник в стену над шкафом, и, шмякнувшись, припечатавшись к обоям, он проваливался в зашкафное пространство, застревая на полпути, и с сухим древесным постукиванием там потом долго елозили рукояткой от швабры. В ванной упругим фонтанчиком, как из порванного шланга, разбрызгивались визг и хохот, и наступал на них, словно резиновой тапкой, рык уже мужской:

– Заглохли оба, кому сказал!

Ночь становилась графитно-черной, из-за серо-бурых облаков показывалась бледная луна, на листки и стебли комнатных растений, на карандаши в банке на углу стола, на хромированные стрелки настенных часов ложились продолговатые невнятные блики. Едва заметно трепетал тюль, где-то глухо что-то бормотало, скорее всего, телевизор, где-то между стенками, постепенно затихая, мышкой скребся детский смешок в подушку, и потом, с наступлением почти полной тишины, доносились деликатные, почти фантомные, но так явственно различимые звуки покачивающегося дивана. И они, как живительная вода, распространялись по дому, хотя были так тихи по сравнению с прочими шумами.

Одиннадцатого ребенка они не хотели.

Странно было иметь столько детей и при том так остро, осознанно, всеми фибрами не хотеть еще одного.

Узнав о беременности, мать семейства, пошаркав на кухню, тяжело опустилась на табуретку, закрыла лицо руками, скрестив пальцы на черном проборе с сединой, и заплакала. Отец семейства молча прохаживался из кухни в гостиную. Тонкая белая бумажная палочка с двумя фиолетовыми штрихами валялась на клеенке стола среди хлебных крошек и сахаринок, рассыпанных словно для птиц, наштампованных в зеленых квадратах.

– Ты же кормишь. Как можно было так быстро залететь?

– Я не потяну больше. Малой все соки из меня выпивает. Я просто физически не могу больше…

Отец семейства как раз заканчивал рейс от входной двери к кухонному окну, остановился там, обратно не пошел, положив широкую теплую ладонь на плечо жены. Под цветастым хлопковым халатиком без рукавов чувствовалось, что плечо и впрямь похудело и как-то высохло, заострилось. Внизу в тени старой дикой груши стоял, радостно желтея, его автобус.

– А с другой стороны… – сказал отец семейства, и его жена поняла с неожиданной благодарностью, потрясенная собственной реакцией, что все-таки будет ребенок, вытянут, – а ведь с другой стороны, доллар сейчас упал как никогда, я кредит хорошо выплачиваю, нам даже на море остается. На этом же автобусе и поедем.

Жена удивленно посмотрела на него снизу вверх заплаканными глазами.

– Вас с младшими хлопцами и с кем-то из старших девчонок на поезде, а я с народом на автобусе. На вокзале встретимся. Вас в домике на базе поселим, а мы по-спартански, как туристы, в палатках. Валь, ну ты чего?

– А Женя? Ей только четыре года, как она с вами на автобусе? Это ж сутки ехать!

– Женя уже здоровая кобыла, по слогам читает, за ней девчонки присмотрят!

Мать семейства ничего не ответила. Оставалось только смириться.

Шел июнь две тысячи восьмого года. Доллар упал до рекордной отметки в четыре гривны, было жарко, но не очень, и ничто не предвещало беды.

Но одиннадцатого ребенка все равно никто не хотел.

«Блин, как было бы хорошо…» – думала похудевшая, уставшая мать семейства, лежа на отмели Арабатской стрелки, зябко вытягивая высохшие, кривовато-острые, в выступивших венах ноги, свои больные ноги, которые столько лет не обволакивала прозрачно-бирюзовая морская вода.

«Впереди было бы только лучше, а так еще один год коту под хвост», – думал коренастый, темноволосый, с ранней проседью глава семейства, внося в банковский автомат кредитные деньги за автобус. Они оба, не сговариваясь, не делясь, каждый в себе, с досадой думали, что с этой прекрасной долгожданной морской поездкой пропускают все сроки, за которые можно было бы малотравматичным медицинским путем устранить проблему. Витали смутные, опасливые мысли, что «есть же еще и социальные показания на поздних сроках», но, погружая младшего сына в прохладное, нежно хлюпающее море, глядя на нежный белый пух на его мелкой, похожей на кокос головушке, на его ручки и ножки в складочках, с толстенькими растопыренными пальчиками, с кукольными ямочками в тех местах, где у взрослых людей на кистях рук выпирают костяшки, спохватывались и понимали: нет, жизненный дар бесценен, раз так случилось – значит, так надо.

«Но жить когда?.. Господи, пожить бы!» – одинаково думали они, когда все дети, устав от солнца и купания, проваливались в глубокий ранний сон и ночь только-только подкрадывалась к веранде летнего домика, выстраивала тонкую сумеречную дугу, замазывая детали, листики и былинки, превращая все выпуклые формы сначала в матовые сероватые рельефы, а затем, под далекое размеренное дискотечное буханье, в тонкие бумажные вырезки, однослойные, приклеенные к тлеющему теплом желтовато-кремовому небу.

А спустя три месяца грянул всемирный экономический кризис, доллар вместо четырех гривен стал стоить девять с половиной, и ту зарплату, которую, в гривнах, получал глава семейства, работая водителем со своим автомобилем, сильно урезали. Схема со сдачей автобуса в ночную аренду для развозки сотрудников какого-то пригородного завода тоже накрылась – половину сотрудников того завода отправили в неоплачиваемый отпуск, ночные смены отменили. В связи с общей сумятицей Лесниченко забыли совсем про коммунальные платежи за обе квартиры, и пришла грозная квитанция с какой-то совершенно неподъемной суммой. Одновременно с этим про банковский кредит и про автобус узнали в собесе, пришли с комиссией и сняли с них статус малоимущих, лишив весьма существенных льгот. Кредитный платеж за сентябрь также не был погашен, и начались звонки в шесть утра и в час ночи, когда записанный механический голос сообщал о задолженности. Старшие дети, которые собирались идти на курсы, сидели теперь дома, растерянные и притихшие. Нужно было срочно покупать около восьми пар обуви, кеды для школы и осеннюю одежду, а у коляски младшего сына, как назло, отвалилось колесо. Старшие девочки пытались наняться репетиторами – заниматься с двоечниками – в соседние дома, но народ считал каждую копейку, скорее из-за всеобщей паники, чем из-за реальной угрозы собственному благополучию. А в одном месте за очень щедрые деньги вместе с унылым, как амеба, первоклассником приходилось иметь дело и с его дедом – прытким сухощавым чудовищем, торжественно разводящим полы потрепанного темно-бордового халата, под которым в коридорном полумраке покрученной корягой демонстрировались его обветшалые чресла. Словом, репетиторство пришлось оставить, и дух отрешенного отчаяния сумерками опускался на семью.

Когда домой к Лесниченкам пришли в начале сентября страшные, хамоватые, с налитыми кровью глазами коллекторы и пнули ногой лежащего на полу в прихожей голого пупсика, Валентине стало плохо, сильно заболела поясница.

Коллекторы сказали, что пока бояться нечего: квартиры-то две и на улице они не останутся. А пока что одну из квартир можно даже не продать, а просто сдавать.

Иного выхода не было, и этим же вечером – под истерики старших – стали переносить вещи.

– Меня не интересуют ваши проблемы! Это мой угол, и я отсюда никуда не уйду! – кричала шестнадцатилетняя Настя. Некрасивая, стриженная под мальчика, с кривым носом в черных точках, бедная Настя работала по ночам и отдавала родителям все, до самой последней копейки, а проснувшись к обеду, садилась на кухне, грызла морковку и читала учебник. Все, что Насте было нужно, – это свой угол, возможность поспать в тишине, и салат из свежей морковки. Ее никто никогда не обнимал, никто с ней никогда не садился поговорить, никто не знал, что она любит, о чем думает, чем увлекается; все только радовались, что Настя такая самостоятельная и ответственная получилась, морковку вон любит, да и то подленько так радовались, с эгоистичной ленцой, любили же за то, что не слышно и не видно ее.

Все, кроме Насти, ушли, и до полуночи не утихали тяжелые неторопливые звуки грустной суеты из второй квартиры: тяжело, как больная животина, елозила мебель, что-то куда-то нехотя и сонно распихивали, переставляли. Несколько раз обиженно, со злостью, плакал младенец, хрюкал, захлебывался. А глава семейства, испытывая оправданный стресс, уединился на балконе, там было хорошо, прохладно, легкий ветерок трепал по щекам, обдавая терпким древесным запахом цветущей бузины. Он вытянул ноги, закинул руки за голову и смотрел на открытое со всех сторон небо, висящее прямо над ним, начинающееся сразу над балконной дверью, улетающее в такие доступные, такие приветливые вечность и бесконечность. Рядом стояла початая чекушка и белела пачка сигарет, и тут же, на расстоянии вытянутой руки, молчаливой компанией нависали звезды, души наших предков – Орион, Большая Медведица и другие, чьих названий он не помнил.

У Валентины весь день после ухода коллекторов тянуло спину и прихватывало низ живота. И это была желанная боль: прикладываясь к трехстворчатому фанерному шкафу, толкая пианино, она в некоторой степени провоцировала эту боль, играла с ней, ведя определенный диалог с судьбой, вызывала эту судьбу на разговор по душам. «Видишь, как мне тяжело, видишь, что мне приходится делать», – думала Валентина, отдуваясь, приподнимая за край дико тяжелые кровати, щедро, не щадя себя, от души наваливаясь на допотопные лакированные трюмо и комод. За приоткрытой балконной дверью краснел огонек сигареты ее мужа.

«Сидит. Прохлаждается…» – почти вслух подумала Валентина, превозмогая боль, поглубже вздыхая и хищно облизываясь, переводя дыхание, занимая удобную позицию для толкания шкафа.

– Давай еще чуть-чуть, Витек, – улыбаясь, с азартом, сказала сыну. – Еще чуть его подвинем, гада этого тяжелого.

От усталости немного кружилась голова, и эта муторная, невнятная склизкая болотистая беременная тошнота, несмотря на срок, все еще периодически давала знать о себе – поднималась, выкатывалась вязкими пузырями. В такие моменты одновременно сосало под ложечкой, а ноги становились полыми, кончики пальцев растворялись в воздухе, голова делалась легкой, дурной и беспомощной, реальность распадалась на мелкие черные точечки, которые сгущались в роящуюся рамку по периметру расфокусированной картины зрения.

– Фух, – выдохнула Валентина, тяжело прислоняясь к оголившимся старым розовым обоям в том месте, куда вместо одного шкафа теперь станут целых два. Она запрокинула голову, пытаясь смыть таким образом черные мошки, вылить звон из ушей, тыльной стороной запястья вытерла глаза. – Фух! Господи, как я устала.

И тут ей стало однозначно легче. Так приходит второе дыхание. Так чувствуешь себя, когда жарким пыльным днем, устав с дороги, берешь литровую кружку холодной воды, и второй или даже третий глоток, торопливо прокатившись по небу и горлу, расплывается в потемках тела, впитывается, и пьющий, все еще продолжающий пить, чуть замедляет темп и открывает глаза, ощущая в себе первые признаки насыщения и готовность снова продолжить путь.

Но вода в этот раз выливалась из Валентины – совершенно неподвластная никаким внутренним мышцам, неконтролируемая, ощутимая одним лишь своим пугающим непривычным теплом струйка сбегала с двух сторон, по каждой ноге, под халатом, постыдно утяжелив трусы, и прозрачной, крошечной лужицей ложась на пол. Всего-то несколько столовых ложек прозрачной воды. Но ее не должно было там быть.

«Вот и все, – с облегчением подумала Валентина и с любовью посмотрела на балкон, забыв про обиду, – странно, что столько воды, живота нет же почти…»

Живот, как это бывает после подобного излития в аналогичных обстоятельствах на более поздних сроках, тут же стал болеть более яростно, более ритмично. Волокна мышц напряглись, завибрировали, готовясь стать пращой или луком, – чтобы, растянувшись до оглушительной боли, выстрелить новую жизнь. Сколько раз переживала Валентина эту боль! Могла бы уже привыкнуть, но больно было так, как впервые. Так, как каждый раз, когда, рожая, она превращалась в животное, хрипло выла, трясла головой, ползала на четвереньках, билась головой о стены.

– Мам, мам, ты че? – спрашивали дети.

В квартире начался топот, защелкали выключатели, захлопали дверцы, зашелестели кульки. Голый пупс с раздавленной, сплющенной коллекторским башмаком головкой продолжал лежать, отброшенный, в углу прихожей.

Отец семейства спал на балконе, вытянув ноги, откинув голову на ящик, в который в этом году никто не посадил цветов, умиротворенно улыбаясь, укрытый одеялом из неба со звездами, одеялом теплого осеннего воздуха с терпким запахом отцветшей бузины.

– Папа! Папка!.. Папка, там мама рожает! Вставай!

В больнице, узнав анамнез и предысторию, Валентину оставили одну в неприятной комнате с двумя голыми, в бурой клеенке кроватями. Было поздно, все спали. В коридоре основной свет был погашен, и где-то далеко, за мрачными тихими дверями, настольная лампа неприятным скудным рыжим светом освещала пустой стул с накинутым на спинку белым халатом.

– Когда выйдет, позовешь, – сказала тощая докторша с кругами под глазами.

– Что выйдет? – сквозь зубы проскулила Валентина.

– Плод, – равнодушно ответила докторша и ушла.

Он яростно цеплялся там внутри. Валентину пучило, тужило и тошнило. Пот, слезы, какая-то слизь – все изливалось из нее, но он сидел, будто отчаянно вцепившись своими скелетообразными белесыми пальчиками в ее воспаленный, почерневший от крови эндометрий, и казалось, что скорее она сама вывернется наизнанку, чем непрошеная, уже наполовину издохшая жизнь выскользнет, отправившись в зеленый пластмассовый таз с непонятной надписью, сделанной темно-алой масляной краской.

Даже уставшая сонная докторша, два-три раза наведавшись, удивилась, что битва длится так долго, уже готова была вести пациентку на кресло, чтобы ускорить процесс изгнания, когда наконец он появился.

Он появился, и отчаянный писк – совершенно нечеловеческий, инопланетный звук – наполнил комнату. Доктор вышла в эту минуту, словно какая-то сила выгнала ее в коридор. Навстречу вразвалочку двигалась акушерка. Утреннее солнце положило на стену три золотые полосы. Лампочка продолжала мрачно и тускло гореть в конце коридора.

– Он что, живой? – обнятая солнцем, в красном золоте на груди, спросила Валентина. Бум-бум-бум! – колотилось в голове.

– Да нет… нет, это остаточное… – пробормотала акушерка, поднеся к лицу таз, в котором что-то мелко подрагивало.

– Можно посмотреть? – Валентина хотела привстать, но дурнота свалила ее обратно на кушетку.

Акушерка уже в дверях косо и явно недовольно глянула в таз, где продолжалась нерегламентированная возня, потом, строго, на Валентину:

– Женщина, там не на что смотреть. Это плод. Это не те дети, которых вы привыкли видеть.

И в этот миг звенящую нерастворенными кристаллами бессонной ночи, сумеречную, смертельной хлоркой пахнущую тишину прорезал отчетливый писк.

Акушерка замешкалась, отвела в темноту локоть с тазом, как бы пряча за себя.

Валентина приподнялась, готовясь встать.

– Так, а какой срок у тебя был? – примирительно спросила акушерка.

– Восемнадцать недель.

– Акушерских?

– Нет, акушерских шестнадцать.

– Фантастика, – сказала акушерка, – первый раз такое вижу. – И, покачав головой, ушла с тазом под мышкой, косо поглядывая в него, как в лукошко с явно несъедобными грибами.

С началом нового рабочего дня Валентину помыли и перевели в гинекологическое отделение. В комнате, где без привычных рахмановских кроватей, в таких неестественных условиях появился на свет ее ребенок, прибрали и уже застилали одноразовой простынкой рыжую клеенку, готовясь к приходам новых преждевременных родов. Послышался голос врача, свежий, бодрый, бойко залязгали инструменты. А зеленый пластмассовый тазик с непонятной надписью на боку поставили на широкий, как прилавок, каменный подоконник, возле холодильников, в которых хранили плаценты и прочее, еще более страшное содержимое подобных же пластмассовых тазиков. Там серовато-розоватое существо с обескровленными пальчиками, огромными, выпуклыми и прикрытыми тонкой птичьей кожицей глазами, с зажатой зажимом, но неперерезанной пуповиной продолжало вяло подрыгиваться, водило из стороны в сторону головой.

Тем временем на окраине большого города, в сосново-песчаном микрорайоне, в серой с розовым многоэтажке, на последнем этаже велся бой.

Пришли коллекторы, лязгали металлической дверью на этаже и выбрасывали содержимое одной из квартир прямо в общий коридор перед лифтом. Некрасивая заплаканная девушка с мальчишеской стрижкой и кривым носом курила на лестничной клетке, глядя на пыльно-зеленый редкий лес, уходящий за горизонт, и на темно-синие складские ангары, громоздившиеся перед этим лесом.

Отец семейства не вышел на работу. Он был пьян и ни на что не отзывался.

– Папка в отключке, – бойко говорили дети коллекторам, – а мама в больнице, у нее выкидыш.

Коллекторов возглавлял решительный молодой человек – остальные называли его «нотариус». А глава семейства спал – сон был коматозного свойства, только с храпом, и ни пара пинков, от которых пацаны в ужасе заныли, вздрагивая и крючась, словно их самих били в живот, ни кручение ушей и надавливание на особые болевые точки не смогли его поднять.

Ту, вторую квартиру опечатали, оклеили бумажками.

Автобус забрали и увезли куда-то.

Дети выстроились у окон, сжимали до боли в руках подоконник и шмыгали носами, глядя, как по-чужому неумело, неаккуратно, задевая задними колесами бровку, желтый глянцевый автобус выезжает со двора.

А их младший брат, склизко-розовый, похожий скорее на внутренность, чем на человека (собственно, по законам бытия ему и полагалось быть внутренностью еще четыре месяца), продолжал жить. Огромные молекулы воздуха подкатывались к нему, натужно заглатывались им, как твердые шарики, жевались и дробились студенистыми склизкими легкими, которые, готовясь забиться и слепиться, из последних сил перемалывали этот воздух в живительную гемоглобиновую стружку. Несколько капель крови, вся кровеносная система этого (ну надо же!) человека размером с большую ложку, несли непомерно большие для них, чужеродные, не переработанные как надо гемоглобиновые хлопья по сосудам и артериям, таким еще нежным, неоштукатуренным, лишенным гибкости. Он лежал, распластавшись, на спинке, откинув набок огромную фиолетовую голову в паутинках серого пуха, со страшно, совершенно не по-детски отвалившейся нижней челюстью, и черный провал рта трагически зиял, как у убитого воина или как у заснувшего больного старика. Сам он, мальчик-с-пальчик, состоял из головы и живота, надутых, грушевидных, в то же время совершенно мягких, как рыбий пузырь. Тонкие как палочки, совершенно бесполезные ручки и ножки, одинаковой длины, согнутые, скрюченные судорогой, плохо питаемые кровью, были раскинуты в косо прорисованной симметрии, словно на орнаменте древнего человека из пещеры. Будто он сам, продолжающий жить, был символом и знаком. И, судя по разинутому рту, этот знак был недобрым.

– Так, а это что? – спросил тот новый врач, чей голос раньше раскатывался по коридору, выталкивая остатки ночи.

Ему объяснили.

Врач склонился над тазом, покачал головой и пошел по своим делам.

Одна из санитарок тихонько перерезала пуповину, обработала пупочную культю и поставила таз на столик со специальной лампой. Там что-то барахлило, и столик принесли сюда из родзала, но лампа работала.

– Ты что делаешь? – спрашивали ее медсестры и тоже, как в лукошко, заглядывали в таз. Качали головами, почему-то улыбались и уходили.

В обед примчался врач. На ходу натягивал перчатки. Осмотрел, чувствовал, как сбивается собственное дыхание. Крошечный мальчик – не в ладонь, с палец ростом – жил. Вопреки всем законам мироздания, вопреки слипающимся альвеолам в легких, вопреки самой кондовой, банальнейшей, божественной, неоспоримой и несокрушимой, как чудо симметрии, науке биологии – вопреки всему абортный плод, вернее мальчик, крошечный мальчик-с-пальчик жил уже больше восьми часов.

– Переводим в неонатологию.

– Кого? – с возмущением спросили сразу несколько голосов.

Врач огрызнулся как-то очень грубо.

– Да ну вы что, смеетесь? Кто вам его переведет? Кого тут переводить? Куда переводить?

– Вес? Где вес? Вес какой?

– Сто тридцать шесть граммов, – с непонятным ехидным торжеством ответили сбоку.

– Богдан Васильевич, вы смеетесь, да? Так вот не смешно!

– Знаете, какой был самый маленький вес… И вы́ходили? – спросил врач.

– Кого выходили? – возмущенно заклокотало со всех сторон. – Богдан Васильевич, ну что вы, в самом деле?! – Но каждый при этом вспомнил свой личный мрачный случай из практики, когда абортные плоды шевелились и жили, даже запертые на какое-то время в холодильнике.

Мать семейства начинала грустить. Вернее, это все ее тело, уже столько лет не принадлежащее ей безраздельно, вырабатывало сейчас гормоны радости, которые, не распробованные новыми детскими губами, не столкнувшиеся с встречным движением, теплом, запахами, сейчас начинали гнить в ней, как остатки задержавшегося последа. Это были все-таки роды, хоть и нетипичные роды, при которых собственное тело, оплетавшее плод цветущим пышным венцом, скукожилось; слегка вывернутое наизнанку, теперь немного кровило, а грудь уже ныла и покалывала, не обещая ничего хорошего.

– У меня есть для вас новость, – сказал ей врач, который, заступив утром на смену, смотрел ее и не хотел даже отвечать на вопрос, кто все-таки родился, ведь до УЗИ дело так и не дошло у нее.

В этот же момент в палату ворвалась медсестричка, взмахнула кулачками и, чуть не плача, сказала:

– Богдан Васильевич, там муж этой, – кивок на Валентину, – дебош устраивает, жену требует. А там начмед сейчас идти будет… Ну Богдан Васильевич, ну сделайте что-нибудь!

– Ну, холера чертова! – сказала мать семейства, резко села, спустила босые отекшие ноги на холодный линолеум, тяжело встала, чувствуя себя обелиском, который поднимают с помощью веревок, переждала, пока пройдет темнота в глазах, замерла, держась за спинку кровати.

Доктора что-то говорили тут рядом, под руку, но она не слышала их. Босиком, хватаясь за стены, но с ровной спиной, прямой шеей, по которой рассыпались посеревшие немытые волосы, отправилась в коридор.

Посещения больных гинекологического отделения были строго запрещены – там, где на прочих этажах лестничная клетка переходила в голубоватые вестибюли с потрепанными диванами, ковром, фикусом и телевизором, была возведена стена с узким зарешеченным окном и дверью с кодовым замком, как в парадном. Над дверью красными буквами через трафарет было написано «ГИНЕКОЛОГИЯ», а на самой двери, взятая в пластиковый файл и прикрепленная кнопками, красовалась распечатанная на офисном принтере табличка: «Посторонним вход строго запрещен!»

– Нельзя, нельзя! У нас посещения с трех до семи! – скакала перед дверью медсестричка. – Ну Богдан Васильевич, начмед же…

Изнутри стенка была покрашена белой краской, а снаружи – буро-бежевой. Лязгнул замок, протиснувшись мимо санитарок, Валентина, как была, босиком, в ночной рубашке, вышла на лестницу, к мужу, шатаясь и щурясь.

– О! Валя! Душа моя! Ты как?

– Так, зайдите в отделение, – прошипел врач, беря отца семейства за плечо и проталкивая впереди себя в дверь с дерматиновой обивкой и кодовым замком. – Нечего стоять тут. Вот тут стойте, прямо тут, и отсюда ни шагу!

– Живой он, Сережа, я чувствую: живет!

Они сидели в кабинете Богдана Васильевича по обе стороны простого советского фанерованного стола, заваленного папками с историями болезней.

– Дело вот какое, – начал врач. – Новости, в общем, две.

– Ну? – уставилась на него мать семейства, чувствуя, как со сладким покалыванием аж до подмышек грудь наливается молоком.

– Плод, выкидыш, ну, тот, что вы родили, – он живой. Я не буду давать никаких прогнозов, случай, в общем, экстраординарный, с таким не то что мы – мало кто в мире сталкивался, но не знаю, нужно ли оно вам, вот в чем вопрос.

– Нужно нам что?

– Дело в том, что выхаживание таких детей – глубоко недоношенных, вы сами понимаете, стоит очень дорого, до тысячи долларов в день. А то, что там мозг поражен и он нормальным не будет никогда, сами понимаете…

Мать и отец семейства дружно встали, разгладили одежду, она – халат, он – джинсы со следами машинного масла.

– Нам это не надо, хотите, я отказ напишу, – сказала Валентина и, шаркая тапочками, поплелась к двери.

Отец семейства виновато глянул через плечо и хрустнул скомканным полиэтиленовым пакетом, который держал в руках.

Находиться дольше в больнице мать семейства не видела особого смысла, тем более что оставленный на попечение старших сестер годовалый мальчишка беспрестанно плакал, к тому же покрылся непонятной аллергической коростой. Мало того, он умудрился выползти в общий коридор на этаже, миновать тяжелые металлические двери (дочка-второклассница именно в тот день ограничилась одним деликатным захлопыванием, так что собачка не защелкнулась и дверь поддалась даже рукам младенца). Мальчика поймали соседи между восьмым и девятым этажом, в метре от зияющей косой дыры в выбитом окне на лестничной клетке, – вымазанного известкой, пылью и табаком из наполовину съеденного сигаретного бычка.

Комиссия по делам несовершеннолетних нагрянула к ним в дом как раз тогда, когда мать семейства, уложив младших на дневной сон, выпила стакан пива. Она так ждала этого пива, еще с больницы, еще когда мебель двигала, хотя и не любила вообще алкоголь: кормила ведь постоянно и нужно было на круглосуточной вахте находиться с младшими детьми, но тяготы прошедших дней уж слишком сильно давили, и в холодильнике стояла эта одна бутылка, оставленная мужем для какого-то такого отчаянного случая. Ей было плохо, болел живот, и дверь она открыла согнувшись, обхватив себя руками, в грязном халате, с уставшей гримасой на лице и этим пивным, ужасным алкогольным запахом вокруг себя.

Три сурового вида женщины осмотрели квартиру с кое-как расставленной мебелью, как на складе, с сорванным карнизом в одной комнате и грудой вещей на полу в другой, с разбросанной постелью. Осмотрели оба холодильника, где оставалось еще немного копченой мойвы и пожелтевшие огурцы. Предложили сдать детей в интернат и потом сразу ушли, заглянув по дороге на лестничную клетку с выбитым стеклом.

И вечером, выпивая уже не пиво, а дешевый крымский портвейн, мать и отец семейства горько плакали.

Рано утром вызвали для разговора старшего сына, говорили, что ему «там будет лучше» и что это «временная мера, ты не думай». Он просто молча кивал.

Социальная служба прислала за детьми автобус – почти такой же, какой забрали у них в счет погашения кредита в банке, и за рулем сидел улыбчивый мужчина в клетчатой рубашке – почти такой же, как та тряпица, которой отец семейства протирал фары и зеркала.

«Мама, не надо, не делай этого», – сквозь слезы просили дочки. Но наземь никто не падал, чего так в глубине души опасались родители, спокойно сели и уехали, младшие махали из заднего окна, став коленями на сиденья, – их любимые места, последний ряд.

О самом младшем сыне тогда никто не думал. У него даже не было имени, и он продолжал жить.

Когда на город опускались ночи – осенние, каждая на минуту длиннее, чем предыдущая, и в жилых домах вдоль больничного проспекта все раньше зажигались окна, тысячи и тысячи окон, думал ли кто-то из продрогших прохожих, догадывался ли о чуде, скрывавшемся за одним из них? Мог ли кто-то предположить, что вершилось за тем одним особенным окном, в вытянутом белом, похожем на коробку от обуви больничном здании, мимо которого проезжали шесть рядов машин, отражаясь в нем кометными хвостами и северными сияниями?

Город жил. Менялись цвета светофора, как цветомузыка, разливаясь на четырех дверях больничного вестибюля, запах дешевой выпечки «форнетти» из киоска проскальзывал внутрь со сквозняком при проветривании, и там, на втором этаже, под ртутно-белым, даже чуть зеленоватым светом от специальной лампы, лежал он, мальчик без имени, который продолжал жить.

Богдан Васильевич скормил ему, влил, как мог, содержимое уже двух драгоценных ампул. Когда-то пытались спасти одного такого ребенка, выращенного в пробирке, вымоленного у Бога и отбитого наукой у него же, и родители привезли все необходимые лекарства, контрабандой доставали самые редкие и дорогие и, когда стало уже все равно, когда, как сказали, не смогли отбить, оставили врачу коробочку с тем, что не использовали, чтобы попытаться отбить других, и коробочка хранилась в особенном холодильнике, под замком. Но и содержимого той коробочки не хватало для боя с изумленной беззубой пастью, зависшей в нерешительности над реанимационной колыбелью.

У врача была знакомая журналистка из популярного желтого издания, специализирующегося на остросоциальных темах. «Если хочешь, приезжай, только не называй никаких фамилий… Плод, в общем, абортный, юридически даже не знаю, как с ним поступать».

Когда мальчик-с-пальчик прожил семь суток и юридически стал считаться с тех пор человеком, вышла статья в ежедневной газете тиражом в несколько миллионов со снимком его, безымянного, на главной странице, с откинутой набок тяжелой головой в сером пуху и открытым, как в агонии, черным провалом рта.

Мать мальчика увидела газету в очереди в приемную к начальнику, у которого хотела добиваться справедливости по одному из своих многочисленных многодетных вопросов. «Господи, это же мой…» – подумала она и сорвалась с места прямо в больницу.

Журналистка сама разыскала ее, и ровно через неделю вышел еще один репортаж – про опечатанную квартиру, кредит, социальные службы, несговорчивых начальников, отобранный автобус и детей в интернате, – снова на первой полосе. Мальчика-с-пальчика стали негласно, между собой, называть Митя. «Митьки» – так называла брошенных детей ветеран редакции, давно вышедшая на пенсию фронтовичка, прославившаяся на весь Союз своими опасными остросоциальными (оттого и работала она лишь в Киеве) статьями о детях. Прозвище прилепилось в редакции, все ее отделы, даже спортивный, следили за развитием истории. Этот мальчик казался всем кем-то вроде ангела, не совсем возможным в реальном мире, не совсем ребенком, вокруг которого происходили удивительные вещи. Газету прочитали не только в Киеве. В Австралии, к примеру, к забору у посольства Украины кто-то принес мишку с тряпичным сердцем в лапках – для Митьки.

Когда мать впервые пустили к нему в тихую, полутемную палату в отделении интенсивной терапии, она не знала, как подступиться к этому существу, как дать ему в отведенном для общения формате все то, что заложено ее инстинктом. Материнская беспомощность, пожалуй, самая болезненная беспомощность в мире. Она сидела и гладила металлические ножки, на которых стоял кувез, гладила прозрачные стенки кувеза, смотрела на сына, потому что трогать его было нельзя, старалась моргать как можно реже, покрывая, наполняя его взглядом, так жалея, что этот взгляд не приносит совершенно никакой пользы. Остаток драгоценного времени, вымоленного у несговорчивых врачей, провела, считая его вдохи. Каждый выдох казался ей последним. Вдыхал он всем своим телом и судорожно, с облегчением выдыхал, и проходило время перед тем, как что-то там у него внутри словно принимало ленивую отмашку, мол, ладно, давай снова – и он тяжело нырял обратно в бесцветную дремоту жизни, а мать радовалась.

Под тонкой цыплячьей кожей колотилось, пульсировало его сердечко, но эти колебания были слишком частыми и невнятными, чтобы пытаться посчитать и их тоже.

Игрушки для Митьки приносили и в больницу – их отдавали выздоравливающим детям из других палат. Кто-то из врачей поставил на тумбочку стеклянный шарик с цветами внутри – в нем днем отражался белый крест оконной рамы и синее небо, а ночью он покрывался желтоватыми и голубоватыми бликами. В этот шар, как в сказочный шар предсказаний, словно пытаясь увидеть там будущее, временами вглядывалась мама мальчика.

Статья между тем разлетелась по всему миру, и скоро приехали немецкие врачи и журналисты и предложили снять фильм. Больнице пообещали новое оборудование, которого там так не хватало, а многодетной семье – баснословный гонорар, которого с лихвой хватило бы на откуп от всех коллекторов и кредиторов и даже на новую одежду всем десятерым.

Камера с профессиональным светом и парой операторов находилась у них дома и в больнице круглосуточно, чем сильно смущала старших дочек. С операторами ходили в торговый центр и на рынок за продуктами. Фильм планировался десятисерийный.

Части фильма выкладывали в Интернет, появились тематические сообщества, и жизнь как минимум двадцати пяти тысяч офисных клерков и домохозяек начиналась с просмотра новостей о мальчике-с-пальчике, а за одну неделю ролик в Интернете собрал три миллиона просмотров. К борьбе за жизнь мальчика подключились израильские специалисты из неонатологического центра. И когда прошло несколько месяцев и Митька немного окреп, всю семью пригласили на месяц в Хайфу, в самый главный институт, где работал профессор, спасающий малыша. В Киеве в это время расползалась февральская морозная сырость, над ангарами у леса клубился туман, и мелкая морось облепляла ветровое стекло автобуса, намертво там застывая. Отец семейства устроился работать на развозке сотрудников загородного складского комплекса.

В Израиле было жарко, даже сильный ветер, дующий с моря, не спасал от этой жары, и только низкое солнце, слишком низкое для лета, выдавало, что это февраль. Девочки носили легкие юбки и гольфы, на пляже играли с неизвестно откуда взявшимися пластмассовыми обручами. За их спинами, подсвеченная абрикосовым закатным светом, стояла клиника, похожая на большой белый пароход, где за одним из бликующих окон жил и даже уже следил взглядом за предметами их младший брат.

Некий пожелавший остаться неизвестным богатый господин из Германии перечислил на счет Митьки сумму настолько баснословную, что хватило бы на платное обучение в институте всех старших детей.

В израильской клинике многое было новым и удивительным для них – так, разрешалось беспрепятственное перемещение между домом и реанимационной палатой для новорожденных. Как-то раз малыша вынули из кувеза, положили в руки матери (журналисты с камерами были тут как тут) и сказали, что даже можно выйти с ним на улицу.

Малыш был крошечным, как птичка. Валентина ладонью прижала его к себе столбиком, с раскинутыми по-лягушачьи ножками, запахнула сверху халатом. Так вышли на широкий белый балкон с видом на море. В лицо дунуло соленой морской свежестью.

– Гляди, солнце уже садится, – сказала мать семейства, поворачиваясь боком, так что в приоткрытых мутных глазках отразилось розовое с бирюзой небо.

Глава VIII

Первые три месяца у меня наблюдались большие проблемы с едой, головой и курением. Я никогда не покупала сигарет до сих пор, а когда это все случилось, когда приехала домой, уже в понедельник (переступила порог – и полночь, та нормальная наша неделя кончилась, и началась эта, новая, с самых своих первых секунд наполненная беспросветным мраком) то полезла на кухонный шкафчик, где муж хранил «стрессовую пачку». Мы оба покуривали, но почти как в анекдоте – только когда пили, а пили, когда сильно нервничали. Это была помятая пачка голубого «кэмеэла», и я потом долго хранила ее. Я понимала, что неправильно и преждевременно создавать мемориал его личных вещей, вернее даже не вещей, а предметов, которых он касался или использовал в последние дни… перед больницей (чуть не написала: «своей жизни»). Так, вынося мусор из машины, я не могла выбросить скомканную жестянку из-под энергетического напитка «Нонстоп» – она до сих пор валяется на балконе, возле боксерской груши, я боюсь ее трогать, она там лежит, темно-синяя в алых ромбах, и почему-то напоминает мне педаль.

В той «стрессовой пачке», прибегали к которой в случае рабочих и прочих неурядиц, оставалось всего 4 сигареты, и я выкурила их в первые минуты понедельника, одну за одной, и было чувство, впервые за этот вечер, что я делаю что-то правильное. Потом, пока меня к нему не пускали, я курила по пачке в день. Перекуры были для меня каким-то таким скачком из реальности, провалом, во время которого я мысленно перемещалась будто бы ближе к нему, силой мысли пыталась вытащить его на связь, все время казалось, что если я так сильно этого хочу, то он сейчас возьмет и позвонит. Так же я проверяла контакт-лист в «аське» и «скайпе», а также электронную почту на тему его присутствия: ну, мало ли… Говорят, мысль материальна – и вот, имея возможность во время этих перекуров остаться наедине с собой и силой своей мысли, я превращалась в мысленный монолит, погружалась в транс, призывая телефон пропиликать эсэмэской или позвонить, и чтобы его голос там сказал, что все в порядке, и чтобы я еще ответила: «ну и напугал ты нас, один ноль, зараза», или что-то в этом роде. Словом, проблемы с головой возникли одновременно с курением. Я не могла расслабиться и пребывала в постоянном ступоре. Из-за силы мысли, которая, как непрерывное imap-соединение с почтовым ящиком, соединялась с ним там, в реанимации, доступный ресурс моего мозга был меньше работоспособной нормы, и, подозреваю, я вела себя странно.

Из самого очевидного и неприятного – мне требовалось время на «включение» – лишняя пара секунд, чтобы понять, где я и что я сейчас буду делать, или с кем я и о чем я только что говорила.

Еще было неприятно со сном, вернее, с просыпаниями. Сам сон казался единственным избавлением от всего и был крайне желаем всегда. Иногда по выходным свекровь брала на себя ребенка, и я шла спать, прямо днем – но сон увиливал, словно дразнясь, скользил по моему телу прохладным шелком и утекал куда-то. Я вспоминала мультик про Короля Льва, когда убили его папу и он, львенком, лег возле него и заснул – это было самое значительное и глубокое, что он мог сделать тогда. Я сооружала себе нагромождение из подушек, которое обнимала, закидывала на него ноги и тоже так пыталась спать, но слезы душили меня, я шла курить, и там происходила активация силы мысли, гипноз телефона, и от меня просто ничего не оставалось. Если я все же просыпалась, то с мыслью – как бы так заснуть обратно, чтобы проснуться в другом каком-то дне, где не висят надо мной, как снятая и повешенная на крючок одежда, эта больница и Сила Мысли. Я просыпалась, садилась на кровати, и они слетали на меня, и начинался очередной ужасный день, полный заторможенности и переживаний.

На вторую неделю появилось онемение и тяжесть в переносице. Еще постоянно тошнило и созревало внутри ощущение неискоренимого панического страха. Таблетки и сиропы помогали слабо. Транквилизаторы я пить не могла из-за работы, автомобиля, ребенка и прочей ответственности. Я ходила, вцепившись в телефон, перезагружала его зачем-то. Проверяла, есть ли связь. Носила его с собой в уборную. Клала рядом с собой на подушку или засыпала, держа в руках. Все, кто звонили мне тогда, наверное, удивлялись, как я умудряюсь всегда отвечать еще до того, как прозвучал сигнал вызова.

В конце концов я записалась на женский фитнес.

Это был странный ход, но нужно было что-то делать. Я стремительно скатывалась куда-то, больница сжирала меня, засасывала в воронку, норовила убрать из моей жизни все остальное, что находится за пределами ее стен – времена суток, общение с друзьями и ребенком. Чувство голода, например, исчезло напрочь. Ела раз в день, и какую-то гадость, подножный корм, стараясь отвлекаться в процессе жевания на все подряд и глотать как можно быстрее, чтобы закрыть эту тему. Нужно было что-то делать, пробить плотину сложившейся депрессии. Как советовали подруги, серьезно беспокоящиеся за меня (подперев телефонную трубку плечом и меланхолично переворачивая оладушки для мужей), – жить дальше. Я не видела в жизни вне больницы никакого смысла. После того, как я записалась на фитнес, свекровь посчитала меня преступницей и предательницей. А я изучала какого-то постороннего человека в зеркале в ванной: тело, которое имело ко мне и силе моей мысли определенное отношение, и это тело явно нуждалось во внимании и здоровом тормошении.

До шейпинга я добралась лишь спустя несколько месяцев, и он ворвался в мою жизнь на неделю. Три занятия – вот насколько меня хватило.

Группа состояла из примерно десяти женщин, и все они, как под копирку, являли собой определенный типаж, причастность к которому грозила неизбежно и мне самой – обернись все так, как могло бы обернуться в реанимации там…

Они были, как принято говорить, «моложавыми» и безнадежно одинокими. Все без исключения со стрижками на различную вариацию прически «паж» и все темных цветов – от баклажанового до густо-рыжего. Они все были очень активными, заинтересованно, нездорово активными и я, еще не вынырнувшая до конца из своего, чуждого им семейного болота с одним постоянным партнером (пусть недоступным мне в прямом половом и прочем пользовании – но своим, собственным), ощутила себя чужаком в этой задорно топающей и пыхтящей женской стае. Они горячо поддерживали друг друга и показывали кипучую жизнерадостность – кто-то ехал «одна в Париж», и я думала, что – о боже… – что может быть печальнее… Кто-то делился какими-то интимными подробностями, конфиденциально приложив ладонь к губам, но так, что вся раздевалка слышала, и как школьницы потом стреляли глазами, обмениваясь с тренировочных ковриков многозначительными взглядами. Кто-то кому-то наконец-то позвонил… Они, сорокалетние, подтянутые и ухоженные, ходили на этот шейпинг и на какие-то другие «классы и тренинги», пользовались косметикой «Мери Кей», знакомились по Интернету и были все сплошной кипучей энергией, уверенностью в себе, жаждой секса и своего мужчины, и олицетворяли собой то самое ужасное безнадежное бабское одиночество, от которого я, будь мужиком, неслась бы сломя голову. Оно изливалось из них в их воспаленной жизнерадостности, нездоровой бойкости и подростковых рюкзачках, они прыгали на нем, глядя на себя в зеркало в спортзале, разбрасывая в стороны руки и ноги и будто пытаясь улететь. И я к ним, даже не салага еще, а, как называет меня муж, – «салаженок», пришла инстинктивно, по тому же тревожному бабьему чувству, потребности двигаться куда-то. Двигаться, чтобы жить – и все мы плясали и порывисто выдыхали «хых!» на глубоких приседаниях, с одной целью – чтобы развинтить моховики ржавой махины собственных судеб.

Не успевая за их темпом, я, тяжело хватая ртом воздух, размышляла о том, что привело их к этому одиночеству – измена мужа? Вдовство? Какая-то нелепая такая жизнь, когда вокруг крутилось множество вариантов, но трудно было выбрать кого-то одного, и потом вдруг – бац! – и тридцать пять, и несколько абортов в прошлом, и самая большая любовь – безнадежно женатая, и вокруг уже ни души… и нужно же жить, и нужно двигаться, чтобы жить. И вот мы все скачем, пыхтя и отдуваясь – чтобы жить. Все без этого номера телефона – первого в контактах, по которому можно звонить в любое время суток и с любыми глупостями, не боясь, что нарушишь что-то или там смутишь – как звонили бы самим себе.

* * *

Как это всегда бывает при перемене внутреннего курса – неизбежно меняется что-то и во внешнем окружении, и в какой-то момент я обнаружила, что мои старые подруги (те, с которыми я раньше обсуждала болезни детей и посадку пряных трав в горшки на кухне) невольно отошли на второй план. В то же время, с новыми обстоятельствами, на арену выкатились какие-то новые личности, которые, даже где-то и вопреки моей воле, занимали в моей жизни больше места, чем хотелось бы.

Совершенно не пойму как, ко мне прибило нелепую и одинокую (вот что нас сблизило) молодую некрасивую женщину нетрадиционной ориентации – Йолу. Она просила, чтобы ее так называли, говорила каждый раз: «Привет, это Йола». Кажется, ее зовут Еленой на самом деле. Кажется, она тоже пережила определенный кризис в личной жизни, живет одна и периодически посещает какие-то рок-концерты, о которых коротко сообщает за перекурами («Была вчера на концерте». – «О-о-о, ага», – отвечаю я). Совершенно не пойму, о чем мы вообще говорим с ней. Но встречаться на перекурах стало нашей традицией, от безысходности, не от истинного интереса – два утренних перекура, обеденный перерыв с сидением (как она говорит, вот это я точно помню, «в тупой шаматхе») на лавочке в нашем бизнес-центре за стеклянной стеной на первом этаже в вестибюле. За стеной толпятся ожидающие пропусков гости; через турникет с хромированными лопастями проходят хорошо причесанные и с хорошим цветом лиц, в туфлях и пальто, сотрудники наших офисов, с белыми аккуратными бейджами с магнитными полосками (у нас тоже такие болтаются), а те, кто остается за стеклянной стеной – гости с улицы, – смотрят на них (да и на нас тоже) с некоторой завистливой тоской и несогласием.

Мы с Йолой садимся на лавке под фонтаном с искусственным папоротником и просто глазеем перед собой. Она, как прибившийся на время пес (ужасное сравнение, но это именно так и есть!). сопровождает меня к метро, хотя, как недавно выяснилось, ей ближе добираться на маршрутке. Когда я беру машину, то подвожу ее не до дома, а как она убедительно просит – до магазина-«стекляшки», и говорит своим подростковым мальчишеским баском: «Пойду пройдусь». Даже когда в начале октября полили дожди и ветер валит с ног – она все равно говорит: «Да пойду пройдусь», даже если легко одета.

Про нетрадиционную ориентацию я узнала во время нашего третьего или четвертого перекура – тогда она вдруг стала рассказывать про рок-концерт и как какая-то, пусть ее будут звать Ветка, ушла навсегда, и как это все грустно и ужасно, но как она, Йола, это все отпускает. «Я не держу, подумаешь… раз человеку надо…» – говорила она. «А у меня муж в больнице с черепно-мозговой…» – вежливо ответила я.

Потом тему личного мы уже не затрагивали, просто здоровались и курили, а потом садились в «тупую шаматху» на лавочку в вестибюле.

* * *

В каждой истории есть что-то, о чем хотелось бы умолчать. В моем случае это общение с милицией.

Одна знакомая, автор дамских романов, призналась, что много лет работала следователем по делам несовершеннолетних, и я недоумевала, отчего же в ее произведениях, откровенно бабских, не читается и намека на ту увлекательнейшую, с обывательской точки зрения, работу, полную всяческих любопытных грязностей, способных так приперчить и разнообразить текст. А она ответила, что это все настолько ужасно, что нет ему места ни в жизни, ни в творчестве. И тут случилось примерно то же самое – воспоминания о моих походах в милицию, пожалуй, это единственное, что я бы хотела напрочь стереть из памяти.

Но я не могу совсем ничего не написать про Светлану.

Мы ведь регулярно общаемся с этой женщиной с обочины. «С которой все началось», – хотелось бы мне написать, и это бы окрасило облик Светланы в мрачные тона, что совсем неправильно, потому что переплетение наших судеб носит какой-то обывательский, обыденный оттенок дурацкого совпадения, ничего личного, как говорят. Но, конечно, я ее почти ненавижу, и читатель, конечно, догадался бы об этом и без моих признаний.

Не знаю точно, что она испытывает ко мне, но сухое чувство логики, без всяких предвзятостей, говорит о том, что если бы ее мужчина не покалечил бы моего мужа – то ее бы точно убил. В этом у меня почему-то нет сомнений. Иногда я позволяю мысли развинчиваться вместе с дымом от сигареты и вижу какие-то мелодраматичные картины, полные сериального пафоса. Например, Светлане нужно было выжить, чтобы потом ее ребенок сделался некоей крайне важной фигурой и спас мир. Или моему мужу нужно было через это пройти, чтобы выполнить некую запутанную миссию, с которой он, собственно, и рожден был 33 года назад (библейский возраст), и нес в себе эту миссию, сам того не осознавая. И само ее имя, как бы льющее свет, кажется мне весьма символичным.

А мерзавца того, кстати, так и не поймали. И он – смутно узнаваемая фигура в безобразных шортах, казавшийся щуплым и длинноруким, так и не стал врагом. В этой всей ситуации мне нужен был зримый и осязаемый виноватый. Мою кипучую энергию, которую я была готова потратить на поездку в Будки-Каменские или катание всю ночь вокруг больницы, можно было бы запросто пустить на вращение колес судебных механизмов, на поиск, поимку и жестокое возмездие. Но у меня почему-то совсем не было агрессии по отношению к этому мерзавцу. Как будто его вообще не было.

Хотя мерзавец ли он?.. Если верить Светлане – то да. «Но мужика можно понять», – говорила она неприятным хриплым голосом (ну ладно, просто все связанное с ней мне неприятно). А я думала, что она же до сих пор любит его! И смотрела на фото, которое потом относили в милицию (а она так боялась!), и там был симпатичный молодой человек с грустным лицом и гордым изгибом бровей, и я совершенно не отождествляла его с убийцей.

Светлана была опытной жертвой, и в этой ситуации сразу приняла удобную для меня позицию виноватой стороны.

У нее был первый муж, и он ее бил.

Я не могла пригласить ее к себе домой, потому встречались мы в нашем ресторанчике «на районе», напротив дома, с гадюшным названием и весьма пафосными ценами. Днем там было пусто и даже уютно, а по вечерам нередко разворачивался мордобой. Мы приходили туда как раз в сумеречный период – с первыми подозрительными компаниями. Возможно, Светлана рассказывала мне о своей жизни, чтобы как-то поддержать, потому что чувство вины съедало ее (а я съедала саму Светлану), и потому что ей было свойственно влипать в такие истории и потом делиться ими, чувствуя себя одновременно виноватой и самореализовавшейся.

Этот молодой мужчина, с именем как у моего мужа, повстречался ей на сайте знакомств «Мамба» (а я мрачно кивнула, видя себя саму на том сайте года через два-три, как переболит…). Когда зажили синяки и ссадины, нанесенные давним сожителем, с которым решено было покончить, Светлана решила попытать даже не счастья, «а простого такого человеческого секса», – сказала она, охмелев от очередной стопки. И я поняла ее, конечно. На объявления подобного рода народ на «мамбах» реагирует весьма активно. «Понимаешь, – объясняла она мне, – там девки только двух типов – либо за деньги, им нужен именно спонсор, чтобы возили, выгуливали и все такое, либо – тупо замуж. Как угодно, вот любой ценой – но им нужно замуж. А просто так потрахаться, отдохнуть, без всяких претензий, если что, так расходы даже напополам – таких днем с огнем не сыщешь!» Потому, конечно, предложений поступало – хоть отбавляй.

«Но мне так захотелось молоденького…» – мечтательно сказала она, выглядывая из-за стопки, приложенной ко лбу.

Молоденький был безупречен – не пил, не курил, занимался спортом, а еще входил в неофашистскую группировку.

«Меня это сперва даже обрадовало – они такие принципиальные. От такого хорошо родить ребенка. Знаешь, вот именно от него – мне так захотелось ребенка! Требовательный к себе и к окружающим, но за свою женщину горой будет стоять, как за самого себя», – объяснила Светлана.

Вообще, если абстрагироваться от давления обстоятельств, то наличие Светланы в моей жизни все же прибавляло красок и как-то отвлекало от созерцания собственной беды. Мне казалось, что, даже без мужа с дыркой в голове в больнице, Светлане все равно приходится по жизни намного хуже, чем мне. Потому что дырку в голове у мужа могут вылечить, во-первых, а во-вторых, в опечатанных календарными датами хранилищах моей памяти есть такие богатства, какие ей и не снились – наши прожитые вместе десять лет лежали у меня будто в деревянном бочонке, наглухо закупоренном, но приятно тяжелом, и я качала его и баюкала, этот бочонок со своими воспоминаниями (все, что осталось у меня…), как маленького ребенка, а у Светланы не было даже воспоминаний.

Мне казалось, у нее вообще ничего не было, и она жила в каком-то чудовищном недоразумении все эти годы (куда более обширном и безжалостном, чем то, в котором оказались мы с мужем и этим ее фашистом) – такое впечатление, что она зависла в том сыром и нервном промежутке времени для некрасивых девочек, когда они вываливаются из родительского гнезда, где не были нужны, и еще более не нужны никому в мире, их встретившем. Они еще не подхвачены никем, не склевали никого сами, чтобы вить собственное гнездо. И кажется, что хоть тебе и восемнадцать, но жизнь будет только такой, как сейчас, в какой-то вялой рутине, в бессмысленном мышином быте одинокого и смирившегося с этим человека, а мечты и предвкушение что вот-вот оно сейчас все начнется живет как-то само по себе, навязчивой манией, не мыслью даже, а вот как у меня – состоянием. У Светланы оно длилось уже лет пятнадцать: заискивающее веселье безумно одинокой женщины.

Однажды она приехала к нему домой мириться (а ссорились они примерно раз в неделю). Сцена разворачивалась на лестничной клетке, и возлюбленный, не готовый к переговорам, пытался затолкать ее в лифт и отправить вниз, но Светлана вырывалась и отчаянно пыталась помириться дальше, до тех пор, пока молодой человек не разбил кулаком фанерный шкафчик на лестничной клетке, пригрозив, что в следующий раз вместо шкафчика будет ее голова (а оказалась – не ее, а моего мужа). Спустя четыре дня они занимались любовью всю ночь и не ругались ровно месяц.

Потом грянул Армагеддон.

Была обнаружена Светланина страница «Вконтакте».

Вернее, не так.

Была обнаружена подборка фотографий редкостной гнусности и похабщины в тематическом Интернет-сообществе, крайне популярном в кругах продвинутой молодежи и офисных прозябателей (я, безусловно, входила в число подписчиков и, кажется, даже помню эти фото). Охотники-глумильщики рыскают по социальным сетям и находят неэстетичные, похабные, пошлые и просто идиотские фотографии пользователей из частных альбомов, выложенных с неведомыми целями для публичного просмотра – всякие пышнотелые тетки в комбинациях на фоне ковров и плюшевых зайцев. Светланины фото были выполнены в лучших традициях жанра (с ковром, зайцем, комбинацией и столиком с закуской) – только ее выпавшую из кружевного декольте тяжелую, чуть синеватую в свете вспышки грудь мяли чьи-то волосатые руки, и на одном фото был виден ухмыляющийся профиль мужика – с золотым зубом, худой и дряблой грудью, в татуировках, и в синих спортивных штанах. Это было потрясающе! На переднем плане рядом с ее будуарными шлепанцами в меховой оторочке стояли советские тапочки в клетку. Это был промежуточный этап между отправленным в отставку любовником и неофашистом. Просто чтобы отвлечься, буквально пару дней, ничего такого, даже не в Киеве (зачем-то, словно это что-то меняет, уточняла она). Особую гнусность ситуации добавлял тот факт, что фото в профильном сообществе, с парой сотен глумливых комментариев, обнаружил не сам фашист, а его друзья, с которыми благодаря веселому нраву и, не стоит отрицать, общей симпатичности успели познакомить Светлану. Она готовила им вкусную пиццу и салатики, развлекала, и все они, как я поняла, очень быстро породнились, буквально за месяц.

Его физически тошнило несколько дней, потом был шквал угроз с проклятиями, и потом Светка подкараулила его где-то (жить без него не могу – забывшись, шмыгнула носом в том кафе), заманила в автомобиль и повезла мириться, операция приближалась к стремительному провалу, он кричал: «Останови машину, сука, дай я выйду», и вот потом появились мы…

«Он успел взять у меня тысячу долларов, – спокойно, даже чуть мечтательно сказала Светлана, – этого вполне достаточно, чтобы скрыться на время…»

* * *

Иногда я шла к своему участковому терапевту – удивительной еврейской старушке, коренной киевлянке, из тех, что называют осунувшихся женщин вроде меня «деточка», много вздыхала и избегала говорить о дырках в голове моего мужа. Дождавшись своей очереди, я заходила к ней в кабинет, садилась у стола, протягивала руку для измерения давления и плакала. Мне нужен был больничный, чтобы полежать в одиночестве и почитать газету «Факты», и Ирина Моисеевна отлично меня понимала, выписывала на неделю с диагнозом «гипертонический криз, ВСД кардиального типа», и я все эти дни валялась в тупой прострации, читая новости из раздела «криминал и происшествия». Муж находился за стенкой, со своими обросшими кальциевыми шишками тазобедренными суставами, неспособный уже даже просто встать, в детской комнате, в памперсе, который научился менять самостоятельно, с телевизором и ноутбуком с «Вконтакте» и «Одноклассниками». Не знаю, о чем он там переписывался и с кем, но у него появилась масса приятелей там, и даже какие-то девушки звонили ему вечером на мобильный. Ощущая не иначе как предсмертную вседозволенность, он, безумно ухмыляясь разбитым ртом, булькая и задыхаясь, врал им, что у него никого нет. Ребенка я отвозила в сад, как обычно. Свекровь, подустав, уезжала на время таких каникул к себе домой. Целый день мы оставались одни, вдвоем – как и не мечталось раньше. В стеклянной бутылке. Если раньше больница была для меня наполнением стеклянного шарика, то теперь мир превратился в бутыль, замазанную изнутри белой масляной краской. И я не хотела заходить к нему, у меня не было сил быть рядом с ним. Квартира в эти мартовские дни была налита новым жарким и белым солнцем, ровными недвижимыми тенями, странной тишиной, какой не случалось по выходным.

* * *

Я ничего не написала до сих пор про Седнев. И про ту часть нашей жизни, которая легла дымчатыми воспоминаниями, конвертом черно-белых фотокарточек между его первым вдохом, в ленивом замешательстве, когда он, подхваченный под мышки, был вынут из материнского лона и повернут к синеватой операционной лампе, и тем зрелым августовским солнцем у моря с арбузами. Мы же познакомились на самом деле в Седневе, когда нам было по семь лет. Его покойный отец в советское время был достаточно выдающейся фигурой в киевском художественном мире, его работы хранятся во многих коллекциях, и имя зафиксировано в передовых тематических каталогах, рядом с прочими, всемирно известными. Я совершенно не помню его отца – образ складывается со слов родственников и по задумчивым фотографическим портретам, висящим у них в гостиной на двух стенах, один напротив другого (а между ними, на древнем, помнящем хозяина зеленоватом диване, застилаемом на день вязаным пледом, спит его вдова). В Седневе находится Дом творчества, и в старой художественной тусовке этот дом знают, конечно, все. И у всех, кто в тусовке, имеются этюды, изображающие один и тот же, преимущественно осенний, седневский пейзаж, с кривым обрывистым берегом и уходящей за поля с далеким лесом речкой Снов.

Там мы и познакомились с будущим мужем в первый раз, и он это знакомство досадным образом не помнит. Да и я почти не помню – просто они отдыхали с родителями в том же месяце, что и я с мамой, и мы наверняка общались на площадке. Они жили в «домиках», а мы на первом этаже, в корпусе. Я помню многих других детей, помню, как мы вешали на деревья фантики от конфет с какой-то гадостью внутри, таким образом обманывая более младших, которые, обнаружив подмену, потом плакали и жаловались мамам. Помню передачи про мир животных и, в частности, про акул, которые мы смотрели в холле возле столовой, и именно там, во время просмотра, меня вдруг сковал и заморозил страх смерти, то первое, приходящее в детстве трезвое осознание, безжалостное и бесчувственное (ибо все чувства в том контексте бессмысленны), о существовании конца собственной жизни. Мысли о Седневе почему-то выкатывались как воздушные пузыри именно той больничной весной, и именно с тем удушливо-оглушающе-подводным тягостным привкусом и булькали в моем отупленном сознании, словно привлекая внимание к решению какой-то совсем другой жизненной задачи.

Моя домашняя бутылка лежала теперь на дне пруда с водомерками, в меланхолично застывших солнечных бликах, и все было в коричнево-серых тонах. Вместо моря нас из больницы выписали в неподвижный, заросший пруд с водомерками и, озвучиваю голосом свекрови, с ее непередаваемыми интонациями «и с леп-то-спи-ро-зом!».

Пока муж болел в соседней комнате, я валялась на диване, в халате, расхристанная, с пустыми чашкой и тарелкой в выемке между подушками, которые было лень убрать, и они дзенькали при каждом моем движении, и вспоминала тот Седнев. Место, где мы увиделись первый раз, но ничего не помним, если бы не почти документально подтвержденные свидетельства родственников. Особенная седневская русская, дремлющая, речная сырость созвучна с печальной сыростью у меня в душе. Эта русская черниговская православная глушь, как с билибинских картинок, полная истинно православного траура (ибо все православие – бесконечный траур), поет теперь тризну и чернеет отсыревшим деревянным крестом, на который мне так любо смотреть теперь в моих мыслях.

Речка Снов там совсем узкая, переплыть ее ничего не стоит – но глубокая и потому опасная. Помню, как возле одного из деревянных, почерневших мосточков, на которых стирали и с которых ловили рыбу, в тени с водомерками, под нависшими кустами и ивовыми ветками мы нашли (возможно, даже с моим будущим мужем, хотя он этого и не помнит) утонувшую собаку – раздувшуюся, серую, страшную.

А чуть ниже, в той же убийственной серой, болотом и мошкарой пахнущей сырости, в крапиве и лопухах, находится плотина и старинное здание неработающей электростанции. Сразу за плотиной, в ивовых зарослях притаился песчаный пляжик, на который мы ходили со взрослыми. А напротив нашей горы с Домом творчества расстелились заливные луга – выщипанные коровами и лошадями, с жестким конским щавелем и клеверными полянами, а еще дальше темнеет лес. Тот лес манил меня, ноздри щекотал запах летней хвои, мне казалось, что то, что я ищу – находится именно там.

Один из моих детских снов – который помнишь потом всю жизнь, который, как особый узелок на шве, вспоминаешь совершенно вне контекста своего возраста – мне снился Седневский холм, и раскинувшийся по ту сторону реки левый берег с лугами и лесом в предрассветной дымке, серой, чуть зеленоватой, и там, перескакивая через болотистые лужи, возможно, отталкиваясь от их дна древком косы, скакала сама смерть: невысокая сгорбленная, но невероятно юркая старуха в бесцветном балахоне. Она всегда была там, в этом сне, в моем бочонке с воспоминаниями, даже на море, даже в свадебном путешествии в Турции, где-то на дне деловито шастала по своему сырому лугу пасмурным утром.

Солнечное утро мне всегда казалось логичным продолжением ночи и символом природного иссякания бед – но та больничная пора подкинула новые, не рассматриваемые ранее варианты: а как быть с пасмурным утром, ноябрьским, туманным, когда свет не выключаешь до обеда? Или как быть, того хуже – с полярной ночью? Я думала, не без истерического женского пафоса, что те наши десять лет без единой ссоры были просто полярным днем, а сейчас пришло время ночи.

Когда нас выписали из больницы первый раз, я садилась со свекровью у него в изголовье, и мы беседовали о мальчике. Кем он хотел стать, о чем мечтал. Она уже не плакала, а говорила горячо и с радостью. «Пожарником… хотел быть пожарником, ты помнишь, сына? А еще космонавтом, да? Космонавтом…» А я смотрела на его вывернутые в стороны, как у лягушонка, ноги и думала об этом ребусе: раз у него есть ноги, то он может ходить. Нельзя ходить лишь в том случае, когда ног нет.

Когда мы снова отвезли его в больницу и оставили там («Оставили!..Оставили!» – рыдала свекровь, комкая целлофановый кулек на выходе, на широком больничном променаде), то я ничего, кроме облегчения, не чувствовала. Он снова был в реанимации, а его ум – на поле боя. «Нет, так не пойдет!» – как будто говорил он той старухе, юродствующей, кривляющейся, прыгающей с косой, как с шестом, через лужи. «Отдай мне мои ножки!»

Тем вечером я снова дежурила возле него в реанимации. Было ясно, что что-то не то с ним опять – ножки вроде как починили, но сознание не возвращалось уже восемь часов.

Сказка девятая. Репка

Сережку Стельмаха знал весь Киев. Еще когда бегал трамвай по крутой тенистой Никольско-Ботанической, его все знали, когда функционировало три овощных магазина в районе Крещатика, его все знали, знали на Куреневке у «Пингвина» и в сквере неподалеку, в церкви возле дурдома и в самом дурдоме, в парке Шевченко тоже все знали, в художественных мастерских на Андреевском спуске и на улице Перспективной, в подземном переходе под площадью Октябрьской революции знали и махали, приглашая присесть в прокуренном сумраке прямо на асфальт, словом, знали везде – и все звали его Деда. На момент описываемых событий по возрасту он вполне мог быть уже дедом (да и был им, скорее всего, и не один раз: вести о рожденных при смутных обстоятельствах, ни разу не виданных, а ныне выросших и ставших красавицами дочках периодически долетали из разных уголков мира; последняя, рыжеволосая бестия, точная его копия в женском обличье, сообщала, что работает стюардессой). Называли его Дедой еще со школьной скамьи, старожилы и ветераны куреневской десятой школы помнят, конечно же, Деду до сих пор. Женат он никогда не был, в женских кругах слыл чудаковатым романтиком, ненадежным, ветреным, с неустойчивым характером и склонностью к депрессиям и маниям. В период маний Деда завязывал знакомства с антикварами, певцами и политиками, ходил в рестораны, запирался в туалетах на открытиях выставок с чужими женами, был бит и бил сам, устраивал пикники на крышах с несовершеннолетними дочерями дипломатов и министров, лазил через окна и ограды, ломал руки и ноги. Близкие друзья имеют в арсенале ряд историй про вызволения Деды из милиции и про мучительные недели рэкетирской осады в чужих квартирах, когда еду ему спускали с крыши на веревке. Также были истории про советские вытрезвители и подосланных друзей-кагэбэшников, ночные объяснения в министерских подвалах и странные микропленки, которые он передавал с неизвестными целями неизвестным личностям. Сколько именно ему лет, тоже никто не знал, но по упоминаниям подкисшей бетонно-монуменальной романтики советских 1960-х можно было сделать выводы, что Деда уже отнюдь не молод, хотя выглядел он молодцевато-подтянуто благодаря балконному загару с апреля по сентябрь – аж лоснился от мужественной гладкой смуглости; затылок был выбрит, в ухе – серьга; спина вследствие периодических занятий восточными практиками и хорошей наследственной конституции ровная и широкая; аккуратная пижонистая светлая бородка с проседью казалась просто выцветшей на солнце; глаза прятались за стеклами темных очков; небольшое брюшко – утянутое поясом авторской работы с пряжкой в виде бычьей головы – над его великолепными спортивными длинными ногами в ковбойских сапогах с подкованными каблуками делалось почти незаметным.

Деда ездил на не новом, но очень приличном мотоцикле, который звали Рос, как живого, и который остался от легендарного киевского художника Саши Чукалова, растворившегося за американскими небоскребами в начале двухтысячных. Тогда же, на вечеринке, посвященной открытию украинского круглосуточного музыкального канала, Деда, приглашенный как часть фактурной творческой тусовки, встретил давнего приятеля, еврея, бывшего поэта, уехавшего в Израиль и ставшего там, смешно сказать, миллионером. Похлопывая Деду по плечу, бывший поэт, морщась, с сигарой во рту (и был он, конечно, в светлых брюках, белой рубашке и в мокасинах), сказал ему: «С тобой, Деда, мы тут такую репку вырастим, что мама не горюй». А спустя десять лет, когда в свете мировых катаклизмов, ненормального природного фона и стремительно тающих на 38-градусной жаре финансовых запасов поэт появился вновь, он предложил Деде условный тендер на рекламную съемку сока. Акция подкреплялась невероятным бюджетом, цифры от его нулей выстроились гигантским опахалом и словно мягко дыхнули на Деду, заставив того чуть поежиться на пыльной лавочке у задыхающегося в пробке проспекта, на которую он присел, чтобы проверить почту в своем айфоне. Условным этот тендер был потому, что заказ лежал у Деды в кармане. Тендер – это было просто так, просто формальность. Прогуливаясь по душному даже вечером, кремово-розовому Киеву, глядя на сногсшибательных красоток с оливковой кожей, на высоких каблуках и в светлых коротких одеждах, они с тем другом-миллионером по дороге в ресторан «Кайзерхоф» (напротив синагоги) обсуждали детали съемки так, словно не было никаких других конкурентов. За свою богатую приключениями жизнь Деда успел поработать много где – закончив мореходку, был и лифтером, и директором кооператива, и проводником пассажирских поездов, и таксистом, но как-то так прикипел к киношно-режиссерской среде, стал там своим, не сняв при том ни одного фильма. Когда в страну пошли западные капиталы и гранты на культурное развитие, Деда весьма успешно куда-то ездил, что-то организовывал, склеивал и оказывался незаменимым до такой степени, что это, как редко бывает, запоминалось надолго и пересказывалось другим. Тогда, десять лет назад, был очередной успех с фестивальными короткометражками, и друг-миллионер, теперь снова, кстати, в светлых брюках и мокасинах, но уже без сигары, хотя в темных очках, сказал ему, чуть гнусавя: «В этой стране профессионалов нет, нет людей, которые могут работать. Тебе я доверяю, Деда». Тем же вечером на прекрасной террасе с креслами в белых льняных чехлах, с видом на строящийся киевский стадион и парусоподобные стеклянные многоэтажки, был подписан договор и – что Деде казалось сущей фантасмагорией – выдан чемодан денег со стопроцентной предоплатой.

Времени для воплощения идеи отводилось предостаточно, и, проведя все необходимые подготовительные работы по поиску команды исполнителей, забронировав павильон для съемки и купив билет до Праги и обратно (отснятые пленки обрабатывались в другой стране), Деда нагло пристал на улице к одной из тех грациозных див с бронзово-оливковой кожей, в кремовом коротком платье, с белым цветком в пышных волосах, получил неожиданно горячий отклик – ей было всего лишь двадцать два, – и они улетели в Ялту.

По возвращении симфония счастья, баюкавшая Деду в солнечном аквамарине и ночных огоньках, дышавшая пряным жаром приморских чащ и бесконечным предвкушением еще больших радостей, зазвучала вдруг приглушеннее. Дела, так удачно организованные, отчего-то отказывались продвигаться самостоятельно: в последний день (а именно один день оставался до отправки еще не снятых пленок в Прагу) стало известно, что реквизиторы немного пересмотрели свои взгляды на предложенный бюджет, а режиссер параллельно участвует еще в одном проекте (ему все время звонили и страшно ругались в обе его трубки, внахлест болтающиеся на нейлоновых шнурках на шее). К вечеру первого и единственного съемочного дня стало ясно, что ничего не будет – декораторы во время Дедова визита в Ялту времени зря не теряли и, в общем, как признались (так и сказали: «Ну, в общем, мы…»), были совершенно не готовы. Художник ответил резонно: «Это они, это не я». Проработав в авральном режиме ночь, днем арт-департамент представил нечто, что нельзя было назвать даже жалким компромиссом, и к Дедову появлению на съемочной площадке сидели на полу в куче мусора, дремали, причем у одного из декораторов жужжал в руках случайно включенный шуруповерт. В противоположном конце павильона на ящиках из-под аппаратуры разместилась команда осветителей – похожие на спецназовцев, в камуфляжных костюмах, со шпионскими гарнитурами за ушами, они сосредоточенно играли в игры на телефонах. У Деды, как и у всех вокруг, дико болела голова, ныли плечи, обожженные, облезающие после хмельных и пряных крымских сиест; в павильоне было нечем дышать. Отпустив после девятичасового съемочного дня мальчика, который должен был пить ярко-рыжий миллионерский сок и, причмокивая, говорить нечто вроде «от нашей репки – здоровье крепко!», Деда понял, что до завтра ему не справиться, и позвонил Элле. «Идите на…уй все», – сказал, откупорив зубами бутылку пива, и почувствовал, что тот, кто сейчас его не послушается, незамедлительно получит в морду.

«Да, понял… я понял…» – бубнил режиссер в трубку, с болезненно усталой медлительностью, уже даже не прячась, оборачиваясь на Деду, словно не расслышал. «НА-УЙ», – одними губами сказал тогда Деда, коротко и страшно схмурившись, и потом с царственной брезгливостью махнул ему кончиками пальцев и отпил пива, вытянул ноги в сандалиях с побелевшими от морской соли ногтями на больших пальцах и закрыл глаза.

Элла была давней подругой Деды. Такой древней, что тоже имела в своем арсенале ряд ярко-ностальгических воспоминаний о шестидесятых, и даже могла рассказать кое-что о Дедовых женщинах и детях (чего никогда, к слову, не делала). Когда-то давным-давно, когда улицы назывались иначе, в магазинах пахло оберточной бумагой и пустыми молочными бутылками, по мосту Патона и по улице Саксаганского вовсю ездили трамваи, а по телевизору показывали партийные съезды, у Эллы с Дедой случилась шестинедельная любовь с общим бытом и вполне семейными отношениями, сошедшая, правда, на нет после поездки с палатками на какое-то море, где, выкатанные песком с палящим солнцем, вскрылись разом все Дедовы неказистости со странностями. Элла, будучи уже тогда прагматично-задумчивой, уверенно стоящей на ногах девушкой из хорошей семьи, приняла мудрое решение: с Дедой не расставаться, а просто изъять из отношений плотско-романтическую составляющую. «Мы просто друзья теперь, Деда», – говорила она, беря его за щеки и целуя воздух перед самыми губами, но с того отдыха уехала в компании уже совсем другого мужчины.

С тех пор их связывали исключительно рабочие отношения: Элла, когда нужно было, могла все. И просила за свои организаторско-добытческие способности немало, даже, можно сказать, вызывающе немало, потому Деда какое-то время водил пальцем по экрану своего айфона, словно пробуя на ощупь ее имя, высвеченное на визитной карточке. Но деваться было некуда.

«Один я эту репку не вытяну», – резюмировал Деда.

Элла приехала тут же, как и ожидалось, – двумя машинами, с полной командой и даже ребенком, который словно рожден был, чтобы рекламировать ядовито-оранжевый миллионерский сок. «Где ты его взяла?» – с пьяненькой расслабленной радостью спросил Деда, уступая Элле свое место на подиуме. Она лишь отмахнулась, пристально рассматривая павильон, одним своим взглядом мобилизуя осветителей, отложивших телефоны и привставших в ожидании новых указаний. Элла перемещалась по съемочной площадке как по рынку, хрипловатым резким голосом отдавая команды, – рыжая, коренастая, в черном балахоне и лосинах, в молодежных сандалиях с камнями и блестками, с сильно загоревшим одутловатым лицом в морщинах. На едва угадываемой талии у нее висела черная сумка, как те (а вернее, именно та!), что носили в начале девяностых челноки и туристы, на шее болтались дешевые очки в толстой пластмассовой оправе, которые она надевала, чтобы рассмотреть что-то на своем коммуникаторе, и которые она потом скидывала резким движением, и очки, дернувшись на красном шнурке, падали ей на грудь.

За три часа из старых декораций с помощью различных лаков, спреев, ленточек и бумажек соорудили нечто фантастическое, усиленное новой световой схемой. Ребенок с пяти дублей выпил сок и расслабленно-с-задоринкой сказал, что от репки здоровье крепко, Деда выпил еще пива и в полудреме наблюдал, как приехавший специалист по наливанию выгружает на стол свои приспособления: колбы, шприцы и клизмы. Осветители приступали к установке света вокруг места, где будет наливаться сок. Все шло идеально. Деду даже разбудили, чтобы сделать «пэк-шот» – статичный кадр с пачкой сока. Во время монтажа все потом улыбнулись, увидев узнаваемую Дедову руку в перстнях с черепами, не очень чистую, ставящую идеально гладкую, яркую, специально для этих целей распечатанную и склеенную пачку, не видевшую никогда никакого сока, на стол, выстеленный искусственной травой и цветами. Потом Деда выпил еще пива и заснул, а проснувшись по нужде, вышел прямо к столу, где шла съемка с наливанием, стукнувшись бедром об угол, сказал: «Ну все уже, давайте заканчивать скорее». Все засмеялись и отмахнулись от него. Кто-то из Эллиных ассистентов привез пиццу и еще пива.

Ближе к двум часам ночи Деду разбудили с не очень хорошей новостью: не получалось налить. «У него не получается налить?» – пробормотал Деда, глядя на Эс-Эф-Икса, курящего над столом с клизмами и шприцами. «Ни хрена у него не получается, – пробурчала Элла. – И не получится», – добавила, глянув на часы на телефоне. Самолет в Прагу улетал в одиннадцать утра.

«Да что же это, мать вашу, да такое!.. Просто налить сок? Все, что осталось, это тупо налить сок? И мы не можем?!»

«Он не так его наливает, – вздохнула Элла. – Все вообще, на хрен, не так, не то… Я сегодня не приеду, Наташка, блин, уймись, не приеду я, все! – Последняя реплика была сказана в телефон. – Твою мать…» Элла закурила, присаживаясь на один из ящиков из-под осветительной аппаратуры. «Она пошла в клуб и оставила ключи дома, пока мать ее по Индиям своим мотается. Я за ней смотреть должна, деваха – метр восемьдесят, бройлер такой вымахал, пусть бы за мной лучше посмотрела, а не я за ней…»

Через полчаса Элла с Дедой вышли на улицу глотнуть немного свежего воздуха и встретить пятнадцатилетнюю дочку Эллиной дочки (слова «внучка» все тактично избегали).

Она вывалилась из спортивного красного автомобиля: сначала с пассажирского сиденья выпали ноги, потом голова с рассыпавшимися белыми кудрями, потом сумочка – прямо на асфальт, потом шея, оголившаяся под прядями, потом спина в глубоком вырезе, потом все как бы подмялось и сверху торчала тугая, острая попа, обтянутая темной тканью в большой белый горох.

– Наташка, сучка! – Элла бросилась к ней, пытаясь отыскать, где руки. – Ну, ты чего стал? Чего стал, я спрашиваю? А ты, чучело, чего сидишь? – Она заглянула в салон и отпрянула: в показавшейся пустоте над приборной панелью неожиданно появились два глаза и улыбка. – Черт тебя возьми, зараза ты такая!

Девушку как-то собрали, поставили на ноги и завели в павильон. Элла бросилась обратно на улицу к машине, но ее уже и след простыл.

Осветители снова собрались в углу на коробках, сгорбившись над телефонами. Внучку положили на диван, сбросив на пол журналы и бумажные пакеты с крошками. Деда сидел в кресле напротив, безучастно глядя на экран своего айфона, где белый классический циферблат не показывал ничего хорошего. Эс-Эф-Икс меланхолично позвякивал колбами. На журнальном столике перед Дедой валялись рекламные проспекты с сочными закатами, пляжами, пальмами и кремово-белой, какой-то расслабленно-неаккуратной, словно смачно плюхнутой на бумагу надписью: «RIEPKAH».

– Ы-ы-ы! – простонала внучка, переворачиваясь на живот. Платье задралось, снова показывая черную ткань в большой белый горох. – Меня тошнит!

В следующий миг она вскочила, сделала три или четыре уверенных шага в сторону света – к столу с соком и колбами и, подслеповато щурясь, закричала:

– Где здесь туалет?!

Деда закрыл глаза и откинулся на спинку кресла. Элла выскочила из дальнего угла павильона, кто-то из осветителей подал внучке руку, но она неожиданно дернулась и упрямо пошла прямо на стол, сильно стукнулась об угол бедром, взмахнула рукой и большая трехлитровая колба с соком смачно шмякнулась на пол, разлетаясь стеклом и брызгами.

Деда внимательно смотрел на Эллу. Элла на Деду. Внучка, всхлипывая и шатаясь, ушла куда-то в темноту.

– Вот это было оно, – спокойно сказала Элла.

– Да, – согласился Деда.

– Дикарский такой всплеск, – закуривая, Элла опустилась на стульчик рядом с клизмами и колбами. – Такой грубый, как будто шла корова пьяная, типа этой, – пьяная от счастья, я имею в виду, конечно, – и сбила на хрен эту банку с соком – а-а-а, мол, и ничего страшного, и хорошо, и нам хорошо, да, ты понял?

– Понял.

– Тогда поехали!

Пока Наташка бродила где-то вокруг павильона, выпавший из ее сумочки телефон долго и настойчиво пел голосом Земфиры: «Я искала тебя в журналах, в кино, среди друзей и в день, когда нашла, с у-у-уума сошла…»

Это звонила Наташкина подруга, студентка второго курса театрального института имени Карпенко-Карого, как она себя называла, «верный пес», и, чуть игриво, «слуга всех страждущих», с некрасивым мужским лицом, физически крепкая, будущий режиссер – Женька Скрипник. Ей катастрофически не везло по жизни – первая любовь привела в реанимацию токсикологического отделения. Парень, совсем не такой, как мечталось ей тихими полуднями в кресле у высокого окна за белой шторой, где она провела годы отрочества с книжкой из домашней родительской библиотеки, сказал ей: «Засунь свою любовь себе в жопу». После выписки пухлые белые руки и крепкая шея в стиле Майоля и Бурделя покрылись татуировками с черепами, коса упала, отсеченная, к ее босым пяткам и, кажется, еще несколько секунд агонизировала и корячилась на полу, в ноздрю был вставлен серебряный гвоздь, а на интернет-форумах и в профильных сообществах она подписывалась коротко и устрашающе: Eug. Что-то было в этой подписи от скандинавских героев-воинов, от гуннов и пиратов – брутальное и дерзкое, как отрыжка. В майке с черепами и костями она ходила в тренажерный зал в подвале гастронома, который любовно называла «качалкой». Там хрипло хихикала с мужчинами, в шутку мутузя их по шее, и, затаив дыхание, моментально притихнув вместе с ними, смотрела на новых девушек, останавливающихся, бывало, в нерешительности среди тренажеров.

С девушками у Eug. тоже не ладилось: максимум одна-две ночи. «Ты такая хорошая…» – со вздохом говорили ей, улыбаясь над завязываемыми шнурками, озираясь в поисках забытых вещей. Одна из женщин – старше самой Eug. лет на пятнадцать – перед уходом, вместо того чтобы озираться (и в итоге забыла пахнущую сандалом книжку Карлоса Кастанеды), уже в пальто и шляпке, протиснулась мимо разложенного дивана к компьютеру и, не присаживаясь на стул с мужской полосатой рубашкой на спинке, открыла сайт весьма однозначного содержания: квадратики с небольшими видеороликами раскатывались скатертью-самобранкой далеко вниз за полосу прокрутки. «Фу, что это?..» – удивилась Eug., а женщина улыбнулась и сказала, что там на самом деле есть много интересного и полезного.

После прилежного изучения сайта с Eug. произошли некоторые позитивные перемены, и женщины стали задерживаться хотя бы на несколько дней. В одном глянцевом журнале даже появилась инспирированная ею статья «Мода на секс», где речь шла о преимуществах доступности порно и, как следствие, растущей осведомленности населения о неких базовых нюансах поведения (считавшихся ранее прерогативой опытных развратников) вроде эпиляции и обязательного облизывания ладони и пальцев перед контактом с интимными зонами партнерши. Однако все это почему-то Eug. интересовало мало, и ко второму курсу института она, живя в оставшейся от бабушки однокомнатной квартирке на шестнадцатом этаже, с огромным окном во всю стену, позиционировала себя как «старого холостяка».

Откуда взялось прозвище Жучка, достоверно неизвестно. Но пятнадцатилетняя бестия Наташка, свалившаяся на ее голову чуть ли не в буквальном смысле (подвернула ногу на лестнице в парадном), называла Eug. только так. Наташке нужно было уйти из дома, от матери с бабкой с их любовниками и двойными стандартами (с внучки спрос был абсурдно велик), и тихое соседское холостяцкое гнездо с окном во всю стену подходило как нельзя лучше. Да и родителям спокойнее жилось с осознанием, что единственная дочь «поселилась у подружки». Примерно три недели они жили душа в душу – Наташка перестала пить, готовилась к школе и посещала курсы английского, в глянцевых тетрадях с фотографиями Биг-Бена и тестовыми заданиями в квадратиках уже почти не попадалось табачного пепла или, того хуже, мелкой зеленоватой пыли с пряно-сладким запахом. Жучка училась на Наташке делать тайский массаж (ходила на курсы), и вечерами они все чаще валялись дома – на животах поперек разложенного дивана, смотрели редкие фестивальные фильмы производства Азии и Великобритании.

Но в какой-то момент Наташке все надоело, опостылело, стало невыносимо жаль «бестолково проходящей юности» (как было написано в личном профиле на «Одноклассниках»), и она отправилась гулять. На третий день загула Жучка открыла настежь окно – в сырую осеннюю ночь, села на стул, вытянув ноги на низкий подоконник, закурила, вспомнила мальчика с лицом как у принца, и кресло с книжками в старой родительской квартире, и «засунь свою любовь себе в жопу», и гибкое, ногастое, словно выкатанное, как чурчхела, из виноградного сока и кураги Наташкино тело, извивающееся в полутьме, и написала в своем профиле на «Одноклассниках»: «Сейчас я это сделаю».

Но прежде все же решила еще раз позвонить Наташке. Не говорить ей ничего, просто услышать голос и звонкий смех, рассыпающийся задорными искорками. Однако трубку взяла Наташкина бабушка:

– Женя, хорошо, что ты звонишь. Наташа сейчас у меня на работе, ей очень плохо, а я занята по самые помидоры, забери ее отсюда, она мешает. У тебя есть деньги на такси?

– Да, есть, Элла Витальевна, – коротко ответила Жучка, резко встала, закрыла окно, надела свежую футболку с черепами, кеды и, подбросив и поймав связку ключей на цепочке, стремглав выбежала из квартиры.

Дело близилось к утру. Небо серело, в сумерках стали прорисовываться очертания подъездов, припаркованных машин, горок на детской площадке. Где-то заскрипел и загудел первый троллейбус. Если бы в городе были петухи, они непременно начали бы кричать в это время. В съемочном павильоне окон не было, и там продолжался вчерашний вечер – Элла с командой осветителей пыталась выплеснуть сок из банки на белую клеенку, Деда смотрел на монитор рядом с камерой и качал головой.

Жучка села на край дивана, где спала, свернувшись калачиком, Наташка, стараясь не улыбаться, гладила ее по рассыпавшимся волосам. Потом, вздохнув, пошла к монтажному столу.

– Привет, мужики.

Осветители коротко кивнули в ответ, кто-то протянул руку для приветствия. Жучка посмотрела на разлитый сок, на колбы с клизмами и, качая головой, спросила со знанием дела:

– Что, налить не получается?

Ей ответили уставшим стоном.

Закусив сигарету и прищурившись, Жучка взяла канистру с соком, поболтала ее, потом прошипела, не размыкая губ:

– Дайте я…

Тем временем на улице Овруческой, что на Куреневке, в одном из старых сталинских домов, на горке, среди старых покрученных лип, в заросших палисадниках, ранним утром, когда гасла последняя звезда, вдова режиссера Мышина кормила котов. Она жила одна, без детей, уже тридцатый год. Проводив в последний путь недопризнанного, недоработавшего, недоотличившегося мужа, стала ходить в Покровский монастырь кормить котов, собак и голубей. В сонные городские сиесты из распахнутого в березы кухонного окна лились умиротворяющие голоса радиоточки, а вечерами она ложилась спать рано, с первыми сумерками. Вставала старуха Мышина тоже рано – скреблась тихонько со своими крошками для птиц, выходила в рассветных сумерках с кастрюлькой каких-то помоев, которые брала неведомо где и раздавала сонным, потягивающимся котам у мусорных баков. Затем, пока коты ели, рассеянно исследовала мусорные баки и, если там находилось чего – абажур, вязаная салфетка, красивый календарь, интересная баночка, несла к себе домой, на балкон. На балконе у нее жили тараканы и сверчок. Перед утренней литургией, если вставала совсем рано, шла на работу: убирать на киностудии, где прошла вся ее жизнь. При муже старуха Мышина начинала помощником режиссера – в гостиной над серой сиротской постелькой с продавленным матрацем висела фотография: бородатый мужчина с кинокамерой и хрупкая блондинка с высоким лбом и в полосатой кофточке. Потом ее брали помощником декоратора, потом просто помощником, но дела не получалось. В ответственный момент вдова Мышина просто уходила со съемочной площадки и, обнаруженная на соседней помойке в обществе котов и лишайных псов, недоумевала, почему к ней прицепились. У нее была эта кроткая манера принимать любую критику: она рассеянно кивала и говорила тоненьким голоском, опустив глаза и пряча руки: «Мне правда очень жаль, что так получилось…»

Тем утром она тихонько прошмыгнула в съемочный павильон, прошелестела сумками с мусорными трофеями, пару раз грохотнула ведром со шваброй.

Увидев ее, Деда откинулся на спинку дивана, закрыв лицо руками. Над бычьей головой задралась майка, и показался волосатый загоревший живот.

– А чего это вы тут делаете? – спросила старуха Мышина, заглядывая на ярко освещенный стол и пытаясь понять, имеет ли смысл убирать сейчас или вернуться позже. Позже не хотелось бы: в церкви была служба на весь день.

– Ай! – отмахнулись осветители.

– А давай, бабка, налей! – усмехнулась Жучка, протягивая ей канистру с соком.

– Чего налить?

– Да отстань ты. – Элла просматривала отснятые за ночь дубли на мониторе и качала головой. – Как сглазили просто… Все идеально до сих пор. Деда, а пленки можно везти не все? А только без налития?

– А смысл?.. – ответил, не убирая рук с лица, Деда.

– А что налить-то? – оживилась вдова Мышина.

– Сок налить. В рекламу. Сок. Чтобы был, как будто его шмякнули вот так…

– А-а… – старуха заулыбалась. – А мой покойный Вячеслав Яковлевич в своем фильме про Днепрогэс тоже так воду наливал, ох и намучились мы, но знаете, в Италии ведь фильм приз взял! И, говорят, из-за этой сцены. Знаете, как он сделал?

Она взяла ведро, которое несла, чтобы мыть пол, вылила в него сок из канистры, потом отлила примерно литр в банку и протянула Жучке.

– Нужно чтобы все сразу лили со всех сторон. А я из ведра грохну в конце.

Деда приподнялся.

Вдова Мышина наливала следующую банку и протягивала Элле.

– Давайте, Вячеслав Яковлевич же сцену с Днепрогэсом так снимал!

Когда все были готовы, оператор махнул рукой, струи одинаковой жидкости, но подсвеченные чуть по-разному, с задержкой в полсекунды, обрушились в специальную емкость.

Через час все разъехались по домам. Город только начинал просыпаться. В такси пело радио без новостей и рекламы, и некоторые светофоры еще не работали – моргали рыжим. Редкие прохожие спешили, ежась от холода, – приближалась настоящая осень. Прохладное солнце смывало с улиц остатки ночи. Прощаясь на этаже, Жучка под руки завела Наташку к себе домой, и Элла, приняв это как само собой разумеющееся, лишь коротко кивнула ей, думая о чем-то своем.

Этим же вечером проявленные пленки были оцифрованы и просмотрены, и, гуляя по Праге, Деда случайно обнял Эллу за талию и, притянув к себе, поцеловал в ухо, и она, замечтавшись, попав как раз в зону, где на узенькой мостовой под соприкасающимися балконами старинных домов умопомрачительно пахло жареными колбасками, ответила на поцелуй. В ту же ночь они съехались в один гостиничный номер.

По возвращении в Киев Деда решил отблагодарить старуху Мышину и приехал к ней домой с продуктовым пайком и альбомом про кино в СССР, где была фотография ее мужа. За разговором выяснилось, что у покойного Вячеслава Яковлевича есть сестра, которая живет в Израиле. Раздобыв телефон сестры, Деда утвердился в своем безумном решении – и в гости к миллионеру они летели все вместе: с влюбленными Наташкой, Eug., а также со старухой.

Все недоумевали, зачем она ему там, а Деда рассказывал потом, мечтательно улыбаясь:

– Вы ничего не понимаете… Она все дни просидела на пляже, ни с кем не общалась и кормила чаек.

Глава IX

Весной мы сделали ему ту операцию на тазобедренных суставах.

Больше всего боялись задеть паховую артерию – эти наросты были чрезвычайно острыми, профессор говорил, что риски тут такие же, как при вмешательстве в голову. С головой у нас все было к тому моменту в порядке (имелись у меня некоторые опасения, что мужнино увлечение социальными сетями – следствие всего лишь травмы, но врачи однозначно опровергли эти догадки) – муж вспомнил два иностранных языка, и на «фейсбуке» каждое утро заводил задушевный разговор с немецкой старушкой, в военное время работавшей на фронте (на их фронте!) медсестрой. «Удивительное дело!» – делился муж и называл ее как-то нежно, что было ему несвойственно, и я даже немного ревновала.

Остается загадкой, кто именно убедил его делать операцию.

Но это была точно не я. Мне кажется, мы достигли такой степени породненности к тому моменту, что меня он вообще не воспринимал – как не воспринимают по большому счету воздух, которым мы дышим, или воду, которую пьем. Мы мало разговаривали в тот период – это казалось таким же лишним, как разговаривать с собственной рукой или ногой, например.

Я не понимала сперва всю серьезность той операции: все, не связанное с головой и не экстренное, не внезапное – казалось чепухой. Но опасность подстерегла нас в этот раз на шее: из-за неправильно вставленного подключичного катетера что-то где-то затромбировалось, и мы снова загремели в реанимацию на пару недель.

После весенней операции на тазобедренных суставах он не приходил в себя более восьми часов. Мы все сидели вокруг него – в той новой больнице, в новой палате, в домашних тапочках и белых халатах. Спокойные и жизнерадостные, как будто бы в новой больнице и в новой палате не может быть старых опасностей. Его мама, я, лучший друг в рокерской бандане и кто-то из врачей (они сменяли друг друга, приставной стульчик с противоположной от нас стороны кровати часто был занят кем-то из персонала). Реанимация там была на втором этаже, окнами в заброшенный яблочный сад. Вокруг деревьев уже вовсю зеленела травка, хотя сами они стояли серые, совершенно безжизненные, и мне на тот момент казались невозможными две вещи – что они когда-либо зацветут и будут плодоносить, и что мой муж снова пройдет через все это, через много суток комы, клистирные трубки и вываренные бинты. Мне сперва казалось, едва мы привезли его туда – в назначенное время, в восемь утра во вторник, в полном сознании, отправляющего последние сообщения со своего «айфона», в новую больницу, без всяких пандусов-каталкоприемников, сравнительно небольшое, аккуратное здание, спрятанное в центре города, – что повторение истории невозможно и что любое врачебное вмешательство ныне, будь оно даже в голову, не вызовет таких катастрофических последствий, как это было в самом начале.

Операция прошла успешно – мы встречали его в коридоре (там тоже была своя дверь со стеклом, замазанная масляной краской, и красные буквы через трафарет, написанные прямо на матового стекла лампе над входом «РЕАНИМАЦИЯ»). Его провезли мимо, когда нас впустили, прямо по коридору – из одной палаты в другую – с нормальной головой, вообще без бинтов, я бы даже сказала – не особо бледного, целого, однозначно живого, просто спящего, накрытого до середины груди белой простынкой, без всяких пятен. Из проводков на нем были только футуристические белые круглые липучки, как для кардиограммы – три штуки вокруг области сердца, как из фильма про космонавтов. Я смотрела на его лицо и думала, что он – красивый мужчина. Вот о чем я думала в тот раз. Мы пообщались с оперировавшим его врачом, который как бы ненавязчиво вывел нас обратно в коридор, к лампе с трафаретной надписью, предложил спуститься вниз к кофейному автомату, выпить капучино. И только там у меня началась наконец паника.

Я чувствовала, что меня обманули. Что за удачной бутафорией скрывается все тот же застывший тяжелый, холодный, как цельное стекло, мир больницы, которая стала для нас целым миром.

Свекровь и лучший друг в рокерской бандане пили кофе из автомата и улыбались друг другу, а я курила на неожиданно обнаруженном пандусе с тыльной стороны больницы и вспоминала историю с похоронами Марии Вечеры – когда, убитую выстрелом в голову, ее, 17-летнюю баронессу, наряженную в оливково-зеленый шерстяной костюм для катания на коньках, в шляпке с вуалеткой, выводили под руки из охотничьего замка в Майерлинге: под руки, как будто ничего не случилось, и к спине и шее под одеждой привязали палку, чтобы голова не падала на грудь. Сейчас творилось что-то похожее – чистые простыни и эти аккуратные кружочки у него на груди были лишь отвлекающей атрибутикой.

Он не приходил в себя четыре часа, и только я била тревогу – остальные ничего не понимали почему-то. Потом стали спасать. Потом выяснилось – иголка от катетера продырявила артерию, было внутреннее кровотечение. Была уже другая реанимация – не такая красивая, как эта – с кафелем на полу и на стенках, с клистирными трубками и бурыми пятнами от йода на бинтах.

Снова трубки, разрывающие ему горло. И был в этот раз поздний март. Этот март втупился в меня бессмысленным ярким солнцем, я брала больничные у Ирины Моисеевны и сидела дома на кухне, замотавшись в куртку, прямо на кухне, у открытого окна и курила, глядя на пробуждающуюся природу.

Мне было не так тяжело и больно, как в августе. У меня за плечами были выкуренные залпом «стрессовые пачки», гадания «ДА-НЕТ», бессонные ночи, когда я смотрела на морозное звездное небо в окне над кроватью и думала, что что бы ни случилось – звезды точно останутся, и становилось почему-то не так тяжело. У меня был фитнес, в конце концов, и родительские собрания в детском саду, запущенная волевым решением свекрови посудомоечная машина и отремонтированный двоюродным братом сливной бачок в туалете. Я курила и думала, что вполне могу прожить одна.

Пока мой муж приходил в себя после отвоеванных на поле брани, в седневских болотах, ножек – я, точно помню, думала, что я смогу быть одна.

Наверное, нет литературного произведения без апогея, апофеоза, кульминации.

То, что я сейчас напишу, в этой опостылевшей мне, ни разу не перечитанной, но, пожалуй, самой важной и единственной вообще в моей жизни повести – является ее ключевой частью.

Я не знаю, как подать себя (центральную фигуру, главную героиню, в голове чьего самого близкого человека сделали две дырки в завязке произведения) – тогда, когда я поняла все то самое главное, и после которого, как в фильме со счастливым концом, мы (можете и не читать дальше, так как сюжетно-важное все я напишу прямо сейчас) побрели, взявшись за руки, по сосновому лесу, каждый на своих ножках и при своей здоровой голове.

С удивительной синхронностью, определяющей вообще божественное соучастие двоих, что в результате юридической формальности и доказанных учеными химических реакций с участием половых гормонов стали одним целым – мы с мужем подумали одну и ту же мысль.

Он, в реанимации, когда пришел в себя и еще не мог говорить, а я – возле автомата с кофе.

Мы поняли, что каждый из нас все равно только один.

Я и мои сигареты, онлайн-гадания, поездки в Будки-Каменские, детский сад, посудомоечная машина, сиротливые выходные без папы – одна с ребенком в гардеробе кукольного театра, или сидя напротив малыша в детском кафе, на сырой обочине у могилы молодых летчиков в селе Барахты – куда бы я ни убегала, я все равно ничего и никого не догоню – я одна. И все, что мне нужно для жизни – оно все вокруг меня, прямо сейчас. Мне не так уж много и нужно, думала я. Все, что мне нужно – это вода, я не могу без воды, какая-то еда и какое-то место, где можно спать. И ребенок, чтобы вырастить его и затем тоже отпустить, здоровым и, по возможности, счастливым человеком.

Ольга Федоровна, народный педагог, и подруги, жарящие блинчики и спрашиваюшие «а ты думала вообще, что ты будешь делать, если…» – это то, что является моей жизнью, но совершенно ничего не определяет в ней – независимо от них я все равно буду жить.

Я же все равно буду жить. Я решила.

Я буду смотреть на небо, которое будет светить звездами мне в окно (нам в окно, хотела написать, но ведь, по сути, только мне одной), я буду есть и спать, и никому, ну, возможно, только свекрови, не будет плохо оттого, что я не избиваю себя в кровь, не посыпаю голову пеплом, не голодаю и не демонстрирую окружающим – как мне плохо. Я поняла, что я, независимо от окружающих – все равно одна.

И он там, в реанимации, стоя на деревянной пристани над недвижимой перламутровой поверхностью воды, щурясь от яркого солнца в зените, готовясь ступить в очередной раз на трап большого белого парохода, он тоже там понял, что на самом деле он один, и это одиночество, лишенное каких-либо чувств, привязанностей, сожалений, мечтаний, совершенно не связанное с этим теплоходом, водой и солнцем – и есть он сам.

– Понимаешь, есть только я, – объяснял он потом из-под капельницы, – вот как… – он кивнул на тумбочку, на которой кто-то, рядом с термосом с целебными травами, парой книг про войну и айфоном положил и два стеклянных шарика с разноцветными крошками и пузырьками внутри. – Вот как этот шарик, все мое в нем. И не больше.

Я думала, что в моем шарике живут замершие разноцветным созвездием: я, свекровь, тот молодой человек с именем, как у моего мужа, с гордым очерком бровей и в шортах, похожих на австралийский флаг, когда-то маленький мальчик, наверное, светловолосый малыш, тоже мечтавший, глядя на небо, и народный педагог и воспитательница Ольга Федоровна, дай ей Бог здоровья, и мой собственный ребенок, и та женщина на обочине, которая совала мне под нос крышечку от термоса с лекарством и тормошила: «верь мне!», врачи «Скорой помощи» и врачи, оперировавшие моего мужа, и девочка-подросток с длинными русыми волосами в приемном отделении на каталке – я не упоминала о ней, но она лежала там, с неживым зеленовато-коричневым заострившимся личиком, накрытая простыней, из-под которой торчали розовые кеды, и, когда я выходила курить, по пандусу мне навстречу быстро, из последних сил, поднимались ее родители, «интеллигентная киевская семья» – я еще подумала тогда – всем там нашлось место, и никто никому не мешал, и все были равными величинами, в одном замкнутом пространстве. Моей и ничьей больше жизни. Потому что это такой мой шарик, в котором расположение крошечек и пузырьков было предраспределено при его заливке. Шарик моего мужа – другой, с похожим наполнением, но все же не идентичный моему собственному.

Если его шарик разобьется, то он сам все равно останется крупинкой в моем собственном шарике. Его шарик целиком никак не уместить в моем шарике все равно…

Я сидела поздним, уже пасхальным, апрелем, с подернутым зеленым пухом яблочным садом за окном, возле постели мужа, который, кажется, дремал, с плеером с моими сказками в ушах, и пыталась просочиться в сумеречный коридор своей квартиры, полугодом ранее – сентябрь, пожалуй, был самым беспощадным месяцем. Я села возле себя на корточки – смутно помню, что я шла тогда в туалет, была одна дома (ребенка на выходные забрала свекровь) и почему-то оказалась на полу. Я тогда подумала, что я не могу больше это все, что мне там, в том сентябре, без еды и без сна и без мужа просто уже нет сил жить, что я не хочу, а врачи тогда давали самые гнусные прогнозы. Я смотрела за окно, на пасхальное солнечное утро, на писанки и кулич на подоконнике (яйца, расписанные сыном, конечно, тоже напомнили мне о стеклянном шарике) и думала, что я тогда и я сейчас – равные величины. Что прошлого нет и нет будущего. И хорошо, конечно, что все сложилось так – мы вместе. Но даже если бы все сложилось иначе – у меня был бы мой симферопольский вокзал в прошлом и был бы какой-то еще апрельский полдень, полный детского солнечного умиротворения – в будущем. И я хотела сказать себе, лежащей на полу, как будто в пиковый и самый значительный, и ущербный момент свой жизни, и искренне желающей не лежать больше и не быть вообше – с помутненной головой от курева, сердечных капель и бессонницы – что самое важное у нас происходит именно сейчас, только сейчас мы можем что-то делать и как-то управлять своей жизнью. Потом, я хорошо помню, я встала, и мне было легче, потому что дурацкий ум наконец отключился и я заснула, а когда проснулась, думала чуть трезвее «Что. Я. Могу. Сделать?» У меня было очень много созидательной энергии. И я села придумывать сказки для мужа. Сотканные из тысячи мелочей, узнаваемые только им одним. Эта творческая сублимация не то чтобы просто отвлекала меня от грустных мыслей – она явилась вполне реальной частью моей жизни – просто, вернемся к шарику, раз его так много в этой истории – просто свет сквозь стекло светил иначе и в этих сказках, все как бы существовало наравне с нашей привычной жизнью.

– Я все помню, – говорил муж. – Я помню, как боялся, что меня отключат от машины и я не смогу никак подать знак, что я все чувствую и понимаю.

– Это было тогда, но сейчас же ты можешь все сказать, правда? Зачем сейчас жалеть себя? – без всякого сочувствия говорила я, и он не мог поспорить, а свекровь схватилась за винтильную пуговицу.

Его выписали из больницы в начале мая. И тогда же к нему стал приходить его знакомый по старым тренировкам, сделавшийся йога-тичером и решивший, что именно йога теперь поможет моему мужу.

В сентябре или октябре, когда его состояние было стабильно тяжелым, этот его друг, случайно встречный в метро (я старалась побольше передвигаться своим ходом, среди людей и без машины), как-то так спокойно прореагировал на катастрофические известия и сказал, что сейчас проводит семинар, посвященный уже не помню чему, по-моему, эмоциям, и звал меня прийти послушать, но я, закусив губу и опустив взгляд, категорично замотала головой. У меня была масса дел: Будки-Каменские, ночные дежурства и сеансы телепортации. И потом, случайно, я наткнулась в интернете на беседу каких-то девушек, где одна другой рассказывала, что самым лучшим в йога-классах, которые она посещала, был инструктор, не надевающий белья под тренировочный костюм. «Какая это все бесполезная суета», – подумала я тогда.

Друг приходил к нам домой сначала каждый день (я невольно косилась на его штаны – простые, цвета хаки просторные джинсы с цепочкой на кармане), а потом они общались через «скайп», устанавливая телемосты.

Они начали с того, что, молитвенно сложив перед собой ладони и прикрыв глаза, быстро пыхтели, как ежики. Это называлось «кабалапхати», и я часто дразнила мужа теперь, проходя мимо его коляски: специально ударяясь о нее боком, делала носом несколько задорных «фыф! Фыф! Фыф!».

Если не считать осложнений с тромбом и катетером – то операция на ножках прошла успешно, и с первой жарой мы вышли гулять – без палочки и без коляски. Муж был в спортивных штанах и в майке с логотипом «Евро-2012». Мы могли находиться вместе, держась за руки для устойчивости, часами, и не говорить ничего.

Солнечная пристань и огромное холодное озеро, с отражающимися в нем горами тоже были где-то неотступно вокруг нас. И шкодливая старуха в лохмотьях скакала, отталкиваясь древком косы где-то неподалеку. Мы просто устали бороться с ними и приняли их. Где-то был симферопольский вокзал, и на него продолжали приходить поезда, и чебуречное тесто раскатывалось в тонкую лепешку в тандырной под кипарисами на сонной обочине, и среди всего этого, в одном пространстве со снегами Джамолунгмы, Нордкаппским северным сиянием и охристыми пейзажами степного Тарханкута, под одним небом с пиликаньем реанимационных машин продолжали жить и мы. Даже Будки-Каменские продолжали существовать где-то в лесах и болотах на границе с Белоруссией. Мы ничего не боялись, муж каждое утро дышал «фыф! фыф! фыф!», и я помогала ему вставать с постели и придерживала за руки, когда он пытался стоять на одной ноге, высунув язык от усердия. Я говорила ему: «Дыши носом, чучело!»

В начале лета из Израиля приехала моя мама с мужем-поэтом, с которым познакомилась, кстати, в том самом Седневе, с заливными лугами и плотиной у старой электростанции. Отбив от жены и пребывая в возвышенно-истерической неопределенности много лет, пока они наконец не поженились и не уехали.

Наши отношения складывались не очень лучезарно, так получилось. У нас была сакральная мечта – как называли мы ее с мужем – поехать на пару недель к маме в Нетанию, причем обязательно всей компанией со свекровью вместе, но действие магнитных полей Земли и активность солнечных протуберанцев не способствовали свершению этой поездке и изредка, раз в пару лет, моя мама приезжала к нам. Когда она вышла, брезгливо оглядываясь по сторонам, из матовых стеклянных дверей таможенного пропускника в Борисполе, я бросилась к ней, обняла и сказала неожиданное: «Я так люблю тебя, мама».

Она растерялась и, не успев снять приготовленную гримасу снисхождения и усталости, ответила:

«И я вас тоже… чертова холера, как же тут тесно!»

* * *

В конце лета мы решили поехать вдвоем в одно глухое село в Полесском районе, на север от Киева. «Вам нужно ходить, как можно больше двигаться», – говорил врач (тот самый, который год назад рассказывал, что мой муж не жилец), и этот совет был понят чересчур буквально, так как супруг полез доставать наши туристические рюкзаки, проветривать карематы и потрошить ящики в поисках рабочих батареек для фонариков. Оказалось, что он решил посетить места своего отрочества, где, отсиживаясь между пионерлагерями и мамиными супчиками, выучил набор главных матюков и основные картежные игры, видел, как режут куриц (и долго не мог есть мясо после этого), воровал чужие персики и, прости господи, читал «Детство Темы», кусаемый мошками на сеновале. Нам предстояло пройти двадцатикилометровый марш-бросок по трассе сквозь сосновый лес и заночевать, по обстоятельствам, либо в той же хате, где не ступала его нога последние пятнадцать лет, или, что реалистичнее, в палатке на лугу. «Там речка, Тетерев – мелкая, быстрая, садишься на дно, и в спину так… как гидромассаж!»

Я была согласна.

Мы выехали в субботу рано утром, в половине восьмого уже пили кофе из автомата (я со смешанными чувствами) на автостанции «Площадь Шевченко». Улицы выходного дня были политы водой и солнцем, ночь укромно досиживала в тенях подъездов и палисадниках. Мы купили билет до Иванкова, не доезжая до которого (важно не пропустить тихий лесной поворот) нужно было сойти и направиться в наше село пешком, осуществив, собственно, врачебное предписание. Поворот мы не пропустили. Разминая ноги, стояли какое-то время с нашими рюкзаками на обочине. Только мы вдвоем, больше никого. Автобус с тихим воем укатился по широкой пустой дороге куда-то в поля и болота, и его звуки и запахи были словно смыты огромным маслянистым солнечным бликом, вылитым на асфальт и мелкую траву вдоль обочины. Сам автобус мы видели хорошо еще некоторое время, а вот не слышали ничего, кроме легкого хвойного потрескивания и непонятного утихомиривающего кислородного звона – как всегда бывает, когда из шумного пыльного транспорта, везущего в себе городской воздух и городскую суету, выходишь где-то в лесу на подобии этого.

На развилке, Т-образном перекрестке, на обочине напротив нас стояла старая ржавая цистерна, залитая сверху посеревшим от солнца битумом, и непонятного назначения бетонный куб, чем-то похожий на дот. Наша дорога откалывалась от главной, углубляясь в сосновый лес. Тонкие, высокие деревья, в мелкой траве и солнечных кляксах словно замерли в спутанном хороводе. Где-то между ними, вдали, маячили зеленовато-золотистые поляны, будто переложенные золотистым солнечным светом: как хрупкие поделки перекладывают ватой. Воздух был совершенно недвижим, словно под огромной стеклянной сферой. Мы шли и слышали дыхание друг друга.

На некоторых деревьях были вырезаны странные рисунки, напоминающие «елочку» простого советского паркета. «Это так смолу собирают», – объяснил муж.

Мы прошли и «желтый лес» – странный участок, в песчаных кучах и бурых соснах – мертвых, по всей видимости, обнесенный рядом колючей проволоки. «Там могильник, когда Чернобыль рванул – сюда свозили технику…»

За желтым лесом начался лиственный, смешанный. Потом была березовая роща, где, отойдя от дороги метров на двести, мы устроились на поваленном дереве и пообедали бутербродами, помидорами, и попили теплого зеленого чая из термоса. Потом в одной из солнечных клякс расстелили подстилку и валялись там пару часов, даже подремали.

– А принца из Дюймовочки Димкой, поди ж, звали? – вдруг спросил муж, криво улыбаясь, когда мы продолжили путь.

Я пожала плечами:

– Принц-эльф был испанцем… но его вполне могли вывезти из России, он вообще мог бы быть цыганом…

И вдруг подумала, что, собственно, Дюймовочка в стеклянном шаре – это и есть я сама.

– Тебе не кажется, что мы уже пришли? – спросил вдруг муж, кивая на редеющие сосны далеко впереди.

Я ответила, что быть такого не может, ведь идти целых двадцать километров, и окажемся мы на месте не раньше полуночи, а сейчас еще светло.

– Ага… ага… – сказал он, улыбаясь.

Было, оказывается, девять вечера.

Мы сошли с трассы и напролом, через необработанные огороды, по размытой весенним паводком песчаной дороге в ямах и канавах дошли до села. Судя по всему, с того времени, когда мой муж скакал тут через заборы и гонял куриц, почти ничего не изменилось. Село состояло из одной длинной, незаасфальтированной, два раза сгибающейся на девяносто градусов улицы, вытянувшейся вдоль долины широкого и мелкого Тетерева. Людей не было вообще. Возле старинной деревянной церкви находится клуб, вывеска осталась еще с советских времен, с намеком на сталинскую лепнину, да и закрытые на замок двери, прижатые крест-накрест двумя деревяшками – тоже. Магазин зато был явно модернизирован – выкрашенная желтой краской пристройка с решетками на окнах и под крышей из синего ондулина облеплена флажками мобильных операторов и рекламой безалкогольных шипучих напитков. На дверях клуба и на стене магазина висят одинаковые афиши с рекламой цирка «Кураж».

Мы прошли по главной (и единственной) улице, и нам навстречу попадались только пыльные рябые курицы, потом повернули направо, в какой-то едва заметный между брошенными заросшими хатами проход, мимо колодца с «журавлем», и вскоре оказались на лугу перед речкой. Вечер наконец взял свое, солнце село, и торжествующей какофонией, каким-то языческим жизнеславием, почти неприлично орали жабы. От этих воплей веяло разболтанной цыганской страстью. Где-то далеко, за старыми ивами, мычала корова, пахло молоком и свежим навозом.

Прямо на лугу, возле поваленной изгороди и заросшего клевером огорода, стояла вытянутая, как свечка, немного покосившаяся фигура из светлого бетона.

– Это мать! – с восторгом сказал муж. – Как же мы боялись ее в детстве! Никогда тут перед ней не купались!

Мы подошли ближе. Это была сама смерть, памятник смерти! Неестественно вытянутая, в ровных драпировках, тощая высокая старуха с плачущим лицом. Небо догорало, зелень вокруг темнела, сливаясь с собственными тенями, а она, как все светлое, будто светилась тусклой сумеречной иллюминацией.

– Она должна была стоять возле школы, скорбящая мать, там другой монумент сейчас, почти тридцать лет назад это было… – объяснял муж, – а ее, как увидели, страшную такую… устроили скандал, и, значит, решили выкинуть – привязали веревками к «Жигулям» и так тащили, волоком, аж сюда. Вон нос и щеки поотбивались. А тут кто-то поставил ее, так она и стоит до сих пор.

Я смотрела на нее как на старую приятельницу. Мне совсем не было неудобно находиться тут рядом с ней, у нее были свои дела, и нас они теперь не касались.

– Ну что, попробуем зайти к дяде Жоре?

– Я бы и тут ночевала. Как скажешь, мне все равно.

– Пошли, тут рядом! Лишь бы они живы были еще… дай им, Господи, здоровья!

Отмахиваясь от комаров, продираясь через заросли, мы обогнули небольшой холм и снова огородами вылезли к одному из небольших деревянных домов. Тут же залаяли собаки, запахло жаркой прелью хлева.

– Дядь Жор! Теть Шур! – как двадцать лет назад, прокричал мой муж, сложив руки рупором и даже привстав на цыпочки.

Послышались голоса, распахнулась дверь, муж коротко оглянулся на меня, торжествующе улыбаясь. Встрепенулась марля, повешенная от мух, зажегся уютный рыжий свет от голой, на кривом проводе шестидесятиваттной лампочки, и сквозь тюлевые занавески на веранде я смогла разглядеть картину Васенцова «Три богатыря».

– Хто там? Шо такое? – прокряхтел невысокий коренастый дед, выходя на крыльцо.

– Дядь Жор! Цэ ж я! Мы к вам на лето с тетей Галей приезжали… еще в девяносто первом…

– Ой ты ж е… – сказал дед, приближаясь к нам, – ой… ну цэж трэба, Шуууур! Шууура, йды сюды! Дэ ты ходыш?

– Шо? Шо там такэ? – спросила тетя Шура, выходя на крыльцо – сбитая, горбатая, как неровный картофельный клубень, поставленный на босые ноги.

– Шура, ты дывы, хто до нас прыйихав!

– А хто? – У нее был совершенно детский голос, с хрипотцой, как из мультика.

– Да ты поглянь!

– Ой ты ж Господы!

Мы прошли в хату. Пахло землей, глиной, печкой, какими-то кореньями. На стенах висели фотографии в рамах – одна рама, и в ней много разных фотографий, поблекших на солнце открыток, каких-то грамот. В углу, украшенные накрахмаленными рушниками, в окладах из гнутой жести, раскрашенной местами лаком, стояли венчальные иконы – черно-белые фотокопии, чуть тронутые выцветшими красками.

– Ты як знав! Учора диты булы, мы кабанчика заризалы…

Нас усадили за стол, тут же поставили по мутной граненой стопке из синего стекла, дали по тарелке и по вилке из жирно поблескивающего алюминия.

Тетя Шура принесла банку шпротов, начатый кирпичик хлеба в пластмассовой корзиночке с крошками и эмалированный тазик с домашней колбасой в жиру со специями.

Муж поставил на стол бутылку водки для хозяев и бутылку крымского муската «Белый камень» для нас. Еще он привез им каких-то консервов, мыла, денег, конечно, но это все было потом.

Мы выпили, как полагается, за здоровье хозяев. Потом все посмотрели наконец на меня.

– А цэ, значить, жинка?

– Жинка, – ответил муж.

– Гарна… ты дывы… А диты йэ?

– Вже чотыры рочки. Хлопець.

– Ну ты ж молодэць… ай да молодэць… Ну дай вам боже здоровьячка и счастья!

Вино приятно обожгло губы, муж обнял меня за талию, низко, над самой лавкой, чтобы они не видели, и стал тихонько гладить, чуть пощипывая.

Сказка десятая. Дюймовочка

Во время немецкой оккупации в Киеве жилось по-разному, и местами даже неплохо. В неизведанной большинством современных киевлян части города, что приходится на обезображенную, в серых руинах и неопрятных зарослях промзону между Подолом и Куреневкой, были улицы, чьих названий уже и в помине нет. Дома там были все деревянные, двухэтажные, те, что постарше – так с въездными воротами, как было еще до революции, с перекосившимися от времени почерневшими ставнями, занятными печками в изразцах и с фарфоровыми вензелями, а те, что поновее – длинные бараки, с вытоптанными до гладкой плотной пыли дворами, где были лавочки, уличный фонарь, похожий на испанскую широкополую шляпу, и дровяные сараи. Босоногие мальчишки в полосатых футболках с тесемочками что-то строили, затевали, рядом шаркали, суетясь и покашливая, старики, а во время оккупации висел транспарант с немецкими буквами, на место которого спустя несколько лет, закрывая выбитые окна, повесили потом советский, со словами «Слава родному Сталину». На домах были какое-то время таблички, написанные по-немецки, немецким готическим шрифтом, где каждая буковка казалась такой же острой, резкой, как ее звучание из уст оккупантов. Между домами, утопленные в грязи, тянулись деревянные дорожки, там же пыталась расти чахлая огородная зелень, и из почти черных, перекособоченных сараев, нехотя укрепленных кусками металлических заборов (возможно, даже с кладбища), слышалось козье блеяние, и в голый, вытоптанный до последней травинки двор забредали пыльные рябые курицы. Женщины в ситцевых платьях гремели тазами, ходили за водой на колонку и к немцам – на фабрику. Немцы страшными не казались – кормили детей диковинными конфетами, вели вполне понятный, человеческий образ жизни, иногда напивались, скучая по дому, сидя на своей лавочке, мастерили что-то, что потом совершенно равнодушно отдавали пацанам в футболках. Немцы были опрятные и вежливые и за пресловутые молоко, масло, яйца пытались сперва даже как-то рассчитываться. Дворовым проституткам, которых в тех краях было как-то особенно много, дарили изысканные шелковые, в кружевах, комбинации, в которых они потом, напомаженные, с завитыми локонами, в чулках и туфельках бегали, смешно растопырив руки на огородных досках, к тем же немцам – кушать конфеты с ликером из жестяных круглых банок и слушать хриплое патефонное пение. Где-то в других местах, говорят, за любую провинность расстреливали на месте, запрещалось брать воду из того же колодца, откуда пили немцы, насиловали и убивали просто так, но в близкой выселкам и Вышгородским лесам дальней Куреневке о таком не слыхивали.

Когда в начале осени 1941 года в каждом дворе повесили выполненное тем же полуготическим шрифтом обращение ко всем «жидам» собраться в указанном месте, им, как исторически водилось все это время, снова завидовали, так как уехать отсюда все же казалось определенного рода привилегией, да и вид суетящихся, собирающихся семей, несмотря на горечь их расставания со всем тем нажитым, что не представлялось возможным забрать с собой, будил некоторый дорожный зуд и ревность к происходящим в чужой жизни переменам. Говорили, что немцы симпатизируют евреям – ведь язык почти один, и если брать врага, славянина, то еврей не имеет к конфликту никакого отношения, и их вывозят куда-то для лучшей жизни подальше отсюда.

Была теплая ночь, когда во многих комнатах до рассвета горел свет и многие плакали, собираясь, и у многих эти слезы лились вполсилы, под мысли о той новой жизни, где будет все точно такое же, но еще лучше, и вместо выложенных досками огородов их дети будут ходить по каменным мостовым, есть колбасы со специями и слушать патефонную музыку.

Надя Назаренко потеряла двоих своих сыновей еще до начала войны, в голод. Они ели пол и стены, а потом легли все вместе в нетопленой хате, куда-то под стол, и там, обнявшись, заснули. Надя проснулась, а сыновья, такие чудесные, спокойные, умные мальчики – нет. Они были как два ангела – такие белые, тонкие и прозрачные, что пролежали там почти всю зиму и не испортились. Их хотели утащить, но Надя не давала, приподнимаясь на локтях, – седая, распатланная, в вышитой сорочке, в коралловых бусах, с морщинистым пергаментным лицом, и шипела на вошедших, как змея. Даже те, кто был в предсмертном безумии, выевшем почти все человеческое из их сознания, и те пугались и убегали из страшной хаты, прикрывая за собой дверь. Потом Надю вывезли куда-то, она шила из неподдающейся задубевшей кожи ботинки и пила горячий, невообразимо вкусный отвар из картофельной ботвы, и бездумно, с нездоровой готовностью отдавалась всем, кому не попадя, а страшные болезни, видать, брезговали ее истощенным телом с отвислыми потемневшими грудями, хотя было ей тогда всего двадцать шесть лет. Каждую ночь с ней виделись сыновья, которые, такие же белые, прозрачные, с голубыми, как васильки, глазами, улыбаясь, осторожно отстраняли протянутые к ним руки, неловко гладили их, разжимая костлявые пальцы, и говорили, что будет еще девочка, что она их предаст в этот раз по-настоящему, если не будет девочки. И потом уже, получив в сыром бараке комнатку-чуланчик на первом этаже, на тех самых куреневски-подольских огородах она бродила по ночам, босая, в рубашке, промокая от росы, моля бога о девочке, которой неоткуда было взяться в окрепшем, но совершенно стерильном теле, многие годы лишенном основной своей женской особенности.

Когда всю ночь стреляли, Надя опять не могла заснуть, виделись ей сыновья, и так, словно живые, стояли рядом и что-то говорили, но ставшая прозрачной стена между их измереньями не пропускала звук. Тогда, едва небо стало тускнеть на востоке, Надя пошла на заросшую орехами, ольхой и осиной гору, откуда раздавались автоматные очереди, и к утру была уже там, видела уставших, чуть пьяных немецких солдат, которые сильно отличались от тех, что жили у них на улице – были злые до безумия. В целях конспирации у нее с собой была банка с молоком, и все думали, что за ней кто-то специально послал, и так Надя дошла до самого края ямы и, наступив на что-то ногой в разваливающейся босоножке, ойкнула, потому что там лежал зубной протез. Ей казалось, что девочка должна появиться откуда-то отсюда, может, и от немца. К яме гуськом согнали по-разному одетых молодых мужчин, многих с бородами и пейсами, и дали лопаты, которыми они стали копать и бросать в яму землю, а новые, выспавшиеся люди ходили в местах, куда только что насыпали, и периодически тыкали в землю штыками. Уже вился парной сладковатый запах, как на заднем дворе мясной лавки, где разделывают туши. Надю о чем-то спрашивали, забрали молоко, потом стали толкать от одного солдата к другому, с нее сорвалась косынка, рассыпались по плечам седые горгоньи волосы, а она молчала, напряженно, без всякого страха всматриваясь вниз, словно пытаясь отыскать там кого-то, потом ей, как клоуну в цирке, дали под зад огромным армейским сапогом, и, хрипло ойкнув, она повалилась вниз, а когда очнулась, то была снова ночь, и Надя решила сперва, что это солнечное затмение. Одежда на ней была порвана и все тело исцарапано. Так же, как за сутки до этого, дворами и огородами она прокралась к себе домой, умылась, переоделась и села за швейную машинку.

У нее было всегда тепло и уютно, на окнах росла герань и повсюду лежали вышитые салфетки, накрахмаленные скатерти, на кровати с высокой периной высилась гора подушек.

Сыновья вдруг перестали совсем сниться. Войне не было ни конца ни края, город стоял в руинах, но по улицам ходили люди, и везде что-то лязгало и стучало, в тенистых сквериках в центре города дети находили снаряды и, вытряхивая из них порох, мастерили бомбы, которые, балуясь, бросали в зияющие дыры подземных коммуникаций и мусорные кучи. Там же, на Куреневке, в бывшем купеческом доме открыли детский приют, и ясным морозным днем Надя пришла туда – в своей самой лучшей одежде, в шелковой косынке, в чулках, и сказала, что хотела бы взять девочку. Сирот было хоть отбавляй, на любой вкус, но она, как опытный покупатель, ходила от кроватки к кроватке, не замечая стоящих за спиной нянек, долго наблюдала за незатейливой возней в манеже, радостно отозвалась на предложение пойти в больницу. Там было интереснее, она долго сидела у постели безрукого мальчика, с повязкой на всю голову, потом возле еще одного, совсем тяжелого, и на донесшееся откуда-то издалека «этот скорее не выживет» ответила уверенно и жестко: «Я смогу выходить», но потом спохватилась, ведь пришла за девочкой, встала, озираясь.

Была одна девочка, очень плохенькая, ослабленная излечимыми, простыми, но накинувшимися одновременно хворями, к тому же с явным несоответствием строения скелета и ростом.

– Она лилипутка, мы ее тут держим только потому, что маленькая, можно скрыть возраст, – объяснила нянька, – у нее уже молочные железы есть, а у нас тут дети только до 7 лет.

И быстро задрав простыню, продемонстрировала тщедушное, с запавшей грудной клеткой, вытянутое тельце с двумя розовыми шишечками в соответствующих местах.

Закутав ее в одеяло, Надя на руках принесла девочку домой, уложив на самую мягкую подушку с шелковой вышивкой, в длинную плетеную корзинку, где раньше хранила мотки с пряжей. По мере того, как с лица смывались струпья неведомой грибковой инвазии, открывались облепленные гноем глазки, делалось ясно, что девочка – прехорошенькая. Как драгоценное руно, Надя вечерами распутывала ее длинные вьющиеся золотистые волосы, нюхая и целуя каждую прядь, словно узнавая ее всю, рожденную почти 15 лет назад, в те самые страшные годы, откуда и было родом приказание найти ее. Девочка помнила мало, говорила с трудом, стукаясь языком в зубы, очень тихо, не своим будто голосом. Имя, как не пытались подобрать, все не всплывало, ничего не отозвалось ну хоть самой слабой тенью узнавания. Взяв толстую, с высокими плотными страницами книгу святцев и церковных праздников, Надя не читала, а пыталась звать ее, нежно, ласкающими интонациями:

– Агафена? Груня? Грушенька?.. Аннушка? Анечка? Анютка?..

В детдоме ее называли «наша девочка», в документах записали Раисой Малютиной. Так, смирившись с отсутствием подлинного имени, девочку тихонько окрестили во второй раз, Раечкой.

Страшные немецкие погромы миновали огороды и лабазы старой Куреневки, а голод, который в жизни Нади был всегда, и не казался теперь голодом вовсе: ведь она могла работать, и она была востребована. Каждый день, с шести утра до девяти вечера в тесной каморке на первом этаже стрекотала швейная машинка, и войны для них двоих, казалось, и не существовало никакой: всех, кого можно было, они уже давно потеряли, грань между жизнью и смертью утратила свою истерическую четкость, и предположить, как бы сложилась жизнь в иное время, они не могли, так как в текущих буднях ясно вырисовывались все составляющие простого человеческого счастья. У Нади были больные ноги, и об этом соседи говорили больше, чем думала она сама – ведь так удобно получалось, что за сделанную работу прямо в каморку приносили продукты и материалы, выходить на улицу почти не приходилось.

Раечку она сперва не прятала – все знали, что одинокая больная женщина (а заболела зимой и ранней весной, когда ходила на рассвете по огородам, как голубоватый призрак, босая, в одной ночной рубашке, застывшей колоколом на морозе) взяла из приюта ребенка, тяжелого, лет не больше трех, так как выносила пару раз во двор, закутанного в одеяло, один нос торчал. Те, что заходили к ней забрать заказы, как ни силились разобрать хоть что-то за тонкими драпировками над импровизированной кроваткой, видели лишь сидящую на коленках фигурку, склонившуюся над вышивкой или чем-то в этом роде. Надя о приемыше только отмалчивалась, рассеянно кивая на любые высказанные вслух предположения.

Руководствуясь каким-то особенным чутьем, как бывает у кошек перед землетрясением, Надя однажды достала из-под кровати старый большой чемодан, обтянутый уютно пахнущей кожей, и уложила туда Раечку, сунув ей в тонкие, как соломка, длинные белые пальцы серебряный образок из Киево-Печерской лавры, и тут началось что-то вроде облавы – некоторые двери в их доме выбивали, говорят, топили кого-то в ведре, кого-то забирали, уводили куда-то, и было уже совсем не важно и не принципиально, кто это, немцы или наши. И когда дверь Надиного чуланчика распахнулась, часа в три ночи, в лицо ударил яркий свет мощного военного фонаря, и на пороге сгрудились незнакомые злые люди в кожаных куртках, открыть чемодан никто не догадался, хотя его двигали и так и эдак, пока обшаривали комнатку, и соседка по бараку, властно и обиженно приподняв подбородок, стоя чуть поодаль, теребила бахрому на шали. Что или кого искали, Надя так и не поняла, но выпускать дочку не то что во двор – в коридор общий боялась.

«Померла ее девочка», – шептались потом на коммунальной кухне.

А росла Раечка удивительной красавицей. Страшной красавицей, которых нельзя никому показывать, потому что неподготовленное человечество на такую красоту зачастую реагирует с бурной ненавистью. Ростом Раечка была примерно с пятилетнего ребенка, но пропорциями тела пугающе походила на взрослую женщину – у нее не было коротконогой коренастой комплекции с большой головой, какая обычно случается у лилипутов, не было пухленьких ручек и кривеньких ножек – косточки выросли длинные, тоненькие, как птичьи, запястья и щиколотки просто невесомые, талия такая, что в банку литровую влезет, наверное, ключицы белые, нежные, ямочка под шеей, и, самое страшное – грудка за четыре года выросла, налилась, крошечная, и когда девушка в стороне стоит, то кажется, что она обыкновенная, не маленькая, просто далеко отошла, а все большое вокруг нее – декорации из фильма-сказки. Каждый месяц Надя приносила в комнату таз с горячей водой, говорила любопытным соседям, что ноги отпаривать будет или там ткани замачивать, а сама стирала фланелевые и бязевые лоскутки, окрашивая воду в мыльно-розовый цвет, и развешивала их на металлической раме на кровати, внизу, с той стороны, где стена. Учила Раечку грамоте, и та писала дни напролет тонкие, как она сама, прописные буквы, экономя бумагу и растягивая удовольствие, приделывая причудливые завитушки, читала шепотом стихи, а когда появился у них ламповый радиоприемник, так, наплевав на материнские запреты, закутывалась в отрезки летящих и струящихся тканей, выпархивала на единственный свободный участок пола в каморке, прямо перед дверью, и кружилась, закатывая глаза и улыбаясь. Между верхними зубами у нее была очаровательная дырочка, и, несмотря на отсутствие солнечного света, в марте на носу и щеках выскакивали нежные, полупрозрачные, как капельки меда, веснушки.

Когда война окончательно завершилась, всех, кого надо, увезли, и кого надо привезли и поселили в опустевших комнатах, на каждый двор вернулось по два-три мужика, и были все они угрюмые и такие странные, что собственные жены боялись их, а те, к кому никто не возвращался, стали тоже странными, и орали иногда от тоски срамные песни, и вели себя так, как никогда не стали бы, будь хоть кто-то рядом. Раечка все настойчивей просила рассказать ей о заоконном мире, который помнился ей бессвязными урывками и совсем не страшил, к огромному огорчению мамы Нади. В укромных уголках Надя прятала кусочки подсушенного хлеба и расстраивалась от того, как приемная дочка иногда ест, оставляя на тарелке, а то и вовсе отказываясь от чего-то. Раю, хотя она и не знала вроде бы другого, смешило иногда, как мама Надя радостно-суетливыми движениями смахивает со стола хлебные крошки в заботливо подставленную ладошку и отправляет все в рот, торжественно-молитвенно. Есть молитвы, что исходят с губ, а Надин хлеб молитвой входил в нее. Хотя в Бога Надя не особо верила, потому что, если там и было во что верить, причин безоговорочно доверять и уповать у нее не имелось, однако на Пасху и Рождество готовились особенные кушанья: в рамках того же пищевого аскетизма, но с ловко выдуманной изюминкой.

Заоконная жизнь больше всего манила Раю женщинами, идущими куда-то, вернее, даже местами, куда они могли ходить – фабриками, где загадочные механизмы выпекали хлеб, каким-то машинными цехами, где происходят партсобрания, а еще парикмахерскими, с точки зрения выживания, абсолютно бессмысленными, как фотографические салоны и кафе, о которых она читала в старых газетах, добытых из расколупанной стены. Она спрашивала у матери, красивая ли она, и Надя, неловко опуская взгляд и вытирая руки о платье, как можно более уклончиво говорила, что в целом да, что красота ее – как заря утром и как цветение вишни весной.

Окна каморки выходили в угол сада, и цветущие вишни, как пушистые облака, стояли ранним утром, будто в розоватой дымке, и Рая однажды спрыгнула к ним туда, шла по пояс во влажной траве, специально стукаясь лицом в душистые лохматые ветви, потом вытирая запястьем росу и прилипшие лепестки и слизывая их. Обратно в окно она залезть не могла и, сильно озябнув, но невероятно счастливая, звала маму, которая чуть не выпала от ужаса из окна, скинутая с кровати тревожным сном и детским голосом откуда-то, откуда он никогда раньше не звучал.

Летом 1949 года Раечка начала чахнуть от неизвестной болезни, и ей казалось, что, пока остальные, живя понятной мирской жизнью, ходят в пекарни и парикмахерские, рожают детей и пьют вина, она вот-вот превратится в кокон, откуда, отмучавшись, выйдет совсем другим существом, возможно, более близким к тому заоконному миру. По ночам ей не спалось, и в груди бушевало что-то сладкое до горькоты и влажное до удушья, внутреннюю поверхность бедер аж сводило, и тело чесалось внутри до боли, но странным образом боль была каждый вечер желанной, и Раечка, дыша в подушку, думала про капитана дальнего плаванья с книжной картинки, который приходил к ней под окно синей душной ночью и протягивал грубые, загоревшие руки с ладонями, теплыми как свежеиспеченный хлеб. И к умиленной радости матери, стала просить, чтобы та на ночь давала ей в кроватку целый батон, который она обнимала, стараясь зажать и ногами тоже, терлась губами и носом, и в зыбкий промежуток между сном и реальностью, горчично-кисловатым запахом начинал пахнуть капитан дальнего плаванья, словно собирающийся в мякише под хлебной корочкой, уже шевелящийся там, как младенец в утробе, и с приходом сна вылупливающийся оттуда и моментально вырастающий, обнимающий Раечку всем телом.

Ночью девушка порывисто и тяжело дышала, металась по перинке, суча ногами, резко переворачивалась, норовя выпасть на пол. Утром подолгу не хотела просыпаться, стонала и не хотела ничего есть аж до обеда. Надя стала носить ей молоко, а соседкам говорила, что это для компрессов. Раю от молока тошнило, как от любой другой еды.

С середины мая началась страшная жара, спасу от которой не было никакого, и Надя рискнула ставить дочкину корзинку для сна прямо на широкий подоконник, у распахнутого настежь окна, из которого с наступлением темноты сочились бальзамические запахи влажного старого сада. Рая и впрямь стала засыпать там лучше, уже и не крутилась так, убаюканная кузнечиками и сверчками, долетающими со двора голосами и далеким собачьим лаем.

* * *

Сразу за Куреневкой начинается лес. И тянется он, по большому счету, аж до самой Белоруссии – ведь все попадающиеся по пути населенные пункты плотно окружены соснами, в хрущевские времена там строили дачи и дома отдыха, но северное направление будто не прижилось, и до сих пор там места куда менее популярные, чем любые другие киевские околицы. Сразу после войны леса были почти дремучими, бои там велись ожесточенные, как и везде, но как-то очагово, оставляя огромный зеленый массив нетронутым и малоизученным. Именно там, где-то возле Вышгорода, среди сосен и песков, вскоре после войны разместился скромных размеров цыганский табор. Цыганам, как известно, при немцах жилось так же плохо, как и евреям – если не хуже, но с возвращением советской власти никакого послабления не предвиделось, и они, чудом выжившие, продолжали прятаться по норам, пока не осели коммуной из нескольких семей под Киевом, жизнерадостно и неистребимо продолжая рожать детей, есть руками все, что придется, и годами не мыться. Там, где надо, о таборе вскоре узнали, но барон на то и барон, чтобы улаживать всевозможные проблемы, и все ради того и голодают, чтобы иметь возможность, когда надо, откупиться, быть организованными в какую-то работу и потом делиться прибылью. Те, что работали – ходили пешком в Киев и крутились в районе Подола и Куреневки, где процветали два больших рынка. Остальные ждали их в лесу. Потихоньку осмелев, в город подались и молодые цыганки с младенцами, стали оседать вокруг Фроловского монастыря, пережившего оккупацию и действующего даже при советской власти; чумазых чернявых детей периодически запускали на Житний рынок, в ряды с творогом и квашеной капустой, где они, все насквозь вшивые, норовили ткнуть пальцем в товар и жалобно клянчили, бегая и суетясь, и перепуганные хозяйки брезгливо отваливали им по большому куску, лишь бы те убрались поскорее. Вскоре в табор подались покалеченные мозгами и телом мужчины, за маковым зельем, которое цыгане варили по специальной технологии и продавали задорого или выгодно обменивали.

Особым почетом пользовался не только барон, но и Барбачиха – толстая вдовая цыганка, бесстрашная и бессердечная, с черными усиками, вся в бородавках, малиновая, с вечно сощуренными черными глазками под жидкими широкими бровями, неровной штриховкой заполнившими почти весь лоб. Поговаривали, что она сама голыми руками убила нескольких вооруженных, защищаясь, что она набросилась на одного и вырвала ему горло, а остальные остолбенели, и, отобрав пистолеты, Барбачиха разделалась и с ними тоже. В Киеве ее хорошо знали и боялись как ведьму. Там тоже была легенда, как Барбачиха пьет человеческую кровь и ворует молодых людей, гипнотизируя их и полностью подчиняя своей воле, и, наигравшись вдоволь – съедает. В отличие от прочих немолодых цыганок, у этой был и впрямь какой-то пугающе-свежий, похотливый взгляд. Про истинный расклад в этой части ее жизни не известно ничего, и воочию никаких барбачихиных оргий никто не видел. Но был зато у нее сын, маленький и толстый, настрадавшийся в детстве, но не ставший от этого хорошим человеком, мающийся от скуки, равнодушный абсолютно ко всем имеющимся в таборе девушкам и жестоко забавлявшийся с бродячими котами и собаками. По иронии судьбы, про сына этого страшилок никто не рассказывал, и развешенные по лесу выпотрошенные тушки не вызывали такого побуждающего к зловещему фантазированию перепуганного восторга, как один брошенный через плечо взгляд его матери.

Летом сорок девятого года Барбачихин сын, нездорово толстый и непривычно белокожий, с жирными смолистыми волосами, прилипающими ко лбу, впал в состояние тягостной меланхолии, и все больше крутился вокруг варящих маковое зелье молчаливых мужиков, явно заигрывая с ними. По ночам юноша сильно нервничал и злился. У Барбачихи тогда закрутились дела в городе, она по две-три ночи не возвращалась, и увиденное дома заставляло ее огорчаться с каждым разом все больше и больше. Мысли подобного рода много лет не посещали ее голову, где было все предельно просто, так, что обдурить беспечного горожанина при этом ничего не стоило, но те все волнения и тяготы, с безрассудной ленивой простотой открывающие чужие карманы, оставались для нее самой понятием потусторонним и бессмысленным. Знойными июньскими вечерами Барбачиха стала бесз толку бродить по знакомой ей части города, забредая во дворы, где не была раньше, попутно ощупывая все взглядом, таким, что теткам, развешивающим белье, казалось, что она немыслимым образом крадет увиденное и воровато прячет в карман.

Так Барбачиха однажды добралась до сырых и грязных огородов дальней, сложенной из почерневшего дерева Куреневки. Прикинувшись больной, старой и несчастной, села, вздыхая, на свободную лавку в углу двора, смотрела на людей. Кто подходил – спрашивала про Гришку Черного, не знают ли, не видели, не слыхали ли. Таких женщин много ходило по дворам, все надеялись найти потерянных близких. Кто-то сердобольный послал ей пацаненка с баночкой воды. Барбачиха с удовольствием выпила, забрав банку, которая, как проглоченная, бесследно растворилась в грубых, лоснящихся от грязи матерчатых складках на ее теле. Пока она шла огородами, то обратила внимание на открытое окно на первом этаже барака, примерно в полутора метрах над землей. Там, прямо на подоконнике, чего только не было – мотки пряжи, поставленные одна на другую корзиночки с чем-то, шелковые подушечки, утыканные иголками, сложенные рулонами ткани. Дождавшись вечера, Барбачиха вернулась к тому дому, прокралась в сад, куда выходило окно, и, даже не прикрякнув, как большая черная клякса, растекаясь, осела в высокой траве под деревом и стала ждать. Как стемнело, бледная худая женщина с безумным взглядом (с такой взять нечего, связываться себе дороже выходит) задернула плотные белые шторы, но окно не закрывала. Возилась там какое-то время, что-то шептала, потом наконец потушила свет, и штора вздрогнула, поднялась, образовав серпообразную черную складку, и большая плетеная коробка подперла ее снизу. Барбачиха терпеливо ждала, так тихо, что пробегавшие мимо собаки не учуяли ее, выкатившаяся в сад пьяная парочка, уличная девка и какой-то молодчик, почти наступили на подол юбки, завалились в траву в двух шагах, но потом парню стало нехорошо, и свидание прекратилось. Когда стало совсем тихо, звездное полотно сместилось, перейдя северным ковшом с макушки одной вишни на другую, Барбачиха встала, бесшумно прокралась к окну, постояла там, одновременно оценивая гипотетическую тяжесть особенно привлекательных атласных рулонов, трудность их добычи и многообещающую добротность плетеной коробки. Словно не было в ней ее веса и груза прожитых лет, Барбачиха взялась за подоконник, подтянулась, чуть скользя ногами, и через мгновение уже лежала грудью, как будто зацепившись якорем, в миллиметре от коробки, подминая штору, нюхая затхлые запахи старой материи. Для верности дыша одним ртом, направив весь свой слух в сад, на происходящее за спиной, Барбачиха осторожно просунула руки между шторами, раздвинула их и, увидев содержимое подоконника, с трудом подавила вздох восхищения. Это была живая кукла: удивительнейшее и прекраснейшее создание из когда-либо виденных ею на своем веку. Тихо спрыгнув, ухнув юбками, Барбачиха встала на цыпочки, взявшись за края коробки, стала медленно тянуть, миллиметр за миллиметром, переводя дыхание и облизываясь. Потом, словно штангист, удерживая коробку над головой, аккуратно приняла себе на грудь, придавив к стене и таким образом удерживая одной рукой, снова потянулась на подоконник, нашарила там каких-то тряпочек, бросила для верности сверху на коробку, и округлой бесшумной тенью скрылась в саду.

Когда Рая открыла глаза, вокруг был лес, яркие солнечные блики и тонкие длинные стволы с нежной редкой зеленью, как ходули, неровно шагающие по пронзительно голубому небу. Коробку Барбачиха перехватила простыней и повесила себе на спину, было слышно ее тяжелое, с хрипотцой, дыхание, как с влажным цоканьем она периодически облизывает зубы, сухо сплевывает, какой буйволиной мощью наливается ее спина, словно тяжелый чугунный механизм, управляющий движениями всего тела, как она пахнет – землей, табаком, отсыревшими пряностями.

Забравшись далеко в лес, Барбачиха наконец села на тихой солнечной полянке в молодой березовой роще, скинула коробку, отошла несколько шагов в сторону и тяжело присела, зажурчав и покрякивая, потом, поправляя юбки, склонилась над коробкой. Рая сидела, удивленно и благодарно озираясь по сторонам. Нависшее над ней круглое, кирпичного цвета лицо с бровями, проросшими будто сквозь ноздри и криво торчащими над тонкой лиловой губой, показалось достаточно безобидным, водянистые черные глазки светились особенным светом, улыбка обнажила много мелких коричневых зубов и один золотой. А вокруг была сказочная полянка, с мясистой, высокой травой, такой буйной и зеленой, как Рая и не видела никогда раньше.

– Дай же ж посмотрю на тебя, – проворковала Барбачиха, ловко смахивая с тонкого тельца белую сатиновую рубашечку. Добродушно щурясь, провела коричневым большим пальцем с треснувшим ногтем по розовым соскам, как диковинную дорогую игрушку, потыкала в живот с идущей к груди женственной, точеной ложбинкой, повернула к себе спиной, потом развернула опять лицом, приподняв за плечи, чуть встряхнула, ставя на ноги. Улыбаясь еще добродушнее, желтым ногтем подцепила резинку от батистовых панталончиков, заглянула внутрь. Рая спокойно озиралась по сторонам, слушая разнообразные лесные звуки – пение птиц и едва различимое сосняковое похрустывание, легкий шепот листвы где-то на макушках, ведь ветра почти не было.

До табора отсюда было идти недалеко. Барбачиха вела девушку, крепко взяв за руку, и та шла, радостно и спокойно, наступая босыми ногами на мягкую хвою, ни о чем не спрашивая.

Почуяв запах дыма и макового зелья, Барбачиха остановилась, сняла со спины коробку, опасливо озираясь по сторонам.

– Полезай сюда, а то заглазеют еще, нечего им.

Отряхивая узкие белые ступни, Рая умостилась в коробке, накрылась сверху периной. За спиной у Барбачихи было хорошо, как на корабле, по корзинке мягко стукались ветви густого кустарника.

Жила Барбачиха в шалаше, выложенном изнутри чем попало, от того темном и неуютном. Зимой здесь должно было быть очень холодно. Поковырявшись в стоящей на криво сбитом столе глиняной макитре, она что-то выловила, стала обсасывать, потом выбросила просто за порог, болезненно и устало отрыгнула и повалилась на ворох каких-то шинелей и тулупов.

– Сиди тут пока, выйдешь на двор – убьют.

Барбачиха храпела и пукала во сне, а Рае становилось страшно и голодно. Она забралась обратно в свою коробку, надеясь заснуть и проснуться снова дома, у мамы Нади, и поверить ей, признаться, что в заоконном мире и впрямь нет ничего хорошего, и потом, живя там, у нее, в разных местах – под столом, под кроватью, в платяном шкафу, за стульями под тряпками, – вспоминать этот дивный лес много-много раз, но больше уже не хотеть сюда вернуться никогда в жизни.

За новым окном – завешенным брезентом дверным проемом – шла какая-то жизнь, на непонятном языке говорили какие-то мужчины, детский голос долго и тонко выводил «она… двона… трона…», потом сбивался, хныкал и смеялся одновременно, снова начинал считать.

Ближе к полудню пришел Барбачихин сын, не заметив коробку, на четвереньках пополз к лежбищу, стал тихо рыться в тулупах, но мать неожиданно проснулась и, лежа, схватила его за руку:

– Снова шаришь, жабеныш.

Он что-то канючил ей на непонятном языке, а Барбачиха не хотела ругаться и коротко порыкивала на него, отмахиваясь, потом тяжело встала, опираясь ему на плечи, поковыляла к коробке, маня за собой.

– Воон, шалопай ты бестолковый, ты погляди, погляди-то что там.

– Ой, мама, – тонким фальцетом сказал жабеныш, прячась ей за плечо.

– Это тебе, сучье ты отродье, чтобы не смел шастать и шарить там, понял?

Рае происходящее нравилось все меньше, и она начала плакать. Молодой человек был страшным – какой-то весь белый, одутловатый, с узкими черными глазками и черной длинной челкой, почти полностью закрывающий жирный лоб. Белая шея была почти женской – мягкой, нежной и толстой. Франтоватые темные штаны в полоску и на подтяжках были ему малы, пузырем сходясь на талии и обнажая опухшие белые щиколотки в съехавших носках.

– А что я буду с ней делать?

– Да хоть женись!

Он заржал, игриво коснувшись Раи пальцем, и тут же отдернулся, покусывая ноготь и улыбаясь. Потом он ушел, явно довольный всем происходящим, заткнув руки в карманы и подскакивая при каждом шаге. Барбачиха налила Рае какую-то похлебку – непривычно острую и наваристую, дала ломоть хлеба.

– Ты хоть понимаешь, что тебе говорят? – неожиданно спросила, глядя, как Рая ест.

– Так вы ничего мне не говорите…

Барбачиха хрипло засмеялась, стукнув себя по бедрам.

Рая жила какое-то время в Барбачихином шалаше. Чтобы малютка не убежала, та на ночь клала ее с собой на тулупы, и это было самое приятное в череде унылых, полных безделья будней – в теплом коконе разнообразных кислых женских запахов, махорки, вчерашнего алкоголя, немытых волос Рая чувствовала себя удивительно защищенной и будто даже слегка опьяненной. Днем у шалаша дежурили страшные мужики, похожие на черных, распатланных и облезлых котов. Есть перепадало то, что оставалось от Барбачихи – как мелкой животине, та бросала ей на пол с тарелки небрежно обглоданные остатки и Рая ела, не брезгуя, потому что мама Надя учила, что еда – это всегда святое.

А где-то неподалеку, в своей летней лежанке, лихо устроенной на ветвях разлапистой дикой груши, ночи напролет валялся Барбачихин сын и не спал, маясь. Много разных мыслей звенящими бубнами, знойным цыганским хором мешали ему тогда, словно расхаживали поперек синего звездного неба, загорались ярко, блестели, как солнечные лучи, отраженные с тяжелых золотых колец, щекотали все внутри, а потом, отступая, оставляли его – судорожно сжавшегося, всего будто зудящего тонкими, как угри, слизкими, светящимися во тьме токами. И когда мысли были наконец одолены и не они приходили к нему, а сам он их вызывал, когда хотел, вертел и рассматривал, по-всякому дополняя, созрела и упала тяжелым, налитым соком плодом идея женитьбы. Днями он теперь ходил к материнскому шалашу, подглядывать, а Барбачиха, ведясь на игру, делала вид, что не замечает, и он жирным лоснящимся пнем сидел подолгу на корточках то возле одной дырки, то возле другой, наблюдая за нехитрыми буднями маленькой Раи. Заходить боялся и, застигнутый врасплох, тут же вскакивал, сально и безумно улыбаясь, ничего не слышал и уходил куда угодно, лишь бы подальше от шалаша. А потом, когда все успокаивалось, ступая на цыпочках, с пожаром в груди, возвращался.

Для Раи у кого-то нашлось ворованное белое кружевное платье, дореволюционное еще, из каких-то барских запасов, – видно, крестили в нем – нежнейшее, пахнущее гвоздикой и старым сундуком. О своих намерениях Барбачихин сын пришел рассказывать, держа платье в потной ладони, гундося и запинаясь, но не переставая сиять. И было очень жарко, хорошо тогда. Барбачиха хрипло рассмеялась, довольная, что не избавилась от надоевшей бесполезной девчонки раньше времени, что сберегла ее. Взяла, чуть дернув из нежелающих разжиматься пухлых пальцев, платье, встряхивая и с удовольствием рассматривая. Потом поманила Раю, сын тут же ринулся к выходу, но Барбачиха поймала его за помочи, сгорбленного и улыбающегося вытолкала на центр шалаша.

– Ну, так забирай невесту-то, а то гляди, пока и передумать не поздно.

– Ой, мам, давай не… – он мялся, сияя, блестя глазами, потея всем телом.

– Давай-давай, на кой черт она мне тут…

Не зная, куда девать девочку, Барбачихин сын, стесняясь, ежась и вздрагивая от раскатистого удовольствия, бухающего в груди с каждым шагом, вел ее за руку под навес, где днем и ночью горел костер и в закопченных баках с кривыми трубами варилось зелье. Дневной свет сильно мешал ему, сейчас ничего нельзя было сделать, бубны и выпуклые серьги бренчали высоко над сосновыми макушками на востоке, откуда должны были прийти сумерки. С трудом соображая что-либо, уставший, отодвигая наступление основных своих мыслей, он выпил немного зелья, а потом, лежа на свежем сене, закурил. Рая сидела рядом, привязанная за ногу, и черные от копоти мужики пытались даже что-то спрашивать у нее, но слов было не разобрать. Когда стемнело, Барбачихин сын спал, приоткрыв рот и постанывая, как младенец, суча ногами и сжимая и разжимая кулаки.

Два нецыганских, чужих мужика (хотя и вора), придя в себя, помочившись и умывшись, вернулись под навес и отвязали Раю, сказав: «Идем с нами, он же тебя порвет».

Рая ничего не поняла, но ей было очень плохо и страшно тут, и казалось, что любое другое место может быть только лучше.

В лесу было жарко и темно, один из мужиков взял Раю на руки и нес, двигаясь на ощупь, ловко приседая и наклоняясь под низко висящими ветками. Рая крепко держалась за его шею – твердую, сухую, как полено, не имеющую ничего общего с Барбачихой. Они шли как волки – быстро и тихо. Когда взошла луна, они очутились на дороге с клонящимися курчавыми зарослями со всех сторон. Один мужик пошел в сторону Киева, а второй – на Дымер, вместе с Раей. Он был намного хуже того, второго, более доброго, и Рая жалела, что тот не стал ее брать.

Обнаружив пропажу во втором часу ночи, Барбачихин сын с товарищами позажигали факелы и бросились прочесывать лес в окрестностях. Все забыли, что чужие мужики ушли не днем, как все, и были уверены, что девчонка удрала одна.

На рассвете по дороге ехала полуторка из Киева, с бригадой строителей. Водителю стало жаль сутулого ободранного мужчину с босым ребенком в нарядном белом платье, и он взял их до Дымера. Рае ужасно хотелось пить и в туалет, еще хотелось есть, еще с позавчера, но пока не так сильно. В каком-то большом селе полуторка остановилась, несколько человек выпрыгнули из кузова. Рая хотела сперва растолкать своего задремавшего спасителя, но сейчас, в ярком дневном свете он казался очень страшным – тощий и лысый, с редкими твердыми и длинными волосинами, как проволока, торчащими на какой-то побитой, словно собранной под кожей из пластин и осколков голове, с запавшими щеками в грязной рябой щетине и злым, стальным профилем с выдающейся четко граненой челюстью. Никем почти незамеченная, Рая осторожно перебралась через борт, по колесу спустилась на землю и побежала между рядами небольшого базарчика, залезая под длинные лавы, глотая запахи свежих овощей и творога, надеясь найти на земле хоть что-то съедобное. Полуторка тем временем уехала, и тогда Рая вылезла из-под лавок, растрепанная и чумазая, с любопытством и страхом озираясь по сторонам. Стояло жаркое бойкое летнее утро. Земля под ногами была вытоптана до состояния хорошо утрамбованной пыли, точно как во дворе у мамы Нади, даже фонарь на деревянном столбе был такой же, возле конторского вида деревянных зданий стояла тощая лошадь с подводой, еще одна лошадь из последних сил, выпячивая клеткой ребра, тащила бочку с водой. Через дорогу, по которой уехал грузовик, была сгоревшая каменная церковь – огромная, величественная, даже со сбитыми куполами. Вообще, все вокруг казалось Рае огромным и враждебным. Какие-то мальчишки уже заметили ее и, недобро улыбаясь, неторопливо приближались через базарную толпу, как стайка хищников. Рая метнулась к конторскому зданию, юркнула внутрь и стала по ту сторону двери, ослепленная после яркого солнца, с головой, резко закружившейся от разнообразных густых и богатых запахов, сытно стелящихся тут в уютном полумраке. Пацаны не решились войти, и, немного постояв, Рая стала двигаться вдоль стены, к небольшому, заставленному бутылками окошку, потом съехала вниз, примостилась на корточки, надеясь получить немного пищи хотя бы через запахи.

За одним из длинных деревянных столов обедал Федор Жучилин – полноватый, лысоватый, с чудесными манерами мужчина с короткой и густой, как у Гитлера, челкой и такими же смоленисто-черными маленькими усиками.

Жилось Федору Ивановичу в те годы хорошо, до измены Родине и расстрельной статьи было еще далеко, он занимался секретным и прибыльным делом, разъезжая по всему Союзу и скупая в забитых голодных деревнях старинные иконы в золотых окладах, фамильные драгоценности, откопанные кем-то или хранимые все эти ужасные годы, чтобы достаться в наследство кому-то, совсем не достойному их, и так дальше. Половиной своего улова Федор Иванович делился с нужными людьми, а половину, никак не заявляя, сбывал сам, в проверенных и надежных местах. Помимо этого, он вел активную агитационную работу, надзирал за далекими партийными ячейками и был чем-то вроде странствующего представителя власти, исправно и много писал доносы и был фигурой с виду добродушной, но среди посвященных вызывал своим появлением ужас и замешательство. В большое зажиточное село он заехал во время командировки в Киев – повод был, как всегда формальным, хотя и важным, и потом, уже из более личного интереса, на пару часов завернул сюда, руководствуясь чутьем и древней наводкой – и не промахнулся. Богатый улов лежал в кожаном саквояже, уютно прислонившемся к голенищу его сапога.

Перепуганную девочку в белом платье он заметил тут же. Федор Иванович вообще любил детей и особенно маленьких девочек. В голодных, полудиких, кишащих клопами деревнях он часто встречал удивительнейших созданий – лет 5–8, с круглыми щенячьими пузами, и совершенно взрослыми, хотя и отчасти звериными, глазами. Они смотрели на него нагло и всепонимающе, чуть щурясь и жуя подаренную конфету, без тени застенчивости и напускной слащавости, крошечные воины, амазоночки, исправно выполняющие за нехитрое угощение его нетрудные просьбы и потом провожающие взглядами почти победоносными, надсмехающимися, остающиеся на веки в этой черной гиблой глуши, босые, распатланные, с щеками румяными, как печеные яблочки.

– Иди сюда, прелестное дитя, – сказал он, присаживаясь на корточки возле Раи и одновременно чувствуя, как сипнет его голос – ведь дитя было совсем взрослое, не щекастое и не курносое. – Ты хочешь есть? Давай иди сюда, не бойся.

Рая прошла к нему за стол, села и стала есть. Принесли еще картошки с мясом, с богатой пахучей подливкой, стакан мутной и холодной самогонки, который Федор выпил одним залпом, радостно прикрякнув и нежно потрепав девочку по голове.

– Так ты откуда-то? – спросил он, когда она немного наелась и застыла, переводя дух.

– Маму с сестрой на вокзале потеряла, попала в автобус, теперь вот тут, – рассказала Рая придуманную еще в лесу легенду.

– А мама где живет? Куда ехала, не знаешь?

– Не знаю.

– А сколько же тебе лет? – немного изменившимся голосом, почти сквозь зубы спросил Федор, не выдержал и, заслонившись тарелкой, якобы наклоняясь к чемодану, пощупал ее грудь сквозь жесткие кружева.

– Много, я только ростом маленькая, но это не болезнь, я много чего могу, – и ее взгляд полнился этим зрелым, женским, мягким, распаренным, уютным, готовым простить в любой момент: таким, что у Федора Ивановича заныло сердце и подумалось с детской чистой грустью о Боге и его вселенской щедрости.

На попутной машине они вместе вернулись в город. В одной руке Федор держал драгоценный саквояж, в другой – худенькую Раину лапку. Заходя в приемную по одному короткому и формальному вопросу, он взял ее за талию и, как куклу, приподняв, посадил на высокий деревянный сундук в углу напротив машинистки, и короткие Раины ножки вытянулись вперед, демонстрируя босые, розовые, лишь слегка запорошенные пылью ступни. Держась за сердце и чуть пьяно улыбаясь, он ввалился в начальственный кабинет.

Потом, когда все формальности были улажены, снова взял девочку за руку и повел ее по улицам. В булочной на углу Коминтерна напоил крепким сладким чаем и ближе к вечеру, пронеся на руках сквозь цветастую толпу с баулами и клумаками, подсадил легким взмахом (так, что вспорхнули юбки и с испуганным восторгом сверху блеснули ее глаза, а по лицу полоснули белокурые кудрявые локоны) на чугунную подножку трофейного спального вагона поезда Киев – Москва.

Тут были темно-бордовые ковровые дорожки и тяжелые бархатные шторы, накрахмаленные белые скатерти и торчащие острыми, чуть синеватыми пиками наволочки на подушках, золотистые ламбрекены, глянцевые поручни и похабно улыбающийся проводник, в переднике и нарукавниках.

Рая жевала баранку и смотрела в окно, за которым мир двигался, как в кино, без всякого ее участия. Выпив в буфете водки и продолжая испытывать елейную тягучую боль в сердце, Федор Иванович вернулся в купе, с медным тазом для бритья, усевшись на полу, взял Раю за босую ногу и, не в силах что-либо говорить, нежно, но требовательно потянул на себя.

В Москве они пробыли недолго.

Точно как мама Надя несколько лет назад, Федор, не готовый к расспросам соседей, внес девочку, завернутую в одеяла, в дорого меблированные комнаты в Курсовом переулке, усадил на высокою кровать под гобеленовым покрывалом, дал отрез темно-зеленой атласной ткани, что не хватило в свое время на шторы, а кружевное платье лично постирал, разминая пальцами и намыливая каждую складочку. Раю мыл в том же тазу, поливая плечи из фарфорового молочного кувшина с росписью. Потом они сели за массивный деревянный стол (Рая на трех шелковых диванных подушках), ели конфеты и пили тягуче-сладкий ликер с названием на непонятном языке. Охмелевшая, постанывающая и смеющаяся, она потом лежала под ним, как куколка, на огромных подушках, и проба, стремительно перегоревшая на почтительном расстоянии ночью в поезде, была реализована теперь в полной мере – досадные диспропорции в некоторых своих местах Федор старался обычно компенсировать разными дерзкими шалостями, но тут все подходило как нельзя ладно, и захлебываясь, скрежеща зубами, вцепившись руками в шишечки на изголовье кровати, он отчаянно думал о двух вещах – как бы не задавить ее и что делать потом, если репродуктивная система лилипутки работает вполне по-взрослому.

Днем Федор Иванович уходил по делам, запирая Раю на ключ. Дом у него был вообще в поселке далеко отсюда, и дочки взрослые были, и жена, а в квартире этой жили, кроме него, еще разные товарищи, сговорчивые и понятливые, так что московская неделя выдалась спокойной и счастливой. Федор приносил Рае разнообразные книжки и журналы с картинками, принес ей сделанные на заказ туфельки на каблучках и два платья: нарядное и повседневное.

Когда наступила пора уезжать, стало ясно, что оставлять девчушку тут никак нельзя, и, замотав ее в платок, Федор Иванович объяснил проводнику поезда Москва-Одесса, что просили родственники перевезти в село племянницу, что тут ей житья никакого нет, родителей тоже нет.

В купе ехали с кучей народу, к тому же пришлось делить одну лавку. Стояла душная радостная ночь, среди неуспокаивающейся человеческой возни вокруг, разнообразных запахов и шорохов, с проносящимися по вагону станционными бликами, Федор Жучилин чувствовал себя пронзительно счастливым, влажной холодной ступней в тонком носке ощупывая скрутившуюся калачиком, тщедушную фигурку, лежащую с ним «валетом».

В Одессе они ходили на пляж и вечерами сидели на балконе, готовом вот-вот обрушиться, смотрели на море, слушали патефон, пили сладкое вино из трофейного хрусталя, жаркий ветер нежно трепал белые шторы и край скатерти, и Рая улыбалась, сидя с ногами в старом, царских времен, кресле, жуя какой-нибудь диковинный фрукт.

Так начались их трехмесячные скитания по всем уголкам агонизирующего после войны, изнемогающего от голода и болезней, завшивленного, больного, избиваемого, брошенного ниц Советского Союза. В колхозах не было техники, и бабы запрягались в ярмо вместо волов и так пахали, а когда начался сенокос, то сгоняли всех – и беременных, и с младенцами, а потом расползлись передаваемые из уст в уста страшилки, как рожали в поле и коршуны крали младенцев. Страшилки потом бдительное советское руководство переделывало в официально опубликованные истории о тяжкой судьбе царских «наймытов». Колхозы, питавшие все эти годы армию, теперь питали тяжелую и убыточную промышленность, закопченных городских гигантов, а на трудодни давали совсем ничего, зато гнали селян, как могли, на сенокос и посевную, ставя нормы в четырнадать рабочих часов, без выходных, и лишая их, во имя патриотизма и великой Родины, даже самого крошечного кусочка земли, а особо сострадательных председателей объявляя изменниками и незамедлительно расстреливая или ссылая в лагеря, вместе с несговорчивыми куркулями. В плодородных, черноземистых регионах царил страшный голод, рационализаторская мысль нового хозяина работала не всегда удачно, люди были измученные и злые, собирая с гектара позорно низкий урожай и равнодушно сея то, что было приказано, и что погибало потом, сгнивало и перегорало. Шли потом эшелоны на восток и на север, а по весне их бабы снова запряглись в ярмо и тащили на себе, пока полудохлая голодная скотина гнила в хлевах со съеденной в зиму крышей и кто-то вроде Жучилина не приезжал с инспекцией, брезгуя заходить в коровник, и, сидя в самых лучших, хорошо протопленных, выбеленных комнатах, со въедливой дотошностью не листал книги с отчетностью, слюнявя палец и аж причмокивая от обнаруживаемого саботажа. Пару раз Жучилина хотели убить, и спасал счастливый случай – сам он даже не знал о покушениях, а тем, кто их готовил, терять все равно было нечего, и все они были так или иначе расстреляны. С простым людом Жучилин не общался, предпочитая общество местного партийного начальства – что накладывало на каждый его приезд элемент возможной только в данных обстоятельствах роскоши. Федор Иванович оставлял Раю сидеть в комнате, и потом, совершенно не ведясь на заезженный прием ревизорского спаивания, хладнокровно и улыбчиво принимал различные яства, среди которых были запеченные молочные поросята, жирно лоснящиеся витки домашних колбас, тонкие пластинки белого сала и вареная картошка, обильно приправленная растопленным сливочным маслом и чесноком.

Интереснее всего бывать было, конечно, не в селах, а на окраинах больших городов, с мостовыми, где бегали курицы, и из транспорта ходили только чахлые лошади с подводой. Там, в некоторых домах с высоченными потолками, где уцелело только одно крыло, они жили с Раей по несколько дней, в припорошенной пылью, местами щербатой роскоши, пили крепкий сладкий чай из тончайшего фарфора.

Со временем прятать Раю становилось Жучилину как-то неловко, потому что любая недосказанность в его случае могла бы стать опасной, если бы была раскрыта посторонними – а их насобиралось немало, передающих из уст в уста, как ездит он теперь с маленькой девочкой. Рае сделали документы и даже партийный билет и придумали какую-то канцелярскую должность, но большие сильные мужчины и женщины, коммунистические строители и надзиратели, отказывались воспринимать ее всерьез, ставя под угрозу и жучилинскую репутацию.

В Москве они однажды ходили на важный обед для партийной верхушки, и, пока Рая стояла на коленках на стуле за богато сервированным столом, почти касаясь подбородком тарелки, один очень важный и серьезный человек, в военной форме и сапогах, поигрывая серебряным портсигаром, пригласил Жучилина на конфиденциальный разговор на балкон. Оказалось, что партийные товарищи не одобряют жучилинский выбор, полный коммунистического благородства и сострадания, но в этот крайне тяжелый период партии нужны физически крепкие, волевые кадры, а иждивенческое положение, пусть и инвалида с детства, ныне недопустимо. Жучилин нервничал, расстраивался, сально улыбался и кивал, слишком часто стряхивая пепел с папиросы. Одного вскользь брошенного намека на «буржуазные игрушки» было достаточно, чтобы оценить всю безнадежность ситуации.

С другой стороны, думал Жучилин, для официальной любовницы, компаньона, при его образе жизни, эта живая кукла действительно мелковата и несолидна, действительно, в глазах окружающих выглядит весьма неполноценно – инвалид как-никак.

Из Москвы они уехали на европейский север России, туда, где уже тяжелела сумерками полярная ночь. Командировка вышла неудачной, улов составил почти ничего, и первой же ночью Жучилин таки напился, скорее всего от холода, одиночества и предвкушения собственной подлости. Избавиться от Раи он думал сперва гуманным путем, пристроив в какой-то черной далекой деревне, куда ездил бы потом в гости, с подарками и продуктами, но ситуация вырисовывалась слишком щекотливой, «буржуазная игрушка» – это чересчур серьезное обвинение, не оставляющее никакой площади для маневров и увиливания. Потому, проснувшись на рассвете, Федор Иванович забрал Раины документы, тихонько позавтракал и скрылся в неизвестном направлении, оставив девчонку в гостинице.

Примерно две недели она скиталась по дремучему, в лишайниках и мхах северному лесу, питаясь черникой, сушеными грибами и запеченной до твердости грецкого ореха мелкой картошкой, которую высыпали ей в истрепавшийся серый подол в какой-то приморской захудалой деревушке. Тут вокруг были гиблые места и страшные люди, убираться от которых нужно было куда подальше. Прождав Федора Ивановича три дня и две ночи на деревянных, рассохшихся гостиничных ступеньках, Рая пошла клянчить еду на базар, там в полусознательном состоянии увязалась за какими-то здоровенными мужиками в сапогах, которые взяли ее с собой в пропахшую рыбой лодку и по поймам и затокам вывезли в открытое море – бело-розовое, мелкое, с торчащими до горизонта валунами, оно и на море похоже не было. Потом, на берегу в густом кустарнике, накормили ухой с водкой, и, как стало темнеть, Рая зачем-то от них сбежала, а вернувшись под утро, не застала уже никого, лишь теплый след от кострища. Вдоль берега шла тропа, она должна была рано или поздно куда-то привести. На море были сильные отливы, и Рая бродила по твердому влажному песку, склоняясь над лужицами то тут, то там, в надежде найти что-то интересное, но водный мир был так же скуп и холоден, как все остальное, доступное вокруг. Однажды Рая видела медведицу и двух медвежат, спокойно пересекающих тропу, и ей сделалось до слез обидно, что ее собственная медведица сейчас неизвестно где и нет никого, за кем можно вот так впритирочку идти уверенным шагом по этому неприветливому лесу. С моря часто дул ледяной ветер, а за покрученными низкими соснами и шелковистой травой начинались страшные дебри, мертвые ели зависали на темно-зеленых лапах других елей, как высушенные селедочные скелеты, на ветвях страшно болтался серый лишайник, похожий на куски оторванной седой бороды, белые, с обглоданной корой коряги напоминали оброненные запутанные рога каких-то чудовищ.

По утрам вокруг была изморозь, и сильно болело горло, в носу крутило, губы покрылись язвами, и холод не выкашливался больше, собираясь там, внутри, страшной тяжелой мокротой. Одним солнечным морозным утром Рая проснулась и поняла, что сегодня умрет.

В бело-розовое гладкое море мягким клином уходил мыс, верст 12 ходу, где из-за деревьев в чистое морозное небо вился бледной ящеркой дымок. Туда Рая и пошла.

Деревня стояла не на берегу моря, а чуть выше по реке. Тут собиралась на нерест рыба, и когда-то селянам жилось очень хорошо, но в войну, а затем в репрессии осетры и форель словно обиделись на все происходящее, и численность их уменьшилась во много раз, сведя и без того трудное существование села с кое-как состряпанным колхозом, к промозглым и холодным будням. Многих тут, привыкших ходить и жить самостоятельно, брать от природы необходимый для выживания минимум, уважая и понимая все остальное, – забрали в неизвестном направлении, а другим какими-то варварскими наскоками пытались навязать переиначенный быт, обещая невесть что. В итоге люди лишились даже не своего, которого и так не было, а деликатных, малочисленных и потому бесценных щедрот скупой северной природы. Как и везде, тут царили голод, лень и отупение.

Падая и задыхаясь, с черными мошками, по-ярмарочному крутящимися перед глазами, Рая выбралась на поросший мелкой травкой холм, отделяющий деревню. По крутым берегам были раскиданы черные хибарки: крошечные, в одну комнатушку, с запыленными кривенькими окошками, местами забитыми трухлявой доской, без заборов, с дворами, где кроме жидкой травы ничего не росло и валялись надломленные корыта и гнилые лодки. Воздух сделался совсем разреженным, и черные точки соединились нитками, завращались чуть медленнее, но потом выросли, сделавшись почти махровыми. Добравшись до первого двора, она упала, улыбаясь в бреду, прямо на гладкое деревянное корыто, выполированное водой до нежнейшей гладкости, теплого, как всякое старое хорошее дерево, ставшее под ее щекой твердым мотком шелка.

Мария Ильинична работала в конторе, сидела там в тепле, на добротном деревянном стуле, за большим столом, в почтенной тишине, и вела четыре гроссбуха, чем страшно гордилась, получала жалование деньгами, а еще продуктовые пайки в мешочках. Она была небольшого роста, с тонкой костью, искривившейся, как ивовые ветви, не выдержав нагрузки тяжелой многоплодной беременности и веса двух здоровых малышей, растущих изо дня в день, с толстыми складчатыми ножками, тугими белыми пузиками, выпирающими из-под коротких рубашечек. Мария Ильинична ходила быстро, чуть подавшись вперед, отчего заостренное, невыразительное лицо с тонкими губами и почти без бровей напоминало мышиную мордочку. Из-под серого тулупа с обрезанными рукавами торчали худенькие ручки с холодными бескровными пальцами, под длинной серой юбкой, развевающейся от быстрого шага, семенили тонкие сухие ножки в галошах на два размера больше. Сыновья были совсем не похожи на нее – все молочно-розовые, голубоглазые, с пухлыми ртами. С ними было больше всего проблем, потому что родственников у Марии Ильиничны не имелось в принципе, а оставлять детей было не с кем, покидать контору тоже было нельзя – и они сидели в избушке сами, посаженные за импровизированной косо слепленной изгородью в углу, которую периодически прорывали, пускаясь в травматичные странствования по дому. Марию Ильиничну тут не особо любили, и в самом начале, когда завязалась работа в конторе, люди, вызвавшиеся посидеть с малышами, скорее всего, подсыпали им в кашу какой-то отравы, потому что неделю их рвало чем-то черно-желтым, и четыре дня оба находились между жизнью и смертью, но неведомо откуда взявшийся богатырский дух победил, и дети ожили.

В обеденный перерыв, как обычно, Мария Ильинична бежала домой, чтобы накормить сыновей и укрепить изгородь, и чуть не споткнулась о ребенка с худой спиной, туго обтянутой плотной серой тканью старомодного добротного платья с жемчужными пуговками. Она присела, словно принюхиваясь, тут же огляделась по сторонам, стараясь угадать схему неожиданной диверсии, но, так ничего и не придумав, попыталась перевернуть девочку. Времени было в обрез, потому Мария Ильинична через минуту помчалась в дом, сделала все необходимое там, вытерла свежие лужицы, оставленные внутри загона, потом, не выпуская из рук таза с водой, спотыкаясь, путаясь в юбке, выбежала во двор, снова присела возле девочки, перевернула ее, отлепив от корыта, брызнула в лицо водой, потом смочила ей губы, потом присела, взвалила себе на плечо и потащила в дом. Там оставила прямо на полу, подбросила в печку дров и убежала. Все это время выражение ее блеклого лица оставалось неизменным – спокойно отрешенным, не выражающим абсолютно ничего.

Когда Рая очнулась, был вечер и было тепло, горела сальная свеча на столе, и, похожая на иконописную деву Марию с двумя младенцами, Мария Ильинична говорила тихо и без выражения:

– Ты будешь жить у меня до весны, я женщина одинокая, все делаю сама, и ты будешь мне помогать, выполнять то, что я поручу тебе, а я тебя буду кормить за это, с одного стола, что дети мои едят, у меня в погребах есть и крупа, и сушеные ягоды, и грибы, до лета с избытком хватит. Раз в неделю я ухожу в море за рыбой, из тебя там помощник никудышный будет, потому останешься дома за порядком следить, а рыбы я много привожу, спать будешь пока в сарае, там тепло, как мороз ударит – тут на полу постелю тебе, но пока не очень холодно – поживешь в сарае, я скажу, где взять свежей соломы, там одна стена от печурки идет, так что вообще всегда тепло, можно было бы и там спать даже в мороз сильный, но стены и крыша прохудились. Тулупчик потом дам, как совсем холодно станет, одеяло еще дам, да, так звать-то тебя как?

Раззнакомившись как следует с новой помощницей, Мария Ильинична вынесла собственные выводы (неутешительные для Раиной самооценки) и записала девочку, предусмотрительно на много лет младше, чем было ей на самом деле, в свою амбарную книгу, с волшебной простотой преодолев многоуровневый барьер регистрационных официозов – по ее версии, ребенок-сирота, с легкой степенью дебилизма, бежал из сиротского дома, чье название и даже город вспомнить не может, занимался попрошайничеством, пока не прибыл пешим ходом в далекую поморскую деревню и не был взят на воспитание Марией Ильиничной лично, предварительно завалив медицинское освидетельствование на предмет вменяемости и пригодности для обучения в государственном интернате.

Буквально на следующий день выпал снег, и прижимая к груди две твердых теплых детских головы, сидя на домотканом коврике возле печки, Рая думала, что Жучилин, несмотря на всю его подлость, все-таки был прав, и у каждого человека есть свой ангел-хранитель. С близнецами особой возни не было – они были уже приучены к самостоятельности, и на них требовалось только смотреть, чтобы не напортили чего. А Мария Ильинична научила Раю ремонтировать и плести рыбацкие сети. Девчонка садилась на высокое деревянное кресло, так что ноги висели в воздухе, рядом на столике трещала и дымилась сальная свеча, а ее ловкие тонкие пальчики, будто живя своей собственной жизнью, крутились и извивались, мелко пощипывая, в огромном свалянном буром мотке, которому, казалось, не было ни конца, ни края, который, поглотив нижнюю часть ее тела, стелился вниз на пол, уходя буграми и комками куда-то в темноту. К вечеру обволакивающая печная жара становилась особо плотной, невидимые языки и волны словно укреплялись, твердели и укачивали ее, так что к приходу Марии Ильиничны Рая все чаще дремала – разрумянившаяся, ровно и глубоко дыша. С выходами на улицу было все довольно просто, ведь у Марии Ильиничны не имелось запасных калош, потому даже во двор она Раю не выпускала, там не переставая дул шквальный ветер, и мела поземка, и, вообще, делать было особо нечего.

В выходные дни они садились вместе за какую-нибудь монотонную работу, Мария Ильинична скупо рассказывала про фронт и про погибшего мужа, надеясь, из бескорыстного женского любопытства, что девчонка в ответ хоть что-то вспомнит о себе, но та молчала. Молчала про пахнущую цветочным мылом комнату мамы Нади, про круглые коробки с мотками шерсти, про рулоны плотного, скользкого атласа, в который так хорошо было бы зарыться лицом, про окно со страшным садом за ним, которое снилось ей почти каждую ночь. Эти воспоминания виделись ей чем-то вроде драгоценного ломтя хлеба, спрятанного за пазуху, который невозможно описать какими-либо словами.

Когда стало совсем холодно и за сизым рассветом, с треском продавливающим синие густые сумерки, следовал совсем короткий, холодный и пасмурный день, к ним в гости зачастил Платон Максимыч, сосед, из недораскулаченных староверов, который всю войну просидел в бункере у себя под домом и страшно гордился этим, и не боялся никого. С Марией Ильиничной у них была одна в некотором роде смутная история, оставшаяся без какого-либо продолжения, но оставившая их обоих в состоянии приязной недовысказанности, острой, суетливой симпатии. Кроме Марии Ильиничны, про бункер не знал никто, ей было лестно, что, несмотря на партийный чин и номенклатурную должность, Платон Максимыч доверяет ей до такой степени, ведь за все за это ему светил расстрел.

За много лет бункер, помимо обжитой, центральной части, разросся многочисленными ответвлениями, не нашедшими выхода на свет тупиковыми коридорами, где ходить было опасно – если гасла сама по себе свеча, то, стало быть, забились или завалились вентиляционные отверстия, и можно было бы там упасть и умереть, не чувствуя ничего. «Да сколько раз так со мной было – что вроде и ничего все, ясность мысли такая… А тело вдруг не держит, и я на четвереньках, да еще словно споря с собой, удирал оттуда». В свои лучшие годы он зачем-то ушел под землю, и потому так и не встретился с той, которая родила бы ему детей и была бы потом, скорее всего, расстреляна как сообщница врага народа, потому что девушки нравились ему только себе под стать – что не промолчат, с железными принципами. И тяжелое дыхание, обнаженный торс с редкой курчавостью, пот на еще гладком лице, где оскал физической тяжести выполняемой работы переходил в сладострастие – все это было у него там, внизу, в одиночестве. Он думал, что когда построит свой подземный домище, то сможет привести туда жену и родить детей, а они, в свою очередь, родят там своих детей, и целые поколения будет жить под землей, в согласии со своим собственным режимом и духовными ценностями. С годами, правда, изнуренный двойственной жизнью, в повседневности все-таки ставший грубым пролетарием, Платон Максимыч чувствовал, что сходит с дистанции, слепнет, теряя из виду свою путеводную звезду, и ночами, столько лет длящимися для него сном по три часа, роет и гребет неизвестно зачем и с какой целью, стихийно и от безысходности. С годами, полными бессонницы, он действительно почти ослеп, и когда начались совсем уж смутные времена, ушел под землю, растворился там один, исчез, как и планировал. Там он быстро постарел и округлился – кожа стала вдруг белой и нежной, натянулась, как при водянке, волосы от нехватки какого-то витамина почти все выпали, а те, что остались, он не стриг, и в момент знакомства с Марией Ильиничной он явил ей себя, в кромешной тьме заваленного старого погреба, одутловатым, неповоротливым, будто слепленным из сахарной глазури купидоном. Она не видела его, и, ощутив, как мягкая, гладкая, прохладная, словно атласная, рука легла ей на щеку, не отшатнулась и не вздрогнула. Так и началось их знакомство. Потом он выступил на свет – сгорбленный, с сузившимися, запавшими черными глазками, виновато ссутулившийся, сложив в замок опущенные руки, прикрывая пах в обвислых грязных брюках.

Жить на улице, как все, днем трудиться, а ночью спать он не мог – выползал раз в неделю на колхозной лодке в море за рыбой, получал свои трудодни, и потом скрывался в подземелье, о котором, ясное дело, ни одна душа не ведала, кроме Марии Ильиничны. К общению с Платоном Максимовичем она относилась с осторожностью, сохраняя холодную голову и не давая воли разнообразным трепетным мыслям, стихийно возникающим прямо посреди рабочего дня, среди записей, отчетности, над книгами, в зависших в солнечном луче пылинках или в неясной мгле по дороге домой, с хрустящим снегом, когда под перетянутой платком грудью жарко до пота, а глаза щиплет от сырого ветра с морозом. Во-первых, Платон Максимович готовился уйти под землю насовсем и, будучи человеком уже немного в возрасте, часто и много тешился своими закопанными там богатствами – мясом в банках, залитым сверху свиным жиром, коробками с крупой и макаронами, бутылями с керосином, книгами на разнообразную тематику, в том числе и с теми, что были спасены из церкви – в обтрепанных кожаных переплетах с ятями. Хибарку свою он собирался сжечь, парадный вход в бункер, размещенный под кроватью, замуровать, и жить там, внизу, до самой смерти, показываясь на поверхность раз в год, возможно, чтобы набрать ягод и грибов. У Марии Ильиничны, для начала, были дети. Во-вторых, Платон Максимович был все-таки страшным, как черт, говорил плохо, запинаясь, дышал всегда тяжело, сильно потел, теребил пальцы, когда говорил, и никогда не смотрел собеседнику в глаза, хотя в своих суждениях был всегда предельно деловит, скрупулезен и педантичен, что очень импонировало ей.

Именно ему одному, как бы в ответ на его собственную тайну, была показана Рая. Он ходил по полутемной комнате, пожимая и потирая свои белые одутловатые запястья, тихонько кивал, улыбаясь, а девочка молчала, пристально и горячо поглядывая на него из-за сетки, в которой проворно копошились ее маленькие пальчики.

После знакомства Платон Максимович как-то подозрительно зачастил к ним, причем стал таскать невиданной щедрости гостинцы – засоленное мясо, варенье и твердое, как камень, печенье с неприятным подвальным запахом, хотя брать из тех, подземных запасов, раньше никогда бы не решился. Долго и без толку сидел у них, привыкший к бессонным ночам, казалось, не понимал, что женщины хотят спать. Выпивал по пять кружек заваренного на травах чая с грубыми кусками сахара, причмокивал и, склонив голову набок, улыбался сам себе, иногда приговаривая: «Да уж… однако».

Спустя какое-то время Марию Ильиничну посетила догадка, и она сама отправилась в гости к Платону Максимовичу: он был после суток в море, развешивал во дворе у своей хибарки мокрую, задубевшую одежду.

– Ей, между прочим, не так уж мало лет, – объяснила она после краткого приветствия, и ее тут же поняли, без лишних уточнений.

– Славная девочка, такая, что просто сиди и любуйся.

– Так не каждый же поймет, прятать надо такую красоту, люди нынче жестокие.

– Это да, да…

– И ест она мало. Ты не представляешь, как мало ей надо – день на куске хлеба может жить, одну маленькую картофелину, десять фасолинок, половинка рыбьей спинки, сахару самую малость…

– Да, да… – как зачарованный, повторял Платон Максимович, растерянно ощупывая и поправляя свой висящий на веревке тулуп, словно немного прячась за ним.

– Ты ж позови ее к себе как-то, покажи свои хоромы, она сидит там под окошком у меня, носа на двор не показывает.

На экскурсию в подземное царство пошли все вместе.

Полярная ночь была в самом разгаре – все небо по кругу бушевало красками, от темно-фиолетового до бледно-розового, от пронзительно яркого до нежного, туманно-кремового, шло полосами, как отрезы развевающегося на ветру шелка, словно этой яркой, полыхающей завесой, не пуская на небо день, который светил оттуда, извне, холодным синим светом, прозрачными сумерками, что в какой-то момент на земле даже появлялись намеки на тени, хотя неясно было, в какой стороне прячется солнце. Оказавшись на улице, Рая чуть замешкалась, подняв голову и глядя по сторонам. Остро пахло морем, сухой, чуть подгнившей травой, сырой древесиной, вечерним мшистым лесом, жиденьким дымком. Ветер бил по лицу, но вместо холода тело бросало в жар, особенно горели щеки.

Платон Максимович жил рядом, почти по соседству. Рельеф Кольского полуострова в этом месте почти гладкий, красной галькой полого спускается к морю, но вокруг реки образовались холмы, как кочки, на которых кто-то, словно играя, рассыпал в беспорядке неказистые черные деревянные хибарки.

Главный вход в подземелье был у него из спальни. Рая с Марией Ильиничной, едва переступив порог, остановились, чуть столкнувшись друг с другом. А Платон Максимович поспешно и неуклюже стал на колени возле неубранной высокой, тяжелой кровати с еловыми шишечками на спинке (вид этой кровати в голубоватом уличном свете и остановил женщин) и оглянулся на них приободряюще, чуть извиняясь. Глаза его светились, и руки налились силой – словно собственное детище там, внизу, дышало подземным воздухом, животворящим, из самых недр. Как с родной, самой любимой вещи, он аккуратно смахнул тряпки и коробки, обнажая выкрашенный голубой краской деревянный люк с кованой ручкой. Замер, оглянувшись на женщин еще раз, переводя дыхание, от неловкости вытирая руки о штаны. Затем встал, легко, будто она ничего не весила, сдвинул кровать в сторону, открыл люк, сразу же оттуда, с какой-то специально сделанной приступочки, вынул керосиновую лампу и спички, стал подле, приглашая женщин спуститься.

Там было тепло и тихо. Именно эта сухая, лишенная малейшего шороха или сквозняка тишина пугала Раю больше всего. Они шли, осторожно ступая по земляному полу, то тут, то там переложенному досками, наклоняясь под балками и распорками, и тишина давила на ноздри и виски. Показав основные свои апартаменты, Платон Максимович решил вывести их прямо к дому Марии Ильиничны, туда, где они с ней как-то встретились, у развалившегося наполовину дровяного сарая. Почва там была какая-то негодящаяся для туннелей, все обваливалось, и планировалось тот рукав замуровать и засыпать вовсе.

Впереди вдруг замаячил свет – уже совсем темно-синий, ночной, но живой, и Рая невольно ускорила шаг, так рвалась туда, что почти не заметила, как в одной из ниш, коими изобиловали все туннели, лежит какой-то человек, весь в застывших, скомканных, как бумага, тряпках, темный, кудрявый, с вываленной в проход рукой.

– А это вон из дома того, что не живет никто – печку-то там разобрали, – суетливым полушепотом объяснял Платон Максимович, высунувшись на улицу на миг, и, сраженный неприятным холодным свежим воздухом, решил продлить экскурсию по подземелью. Оборачиваясь и подслеповато щурясь, он грудью столкнулся с Марией Ильиничной, она усмехнулась, опустив голову и вытирая руки о юбки. – Так печку-то там разобрали, да, вот дом и рухнул, а этого сюда специально привезли ночью, у меня тут дырочки-то есть, если стать в нужном месте, то я все-все слышу, – и пригрозил пальцем, так что Мария Ильинична улыбнулась, не поднимая головы.

– Привезли, скинули тут, поджечь хотели, но древесина-то не взялась толком, уехали они, а я скоро пошел туда, думаю: дай найду балок и гвоздей, оно-то всегда надо, а он там и лежит… – Платон Максимович замолчал, учтиво глядя на полутемную нишу и выпавшую в коридор руку. – Да, живой, представляете, и вот не знаю, что нашло на меня, я его сюда и притащил. И намучился же… И не далеко вроде, и не знает никто, а как узнает – у меня-то там дверь с обманкой, подумают, что сам сюда спустился, а коридор главный не найдут все равно.

Мария Ильинична неодобрительно покачала головой.

– Вечно ты всякую дрянь к себе в нору тащишь, Платон Максимович.

Он слабенько засмеялся, сиплым тенором, и чуть отстав, роясь в потемках в поисках секретной двери, просопел:

– Это да… что есть, то есть…

На следующий день, пока Мария Ильинична была на работе, Рая привязала братьев за ноги к кровати, так как изгородь уже не держала их, замоталась хозяйкиным платком, нацепила сделанные из древесной коры чуни и, взяв немного еды с обеда, что сама не съела, побежала к разрушенному дому. С ног валил ледяной ветер, наступали морозы.

Там, внизу, потолок осыпался во многих местах, и на полу лежал иней, и играла мелкая поземка. Мужчина был живой, но очень слабый. Разглядеть что-то без нормального света не представлялось возможным, и Рая на ощупь пыталась накормить его, и он даже немного пил, и стонал, и было ясно, что тут ему очень холодно. Когда стало совсем темно, Рая вернулась с двумя старыми, пришедшими в негодность рыбачьими сетками и попыталась укутать его, предварительно выкинув пропитанные гноем и испражнением тряпки, по краям застывшие и стоящие вокруг тела торчком, словно льдины на замерзшей речке.

Среди запасов Платона Максимовича имелись и лекарства, в частности – пенициллин, добытый бог весть как и откуда, и несколько дней Рая ходила, полностью погрузившись в себя, лихорадочно придумывая, как можно его немножко украсть. И, когда вынашивающий серьезные матримониальные планы Платон Максимович пригласил ее одну к себе в гости, вспыхнула такой радостью, что оба они – и Мария Ильинична, и Платон Максимович – невольно переглянулись. От Раи редко когда можно было услышать даже самый слабый смешок, а тут она подхватилась, заулыбалась, так что даже немного обидно стало.

Там внизу они сидели за столом, друг напротив друга, сложив руки, как на парте, лампа чего-то чадила, но страшная тишина и недвижимость воздуха не убиралась, пили очень сладкий чай. Слова застревали в горле, от тишины становилось чуть душно, и неожиданно в этой нарастающей зудом невнятной тревоге Рая произвела плавный каскад жестов, что всегда так безотказно действовал с Жучилиным, ладно запуская шестеренки любовного механизма – чуть съехав со стула, пристально глядя на пять сантиметров выше его глаз, стала стягивать с плеча сизую кофточку. Платон Максимович хоть и ожидал этого, но теперь сильно перепугался.

– Принеси мне воды сюда, просто тазик теплой воды.

Он тут же вскочил и замер посреди комнаты, обескураженно глядя на нее снизу вверх, потом часто закивал, суетливыми мелкими шажками бросился в коридорную тьму. А Рая, не дожидаясь пока все затихнет, спрыгнула со стула и пошла рыться на полках и стеллажах, где видела ампулы с драгоценной плесенью.

Этим же вечером, пользуясь уходом хозяйки в море, Рая привязала братьев за ноги к столу, как обычно, дала им соски из закутанной в тряпицу каши и пошла к разрушенному дому. Мужчина был по-прежнему жив. В полумраке были видны одни лишь очертания – провалы глазниц, жилы на шее, влажное смолистое поблескивание корочек из крови и гноя и такое же, но живое – поблескивание черных глаз. На земляной пол коридора, где он лежал, уже намело снега в палец глубиной, в нишу еще не задувало, но холод стоял ужасный.

Рая, как могла, укутала его новыми тряпками и самотканой ковровой дорожкой, со страшным риском украденной из сундука Марии Ильиничны. Положив его голову себе на колени, скрючившись в земляной нише, Рая поила его горячими отварами и супом. Ран было так много, что пенициллин сыпала просто в них, смыкая их пальцами, словно губы, промакивая и вытирая гной, как слюну.

Однажды, сильно рискуя, пока все спали, она принесла ему поздно ночью мясного бульона, а потом стала тянуть изо всех сил за руку, требуя, чтобы он встал. Он валился то на один бок, то на другой и периодически в этой кромешной тьме и тиши стонал, как мычит какой-то сильный крупный зверь, маясь в одиночестве. Рая радовалась, потому что в этом мычании-стоне ей слышалась жажда жизни. Мороз был такой, что выставленная на двор вода в чашке замерзала за считаные минуты. А мужчина встал, и, ведомый за руку Раей, высунулся на свет божий и, как подбитый орангутанг, чуть ли не касаясь руками земли, раскачиваясь при каждом шаге, пошел за ней, оставляя на снегу невидимые им желтовато-розовые капли, хватая ртом воздух, натыкаясь на дверной проем, пришел куда-то, и, не ощущая больше влекущей за собой ладошки, упал навзничь на мягкую подстилку из хвои и соломы.

Это был обрушенный сарай Марии Ильиничны: заваленная рассыпавшимися поленьями часть, прилегающая к дому и теплой стене, где печка и куда сама хозяйка за все эти месяцы ни разу не заглянула.

Зато Платон Максимович пропажу заметил почти сразу:

– Ушел голубчик, оклемался чуть и ушел, – говорил он с досадой. Хотя тут же успокаивал себя: – А если б сдох, на кой мне вонь и разложения…

А Хосе Пилар Морено снились выбеленные соленым жарким солнцем домики Андалусии, белое, с легкой синевой, как перламутр, утреннее небо и запах можжевельников и кипарисов, и тишина, какая бывает только утром очень жаркого дня, когда воздух, чуть сжавшийся за ночь, будто меняет свой состав, поворачивает пластинки молекул, и в этот момент металлическое кляканье велосипедной цепи, доносящееся откуда-то снизу, звенит словно над ухом, слышно поскрипывание седла и хруст гравия под колесами. И снилась река Гуадалквивир, и много разных женщин, прямо в одежде стоящих там вполоборота, все улыбались ему через плечо, придерживая юбки, чуть наклонив головы, и от их взглядов впрыскивалось что-то в сердце, отчего оно билось сильнее, ровнее, одним ударом толкая что-то внутри, что идеально отточенным механизмом отзывалось там ударом следующим, и так дальше – как можно было целый день думать о босых женских пяточках, в утреннем тумане гор Сьерра-Морена ступающим по округлым серым камням, выложенным дорожкой куда-то вдаль – один перед другим. Девочка говорила с ним на каком-то непонятном языке, который был не похож на привычный русский, любила сидеть у него за спиной, взяв голову, казавшуюся головой разбитой статуи, себе на колени, и голова эта была в треть размера ее тела.

К весне, когда морозов уже не было, он стал выползать из своего убежища, жрать траву, какую попало, словно больной пес, стал по-звериному прислушиваться к звукам вокруг, к хвойному похрустыванию леса, будто оценивая силу этого враждебного мира вокруг, как оценивают силу соперника перед спаррингом. Весь тот мир за пределами разрушенного дровяного сарая виделся ему водянистой, словно пузырь, выпуклостью, она выпирала оттуда из леса, и тяжесть ее он примеривал на свои плечи много ночей подряд, прикидывая, как можно отсюда попасть в явочную квартиру в Москве, где его должны были узнать и помочь. В одну такую ночь, голый, плечистый, стоящий наконец ровно, выпрямивший все свои сто девяносто два сантиметра, сделав несколько приседаний, махов, со свистом рассекающих воздух ударов, он принял решение уходить.

Четыре месяца прошло с тех пор, как его несколько часов били на невысоком, поросшем травой берегу моря, а рядом на треноге в котелке уютно булькала уха, и небо над горизонтом шло багряными и пурпурными полосами.

К весне бункер был почти готов – наладилась система водоснабжения, была оборудована чудесная выгребная яма со стоками, и как-то сам собой решился вопрос с Раей, что она теперь Платон Максимовича, а живет у Марии Ильиничны уже по чистой дружбе, помогая с подросшими близнецами. Ей было радостно, что Хосе уходит, и, хотя он звал ее с собой, говорил, что уже есть лодка в трех верстах отсюда, он будет бежать вверх по реке Варзуге, там по северному берегу, а не по Терскому, доберется до Мурмана и продаст украденные Раей у Платон Максымыча часы и золото, подкупит железнодорожных диспетчеров и в грузовом вагоне доберется до Москвы, Рае мысль о новых скитаниях казалась мучительной, а родное усыпляющее печное тепло, зимняя дремота, запах сетки и мокрой шерсти стали полноценными составляющими жизни, без которых эта жизнь рассыпалась бы, и пришлось бы начинать все сначала – Жучилины, голодные скитания…

«Милая девочка», – с легким акцентом говорил Хосе, гладя ее. И не было в его глазах ни тени вожделения, – наверное, между ними с Раей была именно дружба, какая невозможна между мужчиной и женщиной, но тень которой непременно присутствует в любви и признательности между человеком и вылеченным им зверем, например. Шагая по мхам и лишайникам, продираясь через спутанные, оброненные рогами сосновые ветви, он думал о Рае и чувствовал такое, что можно описать как восход весеннего северного солнца – когда умытое, будто сделанное из холодной платины, оно вылезает из белого моря.

До Мурмана он добрался быстрее, чем думал – рыбаки подобрали его на первой же ночевке на северном берегу, когда Хосе как зверь пришел погреться у костра, – и знали ведь, что за люди тут могут бегать по лесам, и не доложили никуда, просто взяли два мешочка Платон Максимычевой махорки и молча высадили на Чирковом мысе.

А Платон Максимович, подслеповато щурясь и старчески шамкая, стал читать вдруг Псалтырь, заключенный в кожаный с позолотой переплет, и заставлял Раю сидеть рядом и слушать, хотя разобрать его чтение было невозможно. На свой страх и риск нашел священника, который бы обвенчал их перед уходом под землю. Казалось, даже Марии Ильиничне становилось не по себе от этой затеи, и она все реже спускалась к ним. А Раю Платон Максимович старался держать при себе, говорил, что детишки подросли уже, что их можно спокойно оставлять с соседской восьмилетней девочкой, что та тоже подросла, и сперва все норовил придумать для Раи какую-то работу: то носки заштопать, то бушлат отремонтировать, то перебрать мелкую, начавшую прорастать картошку. «Да что то солнце, все беды от него, не люблю, когда яркий свет», – бурчал он, торопливо подталкивая ее в спину, пропуская вниз перед собой. Рано утром как-то она хотела пойти попробовать воду в море. Наверное, самые счастливые минуты ее жизни были в Одессе, на пляже в Аркадии, когда Жучилин сидел где-то далеко, в белых брюках и белой рубашке с вышивкой, а она вместе со смуглой местной детворой плескалась, брызгаясь и захлебываясь. Потом Платон Максимович перестал отпускать ее днем, только на ночь подышать свежим воздухом, хотя в свежесть эту не верил – воздух под землей, недвижимый и тихий, казался ему самым чистым на свете. Рая полюбила переливать воду из пятнадцатилитровой эмалированной кастрюли в цинковое ведро, и вода каждый раз пахла камнями и железом, и виделась ей вполне живой субстанцией, мягкой лапой, наступающей и заполняющей собой эмалированную емкость. Еще в ведре вода была не такого вкуса, как из кастрюли. Желая чем-то ее занять, Платон Максимович притащил мотки спутанных цветных ниток, тупую иглу и льняные полотенца – чтобы вышивала. Простые портняжные стежки у Раи получались очень хорошо, а с вышивкой не сложилось. Она вышивала солнце сотнями маленьких звездочек, и оно вышло каким-то кривым клубком, ни на что не похожим.

Голубовато-розовое прохладное северное лето пролетело быстро. Ночи становились все темнее – день снова убегал и горел там, за лесом, синим заревом, негаснущим рассветом. Рая сама сшила себе платье для обряда. Платон Максимович готовился замуровать главный подкроватный вход в подземелье, а где еще один, никому не говорил, гнусаво ухмыляясь, торопливо бормоча что-то неразборчивое. «То есть я никогда туда не поднимусь больше?» – недоумевала Рая. «А что там тебе делать-то? Что хорошего тебе тот мир дал? Марью Ильиничну – несчастную больную женщину? Режим этот убийственный? Да ты знаешь, какие погромы тут были? Как немцы тут зверствовали… зачем нам тот свет? Не нужен нам тот свет…»

В первые дни сентября приехал священник. Чертыхаясь и боясь всего на свете, Мария Ильинична провела его сперва в свой дом, тогда же вспомнила, что девчонке полагается приданое. С раздражением вздохнув, вынула из сундука старинные кружева – единственную ценную вещь в доме. Платон Максимович готовился обвенчаться прямо у себя в спальне и потом, спрятав Раю под землю, замуровать вход навсегда. Окна его дома уже были давно заколочены, мебель частично перетащена вниз, частично разобрана и сожжена. Опустевшая спальня выглядела пугающе нежилой. Сквозь доски неровными горящими полосами бился солнечный свет – в этот день оно было непривычно ясным, не затянутым облаками.

«Можно, я выйду посмотреть на него в последний раз?» – спросила Рая, пока молодой священник, облачившийся уже в рясу, ходил из угла в угол, читая святое писание и готовясь к обряду. Платону Максимовичу понравилось то, как она сама и так просто сказала «в последний». Дело в том, что он панически боялся умереть в одиночестве, и в последние месяцы чувствовал, как что-то стало верно рушиться в его организме. Он никогда не задумывался о дальнейшей судьбе странной лилипутки, ему казалось, что она уже родилась нежильцом и ее каждый вздох здесь – недоразумение (оттого и солнце… какое вообще солнце ей может быть нужно?). Что он обрекает ее на мучительную смерть там, внизу, оставив одну, не знающую второго выхода, волновало его меньше всего.

Впервые почти что за год Рая вышла на улицу днем. Она шла, натыкаясь на кочки, вниз, к морю, глядя на солнце, не боясь ослепнуть, чувствуя, как оно своими лучами берет ее за щеки, наклоняется, и пахнет тем настоящим сдобным белым хлебом, какой никогда не будет испечен на этой заполярной земле. Море было гладкое, синевато-белое, и прямо к ее ногам стелилась широкая неровная дорожка из золотой и платиновой ряби, и кто-то звал ее по имени. Не из-за спины, откуда веяло могильным холодом и пахло подземельем, безвременьем, вечной тьмой, недвижимым воздухом, спертой тишиной – а оттуда, будто из разложенных под водой солнечных ладоней, в которых, переливаясь, играла россыпь огнистых лепестков.

Прижав руки к груди, кутаясь в кружевной платок, Рая, ослепленная солнцем, щурясь, смотрела на подрагивающее черное пятно, которое, видоизменяясь, приближалось… Прошуршав, лодка села на мель, и кто-то, хлюпая по воде, шел прямо к ней. Силуэт заслонил солнце, и оно теперь горело у него в волосах – черных и кудрявых. Часто моргая, Рая смотрела на него, боясь узнать.

Он взял ее за плечи, поднял, посадил себе на руку. Он пах хорошим табаком, здоровьем и солнцем.

– Ты что, как ты мог вернуться? Зачем ты вернулся?

А из-за его спины слышалась русская речь – уверенные военные голоса отдавали команды.

– Я показывал товарищам комиссарам это место.

Где-то вдалеке зафыркал и зачихал дизельный мотор.

– Я же коммунист, я главный коммунист Испании, я – Хосе Пилар Морено, Раюшка, просто никто мне не верил, только в Москве знали, и я добрался тогда! А какая ты нарядная сегодня! Смотрите, какая она нарядная!

– Я замуж выхожу, за Платон Максимыча, – сказала Рая и расплакалась, уткнувшись носом в смуглую, пахнущую солнцем и хлебом шею.

Хосе нахмурился, прижал ее к себе чуть теснее, положил большую теплую ладонь на затылок, будто защищая.

Он вернулся к лодке, посадил ее туда, а сам вернулся с двумя товарищами на берег. Их не было от силы минут десять. А потом, когда уже гребли к поставленному на якорь дизельному катеру, на берегу появились три фигурки – суетливая, серенькая, семенящая тонкими ножками Мария Ильинична, священник, переоблачившийся в гражданское, и отстающий, натыкающийся на валуны и кочки Платон Максимович, в черном парадном пиджаке с атласными лацканами и в допотопной шелковой рубашке в нежно-розовую полосочку. Солнце душило и слепило его, кашляя и жмурясь, он толстыми белыми непослушными пальцами пытался расстегнуть пуговку из натурального перламутра. А Рая плыла прочь от них, сидя посередине лодки между двумя крепкими здоровыми мужчинами, и думала, что трава на берегу – сплошная зелень и что тут в принципе не бывает желтых осенних красок, а все как-то резко темнеет, синеет, сереет, чернеет, и потом выпадает снег.

Спустя неделю она ступила на землю Андалусии. Несмотря на календарную осень, тут стоял настоящий зной. В оливковых и можжевеловых рощах трещали цикады, и солнце было уже не перламутровым, а абрикосовым с молоком. На пыльной площади, где остановился автобус, смуглые мальчишки играли в футбол, и пыльные курицы бросились врассыпную. Но пыль эта была совсем не такая, как во дворе у тети Нади, эта была какой-то беззаботной, радостной пылью. На веревках в радиально расходящихся от площади улочках висело белое белье. У женщин были открытые и чуть нагловатые лица. Тени на стенах домов, мостовой, пыльных палисадниках были глубокими и будто бархатными, или замшевыми. Хосе привел ее к какой-то женщине, одной из тех, что снились ему по колено в реке Гуадалквивир. У нее была крошечная комнатушка на чердачном этаже, где было настежь открыто окно, глиняная посуда, апельсины и финики, гобелен на неровной, будто вылепленной из крутого теста стене.

Вечером они втроем пошли по извилистым улочкам вниз, к морю. За каменными заборами буйной курчавостью плелась зелень, большие мясистые листья нависали прямо над головой, шелушащиеся кривые стволы врастали прямо в камень, и ленивые кошки валялись на заборах и под воротами. В одном месте дорога круто поворачивала, открывая вид на всю долину – выстеленное зеленью пространство между двух гор, как перевернутая шляпа, с россыпью белоснежных домиков, в окнах каждого отражалось по рыже-алому солнечному блику. В выгнутом куполом лазоревом небе кружили чайки и ласточки.

– Дождь будет, – по-русски сказал Хосе.

Когда они добрались до набережной, то солнце уже село, и запахи усилились. Отовсюду свисали какие-то удивительные полукруглые кусты, торчали мясистые глянцевые листья. Море пахло не сильно, не так, как на Севере, думала Рая. На широком песчаном пляже бегали двое мальчишек и большая лохматая собака. Периодически кого-то из них накрывала волна – игриво, будто поддевая носом, будто тоже была такой собакой, играющей с ними. Впереди на набережной стоял круглый пестрый шатер. Перед ним толпились смуглые люди в длинных красных юбках, коротких черных штанах, белых блузках и широкополых шлдяпах. На веревках, что держали шатер, трепетали разноцветные флажки. За небольшим ограждением вокруг шатра стояли два осла и верблюд. Играл духовой оркестр. Хосе и его спутница купили что-то круглое и жареное, в конусообразном бумажном пакете, потом пошли к шатру. Внутри была небольшая круглая арена и деревянные скамейки, ярусами поднимающиеся к стенам. Пахло лошадиным навозом. К деревянным мачтам, упирающимся в потолок шатра, было привязано много разнообразных веревок. Сначала просто играла музыка, потом появились люди в странной одежде с факелами, и неожиданно откуда-то сверху, сидя на позолоченной трапеции, над зрителями пронесся покрашенный золотой краской юноша в римских сандалиях и белой тунике. Он кружился и кувыркался там, под самым куполом, потом перескочил на веревочную лестницу и стал опускаться ниже, изогнувшись всем телом, держась лишь пальцами одной руки, и в какой-то момент зрители поняли, что это маленький мальчик, лет семи, но с мужским лицом, мужской фигурой и главное – совершенно мужским взглядом. Обойдя по кругу арену и лучезарно всем улыбаясь, он вдруг остановился, пристально глядя на один из рядов. Ловко перепрыгнув через барьер, очутился прямо перед Раей, и все, что она видела в этот момент, были его глаза – как два диковинных каштана, как горящие угольки, с такими густыми ресницами, как самый мягкий черный пух, как блестящие на солнце конские гривы. Поставив ногу на лавку прямо возле нее, он потянулся к деревянной мачте и одной рукой отсоединил что-то от натянутой веревки, так что между ним и Раей упал серебряный полумесяц, отделанный блестками и пухом. Улыбаясь широким белозубым ртом, он кивнул ей на полумесяц, и Рая покорно села. Запрыгнув рядом с ней, он оттолкнулся ногами от деревянной мачты, и они взмыли в воздух. И мимо кометным хвостом пронеслась высвеченная факелами арена, едва различимые в полумраке лица, повернутые к ним, и в круглом отверстии посередине купола мелькнуло небо – бархатисто-индиговое, с бережно положенной в него звездой (что была, скорее всего, планетой, так как светила уж очень ярко), и за приподнятым входным пологом пронесся вечерний пляж – тихий и теплый, с серовато-белым кружевом прибрежных волн и едва различимыми фигурками двух мальчишек и большой волосатой собаки.

Стайки,

ноябрь 2011

Примечания

1

Прячась в сумерках (англ.).

Content

Ада Самарка
Мильфьори, или Популярные сказки, адаптированные для современного взрослого чтения

Сказка первая. Колобок

Сказка вторая. Красавица и чудовище

Сказка третья. Белоснежка и семь гномов

Сказка четвертая. Муха-Цокотуха

Сказка пятая. Русалочка

Сказка шестая. Красная Шапочка

Сказка седьмая. Стрекоза и муравей

Сказка восьмая. Мальчик-с-пальчик

Сказка девятая. Репка

Сказка десятая. Дюймовочка

Примечания