Валери Кинг

Капризная вдова

О дева юная, вот речь к тебе моя!

Как княжеский алмаз, без трещин и пороков,

Любовь моя – чиста, полна огня,

И Дух Святой словам моим порука.

Уильям Шекспир

1

«Нет, все-таки есть в нас какой-то изъян», – подумала Генриетта, обводя взглядом мать и четырех сестер, занятых своими делами в маленькой гостиной фамильной усадьбы Раскидистые Дубы. Сама Генриетта, сидя за письменным столом с гусиным пером в руке, просматривала принесенное кухаркой меню на следующую неделю. Оторвавшись от бумаг, она поразилась безмятежному спокойствию близких. Они как будто забыли, что к середине лета мистер Хантспил, знакомый им только понаслышке кузен и наследник покойного главы семейства, мистера Литона, собирался вышвырнуть их из усадьбы на произвол судьбы! А ведь этот мир, как известно, очень суров к женщинам благородного происхождения без гроша в кармане.

Генриетта тряхнула темно-русыми локонами, не веря своим глазам. Никто не хмурится, не сетует на злую судьбу, не хватается за сердце, – жизнь в уютной, обшитой дубовыми панелями комнате течет тихо и мирно, как всегда. На скамеечке у ног матери с удовольствием хрустит сочным яблоком Шарлотта, держа свободной рукой моток янтарно-желтой шерсти. Сматывая шерсть в клубок, миссис Литон во всех подробностях описывает дочери бриллиантовую диадему, которую видела недавно в модном журнале «Lа Веllе Аssеmblее».[1] Ее рассказ внимательно слушает и Арабелла. Энджел тихонько наигрывает на арфе прелюдию Баха, а самая младшая, двенадцатилетняя Бетси, поднеся к окну небольшую стеклянную банку, с довольным видом рассматривает посаженных в нее насекомых.

Человека, с Литонами незнакомого, их спокойствие перед лицом надвигавшейся катастрофы могло бы озадачить, но Генриетта знала, в чем дело. Это-то и заставляло ее нервничать. «Мы просто не от мира сего, – снова подумала она, возвращаясь к меню, – никак не можем посмотреть правде в глаза и признать, что наша судьба висит на волоске».

Оборвать этот волосок собирался мистер Хантспил, который стал владельцем Раскидистых Дубов после смерти мистера Литона как единственный наследник мужского пола. Мистер Литон проявил редкостное безразличие к будущему семьи. Он не только не потрудился оставить завещание в пользу супруги, но и попустительствовал ее мотовству вместо того, чтобы приучать к явно необходимой экономии.

Миссис Литон, похоже, совершенно не отдавала себе отчета, что окажется с дочерьми на улице без гроша в кармане, если судьба в последний момент не смилостивится над ними.

Вдова внушила себе, что Хантспил обязательно позаботится о ней и девочках, но Генриетта не разделяла этой уверенности. В краткой переписке, которой новый владелец Дубов удостоил семейство Литон, не было даже намека, что он собирается хотя бы пальцем пошевелить ради обездоленных родичей. Уверенность бедной вдовы зиждилась на каких-то смутных надеждах, а вовсе не на конкретном свидетельстве благородных намерений и доброты мистера Хантспила. Собственный жизненный опыт и письма нового владельца усадьбы, в каждой строчке которых сквозило высокомерие, подсказывали Генриетте, что это скаредный зануда, и уж точно не святой, каким его считала миссис Литон.

«Бог с ним, с Хантспилом», – подумала молодая женщина и вновь вернулась было к меню, но ее отвлекла маленькая Бетси.

– Послушай, Генри, – воскликнула она, оторвавшись от созерцания своих сокровищ, – Винсент куда-то запропастился! Ты его не видела? Не знаешь, где он может быть?

– Нет, – рассеянно ответила Генриетта, делая пометку на полях одного из листков. – Не волнуйся за него. Пес наверняка шныряет где-нибудь поблизости и вернется, когда устанет или проголодается.

Бетси водрузила свою банку на письменный стол перед сестрой. Чего там только не было! Какие-то веточки, разные цветы и листья и, наконец, три гусеницы бабочки-парусника с раздвоенными хвостами. Девочка постучала по стеклу и нахмурилась.

– Как бы Винсент не забежал в лес лорда Рамсдена! Я слышала, тамошний управляющий приказал поставить капканы, чтобы отвадить браконьеров. Вдруг Винсент случайно попал в один из них? Вдобавок управляющий грозился пристрелить его, если еще раз увидит возле стада.

– Думаю, не стоит волноваться раньше времени, – заметила Генриетта.

– Ты не понимаешь! Винсента нет уже второй день!

Оторвавшись от своих листков, Генриетта подняла голову.

– Ты уверена? – спросила она. Бетси кивнула, во взгляде ее больших голубых глаз читалась тревога. Очень хорошенькая – ее не портили даже усыпавшие переносицу веснушки – с густыми ресницами и высокими, как у всех женщин семьи, дугами бровей, младшая мисс Литон обещала со временем превратиться в очаровательную девушку, которая уступит в прелести разве что признанной красавице Энджел. Но это в будущем, а пока Бетси с упоением предавалась детским забавам. Вместо того, чтобы учиться вязать, рисовать акварели и играть гаммы на фортепьяно, она возилась с собаками, бродила по холмам Гемпшира и собирала насекомых. За исключением Арабеллы, которая имела чересчур строгие понятия о поведении настоящей леди, сестры и мать не видели в занятиях своей любимицы ничего дурного и разрешали делать все, что ей нравилось.

Подперев рукой подбородок, Генриетта посмотрела на младшую сестру со смешанным чувством любви и легкой зависти. Ее собственное детство пролетело так быстро, что она его уже и не помнила. Что там детство, даже недолгое замужество казалось ей сейчас таким далеким! Генриетта была вдовой, и соседи называли ее не иначе, как по фамилии мужа, – миссис Харт. Выйдя замуж в семнадцать лет, она в тот же год овдовела. Бедный Фредерик! Азартный игрок, в один день он просадил все свое состояние и застрелился, чем сильно шокировал родных, соседей и многочисленных лондонских знакомых. Он был молод и красив, с лица его не сходила озорная улыбка… А поцелуи… Он целовал так же, как жил, – порывисто, безоглядно… «Почему же, – в тысячный раз спросила себя Генриетта, – он не пришел ко мне за советом и помощью, когда попал в беду? Я смогла бы поддержать его, возродить в его сердце надежду, предотвратить тот роковой шаг…»

– Помоги разыскать моего песика, – прервав раздумья сестры, попросила Бетси. – Ну пожалуйста!

Ее голос звучал глухо, словно у нее стоял комок в горле. Генриетта потерла пальцами виски, стремясь отогнать воспоминания, неотступно преследовавшие ее вот уже шесть лет.

– Не волнуйся, – взяв себя в руки, ответила она, – я только поговорю с кухаркой, и мы сразу же отправимся на поиски старины Винсента.

Лицо Бетси осветилось радостной улыбкой. Девочка взяла банку, вернулась к окну и снова принялась наблюдать за ее обитателями, надеясь, видимо, увидеть нечто очень интересное, хотя это были всего лишь неповоротливые гусеницы.

Через несколько минут, возвращая старой кухарке меню, Генриетта заметила в большой деревянной солонке рядом с очагом пращу, из которой Бетси, к ужасу обитателей усадьбы, метко стреляла камешками по всякой живности, попадавшейся на глаза. Знакомые мальчишки называли пращу Бетси «катапультой».

– Когда мисс Бетси отвернулась, я завернула эту жуткую штуковину в холстину и спрятала, – сказала кухарка, которую все семейство называло просто Кук. – А что делать? Она прикончила мою несушку! Жаль, конечно, лишать девчушку удовольствия пострелять, но со страху куры могут перестать нестись, а яйца нам очень нужны. Как вы знаете, мисс Генриетта, мистер Хантспил не больно-то щедр!

Согласившись с доброй женщиной, что изъятие «катапульты» – благое дело, Генриетта взяла с подноса одно из восхитительных пирожных с малиной, приготовленных к пятичасовому чаю, и пошла в прихожую. Там ее ждали Бетси, радостно предвкушавшая прогулку по отдаленным уголкам усадьбы, и Шарлотта, которая в последний момент решила присоединиться к сестрам. Обе надели маленькие шляпки с полями, тщательно завязав под подбородком лентами, чтобы уберечься от апрельского пронизывающего ветра, который неистовствовал на склонах холмов. Шарлотта протянула Бетси теплое шерстяное пальто, но та категорически отказалась его надеть, находя слишком тяжелым и неудобным. Девочка горячо доказывала сестре, что не замерзнет и в старой шали, Шарлотта же требовала надеть пальто, опасаясь не только холода, но и возможного дождя. Юная упрямица сдалась только тогда, когда сестра пригрозила, что они с Генриеттой откажутся идти на поиски Винсента.

Генриетта сразу твердо поддержала Шарлотту. Бетси сердито посмотрела на обеих и, бормоча, что она не такая неженка, как сестры, просунула руки в рукава.

Надев ярко-синее шерстяное пальто и такую же, как у сестер, шляпку, Генриетта взглянула в висевшее возле лестницы зеркало, чтобы взбить локоны надо лбом. Оттуда на нее смотрела серьезная молодая женщина с большими голубыми глазами, четкими дугами бровей, прямым носом и ярким чувственным ртом. Фредерик как-то сказал, что у нее самые обворожительные губы, какие ему когда-либо доводилось целовать. Неужели же этим губам больше никогда не изведать сладость поцелуев?

Ее грезы прервал голос Бетси. «Какие странные мысли лезут в голову в самый неподходящий момент», – подумала Генриетта.

– Ты замечательно выглядишь, Генри, – заметила младшая сестра, – но, надеюсь, ты не собираешься и дальше крутиться перед зеркалом, в то время как бедный Винсент, быть может, ранен и истекает кровью в лесу лорда Рамсдена?!

2

Осушив кружку эля, Брэндиш, которого все – друзья, знакомые и даже близкие родственники – прозвали Король, смерил оценивающим взглядом хлопотавшую у столов молодую служанку. Девушка была среднего роста, с чудесными зелено-карими глазами и копной золотистых волос, а уж фигурка – гибкая, соблазнительная, такой позавидовала бы сама богиня любви! Служанка наклонилась, чтобы вытереть освободившийся стол, и взгляду ценителя женской красоты открылись изумительно стройные лодыжки. Он чуть не присвистнул от восхищения.

Молодой человек в одиночестве обедал в деревенской гостинице «Колокол и Ангел». Разумеется, он мог бы пообедать и в Бродхорн-холле, но ему была невыносима сама мысль, что придется снова терпеть общество отца, лорда Эннерсли, его сестры леди Рамсден и чересчур общительного дяди, лорда Рамсдена. Кроме того, насладиться дядиной кухней мешало присутствие двух провинциальных дам – миссис Кемпшот с дочерью, вдовой миссис Маршфилд, элегантной, благопристойной и безнадежно добродетельной.

Бедная вдовушка! Жертвенный ягненок, которого родные Брэндиша предназначили к закланию на алтаре его семейной жизни. То, что они выбрали с этой целью вдову, а не юную, неискушенную девушку, красноречиво свидетельствовало, как низко он пал в их глазах. Видимо, они решили, что чистое, невинное создание никогда не согласится выйти за человека с репутацией отъявленного кутилы, донжуана и гуляки. Что до самой миссис Маршфилд, то лично против нее Брэндиш ничего не имел. Она красива, прекрасно воспитана, умеет со вкусом одеваться и временами даже кажется остроумной. Но, к несчастью для нее, Брэндиш ценит свою свободу выше общества хорошенькой женщины.

Тетя Маргарет уже много лет пытается устроить его женитьбу, отец же донимает нудными лекциями о долге перед предками, обязывающем жениться и произвести на свет мальчика, продолжателя именитого рода Брэндишей. Да, лорду Эннерсли есть кому оставить свое поместье, а с ним и титул пэра со всеми привилегиями, которые дает принадлежность к высшей знати, но он не успокоится, пока не увидит маленького наследника Короля, – заботу о потомстве беспутного сына старый лорд считает своим долгом – долгом отца, пятого виконта Эннерсли. Раздосадованный их матримониальными хлопотами, Брэндиш при каждом удобном случае стремился улизнуть из дома.

Оглядывая соблазнительно изогнутый стан служанки, склонившейся над следующим столом, Король сгорал от желания сжать в объятиях ее податливую, теплую плоть. Сейчас ему хватило бы даже мимолетного поцелуя, ведь до вечера еще далеко. Легкое прикосновение к полным чувственным губам сельской красавицы с лихвой возместило бы ему все тяготы путешествия в Гемпшир. О, если бы она пожалела его и согласилась поцеловать, тоска, которую навеяло недельное пребывание в гостях у тетки, испарилась бы в мгновение ока, как роса под лучами утреннего солнца.

«Не стоит спешить, лучше подождать, когда обеденный зал опустеет», – сдержал себя Брэндиш. Он заказал вторую кружку и принялся отхлебывать эль, зазывно улыбаясь золотоволосой красотке. Поглядывая на него, она тоже начала улыбаться. «Плутовка подает мне надежду!» – обрадовался он.

Когда зал наконец опустел, красотка вновь посмотрела на молодого человека – вопросительно, без капли стеснения. Уверенный, что желанная цель близка, он быстро подошел к двери и встал там, загораживая дорогу, чтобы зануда-хозяйка не смогла застукать девушку в его объятиях.

– Эй, что это у вас на уме? – воскликнула служанка, явно не ожидавшая такого маневра, и застыла с двумя пустыми кружками и грязной тарелкой в руках. Через мгновение, сообразив, что он собирается делать, она опустила голову, нахмурилась и потребовала сейчас же отойти от двери, потому что у нее нет ни малейшего желания флиртовать ни с ним, ни с кем-либо еще.

Король, отлично знавший, что смазливые обитательницы тихих английских деревушек не прочь поломаться, не двинулся с места.

– Клянусь, мне нужно лишь твое имя, красотка! Назовись, и я оставлю тебя в покое, – сказал он с обольстительной улыбкой.

– Меня зовут Эленор, сэр, но вы не должны…

Он поднял руку, прося девушку замолчать.

– Твоя краса покорила мое сердце, поэтому называй меня по имени, нет, лучше – Король, так зовут меня друзья!

У девушки от удивления округлились глаза, и она расхохоталась.

– Наверное, теперь, ваше величество, вы скажете, что ждете от меня новых услуг?

«Э-э, да девица столь же сообразительна, сколь и красива», – с удовольствием отметил про себя Король и сказал:

– Угадала! Люблю умных женщин! Видишь ли, я уже целую неделю лишен женской ласки и от этого вот-вот свалюсь в горячке. Только нежное прикосновение твоих губок может облегчить мои страдания! О, милая Эленор, умоляю, подари мне свой спасительный поцелуй! Один-единственный!

Девушка взглянула на него с испугом.

– Еще никто не говорил мне таких красивых слов, – сказала она. – Они словно цветы, за которыми прячутся острые шипы. Раньше я охотно выполнила бы вашу просьбу, но теперь я не вправе распоряжаться тем, что мне уже не принадлежит!

– А что такое? – ласково спросил он, уверенный в скором успехе. Девчонка наверняка ломается только для виду, это вроде обязательных начальных па, предваряющих зажигательный деревенский танец.

Однако в следующее мгновение от его уверенности не осталось и следа – розовощекое лицо деревенской красавицы просияло от счастья, но не Король с его обаянием и привлекательностью был тому причиной.

– В эту субботу я выхожу замуж за кузнеца – самого красивого парня во всем Гемпшире! – блестя глазами, ответила девушка.

Настроение у Брэндиша упало. Он мог бы, не задумываясь, соблазнить ломаку-служанку, но никак не невесту деревенского кузнеца.

– В таком случае, я погиб, – тяжело вздохнул он, – Ты была моей единственной надеждой на спасение!

Он отступил от двери и взмахнул рукой, показывая, что дорога свободна.

Хихикнув, девушка сказала, что он хороший человек, хоть и бабник. Проходя мимо Короля с грязной посудой в руках, она неожиданно остановилась, быстро чмокнула его в щеку и бросилась прочь.

Это маленькое приключение только усилило досаду Брэндиша. Уплатив по счету, он вышел из гостиницы, вскочил на своего жеребца и двинулся по Хай-стрит. Проезжая мимо кузницы, он с легкой завистью окинул взглядом могучую фигуру кузнеца, который бил молотом по раскаленной подкове. Без сомнения, именно за него собиралась замуж гостиничная служанка. «Насколько же проще, – подумалось Королю, – живется обитателям деревни!» Они находят радость в тяжелом труде, женятся и выходят замуж по любви, не беря в расчет имущество и приданое. Они рожают детей, потому что им этого хочется, а не из чувства долга. Эх, вот бы и ему, Королю, жить так же свободно! Но судьба лишила его этого счастья – ему выпало родиться наследником пэра, хотя бесконечное брюзжание отца заставило его уже не один раз пожалеть о своем первородстве.

Выехав на окаймленную живой изгородью дорогу, которая вела к небольшому помещичьему дому неподалеку от южной опушки Рамсденского леса, Король обогнул цепочку пологих холмов. Дорога заканчивалась у ворот дядиного имения Бродхорн-холл. Заметно похолодало, налетел колючий ветер, зашумел в верхушках росших на обочине высоченных вязов и аккуратно подстриженных дубов, рванул усыпанные голубыми звездочками цветов плети барвинка на живой изгороди. Брэндиш поплотнее надвинул шляпу. На нем был синий сюртук, лосины и грубые высокие сапоги со шпорами – вполне подходящий наряд для молодого джентльмена, который гостит у родни в деревне. Впрочем, сельская жизнь уже порядком надоела Брэндишу, и, выезжая на дорогу к Бродхорн-холлу, он решил, что завтра же вернется в Лондон.

От этого решения у него так полегчало на душе, что даже налетевший шквал показался ему просто бодрящим ветерком. Для полного счастья недоставало только поцелуя хорошенькой девушки. Какая жалость, что не удалось уломать милашку Эленор!

Король принялся вспоминать всех служанок, горничных и камеристок Бродхорна, соображая, которая подойдет для его цели. «Нет ничего приятнее легкого, ни к чему не обязывающего флирта», – подумал он с улыбкой, заворачивая к дядиному дому.

Но что это? Впереди маячили три стройные женские фигуры. Целых три, вот это удача! Есть из кого выбирать! Воодушевленный, Брэндиш пришпорил коня и через несколько секунд поравнялся с женщинами.

Одна из них была совсем девчушкой. Вторая, на чью грациозную походку он сразу обратил внимание, оказалась серьезной молодой дамой в очках. От скромности она даже не решилась поднять глаза, когда Король снял шляпу и поздоровался. Но третья! Окинув ее взглядом, он обрадованно подумал, что судьба наконец смилостивилась над ним, потому что третья незнакомка была настоящей красавицей: глаза – синие, как цветы барвинка, безупречный овал лица, высокие, дугой брови, молочно-белая кожа, разрумянившаяся на ветру. Короче, едва взглянув на нее, Король решил, что все отдаст за ее любовь, по крайней мере в этот миг своей жизни.

Еще больше его очаровал твердый взгляд без тени смущения или улыбки, которым ему ответила гемпширская красавица. Ее прелестные глаза смотрели вопросительно, словно она приглашала его начать разговор, но прежде, чем Король успел раскрыть рот, девочка звонко крикнула:

– Как вы смеете так дерзко разглядывать мою сестру, сэр! Джентльмену не подобает быть таким неучтивым!

– Разве можно называть ценителя красоты неучтивым только потому, что он не в силах сдержать восхищения перед божественной красотой? – ответил он.

Озадаченная, девочка уставилась на него, по-видимому, пытаясь с помощью своей еще не окрепшей женской интуиции проникнуть в истинный смысл его тирады.

– Говорить-то вы мастер, а у самого на уме только одно – как бы завязать интрижку! – наконец резюмировала она.

– Вы очень наблюдательны, – с улыбкой ответил Король, не отрывая глаз от прелестного лица намеченной жертвы, – как ловко вы разоблачили мой коварный замысел, мисс…

– Литон, Бетси Литон! А у вас славная лошадка! Горячий гнедой жеребец Короля, стоивший уйму денег, и впрямь был чудо как хорош. Ему не стоялось на месте, и седок придерживал его, слегка натянув поводья. Чмокая губами, девочка приблизилась к голове коня.

– Благодарю за комплимент, мисс Бетси. С вашего позволения, рискну предположить, что через несколько лет вы не уступите в красоте этой леди, – Король показал на старшую сестру девочки кончиком плети. – А она, скажу я вам, прелестнейшая из женщин, которых я когда-либо встречал.

– Просто вы не видели другой моей сестры, Энджел! Она куда красивее Генриетты, мы так и зовем ее: Красавица Энджел! – воскликнула Бетси со смехом и погладила гриву беспокоившегося жеребца. Животное вздрогнуло, но все же позволило девочке провести рукой и по длинной шее, однако огонек в его глазах выдавал недовольство таким фамильярным обращением.

Король поймал взгляд Генриетты и вполголоса повторил ее имя. Она вспыхнула и, повернувшись к девушке в очках, начала с ней шептаться.

– Мне не верится, Бетси, что кто-то может быть красивее Генриетты. Если бы вы уже не доказали мне свою прямоту и искренность, я бы подумал, что вы меня обманываете.

Отвлекшись от коня, девочка подняла глаза на Короля.

– Хотите ко мне подольститься, сэр?

– Именно, – признался Король, не сводя глаз с Генриетты. – Мне не терпится познакомиться еще с одной вашей сестрой, и я надеюсь, что вы представите нас друг другу. От ее красоты у меня просто захватывает дух!

– Чепуха! – хихикнула Бетси. – Никогда бы не подумала, что вы такой чувствительный! Вы просто отъявленный льстец!

Король тоже рассмеялся и постучал по верху шляпки Бетси рукояткой плети.

– Так что, маленькая проказница, вы представите меня вашей сестре?

Девочка бросила на него испытующий взгляд.

– А вы, часом, не мистер Брэндиш, племянник леди Рамсден?

Удивленный ее проницательностью, он, однако, с готовностью поклонился, подтверждая не слишком радостный факт своего родства со Старой Ворчуньей, которую всегда считал лицемерной и мелочной до жадности.

– Как вы догадались? Я редкий гость в Бродхорне. Бетси понимающе кивнула.

– Это потому, что вы не уважаете свою тетушку. И вообще, если верить моей сестре Арабелле, вы очень скверный человек, жестокосердый шалопай! Кто-кто, а Арабелла знает все про каждого в нашем приходе!

Король нагнулся к Бетси, которая доверчиво потянулась к нему.

– Значит, ваша сестра сплетница?

– Еще какая! Когда она, бывает, особо разойдется, я подкладываю ей в постель жабу или подстраиваю еще какую-нибудь каверзу, чтобы немножко сбить с нее спесь!

Король представил себе эту картину, и его разобрал такой смех, что он едва не уронил с головы бобровую шапку. Вовремя спохватившись, он нахлобучил ее на глаза.

– Нам пора, Бетси, – позвала девочку Генриетта, – пожалуйста, не задерживай джентльмена. Это неприлично, ведь мы не имели чести быть ему представленными!

– Он очень славный, Генри, и совсем не похож на свою тетю!

– Надеюсь, что так! – с улыбкой воскликнул Король. Не слишком вежливое, но верное наблюдение девочки его позабавило. – Большое спасибо, мисс Бетси, за лестный отзыв. Я от души желаю, чтобы вы сохранили свою искренность и отвращение к сплетням, когда в не столь уж далеком будущем начнете выезжать в свет!

– Вот уж чего я не собираюсь делать, так это появляться в свете, – сказала она, гордо выпрямив спину. – У меня другие планы! Как только закончу учебу, отправлюсь в кругосветное путешествие. И замуж я тоже не собираюсь, потому что хочу завести себе сотню собак, а муж может мне этого не разрешить. Кстати, о собаках. Мы с сестрами как раз ищем моего ретривера Винсента, вы его случайно не видели? Крупный такой, золотистого окраса, воображает себя великим охотником, но на самом деле для настоящей охоты слишком неуклюж, только распугивает дичь!

Брэндиш отрицательно покачал головой. Только сейчас он обратил внимание на перепачканную землей, запыленную одежду и обувь сестер.

– Похоже, вы искали собаку с самого утра?

– О нет, что вы! Мы бродим тут не больше трех часов! – воскликнула Бетси. – Но Винсента нигде не видно. Мы собираемся свернуть на запад и поискать на опушке леса вашего дядюшки. Боюсь, не угодил ли бедняжка Винсент в один из капканов, которые поставил управляющий имением.

– Надеюсь, что нет. Я охотно помогу вам и прелестной Генриетте – поеду сейчас прямо в Бродхорн и посмотрю, не забрел ли пес в поместье. Все равно, судя по укоризненному взгляду вашей сестры, сегодня наше знакомство не состоится.

– Приезжайте к нам в Раскидистые Дубы, мистер Брэндиш. Правда, мы пробудем там еще месяца три, не больше, а потом, как говорит Шарлотта, моя вторая сестра, – Бетси кивком показала на девушку возле Генриетты, – нам придется отправиться прямиком в богадельню.

– Бетси! – в один голос вскричали старшие сестры и решительно направились к маленькой болтунье.

Что бы это значило? Король хотел спросить, что Бетси имела в виду, но сестры уже обступили ее, лишив возможности продолжать разговор. На прощанье Генриетта коротко кивнула, и вся троица быстрым шагом устремилась дальше по дороге.

Провожая взглядом фигурки в развевавшихся на ветру пальто, Король почувствовал, что сестер связывает не только кровное родство, но и родство душ, которого он не ощущал в своей семье. У него была только одна сестра, на пять лет старше. Она уже давно жила отдельно, в одном из северных графств, с мужем и восемью славными ребятишками. Королю не часто доводилось видеться с ней и племянниками. Зависть шевельнулась в его душе, ведь его собственная жизнь была лишена многих простых земных радостей. Он вспомнил молодого кузнеца и Эленор с ее простодушной преданностью. Суждено ли ему, Королю, когда-нибудь испытать, что это такое? Вряд ли…

Сестры вскоре скрылись из виду, и Король поскакал в поместье. Миновав ворота, он направился не к дому – огромному, старинной постройки зданию с высокими стрельчатыми окнами, а к каменной псарне. Отлично зная нрав дядиного управляющего, Король ни минуты не сомневался, что этот человек либо пристрелил пса Бетси в лесу, либо запер его на псарне. Значит, искать надо там.

Так оно и оказалось. После непродолжительных поисков Король заметил грязную желтую собаку, которая лежала на полу, грустно положив голову на лапы.

– Винсент! – громко позвал Брэндиш. – Иди-ка сюда, голубчик!

Пес сразу навострил уши, вскочил и бросился к двери. Никаких сомнений, это любимец Бетси. После краткого, но достаточно жесткого разговора псарь согласился отпустить собаку, и счастливый Винсент вознаградил своего освободителя, лизнув в лицо. Почесывая пса за ухом, Король понял, что судьба ему улыбнулась: какую женщину, даже самую суровую, не тронет радость младшей сестренки, вновь обретшей своего любимца?

– Милый Винсент, – улыбнулся Король, заглядывая псу в глаза, – ты поможешь мне получить поцелуй, о котором я тщетно мечтал столько времени?

Обрадованный его ласковым тоном, пес, словно обещая постараться, принялся вылизывать спасителю лицо.

Молодой человек на шаг отступил и оглядел его.

– Думаешь, она согласится поцеловать меня в награду за возвращение такого бестолкового и грязного пса, как ты?

Пес заскулил и, упав на брюхо, подполз к Брэндишу. Тот укоризненно цокнул языком.

– Навряд ли, подхалим ты этакий!

3

Генриетта предложила разделиться, чтобы поискать еще в одном месте, куда могло занести глупого пса. На самом деле, кроме поисков Винсента, у нее была еще одна, тайная цель – она хотела побыть одна, чтобы прийти в себя после встречи с Королем Брэндишем.

Смелый взгляд его пронзительно-голубых глаз привел ее в полное замешательство. Ей хотелось отвернуться, но она не смогла, потому что от Короля исходила какая-то дерзкая, подавляющая ее волю сила, которая притягивала ее и одновременно пугала. Догадался ли об этом Король? Не дай бог, иначе он будет ее преследовать, пока целиком не завладеет ее душой!

Прижав руку к груди, молодая женщина направилась в противоположную от сестер сторону. От волнения она едва держалась на ногах. Все шесть лет, прошедшие со смерти мужа, она пыталась побороть свой ужасный порок, но тщетно! Словно еще при рождении ее прокляли, вложив в сердце непреодолимое влечение к темпераментным, страстным мужчинам.

Брэндиш был как раз таким.

Обитательницы Раскидистых Дубов знали, что известный в свете жуир Король Брэндиш и его отец лорд Эннерсли уже неделю гостят у родни в Бродхорн-холле. Но леди Рамсден давным-давно не поддерживала никаких отношений с миссис Литон, так что ни сама мать семейства, ни ее дочери не могли и надеяться на знакомство с именитыми гостями.

Поэтому встреча с Брэндишем застигла Генриетту врасплох. Если бы они встретились в гостиной за чаепитием или в переполненной бальной зале, Генриетта успела бы приготовиться, закрыться невидимой броней прежде, чем молодой человек заметил ее, но здесь, на дороге, она растерялась от неожиданности и на какое-то мгновение позволила приоткрыться потаенной стороне своей страстной натуры, которой очень стыдилась.

«Ну почему я такая?» – в который раз с тоской подумала Генриетта.

Она пересекла две тропинки и поле с полоской густого кустарника на краю. Несведущий прохожий решил бы, что за кустарником простирается еще одно поле, но это было не так: густая поросль скрывала небольшой овраг. Его мшистое дно заросло дикими гиацинтами и крокусами. В глубине оврага, окруженный березками и ивами, бежал ручей. Другая сторона оврага, более пологая, переходила в лужайку с мягкой зеленой травой. На сочной траве весело паслись овцы с ягнятами.

Спустившись вниз, Генриетта успокоилась. Поначалу вдалеке слышался голос звавшей собаку Бетси, потом крики мало-помалу стихли. Наверху шумел в ветвях деревьев ветер, но на дне оврага царил покой.

Генриетте вспомнилась первая любовь – Фредерик Харт. Как он за ней ухаживал! Чудесная пора, полная бесшабашного веселья, шуток и всяческих проказ, которые с неистощимой выдумкой изобретал Фредерик, чтобы посмешить невесту!

А она так его любила!

Любила ли? Или поддалась своей страсти, безумию, которое замутило ее сознание, лишив способности трезво мыслить? Теперь, по прошествии стольких лет, она уже ни в чем не была уверена. Любовь это или влечение, не все ли теперь равно?

Медовый месяц пролетел быстро, и Генриетта с безмерным огорчением обнаружила, что муж при всей свой пылкости и отваге совершенно не умеет считать деньги. Он с головой ушел в карточную игру, оставляя юную жену одну ночи напролет, и вскоре их крошечная квартирка на Маунт-стрит оказалась заваленной неоплаченными счетами. Но самым неприятным открытием для Генриетты стал тот факт, что у Фредерика до женитьбы было множество любовниц. Сколько раз, появляясь с ним в Гайд-парке, в Королевской итальянской опере или Музыкальном театре на Друри-лейн, она ловила на себе оценивающие взгляды довольно миловидных дам полусвета!

Как ей хотелось все это забыть, но нет, память снова и снова возвращала ее в то время. Присев на выступ большого камня, заросшего примулами и калужницами, Генриетта закрыла лицо руками, пытаясь отогнать эти воспоминания. Прошло шесть лет, а она все еще слышала гулкое эхо выстрела в старинном охотничьем домике в Сомерсете, принадлежавшем отцу Фредерика. Этот выстрел сделал ее вдовой.

Встреча с Брэндишем всколыхнула горькие воспоминания о покойном муже, потому что Король был одного с ним поля ягода, – с той же дурной репутацией в свете, с тем же скучающе-дерзким выражением лица, отличавшим мужчин такого сорта. Генриетта научилась с первого взгляда узнавать их в толпе, выезжая с сестрами и матерью на балы к соседям или в Бат. Изо всех сил она старалась их избегать. Высокомерие и вызов во взгляде, залихватски заломленные шляпы, а уж улыбки…

– Мы вам не помешаем?

Генриетта поспешно опустила руки и обернулась на голос. Ее сердце сжалось от страха. Боже, Король Брэндиш каким-то образом умудрился ее найти!

Он спускался по склону оврага, за ним бежал, повизгивая от счастья, учуявший ее золотистый ретривер.

– Винсент! – воскликнула молодая женщина, вскакивая на ноги. При появлении пса она не испытывала неловкости. Она наклонилась, чтобы почесать за ушком невезучее создание. – Какое счастье, что ты жив и здоров! То-то Бетси обрадуется! Где же ты пропадал, проказник? Мы тебя обыскались!

Ткнувшись носом в ее ладони, пес принялся неистово лаять, прыгать вокруг, словно пытался рассказать о своих злоключениях. Генриетта схватила его за голому и стала ласково выговаривать, как бессовестно с его стороны мучить маленькую хозяйку внезапными исчезновениями. Пес заворчал и чихнул, мотнув головой, как будто просил прощения.

Она легонько отпихнула его, он неуклюже отскочил и, внезапно учуяв кролика, начал рыскать в траве.

Подняв голову, Генриетта встретилась глазами с Брэндишем. Ее обожгло их голубое пламя, по коже побежали мурашки. Он улыбнулся и слегка наклонил голову, приглашая к разговору. Что у него на уме? Судя по всему, он пришел сюда с вполне определенной и не очень благородной целью – выражение его лица говоримо об этом яснее всяких слов.

Притворившись, что не понимает этого, она подчеркнуто вежливо спросила:

– Где вы нашли собаку, мистер Брэндиш?

Он сделал к ней еще один, совсем небольшой шаг – уловка, призванная создать доверительную атмосферу.

– К сожалению, управляющий моего дяди поймал Винсента и всю ночь продержал его на псарне в Бродхорне, где я и нашел его почти сразу после разговора с очаровательной Бетси. Естественно, я собирался без промедления отвести собаку в Раскидистые Дубы, но, завидев вас в поле на пути к этому прелестному уединенному местечку, решил отдать пса вам.

Демонстративно отступив назад, Генриетта слегка подняла подбородок и стала следить за Винсентом. Тот отбежал ярдов на двадцать и принялся яростно рыть мягкий склон оврага.

– Это очень любезно с вашей стороны, но вы должны были встретить по дороге Бетси. Во всяком случае, вы отлично знаете, где она, потому что она рассказала, куда пойдет. И было бы разумнее сразу отвести собаку к ней, а не ко мне.

Брэндиш подвинулся к ней еще на несколько дюймов.

– Вы совершенно правы, но все дело в том, что за свои хлопоты по освобождению злополучного пса я хочу получить поцелуй! С кого же мне взыскать награду? С Шарлотты? Обратись я к ней с такой просьбой, бедная девушка, должно быть, покраснеет до самых корней своих прекрасных волос, а я терпеть не могу вгонять в краску скромных девушек. Что же до Бетси, то она, пожалуй, рассердится и еще лягнет меня как следует.

– Если вы будете продолжать в том же духе, то это сделаю я! – воскликнула Генриетта. – Вы самый бессовестный шалопай из всех, которые мне встречались. Где же ваше благородство?

– Увы! Последние его остатки я растратил на служанку в «Колоколе и Ангеле» – хотел поцеловать ее, но она оказалась невестой кузнеца. Вас это, наверное, удивит, но я не стал портить девушке жизнь! – Брэндиш грустно вздохнул, хотя глаза его озорно блестели.

Генриетта намеревалась как следует отбрить бессовестного повесу, но почувствовала, что ее решимость тает, а в груди закипает смех. Ей бы повернуться и убежать, да ноги словно приросли к земле.

– Поразительное самообладание! – насмешливо ответила она. – Но разве вашим словам можно верить? У вас дурная репутация, которую не исправить даже возвращением Винсента.

Брэндиш обворожительно улыбнулся и сделал еще шажок.

– Генри, я повеса, дамский угодник, даже подлец, если угодно, но не лгун!

Завороженная его магнетическим взглядом, она оставила без внимания панибратское обращение. Ах, если бы не эти пронзительно-голубые глаза, она бы ему показала «Генри»! Но достоинства Брэндиша не ограничивались необыкновенными глазами. Высокий, атлетически сложенный – явно отдавал спорту немало времени – с буйными черными волосами, отпущенными чуть длиннее, чем требовала мода, этот человек был замечательно красив. Лосины и щегольской синий сюртук сидели на нем безукоризненно, обтягивая мускулистые моги, грудь и плечи. Поистине, светский лев, роковой соблазнитель…

У Генриетты екнуло сердце – теперь этот человек стоял уже в полуметре и, казалось, внимательно изучал ее лицо – сначала лоб, потом глаза, нос, подбородок и, наконец, губы. На них его взгляд задержался дольше всего. Генриетта увидела, как он слегка подался вперед и выражение его лица изменилось. Он пристально вглядывался в нее, словно силился что-то вспомнить.

– А раньше мы не встречались? – неожиданно спросил он. – Кажется, я вас где-то видел.

– Не помню, чтобы нас представляли друг другу, – вспыхнула Генриетта. – Возможно, мы встречались мельком несколько лет назад в Лондоне, правда, я пробыла там совсем недолго.

Слегка нахмурившись, он продолжал ее рассматривать.

У Генриетты замерло сердце. Неужели он вспомнил скандал с Фредериком, затронувший столь многих в свете? Этот повеса наверняка знал ее покойного мужа – они вращались в близких кругах, он не мог не слышать, что Фредди Харт женился на юной девушке и покончил с собой всего через два месяца после того, как произнес у алтаря брачный обет.

Брэндиш помрачнел, казалось, все эти мысли пронеслись у него в голове. Генриетта с напряжением сглотнула слюну. Сейчас он, наконец, назовет ее по имени! Ей хотелось его опередить, признаться, что она и есть та самая несчастная, опозоренная до конца своих дней миссис Фредерик Харт, но не решилась. Однако Брэндиш произнес совсем не то, что она ожидала.

– Вы действительно очень красивы. Возможно, там, на дороге, увидев вас впервые, я говорил несколько напыщенно, но я не лгал: ваша красота и впрямь божественно-благородна.

У Генриетты перехватило дыхание: даже Фредерик никогда не делал ей таких комплиментов.

– Мне пора, – пробормотала она. Бежать, бежать, пока он окончательно не подчинил ее себе! – Спасибо за Винсента!

Собравшись с силами, она повернулась, чтобы уйти, но Брэндиш крепко взял ее за руку.

– О, побудьте еще немного, Генри, ну пожалуйста! Она оглянулась на него, стараясь вырвать руку.

В ее душе было смятение: она понимала, что нужно скорее уходить, но какая-то необъяснимая сила заставляла ее остаться. Не выпуская руки Генриетты, Брэндиш притянул ее к себе.

– Я не позволю вам так уйти, – прошептал он, и она почувствовала на щеке его теплое дыхание. – Сначала я должен обнять вас и получить награду! И я ее получу!

Генриетта почувствовала прилив решимости. Его надо во что бы то ни стало остановить!

– Разве вы не понимаете, мистер Брэндиш, что накликаете на меня беду? Пожалуйста, уйдите, оставьте меня в покое!

Он загородил ей дорогу и взял за вторую руку.

– Что плохого в одном поцелуе? Разве прикосновение к этим прекрасным губкам может принести их обладательнице что-то иное, кроме наслаждения?

Она отвела взгляд, но он взял ее за подбородок, заставляя смотреть себе в лицо.

– Ответьте же, Генри!

Она твердо посмотрела ему прямо в глаза.

– Да, ужасные муки! – негромко, с чувством ответила Генриетта. – В состоянии ли вы в полной мере представить себе, каково это – тосковать по прошедшим дням и мечтать о будущих ночах, зная, что вряд ли они будут когда-нибудь? Каково это – вспоминать поцелуи давно прошедших дней, которые не дали ничего, кроме бесчестья?

Обняв Генриетту за талию, он склонился над ней, приблизив губы к ее губам.

– Всего только один поцелуй, и больше ничего. Живите, как я, одним днем! К чему беспокоиться о будущем? Оно будет таким, каким суждено быть, независимо от наших суетных попыток что-то изменить!

– Послушайте, Король, – заговорила Генриетта с угрозой, сама не понимая, что на нее нашло. Наверное, просто захотелось его припугнуть за нахальство. – Если вы посмеете осуществить свое намерение, обещаю вам, воспоминание об этом поцелуе будет преследовать вас всю жизнь! Я буду являться вам во сне, и все женщины, которых вам доведется целовать потом, не смогут сравниться со мной!

– О, да вы настоящая колдунья! – воскликнул он и приник к ее губам. Она была уверена, что он поцелует ее, но он отодвинулся и потянул за ленты ее шляпки.

– Нет! – воскликнула Генриетта. – Если уж вы решились, то целуйте поскорее, и покончим с этим, иначе я не выдержу! Что еще вы затеяли?

– Я тоже хочу, чтобы вы грезили обо мне во сне, – ответил он, развязывая ленты и сбрасывая с нее шляпку. Одна лента запуталась в упрямых завитках, Брэндиш потянул за нее, и волосы рассыпались по плечам Генриетты темно-русой волной. Осторожно запустив в них пальцы, он притянул молодую женщину к себе и прижался щекой к ее щеке.

Ее глаза наполнились слезами. Замкнутая в его объятиях, она склонилась к нему, словно ища утешения в давно забытой близости мужского тела. Откуда-то из глубины поднялось и захватило все ее существо чувство безысходного одиночества.

– Вы просто не представляете себе, Брэндиш, какую боль мне причиняете, – сказала она, переводя дыхание.

– Ах, как дивно благоухают ваши волосы! – пробормотал он и дотронулся губами до ее щеки. – А кожа – настоящий бархат, как я и думал!

От волнения Генриетта едва дышала. Он начал нежно и с наслаждением прикасаться губами к ее лбу, щекам, ямочке в уголке рта и наконец приник к губам.

Это было одновременно и восхитительно, и мучительно. Все существо Генриетты жаждало поцелуя. Он крепко прижал ее к себе, и Генриетта неожиданно для самой себя обняла его за шею и склонилась ему на грудь.

Но он все медлил с поцелуем.

– Поцелуйте же меня, Брэндиш, умоляю! – прошептала она, ощущая пьянящее прикосновение его губ.

Его колебаниям пришел конец. Резко прижав ее к себе, он впился в ее рот, и ей показалось, что они слились в единое целое. Неземное блаженство! Губы Короля, словно живительный бальзам, утишили жгучую боль, шесть лет терзавшую ее одинокое сердце. Только бы он не размыкал объятий! Ей захотелось остановить время и вместе с Королем раствориться в бесконечности.

Словно почувствовав ее желание, он вновь и вновь приникал к ее губам, неистово лаская их кончиком языка. Его рука, скользнув по ее лбу и щекам, зарылась в густые мягкие волосы. Казалось, наслаждению не будет конца…

Пронесшийся по оврагу шквал пронизывающего ветра разрушил чары, вернув молодых людей из обители блаженства, где время остановилось, на грешную землю.

Возвратившийся с охоты на кроликов Винсент обнюхивал сапоги Брэндиша, жалобно поглядывая на Генриетту и поскуливая. Молодая женщина освободилась от объятий Брэндиша, и на нее пахнуло дождем. Смущенно опустив глаза, она собрала рассыпавшиеся по плечам волосы и оглянулась в поисках упавшей шляпки.

– Мне надо идти, пока меня не хватились Бетси и Шарлотта, – сказала она еле слышно. Ее сердце снова ныло от боли. Поцелуи Брэндиша только разбередили рану, которая, казалось, давно должна была зажить. Какими же несостоятельными оказались ее попытки противостоять тайной страсти, которую она считала пороком своей натуры!

По щеке молодой женщины поползла слеза, и Генриетта вытерла ее рукавом. Она хотела поднять шляпку, но глаза застилали слезы. Поддерживавший ее под руку Брэндиш поднял шляпку и подал ей.

– Что с вами? – озабоченно спросил он. – Вам нездоровится? Или я вас чем-то обидел? Если так, поверьте, я не хотел!

– Уходите! – негромко проговорила Генриетта. Ах, как она негодовала на себя за проявленную слабость!

– Нет, – поспешно возразил он, – я не могу уйти, пока вы в таком состоянии. Я не такой уж бессердечный распутник, каким вы меня считаете. Хочу задать вам один вопрос, только, прошу, ответьте честно, – вы замужем?

Генриетта пристально посмотрела ему в глаза.

– Я была замужем, – тихо сказала она, – и шесть лет назад осталась вдовой. Мой муж был таким же, как вы, – светский лев, прожигатель жизни. Мне даже показалось, что вы меня знаете, ведь мы могли встречаться, когда я жила с ним в Лондоне.

Он озадаченно покачал головой.

Она взяла из его рук шляпку и надела ее, не убирая рассыпавшихся волос.

– Тогда я назовусь сама, а подробности обо мне вы сможете узнать у своей тетушки. Кому, как не ей, знать их, ведь из-за моего вдовства леди Рамсден прекратила всякие отношения с моей матерью и по сию пору с ней даже не разговаривает. Ну, неужели вы не догадались, кто я?

– Перестаньте ходить вокруг да около, скажите прямо! – хмуро бросил он.

Генриетта с тоской посмотрела на мирно пасшихся овец.

– Харт,[2] – сказала она просто, стараясь, чтобы голос не дрожал и не выдавал ее состояния.

– У вас плохо с сердцем?

Она взглянула на него, и ее губы тронула улыбка.

– Вы не поняли. Меня так зовут – миссис Фредерик Харт.

Его лицо прояснилось – он наконец узнал ее.

– Так вы вдова Фредди Харта! О господи, я же как-то встретил вас в Театре на Друри-лейн! Помню, еще подумал, что вы самое восхитительное создание, какое мне довелось увидеть! – Внезапно он замолчал, потом добавил: – Он, кажется, застрелился?

– Да.

Она наблюдала за ним, ожидая, пока до него дойдет весь ужас ее положения. Лицо Брэндиша приняло отчужденное выражение, и опечаленная Генриетта перевела взгляд на резвившихся на лугу ягнят. Увы, очень немногие люди верят, что она непричастна к самоубийству мужа. Как объяснить им, что фактически она даже не успела толком его узнать, что наутро после венчания она проснулась в постели с человеком, по сути, малознакомым, даже чужим?

Ее невеселые размышления прервал сердитый голос Брэндиша.

– Значит, вы считаете, что я такой же испорченный, как Фредди?

– А разве нет? – удивилась она.

В его голубых глазах мелькнул яростный огонек, красивое лицо окаменело. У нее испуганно екнуло сердце – неужели он оскорбился? И все же она выдержала его взгляд.

– Будь вы мужчиной, – помолчав, сказал он сдавленным от сдерживаемого гнева голосом, – я бы заставил вас ответить за эти слова. Женитьба на вас, безусловно, относится к числу заслуг покойного Фредерика, но при всем том, вынужден заметить, он был вспыльчивым, падким до денег глупцом, который якшался со всякой швалью и соблазнял невинных девушек!

Генриетта гордо подняла подбородок. Она не могла допустить, чтобы кто-то втаптывал в грязь ее и без того не слишком приятные воспоминания о Фредерике.

– А разве вы, мистер Брэндиш, – воскликнула она, – высоконравственный человек? Что вы только что делали здесь со мной? Разве мы тут с вами в прятки играли?

– Я просто целовал красивую женщину, вот и все, – усмехнулся он, поклонился и зашагал вверх по склону оврага.

Она смотрела ему вслед. Раскаты неумолимо надвигавшейся весенней грозы прогремели над лугом, эхом отдаваясь на дне оврага. Ощутимо похолодало, и молодая женщина зябко поежилась.

Сначала она хотела остановить его, чтобы извиниться за свои резкие и несправедливые слова. Разве она вправе судить человека, которого совершенно не знает?

Но, подняв было руку, чтобы помахать Королю, Генриетта тут же ее опустила. Пусть уходит! Возможно, он и не такой, как Фредерик, но при ее склонности к роковым мужчинам он опасен. Бог с ним! Скорее всего они больше никогда не встретятся, и ее жизнь вновь пойдет привычно – спокойно и тоскливо.

4

Через несколько минут Генриетта, за которой трусил, высунув язык, довольный Винсент, уже присоединилась к сестрам. Встреча Бетси с четвероногим любимцем ознаменовалась восторженными воплями и визгом, причем визжала в основном юная хозяйка, а пес же, утомленный заключением на псарне лорда Рамсдена, а также недавней охотой на кроликов, только устало принимал ее восторги.

Когда Генриетта рассказала, что благополучным возвращением Винсента они обязаны великодушию Короля Брэндиша, Бетси попросила разрешения догнать и поблагодарить его, но Генриетта убедила ее выразить свои бурные чувства в толково составленном письме, а до того покормить и помыть изголодавшуюся грязную собаку.

С готовностью согласившись с сестрой, девочка вместе с не отстававшим ни на шаг ретривером радостно помчалась домой. За считанные мгновения счастливая парочка оказалась далеко впереди Генриетты и Шарлотты.

Редкие капли начинающегося дождя заставили сестер ускорить шаг. Убедившись, что Бетси отбежала достаточно далеко, Шарлотта с озабоченным видом повернулась к старшей сестре.

– Я знаю, как ты беспокоишься о будущем нашей семьи, Генри, – начала она, от волнения часто моргая. – Но ты напрасно считаешь, что больше никто из нас о нем не думает! Уверяю тебя, это не так! Я ломаю голову в поисках выхода из нашего отчаянного положения. Что нам делать? Мне ненавистна даже мысль о том, что обстоятельства могут нас разлучить, когда придет время покинуть Дубы!

Генриетта обняла сестру за талию.

– Ничего, как-нибудь справимся! Научимся экономить!

На шляпки сестер упали новые капли дождя. Шарлотта насмешливо цокнула языком.

– Только не с нашей мамой! Боюсь, она не имеет ни малейшего представления, в каком безнадежном положении мы оказались. Подумать только, сегодня утром она завела разговор о покупке бриллиантовой диадемы! Я, конечно, не одобряю привычку Арабеллы язвить, но сегодня чуть не поддакнула, когда она спросила: «Где же ты будешь носить эту диадему, мама, ведь нас скоро выставят из дома на улицу?» Увы, все мамины мысли только о лете, когда предпринимать что-то будет поздно! – Шарлотта взглянула на сестру и, заметив выбившиеся у той из-под шляпки локоны, воскликнула: – Ой, что случилось с твоими волосами?

Слегка покраснев, Генриетта объяснила, что в поисках Винсента забрела в густые заросли жимолости, и ей пришлось снять шляпку, потому что поля цеплялись за ветки.

Шарлотта остановилась и, положив руку на плечо сестры, заглянула ей в глаза.

– Ты ведь говоришь неправду, Генри, верно? Я всегда знаю, когда ты лжешь, – ты краснеешь и, пытаясь быть убедительной, начинаешь говорить неестественным голосом. Признайся, ведь что-то произошло? Нагнав нас несколько минут назад, ты была очень взволнована. Дело в мистере Брэндише, не так ли?

Генриетта взяла сестру под руку.

– Боюсь, мой ответ тебе не понравится и ты примешься читать мне нотации.

– Я так и знала! – горестно вздохнула Шарлотта, воображение которой заранее рисовало мрачные картины – последствия нового знакомства сестры. – Как только этот красавчик взглянул на тебя, я поняла, что ты перед ним не устоишь. Самое ужасное, что он очаровал даже меня! О, моя милая Генри, будь осторожна, не попадись в эти сети снова!

– Ты говоришь так, будто я принимала ухаживания целого полка распутных шалопаев, тогда как я была знакома только с одним – с Фредериком.

– Да, но ты вышла за него замуж! – резонно заметила Шарлотта. – Согласись, тебя влечет к ветреным бездельникам, прожигателям жизни. Я наблюдала за тобой на балах – ты всякий раз выискивала глазами отъявленных кутил, ловеласов, при этом взгляд твой приобретал мечтательное выражение.

– Это правда, – вздохнув, согласилась Генриетта, – но, добавлю, я всегда избегала их общества. Напрасно ты беспокоишься, навряд ли нам с Брэндишем еще доведется увидеться. Как верно заметила Бетси, впереди нас ждет богадельня, а там риск пасть жертвой своих страстей минимален!

Шарлотта с неохотой признала, что всполошилась напрасно.

Покрытые молодой листвой вязы вдоль аллеи тревожно зашумели под новым порывом холодного, влажного ветра. Сестры вздрогнули и, вспомнив о надвигавшейся грозе, поспешили к дому.

Погодки, Генриетта и Шарлотта были очень дружны. Старшая сестра считала Шарлотту больше других достойной самого счастливого будущего, ведь та всегда ставила интересы семьи выше своих собственных. Будь Шарлотта хоть немного красивее, она наверняка давно бы уже была замужем. Но для не слишком красивой девушки отсутствие приданого – непреодолимое препятствие на пути к семейному счастью. Однако Шарлотту вовсе нельзя было назвать дурнушкой, просто бедняжка терялась на фоне красавиц сестер да к тому же отличалась скромностью и даже застенчивостью. Одевалась Шарлотта элегантно, с отменным вкусом. Она обладала природным даром видеть красоту, незаметную для поверхностного взгляда.

Усилившийся ветер мешал разговаривать, и Генриетта наклонилась поближе к сестре.

– Ты права, я очень беспокоюсь о нашем будущем. Ума не приложу, что делать! Боюсь, нам не избежать разлуки. В крайнем случае мы с тобой могли бы устроиться экономками, но что будет с мамой и Бетси, не говоря уже об Энджел? Бог дал ей, помимо необыкновенной красоты, редкий музыкальный талант. Это могло бы сослужить ей хорошую службу, если бы Энджел пошла в гувернантки, если бы она разбиралась в географии и английской словесности.

Шарлотта кивнула, улыбаясь уголками рта.

– Не хочется об этом говорить, Генри, но ведь Энджел самой надо учиться и учиться!

Сестры переглянулись и прыснули. При всей своей скромности и застенчивости, Шарлотта обладала хорошим чувством юмора. Все прекрасно знали, что работа головой не для бедняжки Энджел, потому что она была столь же недалека, сколь и хороша собой.

– Я часто думаю, что природа во всем стремится к равновесию, – заметила Генриетта. – Наделив Энджел совершенной красотой, бог недодал ей сообразительности! Бедная, милая Энджел! Я не иду с ней ни в какое сравнение по части игры на фортепьяно, она безмерно талантлива, но что с нею будет, когда она окажется вне семьи, без нас? Мир так жесток к прелестным, бесхитростным девушкам!

– А ты помнишь ее первое появление в Зале для приемов в Бате? – спросила Шарлотта. – Я до сих пор с изумлением вспоминаю, сколько возле нее собралось поклонников. Они слетелись как мухи на мед! Очень любопытно было за ними наблюдать – некоторые после нескольких минут отходили разочарованные, но других ее не слишком блестящие умственные способности не оттолкнули, они толпились у стен, пожирая ее влюбленными глазами, и ждали своей очереди потанцевать с ней. Из-за этого многие дамы остались без партнеров, и среди них поднялся негодующий ропот. В тот вечер Энджел получила даже два предложения руки и сердца! Папа хотя и был шокирован, но принял эту новость не без удовольствия.

«Вот он, выход из безнадежного положения!» – осенило Генриетту.

– Милая Шарлотта, – воскликнула она, чувствуя, как по коже побежали мурашки, – ты только что подала мне одну отличную идею – мы подыщем Энджел состоятельного жениха. Это довольно смелый маневр, хотя, должна заметить, при этом придется изрядно раскошелиться… Как ты думаешь, у нас получится?

– Не могу ничего сказать, – сухо ответила Шарлотта, – пока ты не посвятишь меня в детали.

Она права, решила Генриетта. Многое еще надо обдумать и обсудить, чтобы осуществить план, только что зародившийся у нее в голове. Рассмеявшись, она стиснула сестре руку.

– Дорогая, все просто и одновременно гениально! Нам нужно вернуться на лето в Бат – уверена, мы сможем наскрести нужную сумму. Снимем славный домик в Лора-Плэйс или даже в Роял-Креснт. Ради этого мы могли бы продать часть драгоценностей или мебель. Приоденем Энджел – если будет туго с деньгами, сами сошьем ей несколько платьев. И при своей красоте и изяществе она без труда найдет подходящего мужа! Голубые глаза Шарлотты блеснули. – Уж с этим-то наша Красавица справится! – с жаром воскликнула она. – В самом деле, ей нужно только улыбаться и кивать, и хоть один богатый жених да клюнет! Но он должен быть по-настоящему богат, иначе мы все равно окажемся в богадельне!

– Дай бог, чтобы нам удалось заполучить в зятья какого-нибудь Креза! Нужно позаботиться, чтобы за Энджел ухаживали только самые многообещающие поклонники! О, я просто вижу ее – в тончайших шелках, атласе и кружевах!

В эту секунду хляби небесные разверзлись, и на землю обрушился ливень. Застигнутые врасплох сестры ахнули и побежали к дому. Все еще посмеиваясь, Генриетта распахнула дверь и буквально втолкнула Шарлотту в прихожую.

Сестры отряхивали мокрые пальто, когда Генриетта заметила, что они не одни, – углубившись в чтение письма, у подножия лестницы стояла средняя сестра, Арабелла. Она слыла самой спокойной и выдержанной из обитательниц Дубов, но на сей раз Арабелла явно была чем-то взволнована. На ее лице было недоумение, она в тревоге прижала руку к щеке. Никогда еще сестрам не доводилось видеть ее такой.

Удивленная Генриетта застыла с мокрой шляпкой в руках.

– Что случилось, Белла? Ты здорова?

5

Оторвав глаза от письма, которое, видимо, и явилось причиной ее волнения, Арабелла смущенно вспыхнула.

– Ничего не случилось, ей-богу, ничего! Просто один мой знакомый, вернее, знакомая сообщила мне новость, о которой я не знаю что и думать! – пробормотала она и, натянуто улыбнувшись, принялась складывать письмо. При этом ее пальцы слегка дрожали.

Пройдя мимо сестер, Шарлотта ступила на нижнюю ступень лестницы и оглянулась.

– Пойдем, Генри, – позвала она, – нам нужно поскорее переодеться в сухое, иначе Кук обязательно заставит нас выпить на ночь противного отвара для поддержания сил! Не знаю, как тебя, – добавила она, понизив голос, – а меня от ее лекарств просто выворачивает, так что поторопись, иначе тебе несдобровать!

– Сейчас, сейчас, только поговорю с Арабеллой! – улыбнулась Генриетта.

Пожав плечами, Шарлотта начала подниматься по лестнице, ворча, что уж она не упустит случая посмеяться над Генриеттой, когда Кук застигнет ее в мокром платье.

– Да, Генри, отправляйся-ка лучше наверх и переоденься, – нервно кашлянув, посоветовала Арабелла. – Я ни за что не прощу себе, если ты свалишься с воспалением легких!

Генриетта не знала, как начать разговор. Арабелла меньше других нуждалась в поддержке и утешении близких. Обладая завидной стойкостью и силой воли, она всегда держалась немного особняком, стараясь хранить свои чувства при себе. Сегодня она впервые с этим не справилась.

– Тогда давай пойдем ко мне, – предложила Генриетта, дождавшись, когда Шарлотта уйдет. – Я спокойно переоденусь, а заодно поговорим. Мне хочется рассказать тебе о нашем с Шарлоттой плане, который, как мы надеемся, поможет избежать нищеты нам всем!

Арабелла открыла было рот, чтобы сразу отказаться, но не решилась. Слегка постукивая пальцами по письму, она раздумывала, стоит ли принять приглашение.

– Ладно! – наконец согласилась она, и Генриетта, взяв ее под руку, повела наверх, в свою комнату.

В молчании поднимаясь по лестнице, она окинула младшую сестру внимательным взглядом. Арабелла была педантичной натурой, и сдержанные манеры, негромкий голос да и весь внешний облик девушки подчеркивали эту черту ее характера: даже свои светлые волосы она заплетала в косы и аккуратно укладывала на затылке, хотя мода предписывала завивать их так, чтобы тугие локоны обрамляли лицо. Несколько симметричных завитков, аккуратно уложенных на лбу, – вот единственная уступка общественному вкусу, на которую пошла Арабелла. Ее худенькое лицо, скуластое, с маленьким острым подбородком, прямым носом и ясными голубыми глазами, открыто глядевшими на мир, было бы красивым, если бы не холодное надменное выражение, лишавшее его черты теплоты и миловидности. Генриетта считала Арабеллу наименее привлекательной из сестер. Пожалуй, Бетси была недалека от истины, когда назвала ее «мороженой рыбой».

Закрыв за собой дверь спальни, Генриетта повернулась к сестре, и у нее от жалости сжалось сердце – в глазах Арабеллы все еще стояло неподдельное страдание.

– Милая, что случилось? Я же вижу, тебя что-то гнетет. Не бойся, поделись со мной!

Арабелла снова кашлянула, словно собираясь начать разговор, но передумала и, сцепив руки перед собой, подошла к окну, выходившему в красиво подстриженный сад.

– Не знаю, Генри… Стоит ли? Ты права, я очень взволнована – из-за только что полученного письма. Разумеется, я бы хотела обсудить его с тобой, но не уверена, что ты сможешь посоветовать что-то путное. Не то чтобы я не ценила твое мнение, просто я… вернее моя подруга, оказалась в очень трудном, практически безвыходном положении. Видишь ли, я не знаю… то есть она не знает, как рассказать близким о своей недавней помолвке…

Генриетта, повернувшаяся к гардеробу, чтобы выбрать подходящее платье, на мгновение задумалась.

– Значит, твоя подруга обручилась без ведома родителей? – спросила она.

– Именно. – по обыкновению лаконично отозвалась Арабелла.

– Думаю, ей лучше побыстрее признаться родным. Уверена, они поймут и одобрят ее выбор, если, конечно, она обручилась с достойным молодым человеком.

– О, он весьма достойный человек! – горячо воскликнула Арабелла. – Мне довелось читать его письма, он здравомыслящий и очень умный джентльмен хоть и не с блестящими, но достаточно хорошими видами на будущее. Думаю, моя семья… то есть семья моей подруги, будет очень довольна ее выбором.

– В таком случае, я не предвижу никаких затруднений, – ответила Генриетта, вынимая из гардероба белое батистовое платье.

– Видишь ли, подруга боится, что ее обручение явится для близких настоящим потрясением, поскольку она и ее суженый знакомы только по переписке, они еще ни разу не встречались. И хотя переписка была достаточно интенсивной и страстной, настолько, что моя приятельница, очарованная письмами своего друга, приняла его предложение руки и сердца, – все это выглядит несколько… сомнительно.

– Думаю, главная причина сомнений в том, – понимающе улыбнулась Генриетта, – что они еще не виделись тет-а-тет. В любовных отношениях большую роль играет внешность. Как правило, сначала жених и невеста должны понравиться друг другу, а уж потом дело доходит до оценки душевных качеств и интеллектуальных способностей. Поверь, если женщина плохо сложена, то будь бедняжка хоть семи пядей во лбу, ей это не поможет!

– Как ты можешь так легкомысленно судить о жизни и людях! – неожиданно резко заметила Арабелла. – Твои слова только укрепляют мою уверенность, что этот человек, – она постучала пальцем по письму, – сумел подняться на недосягаемую для других высоту!

Генриетта подавила желание ответить в таком же резком тоне, понимая, что ее замечание, по-видимому, сильно задело Арабеллу.

– Прости, дорогая, я вовсе не хотела умалять его достоинств, – сказала молодая женщина, заходя за высокую расписную ширму. – Но если все так, как ты рассказала, то я не понимаю твоих сомнений. Разве найдется мать, которая не обрадуется такому замечательному зятю?

– Видишь ли, все дело в моих чувствах, – оживилась Арабелла. Выглянув поверх ширмы, Генриетта с удивлением заметила, что на щеках сестры заалел румянец.

Что за всем этим кроется? Похоже, Арабелла чего-то недоговаривает…

Сбросив мокрое платье, Генриетта торопливо надела белое батистовое и опять взглянула на сестру – у той между бровей снова залегла тревожная морщинка.

– Понимаешь, – продолжала Арабелла, не отрывая глаз от окна, за которым дождь поливал не успевшую расцветиться летними красками землю, – джентльмен, с которым моя подруга хочет связать свою судьбу, не собирается брать на себя заботу о будущем ее близких. Сам он достаточно хорошо обеспечен, а ее семья, как и наша, совершенно разорена.

– Но она любит этого молодого человека?

– Да, я уверена, что любит, по крайней мере, симпатизирует ему, насколько это возможно по переписке. Они так подходят друг другу по характеру, их взгляды на жизнь так схожи, что моя подруга почла бы за счастье стать его женой. Но она любит своих близких и чувствует себя обязанной о них позаботиться…

– Это делает ей честь.

Арабелла прижала письмо к подбородку и нахмурилась.

– Но тебе не кажется, что это эгоистично с ее стороны – желать брака, который не принесет ее семье никакой пользы?

Вдев руки в длинные рукава платья, Генриетта попросила сестру застегнуть пуговицы. Размышляя над ответом, она подумала, что их собственная семья может столкнуться с аналогичной проблемой. Если они с Шарлоттой приступят к выполнению своего плана и летом вывезут Энджел в Бат, чтобы найти ей состоятельного мужа, не исключено, что Красавица влюбится в какого-нибудь бедняка! Что тогда делать? Кричать и плакать, умоляя Энджел не выходить за любимого? Разумеется, нет!

– Знаешь, Арабелла, если твоя подруга действительно любит своего жениха, пусть поступает, как велит ей сердце!

– Похоже, ты в этом твердо убеждена, – сказала Арабелла, методично застегивая пуговицы на платье сестры, – чего нельзя сказать обо мне. А как же долг перед семьей? Разве каждый не должен в первую очередь думать о родных? Ведь исполнение человеком своего долга является основой нашего великого общества! Как можно принимать ответственные решения, следуя только зову своего сердца? И это говоришь ты, Генриетта! – В голосе Арабеллы зазвучали скептические ноты, выдавая главную причину ее сомнений. – С тобой судьба обошлась так жестоко именно потому, что ты пошла на поводу у своих чувств! Вряд ли стоит тебе давать подобные советы!

– Дорогая Белла, – с сочувствием вздохнула Генриетта, – из всех женщин, которых я знаю, ты единственная строишь свою жизнь, неизменно руководствуясь доводами разума. Боюсь, большинство из нас далеко не всегда следует своим идеалам и представлениям о совершенстве.

– Но так быть не должно! – воскликнула Арабелла, застегивая последнюю пуговицу. – Как иначе обрести душевный покой и уверенность в будущем?

Она аккуратно расправила складки на юбке сестры, разгладила невидимые морщинки на ее плечах, потом оглядела с головы до ног и, только убедившись, что наряд Генриетты безупречен, позволила ей выйти из-за ширмы.

Подойдя к туалетному столику, Генриетта села за него и, взяв щетку с перламутровой инкрустацией, принялась расчесывать свои спутанные мокрые волосы.

– Давай оставим эту тему, – устало сказала она. – Пожалуй, ты была права, отказываясь от моей помощи. Наш разговор не дал тебе ничего, кроме повода поспорить.

Она ждала, что Арабелла будет протестовать или хотя бы извинится за свои обидные слова, но не тут-то было.

– Да, моя первая, интуитивная реакция была верной. Нам нечего обсуждать, поскольку решение уже принято.

Генриетта внимательно посмотрела в зеркало на сестру.

– Кто же этот джентльмен, с которым ты тайком решила связать свою судьбу?

Опешив от неожиданности, Арабелла уставилась в зеркало и смущенно моргнула, встретившись с Генриеттой взглядом.

– Как ты догадалась?! – воскликнула она.

– Ты столько раз оговаривалась, что догадаться было нетрудно! – ответила Генриетта. – Я от всей души желаю тебе счастья! Что касается остальных, могу с уверенностью сказать, что и для них твое счастье гораздо важнее собственного благополучия. Но я сгораю от нетерпения, – кто он – твой жених? Мы его знаем? Или хотя бы слышали о нем? Хорошо бы это был мистер Хантспил, тогда бы мы, по крайней мере, не остались без крыши над головой!

Говоря это, она улыбнулась, но из глаз Арабеллы неожиданно брызнули слезы, и девушка порывисто отвернулась.

Генриетта вскочила и обняла ее за плечи.

– Не плачь, дорогая! Пусть тебя не мучает чувство вины перед нами! Ты не виновата, что твой суженый не желает помогать нашей семье! Уверена, у него достаточно веские причины!

– Это неблагородно с его стороны, – пробормотала Арабелла. – Я так надеялась на его помощь! Но он чувствует себя обязанным позаботиться в первую очередь о нашем потомстве. Мне так жаль, Генриетта! Знаешь, когда он сделал мне предложение, я была убеждена, что этот брак спасет нашу семью от нищеты, но меня постигло жестокое разочарование!

– Милая Белла, – растроганно воскликнула Генриетта, чувствуя, как у нее самой закипают на глазах слезы, – почему ты так долго скрывала от нас свое благородное, щедрое сердце?

– Представляю, что скажут после нашей свадьбы соседи! – продолжала погруженная в свои мысли Арабелла, не думая о впечатлении, которое может произвести ее откровенность. – Хорошо же я буду выглядеть в их глазах, живя здесь в достатке, в то время как мои близкие будут скитаться бог знает где в поисках хлеба насущного!

Так вот в чем дело – ее благородный порыв вызван страхом за свою репутацию! Как это похоже на Арабеллу! Прыснув, Генриетта выпустила сестру из объятий.

Раздраженная Арабелла потребовала объяснить, что смешного в ее словах, но Генриетта, не обращая на это внимания, вновь попросила ее назвать имя жениха.

– Знаешь, пока я решила никому не открывать его имени, – ответила Арабелла. – Он приедет в среду днем и, остановившись в «Колоколе и Ангеле», тотчас даст мне знать. Тогда я его представлю.

Поняв, что из сестры больше ничего не вытянуть, Генриетта посвятила ее в свой план относительно поездки с Энджел в Бат на поиски богатого жениха.

– Разумно, – одобрительно кивнула Арабелла. – Правда, Энджел едва ли сможет стать кому-либо хорошей женой. Но еще менее вероятно, что, выброшенная из уютного семейного гнездышка, она сможет сама заработать себе на хлеб.

Хотя Арабелла высказалась достаточно жестоко, Генриетта не могла с ней не согласиться. Единственная возможность устроить будущее Энджел – найти ей состоятельного спутника жизни, которого не испугала бы мысль о том, что, садясь за накрытый к ужину стол, он из вечера в вечер, из года в год поверх филе палтуса, бобов, пудинга и бокала с кларетом будет встречаться с божественно прекрасным, не обремененным сомнениями взглядом жены.

6

Несколько минут спустя Генриетта в поисках Энджел заглянула в гостиную. Девушка была там, но в каком виде! Пользуясь отсутствием старших, они с Бетси лежали на полу и что-то разглядывали. Генриетта чуть не задохнулась от негодования: разве взрослой девушке подобает так себя вести? Безусловно, будь в комнате миссис Литон, она бы моментально пресекла это безобразие.

Внезапно Энджел рассмеялась – мелодично, будто колокольчик зазвенел, – потом, поддавшись очарованию ее голоса, прыснула Бетси, и даже Генриетта не смогла сдержать улыбки, хотя предосудительное поведение обеих девочек вызвало ее крайнее неодобрение.

– Что это вы, голубушки, валяетесь на полу? – воскликнула она, решительно входя в гостиную. – Знаете, что сказала бы мама, если бы сейчас вас увидела?

Охнув, Энджел быстро села и обернулась к Генриетте.

– Я не подумала, что кто-то может войти! – воскликнула она. – А мама в деревне у своей любимой белошвейки. Ты ведь ей ничего не расскажешь? Посмотри, Генри, она притащила несколько гусениц! Красивые, правда? Ну посмотри же! – Она показала рукой на ковер, и Генриетта в который раз поразилась изяществу жеста и совершенству формы этой руки. – Наши гусеницы соревнуются, которая первой доползет до моей сиреневой перчатки.

Генриетта подошла поближе и посмотрела на предмет восторгов Энджел: по дорогому, розовому с золотом французскому ковру ползли две гусеницы.

– Моя слева! – сообщила Бетси. – Я поспорила с Энджел, что моя гусеница приползет первой еще до того, как пробьют часы! Давай и с тобой, Генри, заключим пари!

Генриетта посмотрела на часы – уже без малого пять. За окном по-прежнему шел дождь, поливая весеннюю землю. Небо становилось все темнее, возвещая скорый приход сумерек.

Бросив взгляд на горевшие нетерпением лица сестер, она поняла, что единственный выход – дождаться конца «бегов». Как и предполагала Бетси, с первым ударом часов ее гусеница первой добралась до перчатки. Восторженно взвизгнув, Энджел принялась нахваливать сообразительность и другие превосходные качества этого маленького, в зеленых полосках насекомого. Удивленная Бетси напомнила, что ее гусеница проиграла.

– Неужели? – воскликнула Энджел, широко раскрыв прекрасные глаза.

Бетси даже застонала с досады.

Решив, что пора действовать, Генриетта увела Энджел в библиотеку, где их уже ждала Шарлотта.

– Но мне совсем не хочется замуж! – жалобно протянула Энджел, когда сестры посвятили ее в свой план. Огромные голубые глаза мгновенно наполнились слезами, одна слезинка блестящей жемчужиной скользнула по щеке и шлепнулась на руку. Тихонько всхлипнув, Красавица отерла лицо рукавом розового муслинового платья.

Сидевшая подле нее Генриетта наклонилась вперед, всматриваясь в лицо сестры. Подумать только, слезы совершенно ее не портили! Когда плакала Генриетта, ее нос начинал переливаться всеми оттенками пунцового цвета, глаза краснели и опухали. А на чистой, как у младенца, белой коже Энджел не выступило ни единого красного пятнышка!

По щеке Красавицы поползла вторая слеза, и старшие сестры обменялись обеспокоенными взглядами.

Составляя свой план, они не учли только одного – нежелания принять в нем участие самой Энджел.

Шарлотта поднялась на ноги и, подойдя к столу черного дерева, принялась тереть трут, чтобы зажечь свечи в канделябре.

– Энджел, милая, – начала она негромко, стараясь вложить в свои слова всю теплоту, на которую была способна, – мы вовсе не хотели тебя расстраивать. Если наш план тебе не по нраву, мы не собираемся его тебе навязывать. Мы только просим хорошенько все обдумать.

Энджел бросила страдальческий взгляд на Шарлотту, потом – на сидевшую рядом Генриетту.

– Но мама сказала, что мистер Хантспил приедет и позаботится о нас. С чего вы взяли, что мы все отправимся в богадельню, если я в ближайшее время не выйду замуж? Я не понимаю!

Генриетта взяла руку Энджел в свою и ласково пожала. Ей так хотелось подробно растолковать свои соображения, но ущербная Красавица все равно бы их не поняла. Поэтому Генриетта только улыбнулась и мягко заметила:

– Мистер Хантспил не может взять на себя заботу обо всех нас.

– Но мама сказала…

– Я знаю, милая, но подумай сама: если мистер Хантспил когда-нибудь женится, разве он разрешит нам здесь остаться?

– А почему бы и нет? – простодушно спросила Энджел. – Как только он узнает нас поближе, наверняка с радостью позволит нам жить в Раскидистых Дубах. Я бы на его месте очень обрадовалась случаю войти в такую большую и дружную семью, как наша. Мне всегда становилось грустно от мысли, что у него был только один брат, да и тот погиб в сражении при Ватерлоо. От волнения у Генриетты перехватило дыхание. Когда они с Шарлоттой обсуждали, как повезут Энджел в Бат и подыщут ей там подходящего жениха, им казалось, что это проще простого. Но Энджел проявила неожиданную строптивость и редкостное даже для нее тупоумие, и Генриетта вновь усомнилась в успехе своей затеи.

– Независимо от того, – переведя дух, продолжала она, – согласится ли мистер Хантспил и дальше терпеть наше присутствие в усадьбе, ни мама, ни мы с Шарлоттой здесь не останемся. Ты наверняка слышала от мамы, что она хотела бы получить от мистера Хантспила небольшую ренту?

– Да, – кивнула Энджел, – слышала, и не один раз. Она то и дело заводит разговоры на эту тему, мол, как хорошо было бы получить от него десять или хотя бы пять тысяч фунтов! – Энджел вдруг рассмеялась и захлопала в ладоши. – Значит, все в порядке! Остается только уговорить мистера Хантспила дать нам эту кучу денег!

Шарлотта, которой удалось наконец зажечь свечи, хмыкнула и, закусив губу, чтобы не рассмеяться, отвернулась. Генриетта строго посмотрела на нее, потом снова перевела взгляд на Энджел.

– Душенька, – сказала она, – мистер Хантспил, безусловно, выделит нам деньги, но их вряд ли хватит для безбедного существования, как надеется мама, – и Генриетта принялась пространно и красочно описывать нищету, которая их ждет, просто немыслимую для мамы с ее тягой к светской жизни. Вместо балов и раутов миссис Литон ждало заточение в жалкой хижине где-нибудь в захолустье и адовы муки от сознания, что она не может позволить себе хоть на день вырваться на какой-нибудь морской курорт, большой любительницей которых слыла в более счастливые времена. Потом Генриетта, не жалея красок, принялась рассказывать об опасностях, подстерегавших саму Энджел. Выходило, что у Красавицы, помимо замужества, только две возможности – стать гувернанткой или компаньонкой пожилой женщины-инвалида.

– О господи, Генри! – в ужасе вскричала Энджел. – Я совершенно не гожусь в гувернантки! Чему я научу детей? Я с радостью отдам им всю любовь, на какую способна, буду с ними играть, но учить… Нет, мне этого не вынести! Я не знаю, как обращаться с глобусом! А что до компаньонки… Какая из меня компаньонка, я ведь даже не умею бегло читать, а старые леди любят, когда им читают!

Мысль, что ей, возможно, придется помногу читать, очень напугала Красавицу – она широко раскрыла и без того большие глаза и в ужасе затрясла головой, отчего на золотистых кудряшках весело заиграли блики от зажженного канделябра, странно контрастируя с испуганным выражением ее прекрасного лица.

– Теперь ты понимаешь, милая, какие у нас трудности, – сказала Генриетта. – Если ты выйдешь замуж за состоятельного человека, то сможешь помочь маме и Бетси. Что касается меня, то я собираюсь поискать место экономки…

– Да, – перебила ее Энджел, – на место получше тебе не стоит рассчитывать, потому что ты порочная.

Шарлотта, которую немало позабавил страх глупышки-сестры перед необходимостью читать, поперхнулась.

– Генриетта вовсе не порочная, а опороченная, да и то не по своей вине, – вмешалась она. – Чувствуешь разницу?

– Да, – кивнула Энджел, глядя на старшую сестру по-новому, с уважением. – То-то я никак не могла понять, почему тебя называли порочной, – ты всегда казалась мне такой умной, чуткой, доброй! Теперь я понимаю, в чем дело, – она слегка наморщила прекрасный лобик, – по крайней мере, думаю, что понимаю. Это все из-за Фредди, верно? Жаль, он мне нравился – такой славный, веселый, всегда шутил, старался меня рассмешить.

Генриетта почувствовала, что не в силах сердиться на это очаровательное, бесхитростное создание. Слова Энджел внезапно напомнили ей, что у покойного мужа было немало и достоинств.

– Да, – сказала она тихо, – я тоже любила посмеяться его шуткам.

Энджел молчала, силясь переварить обрушившуюся на нее информацию. Наконец она сказала:

– Ладно, я поеду в Бат и буду надевать новые красивые платья, чтобы мама могла ездить к морю, когда пожелает. И еще: я не хочу, Генри, чтобы ты шла в экономки, хоть ты и говоришь, что тебе это нравится. Ты просто создана для семейного счастья, не то что я. Мне ли не знать, как ты любишь детей! Когда по воскресеньям мы выходим из церкви, я вижу, какими глазами ты смотришь на бегающих по двору малюток! Раз ты считаешь, что мне необходимо выйти замуж, то я попытаюсь, только… – Энджел замялась, прикусив губку, но Генриетта попросила ее без стесненья высказать все, что она думает, и Красавица продолжила: – Только обещайте, что не выберете мне в мужья толстяка, – они так противно сопят! Мне ведь необязательно выходить за толстяка, правда?

Услышав последний вопрос Энджел, Генриетта не выдержала и расхохоталась, и к ней тотчас присоединилась Шарлотта, которая к тому времени уже буквально корчилась от еле сдерживаемого смеха. Отсмеявшись, сестры с облегчением признали, что, по крайней мере, на данный момент у них есть четкий план действий. Генриетта заверила Энджел, что ее отдадут только за того претендента, который придется ей по сердцу.

– И если перед самой свадьбой ты вдруг передумаешь отдавать ему свою руку и сердце, никто не будет тебя неволить!

Эти слова, казалось, окончательно успокоили Энджел, и втроем они с энтузиазмом принялись обсуждать, какой гардероб понадобится Красавице, чтобы достойно выйти в свет в Бате, – платья на разные случаи, вечерние туалеты, костюмы для пеших прогулок, открытые туфли, полусапожки, муфты, шляпки и еще множество совершенно необходимых мелочей.

Шарлотта уселась за стол, положила перед собой лист бумаги и принялась составлять список. Дав сестрам согласие участвовать в их затее, Энджел уже горела нетерпением покорить Бат. Шутя и смеясь, они обсуждали детали, когда раздался стук в дверь и в библиотеку вошла одна из горничных.

– Извините, миссис Харт, но я не знаю, что ему ответить, – волнуясь и краснея, сказала она. – Мне показалось странным, что он хочет видеть мисс Бетси. Он ждет внизу, но без вашего позволения я не решилась позвать мисс Бетси.

– Кто же ее спрашивает? – Генриетта почувствовала, как сердце забилось в тягостном предчувствии.

– Молодой человек, мадам! Он представился вашим новым знакомым, мистером Брэндишем, и надо вам сказать, что такого красавца мне еще не приходилось видеть!

7

Оставив сестер в библиотеке, Генриетта вышла вслед за горничной и поплотнее прикрыла за собой двери. Что привело Короля Брэндиша в Раскидистые Дубы? Его приезд кажется тем более странным, что леди Рамсден наверняка выразила свое недовольство намерением племянника. Что бы это могло значить?

По дороге в прихожую Генриетта на мгновение остановилась возле зеркала и, поправив локоны у лба, бросила оценивающий взгляд на свое отражение. Намокшие под дождем длинные пряди перестали виться, поэтому на затылке их пришлось стянуть в узел. Пожалуй, она выглядит неплохо, но ей, конечно, далеко до элегантных дам Бродхорна.

Генриетта торопливо спустилась по лестнице и увидела того, с кем не надеялась больше встретиться. Сидя на корточках перед ретривером, Король чесал ему за ушами. Замерев в блаженстве, пес преданно глядел на своего спасителя.

– Мистер Брэндиш! – воскликнула Генриетта. – Признаюсь, я не ожидала увидеть вас у себя в доме.

Он поднялся в полный рост и повернулся к ней. Молодая женщина вдруг почувствовала, что ноги стали как ватные. Маленькая прихожая куда-то исчезла – Генриетта видела перед собой только его, Короля Брэндиша. На нем был черный фрак, безупречно сидевший на широких плечах, затейливо повязанный галстук, белый жилет и черные панталоны. Вечер выдался холодный, поэтому Король надел начищенные до блеска ботфорты и пальто с капюшоном.

В полном соответствии с модой, введенной знаменитым лондонским денди Бруммелем, законодателем мод начала девятнадцатого века, в его костюме не было ничего вызывающего: фрак безупречного покроя, из кармашка жилета свешивался лишь один брелок. А вот Фредерик любил щегольнуть широкими лацканами, накладными плечами и носил столько разнообразнейших брелоков и печаток, что даже звенел при ходьбе. Тогда, шесть лет назад, Генриетте это очень нравилось, но с тех пор многое изменилось, и, глядя на Брэндиша, она снова убедилась в том, как жестоко ошиблась в муже, как наивны и романтичны были ее представления о любви и жизни.

Держа в руке шляпу и перчатки, Брэндиш поклонился.

– Прошу извинить меня за поздний визит, – с ледяным спокойствием произнес он, – но завтра утром я покидаю Бродхорн, поэтому решил повидать Бетси сейчас, ведь она просила меня приехать. Вы разрешите мне увидеться с ней? Обещаю, что не задержу ее надолго!

Ей показалось, что взгляд его пронзительных голубых глаз стал чуть мягче.

– Боюсь, я не знаю, где она сейчас, – подчеркнуто вежливо ответила Генриетта, чувствуя, как беспокойно бьется сердце. Перед ее мысленным взором промелькнула сцена в овраге. Нет, это уже слишком! Надо как можно скорее освободиться от его чар! – Прошу меня извинить, пойду ее поищу!

Она направилась в сторону кухни, но вдруг приостановилась и обернулась к Брэндишу.

– Бетси будет безумно счастлива, что вы приняли ее приглашение! – бросила она и прежде, чем молодой человек успел ответить, скрылась в коридоре.

Кук сказала, что прибежал помощник конюха с известием о рождении жеребенка, и Бетси, захватив фонарь, отправилась в конюшню посмотреть на новорожденного.

Генриетта была уверена, что, услышав об этом, Брэндиш вежливо раскланяется и уедет, но она ошиблась.

– Со мной коляска, если можно, проводите меня в конюшню – я могу попрощаться с милой Бетси и там, – к безмерному удивлению молодой женщины сказал он.

Она уставилась на него так, словно впервые увидела.

– В конюшне грязь, сквозняки. Вы уверены, что хотите там побывать? Позволю себе предположить, что ваш камердинер вряд ли одобрит это намерение!

С досадой хлопнув шляпой по мускулистой ноге, он окинул Генриетту сердитым взглядом.

– Мы знакомы совсем недолго, но у меня такое ощущение, дорогая Генриетта, что вы меня испытываете. Хорошо же, я принимаю ваш вызов! Проводите меня, или вы предпочитаете остаться дома, как какая-нибудь глупая, жеманная старая дева?

Его ответ пришелся ей по душе. Днем, в овраге, он поступил с ней жестоко, всколыхнув в душе бедной женщины те чувства, которые она старалась похоронить в себе. Ах, как она на него рассердилась! Зато сейчас он само очарование, и это очень опасно… Впрочем, ничего страшного, ведь наутро он уедет в Лондон! Иначе бы она, конечно, просто показала ему дорогу и предоставила действовать по своему усмотрению. Но раз он все-таки уезжает…

– Знаете, мне тоже очень хочется посмотреть на жеребенка. Пожалуй, я с удовольствием проедусь с вами к конюшне.

– Буду очень рад! – обольстительно улыбнулся Брэндиш.

У Генриетты тревожно и сладостно забилось сердце, на щеках выступил предательский румянец…

Как хорошо, что этого искусителя завтра же здесь не будет.

Стараясь на него не смотреть, она быстро накинула пальто.

На улице он помог ей взобраться в двуколку, запряженную единственной гнедой лошадью. К неудовольствию молодой женщины, он не стал погонять лошадь, и они двинулись в путь неспешным шагом.

– Похоже, вы очень понравились Бетси, – начала Генриетта, предусмотрительно направляя разговор в наиболее безопасное русло. – Это должно вам льстить, потому что она редко с такой теплотой относится к новым знакомым.

– Я действительно польщен, – ответил Брэндиш, – ведь Бетси почти так же очаровательна, как и вы.

Генриетта подняла на него удивленные глаза.

– Очаровательна?! – саркастически воскликнула она. – Да уж! Может ли быть очаровательной женщина, способная осудить человека, не обменявшись с ним и десятком слов, не зная ни его характера, ни достоинств, ни недостатков? – Брэндиш хмыкнул, а она продолжала: – Если таково ваше понятие о женском очаровании, то вы, наверное, считаете меня самой очаровательной из всех знакомых женщин и заодно даете повод сомневаться в ваших умственных способностях!

Он расхохотался и взмахнул вожжами, но еле-еле, так что лошадь даже не ускорила шаг.

Дождь стих, но небо по-прежнему застилали густые тучи, отчего на земле воцарились мрак, холод и безмолвие. Единственный фонарь двуколки освещал покрытую щебнем дорогу. Генриетта зябко обхватила плечи руками. Видны были только клубочки пара, вырывавшиеся из ее рта.

Оба они молчали, поддавшись очарованию тихого весеннего вечера. Генриетта взглянула на Брэндиша. Он хмуро смотрел на дорогу. О чем он думает? Трудно догадаться, ведь они едва знакомы. Может быть, он все еще сердит на нее за резкость и незаслуженную обиду? И зачем она только сказала, что он такой же, как Фредерик! Надо попросить прощения!

– Послушайте, Брэндиш, сегодня днем я не хотела вас обидеть! Все произошло так неожиданно, что я очень расстроилась и потеряла самообладание. Простите, если мои слова вас обидели, но, надеюсь, вы понимаете, что я была слишком молода, когда вышла за Фредерика, а умер он всего через два месяца после свадьбы. Его смерть роковым образом повлияла на мою судьбу, и в этих обстоятельствах ваше поведение показалось мне предосудительным. Это, конечно, не извиняет моей несдержанности и резкости, поэтому я прошу у вас прощения.

Брэндиш не сразу нашелся, что ответить.

– Я сам виноват, – помолчав, сказал он негромко. – Я так ужасно себя вел, что вам нет нужды просить прощения. Извиниться следует мне. Знайте, Генриетта, что я очень сожалею обо всем, что в запальчивости наговорил о вашем муже. Не понимаю, какая муха меня укусила. Мне ли клеймить его пороки? Я и сам далеко не святой! Господи, вспоминая сегодня тот наш разговор, я почувствовал себя последним лицемером, более того, я ужаснулся, поняв, что начал вести себя, как тетя Маргарет, чьим ханжеством всегда возмущался! Признаюсь, – продолжал он, – что, собираясь в Раскидистые Дубы, я надеялся и на встречу с вами – хотел извиниться, прежде чем покину эти места. Сегодня днем в Бродхорн-холле я имел случай убедиться, как несправедлива моя тетка к вам и вашей матери. Вы совершенно не виноваты в самоубийстве Фредерика и к его привычкам, которые, собственно, и стали причиной его печального конца, не имеете никакого отношения. Я считаю величайшей несправедливостью, что в нашем обществе вы, ваша семья и подобные вам женщины до конца своих дней обречены нести бремя чужой вины. Поэтому я хочу извиниться перед вами не только за себя, но и за свою тетку.

Потрясенная и обрадованная, Генриетта молчала, не отрывая глаз от носков своих полусапожек. Она не ожидала встретить такое понимание в человеке, которого считала легкомысленным и для которого главное в жизни – погоня за удовольствиями.

Она поблагодарила Брэндиша за добрые слова и попросила свернуть на запад. Конюшня и ферма находились довольно далеко от господского дома, но их освещенные окна можно было увидеть ярдов за двести. Когда двуколка подъехала к конюшне, Брэндиш накрыл руку молодой женщины своей рукой.

– В сегодняшней истории есть только одно, о чем я не жалею, – сказал он с улыбкой, от которой его лицо, освещенное тусклым светом фонаря, приобрело добродушно-лукавое выражение.

Сердце Генриетты снова сладко заныло. С буйной гривой черных волос, развевавшейся на ветру, он был так красив.

– Пожалуйста, молчите! – воскликнула она, угадав, что он имеет в виду. – Забудьте обо всем, что случилось сегодня в овраге!

– Ни за что! – поспешно ответил он. – И потом, разве это не ваши слова, что воспоминание о том поцелуе будет преследовать меня даже во сне?

– Я сказала глупость!

– Ничуть! Вы произнесли пророческие слова!

– Брэндиш, – в отчаянии воскликнула Генриетта, – вы самый отчаянный, самый безнадежный авантюрист из всех, кого я встречала! Вы ведь уезжаете утром, почему бы нам не расстаться друзьями?

Остановив двуколку в нескольких ярдах от входа в конюшню, он обнял молодую женщину за талию и сказал:

– Потому что я хочу от вас совсем не дружбы!

С этими словами он склонился к ее лицу, и она почувствовала исходивший от него аромат хереса. Его губы маняще раздвинулись, и Генриетта поняла, к своему ужасу, что больше всего на свете ей хотелось бы вновь почувствовать их прикосновение. Эх, зря она отправилась с ним, нужно было просто рассказать, как ехать. Но вместо этого она сидит возле него, и у нее бешено бьется сердце…

Губы Брэндиша коснулись ее щеки, у Генриетты закружилась голова…

– Эй, мистер Брэндиш! – послышался недовольный голос Бетси. – Что это вы делаете с моей сестрой? Сейчас же перестаньте! Послушай, Генри, мне неприятно это говорить, но он тебя чуть не поцеловал!

Слава богу, что сейчас темно, подумала молодая женщина, чувствуя, что от стыда заливается краской. Застигнутый на месте преступления Брэндиш, напротив, ничуть не смутился. Выпустив спутницу из объятий, он по-приятельски поздоровался с Бетси и легко выпрыгнул из двуколки, всем своим видом показывая, что не случилось ничего особенного.

Потом он обошел коляску и протянул руку Генриетте, чтобы помочь ей сойти на землю.

– Вы слишком наблюдательны, мисс Бетси! – воскликнул он, оглядываясь на девочку. Та стояла у дверей конюшни и, неодобрительно качая головой, смотрела на нежданных гостей.

Немного поколебавшись, Генриетта все-таки подала ему руку, которую он тут же крепко схватил и дернул, едва молодая женщина собралась сойти вниз, так что она потеряла равновесие и оказалась прямехонько в его объятиях.

– Как вы смеете так себя вести?! – обиженно воскликнула она, поняв, что он подстроил это нарочно. – Да еще на глазах у Бетси! Сейчас же отпустите меня!

– Я всего лишь поддержал вас, иначе бы вы упали! – ответил он с самым невинным видом, но все же разжал руки, и она, оттолкнув их, принялась одергивать юбку.

– Вы дернули Генри за руку, я видела! – вскричала потрясенная Бетси. – Вы сделали так, чтобы она упала к вам на руки! Зачем вам это понадобилось?

– Признаю, виноват, – подмигнул ей Брэндиш, – но Генри так мило вспыхивает, когда я поддразниваю ее таким образом, что я не могу удержаться! Я просто вынужден подстраивать ей маленькие каверзы!

– Понимаю, это называется флирт, – ответила девочка, – то есть чепуха, которая мне совершенно неинтересна! Но я советую вам не делать этого на глазах у мамы. Пойдемте в конюшню, вы ведь приехали посмотреть на жеребенка, правда? А как вы узнали?

– Я ничего не знал до тех пор, пока не приехал в Раскидистые Дубы минут пятнадцать назад. Вы сами пригласили меня заезжать, помните? Вот я и решил нанести вам визит без предупреждения – попрощаться, потому что утром уезжаю в Лондон и не смогу повидать вас завтра. Надеюсь, вы не против?

– Нет, конечно, – великодушно согласилась Бетси. – К тому же теперь вы сможете увидеть жеребенка, это гораздо интереснее, чем обмениваться любезностями со мной и моими сестрами.

Брэндиш с готовностью согласился.

– Представляете, мистер Брэндиш, малыш только сегодня появился на свет! И вы будете вторым человеком, который его увидит! Правда, здорово?

– А кто же удостоился чести первым лицезреть это чудо? – спросил Брэндиш с кротостью обреченного на заклание ягненка.

– Помощник конюха, разумеется!

Брэндиш расхохотался, чем страшно удивил Бетси, – бедняжка не понимала, отчего он так развеселился.

Слышавшая их разговор Генриетта не могла не улыбнуться наивности младшей сестры, совершенно не придававшей значения высокому положению Брэндиша в обществе. И, похоже, его не обидело такое, на первый взгляд, пренебрежительное отношение девочки, которая поставила его в один ряд с ничтожным слугой, чистившим конюшни.

Это открытие поразило Генриетту. Судя по всему, Брэндиша можно было подозревать в каких угодно грехах, только не в чванстве, иначе простодушный комплимент Бетси вывел бы его из себя, тогда как молодой человек, напротив, не только не обиделся, но даже рассмеялся, оценив комизм ситуации.

Генриетта постояла несколько мгновений у коляски, собираясь с мыслями. Конечно, простота Брэндиша, отсутствие спеси – весьма достойные качества, но другие черты его характера не могли не вызывать у нее тревоги. Застигнутый при попытке поцеловать ее, он нимало не смутился, и это было очень странно. Генриетта решила, что, несмотря на уже приобретенный ею некоторый жизненный опыт, она совершенно не понимает Брэндиша. Во всем, что касалось сердечных дел, его поведение казалось ей верхом легкомыслия и непоследовательности: то он ее целовал, то запросто объявлял, что хотел ее только подразнить. Впрочем, чего еще можно ожидать от такого ветреника, как он? – вдруг кольнула Генриетту неприятная мысль. Он ведь не давал лживых любовных клятв, а честно признался, что просто любит целоваться. За что же его винить? Она сама виновата, что позволила ему так вольно себя вести.

Придя к столь неутешительному выводу, Генриетта направилась к дверям конюшни и, подобрав юбки, уже собралась войти, как ее с лаем догнал Винсент, тоже намеревавшийся заглянуть внутрь. Почуяв запах собаки, лошади забеспокоились, начали всхрапывать и бить копытами землю.

– Опять этот проклятый пес! – воскликнул помощник конюха. – А ну-ка, Винсент, убирайся вон, пока не натворил тут дел!

Генриетта прикрикнула на собаку, велев ей оставаться снаружи, а сама, осторожно ступая по крытому соломой полу, подошла к дощатому загону, возле которого, заглядывая в щель, стояла Бетси.

– Посмотри, Генри, какой он хорошенький! – восторженно сияя глазами, затараторила девочка. – Я назову его Гром, потому что он родился в грозу, и еще – я сама научу его ходить под седлом и стану первым в его жизни седоком!

Внезапно она побледнела, замолчала и отодвинулась от загона. «Что с ней?» – испугалась Генриетта.

Лицо Бетси исказилось отчаянием, словно ей в голову пришла какая-то ужасная мысль, дотоле никогда не тревожившая ее детского воображения. Девочка с болью взглянула на сестру.

– Я вспомнила, – проговорила она негромко, и по ее щекам полились слезы. – Гром ведь теперь не наш. И он, и его мать принадлежат мистеру Хантспилу… О, Генри, если бы ты знала, как я не хочу покидать Раскидистые Дубы! Я так люблю наш дом!

Она бросилась Генриетте на грудь и разрыдалась, несмотря на отчаянные попытки сдержаться.

– Милая Бетси, – печально сказала Генриетта, обнимая ее, – мне тоже очень жаль, что придется отсюда уехать, но что делать? Скоро мы найдем себе новый дом, и кто знает, может быть, нам удастся упросить мистера Хантспила отдать тебе жеребенка, если ты к тому времени не передумаешь.

Она погладила девочку по голове и поцеловала в лоб.

Когда Бетси немного успокоилась, Генриетта тихо сказала:

– Милочка, ты не забыла о своем госте, который хочет попрощаться с тобой перед отъездом? – надеясь на понимание и сочувствие, она посмотрела на Брэндиша и опешила, наткнувшись на дерзкий, страстный взгляд его пронзительно-голубых глаз.

Тяжело вздохнув, Бетси высвободилась из объятий сестры и подошла к молодому человеку. Стараясь сохранять учтивый тон, она объяснила ему, что к середине лета они покинут Раскидистые Дубы и неизвестно еще, где поселятся. Потом Бетси пожала ему руку, поблагодарила за визит и, присев в реверансе, попрощалась. После этого она вышла к вскочившему при ее появлении Винсенту и, обняв его со словами «Хотя бы ты у меня остался!», побежала к дому.

Генриетта проводила сестру полными слез глазами, потом обернулась к виновнику ее горя – прелестному вороному жеребенку, мирно спавшему на мягкой подстилке из душистого сена. Глядя на него, Генриетта с новой силой почувствовала горечь предстоящей разлуки с милым домом, любимыми с детства вещами и воспоминаниями, которые они навевали. Здесь, в Раскидистых Дубах, она и ее сестры появились на свет, здесь в любви и спокойствии проводили свои дни… При мысли, что летом с этой жизнью будет покончено, у Генриетты перехватило горло.

Только вернувшись с Брэндишем к коляске, она сообразила, что в конюшне он не произнес ни слова. «Наверное, чувствует себя неловко», – решила она и сказала:

– Вы должны извинить нас, Брэндиш, моя семья переживает сейчас очень трудное время.

Он ласково погладил ее по руке, не делая попытки начать разговор, только смотрел полным участия взглядом. Ужасная слабость и тоска навалились на Генриетту, но она постаралась взять себя в руки. Не время предаваться горю, особенно сейчас – на глазах у этого, по сути дела, чужого человека. Он скоро уедет, и они уже никогда больше не встретятся… Как жаль, что завтра его уже не будет рядом, – такого чуткого, понимающего…

Через несколько мгновений она почувствовала, что силы к ней возвращаются.

– Мне пора, – сказала она, пожимая ему руку.

– Не спешите, – шепнул он. – Вы уверены, что благополучно доберетесь до дому?

– Да, конечно, – кивнула она.

Он взял ее за подбородок, чтобы лучше видеть глаза.

– Что такое? Что-нибудь не так? – спросила она, заметив, что он смотрит на нее так же странно, как несколько минут назад, когда Бетси расплакалась в конюшне.

– У вас благородное сердце, Генри, – сказал он и прежде, чем она успела возразить, поцеловал ее.

Сладостное прикосновение его нежных губ принесло ей долгожданное успокоение, и, склонившись ему на грудь, она ответила на поцелуй.

Он тотчас отодвинулся, хотя и продолжал оставаться достаточно близко, так что она чувствовала на щеке его дыхание.

– Я хотел только выразить вам свое восхищение, – сказал он, не выпускал ее руку из своей, – утешить вас, насколько это возможно. Поверьте, мною руководила отнюдь не прихоть избалованного хлыща! Однако сейчас вам лучше уйти, иначе я за себя не ручаюсь! Не понимаю почему, но я желаю вас так сильно, что с трудом сдерживаю себя…

Генриетта почувствовала, что он коснулся губами ее щеки. Надо бежать, пока не поздно, подумала она, но ноги ее не слушались. Какая-то непреодолимая сила заставила ее наклониться к нему и искать его губы до тех пор, пока она вновь не ощутила их восхитительный вкус.

– Король… – простонала она и замерла.

Выпустив руку молодой женщины, он сгреб ее в свои могучие объятия, прижал к себе так, что она едва не задохнулась, и впился в ее рот. Влажный вечерний воздух овевал прохладой ее горевшее лицо, а Король раз за разом приникал к ее губам, не в силах насытиться их пьянящим вкусом. Чувствуя, как по жилам разливается огонь желания, Генриетта хотела попросить Короля взять ее, однако вовремя опомнилась и принялась ругать себя за непростительную слабость. Но все же, как упоительны прикосновения его языка, ласкающего ее губы! Никогда прежде она не испытывала подобного наслаждения… Каким блаженством было бы отдаться этому человеку, стать единой с ним плотью…

Когда Брэндиш наконец оставил ее губы и прижался лбом к ее лбу, Генриетта была почти бездыханной. Он взял ее руки в свои и сжал их.

– Хорошо, что я завтра уезжаю, Генри, – заговорил он низким, страстным голосом. – Жениться я сейчас не расположен, но если б я остался, то наверняка сделал бы тебя своей любовницей. Ты меня понимаешь?

– Да! – ответила она. – Я тоже рада, что ты уезжаешь, Король! И напоследок скажу: даже сделай ты мне предложение, я бы не стала твоей женой!

Он бросил на нее недоуменный взгляд.

– Думаешь, я тебя недостоин?

– Не в этом дело, – покачала она головой. – Мне кажется, что судьба словно связала нас какой-то незримой нитью. Ты это почувствовал? Я никогда и никому не позволяла таких вольностей, – почему же позволила тебе? И тем не менее я не могу назвать свое чувство к тебе любовью. Пожалуй, я даже не знаю толком, что такое любовь. А ты знаешь? Если я когда-нибудь снова выйду замуж, то только по большой любви, которая способна превозмочь все превратности судьбы. Я слишком много страдала, чтобы второй раз совершить роковую ошибку.

В его взгляде появилось отчуждение.

– Зачем ты это делаешь, Генри? Зачем смущаешь меня, зачем так откровенно пытаешься влезть мне в душу, выведать мои сокровенные мысли?

Он попытался освободиться от ее объятий, но она не выпускала его, заставляя смотреть себе в глаза.

– Ты прав только в одном: если бы ты остался, то я стала бы твоей любовницей.

В последний раз поцеловав его в губы, она разжала руки.

Не оглядываясь, он вскочил в коляску, хлестнул лошадь, пустив ее вскачь, и уже через несколько секунд скрылся из виду.

Увидев, что двуколка Брэндиша быстро покатила в обратный путь, укрывшаяся в тени живой изгороди Бетси повернулась посмотреть, что делает сестра.

Каково-то сейчас у бедняжки на душе! Девочка понимала, что на таком расстоянии Генриетта не может ее разглядеть, но все же боялась быть обнаруженной – зачем Генри знать, что кто-то видел, как неприлично она вела себя с этим мистером Брэндишем!

Сначала вид целовавшейся парочки неприятно поразил Бетси, но спустя несколько мгновений она, при всей своей ребячливости, сообразила, что происходит нечто незаурядное. После поцелуев Генриетта и Брэндиш о чем-то довольно долго и горячо говорили – это показалось девочке особенно важным. Неужели они влюбились друг в друга? Не может быть, ведь они только сегодня познакомились! Энджел, например, никогда не влюблялась раньше, чем через месяц после знакомства, она всегда проявляла необычайную разборчивость во всем, что касалось ее чувств.

Когда Генриетта, утерев слезы, направилась по дорожке в сторону Бетси, девочка немедленно нырнула в арку каменных садовых ворот и помчалась домой.

Мама с сестрами могут сколько угодно строить прожекты насчет мистера Хантспила, поездки в Бат, но у нее, Бетси, план куда лучше, и главная роль в нем отведена мистеру Брэндишу! Вбежав в дом, девочка прокралась в коридор возле кухни и принялась оттуда следить за Кук. Как только та на минутку вышла в кладовую, Бетси заскочила в кухню и, выхватив из большой солонки свою пращу, быстро ретировалась.

Из кухни она побежала к себе в комнату, переоделась к обеду и, взяв в руки пращу – небольшой прямоугольный кусочек кожи с двумя привязанными по краям веревками, – принялась вращать ее над головой. Два года назад ее изготовил для Бетси помощник конюха, который и научил девочку обращаться с этим оружием. Никто не ожидал, что со временем Бетси так хорошо им овладеет, что сможет даже охотиться на мелких животных. Курица, разумеется, не в счет, просто несчастный случай: Бетси собиралась сбить несколько перьев из ее хвоста, но не рассчитала и убила бедную птицу.

Праща со свистом рассекала воздух. Уж завтра-то я прицелюсь получше, думала Бетси, и Брэндиш не сможет уехать из Гемпшира. А вдруг что-то пойдет не так, и он поранится? Нет, это невозможно, решила Бетси. Она была слишком уверена в своем мастерстве, и помощник конюха оказался превосходным учителем.

8

Когда Генриетта появилась на пороге прихожей, там среди дюжины тюков и картонок суетилась миссис Литон. Ничего не замечая вокруг, Генриетта сделала было шаг, но застыла на месте, в ужасе схватившись за щеку. Боже, как у нее язык повернулся сказать, что она стала бы его любовницей, если бы не его отъезд! Слава богу, что этому не суждено сбыться… Даже теперь, когда Брэндиша не было рядом, от тоски по невозможному счастью у нее заныло сердце.

Как сквозь вату, до нее донесся голос матери:

– Генри, что с тобой? Ой, да ты вся горишь! Почему у тебя такой безумный взгляд? Ты не заболела?

Генриетта подняла на мать невидящие глаза. Воспоминания о недавней встрече с Брэндишем преследовали ее, мешали воспринимать происходившее вокруг. С трудом отогнав их, она вернулась в реальный мир.

– Господи! – вскричала она, с ужасом оглядывая мать, – та была в новой шляпке с розовым страусовым пером, ярко-желтых перчатках и блестящих щегольских полусапожках. – Что ты наделала?

Миссис Литон обиженно надула губы.

– Не понимаю, о чем ты, Генриетта! – воскликнула она, с раздражением стягивая перчатки, и ее пухлые щеки пошли красными пятнами. – И откуда у тебя этот непочтительный тон, милочка? Дочь не должна так разговаривать с матерью! К тому же я не сделала ничего дурного, всего лишь купила себе несколько совершенно необходимых вещей для обновления гардероба! Ты же знаешь, что я вынуждена донашивать одно старье!

Миссис Литон положила перчатки на столик вишневого дерева, стоявший у подножия лестницы, и громко позвала горничную, чтобы та отнесла покупки наверх, в хозяйскую спальню.

Подойдя к куче обновок, беспорядочно сваленных на выложенном белыми и черными плитками полу, Генриетта подняла две картонки.

– Мама, – с тревогой сказала она, – ты не можешь не знать, что мы разорены. Уже через три месяца нас выставят из Дубов без гроша в кармане!

– О господи, Генри! – воскликнула миссис Литон. – Досадно, что при всем твоем уме ты такая непонятливая! Неужели ты забыла, что в июле приезжает мистер Хантспил, который даст мне хорошую ренту? Не меньше десяти тысяч фунтов, я уверена, ведь он богатый человек! Он знает, что у меня на руках пять дочерей, поэтому намекнул в письмах, что его щедрость даже превзойдет мои ожидания! У меня нет оснований сомневаться в его добрых намерениях.

– Но неужели ты никогда не задумывалась о том, что у тебя и у мистера Хантспила могут быть совершенно разные представления о щедрости?

– Ерунда, у меня такие же понятия о щедрости, как у всех! К тому же наше будущее – моя забота, а не твоя, так что тебе совершенно не о чем беспокоиться, голубушка. А вот и горничная! Будь добра, Сьюзен, отнеси эти мелочи в мою спальню!

При виде коробок и свертков глаза крупной, крепко сбитой горничной округлились.

– Ничего себе мелочи, миссис Литон! – воскликнула она. – Да вы, никак, унесли весь товар из нескольких лавок! Бьюсь об заклад, сегодня у их хозяев настоящий праздник!

Миссис Литон метнула на нее гневный взгляд, и горничная, попросив прощения за вольность, стала подбирать коробки. Было ясно, что ей придется спуститься за ними не один раз.

Миссис Литон ступила на лестницу, попросив Генриетту следовать за ней.

– Куда ты ходила, дорогая? – спросила она, заметив, что дочь в пальто. – Неужели в парк? Тогда понятно, почему ты не в духе, ведь сегодня для прогулок слишком холодно, сыро и ветрено! Кстати, когда я возвращалась из деревни, какой-то человек промчался мимо меня в двуколке так, словно за ним гнался сам дьявол! Напугал до полусмерти нашего кучера, бедняжку Тимоти! Ты не знаешь, кто это был?

– Мистер Брэндиш, мама.

Миссис Литон остановилась как вкопанная посреди лестницы и повернулась к Генриетте. Она открыла рот, но несколько секунд молчала, не в силах вымолвить ни слова, и в ее больших голубых глазах застыл испуг, как у зайца, застигнутого врасплох на грядке с морковкой.

– Брэндиш? Которого называют Король? – наконец сказала она, одной рукой берясь за плечо Генриетты, а вторую в волнении прижимая к груди. – Впрочем, что я говорю, наверняка это тот самый Брэндиш, племянник той женщины. Что ему понадобилось у нас? А-а, должно быть, он как-то увидел мою прелестную дочь Энджел, узнал ее имя и адрес и вот теперь примчался за ней, как на крыльях! О, моя дорогая Генри, мы спасены! Он женится на Энджел! Поистине, судьба нам благоволит!

Изумленная силой воображения матери и живостью, с которой она придумала целую историю, объяснившую неожиданное появление молодого человека в Раскидистых Дубах, Генриетта улыбнулась и покачала головой.

– Боюсь, ты ошиблась, мама, – он приехал повидаться с Бетси. Видишь ли, сегодня днем мы с ней и Шарлоттой повстречали мистера Брэндиша на дороге, и он был так очарован твоей младшей дочерью, что решил ее навестить. К сожалению, она слишком молода для брака.

– Но это же прекрасно! – воскликнула миссис Литон, нисколько не обескураженная тем, что ее первоначальные предположения оказались ошибочными. – Пусть Бетси пошлет ему приглашение у нас отобедать, он встретится с Энджел, а там все пойдет как по маслу!

– Мне жаль тебя разочаровывать, мама, но мистер Брэндиш заезжал попрощаться. Завтра утром он уезжает в Лондон, и мы никогда его больше не увидим.

Все воодушевление миссис Литон мгновенно испарилось. Она удрученно вздохнула, потом наклонилась к Генриетте.

– Я только не понимаю, – сказала она со страдальческой гримасой, – почему все мои дочери, такие красивые и умные, все еще не замужем!

Она отвернулась и, тяжело ступая, двинулась наверх.

Генриетта же будто приросла к месту – ей внезапно открылось, как она виновата перед матерью. Миссис Литон, конечно, не предполагала, что ее слова могут ранить дочь, но в них была правда, жестоко уязвившая молодую женщину. «Это я должна была удачно выйти замуж, – думала с горечью Генриетта, в отчаянии сцепив руки, – я должна была разделить бремя ответственности, которое моя бедная мама вынуждена нести все это время на своих слабых плечах».

Вдруг ей пришел на ум собственный план восстановления пошатнувшегося положения семьи.

– Мама, подожди, я хочу тебе кое-что рассказать! – воскликнула она и бросилась вслед за матерью.

В комнате миссис Литон она вкратце изложила свой план, особенно напирая на то, что Энджел уже согласилась принять в нем участие.

Когда Генриетта закончила, миссис Литон нахмурилась.

– Я, конечно, полностью одобряю твой план, Генри, потому что и сама задумала нечто подобное, но с чего ты взяла, что для его осуществления нам придется продавать драгоценности и, сократив расходы, жить относительно скромно? Вот увидишь, когда мистер Хантспил приедет…

– Не придавай значения этой части плана, – быстро сказала Генриетта. – Я предложила ее на случай, если мистер Хантспил окажется не таким щедрым, как ты надеешься.

Миссис Литон приготовилась уже снова броситься на его защиту, но Генриетта шутливо подняла руки и рассмеялась.

– Сдаюсь, сдаюсь и обещаю больше никогда не говорить о нем плохо! – воскликнула она. – Отныне он будет для меня образцом щедрости и благородства!

– И правильно, милочка, ты не должна терять веру в людскую добродетель!

После ужина все семейство вновь собралось перед жарко горящим камином в маленькой уютной гостиной. Как и утром, Шарлотта взяла в руки моток янтарно-желтой пряжи, а миссис Литон принялась сматывать его в клубок. Энджел играла на арфе, Генриетта начала читать вслух «L'Аllеgrо» Мильтона, а Бетси села рядом, прижавшись к ее плечу. Внезапно к миссис Литон подошла Арабелла. Глаза ее были полны слез. Генриетта умолкла.

– Почему ты остановилась, продолжай! – воскликнула Бетси, но старшая сестра шикнула на нее.

– Мама, – начала Арабелла таким напряженным голосом, что даже Энджел, осознав важность момента, перестала играть. – Сегодня на твое имя пришло письмо от мистера Хантспила. Он и мне написал, подробно объяснив причины своего решения. Боюсь, у него для нас недобрые вести.

Это сообщение всех ошеломило. Бетси выпрямилась, Шарлотта нервно поправила на носу очки, а Энджел водрузила свою арфу обратно на подставку. У Генриетты похолодело в груди.

Мать семейства взяла протянутый Арабеллой конверт и, торопливо сломав сургучную печать, принялась за письмо. По мере чтения лицо ее все больше и больше мрачнело.

– Не может быть! – вскричала она. – Он… он хочет, чтобы мы выехали из Раскидистых Дубов к концу месяца! У нас осталось только три недели!

9

В свой последний вечер в Бродхорн-холле Брэндиш, небрежно развалясь на атласном сиденье изысканного позолоченного стула, слушал Фанни Маршфилд. Она стояла возле рояля из красного дерева и пела красивую, с замысловатыми фиоритурами арию, изящно взмахивая руками и по очереди обращая улыбающееся лицо к своим немногочисленным слушателям. Одетая по последней моде в белое муслиновое платье с высокой присборенной талией и не очень длинным шлейфом, в высоких белых перчатках, доходивших почти до пышных рукавов фонариком, с ниткой жемчуга на грациозной шее, она была обворожительна. На вид не старше Генриетты, и тоже уже вдова.

Брэндиш пристально разглядывал Фанни, пытаясь понять, почему эта признанная красавица с золотисто-каштановыми волосами и большими карими, с поволокой, глазами навевает на него такую безысходную скуку. Красота вкупе с безупречными манерами и прекрасным воспитанием, которое чувствовалось в каждом ее жесте, создали Фанни репутацию совершенно исключительной молодой леди. Вдовство, похоже, ничуть на ней не отразилось. Возможно, именно в этом и загвоздка, подумал Брэндиш, устраиваясь на стуле поудобнее. Она овдовела всего восемнадцать месяцев назад, но в отличие от той молодой вдовы не выглядела особо несчастной. Впрочем, тут же отругал себя Брэндиш, глупо придираться к бедной Фанни, да и сравнение с Генриеттой совсем некстати.

Едва он подумал о ней, как его сердце переполнилось смешанным чувством радости и сожаления. Если бы она знала, каких усилий ему стоило от нее уйти, какое бешеное желание переполняло каждую клеточку его тела! Она была права, между ними действительно протянулась какая-то таинственная нить. Как и Генриетте, ему не хотелось называть свое чувство любовью.

Но если это не любовь, то что же тогда? Никогда еще поцелуи не доставляли ему такого острого наслаждения. Брэндиш попытался понять, что все-таки произошло между ним и Генриеттой, но не смог и, досадуя на себя, стал вновь слушать Фанни.

Новую строфу она пропела, с улыбкой глядя на него. Из вежливости он улыбнулся в ответ, однако когда Фанни, перейдя к следующей строфе, обратила свой взор на его отца, лорда Эннерсли, он почувствовал облегчение.

– Изумительная женщина, – пробормотал лорд, кладя руку на плечо сына.

– Да, – бросил Король небрежно, стараясь не волновать отца, пока не представится удобный случай уведомить его о своем отъезде. Лорд Эннерсли определенно рассчитывал, что в гостях у тетки Брэндиш сделает предложение миссис Маршфилд, поэтому он наверняка примет решение сына об отъезде в штыки.

Между тем Фанни закончила арию и грациозно поклонилась. Тетя Маргарет, леди Рамсден, тотчас встала и, не переставая хлопать, направилась к своей протеже.

– Дорогая, вы так замечательно пели, что от восторга у меня замирало сердце!

– Благодарю вас, мэм, – ответила молодая вдова, скромно потупившись, – но я бы не смогла петь и вполовину так хорошо, если бы не аккомпанемент моей мамы.

С изяществом, выработанным годами практики, она отступила в сторону, открывая взглядам хозяев и гостей сидевшую за роялем миссис Кемпшот. На ней было кремовое шелковое платье и кашемировая шаль, на голове красовался тюрбан с фазаньими перьями.

Суетливо вскочив, мать Фанни принялась уверять, что ее роль ничтожна, просто у дорогой доченьки большой талант к пению. Эта льстивая, подобострастная женщина сумела завоевать расположение леди Рамсден тем, что всегда и во всем соглашалась с ее сиятельством.

Король еще немного понаблюдал за тремя женщинами – дорогая тетушка, как всегда, с важным видом начала о чем-то вещать, миссис Кемпшот сразу заулыбалась и принялась раболепно кивать, покачивая фазаньими перьями, а Фанни слушала разговор с выражением вежливого внимания. Подавив зевок, молодой человек повернулся к отцу.

– Не хотел говорить вам об этом раньше, сэр, чтобы не портить вечер, – сказал он негромко, – но у меня в Лондоне неотложное дело, поэтому рано утром я должен уехать.

Он, конечно, предполагал, что его намерение покинуть Бродхорн будет встречено в штыки, но такой резкой реакции не ожидал. В гостиной воцарилась напряженная тишина. Тетушка, казалось, увлеченная разговором со своими гостьями, тотчас повернулась к Королю – лицо ее было искажено гневом, глаза метали молнии. Миссис Кемпшот приняла озабоченный вид, а Фанни, сконфузившись, стала сосредоточенно разглядывать кончики затянутых в перчатки пальцев. Даже дядя, лорд Рамсден, только что мирно дремавший в большом полосатом кресле, вдруг пробудился.

– Как, – воскликнул он, – ты хочешь уехать? Впрочем, я тебя не виню. Этот вечер с самого начала не обещал ничего, кроме скуки.

Увидев, как щеки Фанни заливает густой румянец, Брэндиш вскочил.

– Напротив, сэр, вечер прекрасно удался, просто я забыл об одном неотложном деле. Так что если кого-то и винить, то только меня за мою забывчивость!

Лорд Эннерсли, сцепив за спиной руки, угрюмо покачивался на каблуках. Услышав слова сына, он бросил на него свирепый взгляд, и Брэндиш понял, что ему не миновать сцены, как только они окажутся вдвоем.

Хмыкнув, лорд Рамсден поднялся.

– Однако удобная же у тебя память, Король! Когда-то, до женитьбы на твоей тетке, у меня была такая же, но в семейной жизни от нее одни неприятности, – он рассмеялся собственной шутке и пригладил благородные седины, растрепавшиеся, пока он дремал, откинувшись на спинку кресла.

Добродушный пожилой толстяк, он никогда не упускал случая пройтись по адресу жены, и по окаменевшему лицу тетушки Маргарет было видно, что и на сей раз он достиг своей цели.

– Мне надо сказать тебе несколько слов, сын, – сдавленным голосом шепнул лорд Эннерсли.

Король, уже приготовившийся к отцовской нотации, кивнул. Он посмотрел на тетку – та что-то оживленно обсуждала с миссис Кемпшот.

– Не надо, умоляю вас! – проговорила слушавшая их разговор Фанни.

Через мгновение он понял, в чем дело. Выпучив глаза, миссис Кемпшот прижала руку ко лбу.

– Моя дорогая леди Рамсден! – трагическим голосом начала она. – У меня внезапно закружилась голова. Мне надо прилечь, иначе я упаду в обморок. Будьте добры, проводите меня в мою комнату.

– Что с вами, Джорджиана? – воскликнула леди Рамсден не менее фальшиво. – У вас, наверное, спазм! Хорэс, помогите мне отвести ее в спальню, бедняжке очень плохо, она так побледнела! Наверное, виноваты птифуры с омаром – когда их готовят, из кухни всегда идет такой ужасный запах! Ах, я должна была предупредить об этом бедную Джорджиану!

К чести Фанни, она не стала им подыгрывать, только взглянула на Брэндиша и пожала плечами, а потом вернулась к роялю и принялась спокойно перекладывать ноты.

– Хватит ломать комедию! – возмутился лорд Рамсден. – Почему бы вам не оставить молодых людей наедине и не дать им самим разобраться в своих чувствах!

Жена смерила его презрительным взглядом.

– Вы единственный, кто пытается ломать комедию! Сейчас же помогите мне отвести Джорджиану к ней в спальню! А вы, Чарльз, – обратилась она к лорду Эннерсли, – сходите, пожалуйста, на кухню и попросите приготовить посеет![3]

Бессильно махнув рукой, лорд Рамсден тяжело вздохнул.

– Ничего не поделаешь, Король. Иногда им лучше уступить.

Попросив разрешения удалиться, лорд Эннерсли с самым суровым видом прошествовал к дверям. Возле Короля он приостановился, взял его руку и стиснул ее.

– Надеюсь, ты воспользуешься новой возможностью и не разочаруешь меня! – прошипел он и, гневно раздувая ноздри, вышел из гостиной вслед за лордом Рамсденом.

Брэндиша охватила злость. Он приехал в Бродхорн по настоятельному требованию отца, не видя ничего плохого в том, чтобы погостить недельку у родственников, с которыми редко виделся. Однако через день, когда в имении появилась Фанни и он сообразил, что его заманили в ловушку, в его душе начало расти раздражение. Сейчас оно было готово выплеснуться наружу, потому что после слов отца он с ошеломляющей ясностью понял: виконт хочет, чтобы он без промедления сделал Фанни предложение!

Стараясь не смотреть на вдову, чтобы не испугать ее яростным взглядом, Король стиснул кулаки и, круто повернувшись, отошел к высокому окну. За стеклом бушевал ветер, немилосердно гнувший и трепавший ветви росших вдоль аллеи лип. Пожалуй, это к дождю, но ни плохая погода, ни угрозы отца не заставят его остаться, решил Брэндиш.

– Мне нравится слушать, как ветер бьется в стекло, – послышался сзади спокойный голос Фанни.

Брэндиш обернулся. Похоже, поведение матери и леди Рамсден не вызвало у нее досады. Наверное, вдовушка тоже участвует в заговоре!

– Надеюсь, вы не рассчитываете, что я брошусь перед вами на колени с объяснениями в любви? Вам ведь не безразличны мои чувства, как моим родным? – зло сказал он и тут же пожалел об этом, потому что бедная женщина залилась краской.

Он хотел извиниться за свою несдержанность, но Фанни подняла затянутую в перчатку руку, прося его замолчать.

– Мистер Брэндиш, – сказала она со спокойным достоинством, – мне совсем не безразличны ваши чувства, и я не жду никаких объяснений, потому что вы явно остались равнодушны к моим чарам! – Она улыбнулась одними уголками рта и продолжала: – Забавно было наблюдать за ухищрениями ваших родственников, в то время как вы откровенно зевали в моем присутствии.

– Вовсе нет! – быстро возразил он, неприятно пораженный тем, что она его раскусила. Фанни укоризненно посмотрела на него, и он с сожалением сказал:

– Извините, если я вас обидел. Эти несправедливые слова вырвались у меня случайно!

– Вам не за что извиняться, – ответила она учтиво. – Вы всего лишь заподозрили меня в неспособности понять ваши чувства. Это так естественно в подобной ситуации! Когда мы с мамой сюда только приехали, я надеялась, что вы поймете, каких усилий стоило вашей тете, да и моей матери, убедить меня пойти на этот шаг! – Она вдруг хихикнула. – Если бы вы могли видеть выражение своего лица в тот момент, когда мы впервые встретились в гостиной! Вы стояли как громом пораженный! И я вас хорошо понимаю, поэтому прощаю вашу несдержанность. Надеюсь только, что когда-нибудь у нас еще будет шанс узнать друг друга получше. И еще: пока что я не хочу выходить замуж, даже за Короля Брэндиша!

– Разумеется, – ответил Брэндиш, обрадованный и удивленный. Не странно ли, что в один и тот же день уже вторая женщина отказывается выйти за него замуж?! К чему бы это?

– Но у меня есть к вам одна маленькая просьба. – Ее большие карие глаза кокетливо блеснули. – Надеюсь, она не будет вам в тягость.

– Можете на меня рассчитывать, если, конечно, я в силах ее выполнить, – с легким поклоном ответил Брэндиш. – Похоже, я у вас в долгу. Будь на вашем месте менее благородное создание, мне бы не избежать истерики, а я не выношу женских истерик! Да и отцовский гнев после ваших слов уже не так страшен.

– Для вас моя просьба сущий пустяк. Видите ли, я опрометчиво заключила одно глупое пари со своей подругой, мисс Тэвернер, если вы ее помните…

– Такая хорошенькая, круглолицая, в веснушках, любит похохотать и повеселиться?

– Иногда даже чересчур! – воскликнула Фанни. – Ах, мне неловко сознаваться, какую я совершила глупость! Но что делать! Так вот, хотя я и знала, что вы не собираетесь за мной ухаживать, тем не менее поспорила с мисс Тэвернер, что вы меня поцелуете! Она поставила свой новый жемчужный веер, а я – карманные деньги за три месяца. И теперь только вы в силах мне помочь!

С этими словами Фанни умоляюще протянула руки к Брэндишу.

Он был поражен. Карманные деньги за целых три месяца – не пустяк, да и Фанни, оказывается, не такой уж несокрушимый образец добродетели, каким казалась!

– Как, услышать такое от вас, миссис Маршфилд! Не верю своим ушам! Неужели я в вас ошибался?

– Вот именно, Брэндиш! Ведь я женщина, хотя вам было трудно осознать этот несомненный факт, потому что вам до меня не было дела. Так как насчет пари? Вы поможете мне его выиграть?

– Не в моих правилах отказывать в помощи женщине, попавшей в затруднительное положение! – пылко воскликнул Король.

Фанни спокойно, дружелюбно за ним наблюдала. Он порывисто обнял ее и поцеловал. Ее мягкие, бархатистые губы с готовностью ответили на поцелуй. Внезапно ощутив страстное желание, Брэндиш сжал в объятиях ее полную манящей неги плоть. Фанни, укоризненно покачав головой в золотисто-каштановых локонах, напомнила, что речь шла только об одном поцелуе. Она высвободилась из его объятий и направилась к двери.

– Да вы просто со мной заигрываете! – воскликнул с досадой Король.

– Может быть. – Она сделала книксен и вышла, бестрепетной рукой затворив за собою дверь.

Он улыбнулся – хотя Фанни не справилась с задачей, поставленной перед ней их уважаемыми родственниками, ей удалось пробудить в нем интерес к себе, а это гораздо важнее.

Король с минуту смотрел на закрывшуюся за ней дверь, размышляя, что свидания следует заканчивать именно так, как это сделала Фанни, легко и просто. Любопытно, удастся ли ему соблазнить ее и сделать своей любовницей и сколько времени на это понадобится? Хотя она и ответила на его поцелуй, но ее умение владеть собой говорило о недюжинной твердости характера.

Неожиданно он подумал о Генриетте. Он вспомнил, как они расстались возле конюшни, и у него сжалось сердце. Она откровенно дала понять, что готова отдаться ему, но в первый раз в жизни он не почувствовал скуки, обычной для него в подобных обстоятельствах. Напротив, он ощутил, что его влечет к Генриетте еще сильней. Это открытие его совершенно обескуражило.

«Пожалуй, решение покинуть утром Бродхорн разумно во всех отношениях», – думал Король. Надо поскорее уехать, чтобы больше не видеть эту странную миссис Генриетту Харт, иначе вся его жизнь полетит в тартарары. В Лондоне же можно приятно провести время – разыскать там Фанни и флиртовать с ней.

10

Когда на следующее утро хмурая Генриетта спускалась по лестнице в прихожую, она была поглощена мыслями о будущем. Что пользы ехать в Бат в апреле, когда весь бомонд еще в Лондоне? Разве они смогут позволить себе переехать в Мэйфер,[4] где стоимость жилья непомерно высока? Конечно, можно снять подходящий дом и в другом месте, например, в Ханстауне, но тогда им нечего и рассчитывать занять подобающее место в светских кругах.

Генриетту охватило отчаяние. Накануне сестры, включая Бетси, и мать семейства разошлись спать далеко за полночь – они обсуждали, как быть дальше. Миссис Литон продолжала твердить, что им незачем беспокоиться, и в конце концов договорилась до того, что в письме добрый мистер Хантспил вовсе не требует от них покинуть Раскидистые Дубы через три недели.

– Но, мама, он совершенно ясно выразился на этот счет, – возразила Шарлотта, однако миссис Литон упорно отказывалась брать под сомнение его великодушие.

– Послушай же, как он сформулировал свое требование, мама! – воскликнула Генриетта. – «Уверен, что трех недель будет достаточно, чтобы устроиться на новом месте. Для этого вам вполне подойдет небольшой коттедж в районе Хай-стрит, где арендная плата не превышает разумных пределов».

Она уже в который раз цитировала письмо мистера Хантспила, всякий раз обретая союзницу в лице одной из сестер, и все вместе они принимались убеждать мать, что новый владелец Раскидистых Дубов вовсе не такой великодушный человек, каким она его себе представляла, а мерзкий скряга, готовый за грош удавиться.

Наконец это дошло даже до Энджел.

– Знаю я эти домики за «разумную арендную плату»! Там обычно не больше двух спален! Неужели он думает, что мы сможем в них уместиться? Наверное, ты права, Генри, мистер Хантспил не собирается нам помогать.

– Чушь! – закричала миссис Литон. – В среду, когда приедет мистер Хантспил, вы убедитесь, как жестко в нем ошибались!

Генриетта хотела бы этого больше всего в жизни, но сейчас, при свете дня, ее терзали тяжкие мысли. Нет, надежда на мистера Хантспила плоха. Они на грани нищеты, и, перейди они эту грань, пути назад уже не будет.

Бесприданница благородного происхождения все равно что бабочка с оборванными крыльями.

И еще одно беспокоило Генриетту – как Арабелла могла узнать о содержании письма прежде, чем миссис Литон его вскрыла? Вчера, в гостиной, оно повергло старшую из сестер в такое отчаяние, что она совсем забыла о странной истории, которую ей рассказала Арабелла. Теперь же Генриетта решила во всем разобраться. Заглянув в гостиную, она увидела там Энджел и Шарлотту, которые, склонившись над письменным столом, трудились над составлением какого-то списка. Судя по их сосредоточенным лицам, обе девушки придавали ему огромное значение. Кроме них, в гостиной была только Арабелла – сидя у окна, она не покладая рук чинила белье.

Генриетта направилась к ней, попутно посмотрев в окно. Оно выходило на подъездную аллею, с западной стороны окаймленную живой изгородью. У посыпанной гравием дороги для экипажей устремил к небу узловатые, причудливо изогнутые ветви могучий древний дуб. Вокруг него зеленела ухоженная лужайка – кое-где из травы выглядывали изогнутые корни древнего великана. Генриетта, когда была девочкой, лазала на него сотни раз.

Поздоровавшись с Арабеллой, она понизила голос и, не отводя печального взгляда от дерева за окном, спросила, откуда ей известно о содержании письма мистера Хантспила.

– Мы с ним обменялись несколькими письмами, – не поднимая глаз, ответила та. – Так поступать не подобает, но я считала, что сумею на него повлиять и он нам поможет. Его отказ меня очень расстроил и разочаровал.

– Значит, мамины надежды на его великодушие все-таки напрасны?

– Да! – слегка нахмурившись, подтвердила Арабелла и снова уткнулась в работу.

Генриетте припомнился их разговор накануне. Неужели Арабелла и впрямь невеста нового владельца усадьбы Раскидистые Дубы? От этой мысли у Генриетты холодок пополз по коже. Нет, быть того не может! Ни одна женщина, будь она хоть семи пядей во лбу, не найдет в Хантспиле ничего привлекательного. Генриетта посмотрела на прилежно шившую сестру. Как аккуратно уложены косы у нее на затылке, с какой филигранной точностью кладет она стежки! Так же методично, планомерно она строит свою жизнь. С другой стороны, что может быть более разумным и логичным, чем брак с новым владельцем дома, в котором ты живешь? Но неужели так оно и есть?

Генриетта уже собралась прямо спросить об этом Арабеллу, как в гостиную влетела их добрая старая кухарка. Ее полное лицо покраснело от волнения.

– Наконец-то я вас нашла, миссис Харт! – воскликнула она. – Они обе исчезли! Ох, не к добру это, чует мое сердце!

– Что исчезло, что не к добру? Говорите толком, милая!

– Не знаю, что и сказать, да только катапульта мисс Бетси пропала! Помните, я вам давеча говорила, что спрятала эту штуковину в большую солонку? Так вот, сегодня она вдруг пропала, а вслед за ней и мисс Бетси! И еще: у девочки все утро был шальной вид, совсем как в тот день, когда она пришибла камнем бедную курочку!

– А я знаю, куда пошла Бетси! – внезапно подала голос Энджел. – Не беспокойтесь, она не собирается убивать кур, ведь они не ходят на дорогу, а она пошла именно туда, чтобы попрощаться со своим другом, мистером Брэндишем! – Энджел на минуту задумалась, потом продолжила: – А вдруг она будет швырять камни в него? Наверное, нет, ведь только сегодня ночью она мне сказала, что он ей нравится. Я бы очень удивилась, узнав, что она хочет его убить!

Даже кухарка не нашлась, что ответить, Арабелла только хмыкнула и, укоризненно покачав головой, снова уткнулась в работу, а Шарлотта, шикнув на Красавицу, велела ей лучше заниматься списком. Энджел не стала обижаться на общее невнимание к ее мнению. Пожав плечами, она принялась обсуждать с Шарлоттой, следует ли включать в список аметистовое ожерелье миссис Литон. Прислушавшись к их разговору, старшая сестра поняла, что девушки составляют список драгоценностей, принадлежащих семейству. Шарлотта хотела поточнее выяснить, какими средствами они будут располагать, на случай, если как было задумано, возьмутся устраивать судьбу Энджел.

Генриетта нахмурилась. Слова взволнованной кухарки и странная фантазия Энджел ее встревожили. Она вспомнила, как прошедшей ночью Бетси, отправившись вместе с нею наверх, обняла ее и с озорным огоньком в больших голубых глазах спросила:

– Генри, почему бы тебе не выйти замуж за мистера Брэндиша? Он ведь очень богат, правда? Если ты выйдешь за него, нам не придется больше беспокоиться о своем будущем. Знаешь, затея с замужеством Энджел скорее всего провалится, потому что она не такая влюбчивая, как ты. Ты ведь любишь мистера Брэндиша, да?

– Не знаю, о чем ты, Бетси. Я только вчера его в первый раз увидела.

– Конечно, но, несмотря на это, ты охотно целовалась с ним возле конюшни!

– Не смей так говорить! – прикрикнула на сестру Генриетта. – Неужели ты за нами подглядывала?

– Совсем немножечко, – улыбнулась девочка. – Пустячное дело! Мистер Брэндиш так тобой увлекся, что не замечал ничего вокруг. Мне даже показалось, что уехал он с большой неохотой. Он ведь тоже тебя любит, да?

Генриетта задумалась, заново переживая встречу с Королем.

– Не знаю, – наконец ответила она. – Похоже, нас необъяснимо влечет друг к другу, но это вряд ли можно назвать любовью.

– А по-моему, это как раз и есть любовь! – пылко воскликнула Бетси. – Вы влюбились друг в друга с первого взгляда, но не хотите себе в этом признаться!

– Что ты понимаешь в любви, дитя!

– Вообще-то немного, но даже мне ясно, что Энджел не годится для удачного замужества и что отъезд мистера Брэндиша делает тебя несчастной!

У Генриетты сжалось сердце: это была правда, в которой она не хотела себе признаваться.

– Наверное, ты права, – наконец согласилась она. – Но я не выйду за мистера Брэндиша, так что тебе лучше выкинуть из головы эту идею. Завтра он уедет из Гемпшира, и все будет кончено.

– Если только я не возьмусь за дело, – с таинственным видом пробормотала Бетси. – Знаешь, ваша затея с замужеством Энджел обречена на провал, потому что Красавица не только глупа, но и капризна. Сегодня она с вами соглашается, дает слово, а завтра скажет, что ничего не обещала. Надо это учесть и на всякий случай подготовить запасной вариант!

Но Генриетта с ходу отвергла такую возможность. К чему прислушиваться к домыслам двенадцатилетней девчонки? Отчаянно стремясь помочь старшим, внести свою лепту в счастливое разрешение проблем семьи, она со своим детским еще умом не способна мыслить и действовать разумно.

Но Бетси намекнула, что может помешать отъезду Брэндиша… Что у нее на уме?

Генриетта вновь посмотрела на встревоженную кухарку, застывшую на пороге гостиной. Ах да, Бетси исчезла, прихватив пращу… Предчувствие беды охватило Генриетту.

– Я отправляюсь на поиски Бетси! – через минуту объявила она.

11

Одетый на случай дождя в пальто с капюшоном, Король сердито посмотрел на отца, который, преградив ему путь, встал перед массивной дубовой дверью. Накануне вечером, сразу после того, как миссис Кемпшот разыграла обморок, лорд Эннерсли вновь набросился на сына с упреками, принуждая его отказаться от возвращения в Лондон. Они препирались больше получаса, пока старший Брэндиш, слишком разъяренный, чтобы продолжать разговор, не хлопнул дверью.

– Хватит об этом, отец, – сказал Король вдогонку, надевая бобровую шапку. – Вам вряд ли удастся удержать меня здесь дольше чем на минуту. Не надо было вызывать меня в Бродхорн, не предупредив о своих планах насчет миссис Маршфилд! Господи, неужели вам ее не жаль? Разве вы не понимаете, какие сплетни пойдут в Мэйфере, когда станет известно, что я отказался сделать ей предложение? Ведь сплетен не избежать, хотя мы и встретились в узком семейном кругу!

Не двигаясь с места, лорд Эннерсли с упрямым видом скрестил на груди руки и так же сердито посмотрел на сына.

– Тебе уже за тридцать! – негодующе воскликнул он. – Скажи, когда ты наконец бросишь свою беспутную жизнь и остепенишься? Ты должен жениться – жена и дети наверняка заставят тебя образумиться!

Выпалив эту тираду, он застыл перед дверью, гневно сверкая такими же, как у Короля, пронзительно-голубыми глазами. Вообще, внешнее сходство отца и сына поражало: оба высокие, атлетического телосложения, с густыми черными шевелюрами, но в волосах виконта серебрилось несколько седых прядей.

– Только после вас, сэр! – не сдержался Брэндиш. – Если вы действительно озабочены будущим нашего рода, то почему бы вам самому не жениться и не завести детей во второй раз? Вам это еще по силам!

Ошеломленный неожиданным выпадом сына, лорд Эннерсли на какое-то мгновение потерял дар речи и только сверлил Короля сердитым взглядом.

– Знаю, что разочаровал вас, папа, – воспользовавшись его молчанием, продолжал тот, – но мне очень хочется, чтобы вы поняли: я совсем не расположен сейчас жениться. Представьте себе, какая жалкая участь ожидала бы мою невесту, к примеру, ту же Фанни, если бы я повел ее под венец, не чувствуя к ней ни капельки любви!

– Говорить ты мастер, – нахмурился лорд Эннерсли. – Вместо того, чтобы найти своим способностям лучшее применение, ты тратишь силы и время, волочась за каждой юбкой в Гайд-парке и проматывая деньги в игорных домах Мэйфера! Какое будущее тебя ждет, сынок? Я не удивлюсь, узнав, что ты крупно проигрался и залез в долги!

– А если и так, то что? – прищурив глаза, произнес Брэндиш наигранно спокойным тоном. Его охватила злость, но он постарался сдержаться. – Могу я рассчитывать на вашу помощь, или вы с позором меня прогоните?

– Я так и знал! – вскричал лорд Эннерсли, рассекая кулаком воздух. – Сколько ты задолжал ростовщикам? Десять, двадцать тысяч?

Король не на шутку рассвирепел. Так вот кем считает его отец – заурядным игроком, тупоголовым повесой, бессовестным мотом!

– Точно не помню, – процедил он и стал раздраженно натягивать перчатки йоркширской кожи. – Должно быть, набежало уже тысяч тридцать, а может, и сорок!

– Что-о? – выдохнул обомлевший лорд Эннерсли. – Ты… никчемный, безответственный негодяй! И это моя плоть и кровь! Да я… – Он умолк, хватая ртом воздух. Потом, вновь обретя способность говорить, спросил: – Сколько же нужно денег, чтобы покрыть твои карточные долги? Решено, мы вместе возвращаемся в Лондон и устраиваем твои дела! Тысяча проклятий, я знал, знал, что за тобой нужен глаз да глаз!

Король, все более ожесточаясь в душе, холодно наблюдал за отцом.

– Не надо так кричать, отец, а то лицо у вас делается красным, как помидор! – сказал он, разглаживая на перчатках несуществующие морщинки. – Я вам солгал – у меня нет никаких долгов.

– Никаких? – не веря своим ушам, переспросил лорд Эннерсли. – Говори правду, лгун!

– Не больше, чем вы, – отрезал Король, смерив отца неприязненным взглядом. Он жаждал только одного – поскорей убраться, пока отец окончательно не вышел из себя. К тому же явно собиралась гроза: на западе горизонт затянули тучи, и даже сквозь дубовую дверь было слышно, как в липовой аллее свистит ветер.

– Попридержи язык, сын! Ты мне нужен, иначе бы и давно махнул на тебя рукой! В конце концов, ты мне сын, так что обязан меня слушаться! Я желаю тебе только добра!

Не обращая на него внимания, Король протиснулся в дверь и сбежал по кирпичным ступеням крыльца. Внизу его уже ждала черная лаковая коляска, запряженная парой красивых лошадей серой масти, которых держал под уздцы конюх лорда Рамсдена.

– Стой, Король! – закричал вслед отец. – Я еще с тобой не закончил!

Брэндиш легко вспрыгнул в коляску и схватил вожжи, но едва он подал конюху знак отойти, как рядом плюхнулся лорд Эннерсли.

– Я же велел тебе остановиться, непокорный ты сын, – рявкнул он, стараясь перекричать крепчавший ветер.

Но Брэндиш не слушал отца – пусть перед почтенным лордом Эннерсли лебезят и угодничают другие! Вне себя от ярости, он щелкнул кнутом и во весь голос закричал, понукая лошадей.

Они рванулись вперед, и виконт, которого бросило вбок и назад, схватился за бортик коляски.

– Что ты делаешь! – воскликнул он. – Мы же убьемся!

Но обезумевший от ярости Король уже отдался стихии безудержной скачки. Коляска пронеслась по подъездной аллее и помчалась по усыпанной гравием деревенской дороге, окаймленной по обеим сторонам живой изгородью, однообразие которой лишь изредка нарушали деревья и заросли плюща. Белая пыль, поднятая копытами лошадей, быстро покрыла лаковую поверхность коляски тонким, скрипевшим под руками слоем.

– Ради всего святого, Король, – взмолился лорд Эннерсли, – придержи лошадей! Скоро крутой поворот!

Затаившись на толстом суку орехового дерева, росшего у обочины, Бетси ждала. Топот копыт приближался – судя по всему, мистер Брэндиш не жалел кнута, погоняя лошадей. С неистово бьющимся сердцем девочка устроилась поудобней и стала умело раскручивать пращу, не сводя глаз с того места, где вот-вот из-за поворота должна была показаться коляска. Дорога, окаймленная с одной стороны дренажным рвом, круто поворачивала вправо. «Бить нужно наверняка, – решила Бетси, – потому что иначе коляска промчится мимо и пиши пропало!» Маленькая разбойница намеревалась запустить камнем в одну из лошадей, чтобы та споткнулась и опрокинула коляску – на крутом повороте это неизбежно. А дальше… Воображение Бетси рисовало радужную картину: легко раненного Брэндиша переносят в Раскидистые Дубы, за лечение, которое потребует времени, берется Генриетта, любовь молодых людей день ото дня крепнет, и вот уже они идут под венец… Отличный план, простой и красивый! Он гораздо лучше, чем тот, что придумали старшие сестры – глупенькие, они думают, что им удастся выдать Энджел за какого-нибудь богатого ухажера в Лондоне! Черта с два!

В этот момент из-за поворота с безумной скоростью выскочила коляска. Бетси раскручивала пращу все быстрее и быстрее, с замирающим от волнения сердцем выжидая нужный момент. Еще секунда и…

Генриетта торопливо шла по полю на запад, к дороге, когда до нее донесся грохот приближавшейся коляски. Брэндиш! Судя по всему, он едет слишком быстро, чтобы благополучно миновать крутой поворот. Она ускорила шаги, но уже возле самой обочины заметила боковым зрением какое-то движение в ветвях росшего поблизости дерева. Она подняла глаза и увидела младшую сестренку, раскручивавшую пращу.

– Бетси! – изо всех сил крикнула молодая женщина, но налетевший ветер отнес ее крик в сторону.

Стремясь отомстить отцу за нанесенные обиды, Король неистово хлестал лошадей и упивался бешеной гонкой. Проклиная сумасбродство сына, лорд Эннерсли снова принялся умолять его придержать поводья. В сердцах Брэндиш швырнул их отцу.

– Если ты лучше меня знаешь, что делать, правь сам и будь ты проклят!

Но, к ужасу Брэндиша, поводья выскользнули из рук виконта и угодили прямо под копыта лошадей, где моментально запутались в постромках и превратились в бесформенный клубок кожаных обрывков. Откуда-то слева послышался душераздирающий женский крик, одновременно отчаянно заржала одна из лошадей. В следующее мгновение коляску подбросило, и перед глазами Короля в жутком хороводе пронеслись лошади, деревья, живая изгородь и щебенка дороги. Потом на него навалилась неимоверная тяжесть, и он погрузился во тьму…

12

С трудом пробравшись сквозь живую изгородь и цеплявшиеся за одежду колючие заросли ежевики, Генриетта замерла от ужаса. Прямо перед ней на дороге валялась опрокинутая коляска, и одна из лошадей, запутавшаяся в придавленных коляской постромках, лежала на земле и отчаянно молотила копытами воздух. Вторая лошадь, взмыленная, сотрясаемая дрожью, стояла рядом и, дико кося глазами на ту, что упала, негромко ржала. «Надо что-то делать», – стряхнув оцепенение, лихорадочно думала Генриетта. Но что? Ее слабых сил явно недоставало, здесь требовалась помощь нескольких мужчин.

Внезапно до нее донеслись стоны. Она повернулась и чуть подальше, возле дренажного рва, заметила лежавшего на боку немолодого джентльмена благородной наружности. Пораженная Генриетта, ожидавшая на месте разыгравшейся драмы увидеть Брэндиша, бросилась к нему.

Приподнявшись на локте, джентльмен сел, держась за левую руку. По-видимому, он был в шоке. Наклонившись к нему, Генриетта с тревогой спросила, как он себя чувствует.

– Где мой сын Брэндиш? – вместо ответа прохрипел он. – О господи, наши лошади!

– Сын был с вами? – спросила Генриетта, чувствуя, как ее охватывает паника, потому что Короля нигде не было видно. Джентльмен кивнул, и Генриетта начала торопливо осматриваться, пока наконец, к своему ужасу, не обнаружила молодого человека на мокром и скользком склоне рва. Глубокий – в него с головой мог уйти человек высокого роста – ров из-за недавних дождей наполовину наполнился мутной водой, которая бурным потоком неслась в протекавшую к югу от дороги речку Меон. Лежавший ничком Брэндиш сполз вниз и уже основательно погрузился в воду. Его того и гляди мог подхватить поток.

Не раздумывая, Генриетта стала торопливо спускаться. Не проходило и года без того, чтобы в одном из таких рвов, столь обычных для Гемпшира, не утонул кто-нибудь, взрослый или ребенок. Добравшись до воды, Генриетта со страхом вступила в нее. Конечно, она рисковала, но ведь Брэндиш, увлекаемый течением, тем временем еще больше соскользнул в воду.

Рванувшись вперед, Генриетта приподняла его голову и заглянула в лицо. Она с болью увидела, что он мертвенно бледен и глаза его закрыты. Дышит ли? Она склонилась к нему, прислушиваясь. Доходившая до колен вода стремилась свалить ее с ног, намокший подол пальто тянул вниз. Однако Генриетта не обращала на это внимания: к своему безграничному облегчению, она обнаружила, что Король дышит.

Крупный, тяжелый, да еще в намокшей одежде, он съезжал по скользкой грязи все ниже и ниже, и Генриетта, поспешно подхватив его под руки, прижала к склону, чтобы он окончательно не свалился в воду. Но она понимала, что долго удерживать его в таком положении у нее нет сил.

– Король, – позвала она негромко, и по ее щекам заструились слезы. – О чем ты только думал, любимый?

Она подняла голову – сверху в ров заглядывал виконт Эннерсли. Его бледное лицо было искажено болью, в широко раскрытых глазах застыло отчаяние.

– Он… мертв?

– Нет, – покачала головой Генриетта. – Но нам нужна помощь, потому что мои силы кончаются!

– У меня, кажется, сломана рука, но я постараюсь вам помочь, – ответил старший Брэндиш. Прижимая к груди поврежденную руку, он откинулся назад и приготовился спустить в ров ноги.

– Нет, ни в коем случае! – крикнула Генриетта. – Одно неверное движение – и вы рухнете в воду, а вам обоим я уже ничем не помогу! Пожалуйста, оставайтесь на месте, дайте мне подумать, что делать!

Внезапно над краем рва возникла Бетси, и Генриетта, которая в горячке совсем забыла о ней, возблагодарила господа. Бледная от страха, девочка упала на колени возле лорда Эннерсли.

– Я не хотела причинять им вред, поверь, Генри! – закричала она и залилась слезами. – Господи, что я наделала! Милый мистер Брэндиш, я убила, убила его!

Генриетта несколько раз окликнула ее, но впавшая и истерику Бетси, не слушая, продолжая вопить, пока на помощь не пришел отец Брэндиша.

– Прекрати орать! – рявкнул он на девочку. – Помогать надо, а ты нюни распускаешь!

Бетси испуганно взглянула на него и, подавляя рвавшиеся из груди рыдания, принялась торопливо, обеими руками, утирать слезы.

– Есть, сэр! – выкрикнула она, шмыгая носом. – Можете на меня рассчитывать!

– Слушай меня внимательно, – сказала ей Генриетта, – иначе нам не спасти этих джентльменов, поняла?

Бетси кивнула.

– Беги первым делом на конюшню, пошли сюда трех-четырех работников. Скажи, что ранены двое джентльменов и лошади. Потом пошли кого-нибудь верхом за доктором, а сама отправляйся к нашей Кук и опиши, что случилось. Скажи, что раненых привезут к нам, потому что Раскидистые Дубы ближе Бродхорна. Она сама сообразит, что делать.

Генриетта заставила девочку повторить указания, и Бетси все в точности внятно повторила, хотя и не без труда, потому что несколько раз вновь принималась рыдать.

Генриетта наконец отпустила ее, наказав бежать быстрее, чем бежал бы Гром, будь он уже взрослым скакуном, и Бетси умчалась.

Прошло всего несколько томительных минут, Генриетта почувствовала, как от холода деревенеют ноги. Стало ныть от напряжения колено, которым она прижимала Короля к склону, не давая окончательно съехать в воду. Его голова находилась уже в нескольких дюймах от мутного, бурного потока, и Генриетта про себя начала горячо молиться, чтобы помощь пришла вовремя.

Внезапно она почувствовала новый толчок – Брэндиш съехал еще ниже, его голова оказалась у самой воды, и подбородок ушел в грязную илистую жижу. Генриетта бросила отчаянный взгляд наверх – она не смогла бы сдвинуть Короля ни на дюйм, а его жизнь была в опасности! Лорд Эннерсли, похоже, уже оправившийся от первого потрясения, все понял без слов. Он с великой осторожностью спустился вниз и успел подхватить сына, когда тот чуть не ушел с головой в ледяную воду. Кряхтя от напряжения, отец прижал Брэндиша к краю земли, дав Генриетте возможность занять более удобную позицию, и молодая женщина смогла зацепить ногу Короля своей.

Так они и стояли – виконт крепко держал сына за талию, а Генриетта с совершенно заледеневшими ногами изо всех сил прижимала бесчувственное тело к берегу. Она старалась не плакать, но не могла справиться с собой, и по ее щекам безостановочно текли слезы. Найти Брэндиша и тут же его потерять – нет, такого горя ей не вынести. Только сейчас она поняла всю глубину своего чувства к этому человеку, которого и знала-то всего один день.

Генриетта перевела взгляд на его отца. Видимо, сломанная рука старого лорда болела все сильнее, хотя он и старался не подавать виду. Молодая женщина решила, что разговор поможет им обоим скоротать тягостное ожидание.

– Не сочтите за дерзость, сэр, – начала она, – но я правильно поняла – вы лорд Эннерсли?

Он поднял на нее затуманенные страданием глаза и кивнул.

– Похоже, вы знакомы с моим сыном? – его голос звучал хрипло и отрывисто.

– Да, мы познакомились вчера, когда Брэндиш вернул домой Винсента, собаку моей сестры, запертую на псарне в Бродхорне. Бетси так убивалась, когда пес пропал!

Новый приступ боли заставил виконта согнуться, но он справился с собой и продолжал удерживать сына.

– Да, припоминаю, – перехватив Короля поудобнее, сказал он. – Сын очень рассердился, что собаку заперли, и вообще… – осекшись, виконт вдруг пристально посмотрел на Генриетту. – А вы, видимо, миссис Харт?

– Да, я миссис Харт, – кивнула она, – но в наших обстоятельствах вам лучше звать меня Генриетта.

Она улыбнулась одними уголками рта, заметив во взгляде виконта огонек интереса. Только сейчас ей бросилось в глаза, как похожи отец и сын.

– Король очень похож на вас, сэр.

– Да, и много лет я очень этим гордился, но с некоторых пор это обстоятельство приносит мне одни огорчения… Дело в том, что характером он тоже пошел в меня, поэтому мы с ним постоянно, по каждому поводу ссоримся. Когда опрокинулась коляска, очередная ссора была как раз в разгаре. Не понимаю, почему Бетси вообразила, что виновата она? Ей совершенно не в чем себя винить.

– Видите ли, моя младшая сестра возомнила себя искусной метательницей пращи. Я была близко и видела, как она попала камнем в одну из лошадей. Если бедное животное выживет, то до конца дней своих будет носить на месте раны безобразный шрам.

С дороги послышался храп и глухие удары о землю. «Похоже, для лошадей самое худшее уже позади, – подумала Генриетта, – чего не скажешь о людях».

– Это вряд ли имело какое-то значение, – ответил виконт. – Я уже говорил, что мы поссорились, и прямо перед злополучным поворотом Король швырнул мне поводья, а я не сумел их поймать, – он содрогнулся от ужасного воспоминания. – Во всем виноват я один. Я слишком на него давил, вот он и не выдержал, взорвался. На его месте и я поступил бы так же! К сожалению, он унаследовал и мои недостатки.

У Генриетты страшно болели ноги. Как долго она сможет продержаться? Но пока, слава богу, ее любимый в безопасности.

– Семья, родные часто приносят нам не только радость, но и боль. Безгранично любя друг друга, мы переходим какую-то невидимую грань и начинаем неосознанно друг друга мучить.

– Да вы настоящий философ, Генриетта. Моя жена, скончавшаяся семь лет назад, тоже любила пофилософствовать. Сейчас я думаю, что ее главным предназначением в жизни было показать мне, как надо любить сына. Но я, похоже, не усвоил урока!

Внезапно силы изменили виконту, и он с болезненным стоном повалился на берег.

– Сэр! – вскрикнула Генриетта и почувствовала, что Король соскользнул в воду. – Боже, помоги мне!

В этот момент послышался топот обутых в грубые сапоги ног. Генриетте, которая даже не успела поднять глаза, показалось, что в ров хлынула целая толпа, и сразу к ним потянулось множество рук.

Через несколько мгновений миссис Харт, заботливо укутанная в несколько одеял, уже сидела в повозке. На ее коленях покоилась голова Короля, который так и не пришел в сознание. Рядом сидел лорд Эннерсли – в сознании, но с закрытыми глазами, потому что тряская поездка в имение Раскидистые Дубы доставляла ему мучения. Они были на волосок от смерти, но на этот раз судьба им улыбнулась.

13

Сцепив на коленях руки, Генриетта всматривалась в бледное лицо Короля и в сотый раз вспоминала ужасное мгновение, когда нашла его лежавшим ничком на илистом берегу рва. В усадьбе до прибытия доктора заботами Кук обоих пострадавших со всеми предосторожностями искупали, согрели и уложили в постель.

Что касается Генриетты, то она просто опустила ноги в лохань с теплой водой, и горничная подливала туда кипяток до тех пор, пока Генриетту не перестало знобить. Приехавший доктор поспешил на помощь раненым. Он зафиксировал сломанную руку виконта тугой повязкой, потом перешел в комнату, где лежал Брэндиш, и, тщательно осмотрев молодого человека, объявил, что у того сильнейшее сотрясение мозга. Отдав Кук необходимые распоряжения по уходу за больными, доктор надел видавшую виды шляпу и собрался уезжать – его ждали у булочника, жена которого должна была вот-вот родить.

– На сей раз двойня! – радостно сообщил доктор. – Итого у нее будет уже двенадцать детей! Но, доложу я вам, она мать, каких поискать!

Генриетта нагнала его у самого порога.

– Доктор, Брэндиш поправится?

– На вид он крепкий молодой человек, но, признаюсь, мне не нравится, что он не приходит в сознание больше двух часов. Если очнется до вечера и избежит воспаления мозга, то, уверен, доживет до внуков. А теперь мне пора!

Тревожное ожидание заполнило последующие часы. Генриетта сидела у постели Короля, не сводя глаз с его лица.

Уже за полдень Кук принесла ей немного поесть. Изредка Король стонал, сжимая в руках одеяло, которым его накрыли, потом снова затихал, словно уходил глубоко в себя.

Спустя еще час Генриетта поднялась и в волнении начала мерить шагами комнату. Ей хотелось узнать, как самочувствие лорда Эннерсли, но Короля оставить одного в таком беспомощном состоянии не могла даже и ненадолго.

Однако около трех часов снизу, из передней, послышался какой-то шум и громкие голоса, и Генриетта вышла в коридор узнать, в чем дело.

В вестибюле незнакомая женщина ругала Кук и на повышенных тонах требовала позвать миссис Литон немедленно, сейчас же!

Ну и манеры! Явиться в чужой дом и кричать на слуг! Кто бы это мог быть?

Из комнаты лорда Эннерсли в сопровождении горничной вышли миссис Литон и Энджел. Поравнявшись с Генриеттой, мать попросила ее сойти вниз.

– Приехала леди Рамсден с двумя экипажами – видимо, хочет забрать раненых к себе, хотя, по мнению доктора, в течение ближайших нескольких дней перевозка им категорически противопоказана! Я известила виконтессу о том, что случилось и в каком они состоянии, но она и слушать ничего не желает! Сейчас она внизу, препирается с нашей дорогой Кук! – миссис Литон стиснула руку дочери. – Пойдем со мной, Генри, иначе я не вынесу встречи с этой женщиной после всего, что случилось между нами! И еще – я такая слабохарактерная, боюсь, не устою перед ее натиском и разрешу вытащить раненых джентльменов из постелей!

Генриетте не хотелось покидать Короля, но она понимала, что ее мать, всегда питавшая глубокое, даже чрезмерное по меркам светского общества почтение к влиятельным особам, может уступить виконтессе. Поэтому после минутного колебания Генриетта согласилась сопровождать мать, попросив Энджел побыть возле Брэндиша.

– Если он очнется, – проинструктировала она сестру, – тотчас скажи, что ему ничего не угрожает и что его отец жив и здоров.

Согласно кивнув, Энджел устроилась возле постели Короля в кресле, покрытом кружевной накидкой. Через мгновение она уже что-то напевала себе под нос. Генриетта хотела попросить ее замолчать, чтобы не беспокоить больного, но не успела, потому что миссис Литон потянула ее к лестнице.

В ушах у Короля зашумело – словно на него налетел шквал, но воздух, казалось, оставался недвижим, только что-то прохладное коснулось щеки. Тела он не чувствовал, при этом у него появилось головокружение, сопровождаемое мучительными приступами тошноты. Перед глазами возникали какие-то образы – вот мелькнули чьи-то ноги в сапогах, потом он увидел себя лежащим в ручье, и над ним плакала какая-то женщина… Ну и странный же ему приснился сон! Он не мог разглядеть женщину, но слышал ее голос, такой ласковый и мелодичный. Что она говорила? «Король похож на вас, сэр…» – значит, она разговаривала с отцом!

Снова налетел порыв ветра, и голос женщины пропал, но щеки и лоб покрыла прохладная влага, потом какой-то другой голос запел чудесную мелодию без слов. «Со мной произошел несчастный случай, коляска перевернулась», – внезапно вспомнил Брэндиш.

Он открыл глаза и увидел создание небывалой, неземной красоты – с золотистыми волосами и огромными небесно-голубыми глазами. От него исходил свет. Необыкновенно красивая мелодия, которая лилась из уст создания, показалась ему знакомой. «Неужели я умер? – подумал Король. – Не может быть! Но тогда откуда это ощущение отстраненности от собственной плоти и страшный ветер, который безостановочно шумит в голове?»

– Как вас зовут? – прошептал Брэндиш, обращаясь к неземному существу.

– Энджел, – услышал он ответ шепотом. – А я вас знаю, хотя мы раньше и не встречались!

«Да, я умер и на небесах, – решил Король, – вот и ангел меня встретил. Еще бы ему не знать имя новопреставленного раба божьего!»

– Вы мистер Брэндиш, которого Бетси пыталась убить. Она поступила дурно, но я надеюсь, вы не будете держать на нее зла! Пожалуйста, простите ее, она так расстроена, что все время плачет!

Брэндиш прикрыл глаза, не в силах вынести яркий свет, излучаемый небесным существом. За что ему простить Бетси? И почему он так быстро попал в рай? А как же его многочисленные грехи?

– Но мои грехи… я получил за них прощение?

– Разумеется, мистер Брэндиш! Вы, конечно, зря так гнали лошадей, Генри считает, что вы поступили крайне безрассудно, но, как говорят, все хорошо, что хорошо кончается!

«Что же тут хорошего, ведь я умер?» – подумал Брэндиш. Он хотел еще спросить об отце, но внезапно на него навалилась чудовищная усталость, и его вновь захватили ветер и тьма.

В холле у лестницы хозяек дожидались три дамы в больших, модных, украшенных лентами и цветами шляпах с широкими полями. Одна из дам, очень хорошенькая, значительно моложе двух других, подняла на Генриетту блестящие карие глаза и смерила ее оценивающим взглядом. Стоявшая рядом с ней женщина постарше с такими же большими карими глазами нервно улыбнулась. «Без сомнения, это мать и дочь», – решила Генриетта.

Но обе они держались не слишком уверенно, находясь, судя по всему, под влиянием третьей дамы, – леди Рамсден. Завидев спускавшихся по лестнице хозяек, тетка Брэндиша выступила вперед, ударив тростью о плиточный пол.

– Немедленно отошлите миссис Харт, – потребовала она у миссис Литон. – Я не буду говорить в ее присутствии! Зачем вы ее привели? Вы же знаете, как я к ней отношусь!

Почувствовав, как затрепетала бедная мама, Генриетта сжала ее руку.

– Я вовсе не хочу вас обидеть, леди Рамсден, но Генри останется и будет присутствовать при нашем разговоре, потому что она моя дочь, и я ею горжусь!

– Поймите меня правильно, я ничего не имею против миссис Харт лично. Но несколько лет назад ее репутация была навсегда испорчена безобразным, скандальным происшествием. Каждый член общества должен знать границы дозволенного и никогда их не переступать! Если бы вы сразу послушались моего совета и отослали миссис Харт из усадьбы куда-нибудь подальше, то все это время вы и остальные ваши дочери пользовались бы моим покровительством. Но вы меня не послушались! Впрочем, это дело прошлое. То, зачем я приехала к вам сейчас, не требует присутствия вашей старшей дочери, поэтому я настаиваю, чтобы она ушла!

Речь леди Рамсден потрясла Генриетту до глубины души. Не веря своим ушам, она с изумлением взглянула на мать.

– Почему ты никогда и словом не обмолвилась о том, что на самом деле произошло между тобой и леди Рамсден, мама? – спросила она тихо. – Если бы я знала, что одно мое присутствие стало причиной вашего разлада, то немедленно бы уехала. Я-то думала, что всему виной только скандал с Фредди… Нет, ты не имела права скрывать от меня правду!

Глаза миссис Литон наполнились неподдельным ужасом.

– Выгнать собственное дитя из дому? Как такое могло прийти тебе в голову! Да, я ничего не сказала тебе о совете леди Рамсден, потому что знала – ты постараешься сразу же исчезнуть из нашей жизни. Как бы высоко я ни ценила покровительство виконтессы, тебя, дитя мое, я люблю и ценю гораздо больше. Надеюсь, ты всегда будешь это помнить!

Взволнованная, Генриетта представила себе, от каких благодеяний виконтессы отказалась мать, примяв свою старшую дочь в дом после смерти Фредерика, и горячо ее обняла.

– Все это очень трогательно, но совершенно бессмысленно, – фыркнула леди Рамсден и, ткнув тростью и сторону Генриетты, потребовала: – А теперь уходите!

С языка молодой женщины уже была готова сорваться резкость. Ее совершенно не заботило мнение чересчур властной и временами даже злобной виконтессы. Она уже открыла было рот, чтобы дать незваной гостье достойный отпор, но миссис Литон обняла дочь за талию и прижала к себе, прося помолчать.

– Ваша светлость, – начала сама хозяйка дома, гордо подняв голову. – Прошу вас оставить в моем доме этот высокомерный тон! Если вы не в состоянии разговаривать с моей старшей и самой любимой дочерью, как того требуют приличия, я прикажу слугам вывести вас вон!

От волнения миссис Литон дрожала мелкой дрожью, но Генриетта была очень довольна, что она не поддалась своей слабости и проявила характер. Так они обе и стояли на нижней ступеньке лестницы, объединившись против общего врага.

Изумленная отвагой бывшей приятельницы, леди Рамсден подняла брови.

– Это неслыханно! – воскликнула она злобно. – Вы мне угрожаете, Лавиния?

– Да, Маргарет, угрожаю!

Ко всеобщему удивлению, виконтесса не встала в позу, а тут же сникла, и Генриетта заключила, что люди ее сорта уважают только тех, кто способен дать им отпор.

– Тогда, полагаю, спорить дальше бесполезно, Лавиния. С сожалением вынуждена констатировать, что ваши манеры значительно ухудшились со времени нашей последней встречи. Пожалуй, даже хорошо, что тогда, шесть лет назад, вы не послушались моего совета и пренебрегли моим покровительством!

– Целиком разделяю ваше мнение! – холодно, светским тоном откликнулась миссис Литон.

В ответ виконтесса только фыркнула.

Внезапно заговорила молодая женщина.

– Мы приехали сюда, получив известие об ужасном происшествии на дороге. Оно потрясло нас до глубины души. Пожалуйста, скажите, как сейчас чувствуют себя пострадавшие? Я очень волнуюсь, ведь мы с мистером Брэндишем большие друзья!

По-видимому, последняя фраза предназначалась специально для Генриетты, и та внимательно посмотрела на незнакомку, стараясь понять, кто она. Неизвестная гостья была хороша собой, элегантна, с изысканными манерами и тихим, приятным голосом.

– Мы, кажется, не знакомы с вами, милая? – спросила миссис Литон и перевела взгляд на леди Рамсден, давая понять, что ожидает официального представления.

Виконтесса поняла намек и представила посетительниц как миссис Кемпшот и миссис Маршфилд. Услышав, что новая знакомая тоже вдова, Генриетта почувствовала неясную тревогу. Уж не влюблен ли в нее Брэндиш? Но она постаралась поскорее прогнать эту мысль, тем более что миссис Маршфилд ждала ответа на свой вопрос.

– Лорд Эннерсли уже вне опасности и спокойно почивает, а вот мистер Брэндиш пока не очнулся от обморока.

Все три незваные гостьи испуганно ахнули.

– Надо сейчас же перевезти брата и племянника домой, в Бродхорн! – воскликнула расстроенная леди Рамсден и, вытащив из ридикюля батистовый платочек, приложила его к глазам.

Миссис Литон, которую всегда трогал вид чужого горя, выпустила из объятий Генриетту и в порыве сочувствия схватила леди Рамсден за руку.

– Успокойтесь, Маргарет, – воскликнула она, – ваш брат чувствует себя хорошо, клянусь вам, а что касается племянника, то доктор уверяет, что мистер Брэндиш еще увидит собственных внуков! Надо только дать ему прийти в себя и поправиться!

– Я требую, чтобы их немедленно отвезли домой! – взвизгнула виконтесса.

Миссис Литон обернулась к Генриетте.

– Милочка, распорядись, чтобы в гостиную подали для наших гостей чай, – попросила она, – и миндальный ликер.

– Я бы предпочла херес, – заметила леди Рамсден. Кивком отпустив дочь, миссис Литон повернулась к виконтессе и предложила ей расположиться на канапе возле огня.

Леди Рамсден несколько раз сморкнулась в платочек и со страдальческим видом прижала руку к сердцу.

– Джорджиана! – обратилась она к миссис Кемпшот повелительным тоном. – Сядьте рядом, в этот трудный час мне нужна ваша поддержка! О, дайте мне вашу нюхательную соль, мне нехорошо!

Миссис Кемпшот услужливо кинулась к ней, торопливо шаря в ридикюле.

– Вы так побледнели, миледи, – заохала она. – Сразу видно, как вы любите брата и племянника. Вы так за них переживаете!

– Это верно, – скорбно ответила виконтесса. – Они мои самые близкие родственники, их счастье мне дороже своего собственного!

Генриетта с трудом удержалась от колкости, которая уже была готова сорваться с языка. Вряд ли такая женщина, как виконтесса, способна питать к кому-нибудь сильные чувства. Ею руководит одно желание – безраздельно распоряжаться чужой жизнью.

Генриетте целый час пришлось провести в гостиной. Она сидела как на иголках, с нетерпением, как и миссис Литон, ожидая, когда же гостьи уедут. Но странное дело: едва возникал удобный момент, чтобы встать и попрощаться с хозяйками, миссис Маршфилд открывала свой розовый ротик и переводила разговор на какую-нибудь новую тему. Время шло и шло, и Генриетта уже изнывала от желания поскорей вернуться в спальню, чтобы узнать, очнулся ли Брэндиш. Кроме того, она боялась, что Энджел не сможет оказать ему помощь, если понадобится.

И вот ее терпение кончилось. Поднявшись, она извинилась и сказала, что ей надо срочно отлучиться по хозяйству. Миссис Маршфилд тоже немедленно вскочила с таким видом, словно собиралась сопровождать Генриетту, – очень неумно с ее стороны, ведь она была и этом доме впервые. Но опасения молодой хозяйки оказались напрасными: миссис Маршфилд, учтиво склонив голову, лишь пожелала ей всего хорошего и выразила надежду на встречу в будущем при более счастливых обстоятельствах. При этом на ее хорошенькое личико словно набежала легкая тень.

Поднимаясь наверх, Генриетта размышляла об увиденном. Несчастный случай с Брэндишем явно каким-то образом нарушил планы красотки-вдовы. При всей ее светскости, самообладании и выдержке в ней чувствовалась пронырливость ловкой интриганки. Она первой начала расспрашивать о Брэндише, всеми силами затягивала визит и, наконец, явно не хотела отпускать Генриетту из-за стола. Конечно, предположение, что у миссис Маршфилд имеется свой интерес насчет Брэндиша, было очень смелым, но не надо быть особо проницательной, чтобы понять: хорошенькая, свободная молодая женщина, имевшая благодаря матери прекрасные отношения с леди Рамсден, может попытаться выиграть столь замечательный приз в матримониальной гонке – благосклонность будущего наследника лорда Эннерсли. Стать следующей леди Эннерсли – неплохая перспектива!

Генриетта постаралась отогнать от себя эти неприятные мысли. Разумеется, Брэндиш рано или поздно женится, но надо надеяться, у него хватит ума выбрать женщину совсем иную, нежели миссис Маршфилд. Впрочем, пусть женится, на ком захочет, ее, Генриетту это не касается!

С этой мыслью она быстро взбежала наверх и стремглав бросилась в спальню.

14

Спальня Генриетты выходила окнами на запад, поэтому от полудня до самого заката весеннее солнце щедро заливало комнату золотом. Длинные, до полу, изящные кружевные гардины с воланами, дубовый паркет, хрустальная чаша с букетом засушенных цветов на круглом инкрустированном столике между окнами, обои с мелким, будто ситцевым цветочным узором и, наконец, тщательно навощенная кровать вишневого дерева под темно-красным бархатным балдахином, собственноручно вышитым хозяйкой, – все это делало комнату очень уютной. Впечатление дополняли два мягких стула в чехлах, тоже украшенных вышивкой кружев.

Когда Генриетта вернулась, Энджел по-прежнему сидела в кресле, удобно подложив под спину подушку, и что-то напевала себе под нос.

– Как хорошо, что ты пришла, Генри! – весело воскликнула она, поднимаясь и подходя к сестре, которая, встав в ногах постели, внимательно всматривалась в лицо раненого. – Хочу тебя обрадовать: едва за тобой закрылась дверь, как мистер Брэндиш пришел в себя, правда, ненадолго!

Генриетта чуть не захлопала в ладоши от радости и облегчения.

– Что же он сказал? – воскликнула она. – Он долго был в сознании?

– Минуту или чуть больше, и сказал такое – уму непостижимо! Представляешь, спросил, отпустила ли я ему грехи! Чтобы его не расстраивать, я, разумеется, ответила, что отпустила, и попросила простить Бетси, хоть она и пыталась его убить. Он наморщил лоб, видно, силился сказать что-то еще, но неожиданно заснул, как младенец!

Лицо Брэндиша было все так же бледно, спутанные черные волосы разметались по подушке, дыхание по-прежнему было прерывистым. Одетый в ночную рубашку покойного мистера Литона, слишком тесную в плечах и груди, он, несмотря на свои могучие мускулы, выглядел таким уязвимым и беспомощным, что у Генриетты на глаза навернулись слезы.

Но рассказ Энджел поселил в ней надежду, и, вдохновленная этим, она возобновила дежурство. Снова томительно потянулось время. Иногда она прикладывала руку к щеке молодого человека, выясняя, не поднялась ли у него температура. К счастью, ее опасения оказались напрасными. Прошел час. Солнце все сильнее клонилось к пологим холмам на западе, и тени в комнате становились все длиннее.

Чтобы размяться, Генриетта встала и подошла к окну. Теплые лучи позолотили ей лицо. За последние два дня произошло столько событий, что все стало казаться невероятным, волшебным сном. Подумать только, ее дважды поцеловал светский лев, роковой соблазнитель, а теперь он лежит в ее постели, пострадав в результате дорожного происшествия!

Издалека доносилось мычание ожидавших дойки коров и блеяние проголодавшихся овец. Боже, завтра приезжает Хантспил!

Вспомнив о нем, Генриетта улыбнулась. Его ждет неприятный сюрприз – усадьба на бог весть какой срок превратилась в госпиталь! Задайся кто-нибудь целью насолить новому владельцу Раскидистых Дубов за то, что он бесцеремонно выгонял ее семью из дому, и то невозможно было бы придумать мести лучше!

– Чему это вы улыбаетесь? – послышался низкий, грудной голос Брэндиша.

Обернувшись, Генриетта встретилась с ним глазами. Он спокойно разглядывал ее, еле заметно улыбаясь.

– Король! – воскликнула она и, метнувшись к кровати, склонилась к нему. – Вам лучше? Вы так напугали нас своим обмороком! Извольте сейчас же подробно доложить о своем самочувствии!

Он с видимым затруднением сглотнул слюну. Его мучает жажда! Генриетта поспешно налила в стакан воды из графина, стоявшего на столике возле кровати, и напоила Брэндиша.

– Если честно, я себя чувствую просто ужасно. В голове словно бушует ураган! – Он посмотрел на бархатный балдахин над головой и поморгал, словно надеялся прогнать неприятное ощущение. – А что с отцом?

– Не волнуйтесь, у него все в порядке. Он отделался переломом руки. И вообще, вам обоим повезло, все могло закончиться гораздо хуже. Вы чудом остались живы.

Генриетте вспомнилось, как тело Брэндиша соскользнуло в поток грязной воды, и она вздрогнула. Он коснулся ее руки.

– Вы тоже там были, верно? Мне почему-то кажется, что вы разговаривали с отцом. Это правда?

– Не стоит сейчас об этом, – покачала головой Генриетта и накрыла его руку своей.

– Но как вы попали на место происшествия? – озадаченно спросил он. – Похоже, вас направляло само провидение!

– Все гораздо прозаичнее, – ответила Генриетта и рассказала про Бетси с ее пращой. Он слушал не перебивая, не сводя внимательного взгляда с ее лица.

Когда она закончила, он нахмурился и покачал головой.

– Бетси не в чем себя винить. Если бы я не гнал, как сумасшедший, да еще по глупости не швырнул отцу поводья в самый неподходящий момент, ничего бы не случилось, потому что я прекрасно знаю этот злосчастный поворот и много раз благополучно его проезжал. Нет, виноват во всем я один!

Генриетта сочувственно сжала его руку.

– Откровенно говоря, я тоже так считаю. Ваша горячность чуть не стоила вам и вашему отцу жизни.

Он повернул голову, чтобы лучше видеть свою собеседницу, и его губы искривила невеселая улыбка.

– Ваша прямота, Генриетта, ранит мою гордость.

– Извините, не хотела вас обидеть, но я предпочитаю называть вещи своими именами, это лучше, чем в угоду вашему самомнению закрывать глаза на очевидное сумасбродство. Конечно, время от времени необходимо давать волю своему темпераменту, но я бы предпочла, чтобы вы делали это на склоне лет, в окружении дюжины детей и внуков, которые будут за вами ухаживать.

– Я так дорог вам, Генриетта?

Она заметила озорные огоньки в его глазах и широко улыбнулась.

– Да нет, это просто проявление человеколюбия, не больше. Я сказала бы то же самое любому из своих знакомых, будь он на вашем месте!

– Так уж и любому? Даже управляющему моего дяди, посадившему под замок старину Винсента?

– Пожалуй, ему нет, – улыбнулась Генриетта.

– Знаете, во сне мне явилось странное видение. Вас это, наверное, рассмешит, но мне приснилось, что я разговариваю с ангелом…

В этот момент в спальню, тихонько постучав, вошла Энджел.

– Я услышала голоса, – начала она, но, увидев проснувшегося Короля, захлопала в ладоши и радостно закричала: – Вы живы, мистер Брэндиш! Это чудесно! Помните меня?

Он взглянул на нее, словно что-то припоминая, и в следующий миг покатился со смеху.

– Энджел! Ну конечно! Вы и есть ангел из моего сна! Понимаю, на самом деле это было наяву, просто меня ввело в заблуждение ваше имя – я решил, что умер, попал в рай, и мне явился херувим! Но моя ошибка вполне простительна, потому что вы и впрямь ангельски прекрасны! – Искоса глянув на Генриетту, он восхищенно продолжал: – Вы ослепительны, Энджел, вы бриллиант чистой воды! Я еще никогда не встречал подобной красавицы! – Уловив насмешливый взгляд старшей сестры, он осекся, но тут же поправил себя: – То есть я хотел сказать, что вы обе непревзойденные красавицы!

По-детски наивная, простодушная Энджел сразу прониклась к нему доверием. С обычной своей непринужденностью усевшись на краешек кровати, она затараторила:

– Бетси мне о вас все рассказала, мистер Брэндиш, – вы известный повеса! И еще вы, оказывается, влюбились в нашу Генри! – И Энджел изящным жестом прекрасной руки показала на старшую сестру.

Заливаясь краской, Генриетта попыталась поймать взгляд ее больших невинных глаз, чтобы заставить замолчать, но глупая Красавица, не обращая на сестру никакого внимания, продолжала болтать. Вдруг ее осенила новая мысль.

– Знаете, если вы женитесь на Генри, я буду вам очень благодарна, – с воодушевлением воскликнула она, – потому что иначе меня отправят в Лондон и выдадут замуж за герцога!

– Вот как? – спросил Брэндиш, тоже смущенный и в немалой степени раздосадованный. – И за какого же?

– Не знаю, – пожала плечами Энджел. – Вообще-то, это не обязательно должен быть герцог или знатный лорд, просто богатый человек вроде вас, способный обеспечить моей семье безбедное существование. Но если вы уже полюбили Генри, тогда другое дело…

– Да замолчи же наконец, Энджел! – не выдержала пунцовая от стыда Генриетта. – Разве ты не понимаешь, что мистер Брэндиш нездоров и его нельзя беспокоить глупой болтовней?!

– Ее болтовня меня вовсе не беспокоит, – сердито воскликнул Брэндиш. – И я не так уж нездоров, чтобы не понять тревогу этого бедного создания. Неужели она сказала правду? – В его голосе послышалось отвращение. – Неужели вы и впрямь повезете ее в Лондон, принуждая пожертвовать своим счастьем во имя благополучия семьи?

Он сверлил Генриетту негодующим взглядом, но она не опустила глаз.

– Да, мистер Брэндиш, мы поедем в Лондон, как только соберем необходимые для этого средства. Видите ли, завтра сюда приезжает мистер Хантспил, нынешний владелец усадьбы, который дал нам три недели на то, чтобы мы подыскали новое жилье. Вот мы и решили отправиться в столицу, чтобы выдать Энджел замуж, а заодно позаботиться о будущем Шарлотты, мамы и Бетси…

Генриетта старалась говорить медленно, внятно, надеясь, что до Брэндиша наконец дойдет весь ужас их положения.

Но напрасно.

– Вот вы, оказывается, какая! Совсем как мои отец и тетка! – крикнул он с исказившимся от гнева лицом. – Все вы интриганки! Уж не хотите ли вы и меня на себе женить?

Генриетта поднялась на ноги.

– Я уже сказала вам вчера, что никогда не выйду за вас замуж, – тихим, спокойным голосом напомнила она. – С тех пор не произошло ничего такого, что изменило бы мое решение. Добавлю только одно: вы бросили мне несправедливый упрек, даже не дав себе труда подумать, в каком положении оказалась моя семья.

– Да и вы хороши, – парировал Брэндиш. – Обвинили меня во всех смертных грехах, а сами в это время занимаетесь омерзительным сводничеством! – Новый приступ тошноты заставил его прикрыть глаза. – О господи, как трещит голова! С вашего позволенья, я хотел бы немного поспать.

Его непонимание и внезапная враждебность жестко уязвили Генриетту; кроме того, она испугалась, как бы эта ссора не ухудшила его состояния. Поэтому, предупредив, что Кук скоро принесет ему для подкрепления сил бульон, она поспешила выйти из спальни вместе с Энджел.

Брэндиш лежал с закрытыми глазами, пытаясь разобраться в сумятице мыслей, которая усиливалась пульсирующей болью. Почему перепалка с Генриеттой так его расстроила? В конце концов, кто она такая, эта миссис Харт? Всего лишь заурядная сельская барынька, с которой он немного пофлиртовал. С какой стати ему волноваться о том, что она о нем думает и как собирается поступить с собственной сестрой? Но нет, ее лицо так и стояло у него перед глазами – такое печальное, что у него защемило сердце.

Через несколько минут пришла Кук с бульоном. Брэндиш машинально выпил его, не переставая думать об обиде, затуманившей взгляд прекрасных глаз Генриетты.

Потом он остался один в сумрачной комнате, освещаемой лишь слабым огоньком свечи, пока наконец не погасла и она. Теперь все погрузилось в кромешную тьму. И только тогда Брэндиш нашел силы признаться самому себе, что Генриетта волнует его, иначе он не позволил бы себе такого тона.

15

– Как вы себя чувствуете, лорд Эннерсли? – озабоченно спросила миссис Литон, подкладывая вышитую подушечку под больную руку пострадавшего джентльмена.

Лорд Эннерсли, уютно расположившийся на канапе, обитом розовым дамастом, признательно улыбнулся в ответ. Благодаря настойке опия он почти не чувствовал боли в сломанной руке, висевшей на перевязи у него на груди. И лишь резкие движения заставляли его морщиться.

– Благодарю вас, миссис Литон, – сказал он, – мне очень хорошо. Ваша семья проявила такую заботу о нас с сыном!

– Что вы, что вы! – радостно откликнулась она. – Мы только выполнили свой христианский долг! Но мне очень жаль Бетси, которая…

– Нет-нет, ни о какой вине Бетси не может быть и речи! – перебил лорд Эннерсли. – Во всем виноват я один! Пытаясь заставить сына подчиниться мне, моей родительской воле, я вывел его из себя, и он забыл об осторожности.

Миссис Литон покачала головой и улыбнулась.

– Вы добрый человек, милорд, и такой простой! Похлопотав возле него еще несколько минут, она занялась большой корзиной с мотками янтарно-желтой шерсти.

Перед канапе стоял накрытый к чаю столик на тонких резных ножках. Лорд Эннерсли протянул руку, взял чашку, наполненную горячим, крепким чаем, сделал глоток и с любопытством оглядел небольшую гостиную, обшитую дубовыми панелями. С первого взгляда он понял, что попал в уютное семейное гнездышко. Здесь все располагало к мирному досугу в кругу близких: напротив канапе выстроились в ряд мягкие стулья, обтянутые тонкой шерстяной шотландкой в зелено-бордовую клетку, стояли там и скамьи рядом с изящными рабочими столиками, на которых лежали изрядно потрепанные номера модного журнала «Lа Веllе Аssеmblее», подушечки и коклюшки для плетения кружев, а также нитки и ткань для починки постельного белья. На столике у противоположной стены он заметил также непонятного предназначения банку, набитую зелеными листьями и цветами. Из нее доносилось шуршание, но с такого расстояния лорд Эннерсли не мог понять, что за существо производило этот приглушенный шум.

Рядом в камине весело пылал, пожирая поленья, огонь. По бокам на стенах висели книжные полки. Книги из библиотеки Литонов говорили о тонком вкусе людей, ее собиравших. В ней было практически все, достойное внимания просвещенного ума, – от греческих философов до новейших романов Джейн Остин.

Лорд Эннерсли почувствовал, что вполне освоился в этой атмосфере дружелюбия и уюта. Его душевный покой не смутил даже приход молодых членов семейства. Привыкший к роскошным туалетам обитательниц Бродхорна, он сразу отметил простое изящество, с которым одевались сестры Литон, и это ему понравилось. Первой в гостиную вбежала его любимица Бетси, одетая в просторное коричневое шерстяное платье. Эннерсли уже давно объяснился с ней, уверив девочку, что причиной несчастного случая была не выпущенная ею праща, а его злополучная ссора с сыном.

Потрепав свою любимицу по носу, он шутливо прошелся по поводу ее веснушек и был вознагражден нежным поцелуем в щеку, после чего Бетси переключила свое внимание на таинственную банку, объяснив, что держит там гусениц.

Потом в комнату впорхнула Энджел – жизнерадостная, в разлетающихся оборках розового муслинового платья, она потирала щеку рукой в кружевной перчатке, наслаждаясь ее шелковистостью. Чмокнув в щеку мать, девушка подошла к Эннерсли и простодушно осведомилась, не срослась ли его сломанная рука. Когда он сказал, что на выздоровление понадобится несколько недель, она сочувственно цокнула языком и направилась к арфе. Возле инструмента она сняла перчатки и принялась негромко наигрывать прелестную медленную мелодию.

Лорд Эннерсли поудобнее расположился на канапе и удовлетворенно вздохнул. Никогда еще со смерти жены он не чувствовал себя так хорошо, никогда с тех пор ему не было так уютно, как сейчас, в этой гостиной, здесь все ему нравилось, все навевало мир и покой, а вид порхающих по струнам пальцев Энджел просто умилял. Эта девушка – настоящая загадка: при несомненном музыкальном таланте она не в состоянии поддерживать разговор дольше пяти минут!

Так прошло еще с четверть часа. Потягивая чай, прислушиваясь к потрескиванию дров в камине, Эннерсли наслаждался покоем, когда в гостиную вошла Арабелла в строгом сером платье.

Он сразу понял, что ее приход каким-то образом нарушил мирную атмосферу. Девушка поздоровалась с матерью, не подходя к ней для поцелуя, и присела на краешек канапе, чтобы ради приличия справиться о самочувствии пострадавшего раненого. Их беседа длилась не больше двух минут, но и за это короткое время У лорда Эннерсли создалось полное впечатление, что Арабелла – копия его сестры Маргарет. Хотя он разделял мнение леди Рамсден о необходимости срочно женить Короля, во всех остальных отношениях он находил ее общество просто невыносимым.

Исполнив долг вежливости, Арабелла покинула гостиную, вызвав у всех, включая и лорда Эннерсли, невольный вздох облегчения. Когда она выходила, гость взглянул на миссис Литон. Они обменялись понимающими взглядами, и матрона улыбнулась. Эннерсли впервые посмотрел на нее по-мужски, оценивающе, и остался доволен увиденным.

Она была еще свежа и цвела безыскусной сельской красотой. Ее лицо, светившееся добротой и радушием, сразу вызывало симпатию. Эннерсли отметил и ее прекрасный вкус в одежде – на ней было платье из фиолетового батиста, отделанное черными французскими кружевами. С платьем прекрасно гармонировало жемчужное ожерелье, украшавшее молочно-белую шею. Пожалуй, изысканностью вкуса миссис Литон могла поспорить с самой леди Рамсден, но, к удовольствию лорда Эннерсли, для хозяйки дома это было естественным, и в отличие от его сестры она этим не кичилась.

Разглядывая лицо миссис Литон, он сразу заметил, как дочери на нее похожи. Помимо высоких, дугой выгнутых бровей, которыми мать наградила каждую из своих дочек, Генриетте досталась ее приветливая улыбка, Бетси – прекрасный точеный нос, Энджел – густые светлые волосы и изумительные голубые глаза, а Шарлотте – озорной огонек во взгляде, придававший ее, как правило, невозмутимому лицу необыкновенное очарование. Эннерсли нахмурился: одна Арабелла не взяла от матери ничего, кроме светлых волос. Случайно его взгляд упал на портрет покойного мистера Литона, висевший как раз напротив, над арфой. Какой суровый взгляд, теперь понятно, в кого пошла Арабелла! Похоже, отец семейства был лишен добродушия, зато его жена обладала им в избытке. Эннерсли перевел взгляд на вдову. Интересно, была ли она счастлива в семейной жизни? Ему показалось, что нет. Во всяком случае, не так, как заслуживала.

Последними, держась за руки, появились Шарлотта с Генриеттой, судя по их склоненным друг к другу темно-русым головкам, до того, как войти, они что-то обсуждали.

Поцеловав мать, обе подошли к лорду Эннерсли. Шарлотта поздоровалась вежливо, но сухо – скорее от природной робости, нежели из равнодушия. Она быстро отошла, тогда как Генриетта присела на канапе и стала расспрашивать раненого о самочувствии.

Он приветливо отвечал, внимательно вглядываясь в собеседницу. На ней был изящный утренний туалет – темно-синее муслиновое платье, присборенное у выреза, из украшений – только небольшой серебряный медальон. Волосы она уложила на голове короной, оставив на затылке несколько локонов, свободно ниспадавших на спину, а на лбу – несколько восхитительных завитков. Лорд Эннерсли с удовольствием отметил, что во всем ее облике чувствовалось спокойное достоинство. Подумать только, еще вчера эта женщина стояла возле него в грязной канаве и, дрожа от холода и страха, боролась за жизнь его сына! Неприятное воспоминание заставило его вздрогнуть.

– Вам нехорошо? – участливо воскликнула она, беря его руку в свою. – Могу я чем-нибудь помочь? Может быть, принести еще чаю?

С щемящим сердцем он покачал головой.

– Перелом – пустяк по сравнению с несчастьем, которого я чудом избежал вчера, – сдавленно ответил он, отводя от нее взгляд. – Я взглянул на вас и словно заново пережил наше ужасное приключение. У меня мороз пошел по коже при мысли, что я едва не потерял своего мальчика! Если бы не ваша отвага и выдержка, он бы наверняка погиб.

Заметив, что молодая женщина вспыхнула, лорд Эннерсли понимающе похлопал ее по руке.

– Теперь я перед вами в долгу, Генриетта.

– Что вы, сэр, я не сделала ничего особенного! О какой отваге может идти речь, если у меня душа ушла в пятки от страха! – Она умолкла и несколько мгновений просидела, не проронив ни слова, сцепив руки на коленях. Потом спросила, разговаривал ли он с сыном.

– Да, сегодня утром. Я не смог сдержать слез, он попросил прощения за свою выходку, а потом мы опять поссорились, словно и не было злополучного происшествия на дороге! – Лорд Эннерсли угрюмо вздохнул и отпил из чашки. – Боюсь, сыну надоели мои нотации, но что делать, как заставить его бросить беспутную жизнь? – Тут он осекся, поняв, что перешел границы приличий. – Впрочем, я, кажется, заболтался. Просто еще раз примите мою благодарность за вашу неоценимую помощь!

И он с отеческой нежностью пожал ей руку, гадая, как такая славная юная леди, которой явно не занимать здравого смысла, могла выйти за безнадежного шалопая Фредерика Харта. Лорд Эннерсли уже готов был спросить ее об этом, как на пороге гостиной вновь возникла Арабелла – взволнованная, с пятнами румянца на щеках.

Одернув платье и поправив прическу, она объявила:

– К нам приехал мистер Хантспил! Едва она произнесла эту фразу, как послышался скрип пружин – это с канапе поднялся лорд Эннерсли. Бетси уже успела ему рассказать о затруднительном положении семейства Литон и о том, что мистер Хантспил по каким-то причинам отказывает обитательницам имения в поддержке. Так это или нет, но при первом их разговоре с новым владельцем усадьбы посторонним лучше не присутствовать.

Миссис Литон, правда, попросила его остаться, говоря, что он не может помешать ее встрече с долгожданным родственником покойного мужа, но лорд Эннерсли отверг приглашение, выразив желание немного полежать. Он действительно еще не вполне оправился от пережитого недавно и чувствовал пока некоторую слабость.

Миссис Литон тотчас заботливо взяла его под руку и повела к лестнице.

– Разумеется, вам нужно отдохнуть! Теперь-то я понимаю, что вы спустились посидеть с нами только из вежливости, – защебетала она.

Он хотел возразить, что уходит исключительно из уважения к новому владельцу усадьбы, но осекся. Его затопила волна благодарности к этой чудесной, добросердечной женщине, поэтому он только кротко кивнул, а она принялась уговаривать его точно соблюдать все предписания доктора Бингема.

– Опытнейший хирург, он все знает о недугах, даже о самых серьезных. И хотя по виду здоровья вам не занимать, я убеждена, что вы выздоровеете быстрее, если по совету доктора будете поменьше двигаться. Всего-то и нужно поберечься денек-другой!

И она улыбнулась, подняв на него удивительные голубые глаза. Когда лорд Эннерсли заглянул в их бездну, ему показалось, что пол уходит у него из-под ног и он куда-то летит. Он очнулся, когда снова услышал ее голос – миссис Литон напоследок еще раз посоветовала ему беречь руку. Поблагодарив ее, виконт на неверных ногах начал подниматься по лестнице. Странное ощущение полета не покидало его, словно сердце наконец освободилось от многолетней тяжести.

16

Все семейство высыпало в прихожую, с волнением ожидая, когда мистер Хантспил перешагнет порог своих новых владений. Генриетта с матерью и Шарлоттой остановились сбоку от входа, а Арабелла, которой явно стоило большого труда сохранять самообладание, встала напротив, нервно сцепив руки перед собой. Она не сводила с двери глаз и даже подалась вперед, словно от того, что она вот-вот увидит, зависела вся ее жизнь. Теперь Генриетта не сомневалась, что Хантспил и есть тот человек, с которым обручилась средняя сестра.

Послышался громкий стук дверного молотка, и горничная, специально нанятая для этой цели, открыла дверь. Не видя вновь прибывшего, Генриетта обратила внимание, что Арабелла широко раскрыла глаза, заулыбалась и присела в глубоком реверансе.

– Что это с ней? – недоуменно прошептала миссис Литон и двинулась было к средней дочери, но Генриетта остановила мать.

– Полагаю, она обручена с Хантспилом.

Миссис Литон бросила на дочь изумленный взгляд.

– Что-о?! – одними губами произнесла она.

В этот момент новый владелец усадьбы появился наконец в поле зрения, и по прихожей пронесся удивленный шепоток.

Мистер Хантспил оказался весьма красивым джентльменом, с твердым подбородком, орлиным носом и темно-русыми волнистыми волосами. На нем был прекрасный костюм, в руках блестящая шелковая шляпа и трость с золотым набалдашником. Держался он с большим достоинством, если не сказать чопорно.

Оказавшись в прихожей, он тотчас подошел к застывшей в реверансе Арабелле и взял ее руку.

– Так вот вы какая, моя Арабелла, – сказал он, гордо выпячивая грудь. – Вижу, я не ошибся в выборе!

– Мистер Хантспил, позвольте мне представить вам своих близких! – ответила Арабелла, обводя свободной рукой собравшихся.

Под удивленными взглядами матери и сестер она спокойно начала представлять им кузена, как того требовали приличия. Голос ее при этом звучал ровно, она ничем не выдавала своего волнения, только на щеках выступил слабый румянец. Миссис Литон, донельзя довольная неожиданным поворотом событий, сердечно обняла ее и расцеловала. Арабелла восприняла материнский жест как должное, без восторга.

Когда церемония знакомства наконец закончилась, мистер Хантспил взял Арабеллу за руку и подвел к миссис Литон.

– Похоже, вы разгадали наш маленький секрет, – сказал он. – Мне всегда казалось, что с моей стороны было бы благородно взять в жены одну из ваших дочерей. В какой-то степени я даже почитал это своим долгом. Но у меня по многим причинам были сомнения, в частности, потому что мои требования к будущей супруге весьма высоки. Однако вскоре, благодаря переписке с Арабеллой, я нашел тот бриллиант, которым жаждал увенчать свою корону. И хотя, на мой взгляд, она чересчур часто следует зову сердца, а не доводам рассудка, во всех остальных отношениях я считаю ее достойнейшей кандидатурой. Чуть ли не с первого письма я понял, что именно ее предназначило мне в жены Провидение, ибо пером водила не ее рука, а перст божий!

Просияв от счастья, миссис Литон пригласила жениха дочери в гостиную, усадила на самое почетное место, на котором еще недавно восседал лорд Эннерсли, и, приказав немедленно подать чаю, предупредительно взяла у Хантспила шляпу, перчатки и трость.

Принимая все это из рук матери, Генриетта гадала, когда же она наконец обратит внимание на странный характер помолвки. Ждать пришлось недолго.

Усевшись возле гостя на канапе, миссис Литон спросила:

– Довольно странно, что вы не упомянули о помолвке в своих письмах, мистер Хантспил! Надеюсь, не из опасения, что я могу отказать?

– Разумеется, нет! – ответил гость. Вытащив лорнет, он принялся по очереди рассматривать своих будущих своячениц, окруживших канапе. Дойдя до Энджел, он чуть подался вперед, потом вновь обернулся к матери семейства. – Я просто не счел нужным извещать вас до своего приезда сюда.

Сначала озадаченная миссис Литон широко открыла глаза, потом нахмурилась.

– Не сочли нужным?

– Вот именно, – со снисходительной улыбкой ответил он, поигрывая лорнетом. – Я ведь оказываю вам услугу, освобождая от бремени забот об одной из дочерей! Поэтому-то и не жду от вас ничего, кроме благодарности!

Миссис Литон оцепенела, словно по гостиной пронесся ледяной ветер. Однако мистер Хантспил в своем самодовольстве, казалось, ничего не заметил.

– Но я же мать! – наконец сказала миссис Литон. Голос ее звучал холодно. – Вам следовало со мной посоветоваться или, по крайней мере, известить о своих намерениях в форме, более приличествующей случаю! Я желала бы, чтобы так поступали женихи всех моих дочерей!

Мистер Хантспил удивленно поднял бровь.

– Думаю, вы согласитесь, миссис Литон, что от подобных формальностей мы вправе отказаться, поскольку теперь вы находитесь под моим покровительством. Я привез специальное разрешение на брак без предварительного оглашения имен и намерен обвенчаться с Арабеллой в субботу.

При этих словах миссис Литон, которая теперь сидела прямо, словно шпагу проглотила, нахмурилась.

– Значит, вы хотите, чтобы мы выехали в субботу? Нам, конечно, это было бы удобно! – сказала она, и ее глаза угрожающе сверкнули. Заметив признаки надвигавшейся бури, дочери забеспокоились. Они хорошо знали вспыльчивый характер матери, которая, дав волю своему гневу, потом долго переживала и казнилась по этому поводу. Но если уж мистер Хантспил разозлил ее, скандала не избежать.

– Нет, конечно! – рассмеялся мистер Хантспил. – Я не хочу причинять вам сразу столько неудобств!

Все дамы вздохнули было с облегчением, но он продолжил:

– Полагаю, самый подходящий срок – неделя. После венчания мы с Арабеллой отправимся в маленькое свадебное путешествие в Брайтон, после чего я, естественна, желал бы вернуться в Раскидистые Дубы и заняться необходимыми преобразованиями, которые, как я вижу, давно назрели! – Хантспил опять поднял лорнет и принялся рассматривать стул под Генриеттой, сидевшей напротив матери. – Боже мой! – воскликнул он, с отвращением сморщив нос. – Кто выбрал такие дикие цвета для обивки мебели!

– Я! – ледяным тоном ответила миссис Литон.

Новый владелец усадьбы предпочел промолчать. Потом он вдруг встал, подошел к книжным полкам и принялся придирчиво их изучать. Со смешанным чувством неприязни и любопытства Генриетта наблюдала, как он один за другим стал снимать с полок романы и складывать их в стопку, по-видимому, сочтя предосудительными. Стопка росла с каждой минутой. Молодая женщина перевела взгляд на Арабеллу – как сестра реагирует на наглую выходку своего жениха?

Арабелла наблюдала за мистером Хантспилом спокойно, похоже, ничуть не раздосадованная его поведением. Более того, на ее лице было написано одобрение, и Генриетте вспомнилось, что Арабелла и сама осуждала сестер за чтение романов, называя их презрительно «литературой», к которой относила даже нравоучительные повести Марии Эджворт.

Однако миссис Литон не собиралась закрывать глаза на дерзость будущего зятя.

– Сейчас же оставьте книги в покое! – воскликнула она дрожавшим от гнева голосом. Чрезвычайно удивленный, Хантспил обернулся. – Вы только что разрешили нам остаться в имении до следующей субботы, значит, до тех пор мне решать, что и где должно стоять в этом доме и в этой комнате! Не забывайтесь, мистер Хантспил! Двадцать лет я была здесь полновластной хозяйкой, и, как бы вас ни раздражали подобранные мной книги и обивка мебели, вы не вправе врываться сюда и распоряжаться раньше условленного времени! Предупреди вы заранее, я бы выехала к сегодняшнему дню! О, теперь я вижу, как права была моя дорогая Генриетта, когда говорила, что вы эгоист и деспот, которому нет дела до чувств других людей!

Он открыл рот, чтобы возразить, но миссис Литон проворно вскочила на ноги.

– Молчать! – закричала она. – Если вы посмеете хоть слово произнести в прежнем непочтительном, дерзком тоне, то, клянусь, со мной случится ужасная истерика!

В благородном негодовании бровь мистера Хантспила опять взлетела вверх, но он не решился ничего сказать, только кивнул в знак согласия. Миссис Литон с гордо поднятой головой двинулась к выходу. Не шевелясь, он проводил ее взглядом, в котором сквозило даже некоторое любопытство.

За исключением Арабеллы, все дамы стайкой, как утята за уткой, поспешили за матерью.

Миссис Литон вернулась в свою спальню, где к ней вскоре присоединились дочери. Комната была выдержана в мягких золотистых тонах, на фоне которых темными пятнами выделялись кровать, туалетный столик и низенький комод вишневого дерева. В окна, выходившие на восточную сторону, били лучи утреннего солнца, ярко высвечивая все внутри. Сестры расселись, кто на кровати, кто на мягких стульях, стоявших у окон, а миссис Литон начала метаться по комнате, стараясь заглушить клокотавшую в ней ярость и жгучее чувство обиды.

– Мама, я еще никогда не видела тебя такой красной! – воскликнула Бетси, которая сидела на кровати, весело качая ногами.

Генриетта с болью в сердце наблюдала за матерью. Бедная, она только сейчас до конца осознала ужасную истину, что на великодушную помощь Хантспила в устройстве дочерей рассчитывать не приходится.

– Я знаю, что зря так на него набросилась, – воскликнула она, ломая руки. – Но мне еще не встречались такие высокомерные наглецы, как он! О, если б не моя милая Арабелла, я задушила бы его собственными руками…

Она внезапно оборвала свой страстный монолог – кто-то легонько скребся в дверь. Торопливо отерев злую слезу, скатившуюся по щеке, миссис Литон постаралась взять себя в руки.

– Войдите, – сказала она.

На пороге появилась Арабелла. С нарочитой холодностью она тщательно закрыла за собой дверь и оглядела спальню. Вид у нее был печальный, даже мрачный.

– Я пришла поделиться с вами некоторыми переживаниями, которые при иных обстоятельствах предпочла бы оставить при себе, – сказала она и умолкла, уставившись в пол. По всему было видно, что, всегда бесстрастная и рассудительная, она переживает целую бурю чувств. И вообще, в последние два дня она проявила больше эмоций, чем обычно за год. «Интересно, – подумала Генриетта, – о чем она хочет нам поведать?»

– Должно быть, теперь вы думаете обо мне плохо, но поверьте, в первый раз я написала Хантспилу только затем, чтобы убедить его помочь маме! Как и Генриетта, из его переписки с мамой я поняла, что он не собирается нам помогать.

К удивлению Генриетты, губы Арабеллы задрожали, и по щеке покатилась слеза.

– Еще маленькой девочкой – продолжала она, – я осознала, что не такая, как вы, мои милые сестры! Мне никогда не казались смешными ваши шутки, а вам – то, что находила забавным и остроумным я. Только папа меня понимал, но с тех пор, как он умер… – не в силах говорить, она замолчала, потом поспешно прижала к глазам батистовый платочек. – С тех пор, как он умер, я чувствую себя совсем одинокой! Мне не с кем поделиться своими горестями и радостями… Поэтому я очень обрадовалась, когда в результате краткой переписки с мистером Хантспилом нашла в его лице внимательного друга. Наверное, вам будет трудно это понять! И хотя я была жестоко разочарована его нежеланием выделить тебе ренту, мама… – сестры, еще не знавшие об этом, испуганно охнули, – но он мой будущий муж, я его люблю и ценю. Поэтому, пожалуйста, мама, ради меня прости ему его бесцеремонность и скупость! Вот и все, что я хотела сказать.

Пораженная и растроганная откровениями Арабеллы, Генриетта почувствовала, как ее сердце наполняют любовь и сочувствие к сестре. Бедная девочка, как ей было одиноко, особенно последние полтора года, когда не стало отца!

В едином порыве сестры и миссис Литон окружили Арабеллу, наперебой прося за все прощения, желая счастья в семейной жизни с мистером Хантспилом и всячески выражая ей свою любовь. Несмотря на все старания сдержаться, Арабелла разрыдалась.

Наконец, осушив слезы, она повернулась к матери:

– У меня к тебе одна важная просьба, мама! Миссис Литон, огорченная печальным выражением ее глаз, снова обняла ее.

– Дорогое дитя, тебе не нужно больше напоминать мне о моем долге! Разумеется, я как можно скорее помирюсь с твоим женихом. Знай я, что он тебе так дорог, и не явись он сюда так неожиданно, поверь, я не устроила бы ему сцены, как бы ни возмутило меня его поведение!

– Нет, мама, ты меня не так поняла! Не надо ничего говорить Хантспилу, его это совершенно не интересует. Ты вспылила потому, что нервничаешь из-за предстоящего отъезда, и мой будущий муж отлично это понимает. Он наверняка уже простил тебя.

– Да? – удивилась миссис Литон. – Но тогда о чем ты хочешь меня попросить?

– Не могла бы ты отвести Хантспилу место папы во главе стола? Теперь оно принадлежит Бетси, но Хантспил очень хочет его занять. Я буду тебе благодарна, если ты распорядишься, чтобы за столом все сидели, как раньше! А теперь мне пора, Хантспил просил меня не заставлять долго ждать. Как ты понимаешь, нам с ним есть что обсудить!

Уже у двери Арабелла обернулась.

– Теперь я чувствую себя намного лучше, – широко улыбнувшись, сказала она и вышла.

Сестры и мать остались стоять, озадаченно уставившись на закрывшуюся за Арабеллой дверь. Первой пришла в себя Энджел. Она плюхнулась на стул у окна и выпалила фразу, которая выразила их общее чувство:

– Я подумала и поняла, что мне ее жаль!

Генриетта с Шарлоттой прыснули, а Бетси проворчала, что с превеликим удовольствием уступила бы место отца кому угодно, только не этому противному мистеру Хантспилу.

Мысли миссис Литон занимал, однако, куда более важный вопрос.

– Но как же мы без денег поедем в Лондон? И на что мы будем жить? – спросила она, хотя и понимала, что ответить ей не сможет никто.

17

Два дня спустя Генриетта прогуливалась по дорожке вокруг парка, с удовольствием прислушиваясь, как поскрипывает под ее полусапожками гравий. На ней было темно-синее пальто с круглым воротничком из соболя. Ветер холодил ей лицо и раздувал мех, так что он приятно щекотал шею. С наслаждением вдыхая свежий воздух, Генриетта размышляла о семейных проблемах. Сама она могла бы с легкостью найти себе место экономки или гувернантки, но что будет с мамой, Энджел и Бетси? Нет, она не может их покинуть, пока им грозит нищета. Шарлотта настроена так же.

Под размеренный звук шагов и поскрипывание гравия Генриетта немного успокоилась и попыталась разобраться в том хаосе мыслей, который возник, когда мистер Хантспил наотрез отказал семейству миссис Литон в материальной поддержке.

Генриетта с отвращением тряхнула головой. Как же он скуп, жаден! Казалось, на него не произвели никакого впечатления ни преувеличенная любезность, которую стали проявлять к нему дамы после просьбы Арабеллы, ни брошенные ему чуть ранее миссис Литон обвинения в эгоизме и черствости.

Почему? Арабелла очень точно определила его отношение к миссис Литон, сказав, что он совершенно безразличен к ее чувствам. Генриетта тоже так считала, но она выразилась бы намного резче: вряд ли Хантспил вообще способен к нормальным, человеческим отношениям, если не рассчитывает извлечь из них какую-то выгоду. Придя к такому неутешительному выводу, Генриетта еле сдерживалась, чтобы не наговорить ему колкостей.

Она вздохнула, размышляя, как трудно ей пришлось в последние дни, – в немалой степени еще и потому, что ее планы относительно замужества Энджел вызвали столь резкое неодобрение Брэндиша. С тех пор Генриетта перекинулась с ним лишь несколькими словами: решив навещать его пореже, после вторника она зашла к нему только однажды. Брэндиш извинился за то, что в прошлый раз был с ней слишком резок, однако он снова принялся ее убеждать, хотя и не так запальчиво, отказаться от намерения выдать Энджел замуж ради будущего семьи. Генриетта извинилась и ушла.

Как и предполагал доктор, благодаря отменной физической форме молодой человек шел на поправку не по дням, а по часам. Из своих редких бесед с ним Генриетта успела узнать, что он искусный фехтовальщик и боксер, имевший случай встретиться на ринге с самим Джексоном, владельцем боксерского клуба; что в поместье отца он круглый год, даже в зимние месяцы, купается в ручьях и речках и что верхом на лошади он чувствует себя уверенней, нежели в светских гостиных.

Соблюдая в отношениях с Королем дистанцию, Генриетта, к собственному удивлению, обнаружила в этом большое преимущество, потому что почувствовала себя в безопасности от домогательств ловеласа. Теперь, принимая из ее рук приготовленный Кук тонизирующий напиток, он только смотрел на нее с той чарующей улыбкой, полной желания, лукавства и коварства, которой было достаточно, чтобы в сердце Генриетты вновь проснулись глупые фантазии. Ее тоже неодолимо тянуло к нему, она готова была сама броситься ему на грудь, чтобы он обнял ее своими сильными руками. А этого нельзя было допустить! Она заставила себя вспомнить недавнюю стычку с Брэндишем, обвинения, которые он бросил ей в лицо, и испытала облегчение при мысли, что нашла в себе силы держаться вне пределов его досягаемости.

О, как порочна ее натура! Всего несколько поцелуев, и она, забыв о доводах разума, уже готова броситься навстречу своей гибели! За что судьба послала ей это испытание? Если бы Брэндиш во вторник благополучно уехал в Лондон, она бы постепенно вновь обрела душевный покой. Но нет, она опять трепещет от страха перед новой встречей с этим искусителем.

Дойдя до арки, украшавшей вход в сад, Генриетта внезапно остановилась: рядом под чьей-то ногой скрипнул гравий. Молодая женщина посмотрела вокруг, но сад был пуст. Лет пятьдесят назад или даже еще раньше кто-то из ее родственников, прежних владельцев Раскидистых Дубов, увлекся фигурной стрижкой растений, и с тех пор сад был полон кустов в форме животных, шахматных фигур и домашней утвари, например, часов, стрелки которых застыли на семи часах, чайника, гигантского подсвечника. Генриетта подошла к «часам».

Сердце ее встревоженно билось – она чувствовала, что за ней кто-то следит.

– Бетси? – крикнула она. – Брось свои штучки, сейчас же выходи!

Гравий снова скрипнул, на сей раз совсем близко.

– Выходи, озорница! – вновь крикнула Генриетта и сделала шаг вперед. Тотчас из-за угла «часов» высунулась чья-то сильная рука и схватила не успевшую ничего понять женщину.

– Вы?! – вскричала Генриетта, встретив взгляд пронзительно-голубых глаз. – Сейчас же отправляйтесь в постель!

С пленительной улыбкой он притянул ее к себе.

– Это приглашение, дорогая? Да вы просто горите от страсти! Наверное, я действительно зря сам пошел вас искать, надо было просто подождать!

– Не говорите глупостей, – ответила она, от испуга с трудом переводя дыхание. – Лучше скажите, как себя чувствуете? Вы слишком рано начали вставать – доктор советовал вам провести в постели не меньше двух недель!

– Все еще злитесь на меня? – сжимая ее в объятиях, ответил он вопросом на вопрос. – Почему так долго не заходили меня проведать? Я заждался!

Генриетта почувствовала, что у нее горят щеки.

Чтобы не встретиться с ним глазами, она стала смотреть на лацкан его коричневого сюртука.

– Вы неодобрительно отозвались о моих планах, я не хотела больше спорить с вами на эту тему.

Он покачал головой.

– И зачем только я наговорил вам всей этой чепухи! Еще раз приношу свои извинения! Видите ли… – он осекся, словно эта мысль поразила его самого. – Я так без вас скучал!

– Неужели? – переспросила изумленная Генриетта, поднимая на него глаза. Нежная улыбка, осветившая его лицо, показалась ей искренней.

Но через мгновение к нему вернулось прежнее игривое выражение.

– Да, соскучился! Если я лишаюсь возможности хотя бы дважды в день поболтать с хорошенькой женщиной, то становлюсь ужасно раздражительным, начинаю ко всем беспричинно придираться. И знаете что? Особенно я соскучился по вашим чудесным ручкам: о, как нежно они коснулись моего лица во вторник, когда мы были одни! Кук, конечно, умеет ухаживать за больными, но отсутствие положительных эмоций действует на меня губительно! Поэтому я хотел попросить вас повторить эту целительную процедуру сегодня, а вы не изволили меня навестить!

– Как вы можете помнить, что было во вторник? – воскликнула Генриетта. – Вы же были без сознания!

– Нет, я уже пришел в себя, хотя и был еще очень слаб. Но я все помню! Погладив меня по щеке и лбу, вы встали и подошли к окну. Лучи закатного солнца освещали ваше лицо – сначала вы хмурились, а потом улыбнулись. Вам необходимо улыбаться!

Генриетта попыталась освободиться из его объятий, но он сжал ее еще крепче.

– Оставьте этот вздор, сэр, не надо морочить мне голову! К тому же, как вы объясните свое поведение, если кто-нибудь увидит нас из окна?

– Кого-кого, а Хантспила я не боюсь, если вы его имеете в виду!

– Милый Хантспил! – воскликнула Генриетта с самым невинным видом. – О встрече с таким славным джентльменом можно было только мечтать, не правда ли?

Интересно, примет ли Король ее шутливый тон? Не поймет ли его превратно, как поощрение к новым вольностям? Генриетта осознавала, что Брэндиша надо наконец поставить на место, но никак не могла найти нужный тон.

Бросив на нее понимающий взгляд, он ухмыльнулся.

– Подхалим, каких поискать!

– Ваше присутствие его не разозлило? Брэндиш на манер Хантспила высокомерно вскинул бровь.

– Мистер Хантспил сначала встретился с моим отцом, – немного гнусаво заговорил он, передразнивая нового владельца усадьбы. – Узнав, что его незваный гость пэр Англии, бедняга едва не кинулся лизать лорду Эннерсли сапоги! Разумеется, как сын пэра я тоже был всячески обласкан! – Брэндиш бросил дурачиться и закончил нормальным голосом: – Пожелай я остаться здесь на год, Хантспил не посмел бы и пикнуть.

– Я не самого высокого мнения о своем кузене! – ответила Генриетта, делая новую попытку выскользнуть из объятий Брэндиша.

– Обо мне и говорить нечего! – ответил Брэндиш, стискивая ее еще сильнее. – Но, согласитесь, он наверняка очень понравится моей тетушке! Она обожает подхалимов, они льнут к ней, как мухи на мед. А своей важной поступью ваш кузен очень напоминает мне молодого петушка! – заметил он, и Генриетта прыснула.

Внезапно она краем глаза заметила движение возле окна одной из спален и тотчас предупредила Брэндиша, что за ними наблюдают.

– Куда ведет эта дорога? – торопливо оглядевшись по сторонам, кивнул он на увитую зарослями ломоноса арку.

– К конюшне.

– Неплохое местечко! – Брэндиш схватил Генриетту за руку и потянул ее под арку.

– Ну уж нет, я не настолько глупа, чтобы последовать за вами, мистер Брэндиш! – воскликнула молодая женщина. – Сейчас же отпустите меня! Вы переходите все границы!

– Да не пойдем мы на конюшню, не бойтесь! – воскликнул он. Затащив Генриетту под арку, где их уже не могли увидеть из дома, он тут же снова крепко обнял се, прижав спиной к каменной стене.

– Я так скучал без тебя, дорогая! – воскликнул он, целуя ее.

Новая встреча с Брэндишем, как и все предыдущие, привела мысли Генриетты в полный беспорядок. Она всегда терялась перед ним, ругал ли он ее за намерение выдать замуж Энджел, или, как сейчас, доводил до исступления поцелуями. Он продолжил атаку, и Генриетта тихонько вскрикнула. Ах, Брэндиш изощренный сердцеед – даже от поцелуев Фредерика она не испытывала такой сладостной муки. Отвечая на ласку его губ, она вспомнила поцелуи в конюшне и свое обещание стать его любовницей, если он останется в Гемпшире. Он так и не уехал! С той встречи прошло уже четыре дня, а он все еще в Гемпшире, к тому же в ее доме, слишком близко от нее, чтобы она могла сохранять душевное равновесие, чувствовать себя в безопасности.

– Твои поцелуи полны неги, как сама любовь, дорогая Генри! – прошептал он задыхаясь.

– Пожалуйста, Король, отпусти меня! – простонала она.

– Сначала сама отпусти меня, – ответил он со смешком, – ведь ты обнимаешь меня за шею. Если у тебя хватит сил разжать руки, я дам тебе свободу, хотя этому противится все мое существо!

Но Генриетта лишь еще теснее прижалась к нему, и, снова завладев ее губами, он коснулся их языком. И опять, как тогда, в конюшне, в ней всколыхнулись все запретные, страстные мысли, которые она старательно от себя гнала. А он искушал ее, трепетно прикасаясь к ее губам своими, но не целуя, пока наконец, изнемогая от страстного томления, она не прошептала:

– О милый, не мучай же меня!

Тогда, неистово сжав ее могучими руками, он снова впился в ее рот, и она растаяла в его объятиях, совершенно обессиленная.

«Интересно, на скольких женщинах он испробовал этот прием?» – внезапно подумала она и содрогнулась от ужаса. Нет, прочь, прочь от Брэндиша, иначе ей конец! Но как тянет остаться, уступить гибельному искушению! Глаза молодой женщины наполнились слезами бессилия и разочарования. Видно, ее мечте о настоящей любви сбыться не суждено! Она попыталась оттолкнуть Короля, но он продолжал ее обнимать, покрывая нежными поцелуями ее щеку и ухо. Надо что-то придумать, надо разрушить эти чары! Неожиданно в голову пришла спасительная мысль.

– Так вы согласны нам помочь?

– В каком смысле? – бросил он вполголоса, продолжая ласкать ее ухо. Казалось, больше ему ни до чего не было дела.

– Вывести в высший свет Энджел, разумеется, – борясь с нервной дрожью, ответила Генриетта, – чтобы устроить ее судьбу! У вас наверняка масса знакомств в Лондоне. Уж этой-то услуги мои поцелуи стоят!

Когда до него дошел смысл ее слов, он прекратил ласки и отодвинулся. Генриетта разжала объятия.

– Значит, вы просите меня помочь выдать Энджел замуж? – спросил он, обескуражено.

– Да! – торопливо ответила она, зная, что сейчас последует взрыв. Она старалась не смотреть Королю в глаза, иначе не смогла бы произнести то, что собиралась. – Уверена, это в ваших силах, потому что вы пользуетесь репутацией законодателя мод и великого покорителя женских сердец. Разве нет?

Только теперь она осмелилась на него взглянуть – от злости он на миг даже потерял дар речи.

– Вы это серьезно? – придя в себя, воскликнул он и опустил руки. – Как вы смеете обращаться ко мне с подобной просьбой, зная мое отношение к вашей неблаговидной затее!

– А вы? Как вы смеете снова меня целовать, зная слабость, которую я питаю к таким мужчинам, как вы? – вскипела Генриетта. – Вы хотите меня соблазнить? Тогда моя цель благороднее вашей, потому что мною руководит забота о будущем семьи!

Тяжело дыша, он снова придвинулся к молодой женщине и посмотрел ей прямо в глаза.

– Я никогда, слышите, никогда не буду участвовать в ваших интригах! – вскричал он, гневно раздувая ноздри.

Твердо выдержав его взгляд, Генриетта улыбнулась.

– Никогда – слишком долгий срок, Король, – сказала она, и в этот момент в ее мозгу молнией сверкнула еще одна замечательная мысль. – На вашем месте я не была бы столь самоуверенной. Пожалуй, я знаю способ заставить вас пойти мне навстречу.

– Горю нетерпением узнать, как вы собираетесь это сделать! – ухмыльнулся он.

– Мы заключим пари, – сказала она просто. Король ошеломленно замер, но в его глазах загорелся хорошо ей знакомый азартный огонек.

– Вот видите, вы меня поняли, – торжествующе заметила она и пошла прочь.

Уставившись на украшавшую стену его комнаты вышивку гладью, лорд Эннерсли задумчиво постукивал тыльной стороной одной руки по ладони другой, как делал всегда, когда был особенно расстроен или взволнован. Сегодня причиной его нервозности стало волнение: он только что случайно увидел в окно, как в саду возле причудливо подстриженного куста его сын обнимал Генриетту Харт. Потрясенный, он тотчас отошел от окна – Генриетта казалась ему добродетельной молодой женщиной, не способной на интрижки. «Зачем сын соблазняет эту бедняжку?» – с горечью подумал виконт. Однако, поразмыслив, решил, что все не так просто, как может показаться с первого взгляда.

Даже теперь, спустя несколько дней после несчастного случая, сидя в уютной спальне на бархатном позолоченном стуле, он не мог отрешиться от тяжких воспоминаний. Он едва не потерял сына! Как рыдала тогда над Королем Генриетта, казалось бы, едва с ним знакомая! Руки виконта выбивали нервную дробь. Неужели она любит Короля? Впрочем, тут не так важны ее чувства, как чувства сына. Накануне лорд Эннерсли тихонько открыл дверь его комнаты – хотел убедиться, что тот спит, и обнаружил Короля увлеченно беседовавшим с Генриеттой. Отец довольно долго, не таясь, наблюдал за молодыми людьми, но они его не замечали, словно он был в шапке-невидимке. Брэндиш рассказывал о чем-то малоинтересном, вроде своих спортивных занятий, однако женщина слушала его самым внимательным образом. Похоже, между ними установилось полное взаимопонимание. Почувствовав себя лишним, виконт в смущении вернулся к себе.

Но сегодняшнее событие заставило его взглянуть на отношения молодых людей совсем по-другому. Похоже, сын наконец влюбился!

– Только бы шалопаю хватило ума не упустить своего счастья! – воскликнул Эннерсли, ударив в ладонь кулаком. Надо сделать все возможное, чтобы чувство Короля к юной вдове Фредди Харта окрепло и созрело для брака!

18

Разместившись в двух экипажах, семейство Литон в сопровождении мистера Хантспила отправилось в Бродхорн-холл на званый ужин в честь помолвки Арабеллы. Дома осталась одна Бетси, страшно раздосадованная тем, что ее не взяли. Вечер выдался хмурый, сумрачное небо низко нависало над землей, и неверный свет дорожных фонарей едва пробивался сквозь сгустившуюся тьму.

Взволнованные приглашением дамы нарядились во все самое лучшее – атласные платья с пелеринами, бриллианты, боа из страусовых перьев и все такое прочее.

Даже мистер Хантспил, сидевший напротив Генриетты, признался, что от волнения в течение целого часа не мог как следует завязать галстук, однако все-таки справился с этим, «ибо плохо завязанный галстук, конечно, пустяк, но даже такое небольшое пренебрежение хорошими манерами может быть воспринято титулованными особами как проявление неуважения!»

Не обращая внимания на благоглупости будущего зятя, Генриетта смотрела в окно, погруженная в свои мысли. Она размышляла о приглашении в Бродхорн-холл, полученном, к безграничному удивлению и волнению семейства Литон и мистера Хантспила, всего через час после возвращения туда лорда Эннерсли с сыном.

– Что бы это могло значить? – вопрошала потрясенная миссис Литон.

– Видимо, узнав о моем приезде, лорд и леди Рамсден хотят со мной познакомиться! Это так естественно! – не замедлил выразить свое мнение мистер Хантспил. – Кроме того, теперь леди Рамсден наверняка будет с удовольствием принимать у себя Арабеллу, ведь она знает, – извините, если мои слова причинят вам боль, – что миссис Харт вскоре навсегда покинет эти места. Как всякая истинная аристократка, леди Рамсден великодушна и снисходительна!

В ответ миссис Литон только окинула его презрительным взглядом и отправилась к себе наверх одеваться.

Генриетта смотрела в окно – вязы и живая изгородь из зарослей падуба и терновника, с которых кое-где шпалерами свисали плети ломоноса, слились в нежно-зеленую дымку. Лошади резво бежали вперед, выбивая из гравия пыль, которая сразу набилась внутрь экипажа. Арабелла и миссис Литон с головой ушли в обсуждение приготовлений к завтрашней свадебной церемонии, тогда как мистер Хантспил все свои силы употребил на то, чтобы не замечать Генриетту. Он крутил головой, смотрел по сторонам, когда же его взгляд все-таки останавливался на ней, в нем сквозило ледяное безразличие. Похоже, кузен, как и леди Рамсден, считал, что Генриетта своим присутствием оскверняет Раскидистые Дубы.

Но его поведение ее ничуть не оскорбляло, напротив, это ее вполне устраивало – теперь ей не надо было с ним разговаривать. Она так боялась наговорить лишнего и оказаться навсегда изгнанной из родного дома!

Да, она презирала Хантспила, но любила сестру Арабеллу и дом, где родилась и выросла, поэтому не могла себе позволить высказать этому напыщенному негодяю все, что о нем думает.

Генриетту мучило только одно: нежелание нового владельца усадьбы предоставить матери даже крошечную, в несколько сотен фунтов, ренту. Ну да она постарается это уладить прежде, чем молодые уедут в свадебное путешествие.

Что касается предстоящего вечера, то от одной мысли о нем у нее замирало сердце и пробегали по коже мурашки: именно на этом вечере она собиралась осуществить свой план, который созрел в ее голове во время нечаянного свидания с Брэндишем в саду. Король, конечно, беспутный малый, но благодаря связям пользуется огромным влиянием в свете. Генриетта помнила, что еще шесть лет назад покойный Фредди хвастался своим знакомством, правда, шапочным, с «самим Королем Брэндишем». Ее предположение подтвердила и миссис Маршфилд, с которой Генриетта перекинулась несколькими фразами накануне.

Новая знакомая оказалась приятной, благоразумной леди с прекрасными манерами. Она уверяла Генриетту, что мечтает с ней подружиться.

– Пожалуйста, зовите меня просто Фанни, ведь нам довелось вместе пережить это кошмарное происшествие! Лорд Эннерсли рассказал, какую смелость вы проявили, спасая мистера Брэндиша. Если бы не дай бог он погиб, очень многие из лучших семейств Мэйфера были бы огорчены до глубины души! Вы давно не бывали в Лондоне, но и до вас, конечно, дошла молва о том, что хозяйки самых модных великосветских салонов считают мистера Брэндиша украшением своих вечеров и балов!

Леди Рамсден и миссис Кемпшот с дочерью каждый день приезжали в Раскидистые Дубы, чтобы навестить лорда Эннерсли и Короля. Старшие дамы настояли, чтобы Фанни посещала комнату Брэндиша одна. Поначалу Генриетта страшно удивлялась, но потом сообразила, что это часть игры, которую уже давно ведет леди Рамсден. Ей вспомнилось, как вспылил Король, узнав о ее, Генриетты, матримониальных планах в отношении Энджел. Он явно испытывал отвращение ко всему, что связано со сватовством и браком, зато его тетушка, по-видимому, из кожи вон лезла, чтобы пристроить к племяннику прекрасную вдовушку с глазами лани, которая так ей понравилась.

Генриетта, конечно, не знала, какие чувства испытывает к Фанни сам Король, да это ее и не интересовало. Важно было одно: целовал ли он Фанни так же, как ее? Вполне возможно. А это означает, что Генриетта поступает правильно, пытаясь противостоять гибельному очарованию его голубых глаз и восхитительно фривольных манер.

Тем временем экипажи подкатили к массивным дверям Бродхорн-холла, с обеих сторон ярко освещенных факелами. Генриетта поднялась с сиденья и, расправив складки ярко-синего атласного платья с модным шлейфом, украшенного брюссельскими кружевами, спустилась на землю. В тот же миг, словно по мановению волшебной палочки, двери распахнулись, и возле них встали два лакея, которые придерживали створки до тех пор, пока все гости не поднялись по лестнице в вестибюль громадного особняка: его великолепие и размеры впечатляли!

Оказавшись внутри, Генриетта не могла оторвать глаз от совершенных линий изысканно украшенной лестницы, которую по всей длине поддерживали мраморные колонны. Благодаря огромному подсвечнику с десятками свечей в вестибюле было светло, как днем.

– Мамочка, нам бы этих свечей хватило на целый год, правда? – воскликнула Энджел, ошеломленная открывшимся взору великолепием. – Какое расточительство!

Чтобы заставить ее замолчать, Шарлотта ущипнула бедную Красавицу за руку, но та, не обращая внимания на недовольство близких, принялась рассматривать лакеев. На них были атласные ливреи, панталоны до колен, белые чулки и пудреные парики.

– Как ты думаешь, Генри, к чему здесь столько слуг, да еще так разодетых? – вновь подала голос Энджел. – Неужели в этих великолепных одеждах они будут выносить ночные горшки?

Несколько лакеев закашлялись, чтобы скрыть смешок, мистер Хантспил нахмурился, а Генриетта, бросившись к Энджел, взяла ее за руку и со словами «Пойдем, пойдем, дорогая», потянула за дворецким, который повел семейство Литон и мистера Хантспила в гостиную.

– Великолепно, правда, Генри? – шепнула на ухо сестре Шарлотта, пока они шли через анфиладу комнат. – Никогда не видела ничего подобного! Впрочем, в детстве меня как-то сюда привозили, но за столько лет воспоминание о богатстве здешнего убранства совершенно стерлось. Должно быть, когда живешь в таком изумительном доме, само собой возникает желание совершить что-нибудь необыкновенное!

Генриетта согласилась, добавив, что в отличие от характера вкус у леди Рамсден безупречный.

– А меня ее дом пугает! – заметила Энджел. – Ни за что бы не согласилась здесь жить, ведь в этом лабиринте недолго и потеряться!

Наконец процессия добралась до цели. Убранство просторной гостиной было выдержано в золотых и красных тонах, прихотливо сочетавшихся в изысканном рисунке штор, двух роскошных обюссонских ковров, а также шелковой обивки многочисленных стульев и канапе. Со стен добродушно улыбались фамильные портреты, поражая сходством с нынешним хозяином Бродхорн-холла. Повсюду висели зеркала в изящных багетных рамах, стояли вазы с желтыми нарциссами и папоротником (геральдическими растениями рода виконтессы), а также высоченные многоярусные шандалы, которые ярко освещали лепной потолок и изысканные фрески на стенах, изображавшие античных богов.

Навстречу гостям выступил лорд Рамсден. Поприветствовав их в свойственной ему добродушно-грубоватой манере, он тотчас завладел рукой миссис Литон и подвел ее к хозяйке, ожидавшей гостей вместе с братом, племянником и обеими дамами, миссис Кемпшот к Маршфилд. За первой парой двинулись жених с невестой, а потом, слегка приотстав, пошли оставшиеся сестры Литон.

Брэндиш стоял чуть позади тетки. Поставив ногу в черной бальной туфле на каменный приступок возле камина, он небрежно облокотился на каминную доску. Когда Генриетта посмотрела на него, он поймал ее взгляд, и его губы растянулись в коварно-обольстительной улыбке, от которой у бедной женщины замерло сердце. С трудом выдавив ответную улыбку, она поспешно перевела взгляд на лорда Эннерсли и поздоровалась с ним изящным наклоном головы.

После церемонии приветствия Фанни, обнаружившая у Энджел страсть к музыке, решительно увлекла Красавицу в угол, где стояли арфа и пианино, и обе музыкантши принялись наигрывать любимые мелодии.

Лорду Рамсдену удалось быстро преодолеть застенчивость Шарлотты, заведя с ней оживленную беседу о достоинствах Бродхорна, которым он очень гордился. Девушка проявила глубокий интерес к выдающимся произведениям английской архитектуры, излюбленной теме лорда Рамсдена, чем навсегда завоевала его расположение.

К Генриетте подошел Брэндиш и предложил пойти на террасу, чтобы полюбоваться ночным садом.

– Тетя Маргарет распорядилась украсить цветущие кусты и вьющиеся растения фонариками. В ветреную погоду сад мерцает, словно звездное небо. Вам наверняка понравится!

Лучшего случая для пари с этим шалопаем и не придумаешь, решила Генриетта. Когда они вышли на террасу и остановились у окна, она спросила вполголоса:

– Как насчет пари, Брэндиш? Хватит у вас смелости?

– Что я слышу, вы бросаете мне вызов? – воскликнул он.

– Да!

Он наклонился к ней.

– Я знаю, чего хотите от меня вы. А как насчет вашей ставки? Представляете ли вы себе, какого безумства я могу потребовать от вас, если выиграю?

Сердце Генриетты едва не выпрыгнуло из груди. Чувствуя, что к щекам прихлынула горячая кровь, она в смущении стала смотреть в окно. Сад действительно мерцал и переливался огнями, напоминая звездное небо.

– Может быть, вас устроит поцелуй? – наконец с надеждой спросила молодая женщина.

Он наклонился к ней еще ближе и прошептал:

– Ну уж нет!

Сердце Генриетты замерло: этого-то она и боялась.

– Что же тогда? Скажите прямо!

– Если я выскажусь прямо, то вгоню вас в краску. К тому же здесь у стен есть уши! – Он отодвинулся от нее и, повысив голос, около минуты расписывал красоты теткиного сада. Потом вновь наклонился к Генриетте и торопливо прошептал: – Вы проведете со мной неделю в Париже! Чудесная идея, правда?

В голове Генриетты молнией пронеслись картины, одна неприличнее другой. Она поймала отражение Брэндиша на стекле. Он тоже нашел глазами ее отражение и улыбнулся дерзкой демонической улыбкой. Как и во время их свидания в конюшне, в этот вечер он был необыкновенно хорош собой: безупречный черный костюм подчеркивал широкие плечи и узкую талию, грива черных волос спускалась до края шейного платка. Было в его облике что-то дикое, необузданное, но в то же время чувствовался сильный и волевой характер. В нем странным образом сочетались бесшабашная удаль и сдержанность, мятежность и послушание, ярость и любовь.

– Неделю в Париже? – Генриетта повернулась и пристально посмотрела на него. Потом раскрыла кружевной веер и принялась не спеша обмахиваться им, глядя прямо в глаза Брэндишу. – Вам будет довольно одной недели?

Он вздрогнул, как от удара.

– А вы согласны на большее? – казалось, он не верил своим ушам.

– Не знаю, не знаю. Все зависит от того, что вы мне сможете там предложить.

– Дразните, да?

– Вы заслуживаете и более сурового наказания. Если помните, я была замужем за шалопаем вроде вас, поэтому мне хорошо знакомы такие ухищрения!

– Откровенное приглашение в Париж вряд ли можно назвать ухищрением!

Генриетта задумалась, постукивая сложенным веером по руке. Она не сводила с Брэндиша глаз.

– Вы красивый мужчина, Король, – раскладывая веер, сказала она вполголоса, – и я согласна на ваше условие. Итак, неделя в Париже против успешного выхода в свет Энджел! И пусть боги нас рассудят!

– Они рассудят в мою пользу, вот увидите! – обрадованно воскликнул он и, взяв Генриетту за руку, повел назад в гостиную. – Каким способом мы разрешим наш спор? Давайте придумаем что-нибудь необычное. Даже поездка с вами в Париж покажется мне пресной, если наш спор разрешат банальные карты или кости!

Не успели они войти в гостиную, как к ним подошел лорд Эннерсли. Руку он все еще держал на перевязи.

– Вы сегодня ослепительны, дорогая Генриетта! – с искренним восхищением сказал он.

Генриетта возликовала. Она потратила много сил, продумывая и подбирая наряд. Перемерив множество платьев, она так и не смогла сделать выбора, но Шарлотта, обладавшая безупречным вкусом, объявила, что ярко-синее атласное подойдет как нельзя лучше. Потом была вызвана горничная миссис Литон, большая мастерица по части причесок, которая перевила несколько локонов Генриетты синей лентой и ниткой мелкого жемчуга и уложила их изящным венцом, оставив другие локоны ниспадать темно-русым водопадом до самого края корсажа. Когда приготовления были закончены, Генриетта взглянула в зеркало и ахнула – оттуда на нее смотрела женщина из другого мира, из другой эпохи, может быть, из Древней Греции или Древнего Рима…

Появление отца Брэндиша натолкнуло ее на одну неожиданную мысль.

– Лорд Эннерсли, помогите, пожалуйста, нам с Королем! Мы заключили пари, но не знаем, каким способом его разрешить: снять колоду карт или бросить кости – слишком скучно, сыграть в бильярд – глупо!

– О чем же ваш спор? Я сгораю от любопытства! Видя, что Король занервничал, Генриетта не смогла удержаться от довольной улыбки.

– Если выиграю я, – сказала она, – то ваш сын выведет в свет Энджел, когда мы обоснуемся в Лондоне. Видите ли, после свадьбы Арабеллы мы все переедем в Лондон.

– Правда? – мягко спросил Эннерсли. – По-моему, это прекрасная идея! Но какова ваша ставка, милая Генриетта?

– Поцелуй, – поспешно сказал Брэндиш, – один-единственный поцелуй!

Лорд Эннерсли отвел руки за спину и покачался на каблуках.

– Не хотел тебе напоминать, Король, но придется! Эта леди не далее чем сегодня днем уже подарила тебе в саду поцелуй. Не отпирайся, я сам видел! Не кажется ли тебе, что, как человек чести, ты должен выполнить свое обещание без всякого пари?

Генриетта затаила дыхание. Значит, это отец Брэндиша видел их в окно! В следующий миг, поймав многозначительный взгляд виконта, она с изумлением поняла, что званый вечер устроен именно им с единственной целью – дать ей и Брэндишу встретиться вновь! И это после сцены в саду! Что же у него на уме?

– Должно быть, вы ошиблись, милорд, – мягко сказала Генриетта. – Я никогда не дарила вашему сыну поцелуя!

– Нисколько в этом не сомневаюсь, – кивнул Эннерсли. – Мой сын привык сам брать все, что ему понравится, даже не спрашивая при этом позволения.

– Наше с ним пари очень важно для меня, сэр. Я рассчитываю на победу.

Эннерсли поджал губы и прищурился.

– Как я понимаю, вы решили его заключить, когда мой сын отказался помочь вашей семье. Вы очень смелая женщина, Генриетта, впрочем, я уже имел случай в этом убедиться. Что ж, на то и молодость, чтобы совершать глупости и даже безумства! В конце концов, кто я такой, чтобы вам мешать?

Виконт грустно оглядел гостиную, на миг задержав взгляд на миссис Литон, и Генриетте показалось, что выражение его лица смягчилось и подобрело. Потом он тяжело вздохнул.

– Я сам отец и знаю, с какими трудностями приходится сталкиваться, устраивая счастье детей. А вы взвалили на себя заботу о будущем сестры – это очень похвально! – Он помолчал, потом продолжил, слетки нахмурившись: – Мы едва знакомы, Генриетта, но я вижу, что вы не просите у моего сына покровительства для себя, ведь так?

Смущенная Генриетта залилась краской.

– Сэр, – воскликнула она, – я бы предпочла, чтобы вы не задавали этого вопроса, но раз вы спросили… Я – вдова несчастного Фредди Харта, и мое появление в свете осложнило бы и без того нелегкую жизнь сестер и матери. У меня и в мыслях не было просить что-то для себя! Единственное мое желание – помочь семье!

Лорд Эннерсли посмотрел на сына и поспешно отвел глаза. Генриетта тоже взглянула на Короля и едва не отпрянула от неожиданности, встретившись с его страстным, как тогда, в конюшне, взглядом, в котором сквозило и некоторое подозрение, словно Король не верил собственным ушам. Генриетта, и без того смущенная проницательностью лорда Эннерсли, пришла в полное замешательство и принялась лихорадочно обмахиваться веером, чтобы скрыть свое состояние.

Король взял ее под руку – жест для нее привычный, но весьма неуместный в гостиной леди Рамсден.

– Так вы не рассчитываете извлечь выгоду лично для себя? – воскликнул он. – Не могу в это поверить!

– Почему же, Король? – рассердилась Генриетта, отнимая у него свою руку. – Разве вам не приходилось бескорыстно помогать тем, кого вы любите? К тому же, сама того не ведая, я стала причиной страданий своей семьи. Вот почему я считаю своим долгом дать сестрам шанс на счастливую жизнь, так же, как шесть лет назад его дали мне, выдав замуж за Фредерика. Кроме того, лично у меня нет никаких планов относительно Лондона, я буду вполне удовлетворена, если Энджел выйдет замуж за доброго, великодушного человека, а мама и Бетси обретут надежную крышу над головой. Мы же с Шарлоттой подыщем себе работу, хотя, конечно, я была бы счастлива и ее выдать замуж за какого-нибудь достойного джентльмена! – взволнованно закончила Генриетта. Слезы щипали ей глаза, и она отвернулась от Короля, изо всех сил стараясь не расплакаться.

– В таком случае, мне остается одно – пожелать вам выиграть пари! – сказал лорд Эннерсли. Он взял Генриетту под руку и по-отцовски ласково похлопал ее по тыльной стороне ладони. – Давайте-ка подойдем к остальным и расскажем им о нашей проблеме. Вряд ли мы получим дельный совет, но ваше необычное пари наверняка приведет их в состояние шока! Этакий пассаж! Представляете, какое лицо будет у моей чопорной сестрицы?

При других обстоятельствах Генриетта рассмеялась бы, но не сейчас, когда еще не унялась дрожь от только что пережитого волнения. Именно в такие моменты она осознавала, что живет в постоянном нервном напряжении. Не проходило и дня, чтобы она не терзала себя мыслями о предстоящем расставании с родительским домом и не ломала голову, как обеспечить надежное будущее любимым сестрам и матери. Непосильное бремя! Немудрено, что у нее глаза на мокром месте и для слез достаточно малейшего повода.

При взгляде на величественно восседавшую на стуле леди Рамсден Генриетта почувствовала, что силы ее покидают. Облаченная в пышное одеяние из белого атласа, с белыми страусовыми перьями на голове, виконтесса вся искрилась и сверкала от бесчисленных драгоценных камней, украшавших ее шею, запястья и уши. Роскошь ее наряда подавляла и пугала. Но еще больше пугал острый взгляд маленьких голубых глаз.

– Мужайтесь, – прошептал лорд Эннерсли Генриетте. – Маргарет только с виду такая грозная, но если не спасовать, то она сама отступит еще до начала битвы!

– Она никогда не простит мне моего несчастного замужества и ужасной, безвременной смерти бедного Фредди!

– Ей пора изменить свое отношение к вам, – ответил лорд Эннерсли.

Генриетта взглянула на виконта. У того был уверенный вид, но она не разделяла его оптимизма. Если виконтесса за шесть лет не простила ей позора, который, как она считала, Генриетта навлекла на Гемпшир своим приездом, то с какой стати она сделает это сейчас?

Быстро оглядев гостиную, Генри заметила, что Фанни, миссис Кемпшот и виконтесса не сводят с нее испытующих глаз. Когда она в сопровождении лорда Эннерсли приблизилась к хозяйке, то исполнявшая вместе с Энджел какую-то сонату Фанни даже пропустила две-три ноты, а миссис Кемпшот опасливо подвинулась поближе к своей благодетельнице. Сердце Генриетты сжалось от недоброго предчувствия, и она уже пожалела об этом экспромте.

19

Когда лорд Эннерсли объявил, что Генриетта поспорила с Брэндишем на поцелуй, атмосфера в гостиной сгустилась, как перед сильнейшей грозой.

– Что такое?! – вскричала леди Рамсден.

Притулившаяся к своей благодетельнице миссис Кемпшот в полуобморочном от ужаса состоянии откинулась на спинку стула. Миссис Литон, широко раскрыв и без того большие глаза, ахнула во весь голос и тут же испуганно прикрыла рот затянутой в перчатку рукой. Энджел и Фанни споткнулись на середине сонаты и умолкли, Шарлотта схватилась за дужку очков, словно боялась, что они слетят у нее с переносицы. Насупившийся мистер Хантспил бросил на Генриетту испепеляющий взгляд, а его невеста Арабелла негодующе вспыхнула.

Казалось, скандальное пари радует только бродхорнских джентльменов. Лорд Рамсден, услышав сообщение шурина, расплылся в доброй улыбке и даже попросил поподробнее рассказать об условиях пари, а когда Эннерсли исполнил его просьбу, предложил попутно заключить еще одно пари, если найдутся желающие.

– Но мы пока не выбрали, каким способом разрешить спор! – воскликнул Эннерсли. – Генриетта отвергла карты, кости и бильярд. Есть другие предложения?

– С вашего позволения, Чарльз, есть! – язвительно заметила леди Рамсден. – Я предлагаю сейчас же аннулировать это неприличное пари! Подумать только, миссис Харт предлагает Королю свой поцелуй! А какое право у нее рассчитывать на его покровительство? Никакого! Она ведет себя совершенно непристойно, впрочем, признаюсь, я не особенно удивлена проявлением такой неделикатности с ее стороны. От подобной особы можно ждать всего, что угодно!

Едва она умолкла, как миссис Литон вскочила на ноги и, сердито схватив дочь за руку, потащила ее в сторону.

– Что все это значит?! – зашептала она возмущенно. – Как ты могла втянуть в свою немыслимую затею лорда Эннерсли?!

Генриетта попыталась объяснить, что сам Эннерсли пожелал придать гласности их с Королем пари, но не успела даже рта раскрыть – перед ними возник пылающий праведным гневом мистер Хантспил.

– Еще никогда, – воскликнул он, – я не испытывал подобного унижения! Я знал, знал, что вас нельзя и на пушечный выстрел подпускать к Бродхорн-холлу, миссис Харт! Как глава вашего злосчастного семейства, я приказываю вам сейчас же отказаться от своего предосудительного пари!

Он с угрожающим видом наклонился к Генриетте, будто хотел ее ударить, и миссис Литон, скользнув между ними, закрыла собой дочь.

– Вы забываетесь, Руперт! – остановила она будущего зятя, в первый раз называя его по имени. Эффект превзошел все ожидания: Хантспил покраснел как рак и виновато попятился, словно нашкодивший мальчишка, которому надрали уши.

– И впредь не смейте разговаривать с Генри в гаком тоне! – продолжала миссис Литон. – А сейчас будьте добры вернуться к своей невесте!

Смиренно поклонившись, Хантспил направился к Арабелле, и это потрясло Генриетту даже больше, чем его яростный наскок.

Миссис Литон обернулась к ней.

– Должно быть, у него была очень суровая мать, которая нещадно наказывала его, называя по имени! – шепнула она.

Это услышал подошедший Эннерсли.

– По моим давним наблюдениям, это обычное дело для таких бездушных джентльменов, – заметил он вполголоса. – Покойная миссис Хантспил наверняка лупила сына палкой, приговаривая: «Ты гадкий, несносный мальчишка, Руперт!»

Представив себе эту картину, Генриетта чуть не расхохоталась. Чтобы унять душивший ее смех, она прикрыла рот рукой и несколько раз откашлялась. Успокоившись немного, она все же избегала смотреть на виконта, опасаясь встретиться с его лукавым взглядом, – тогда уж она непременно расхохочется, чем несомненно оскорбит леди Рамсден, а маму поставит в неловкое положение.

Миссис Литон, тоже закусившая, чтобы не рассмеяться, губы, некоторое время была не в силах говорить. Вернув самообладание, она умоляющим шепотом попросила виконта положить конец неприличной ситуации.

Он принялся успокаивать ее, говоря, что не видит в поцелуе ничего предосудительного. Ей не о чем волноваться, он все устроит наилучшим образом.

– Вы не понимаете, Эннерсли, – прошептала она, скорбно глядя на дочь. – Видите ли, Генри… – миссис Литон схватила Генриетту за руку и стиснула ее, – питает слабость к… она безумно влюбляется в… Господи, дай мне силы произнести это слово… Нет, вы обидитесь на меня, если я назову вещи своими именами!

– Вы хотите сказать, что Генриетта питает слабость к таким беспутным малым, как мой сын? – пришел ей на помощь лорд Эннерсли. Он произнес это мягко, спокойно, только в пронзительно-голубых глазах зажегся насмешливый огонек.

– Да! – с облегчением выдохнула миссис Литон. Он стал уверять ее, что не допустит ничего плохого и что она поступит разумно, доверившись ему.

– Видите ли, Лавиния, – произнес он ласково ее имя, – мне известно о ваших трудностях, и я хотел бы нам помочь, если, конечно, вы позволите!

Стоявшая рядом Генриетта почувствовала себя неловко, увидев, как просияло лицо матери. Преисполненная благодарности, миссис Литон наклонилась к виконту.

– Вы очень добры, Эннерс… Чарльз!

Лорд Эннерсли, как будто забыв, где находится, шагнул к ней, но опомнился, моргнул и слегка потряс головой, чтобы прийти в себя. Потом, поклонившись миссис Литон, он снова взял Генриетту под руку и вывел вперед.

Леди Рамсден хотела что-то сказать, но, ко всеобщему изумлению, ей помешала Фанни.

– Не сочтите за дерзость, – начала она, – но у меня есть предложение, которое, надеюсь, поможет нам выйти из сложной ситуации.

Миссис Кемпшот открыла было рот, чтобы остановить дочь, но виконтесса властно коснулась ее руки.

– Нет, Джорджиана, пусть Фанни выскажется! По-видимому, мой брат намерен позволить молодым людям это непристойное пари, так что нам придется на него согласиться. Разумное предложение, как избежать скандала, было бы весьма кстати!

И она кивком разрешила Фанни говорить.

Молодая женщина, одетая в ниспадавшее изысканными складками платье из белого батиста, отделанное по подолу золотым шитьем с греческим узором, выступила вперед и озорно улыбнулась Королю.

– Пусть мистер Брэндиш пообещает в случае победы поцеловать миссис Харт только руку, это не нарушит условия пари!

В ответ раздались одобрительные возгласы, к которым присоединилась даже леди Рамсден.

Вскоре был найден очень простой способ разрешить пари – Генриетта и Король должны были назвать число фонариков, развешанных в саду по приказу виконтессы. Хозяйка Бродхорна заулыбалась – такой выбор очень польстил ей, потому что она гордилась своей выдумкой.

– А теперь о деталях, – сказала она, аккуратно складывая руки на коленях. – Пусть Король и миссис Харт назовут свои цифры, а потом я вызову дворецкого, которому известно точное число фонариков.

Она также потребовала, чтобы молодые люди, не заглядывая больше в окна, шепотом назвали свои цифры родителям.

У Генриетты бешено колотилось сердце: только теперь она осознала, какая пропасть перед ней разверзлась. В случае проигрыша – поездка с Брэндишем в Париж и похороненная окончательно репутация…

«Что я натворила!» – пронеслось у нее в голове. Радость от поцелуев этого шалопая ничто по сравнению с муками совести, которых не избежать в случае проигрыша…

Она зажмурилась, отгоняя тяжкие мысли. Надо взять себя в руки и вспомнить ночной сад… Но вместо сада ей представилось, что она будет делать с Брэндишем в Париже… «Не отвлекаться!» – скомандовала себе Генриетта и открыла глаза. Испуганная миссис Литон спросила, хорошо ли она себя чувствует.

– Хорошо, – последовал ответ.

– Дорогая, пришел дворецкий, – вполголоса сообщила миссис Литон, – и леди Рамсден интересуется, готова ли ты назвать свое число и услышать правильный ответ?

– Сто десять, – прошептала Генриетта первое, что пришло ей в голову.

Эннерсли и Король тоже выразили готовность услышать правильный ответ, и дворецкий объявил, что своими глазами видел, как в саду развесили сто тридцать три фонарика.

Генриетта затаила дыхание. Миссис Литон сказала, какую цифру назвала дочь, и Король издал торжествующий крик. Как засвидетельствовал лорд Эннерсли, он ошибся только на два фонарика.

Молодой человек тотчас поднес к губам руку Генриетты и, глядя ей прямо в глаза, поцеловал дрожавшие пальцы. В его взгляде она прочла одно: Париж! Сердце у нее оборвалось, ноги стали как ватные. Она застыла перед ним, мучимая одновременно страхом и желанием, чувствуя, что потеряет сознание, если он сейчас же не отпустит ее руку и не отведет свой пронизывающий, откровенно страстный взгляд.

К счастью, спокойный голос лорда Эннерсли разрушил чары.

– Дорогой сын, похоже, ты сегодня в ударе! Предлагаю заключить новое пари – со мной. Если проиграешь, то все-таки поможешь семейству Литон обосноваться в Лондоне, как того хочет Генриетта. Если выиграешь, проси, что пожелаешь! Давай снимем колоду!

Но Король отказался, заявив, что ему от отца ничего не надо. С улыбкой поклонившись Генриетте, он повернулся к Фанни и уже хотел с ней заговорить, как вдруг снова вмешался лорд Эннерсли.

– Так-таки ничего не надо? – спросил он. – А как насчет моего охотничьего домика?

Забыв о Фанни, Брэндиш повернулся к отцу.

– Вы это серьезно? – воскликнул он. – Не верю своим ушам! Ради интриг Генриетты вы готовы разрешить мне пользоваться охотничьим домиком, тогда как я пять лет тщетно умолял вас об этом, я, ваш сын! – Похоже, он был не только изумлен, но и не на шутку рассержен.

– Тебе не стоит быть грубым, – коротко заметил лорд Эннерсли.

Брэндиш тотчас обернулся к Генриетте.

– Прошу прощения за то, что позволил себе отозваться о вас без должного почтения, но вы должны понять – я поражен… – Он замолчал, все еще не понимая, почему отец решился на такой отчаянный шаг ради совсем чужой женщины. Потом обратился к отцу: – Наверное, вы считаете меня черствым себялюбцем, потому что я отказался помочь миссис Харт в ее планах?

– Она была с тобой откровенна, ее намерения благородны, а обстоятельства, в которых оказалась ее семья, крайне тяжелы. – Лорд Эннерсли бросил уничтожающий взгляд на мистера Хантспила, который, однако, встретил его с ледяным безразличием. – Для себя она не просит ничего! Кроме того, ни для кого не секрет, что каждый сезон сотни матерей и опекунов плетут такие же, как ты говоришь, «интриги», чтобы вывести в свет и выдать замуж своих дочерей. Впрочем, мне неважно, что ты думаешь о мотивах Генриетты, я прошу только одного: если тебе хочется получить в свое распоряжение охотничий домик, то сними колоду и выбери одну из пятидесяти двух карт!

В раздумье Король вытащил из кармана табакерку и, не поднимая глаз от золотисто-красного ковра под ногами, сделал понюшку. Все с напряжением ждали его решения.

Наблюдавшая за ним во все глаза Генриетта заметила, как у него ходят желваки. Через несколько мгновений он поднял голову. Его взгляд, скользнув по миссис Литон, Энджел и Шарлотте, остановился на Генриетте. Вдруг среди мертвой тишины треснуло полено в камине, и от неожиданности все вздрогнули. Послышались ахи, хихиканье, но никто не посмел заговорить.

Король, видимо, приняв решение, подошел к Генриетте.

– Хоть я и терпеть не могу матримониальных затей, все же доводы отца меня убедили. Если вы приедете в Лондон, обещаю сделать все возможное, чтобы помочь вашей матери вывести в свет дочерей. – Он еле заметно улыбнулся и продолжал: – Это сущая безделица по сравнению с тем, что сделали для меня вы, моя спасительница!

Генриетта ошеломленно молчала, а Брэндиш повернулся к стоявшему рядом с ней отцу.

– Вот видите, нам не понадобилось никакого пари! – сказал он и уверенно направился к остальным, как будто ничего не случилось.

Глаза Генриетты наполнились слезами благодарности – она не ожидала от Брэндиша ничего подобного. Глядя, как он весело болтает с Фанни, молодая женщина с испугом подумала, что совсем не знает этого человека.

20

Подойдя к массивным раздвижным дверям библиотеки, Генриетта в нерешительности остановилась, потом все-таки подняла дрожащую руку, чтобы постучать, но испугалась и прижала ее к губам. А вдруг ничего не получится? Ведь задача, которую она поставила перед собой, почти невыполнима! До того, как спуститься в библиотеку, Генриетта целый час, вышагивая взад-вперед по спальне, репетировала речь, с которой собиралась обратиться к своему бессердечному кузену. Добившись наконец связности изложения и решив, что пора, она направилась вниз. Слава богу, никто не попался ей на пути, и Генриетта, уверенная в успехе, быстро сбежала по лестнице. Но по мере приближения к библиотеке ее уверенность таяла, пока не исчезла совсем.

Стараясь держаться прямо, хотя от волнения у нее подгибались колени, Генриетта набрала в грудь воздуха и громко постучала. Голос Хантспила пригласил ее войти, и она, легко раздвинув двери, скользнула внутрь.

Библиотека в Раскидистых Дубах располагалась в небольшой уютной комнате. Возле одного из высоких окон стоял столик из капа, справа от входа, у стены, – два высоких кресла с подголовниками, обитые ситцем с веселым цветочным рисунком, а между креслами – стол с двумя тяжелыми канделябрами, серебряными щипцами для снятия нагара и большой, украшенной драгоценными камнями шкатулкой, которой Генриетта раньше никогда не видела. Впрочем, она с легкостью догадалась, что это табакерка – в комнате чувствовался слабый запах табака. Кузен Хантспил обожал нюхать табак, утверждая, что по сравнению с курением эта привычка не так разорительна.

Он стоял у окна, выходившего на красивый цветник, и с каменным лицом взирал на нежившихся в лучах раннего солнца птиц и волнуемые легким утренним бризом головки первых весенних цветов.

– Пожалуйста, вызовите ко мне садовника, – не поворачивая головы, недовольным голосом сказал он. – Здесь будет мой кабинет. Я собираюсь вести в нем все дела имения и не могу изо дня в день видеть перед собой этот беспорядок! Вместо цветника следует посадить аккуратно подстриженный кустарник!

– Боюсь, ваша идея вряд ли придется по душе мистеру Уайту. Наш садовник души не чает в тюльпанах, нарциссах, розах и полевых цветах! – улыбнулась Генриетта, догадавшись, что кузен принял ее за горничную. Она надеялась, что эта забавная ситуация хоть немного поднимет настроение Хантспилу, который, по-видимому, находился не в лучшем расположении духа после вчерашнего вечера в Бродхорне. Но она жестоко ошиблась.

Услышав ее голос, Хантспил повернулся, и его брови взлетели вверх.

– Вы?! – воскликнул он с отвращением. – Как вы посмели явиться ко мне сюда, да еще в столь неурочный час?! Да будет вам известно, что я ждал горничную с утренним кофе!

Этот красивый и, несмотря на раннее утро, уже полностью одетый человек был вне себя от злости. Его брови свирепо сошлись на переносице, глаза метали молнии. Будь на месте Генриетты другая, менее смелая женщина, она бы предпочла ретироваться. Но Генриетта не дрогнула. Вспомнив, как легко миссис Литон накануне сбила с него спесь, она почувствовала, что к ней возвращается уверенность.

– Обещаю, что не задержу вас надолго, ведь сегодня ваша свадьба, – сказала она твердо. – Но мне нужно обязательно обсудить с вами один вопрос.

– А мне с вами, миссис Харт, обсуждать нечего! Я буду говорить только со своей будущей женой или с миссис Литон! Все шесть лет после возвращения из Лондона вы были только гостьей в доме своей матери. Вы для меня не более чем одна из сестер Арабеллы, и, должен заметить, перед ней вы в большом долгу! Первоначально я даже отказывался сюда ехать, зная, что скандально известная миссис Харт все еще проживает в усадьбе Раскидистые Дубы, но уступил настоянию своей невесты. И очень жалею об этом, ибо с самого моего приезда вы пользуетесь каждым удобным случаем, чтобы мне досадить! Сначала устраиваете в моем доме лазарет для незнакомых мне господ, а потом заключаете это возмутительное, я бы даже сказал непристойное пари, оскорбившее чувства всех присутствовавших, и где – на званом вечере в честь моей помолвки! Никогда еще я не испытывал такого унижения! Но самое мерзкое – душок скандала, который вы привнесли в этот дом после позорной смерти своего беспутного мужа Фредерика Харта. Заверяю вас, как новый владелец усадьбы я приму меры, чтобы здесь после вашего отъезда как следует проветрили! И раз уж вы решили увидеться со мной сегодня с глазу на глаз, то хочу вам сообщить, – тут Хантспил с угрожающим видом двинулся к Генриетте, но не подошел, а остановился в нескольких футах, – что я никогда, слышите, никогда не разрешу вам сюда приезжать! Раньше меня еще можно было переубедить, но не теперь, когда я собственными глазами видел, как вопиюще безнравственно вы вели себя у леди Рамсден…

Генриетта редко к кому относилась с неприязнью, но по сравнению с Хантспилом даже виконтесса показалась ей приятной. С языка молодой женщины уже готов был сорваться не менее резкий ответ, но она сдержалась, здраво рассудив, что ссора с кузеном только помешает ей добиться цели.

Поэтому она решила прибегнуть к другой тактике.

– Мне очень жаль, Руперт, что я доставила вам столько огорчений, – сказала она, соединив перед собой ладони в просительном жесте. – Но поверьте, я от всей души желаю вам с Арабеллой счастья!

– Благодарю вас, – холодно кивнул Хантспил. Повернувшись к ней спиной, он подошел к письменному столу, на котором среди аккуратных стопок книг и перевязанных красными шелковыми ленточками свертков было разложено множество разнообразнейшей корреспонденции. – А теперь я прошу вас оставить меня в покое, потому что мне надо многое успеть до свадебной церемонии!

С этими словами он уселся за стол, взял в руку перо и принялся что-то быстро писать на листке бумаги, который лежал перед ним.

– И не подумаю! – со смехом воскликнула Генриетта, подбежала к столу и, вырвав у кузена перо, наклонилась к его лицу. – Я требую, чтобы вы выписали моей матери чек на три тысячи годовой ренты, иначе я отсюда никогда не уеду!

– Пустое! – ухмыльнулся он, раздувая ноздри.

– А вот увидите! Если понадобится, я, как цыганка, разобью палатку поблизости от усадьбы и всем, кто только пожелает меня выслушать, буду рассказывать о вашей жестокости к собственной теще! Я каждый день буду стучаться в ворота Бродхорна и кричать о вашем черством сердце! Собираясь к вам, я рассчитывала на ваше великодушие и благородство, но сейчас вижу, что у вас нет ни того, ни другого. Вы – мерзкий скряга, недостойный своих благородных предков и своей жены, которая, по крайней мере, признает за вами долг перед своей семьей! – Видя, что Хантспил никак не реагирует на ее слова, Генриетта, выведенная из себя его немыслимым бессердечием, закричала: – Неужели вы не понимаете, что моей матери не на что жить, что она нищая! Кроме вас, ей больше не от кого ждать помощи! Способны вы проявить хотя бы каплю сострадания?!

– Я должен заботиться о собственном потомстве! – воскликнул Хантспил, опасливо отодвигаясь от ее гневного лица. – А о вас должен был заботиться ваш отец! Если он не выполнил своего долга, с какой стати мне страдать из-за его упущения?

Поняв, что спорить бесполезно, Генриетта вернулась к прежней тактике. Но на угрозы он тоже не реагировал. Тогда она уселась в одно из кресел и сказала, что не сойдет с этого места, пока он не изменит своего решения. Хантспил вызвал слуг, чтобы они ее вывели, однако они не только ослушались его приказа, но приняли сторону бывшей хозяйки, приготовившись ее защищать. Когда из-за двери библиотеки послышались их встревоженные голоса, среди которых явственно выделялся басок самой Кук, Хантспил занервничал.

Внезапно в дверях появилась разбуженная шумом Арабелла – в торопливо натянутом платье из бледно-лилового муслина и папильотках, наспех прикрытых чепцом. С опаской поглядывая на будущего мужа, она бросилась к сестре и потянула ее к двери, умоляя уйти. Генриетта же спокойно, не повышая голоса, рассказала ей о своем намерении оставаться в библиотеке или, если по-другому не получится, в окрестностях усадьбы, пока мистер Хантспил не даст их матери ренту. Старшая сестра особенно напирала на то, что, по всем нравственным законам цивилизованного общества, он обязан помощь обнищавшему семейству, как кузен и единственный родственник.

Казалось, ее слова вернули Арабелле самообладание и чувство собственного достоинства. Заискивающе склонившаяся перед сестрой, она выпрямилась и, повернувшись к жениху, с побелевшим, исказившимся страданием лицом сняла с пальца аметистовое кольцо, подаренное Хантспил он в знак любви и уважения по приезде в усадьбу. Потом, бросив на кольцо грустный взгляд, подошла к письменному столу и положила подарок перед женихом.

– Что это значит?! – поднял на Арабеллу глаза ошеломленный Хантспил.

– Я не могу больше носить ваше кольцо, милый мистер Хантспил! Мне не вынести позора, который обрушится на меня, когда все соседи узнают, что вы отказали моей матери в ничтожной ренте! Это особенно унизительно потому, что всей округе известно – мама осталась без средств только по неосмотрительности отца. Генри повела себя в высшей степени непозволительно, но вашего, Руперт, упорного нежелания помочь моей семье я тоже не могу одобрить, поэтому разрываю нашу помолвку и постараюсь избавить вас от своего присутствия!

Услышав, как она назвала Хантспила по имени, Генриетта посмотрела на сестру с уважением: оказывается, от ее внимания не ускользнул урок, преподанный кузену в Бродхорне!

Хантспил явно заволновался – он заерзал на стуле и начал суетливо собирать и складывать в стопки разложенные на столе бумаги, однако не сделал попытки остановить невесту.

– Что ж, будь по-вашему, Руперт! – спокойно сказала Арабелла. – Всего хорошего! В следующую субботу я уезжаю в Лондон вместе с матерью и сестрами!

Она повернулась и не спеша, с достоинством направилась к двери.

Генриетта начала считать шаги, но, когда дошла до семи, мистер Хантспил вскочил, опрокинув стул, и опрометью кинулся вслед за невестой. Бросившись перед ней на колени, он судорожно вцепился в нее обеими руками и выпалил, что готов на все, только бы обожаемая Арабелла его не покидала, ведь он без Арабеллы с ее золотым характером как без рук!

Она благосклонно выслушала покаянную речь, ласково поглаживая его руку.

Генриетта деликатно выскользнула из комнаты и, отпустив изнывавшую от любопытства прислугу, осталась ждать Арабеллу в коридоре.

Не прошло и пяти минут, как та вышла. На лице ее было написано умиротворение. Она сказала, что Хантспил уже подписывает чек для матери именно на ту сумму, которую назвала Генриетта.

– Ты вела себя очень смело, Арабелла! – внимательно глядя на нее, сказала старшая сестра. – Я и не знала, что ты можешь быть такой решительной!

Одернув платье, Арабелла направилась к лестнице, попросив Генриетту подняться вместе с ней наверх. Она посоветовала старшей сестре до конца дня не показываться Хантспилу на глаза.

– О, с радостью, дорогая! – рассмеялась Генриетта. – Похоже, я не отношусь к числу его любимиц!

Бросив на нее пристальный взгляд, Арабелла едва заметно улыбнулась. Когда они остановились у лестницы, Арабелла наклонилась к сестре и прошептала:

– Спасибо, Генри! До сегодняшнего утра я с ужасом думала, что мне всю жизнь придется терпеть его самодурство. Но благодаря твоей стойкости я поняла: за то, что мне дорого, надо бороться! Я больше его не боюсь!

– Но ради семьи ты поставила на карту свое будущее! – воскликнула Генриетта. – Представляешь, что было бы, не останови он тебя в последний момент?

Арабелла задумалась на мгновение, потом покачала головой.

– Я знала, что он за мной побежит. Видишь ли, он любит порисоваться, но при этом ужасно боится публичных скандалов. Отказ невесты в день свадьбы – что может быть позорнее? – Она снова задумалась, потом продолжала: – Я боялась его гнева больше всего на свете, но теперь, – она улыбнулась и потянула Генриетту за собой вверх по лестнице, – теперь я отлично знаю, как добиться своего. Ведь Хантспил, по сути, просто большой ребенок, испорченный плохим воспитанием, верно?

– Абсолютно! – согласилась Генриетта. – А хочешь знать, что я думаю о тебе?

Арабелла удивленно подняла брови.

– Я думаю, ты очень добрая, но скрываешь это даже от самой себя! – Румянец, мгновенно заливший щеки сестры, убедительнее всяких слов доказывал, что Генриетта права. Когда они поднялись наверх, к остальным сестрам, Генриетта, не жалея красок, расписала триумф Арабеллы. И бедная девушка, уверенная, что близкие в лучшем случае лишь ценят ее за хладнокровие и благоразумие, вновь сполна насладилась их восхищением и любовью.

21

– Господи, как я счастлива! – воскликнула миссис Литон, падая в обитое желтым дамастом кресло возле кровати. В одной руке у нее был банковский чек, в другой – письмо от лорда Эннерсли, который выражал надежду видеть ее с четырьмя незамужними дочерьми в своем лондонском доме, где они, если пожелают, могут гостить до конца светского сезона, то есть до июля, когда в Лондоне находится королевская семья и высший свет.

– Невероятное везение: два месяца в Лондоне и три тысячи фунтов ренты! О, мои дорогие девочки, мы спасены! По словам Эннерсли, нас приглашает его сестра Августа, которую я никогда не видела, но я уверена – это все он, Чарльз! Ах, он само великодушие и благородство! – просияв, миссис Литон прижала письмо к груди и глубоко вздохнула.

Как всегда, чрезмерно восторженная, она уверилась, что Эннерсли пригласил их исключительно по доброте душевной, Генриетта же подозревала, что им руководили не только бескорыстие и доброта. Как бы там ни было, от ее внимания не укрылось, что миссис Литон не осталась равнодушной к зрелому обаянию виконта. К чему это приведет, можно было только гадать.

В тот же день после полудня состоялось бракосочетание Арабеллы и Хантспила. После краткой церемонии, на которой присутствовали только самые близкие, и положенных по такому случаю объятий и слез, молодые вышли из приходской церкви, и средняя дочь миссис Литон, спрятав свои аккуратные косички под скромную шляпку, уселась в лаковую коляску мужа, чтобы отправиться навстречу судьбе. Форейтор щелкнул кнутом, и, прежде чем дамы семейства Литон успели промокнуть глаза и убрать платочки в ридикюли, мистер и миссис Руперт Хантспил скрылись из виду.

Через пять дней, в среду, миссис Литон с четырьмя дочерьми переступила порог дома виконта Эннерсли на Гросвенор-сквер, в центре Лондона, и предстала перед Августой Джейн Брэндиш – прекрасно одетой высокой женщиной неопределенного возраста, с гладкой молодой кожей, странно контрастировавшей с седыми волосами, и голубыми, как у сестры, леди Рамсден, глазами, но не колючими, а лучившимися добротой. Голос у хозяйки был приятный, и держалась она, к удовольствию Генриетты, без снобизма, с располагающей простотой. Виконтесса Брэндиш встретила всех их с таким искренним дружелюбием, что они сразу почувствовали себя как дома.

– Я уже давно хотела пригласить кого-нибудь на сезон, – воскликнула она, обводя приветливым взглядом приехавших дам. – Вы – самая очаровательная семья из всех, какие я знаю! Чарльз поступил правильно, направив вас ко мне. А это, должно быть, Энджел? – спросила она, задержав взгляд на Красавице. – Милочка, перед вашей красотой не устоит никто! Впрочем, вы все прелестны, юные леди! Уверена, через неделю-другую у вас появится столько поклонников, что на Гросвенор-сквер яблоку негде будет упасть! – любезно кивнула она трем старшим дочерям миссис Литон.

– Терпеть не могу поклонников! – вскричала Бетси.

– Это естественно в твоем возрасте, – согласилась Августа. – Когда мне было двенадцать, я тоже не хотела иметь поклонников. Правду сказать, время шло, а мое отношение к ним почему-то так и не изменилось.

– Мое тоже не изменится! – пылко воскликнула девочка. – Я, когда вырасту, поеду в Ливан и Грецию на раскопки древних руин!

– Очень благородная мечта, дитя мое! Пусть она исполнится, как и другие твои желания! – ласково ответила виконтесса и обратилась к матери семейства: – Надеюсь, вы меня простите, миссис Литон…

– О, прошу вас, просто Лавиния! Так называет меня Чарльз, вдобавок вы открыли перед нами двери своего дома – нам нет смысла чиниться!

– Прелестное имя! Видите ли, я сказала друзьям, что вы моя старая знакомая, которую стечение обстоятельств вновь привело ко мне в Лондон через пятнадцать лет разлуки. Надеюсь, вы не сочтете это слишком смелым с моей стороны.

– Нисколько! Наверное, наш внезапный приезд показался вашим друзьям весьма странным! – воскликнула миссис Литон, озабоченно нахмурившись.

Августа взяла ее под руку и повела к лестнице.

– Конечно, и лучше будет, если они сразу удовлетворят свое любопытство, иначе в ближайшие несколько недель, когда вы с дочерьми будете выходить в свет, не оберешься пересудов. Давайте-ка устроимся поудобней в гостиной, и пусть каждая из нас поподробней расскажет о своей жизни, тогда никто не догадается, что сегодня мы увидели друг друга впервые!

Миссис Литон просияла – этими словами Августа завоевала ее сердечную дружбу.

Гостьи разместились наверху, в комнатах второго этажа, и уже со следующего дня зажили по принятому в высшем свете распорядку, который требовал, чтобы леди вставали никак не раньше одиннадцати утра. Едва поднявшись с постели, мать семейства заявила, что им надо «немножко пройтись по Бонд-стрит», знаменитой своими фешенебельными магазинами, особенно ювелирными. После пирожных с абрикосами, которые она обожала, миссис Литон больше всего на свете любила «немножко пройтись» по магазинам. Генриетта попыталась урезонить мать, но куда там, та не желала ничего слушать! При множестве неоспоримых достоинств Лавиния Литон была ужасной мотовкой. Глядя в ее загоревшиеся глаза, старшая дочь с тревогой думала, что так тяжело вытянутые у Хантспила три тысячи фунтов, в сущности, пустячная сумма для такой любительницы пускать деньги на ветер. Твердя, что Энджел, ввиду их планов удачно выдать ее замуж, нужно одеть по последней моде, да и остальным дочкам, включая Бетси, не мешало бы принарядиться, миссис Литон со всем своим выводком направилась в самый дорогой лондонский магазин и принялась покупать наряды с такой небывалой расточительностью, что поразила даже не блиставшую сообразительностью Красавицу.

– Мамочка, что ты делаешь! – воскликнула девушка. – Эти платья не стоят денег, которые за них просят! Лучше узнай у той леди, – Энджел кивнула на мадам Луизу, хозяйку магазина, хмуро прислушивавшуюся к их разговору, – нельзя ли получить карточки образцов, я по ним нашью себе сколько угодно платьев гораздо лучше этих! Ты же знаешь, даже Шарлотта с ее безупречным вкусом признает за мной талант к шитью! Мадам Луиза, сомнительного происхождения француженка, оскорбленно вздернула брови и подобралась, как рассерженная кошка, готовая к прыжку. Вспыхнув, миссис Литон поспешно одернула дочь и громко, беззаботным тоном попросила хозяйку как можно скорее отправить отобранные платья на Гросвенор-сквер, в дом лорда Эннерсли. Остальные покупатели посмотрели на нее с уважением.

– Он ваш постоянный клиент, у вас наверняка записан его адрес, – продолжала она, делая вид, что не замечает произведенного впечатления. – Не далее как сегодня утром в самых лестных выражениях мне рекомендовала ваш магазин мисс Августа Брэндиш, у которой на правах старого друга я остановилась вместе с дочерьми, – миссис Литон показала на них рукой. – Мы собираемся погостить у виконтессы до конца сезона!

В мгновение ока недовольство мадам Луизы улетучилось, и она рассыпалась в любезностях. Перемена была столь разительной, что даже сдержанная Шарлотта едва удержалась от смеха. Глядя, как хозяйка кланяется и расшаркивается, выражая свое почтение матери, Генриетта подивилась влиянию мисс Брэндиш.

Из магазина дамы вернулись с двумя наемными экипажами, доверху нагруженными свертками и коробками, и, снимая в вестибюле шляпки и перчатки, принялись оживленно обмениваться впечатлениями о первом лондонском приключении. Молчала лишь Генриетта. Она с тревогой наблюдала за вереницей лакеев, вносивших в дом все новые и новые покупки, и по мере того, как груда свертков и коробок на полу вестибюля росла, на душе у нее становилось все тревожней. «Что делать, – лихорадочно думала она, – как остановить это безумие?»

Поднявшись в спальню к матери, она вновь завела разговор о необходимости экономить.

– Чепуха! – изрекла миссис Литон, разглядывая себя в зеркало. – Ты напрасно беспокоишься, Генри! Только представь себе: всего несколько дней назад мы не знали, чем жить, а теперь ведем светскую жизнь в Лондоне! Не сомневаюсь, что Энджел, Шарлотта и ты с легкостью найдете здесь себе мужей.

Генриетта попыталась убедить миссис Литон, что нельзя так слепо полагаться на судьбу, но ее слова оказались гласом вопиющего в пустыне.

– Ты слишком переживаешь из-за пустяков, милочка, – отмахнулась от нее мать и, накинув на плечи великолепную кашемировую шаль персикового цвета так, чтобы та по последней моде свободно ниспадала на руки, принялась рассматривать себя в зеркале. – Знаешь, по утверждению мадам Луизы, в которой, кстати, французского не больше, чем в нашем Винсенте, эта шаль такая тонкая, что ее можно продеть сквозь мое изумрудное кольцо! Неужели это правда? Ну-ка, попробуем… – Сняв с руки изумрудное кольцо, миссис Литон продела в него шаль и радостно захлопала в ладоши. – Генри, у меня получилось! Если бы ты знала, как я счастлива снова оказаться в Лондоне! Твой отец был такой нелюдимый… Впрочем, к чему вспоминать прошлые огорчения? Сейчас я безмерно счастлива!

Генриетте ничего не оставалось, как уйти. Признав свое поражение, она решила оставить все как есть. Похоже, никакие доводы, даже самые веские, не заставят миссис Литон отказаться от привычки сорить деньгами. Да и стоит ли ее разубеждать в нынешних обстоятельствах? Сияющий вид матери очень радовал Генриетту – еще никогда молодая женщина не видела ее, свою дорогую мамочку, такой довольной и счастливой.

В коридоре к Генриетте подошел лакей и с вежливым поклоном протянул на серебряном подносе письмо, которое, по его словам, только что принесли.

Конверт был надписан незнакомым почерком, но Генриетту охватило радостное предчувствие, что оно от Брэндиша. Он уже давно жил отдельно от отца на Хафмун-стрит, и теперь, оказавшись в доме виконта, она возблагодарила за это небо. Взяв конверт, она вернулась в свою комнату, отделанную в светло-лиловых тонах, поплотнее закрыла дверь и сломала красную восковую печать.

Мысль о Короле, как всегда, заставила ее сердце учащенно забиться. Прижав руку к груди, она сразу посмотрела на подпись. Так и есть, письмо от него!

«Моя дорогая миссис Харт, – невинно начиналось оно. – Не могу выразить, как я рад нашему пари, а вы? Мне не терпится насладиться тайной и самой увлекательной гранью нашей дружбы, хотя в полной мере это будет возможно только в романтичном Париже. Сегодня я обещал отцу поужинать у него, поэтому мы увидимся. Надеюсь, после ужина вы уделите мне немного времени для беседы.

Искренне ваш Брэндиш».

Слова «для беседы» были несколько раз подчеркнуты, и Генриетта поняла, какой смысл он вкладывал и них на самом деле. Снедаемая угрызениями совести и одновременно полная нетерпеливого ожидания встречи, она поцеловала письмо. Да, случилось ужасное – ее неодолимо тянуло к Брэндишу, и, что хуже всего, не только из-за его славы шалопая и ветреника. Не напрасно миссис Литон боялась за свою старшую дочь! Генриетта слабо улыбнулась – как странно распорядилась судьба, послав ей эту безнадежную любовь! Что делать, как спасти свое сердце и репутацию от роковой поездки в Париж? Ах, если бы это непокорное сердце послушалось рассудка и перестало радостно трепетать в ответ на малейший проблеск интереса в глазах Короля! Но она не могла с собой справиться.

22

Вечером того же дня после шумного ужина Энджел села за фортепьяно, а Генриетта неожиданно для самой себя согласилась сыграть в пикет с Брэндишем. Они уселись за маленький столик красного дерева, и сражение началось. Они по очереди брали и бросали на стол карты, объявляли очки и взятки. Голубые глаза Короля горели решимостью завоевать победу. Соперники, казалось, вели безмолвный разговор – обмениваясь многозначительными взглядами, тревожно или разочарованно хмуря брови, иногда торжествующе вскрикивали. Король был в прекрасном настроении, которого не испортил даже проигрыш, хотя он и потребовал, чтобы Генриетта позже обязательно дала ему возможность отыграться. Разумеется, он произнес эти слова с таким озорством в глазах, что Генриетта даже не сочла нужным ответить, только окинула его насмешливым взглядом и отошла к сидевшей поблизости за пяльцами мисс Брэндиш.

Старая дева, вышивавшая красивого павлина, оторвалась от работы, чтобы подобрать нить нужного цвета.

– Знаете, милочка, – вдруг тихо сказала она, поднимая на Генриетту глаза, – вначале я не поняла, зачем мой брат привез вашу семью в Лондон. Но теперь мне все стало ясно! – Она перевела взгляд на племянника, который, усевшись на ярко-голубую кушетку, увлеченно рассказывал Бетси о своей любимой собаке, и снова посмотрела на Генриетту. – Он хочет, чтобы вы стали его невесткой!

Мысленно согласившись с ней, Генриетта с грустью подумала, что вряд ли желание виконта сбудется. Но проницательность мисс Брэндиш поразила ее до глубины души. Неужели и другие столь же легко разгадали замысел Эннерсли?

Наклонившись вперед, Генриетта провела пальцами по вышивке, оказавшейся очень мягкой и шелковистой на ощупь. Стоит ли продолжать разговор на эту деликатную тему, ведь они с мисс Брэндиш едва знакомы? Поколебавшись, она все же заметила:

– Жаль, что виконту невдомек, сколь беспочвенны эти надежды. Его сын вообще не хочет жениться, а на мне тем более.

– К сожалению, вы правы, моя дорогая. Боюсь, вы обидитесь, но рискну дать совет: будьте благоразумнее моего брата. Интерес Брэндиша к вам очевиден, но, надеюсь, вы понимаете, что его не стоит переоценивать?

Встретившись с ней взглядом, Генриетта тотчас опустила глаза.

– О господи, неужели вас угораздило влюбиться? – испуганно прошептала старая дева.

– Нет, нет! – воскликнула Генриетта. – Вы неправильно меня поняли! В отличие от моего глупого сердца, здравый смысл мне еще не изменил! – Она посмотрела на Брэндиша, и от одного взгляда на него у нее потеплело на душе. – Ах, если бы только он не был так красив! Если бы у него была хотя бы бородавка и родимое пятно…

– Или сломанный нос! – добавила мисс Брэндиш, тоже взглянув на Короля. – Я столько раз жалела, что мистер Джексон в своем пресловутом боксерском клубе не свернул моему племяннику нос хорошим ударом, не изуродовал навсегда этого неотразимого ловеласа! Поверьте, множество матерей, пекущихся о душевном спокойствии своих дочерей, вздохнули бы с облегчением, случись с ним это несчастье! – Обе женщины весело рассмеялись. Но через минуту мисс Брэндиш посерьезнела и добавила с тяжелым вздохом: – Заклинаю вас, Генриетта, будьте благоразумны, не сдавайтесь легко! Впрочем, если вы истинное дитя Евы, мои заклинания напрасны, вы, как мотылек, устремитесь к губительному пламени!

Вновь склонив над пяльцами седую голову, мисс Брэндиш продолжила вышивать. Генриетта с интересом наблюдала, как ловко снует ее рука, легко втыкая иголку в ткань. Она уже который раз удивлялась тому, как просто ей бывает найти взаимопонимание с некоторыми людьми. Она повернула голову, чтобы еще раз взглянуть на Короля, и встретилась с ним глазами. Он тепло ей улыбнулся, и она поймала себя на том, что приветливо улыбается в ответ. Удивительно, как быстро оба семейства нашли общий язык. Даже лорд Эннерсли с миссис Литон, занятые обсуждением, сколько гостей следует пригласить на первый бал Энджел, хотя и повышали голос, порой о чем-то споря, общались легко и непринужденно.

После чаепития взрослые, не слушая протестов Бетси, отослали ее спать, а Энджел и Шарлотта принялись развлекать близких игрой на арфе и фортепьяно. Что касается Генриетты, то природа обделила ее музыкальными способностями: играя по нотам старательно, но без должного чувства – голос у нее был совсем слабенький – она устранилась от участия в домашнем музицировании.

Усевшись с рабочей корзинкой подле мисс Брэндиш, Генриетта огляделась и в который раз поразилась изысканному убранству гостиной Брэндишей и ее удобству и уюту. Интерьер был выдержан в роскошном стиле регента. Для занавесей был выбран ярко-голубой шелковый дамаст. Той же тканью были обиты стены, стулья и канапе. Драпировки украшали парчовые розетки, кисти, бахрома. Позолота искрилась на лепном потолке, на рамах картин – портретов и пейзажей, в изобилии развешанных на стенах. Если бы не эти яркие, полные жизни полотна, убранство гостиной могло бы показаться холодным. Даже предки Брэндишей, изображенные на портретах с дерзкими и одновременно добродушными лицами, показались Генриетте очень симпатичными. Повсюду в вазах стояли цветы, на столах лежали книги, создавая, несмотря на роскошь, непринужденную домашнюю атмосферу, без которой эта удлиненная просторная комната казалась бы слишком строгой.

Вытащив из плетеной, обитой изнутри зеленым бархатом корзинки свое любимое рукоделие – тонкую белую вышивку «ришелье», Генриетта продолжила над ней работу. Тотчас подошел Король, сел рядом на стул и принялся заинтересованно наблюдать. Энджел вновь заиграла на арфе – на сей раз фрагмент «Времен года» Вивальди. Она с легкостью перекладывала для арфы и фортепьяно любые понравившиеся произведения. Шарлотта, аккомпанировавшая сестре на фортепьяно, силилась поспеть в такт сложной партии, которую написала Красавица. Трудности пианистки усугублялись тем, что ей приходилось регулярно поправлять сползавшие с носа очки.

– Чудесный вечер в кругу семьи, – пробормотал Король, слегка хмурясь, словно недоумевал, что же ему тут так нравится на самом деле.

Генриетта подняла на него глаза.

– Не совсем то, к чему вы привыкли, Брэндиш?

– Еще бы! – воскликнул он со смехом, и, понизив голос добавил: – Вы хоть понимаете, что мы не виделись целую неделю? Поэт сказал бы – миг для истории и вечность для смертного!

Генриетта встретилась с ним взглядом и улыбнулась.

– Как красиво! Наверное, ваше красноречие разбило немало сердец?

– Не так много, как хотелось бы! Они расхохотались.

– Дерзкая речь отъявленного соблазнителя! Я должна была догадаться, каков будет ваш ответ.

– Если я вас разочаровал, то сами виноваты – не надо задавать глупые вопросы!

Генриетта снова улыбнулась. Пикироваться с Королем ей очень нравилось, пожалуй, даже слишком. Как бы вновь не потерять самообладания! Из предосторожности она решила все свое внимание сосредоточить на вышивке.

Тем временем трудные пассажи утомили музыкантов. Они прекратили игру, встали и, давая отдохнуть пальцам, принялись обсуждать особенно сложные места, в которых Шарлотта сбивалась с такта.

Потом Красавица оставила партнершу и, подсев к Генриетте, начала наблюдать за ее работой, но вскоре прелестная головка начала клониться на плечо сестры, и мисс Брэндиш предложила девушке отправиться спать. Извинившись, что не сумела как следует развлечь хозяев и гостей своим искусством, Энджел сделала книксен и вышла. Вскоре за ней последовала и Шарлотта.

Лорд Эннерсли попросил принести для дам миндального ликера, а для себя и Короля – бренди. С удовольствием взяв изящную рюмку с ликером, миссис Литон продолжала обсуждать с виконтом вопросы, связанные с предстоящим балом: достаточно ли просторна зала для танцев, удобны ли комнаты для отдыха и скольких гостей можно принять, не создавая давки. Генриетте показалось, что ее мать и виконт спорят просто оттого, что им нравится разговаривать друг с другом. Через мгновение Эннерсли, бросив на миссис Литон и сестру многозначительный взгляд, предложил им втроем сходить в бальную залу и на месте обсудить проблемы, ведь так легче разрешить все сомнения. Он, лорд Эннерсли, только тогда сможет согласиться с аргументами миссис Литон, когда лично убедится в ее правоте.

Мисс Брэндиш поначалу не вняла его призыву, но лорда Эннерсли это не обескуражило, и вскоре он уже вел сестру к лестнице, чтобы спуститься вниз, в залу, расположенную на первом этаже в задней части дома. Миссис Литон неохотно последовала за ними, хмурясь и озабоченно поглядывая на дочь, остававшуюся с Брэндишем наедине. Она позвала было Генриетту с собой, но лорд Эннерсли поспешно воскликнул:

– Как, вы хотите запастись еще одной союзницей? Нет, ни за что, миссис Литон! Пусть лучше Генриетта останется здесь, может быть, ее присутствие благотворно повлияет на моего сына!

С этими словами он подхватил обеих дам под руки и решительно вывел их из комнаты.

Их уход совершенно не обеспокоил Генриетту, она чувствовала себя в безопасности: вряд ли Король позволит себе лишнее в гостиной, куда в любой момент мог войти кто-то из слуг или вернувшиеся из зала старшие.

– Генри, – внезапно сказал Король, поднимаясь на ноги, – я забыл показать вам одну потрясающую вещь, нашу семейную реликвию! Пойдемте в библиотеку, она хранится там!

Глядя на его оживившееся лицо, Генриетта смутно почувствовала подвох, но тут же отогнала эту мысль – у Брэндиша был такой радостный, невинный вид! Казалось, он совершенно искренне хочет показать ей нечто действительно интересное. Решив, что излишняя подозрительность ее не украшает, Генриетта воткнула иголку в кусочек тонкого льняного полотна, аккуратно свернула свое рукоделие, сложила его в корзинку и тоже встала.

Чтобы попасть в хранилище реликвии, надо было пройти по коридору всего несколько метров. Дверь в библиотеку оказалась открытой. Комнату освещал тусклый желтый свет, струившийся откуда-то из глубины. В среду, по приезде, Генриетта уже видела библиотеку, но только мельком. Теперь же, войдя внутрь, она осматривала ее более внимательно. В столь поздний час в библиотеке был зажжен только один канделябр. Генриетту поразила суровая старомодная красота заставленной книжными шкафами комнаты. Впечатление усиливали несколько стульев и канапе, обтянутые темно-красным дамастом. Она погладила обивку – ткань была шелковистой и прохладной на ощупь.

На противоположной стене, над камином, висел двойной портрет отца и сына Брэндишей. Король – совсем мальчик, не старше четырнадцати лет, но взгляд его светился лукавством.

Генриетта вопросительно посмотрела на своего спутника.

– Вы хотели показать мне портрет? – спросила она простодушно.

Он фыркнул.

– Вы действительно так наивны? Или вы влюблены в меня и притворяетесь! Подумать только, попасться на этот старый как мир детский трюк – «пойдем, я тебе что-то покажу»!

Сверля ее безжалостным взглядом, он захлопнул дверь и запер на ключ.

– Что вы делаете! – воскликнула Генриетта. Она была готова провалиться сквозь землю от стыда за свою дурацкую доверчивость. Не отвечая, Брэндиш пружинистым шагом подошел к ней, обнял и крепко прижал к себе.

– Я так ждал этого момента! За неделю, что мы не виделись, ты стала еще прекраснее! – прошептал он, окутав ее теплым ароматом бренди, и приник к ее рту, как истомившийся от жажды путник к долгожданному источнику.

«Господи, какая я глупая», – подумала Генриетта, тая от наслаждения. В глубине души она не сомневалась, что влечение к Брэндишу не сможет окончательно заглушить голос рассудка. Поэтому она бесстыдно прижалась к нему всем телом, обняла за шею и начала отвечать на его страстные поцелуи, рассчитывая насладиться лаской его губ, как в Гемпшире. Однако постепенно ее захватило новое ощущение – опьяняющая страсть, пугающая, но неодолимая. Генриетта отлично знала, что восприимчива к ласкам, но такого раньше не было: из самой сокровенной глубины ее существа поднялась огненная пульсирующая волна, которая томительной негой разлилась по телу, достигая сердца, заставляя его бешено колотиться, опалила легкие, сделав дыхание неровным и поверхностным, и наконец захватила мозг, отчего у нее закружилась голова. А Брэндиш все продолжал ее целовать, неистово лаская языком ее рот.

Внезапно она отодвинулась от него и прошептала:

– Король, милый мой!

У него был такой вид, словно он потерял от любви голову и уже не владел собой. Его голубые глаза странно блеснули, он снова схватил Генриетту в объятия. Она почувствовала, как напряглось его тело.

– Господи, я и не знал, что так бывает… – пробормотал он и впился в ее рот, повалил на канапе, жадно лаская ее лицо, волосы, грудь, словно хотел овладеть ею.

Генриетта чувствовала, что не в силах бороться. Под напором страсти Брэндиша ее намерение строго блюсти свою добродетель обратилось в прах.

Он не отпускал ее губ, его руки подчиняли ее тело. Уступая его исступленной страсти, она чувствовала, что теряет себя, но одновременно из глубины ее естества поднималось непреодолимое желание отдаться Королю. Здесь и сейчас, она не вынесет промедления! И Генриетта начала умолять его об этом, всякий раз, когда он отрывался от ее губ, чтобы перевести дух.

Внезапно его словно облили ушатом ледяной воды. Он прекратил ее целовать и приподнялся на локтях.

– Я не могу! – вскрикнул он страдальчески, словно испытывал ужасную боль.

– Но почему? – воскликнула потрясенная Генриетта. – Прошу тебя, продолжай, я готова на все… – Едва эти слова слетели с ее губ, как мрак безумия начал рассеиваться, и ее охватил ужас при мысли, что с ней едва не случилось. – Боже мой, что мы наделали!

Брэндиш отодвинулся и, обхватив голову руками, сел на канапе. Он подавленно молчал, пряча глаза. Ошеломленная Генриетта села, подобрав под себя ноги, и прислонилась к спинке канапе. Она не сводила с Короля глаз, но не видела его из-за застилавших их слез. Почему Король так внезапно переменился к ней? Она ничего не понимала.

Через несколько минут Король повернулся к ней – между бровей у него залегла озабоченная морщинка.

– Скажи, я не сделал тебе больно, милая? – тихо спросил он.

– Нет, что ты! – покачала головой Генриетта. – Я сама виновата, я не должна так себя вести! Не знаю, что на меня нашло… Ты, наверное, считаешь меня легкомысленной, доступной женщиной? Уверяю тебя, это не так! Впрочем, что я говорю, ведь я дала тебе слово поехать с тобой в Париж… – Воспоминание о пари ужаснуло ее. – Верни мне мое слово, умоляю! Освободи меня от этого безумия, не мучай больше своими поцелуями, оставь меня…

– Ни за что! – вскричал он, вскакивая на ноги с искаженным страстью лицом. – Ты поедешь со мной в Париж, потому что проиграла! Я не заставлял тебя заключать это дурацкое пари!

Он забегал по комнате, нервно ероша черную гриву волос.

– Нет, я ни за что не откажусь от этой поездки! – снова закричал он, поворачиваясь к молодой женщине. – Я не могу! С какой стати? Какую новую дьявольскую проделку ты задумала? Нет, я не поддамся тебе, Генри! Ты можешь сколько угодно плести интриги, чтобы выдать замуж Энджел, но против меня ты бессильна! Я не поддамся твоим чарам! Я не позволю тебе перевернуть мою жизнь с ног на голову только потому, что по непонятной мне самому причине схожу с ума от твоих поцелуев! Я не женюсь на тебе, понимаешь?! Я никогда не давал тебе такого обещания, а вот ты обещала мне поездку в Париж, и ты туда поедешь!

С этими словами он как безумный выбежал из библиотеки.

23

В ярости Король покидал отцовский дом, хотя в чем ее причина, не мог объяснить сам. На что или на кого он так разозлился? Он не понимал, но чувствовал, что его спокойная, благополучная жизнь, в которой все было ясно и недвусмысленно, только что разлетелась на мелкие осколки. Казалось, сами боги всю прошедшую неделю готовили какое-то отвратительное ядовитое зелье и, дождавшись момента, когда он останется с Генриеттой наедине, излили это зелье на него, чтобы оно разъело ему сердце, навсегда лишив покоя. Поцелуи Генриетты опалили его душу, как масло из лампы Психеи опалило нежную кожу спавшего Эроса.

Вбежав в вестибюль, Король выхватил свою шляпу, перчатки и трость у испуганного лакея, задремавшего было перед дверью. Молодой человек с досадой вспомнил, что даже не простился с отцом и теткой. Ладно, он пошлет им завтра письменные извинения. Впрочем, как только Генриетта расскажет матери о его недостойном поведении в библиотеке, вход в отцовский дом наверняка будет ему закрыт, несмотря даже на близившийся первый бал Энджел.

Лакей, поспешно поправляя пудреный парик и раболепно кланяясь, распахнул перед Брэндишем дверь, и он выбежал на улицу. В лицо ударил холодный ветер, вставив надвинуть на самые уши шляпу и натянуть перчатки. Король так яростно дергал тонкую кожу, что на правой перчатке лопнул шов большого пальца. С досады молодой человек грубо выругался. В особняке напротив, видимо, отмечали какое-то торжество, потому что окна всех трех этажей были ярко освещены, заливая морем света мощенный плиткой тротуар. Услышав доносившиеся оттуда громкую музыку и веселые голоса, Король послал проклятие на головы тех, кто мог веселиться, когда он сам был в отчаянье.

Едва он сошел с крыльца, как на него чуть не налетела коляска с двумя явно подвыпившими джентльменами. К счастью, он успел отскочить в сторону, один из седоков, резко натянув вожжи, остановил коляску и принялся осыпать его ругательствами. Внезапно он осекся, по-видимому, узнав Брэндиша, и расплылся в радостной улыбке.

– Никак это Король?! Вот здорово! А я-то думал, ты все еще в деревне!

– Мы чуть не сбили самого короля?! О боже! – второй седок выпучил глаза и стал озираться, выискивая его величество Георга III.

– Да не настоящий король, дурья твоя башка, а Король Брэндиш! – подсказал его приятель. Это был хорошо знакомый Королю франт и шалопай Хью Фарли – высокий, с большими руками, на вид – само добродушие. От выпитого у него заплетался язык. Брэндиш заметил, что, придерживая лошадей, Фарли не рассчитал и слишком сильно рванул вожжи, рискуя порвать животным губы.

– Что ты делаешь, болван ты этакий! – с досады Король даже ударил тростью о тротуар. – Только ты можешь так гнать своих гнедых по городу! Ты же изуродуешь им мундштуками губы!

Негодуя на нерадивого хозяина, Брэндиш подбежал к лошадям и нежно потрепал обеих по холке.

– Может быть, ты и прав, но зачем же меня оскорблять? – воскликнул Хью, явно уязвленный грубостью Короля. Впрочем, через мгновение на его лице вновь появилась пьяная улыбка. – О, понимаю, ты не в духе. Наверное, Фанни дала тебе от ворот поворот!

В любое другое время это имя вызвало бы новую колкость Короля, – подумать только, уже весь свет знает, что отец, тетка и миссис Кемпшот вот уже месяц из кожи вон лезут, чтобы навязать ему хорошенькую вдовушку! Но сейчас упоминание о Фанни странным образом подняло ему настроение.

– Так она тоже здесь?

– Я только что танцевал с ней на балу у старика Уорнборо! – подал голос второй седок, ткнув большим пальцем назад, в сторону сверкавшего огнями особняка. Король тотчас узнал в этом джентльмене лорда Волвертона. – Ох и горячая штучка, доложу я вам!

– Кто, Уорнборо? – озадаченно переспросил Фарли.

– Да нет, не этот старый хрыч! – воскликнул Волвертон, глядя на него, как на сумасшедшего. – Я имел в виду Фанни, конечно! Никогда не видел ее такой жизнерадостной! – Взглянув на Брэндиша, Волвертон продолжал: – Кстати, я был уверен, что ты сделал ей предложение, но когда спросил об этом Фанни, она заявила, что и в мыслях не держит! Значит, она тебе отказала!

– Я вовсе не делал ей предложения! – ответил Брэндиш.

Лорд Волвертон был страшно удивлен.

– Зачем же тогда тебя понесло в такую богом забытую дыру, как Бродхорн?

– Действительно, зачем? – задумчиво произнес Брэндиш и, погладив лошадь в последний раз, подошел поближе к приятелям. Поговорив с ними еще несколько минут, он пожелал обоим спокойной ночи и решительно направился к ярко освещенному особняку.

Если дворецкий лорда Уорнборо и удивился столь позднему и незваному гостю, то не подал вида. Он уже тридцать лет служил в великосветских домах и знал, когда на подобное нарушение этикета следует закрыть глаза. Не дай бог захлопнуть дверь перед носом Короля Брэндиша, сына лорда Эннерсли, наследника огромного состояния, законодателя мод, любимца дам! Леди Уорнборо никогда не простила бы своему верному слуге подобной оплошности – его бы тут же выгнали без всяких рекомендательных писем.

Самого Короля приличия заботили меньше всего. Спокойно войдя в бальную залу и поздоровавшись с друзьями и знакомыми, он начал искать Фанни. Он бродил по зале и анфиладе смежных комнат, чувствуя, как у него поднимается настроение. Едва Фарли произнес имя красивой вдовушки, он понял: Фанни с ее холодным изяществом и невозмутимостью – вот кто поможет ему восстановить душевное равновесие, успокоить боль уязвленного самолюбия. К тому же она приятно целуется, но, в отличие от поцелуев Генриетты, прикосновение ее губ не вызывает у него непонятного томления духа. Боже правый, ему не надо больше иметь дело с Генриеттой, пусть только она съездит с ним в Париж!

Он нашел Фанни в окружении нескольких поклонников и, нисколько не смущаясь, с ходу пригласил ее на контрданс, чем вызвал негодование остальных мужчин. Фанни тоже запротестовала, впрочем, довольно слабо и двусмысленно, но вскоре сдалась. Простив Брэндишу его бесцеремонность, она игриво заявила, что его появление разрешило ее сомнения, – она как раз размышляла, кому из двух джентльменов, пригласивших ее на этот танец, отдать предпочтение, ведь неудачник был бы глубоко разочарован отказом, а ей никого не хочется огорчать! Король поддержал ее игривый тон, ответив, что счастлив разрешить ее затруднение. Она весело рассмеялась, и ее мелодичный смех немного успокоил боль в его душе.

Ее манера танцевать была выверенной и точной – ни одного пропущенного шага, лишнего движения. Сохраняя невозмутимо-любезное выражение лица, она и во время танца услаждала слух Брэндиша светской болтовней.

Он заметил, что она очень хороша в темно-фиолетовом батистовом платье и таких же туфельках. Она мило вспыхнула, румянец тоже был ей очень к лицу.

Король посетовал, что на улице похолодало, она с улыбкой согласилась. Он заметил, что вокруг нее увивается множество достойных джентльменов, она, грациозно наклонив головку, ответила, что у нее в Лондоне действительно много друзей. Когда они, выполняя очередную фигуру, подошли друг к другу вплотную, Король, дразня Фанни, напомнил об их поцелуе в Гемпшире. Ничуть не смутясь, вдовушка попросила его обо всем забыть, но одновременно со значением пожала ему руку. Он с облегчением улыбнулся: жизнь снова вошла в накатанную колею, очередная интрижка обещает быть легкой и приятной.

24

– Ничего не бойся, дитя мое, – перед самым входом в Королевский театр прошептала старшей дочери миссис Литон, твердо взяв ее за руку. – Во-первых, после гибели бедного Фредерика прошло уже шесть лет, а во-вторых, все взгляды будут прикованы к Энджел и Брэндишу!

В ответ Генриетта благодарно пожала материнскую руку, и семейство Литон, а за ним Король, лорд Эннерсли и мисс Брэндиш, образовав внушительного вида процессию, вошли внутрь. Толпа почитателей оперы и балета отхлынула и расступилась, давая им дорогу, словно воды Красного моря перед жезлом Моисея, только в роли библейского пророка выступил Король, который, достав лорнет, окинул пестрое сборище надменным взглядом.

Молодой Брэндиш не показывался Генриетте на глаза с того момента, как бросил ее в библиотеке. Увидев его на следующий день, Генриетта сразу почувствовала – случилось что-то ужасное. На его лице не было и тени раскаяния, смущения или тревоги, но не было и радости от новой встречи, только ледяное равнодушие. Обескураженная, молодая женщина отозвала его в сторону и попросила объяснить, в чем дело. Она чем-то провинилась перед ним? Пусть он ее простит! Если не хочет, то пусть накричит на нее, все лучше, чем это озлобленное молчание! Но Брэндиш, не желая вдаваться в объяснения, лишь заявил, что им не стоит выходить за рамки простого знакомства. Она согласилась, что это было бы благоразумно, но когда он, бесцеремонно оставив ее, оживленно заговорил о чем-то с Бетси, все ее существо восстало против такого разрыва. Пусть ответит, в чем причина его непонятной суровости?

По пути к ложе она не сводила с него глаз. Вот его прекрасная голова в буйных черных кудрях, спускавшихся до самого шейного платка, склонилась, кого-то приветствуя. Генриетта повернулась посмотреть, кого именно, и вздрогнула от неожиданности – это была Фанни Маршфилд! Прелестная вдовушка, не скрываясь, окинула Брэндиша восхищенным взглядом и шаловливо улыбнулась. Вот причина холодности Короля – Фанни Маршфилд! Она хочет стать его женой и, может быть, уже проторила дорожку к его сердцу! Как безжалостно судьба разбивает надежды на счастье!

Войдя в ложу, Генриетта постаралась сесть так, чтобы не быть на виду. Она вообще не хотела ехать в театр, считая, что ее присутствие повредит сестрам, но лорд Эннерсли настоял на своем.

– Вы рассуждаете, как какая-нибудь недалекая классная дама! – горячился он. – Заподозрить вас в чем-то дурном может только болван, у которого волос на голове больше, чем мозгов!

Генриетта хотела было напомнить, что его сестра, леди Рамсден, придерживалась иной точки зрения, но, не решившись на подобную бестактность, стала убеждать любезного хозяина, что по характеру она домоседка.

Генриетта сдалась только тогда, когда он пригрозил лишить ее сестер своего покровительства и помощи сына, если она будет избегать светских развлечений.

Оказавшись в ложе, Генриетта забилась в самый дальний и темный уголок и сидела там прямо, с напряженной спиной, будто шпагу проглотила. Она не могла думать ни о чем, кроме того, что на нее направлены десятки пар недоброжелательных глаз.

Во время первого же антракта ложа наполнилась посетителями – друзьями и знакомыми Эннерсли, а также молодыми людьми, жаждавшими быть представленными Энджел. Красавица, одетая в белое с серебряной отделкой платье и такие же туфельки, была прелестна, как настоящий ангел. Она одинаково любезно улыбалась всем, кто подходил к ее прекрасной белоснежной руке, будь то знатные пэры или сыновья небогатых сельских сквайров, и никому не выказывала предпочтения. Некоторые дамы, уже прознавшие, что она всего лишь бесприданница-провинциалка, которую Августа Брэндиш надеется выгодно выдать замуж за одного из светских холостяков, были бы от души благодарны Энджел, если бы она пренебрегла их сыновьями.

Эннерсли представил Генриетту нескольким своим знакомым. Похоже, те сразу узнали в ней вдову скандально известного Фредди Харта, но, вопреки ее опасениям, их любезность от этого не уменьшилась, и ко второму антракту молодая женщина уже достаточно успокоилась, чтобы поболтать с мисс Брэндиш, которая специально с этой целью придвинула свой стул к ней поближе.

– Вы сегодня необычайно бледны, Генри! – обмахиваясь веером, негромко начала старая дева, седые кудри которой украшал изящный шелковый тюрбан персикового цвета. К удовольствию Генриетты, Августа Брэндиш по примеру миссис Литон и сестер тоже стала обращаться к ней по-домашнему фамильярно. – И еще я заметила, что сегодня мой племянник не уделяет вам никакого внимания, хотя вчера вечером не сводил с вас глаз!

Она вопросительно подняла бровь, ожидая ответа. Спросить о размолвке прямо ей было неловко.

Генриетта глубоко вздохнула, размышляя, как ответить, чтобы не обидеть почтенную женщину, когда между ними протиснулся еще один молодой человек, рвавшийся поцеловать ручку Энджел. Он неловко толкнул мисс Брэндиш в плечо, и Генриетта предложила ей поменяться местами.

– Вот еще! – ответила та с улыбкой. – Не такая уж я старуха, чтобы развалиться от тычка нетерпеливого юнца! Откройтесь мне, милая! Что произошло вчера между вами и моим племянником? Почему он так подчеркнуто холоден с вами? Когда он здоровался с вами давеча в гостиной, у него так напряглось лицо, что еще немного и треснула бы кожа на скулах!

– Мы поссорились, – вздохнула Генриетта, – но в чем причина, я не знаю! Впрочем, я уверена, что размолвка пойдет на пользу нам обоим.

– Не знаю, не знаю, – покачала головой мисс Брэндиш. – Знаете, вчера вечером, наблюдая за вами и Королем, я заметила в его глазах искорку, которой никогда раньше не видела, даже в прошлом сезоне, когда он увлекся одной знаменитой красавицей. О, это было изумительное создание, черноволосое, страстное, с ресницами такой же длины, как перья у моего павлина! Она потом вышла за герцога, но не раньше, чем наскучила Брэндишу. После нее он начал флиртовать с красивой вдовушкой, которая только что попалась нам навстречу. Вы ее заметили? У нее глаза как у лани, а сердце холодное и расчетливое.

– Фанни Маршфилд, – едва слышно пробормотала Генриетта.

– Она самая! – подтвердила мисс Брэндиш. – Что им за шум?

Из-за двери послышался гул возбужденных голосов, словно к ложе приближалась какая-то важная особа.

– Кто бы это мог быть! – воскликнула Генриетта, но мисс Брэндиш сама терялась в догадках. Наконец дверь отворилась, и на пороге возник элегантно одетый джентльмен с добрым лицом, на котором выделялся крупный нос. Он был в белых атласных панталонах до колен, черном фраке и белом жилете. В складках галстука искрилась бриллиантовая булавка, с пояса свешивались несколько брелоков, а в руках незнакомец держал великолепную трость. Со своего места Генриетта имела прекрасную возможность ее рассмотреть – золотой набалдашник был выполнен в форме кроличьей головы.

Мисс Брэндиш наклонилась к своей гостье и, прикрывшись веером, шепнула:

– Это настоящий триумф Энджел! Ею заинтересовался сам Филипс по прозвищу Золотой Заяц! То-то Чарльз обрадуется!

Заметив гостя, лорд Эннерсли поспешно поднялся для приветствия. В соседних ложах поднялась суматоха – зрители перегибались через перегородки и заглядывали в ложу лорда Эннерсли, спеша тут же поделиться впечатлениями с соседями, отчего в зале поднялся невообразимый шум. Все только и обсуждали, удастся ли Энджел Литон заполучить самого завидного жениха – Золотого Зайца, считавшегося первейшим богачом во всей Англии.

Пораженная и обрадованная, Генриетта смотрела, как Филипс склонился к руке младшей сестры. Та вежливо, но сдержанно, как всем остальным воздыхателям, кивнула ему. Словно не понимая, какая шишка удостоила ее своим вниманием, Красавица не проявила к новому поклоннику ни малейшего интереса, чем немало позабавила лорда Эннерсли. Генриетта почувствовала, что ее тоже разбирает смех. Все дивились сверхъестественному самообладанию девушки, ничем не выдавшей своего волнения при знакомстве с явно заинтересовавшимся ею баснословно богатым женихом, в то время как спокойствие Энджел объяснялось гораздо прозаичнее: недалекая Красавица не знала, кто это, она ведь не в состоянии отличить богача от простого смертного.

Но какова бы ни была истинная причина безупречного в смысле соблюдения правил этикета поведения Энджел, Золотой Заяц, без сомнения, был ею очарован.

Он продолжал беседовать с ней до последней минуты, пока оркестранты не взялись за инструменты. Только тогда он наконец раскланялся и ушел, бросив на Красавицу долгий страстный взгляд.

Успех Энджел в свете был обеспечен еще до ее первого бала.

Когда поклонники оставили Энджел в покое, она устало откинулась на спинку стула, безучастно уставившись на публику в партере. Некоторое время ее взгляд бесцельно блуждал, пока не остановился на нескольких щеголях, которые прохаживались между рядами, едва не заглушая оркестр своей болтовней. Это были диковинные существа – в лиловых атласных сюртуках, желтых панталонах, с огромными лорнетами, щедро напомаженными волосами и затянутыми талиями, которые нелепо контрастировали с накладными плечами и грудью. Настоящие клоуны! Энджел несколько минут наблюдала за ними, досадуя, что их громкие голоса мешают слушать музыку, потом, подавив печальный вздох, отвела глаза. Она чувствовала себя неловко в роскошном модном наряде, и от этого ее тело до самых носков изящных, расшитых мелким речным жемчугом туфелек словно налилось свинцовой тяжестью. Должно быть, она выглядит так же нелепо, как клоуны в партере! Ах, с какой радостью она променяла бы свой нынешний наряд на старое муслиновое платье и поношенные сапожки, а весь этот шум и суету – на возможность спокойно сочинять музыку для фортепьяно и арфы, записывая ноты на тяжелых листах пергамента. И вообще, как хорошо было бы вновь оказаться у себя, в имении Раскидистые Дубы, где с детства знаком каждый уголок, не то что в доме Эннерсли! За несколько дней на новом месте Энджел уже раз пять успела заблудиться по пути в свою спальню! Однажды она даже забрела в комнату к мисс Брэндиш как раз в тот момент, когда та переодевалась к ужину! От неловкости бедная девушка весь вечер не смела поднять глаз на свою благодетельницу.

При мысли о пережитых злоключениях Энджел почувствовала себя такой несчастной, такой одинокой! Верхняя губка ее задрожала, из глаз выкатилось несколько непрошеных слезинок. Вдруг кто-то осторожно сжал ее руку. Энджел подняла голову – на нее озабоченно смотрели голубые глаза ее молодого покровителя.

– Вам нехорошо, милая? – наклонился к ней Брэндиш.

В его голосе было столько искреннего участия, что бедняжка едва не разрыдалась, но поборола душившие ее слезы и мужественно улыбнулась.

– Ничего страшного! – ответила она вполголоса. – Просто я еще не привыкла к жизни в городе. Я здесь совершенно теряюсь! Вы знаете, как вернуться обратно на ту огромную площадь, в дом вашего отца? А я – нет! Не могу даже сообразить, в каком направлении идти!

Он ободряюще похлопал ее по руке, и волнение Энджел немного улеглось. С самого отъезда из дома виконта она переживала, что они не смогут найти обратную дорогу. Бедняжка не запомнила ни адреса, ни названий улиц и площадей, по которым они проезжали.

И еще ее смущал нескончаемый хоровод незнакомых лиц вокруг. Как Энджел ни старалась, она не смогла запомнить ни одного из подходивших к ней молодых людей, за исключением, пожалуй, последнего джентльмена с большим носом, – он так громко и противно позвякивал своими многочисленными брелоками! К тому же он толстый! Только бы Генриетта не заставила ее танцевать с ним на первом балу, если этот джентльмен окажется среди приглашенных!

Энджел покосилась на сидевшую сбоку и чуть сзади сестру. Ах, как бедная девушка жалела сейчас, что поддалась на уговоры Генри и Шарлотты поехать в Лондон! Куда ей до старших сестер, у них у обеих такой сильный характер! Когда они принялись ее уговаривать, она попыталась объяснить им их ошибку, но в глазах Генри и Шарлотты было такое отчаяние, что она и конце концов уступила, хотя и знала, что ехать в Лондон бессмысленно. Она никогда не сможет найти себе мужа по сердцу, как они хотят, – большинство мужчин с их глупой болтовней о лошадях, светских раутах и политике казались ей ужасающе скучными. Но разве Энджел могла отказать своим милым сестрам? Единственное, на что она рассчитывала, – что в Лондоне замуж выйдет кто-то из них. И когда это произойдет, Энджел попросит отпустить ее обратно в Раскидистые Дубы!

Она взглянула на сцену – там снова запела знаменитая Каталани, и зрители восхищенно затихли, за исключением, разумеется, клоунов в партере. Слушая прекрасный голос певицы, Энджел почувствовала, как из сердца уходят боль и тревога. Музыка – вот ее единственное утешение и отрада…

Господи, как отвратителен Лондон!

25

Ближе к вечеру, когда день за стенами голубой гостиной начинал угасать и наступили сумерки, Генриетта принималась беспокойно поглядывать на окна, чтобы по лучам света определить, сколько времени осталось до пяти часов – в эту пору лондонский бомонд пестрой, шумной толпой наводнял Гайд-парк, и Брэндиш заезжал за Энджел, чтобы везти ее на гуляние. Если бы Генриетта столь же часто поглядывала на часы, то ее странное поведение было бы тут же замечено, но ее находчивость помогала ей скрыть волнение. Она не помнила точно, когда догадалась таким образом определять время, не привлекая к себе внимания. В первый раз это, кажется, было в воскресенье, на следующий день после поездки в театр. Уже к среде она убедилась, что в солнечную погоду лучи дневного светила падают на крышку золоченых часов примерно в пять пополудни. В четверг сделала новое открытие: в пасмурный день к пяти в голубой гостиной темнело настолько, что было невозможно читать. Разумеется, сама Генриетта читать и не пыталась: ее нервы были так напряжены, что, едва она открывала книгу, буквы начинали плясать перед глазами, а голова шла кругом. Впрочем, точно так же она не могла сосредоточиться ни на рукоделии, ни на беседе. Дело дошло до того, что мисс Брэндиш дважды осведомлялась о ее самочувствии.

Вот и сегодня, в пятницу, вдевая дрожащими пальцами нитку в иголку, она напряженно следила за солнечным пятном на голубом ковре, которое постепенно переместилось на полированный столик красного дерева с золочеными часами под стеклянным колпаком, а затем подобралось к подставке часов. Генриетта расположилась с рукоделием на кушетке у камина, а напротив, у окна, стояла готовая к поездке в Гайд-парк Энджел. Она смотрела на улицу, теребя белую кружевную занавеску. На девушке было изящное платье для прогулок из янтарно-желтого шелка и голубовато-лимоные перчатки; золотистые волосы прикрывала элегантная шляпка с белым страусовым пером и бледно-голубыми лентами, завязанными бантом под подбородком. В руках Энджел держала ридикюль, который прошлым летом Генриетта вышила для нее бисером. Послышался стук подъехавшего экипажа.

– Генри, Брэндиш прибыл, – обернувшись, спокойно сказала младшая сестра. – Поедем с нами! Мне кажется, ему со мной ужасно скучно, хотя он и не признается. Знаешь, пока мы едем, он молчит, уставившись на лошадей. Впрочем, мы часто останавливаемся из-за джентльменов, которые буквально осаждают экипаж, чтобы спросить у Брэндиша, оправились ли его лошади после несчастного случая. Эти джентльмены проявляют участие именно к бедным лошадкам!

«Боже, как она простодушна, не понимает, что на самом деле джентльменов интересуют вовсе не лошади Брэндиша, а ее красота!» – подумала Генриетта и, посмотрев на дважды уколотый во время шитья палец, негромко ответила:

– Мне лучше остаться дома!

Внезапно Энджел отошла от окна и встала перед ней.

– От кого ты прячешься, скажи на милость?

От неожиданности Генриетта снова укололась. Вскрикнув, она принялась сосать пораненный палец, чтобы не запачкать кровью рукоделие. Вопрос поразил ее не только редкой для Энджел проницательностью, но и тем, что в нем была ужасная правда, в которой Генриетта не признавалась даже себе. Она хотела было увильнуть от прямого ответа или соврать, но передумала.

– Тебе известен, – медленно начала она, – печальный конец моего брака с Фредди. Я стараюсь пореже появляться на людях, чтобы никто не мог попрекнуть мою семью тем давним скандалом.

– По-моему, это чепуха, Генри, – ответила девушка, поправляя пышный бант под подбородком. – С тех пор, как мы приехали сюда, только леди Рамсден однажды попробовала что-то сказать по поводу тебя и твоего покойного мужа, да и то Салли Джерси тут же поставила ее на место! И мистер Брэндиш говорит, что ты напрасно считаешь общество таким злопамятным и жестоким!

– Он так говорит?

Энджел кивнула и продолжала:

– Почему ты, к примеру, чураешься мистера Брэндиша? Он очень добрый и славный, а ты, как я заметила, с ним едва разговариваешь, да и он, когда ты рядом, больше молчит, поджав губы.

– Наверное, потому, что злится на меня!

– За что?

– Не знаю!

В этот момент дворецкий объявил о прибытии Короля. Энджел поспешно отодвинулась, чтобы не загораживать сестре обзор. Вошел Брэндиш, и у Генриетты, как бывало всегда, когда она его видела, екнуло сердце. Встретившись с молодым человеком взглядом, она, сама того не сознавая, подалась вперед, словно ее что-то к нему толкнуло. В костюме для прогулок – лосинах, высоких сапогах, темно-синем сюртуке и галстуке, повязанном в точном соответствии с последней модой, он выглядел подтянуто и элегантно. Войдя, он по очереди приветствовал обеих дам сдержанным поклоном, и Генриетта подумала, что ее отношения с Брэндишем свелись лишь к обмену обязательными светскими любезностями. Но она не знала, как вести себя, не знала причины недовольства, которое он ей так явственно выказывал. Если кто и виноват в этом, то только он сам!

Энджел повернулась к сестре, широко раскрыв и без того огромные глаза, словно ей в голову только что пришла какая-то остроумная идея.

– Бетси сказала… – начала она, но вдруг охнула и, схватившись рукой за щеку, опять повернулась к Брэндишу: – О, прошу прощения, я, кажется, забыла перчатки!

– Дорогая, они на вас! – воскликнул он удивленно, взглядом показывая на прижатую к нежной щечке руку.

За прошедшую неделю, ежедневно сопровождая Энджел в Гайд-парк, Брэндиш познакомился с девушкой поближе и стал относиться к ней как к любимой младшей сестренке, заботу о которой почитал своим долгом. Один раз Генриетта даже слышала, как он предупреждал Красавицу относительно некоторых недостойных доверия джентльменов, подходивших к ее ручке в Гайд-парке или же осмелившихся пригласить ее на вальс на танцевальном вечере, вызвав тем самым недовольство одной из патронесс.

Уличенная в обмане, Энджел растерянно моргнула и уставилась на свои руки в красивых перчатках.

– Это не те! – наконец нашлась она. – Они не подходят к платью! Извините, мистер Брэндиш, я все-таки хочу надеть другие!

И она умчалась, как листок, подхваченный осенним вихрем.

Изумленный ее выходкой, молодой человек поклонился ей вслед и повернулся к Генриетте.

Никогда еще его не обуревали столь противоречивые чувства, как теперь, наедине с этой женщиной. Всю неделю он старался изгнать ее из своего сердца, намеренно избегал, разговаривая только тогда, когда этого требовали приличия. Она же вела себя с холодной вежливостью, хотя он часто ловил на себе ее взгляды. Раньше он никогда не переживал из-за размолвок с женщинами, но сейчас… Находиться рядом с ней и заставлять себя молчать – это все равно что плыть против могучего течения! Несколько раз Короля так и подмывало заговорить с ней, но на память приходила встреча в библиотеке, и слова застревали у него в горле.

И вот теперь он снова смотрит в прекрасные глаза Генри, отчаянно пытаясь унять непослушное сердце…

– Король, – позвала она, не трогаясь с места, – скажите прямо, чем я вас обидела? Почему вы злитесь? Даже Энджел заметила, как вы ко мне переменились!

Он смущенно покачал головой.

– Я не злюсь. Скорее, я озабочен тем, что ваше упрямство заставляет Энджел страдать!

– Страдать? – воскликнула Генриетта. – Что вы имеете в виду?

– Неужели вы так слепы, Генри? – удивился Король. – Разве вы не видите, что ваша сестра чувствует себя здесь несчастной? С джентльменами, которые увиваются вокруг нее в Гайд-парке, она ведет себя любезно исключительно из чувства долга, а не по душевному расположению. Ее совершенно не интересуют ни они сами, ни их ухаживания! Однажды я заметил, как она, прикрывшись рукой, зевнула, пока бедолага Золотой Заяц изощрялся в комплиментах! Видели бы вы, как у него вытянулось лицо! – неожиданно рассмеялся Король. – Безразличие девушки потрясло его до глубины чуши! Впрочем, вас наверняка обрадует то, что с тех нор он с удвоенной энергией старается пробудить в ней интерес к своей персоне. Он известный ценитель прекрасного и, без сомнения, считает ее красоту замечательным дополнением к своей обширной коллекции!

– Похоже, что так, – упавшим голосом согласилась Генриетта. Она не поднимала глаз от незаконченного рукоделия, лежавшего у нее на коленях. – Филипс просто преследует Энджел своим вниманием. По три раза на дню присылает цветы со своей визитной карточкой.

Отбросив напускную суровость, Брэндиш подошел к Генриетте и сел на стул рядом.

– Послушайте, – сказал он с тревогой, – в опере она плакала!

– Не может быть! – вскинула голову Генриетта, ловя его взгляд. – Вы наверняка ошиблись! Ее просто растрогала до слез прекрасная музыка, чудесный голос Каталани! Вы же знаете, как Энджел любит музыку, какой у нее талант!

Король посмотрел ей прямо в глаза.

– Лондон пугает вашу сестру, Генри! Она еще ребенок, потрясающе талантливый, но ребенок, который совершенно не приспособлен к жизни в свете, в большом городе. Мне кажется, у нее только одно желание – поскорее вернуться обратно в Раскидистые Дубы!

– Но это невозможно, – пробормотала Генриетта. Господи, как все ужасно запуталось! Почему Брэндиш вдруг заговорил с ней так благоразумно, так участливо? Его слова обезоруживают ее, лишают способности сопротивляться его обаянию… Генриетта тяжело вздохнула. – Вы правы, по-видимому, городская жизнь не для Энджел. Я-то надеялась, что она сумеет приспособиться, найдет свое счастье с каким-нибудь достойным молодым человеком. Но дни идут, она страдает, все больше замыкается в себе… Я начинаю за нее бояться! Как глупо было рассчитывать на ее замужество! Наверное, со временем она бы смогла занять подобающее место в обществе, но сейчас…

Отвернувшись, Генриетта уставилась на холодный камин. В ее больших голубых глазах застыла тревога.

Ах, как Брэндишу хотелось обнять ее, утешить! Благодаря отцу он понял, какое тяжкое бремя легло на хрупкие плечи Генри, какую потрясающую силу характера она проявила в борьбе с судьбой! Бедняжка собралась пойти в экономки, когда устроит дела семьи, – чепуха! Разве можно представить скучной домоправительницей эту прекрасную, утонченную женщину с пламенной кровью, которая так легко и без всяких расчетов ответила на его страсть?

Он решительно взял ее за руку и сел рядом. Она изумленно посмотрела на него.

– Не невольте Энджел, прошу вас, Генри! – начал он, погружаясь в манящую голубизну ее глаз, и вдруг почувствовал, как у него затрепетало сердце, стеснило грудь, и по телу горячей волной разлилось желание. Господи, опять! Сжав руку Генриетты, он зашептал: – Почему я теряю голову от страсти, едва заговорив с вами? Почему при встречах думаю только о том, чтобы заключить вас в объятия, открыть вам свое сердце и уже никогда больше от себя не отпускать? Я не понимаю! Меня терзают противоречивые чувства… С одной стороны, я безмерно вами восхищаюсь, и наша недельная размолвка стала для меня настоящим мучением, с другой стороны…

Замолчав, он бросил на нее странный взгляд.

У Генриетты перехватило дыхание, словно ее обожгли его пылкие слова и горящие глаза.

– Почему вы бросили меня тогда, в библиотеке? – наконец спросила она. – Вы заставили меня ужасно страдать!

– Поверьте, это не намеренно! Боюсь, останься я, вы бы страдали еще сильнее! Есть и еще одна причина, которую я затрудняюсь назвать… – В коридоре послышались шаги, и Король осекся, потом быстро придвинулся к Генри и жадно приник к ее рту упоительно нежными губами. Поцелуй длился одно сладостное мгновение, но Генриетта была на верху блаженства. Только сейчас она поняла, как отчаянно ей не хватало горячих ласк Короля. Поцелуй вновь возродил в ее сердце надежду на счастье. «Наверное, Бетси права, – подумала Генриетта, – я действительно безумно его люблю, только не хочу в этом признаться даже себе».

Но есть ли у ее любви будущее?

Шаги замерли перед дверью, и Король поспешно пересел с кушетки на стул.

– Скажите же, что вы отказываетесь от своего бессердечного плана относительно Энджел!

– Завтра ее первый бал, – ответила Генриетта, – если ее настроение не изменится, то я позволю ей покинуть Лондон, но при одном условии!

Брэндиш вопросительно поднял брови.

– Вы должны освободить меня от обещания поехать с вами в Париж!

Он с улыбкой кивнул.

– Считайте, что уже освободил! Я сожалею о своей глупейшей выходке!

В гостиную вошла Энджел. Оглядев сестру и Короля, она сказала, что не нашла коричневых перчаток, поэтому придется ехать в тех, что на ней.

Брэндиш вскочил, поклонился старшей сестре и, взяв младшую под руку, повел ее на улицу.

Генриетта подошла к окну и, выглянув на залитую лучами полуденного солнца улицу, наблюдала, как Король заботливо помог Энджел сесть в коляску. По-видимому, он считал, что Красавица самый хрупкий, уязвимый член семейства Литон, и потому был к ней особенно чуток. Он вообще сумел найти верный тон в общении с сестрами – например, с Бетси вел себя раскованно, поддразнивал и однажды даже довел щекоткой до истерического хохота. С Шарлоттой заводил разговоры об искусстве и литературе, ее любимейших предметах, чем быстро добился ее расположения. Особенно она любила поговорить о стихах начинающего, малоизвестного Джона Китса.

Коляска отъехала, но Генриетта все стояла возле окна, освещенная ласковыми солнечными лучами. Ее глаза были полны слез. Бетси права – ее старшая сестра, сама того не желая и не замечая, глубоко, безоглядно влюбилась в Короля Брэндиша. Что дальше? Свадьба – вряд ли. Захочет ли он на ней жениться? Наверное, она для него всего лишь ветреная, доступная женщина, которая охотно отдастся ему, не настаивая на законном браке? От этой мысли для Генриетты словно померк свет, и она отвернулась от окна. «Сама, сама виновата, – думала она, – позволила заманить себя в библиотеку и вела себя так, словно готова на все ради нескольких нежных слов и страстных объятий! А ведь Брэндиш ничего не обещал, он даже ни разу не сказал, что любит ее!»

Вопреки радужным надеждам, положение семейства Литон с каждым днем осложнялось: во-первых, сердце Генриетты стало добычей светского повесы, а во-вторых, после бала скорее всего придется окончательно похоронить надежды на замужество Энджел.

К тому же не далее как утром миссис Литон получила счет от мадам Луизы на без малого четыре тысячи фунтов.

Так в одночасье семья оказалась в долгу, как в шелку, и лишилась средств существования на целый год. Оставалось уповать на чудо.

26

Стоя у стены бальной залы, Король не сводил глаз с танцевавшей Генриетты. Ах, как он завидовал ее партнеру, имевшему счастье брать ее за руки в парных фигурах, как ревновал! Она принадлежит только ему, Брэндишу, никто не смеет касаться его сокровища даже в невинном контрдансе!

Ее движения упоительно грациозны, блики свечей на роскошных темно-русых локонах пробуждают воспоминание об объятиях и поцелуях в библиотеке и сладостные надежды на новые ласки, а лукавая улыбка, заигравшая на губах молодой женщины, когда он вторично встретился с ней глазами, просто сводит его с ума. Скорей бы кончился контрданс, тогда Король пригласит ее на вальс, обнимет за тонкую талию, и, слившись воедино, они всецело отдадутся музыке! Какое это счастье – погружаться в бездонную глубину любимых глаз, шептать на ушко нежности, глядя, как бледные щечки заливает румянец смущения! Пожалуй, он немножко подразнит Генриетту – напомнит, сколько раз они целовались, и нахально предложит уединиться после бала, чтобы вновь предаться этому приятнейшему занятию. При мысли о новом свидании у Короля захватило дух. Пусть он еще не готов предложить ей руку и сердце, но его уже неодолимо тянет заботиться о ней, оберегать от тягот и превратностей судьбы.

Музыка кончилась, и Брэндиш ринулся сквозь толпу к Генриетте. Не обращая внимания на возмущение и громкие протесты ее партнера, он посмотрел ей в глаза и взял за руку. Как всегда, прикосновение к ней привело его в трепет, ему хотелось расцеловать каждый ее пальчик. Какая досада, что кругом люди и надо держать себя в руках! Он пригласил Генриетту на вальс, шутливо пообещав не обнимать ее слишком страстно на виду у всех, чтобы не вызвать скандала.

Она с напускной церемонностью наклонила голову в знак согласия.

– Я с удовольствием станцую с вами, мистер Брэндиш, – сказала Генриетта и вдруг улыбнулась, блестя глазами. – И разрешаю вам обнимать меня, как пожелаете! Сегодня мне все нипочем!

– Наверное, сказывается мое тлетворное влияние! – рассмеялся он.

– А вот и нет! – покачала она головой. – Виновата моя безнадежно порочная натура – обожаю танцевать с нахалами и сластолюбцами вроде вас!

– Тогда мы отличная пара! – рассмеялся он и, взяв ее одной рукой за талию, а второй за руку, вывел на середину залы, где уже вальсировали другие пары. Еще ни с одной женщиной Король не чувствовал себя в танце так легко и непринужденно, как с Генриеттой. Они заскользили по паркету, словно были единым существом, и все вокруг них слилось в сверкающую радужную дымку.

– Я люблю тебя, – сказал он, глядя ей прямо в глаза. – Я полюбил тебя с той минуты, как поцеловал в первый раз. Ты помнишь – тогда, в овраге? О дорогая, почему ты плачешь?!

– От счастья, глупенький, – прошептала Генриетта, – как еще я могу сейчас выразить свои чувства? Я так мечтала об этой минуте, но не смела надеяться, что она когда-нибудь наступит!

Он улыбнулся, хотя у него сжалось сердце при виде ее слез. Он с трудом подавил желание осушить их поцелуем.

– Ты должна стать моей! – шепнул он. – Будь мы одни, я бы не колебался ни минуты… Я мечтаю о тебе с самой первой встречи… Но не только моя грешная плоть тому виной – ты похитила мое сердце, я теряю голову от одного твоего взгляда, проклиная и благословляя то, что ты называешь своим «пороком»…

Сидя на голубом атласном стуле напротив леди Рамсден и миссис Кемпшот, миссис Литон с любезным выражением лица старательно делала вид, что внимательно слушает их болтовню, хотя душа ее пребывала в смятении. Последний разговор с Эннерсли настолько нарушил ее душевное равновесие, что она могла бы впасть в истерику по малейшему поводу.

Что за народ эти мужчины! Как ловко они пользуются женской добротой! А ведь поначалу все было так хорошо! С первой минуты в доме на Гросвенор-сквер у миссис Литон с лордом Эннерсли сложились простые, дружеские отношения, которых у нее никогда не было с покойным мужем.

Генри Литону, от природы холодному, сдержанному человеку, и в голову не приходило говорить с женой о каких-либо важных вещах. После его смерти она осталась не только без гроша, но и в полной уверенности, что навеки утратила способность полюбить мужчину. Бедная вдова, конечно, поплакала – один раз, сразу после похорон, но то были слезы не столько по мужу, сколько по нерастраченному чувству, погибшему в этом браке и, как ей казалось, безвозвратно.

Когда же в ее жизнь внезапно ворвался Эннерсли – седой красавец с пронзительно-голубыми глазами, от взгляда которых захватывало дух, она почувствовала, как встрепенулось сердце, и поняла, что еще не все потеряно и что былое равнодушие – результат ущербности ее семейных отношений, а не души, как она думала прежде. У нее и в мыслях не было влюбляться в виконта, но…

Это произошло исподволь, само собой, пока они, обсуждая каждую деталь и часто споря, планировали и готовили первый бал Энджел. Миссис Литон поняла, что по уши влюбилась. Из расположения к виконту она охотно взяла на себя обязанности, которые обычно исполняют жены, – каждый вечер вместе с поваром готовила особый отвар для укрепления сломанной руки Эннерсли; по утрам обсуждала с ним статьи из «Таймс» и «Морнинг пост», и он не раз выражал искреннее восхищение ее обществом; а вечерами, когда дочери отправлялись спать, она читала ему псалтырь. Наконец, накануне днем миссис Литон даже отправилась в табачный магазин братьев Берри за любимой нюхательной смесью виконта, надеясь, что он похвалит ее за предусмотрительность или хотя бы поблагодарит. Но он лишь рассеянно кивнул и попросил отнести табак в его кабинет.

Она застыла на пороге маленькой столовой, где виконт пил чай, и с минуту молча смотрела на любимого человека, не в силах поверить, что он проявил такое равнодушие. Тогда он поинтересовался, в чем дело, не забыла ли она дорогу в кабинет? Сухо кивнув, миссис Литон пошла выполнять поручение. В следующий раз они встретились уже за ужином в гостиной.

В надежде произвести на виконта впечатление она оделась с особой тщательностью, стараясь подчеркнуть свою зрелую женственность, и даже причесалась в его вкусе. Но все напрасно! Он держался с ней по-дружески, даже немного фамильярно, к примеру, попросил снять нагар со свечки, стоявшей рядом с его тарелкой, при этом не проявил к ней как к женщине совершенно никакого интереса. Неужели она стала для него кем-то вроде прислуги?

На балу ее беспокойство усилилось – время шло, а Эннерсли все никак не приглашал ее танцевать. Потом, увидев его вальсирующим с Салли Джерси, она поняла, что ждать больше нечего, и, донельзя расстроенная, отправилась в гостиную, где леди Рамсден разглагольствовала на свою любимую тему, – что можно и чего нельзя делать примерному члену общества.

Одно утешение – потрясающий успех любимой дочери Энджел! Гости валом валили на ее первой бал! Миссис Литон улыбнулась и мечтательно вздохнула: Золотой Заяц прибыл одним из первых и сразу пригласил Красавицу танцевать. Завидный жених! Если он сделает ей предложение, будущее всего семейства обеспечено!

– О, мне кажется, сегодня вы выглядите как-то необычно, мисс Литон! – воскликнул Филипс Золотой Заяц, усевшись возле Шарлотты на стул у стены. – Не пойму, почему! Дело не в одежде и не в прическе – они, как всегда, безупречны, – что-то новое появилось в выражении лица… Уж не влюбились ли вы в кого-нибудь из наших славных юношей? – Он изящным жестом обвел рукой бальную залу и расплылся в добродушной улыбке.

Смущенно вспыхнув, Шарлотта отрицательно покачала головой. Ее рука дернулась к переносице, чтобы поправить очки, однако их там не было. Девушка специально оставила их в спальне, но пока не привыкла к их отсутствию, поэтому то и дело касалась носа и, не обнаружив на нем очков, растерянно опускала руку.

– Хотите, я открою вам свою маленькую тайну, мистер Филипс? – спросила она, наклонившись к уху самого многообещающего поклонника своей сестры.

– Нет, милая, позвольте, я сам догадаюсь! – ответил он и, поднеся к глазам лорнет, принялся внимательно осматривать ее платье и прическу. – Наверняка все объясняется очень просто: вы изменили в своем облике какую-нибудь малозначительную деталь!

В его тоне и взгляде было столько добродушной заинтересованности, что Шарлотта улыбнулась.

– Вы посмеетесь над собой за то, что сразу ее не заметили, мистер Филипс, – обмахиваясь расписным веером, ласково поддразнила его она.

Пока Филипс разглядывал ее лицо, она, в свою очередь, тоже могла, не стесняясь, смотреть на него, и ее радовала такая возможность, потому что с первой же встречи в театре этот человек вызвал в ней живейший интерес. Было в Филипсе что-то цельное, сильное и одновременно трогательное. В последние несколько дней им довелось довольно часто беседовать, и она все больше и больше проникалась к нему уважением и симпатией. Как ее злило прозвище Золотой Заяц, этот грубый, насмешливый намек на огромное состояние Филипса! Девушка видела, что на ее нового знакомого обидное прозвище действовало, как удар хлыстом, хотя он и делал вид, что ему это безразлично. Он признался, что хотел даже расстаться со знаменитой тростью, от которой пошло прозвище, – дорогой сердцу вещицей, подарком отца ко дню совершеннолетия, но по зрелом размышлении решил, что насмешки толпы не стоят такой жертвы. Шарлотта похвалила Филипса за выдержку, и с той поры он, продолжая хлопотливо ухаживать за Энджел, стал уделять внимание и Шарлотте – справляться о ее здоровье, заговаривать с ней о погоде. Очень скоро выявилась общность их интересов, и часто, особенно когда Энджел плотным кольцом обступали поклонники, Шарлотта и Филипс подолгу беседовали на всевозможные темы – от свежего эссе в газете «Икземинер» до размещения в Британском Музее статуй из Парфенона, приобретенных графом Элгином. Одна из неиссякаемых тем их разговоров – красота и все с ней связанное – неизменно возвращала Шарлотту и Филипса к Энджел, и они вместе восхищались прелестным лицом, фигурой и музыкальной одаренностью Красавицы.

Ко дню бала Шарлотта поняла, какого рода любовь питал Филипс к ее сестре. В отличие от юнцов, превозносивших в стихах прелести Энджел, его толкала к ней благородная страсть к прекрасному, в которой не было ничего чувственного. Много лет Филипс провел в погоне за прекрасным, превратив свой огромный дом в Оксфордшире в настоящий храм искусства, полный великолепных картин, скульптур, фарфора, древних ваз, изящных табакерок, старинного оружия и драгоценностей. Филипс смотрел на Энджел с вожделением коллекционера или кладоискателя, нашедшего долгожданное сокровище. И хотя он никогда прямо не говорил о своих намерениях, Шарлотта догадалась – он видел, что красота Энджел станет венцом его блестящей коллекции.

Шарлотта только однажды попыталась открыть Филипсу глаза на маленький, но существенный изъян и его вполне невинных планах. Как-то на танцевальном вечере она спросила его, имел ли он случай поговорить с Энджел по душам. Смущенно нахмурившись, Филипс пробормотал, что имел, но недолго – из-за проклятых молокососов, вечно увивающихся за ней. Однако, по его словам, и этого оказалось достаточно, чтобы убедиться: изысканность речи Энджел под стать ее красоте, а большего ему и не требуется.

Воспоминание заставило Шарлотту улыбнуться, но она подавила смешок, потому что Филипс все еще сосредоточенно рассматривал ее в лорнет. Вдруг его лицо просветлело.

– Очки! Господи, вы сняли очки! – воскликнул он. – Это замечательно! Я оказался прав, без очков вы очень красивы! Для меня большая честь, что вы решились последовать моему совету.

– Он хорош всем, кроме одного.

– И в чем же его недостаток? – быстро, в своей обычной манере, спросил он.

– У меня все ноги в синяках оттого, что без очков я постоянно натыкаюсь на мебель!

Филипс захохотал, хлопая себя по коленям, а отсмеявшись, предложил Шарлотте тур вальса.

– По крайней мере, в моих объятиях вы некоторое время будете в безопасности! – пояснил он с невиннейшим видом, заставив девушку вспыхнуть одновременно от смущения и радости. Потом, чуть наклонив голову и приоткрыв рот, он смерил Шарлотту взглядом, по-видимому, представляя себе эту пикантную картину, и, похоже, остался ею доволен. Кашлянув, он добавил:

– Если, конечно, я сам буду достаточно осторожен и не отдавлю вам ноги!

Шарлотта, заметившая, как быстро занимают места готовые к танцу пары, поспешно вскочила на ноги:

– С радостью принимаю приглашение, но нам лучше поторопиться, иначе придется дожидаться следующего танца – сегодня в зале настоящее столпотворение!

Филипс тоже проворно вскочил и, взяв девушку под руку, повел на середину залы. К досаде Шарлотты, он выбрал место как раз напротив Энджел и ее партнера – молодого человека с красным от волнения лицом и большими карими глазами. Он не сводил с Красавицы восторженного взгляда. Шарлотта взглянула на мистера Филипса – тот тоже с обожанием смотрел на Энджел. Шарлотта вздохнула: она любила сестру, но сейчас ей было досадно, что природа не одарила ее столь щедро, как Энджел.

От нескончаемых улыбок у Энджел даже разболелись щеки. Пусть только закончится этот кошмар, она тут же покинет Лондон и никогда, и больше никогда в жизни не улыбнется! Бал начался каких-нибудь три часа назад – пытка кончится не скоро, надо терпеть, но где взять силы?! Ее несносный партнер уже в который раз наступает ей на ногу! Ах, если бы Энджел была настоящим ангелом, то с радостью взмахнула бы сейчас крыльями и улетела! Она сердито глянула на молодого краснолицего партнера, больно сжавшего ей руку, и сразу об этом пожалела – юноша покраснел еще больше и, сбивчиво извинившись за неловкость, стал превозносить ее божественную красоту. Каждый раз одно и то же! А ей надоело слушать всю эту чушь, из которой она не понимала и половины! И все же из вежливости она снова кивнула и улыбнулась молодому человеку, с неудовольствием подумав, что ее любезность наверняка примут за особый знак внимания. Как нелепо!

Отвернувшись от партнера, она стала разглядывать соседние пары и заметила… как бишь его называют? Кажется, мистер Золотистый? Мистер Заяц? Впрочем, неважно! Этот господин вовсю кружился по зале, сжимая в объятиях смеющуюся Шарлотту. Неужели этот болтливый увалень пришелся сестре по душе? Он дважды приглашал танцевать Энджел и буквально замучил ее невыносимо длинными и скучными рассказами о своем замечательном доме, так что теперь ее сердце сжималось от страха всякий раз, когда она ловила его взгляд, – не дай бог снова пригласит! Если это случится, она упадет в обморок, потому что ей невмоготу даже говорить с ним, не то что танцевать!

И все же она продолжала мило улыбаться.

Вальс казался бесконечным, Энджел вертела головой, чтобы не видеть красной физиономии партнера. После четвертого круга она заметила незнакомого молодого человека со скрещенными на груди руками, который не сводил с нее хмурого взгляда. Возможно, он за что-то на нее сердит? Но Энджел была уверена, что никогда прежде его не видела и уж тем более ничем не могла его обидеть. Заинтригованная, она начала поглядывать в его сторону при каждом удобном случае и обнаружила, что он смотрит на нее, не отрываясь. Буйная грива волос, печать ума и сильного характера на лице – он напомнил Красавице одну из неистовых, трудных для исполнения фуг Баха. Первый раз в жизни Энджел почувствовала, как при взгляде на мужчину у нее затрепетало сердце.

Показав на незнакомца глазами, она спросила у своего партнера, кто он такой.

– Корнелиус Вэллоу, – ухмыльнулся тот, – называет себя поэтом, но печатают его мало, да и то все какую-то абракадабру, я сколько раз пробовал читать, но мало что понял!

С лица Энджел впервые сползла улыбка, и Красавица так глянула на партнера, что он осекся. Она не проронила больше ни слова. Да и что она могла сказать этому неуклюжему олуху, который осмелился ругать молодого, борющегося за признание поэта, к тому же такого красавца!

Решив во что бы то ни стало познакомиться с мистером Вэллоу, Энджел упросила мисс Брэндиш представить его.

– Должна вас предупредить, милочка, что он не в чести у наших дам, – заметила старая дева, понизив голос. – Многие юные леди находят его резким и невоспитанным. Он не скрывает своего презрения к светскому обществу, и оно платит ему тем же!

Однако ее слова возымели прямо противоположное действие – Энджел еще больше захотелось познакомиться с поэтом. Когда их наконец представили друг другу, Корнелиус, коротко кивнув, поздравил Энджел с успехом на первом балу и собрался было отойти, но она остановила его, попросив сопровождать ее к столу. Удивленный, он, однако же, охотно согласился, заметив с легкой улыбкой:

– С вашей стороны странно обращаться с подобной просьбой ко мне. Это противоречит этикету!

– Разве вам не хочется есть? У меня уже с полчаса от голода урчит в животе!

– Похвальное прямодушие, мисс Энджел, – ответил поэт, глядя на нее большими карими глазами, в которых тоже появилась усмешка. – Мне не остается ничего другого, как пойти вам навстречу, иначе люди скажут, что Корнелиус Вэллоу готов уморить молодую леди голодом из-за педантизма!

– Педантизм? Мне незнакомо это блюдо, наверное, это что-то из французской кухни?

Молодой человек, взяв Энджел под руку, повел ее к выходу из бальной залы и расхохотался.

– О, да у вас острый язычок! – воскликнул он и, увидев на лице девушки замешательство, пояснил: – Вы замечательно сострили насчет педантизма!

– Неужели? – радостно удивилась Энджел. – Спасибо за комплимент! Вообще-то я остроумием не блещу, – она замолчала и слегка нахмурилась. – Честно говоря, я плохо понимаю окружающий меня мир и его законы. И еще: когда я пытаюсь читать, слова путаются, их смысл ускользает от меня, и перед глазами возникают картины, которых другие люди не видят. Город меня подавляет – я просто теряюсь среди больших домов. А у вас большой дом?

– Боюсь, что нет, – ответил поэт, погладив ее по руке. Его лицо выражало самое искреннее сочувствие.

– Чудесно! – к удивлению молодого человека, вскричала Энджел. – Вы нравитесь мне все больше!

– А вы – мне! – воскликнул он. – Поэтому хочу вас предупредить – не обижайтесь, если ваши слова снова вызовут у меня смех: я часто нахожу много забавного в самых неожиданных вещах!

– И я! – позабыв о болевших щеках, просияла Энджел. – На украшенных изморозью окнах мне чудятся интересные картинки, например, игроки в крикет. Я могу часами рассматривать их и смеяться – такие они забавные! Жаль, что, кроме меня, их больше никто не видит. А вы когда-нибудь присматривались к снежному рисунку на стекле, мистер Вэллоу? – Энджел взглянула на собеседника и вздрогнула, встретившись с его горевшими страстью глазами.

– Вы моя Снежная Королева! – произнес он пылко. – Так называется мое любимое стихотворение, которое я написал, увидев ранней весной заиндевевшую траву – она напоминала изысканные кружева на бледном лбу Снежной Королевы. Вы согласны стать Снежной Королевой, дамой моего сердца?

Они остановились в тускло освещенном коридорчике со сводчатым потолком. С обеих сторон их обтекали люди, но Энджел не видела никого, кроме Корнелиуса Вэллоу. Сердце ее неистово билось – вот он, единственный человек, способный постичь ее фантазии, ее простые радости, ее душу! Сколько тепла и понимания в его глазах!

– Дорогой мой, – прошептала она, склонившись к молодому человеку, чтобы ее не слышали посторонние. – Я согласна!

Нет, Энджел была решительно не в ладах со временем! Если до встречи с Вэллоу оно как будто остановилось, и девушке казалось, что бал будет тянуться вечно, то после ужина, когда, приличий ради, ей пришлось расстаться с возлюбленным Корнелиусом, часы полетели с безумной скоростью. Да, она уже называла Корнелиуса возлюбленным, а он ее – ненаглядной Энджел. Это была любовь с первого взгляда, и Энджел поняла, что если выйдет замуж, то только за него. Служитель муз, посвятивший себя поэзии, Корнелиус пообещал ей прочесть первые два тома своих произведений, если она того захочет. Как он мог сомневаться! Энджел мечтала послушать стихи любимого, поэтому упросила его прийти к ней на следующий день как можно раньше. С трудом заставив себя отойти от Красавицы, молодой человек спешно покинул бал, не в силах смотреть, как его богиня танцует с другими кавалерами.

Когда настал черед мистера Зайца, Энджел закружилась в его объятиях, совершенно позабыв о недавнем страхе перед ним и о многозначительном шепотке, пронесшемся по зале, когда этот господин подошел к ней уже в третий раз. Глядя в его некрасивое, с крупным носом и глазами навыкате лицо, Энджел видела прекрасные черты возлюбленного Корнелиуса.

Глубокий вздох восторга вырвался из груди девушки. Ах, Лондон чудесный город!

27

Наблюдая за танцевавшей с мистером Филипсом Энджел, Генриетта не верила собственным глазам: Красавица улыбалась Золотому Зайцу со всем пылом первой любви! Неужели это та самая Энджел, которая еще вчера сидела одна в библиотеке, хмуро уставившись в окно? Тогда ее прекрасное лицо не выражало ничего, кроме ужасной скуки, а сейчас… Неужели она влюбилась в самого завидного жениха Англии? Нет, это слишком хорошо, чтобы быть правдой! Но тогда почему на лице Энджел блаженная улыбка, которой Генриетта никогда раньше у нее не замечала? Подумать только, какие-то несколько часов могут счастливо изменить судьбу всей семьи! От этой мысли у Генриетты захватило дух.

Еще вчера она была в отчаянии: Король с ней упорно не разговаривал, миссис Литон вновь безнадежно увязла в долгах, Энджел страдала от ужасных приступов мигрени и меланхолии. Казалось, все планы Генриетты обречены на провал, и вдруг такая удача! Глядя на мистера Филипса, бережно кружившего Энджел по длинной, ярко освещенной зале, Генриетта подумала, что конец ее злоключений близок. Она помирилась с Брэндишем, и если у Энджел с мистером Филипсом все пойдет как надо, то даже мотовство матери покажется сущим пустяком.

Ее мысли вновь обратились к Королю – надо поскорее рассказать ему о потрясающем зигзаге судьбы! Взглянув в последний раз на Энджел, не сводившую с мистера Филипса влюбленных глаз, Генриетта, шурша юбками, торопливо направилась на первый этаж, чтобы поискать Короля. Впервые за долгие годы на душе у нее было легко и покойно, она даже нашла в себе силы улыбаться и раскланиваться по дороге со знакомыми. Внизу Короля тоже не оказалось, поэтому она вернулась к лестнице и стала снова подниматься наверх. У нее не выходил из головы чудесный танец с Королем – как плавно они скользили по паркету, какое умиротворение снизошло на нее, когда она оказалась в его объятиях, как быстро, исцеленная его любовью, она забыла о своих горестях! Он любит ее, это ясно, и теперь ее почуявшая свободу душа готова была откликнуться на его чувство со всей нерастраченной страстью. После вальса Генриетта надеялась, что им с Королем удастся поговорить еще немного, однако ревнительница светских приличий леди Рамсден тут же увела племянника к какой-то невзрачной молоденькой мисс, которой требовался партнер на кадриль. Но прежде чем отойти, Король украдкой пожал Генриетте руку и шепнул:

– Мне надо сказать вам нечто очень важное! Пожалуйста, не покидайте бала, не поговорив со мной! Не забудьте, это очень важно!

Его слова поразили Генриетту, как молния. Он собирается просить ее руки! Она знала, знала в глубине души, что это произойдет! Его сердце отныне принадлежит ей, больше не нужно скрывать своих чувств, в первую очередь от себя самой. Сколько сил она потратила, борясь со своей безнадежной любовью к этому ловеласу! Разве она могла представить себе, что станет его женой? Бедняжка Король, как он мог подумать, что она в состоянии уснуть в такую ночь!

Погруженная в свои мысли, Генриетта несколько раз натыкалась на сновавших по лестнице людей, но ее это мало заботило. Главное – поскорее найти Короля и рассказать ему об удивительной перемене, происшедшей с Энджел. То-то он обрадуется!

В библиотеке опьяняюще пахло духами, нюхательным табаком и тонкими ароматическими свечами, которые во множестве горели в серебряных подсвечниках и бра, расставленных и развешанных с таким расчетом, чтобы от них не могли загореться пышные, украшенные лентами и перьями прически дам. На канапе вдоль книжных полок тут и там сидели дамы и кавалеры, утомленные шумом и суетой бальной залы. Слышались приглушенные голоса, прерываемые смехом всякий раз, когда кто-нибудь с отменным мастерством рассказывал анекдот.

Король за маленьким инкрустированным столиком играл в пикет с Фанни Маршфилд. Когда они с красивой вдовушкой пришли сюда, у него и в мыслях не было играть, но не успел он и рта раскрыть, чтобы отказаться, как уже сидел с картами в руках напротив Фанни! Как ей это удалось, оставалось только гадать. Они сидели довольно уединенно, и это очень беспокоило Короля – не дай бог войдет Генриетта!

Однако он вскоре успокоился и даже почувствовал интерес к партнерше – в ее больших карих глазах отражались огоньки свечей, на лице играла кокетливая улыбка, манеры пленяли совершенством, певучий голос брал за душу, словом, она была очаровательной светской женщиной из тех, среди которых Король думал со временем выбрать себе жену. Будет ли это Фанни? Как знать!

Играя, она то и дело восхищалась фантастическим везением Короля, и он согласно кивал, но когда она открыла свои карты, выяснилось, что он вчистую проиграл. Да, она определенно с ним кокетничала!

Улыбаясь с наигранной скромностью, Фанни спросила, хватит ли у него смелости еще раз сыграть с ней. Король принял вызов и, взяв из ее рук карты, начал их тасовать.

– Кстати, как поживают сестры Литон? – с невинным видом спросила миссис Маршфилд. – Интересно, удастся ли им осуществить то, что они задумали до конца сезона? Бедняжки, покойный отец о них совсем не позаботился! Моя мама считает, что удачный брак для них единственный способ избежать нищеты! Ее тон покоробил Короля.

– Красота Энджел и прекрасные манеры Шарлотты снискали им симпатии многих влиятельных людей, – ответил он. – Генри, то есть миссис Харт, тоже не обижена вниманием, что очень радует моего отца, потому что она его любимица. Но, разумеется, сейчас трудно сказать, выйдет ли какая-нибудь из сестер замуж до начала лета. Энджел, например, спит и видит поскорее вернуться в Раскидистые Дубы.

– Я так им сочувствую, – вздохнула Фанни. – Если бедняжкам не удастся добиться своей цели, их ждет незавидная участь. Мне никогда не приходилось делать ставку на «ярмарку невест», как называют наши ежегодные весенние сезоны, но в случае сестер Литон… – Фанни сделала многозначительную паузу, потом наклонилась к молодому человеку и, понизив голос, заговорила на совершенно иную тему: – Знаете, Брэндиш, я давно, с самой последней нашей встречи в Бродхорне, хочу вам сказать: не питайте несбыточных надежд, я никогда не стану вашей любовницей!

Она торжествующе улыбнулась. Король был поражен. Какая самоуверенность! Он совсем не ожидал, что Фанни сама коснется этой темы. В его душе шевельнулось неприятное предчувствие.

Молодая вдова откинулась на спинку стула.

– Удивлены?

– Да, то есть нет! Удивлен тем, что вы сами заговорили об этом.

– В Бродхорне я повела себя нескромно, хотя, признаюсь, вы в тот момент меня увлекли. Чего-чего, а обаяния вам не занимать, что, впрочем, вы и сами прекрасно знаете. Потом, размышляя о разговоре с вами, я испугалась, что у вас сложится обо мне превратное мнение, поэтому решилась вернуться к этой теме. Надеюсь, я вас не обидела?

Теперь ее глаза казались почти черными, а отблеск свечей создавал впечатление, что в них бушует пламя страсти. Встретившись с ней взглядом, Король вновь ощутил неловкость. Он сдал карты. Фанни заглянула в свои. В ее внешности и движениях была какая-то мягкая грация, как у кошки, выслеживающей птичку. Король вдруг ясно почувствовал: охота идет на него! Но затаившийся охотник был так хитер, что Король только инстинктивно улавливал опасность, потому что по смыслу слова Фанни казались совершенно безобидными – обычное дамское щебетание, полное кокетства и рисовки.

Они начали играть. Фанни опять сменила тему разговора.

– Как хороша Энджел! Сегодня вечером я снова в этом убедилась, глядя, как она спускается по лестнице в бальную залу. Никогда еще наши лондонские сезоны не видели подобной красавицы! Но, несмотря на всеобщее обожание, у Энджел, похоже, было плохое настроение. А постоянное выражение смертной тоски в глазах все эти дни пребывания в Лондоне портит даже ее несравненную красоту. Я не удивилась, когда вы сказали, что бедняжка порывалась вернуться в Раскидистые Дубы.

– Печально, но вы правы, – ответил Король, пытаясь понять, куда клонит Фанни. – Мне не один раз хотелось все бросить и увезти Энджел обратно в Гемпшир. Лондон совсем не для нее!

– А вы видели ее в течение последнего часа или около того? – многозначительно спросила Фанни. Король покачал головой. – Тогда вы будете очень удивлены, узнав, что с Энджел произошла разительная перемена. Девушка действительно тосковала, но только в первой половине вечера, однако примерно с час назад она совершенно преобразилась: расправила плечи, оживилась, ей явно нравится все происходящее вокруг и она просто сияет от счастья вполне натуральной, а не приклеенной улыбкой. По-моему, этой метаморфозой мы обязаны ее новому знакомому – Корнелиусу Вэллоу.

– А кто он такой? – спросил Король. Наблюдения Фанни вызывали у него смутную тревогу.

– Поэт, мало известный широкой публике. Мистер Хант находит его стихи любопытными, остальные критики – незрелыми и грубоватыми. Что до меня, то, по-моему, мистер Вэллоу довольно неприятный юноша с нечесаной гривой и очень несдержанный на язык.

– Похоже, он вам не по душе, – усмехнулся Король.

– Вы правы, на мой взгляд, он не джентльмен, но это вовсе не означает, что он не может понравиться женщине. – Фанни объявила свои очки и продолжала: – У меня создалось впечатление, что мисс Энджел Литон безумно влюбилась в него с первого взгляда!

– В этого поэта? Не может быть! Вы уверены?

– Абсолютно! Но как отнесется к такому повороту событий миссис Харт, которая, как вы наверняка уже имели случай убедиться, держит своих близких в ежовых рукавицах?

Фанни подняла на Короля глаза, внимательно наблюдая за его реакцией, и у него снова появилось тревожное ощущение, что она раскинула невидимую сеть и ждет, пока он в ней запутается. Упоминание о Генриетте было явным вызовом, на который Король, ненавидевший дамские интриги, решил дать достойный ответ. Он с притворной лаской погладил Фанни по руке и сказал:

– Как мило с вашей стороны лишний раз напомнить мне о недостатках миссис Харт. Так добродетельная супруга, заботясь о муже, тонким намеком предупреждает его о грозящей опасности!

Под его взглядом в упор она слегка покраснела.

– Я и в мыслях не имела ничего такого, мистер Брэндиш!

– Разумеется, нет! И поскольку вы не пожелали стать моей любовницей, я не очень разочарую вас, в очередной раз напомнив, что у меня нет намерения жениться ни на вас, ни на какой-либо другой женщине?

Фанни положила свои карты на стол, собрала их в аккуратную стопку и спокойно встала.

– Прошу меня извинить, мистер Брэндиш, – невозмутимо сказала она, – но, боюсь, меня ищет мама.

С этими словами она сделала легкий реверанс и пошла к двери. Король посмотрел ей вслед, восхищенный ее самообладанием и грациозной походкой. Да, эта женщина умела с достоинством принимать поражение и с честью выходить из неприятной ситуации. Может, именно такая жена и нужна ему?

Задумчиво глядя на дверь, он собрал карты и начал их тасовать. Внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд. Король посмотрел чуть в сторону – в темном уголке возле двери стояла Генриетта!

Господи, что он наделал! У нее был такой вид, будто она получила пощечину! Даже не сделав попытки подойти, словно сомнамбула, она повернулась и вышла вслед за Фанни.

Бросившись было за ней, Король вскочил, столик опрокинулся, карты разлетелись по полу. Молодой человек потерянно замер – его охватило ужасное ощущение, что от него уходит что-то бесконечно дорогое.

28

Потрясенная Генриетта, не разбирая дороги, бросилась прочь из библиотеки. Ее сердце разрывалось от боли, она задыхалась от слез. Ей виделось только одно – то, как Брэндиш нежно берет Фанни за руку. Как глупо было думать, что он может любить одну женщину! Негодяй! И часа не прошло, как объяснился в любви ей, Генри, а уже ухаживает за другой! Вот чего стоят его слова! Впрочем, именно этого и следовало ожидать от такого отъявленного повесы!

Она сама, сама поставила себя в глупое положение!

Быстро спустившись вниз, она вернулась в залу, надеясь среди шума и суеты хоть чуть-чуть прийти в себя.

Как жестоко обошлась с ней судьба! Генриетта, как оказалось, пришла в библиотеку только для того, чтобы застать Брэндиша флиртующим с Фанни Маршфилд.

Бедняжка едва успела отпрянуть в тень как раз в тот момент, когда Фанни поднялась уходить. До этого Брэндиш ей что-то сказал, и поначалу Фанни приняла оскорбленный вид, но когда она подошла к двери, на ее губах появилась заговорщицкая улыбка, ранившая Генриетту в самое сердце.

У нее не укладывалось в голове, как Король, только что пылко признавшийся ей в любви, мог уединиться в библиотеке с известной кокеткой, похитительницей мужских сердец. Генриетту бросило в жар, она начала быстро обмахиваться веером. В зале многочисленные зрители наблюдали за двумя дюжинами пар, танцевавших незамысловатый контрданс. Генриетта прошла сквозь толпу к стене, прислонилась к ней и с облегчением вздохнула – если Брэндиш побежит за ней, здесь, в уголке, среди множества людей, он найдет ее не скоро.

Когда первое потрясение прошло, она с удивлением заметила рядом одного из знакомых Брэндиша, Хью Фарли. Крупной фигурой и большими руками он походил на мистера Филипса, но его некрасивое лицо не было лишено обаяния благодаря добродушному выражению, упрямому подбородку и живым глазам. Он, должно быть, тоже занимается боксом у Джексона, – машинально подумала Генриетта. Хью Фарли, похоже, был в приподнятом настроении. Смерив взглядом ее фигуру в ярко-голубом платье, он озорно улыбнулся и прищурился.

– О, это вы, миссис Харт, – воскликнул он с легким поклоном, – давненько мне не доводилось видеть такой хорошенькой женщины! Теперь понятно, почему старина Брэндиш взялся сопровождать вашу сестрицу на прогулки в Гайд-парк – рассчитывает на благодарность с вашей стороны, да?

Он расхохотался. Комплимент получился двусмысленный, и Генриетта пристально взглянула на молодого человека, желая понять, не пытается ли он ее задеть.

Не получив ответа, Фарли придвинулся ближе.

– Вы ведь вдова Фредди Харта, правда? Славный был парень! Жаль, что так рано помер! Шулера изрядно почистили его карманы, и бедняга не выдержал… Но больше об этом ни слова!

На Генриетту пахнуло перегаром – Фарли был пьян! Глубоко оскорбленная, она попыталась уйти, но он поймал ее за локоть и зашептал в самое ухо:

– Вы настоящее сокровище! Я так завидовал Фредди, мечтал оказаться на его месте рядом с вами. Я имею и виду в вашей постели! Его больше нет, так почему бы нам…

В ярости, плохо соображая, что делает, Генриетта изо всех сил вонзила в его ногу свой каблучок и обозвала «мерзкой свиньей». Взвыв от боли, Фарли пошатнулся и со всего маху ударился о стену, пихнув стоявшую поблизости даму. Возникла сутолока, во время которой Генриетта сумела незаметно покинуть бальную залу.

Это происшествие просто убило ее. Значит, из-за самоубийства мужа до сих пор у нее такая репутация, что подвыпившие гуляки не считают нужным с ней церемониться! Произошло то, чего она так боялась с самого приезда в Лондон. Ах, если бы можно было остаться в Гемпшире! К горлу подступил комок, она с трудом подавила слезы. Скорее, скорее в свою комнату, где она, по крайней мере, будет в одиночестве и сможет дать колю своему горю.

Поднявшись на второй этаж, Генриетта заметила поджидавшего ее в коридоре Короля. Он не видел ее, потому что хмуро уставился в покрытый ковром пол. Может, убежать обратно вниз? Пока она раздумывала, он поднял глаза и заметил ее. Теперь не оставалось ничего другого, как только поговорить с ним. Да, надо поговорить именно сейчас, и именно сейчас решить все разом!

– Генри! – воскликнул он. – Я тебя везде искал, потом пришел сюда, догадавшись, что ты захочешь уйти к себе. Ты расстроилась из-за Фанни? Сейчас же выбрось ее из головы, она для меня ничего не значит, уверяю!

Задержав дыхание, пытаясь подавить подступившие к горлу рыдания, Генриетта подошла к нему, изо всех сил сцепив руки. Ей вдруг припомнилось, что Король собирался сказать что-то важное, и в душе снова забрезжил луч надежды, хотя умом она понимала, что надеется напрасно.

– Ты, кажется, собирался поговорить со мной о чем-то важном? – спросила она, в упор глядя на Брэндиша. – Скажи это сейчас, и после этого я решу, что думать о миссис Маршфилд!

Стремясь найти подтверждение своим надеждам, она смотрела ему прямо в глаза, и под его взглядом у нее вновь, несмотря ни на что, возникло ощущение, что их связала сама судьба.

– Хорошо, – пробормотал Король, снова нахмурившись.

Он привел ее в комнату отца и поплотнее прикрыл за собой дверь, чтобы никто не мог услышать их в коридоре.

– Я знаю, что увиденное в библиотеке тебя расстроило, – с искренней озабоченностью начал он. – Но твои тревоги напрасны, потому что в моем сердце ты занимаешь особое, исключительное место. Меня никогда не влекло к Фанни так сильно, как к тебе.

Генриетта остановилась возле кровати под высоким балдахином и прикоснулась рукой к прохладному дереву. Сердце ее гулко билось. Он явно что-то недоговаривает! Или ей показалось?

– Признайся, ведь Фанни тебе нравится? – спросила она. – Разве мужчина может остаться равнодушным к такой умной и красивой женщине, может не восхищаться ею и не желать ее, если только он не бесчувственный чурбан?

Содрогнувшись, Генриетта замолчала и отвернулась от Брэндиша. Господи, зачем она задала этот ужасный вопрос!

Сзади послышались его шаги, и она не удивилась, когда он обнял ее за плечи.

– Значит, ты поняла, что меня влечет к ней! – прошептал он.

– Ты ее любишь? – дрожащим голосом спросила Генриетта, удивляясь, откуда взялись силы продолжать мучительный для нее допрос.

– Бог мой, конечно, нет! – поспешно воскликнул он. – Мое чувство к ней вовсе не любовь, это влечение, интерес, не более того. Она, как ты верно отметила, хороша собой и к тому же отвечает моим представлениям о новой виконтессе Эннерсли!

– Вот как? – горько усмехнулась Генриетта и, обессилев, прислонилась к деревянному столбу балдахина.

Брэндиш осторожно взял ее за плечи и повернул к себе лицом.

– Пойми же наконец, я не люблю Фанни, – глядя ей прямо в глаза, сказал он, – она ничего для меня не значит! Я восхищен ее отменными манерами, и только! Лишь ты, дорогая Генри, заставляешь мою кровь кипеть в любовной лихорадке!

Он притянул молодую женщину к себе и стал нежно поглаживать ее плечи и спину.

– Ты безнадежный донжуан, Брэндиш, как глупо было с моей стороны в тебя влюбиться! И что хуже всего, ты удивишься и не поверишь мне, если я скажу, что твои слова о Фанни больно задели мои чувства! Я права?

– Дорогая, – улыбнулся он и, не в силах отвести взгляда от милых губ, прижал женщину к себе еще сильнее, – если бы я хоть на мгновение мог допустить, что сделал тебе больно, то в ту же минуту вонзил бы себе в сердце шпагу, осыпал бы свою голову горящими угольями или…

– Довольно этих глупостей! – воскликнула Генриетта с вымученным смехом. – Ты повеса и безжалостный соблазнитель до мозга костей, под стать самому Байрону! – Теперь она ясно понимала, насколько призрачными оказались ее мечты о замужестве. И хотя она по-прежнему любила этого человека, находя в общении с ним ни с чем не сравнимую радость, огромная тяжесть легла ей на сердце. – Но я люблю тебя, Король Брэндиш. Ты, негодник, словно специально рожден, чтобы меня мучить! Скажи же наконец то, что собирался!

Вместо ответа он прижался губами к нежной щеке Генри и стал покрывать легкими поцелуями ее шею, медленно приближаясь ко рту. От него исходил запах дорогого душистого мыла, который она с наслаждением вдыхала. Наконец у самых ее губ он остановился. Она почувствовала его легкое дыхание.

– Не могу выразить, как я люблю тебя, дорогая, – прошептал он и приник к ее рту. Она тоже обняла его. «Может быть, в последний раз», – мелькнуло у нее в голове, и, ужаснувшись, Генриетта со всей силой своей исстрадавшейся души прижалась к любимому, обвила его шею руками. Он неистово впился в ее губы и всем телом прильнул к ней, придавив своей тяжестью к витому столбику кровати.

Через мгновение он отодвинулся и, задыхаясь, сказал:

– Ты помнишь день, когда мы встретились впервые? Кажется, это был понедельник. Понедельник – счастливый день! Я был сражен твоей красотой и жаждал только одного – обнять тебя. Спасибо старине Винсенту за возможность увидеться с тобой вновь, хотя более глупого предлога для знакомства с женщиной и придумать невозможно! Любимая, знай, я уже не принадлежал себе, когда разыскал тебя в том заросшем кустарником овраге возле Раскидистых Дубов! А помнишь, как я вечером примчался к вам якобы попрощаться с Бетси?

Она кивнула, продолжая смотреть ему в глаза. Перед ней разверзлась пропасть одиночества, и с каждым новым его словом она сознавала это все более отчетливо.

– Мне никогда не забыть, – продолжал он с улыбкой, – как ты отказалась идти с Бетси домой, как заявила мне, что стала бы моей любовницей, если бы я не собирался на следующий день уезжать. Помнишь, что ты чувствовала в это мгновение?

Генриетта молча кивнула. От волнения у нее перехватило горло.

– Так вот, я прошу тебя, Генри, стать моей возлюбленной здесь, в Лондоне, – с нежностью глядя на нее, продолжал Брэндиш. – Ты ни в чем не будешь знать отказа, я дам тебе все, что захочешь, – дом, собственный выезд, драгоценности, прислугу! Все твои прихоти будут немедленно удовлетворяться! Если бы ты знала, как я мечтаю о тебе! Стань же моей, чтобы я мог тебя оберегать, служить тебе! Скажи, что принимаешь мое предложение!

Наконец-то он внес ясность в их отношения! Однако облегчения это не принесло, молодая женщина окончательно пала духом. Как несправедливо, как жестоко с ней обошлась судьба, послав любовь к такому легкомысленному человеку, отъявленному кутиле! Когда-то, решив стать экономкой, Генриетта была готова навсегда отказаться от счастья полюбить и быть любимой. Теперь ей было бы намного труднее сделать это, ведь она узнала, чего лишится. Король на короткое мгновение вселил в нее надежду, что может дать ей семью, дом, но тут же сам все разрушил, уготовив жалкую участь своей любовницы.

Нет, она ни за что на это не согласится! Генриетта нежно коснулась пальцами его губ. Слезы жгли ей глаза.

– Поцелуй меня еще, милый, пока мое сердце не разорвалось!

– Ты согласна, любовь моя! – восторженно крикнул он, и неистово сжав ее в объятиях, начал покрывать поцелуями ее лицо. Отбросив тягостные мысли об оскорбительном предложении, Генриетта стала вспоминать те мгновения, когда любила Короля больше всего – вот он мягко, по-братски разговаривает с Энджел, беседует о чем-то серьезном с Шарлоттой, играет с Бетси. Такого Короля она любила. Он не был похож на жестокосердого развратника, готового в угоду своей страсти растоптать ее гордость и самоуважение. Останься они в Гемпшире, его предложение не выглядело бы столь кощунственно – они могли бы встречаться в рощах и перелесках, где их тайну знали бы только земля и небо. Другое дело Лондон! Здесь все на виду, и свет тотчас ославит ее как очередную любовницу Короля Брэндиша. Нет, Генриетта не в силах это вынести! К тому же когда-нибудь он женится, и женится на женщине вроде Фанни Маршфилд!

Мучительно-сладостными были для Генри поцелуи Короля, потому что она мысленно прощалась с ним. Когда его губы стали ласкать нежную кожу за ухом, Генриетта сказала:

– Милый, я безмерно благодарна тебе за все, что ты сделал для моей семьи. Ты стал нам всем близким человеком. Бетси от тебя просто без ума, не меньше, чем от своего Винсента! – Видимо, почувствовав перемену в ее настроении, Король перестал ее целовать и внимательно слушал. Она продолжала: – Особенно я признательна тебе за Энджел. Она обрела любовь, и какую! Теперь ни маме, ни Шарлотте с Бетси больше не угрожает нищета. И все благодаря твоей поддержке, твоему положению в обществе, без которых, я убеждена, обстоятельства никогда бы не сложились для нас так счастливо!

Не размыкая рук, Король чуть отодвинулся, чтобы видеть ее глаза.

– О чем ты, Генри? Ты словно прощаешься… Почему у тебя на глазах слезы? В чем дело? – Он нахмурился и уже сердито сказал: – Только не говори, что отказываешься стать моей возлюбленной! Надеюсь, ты не думала, что, признавшись в любви, я сделаю тебе предложение?

– Это было глупо с моей стороны, правда?

– Но я уже говорил тебе в Гемпшире, что не имею намерения жениться на ком бы то ни было! Ты прекрасно понимала, что можешь рассчитывать только на мое покровительство, но уж никак не на брак!

Из глаз Генриетты хлынули слезы.

– Я ничуть не умнее других женщин моего круга, – через силу улыбнулась она. – Когда ты признался в любви, я была уверена, что ты сделаешь мне предложение. Прости меня, я заблуждалась!

На лице Короля появилось сконфуженное выражение.

– В твоем голосе слышится горечь… Поверь, я не хотел тебя обидеть. Думал, ты все понимаешь…

– Мистер Фарли тоже предложил мне сегодня стать его любовницей! Как же, ведь я вдова того самого Фредди Харта, с которой можно не церемониться! Вот когда я поняла всю мерзость подобных предложений… Впрочем, я виновата не меньше тебя, ведь я первой заговорила об этом в Гемпшире. Я не должна была так делать!

Генриетта упомянула о Фарли с единственной целью – выразить свое презрение к гнусным притязаниям мужчин, но на Короля новость подействовала самым неожиданным образом.

– Фарли, подлец! Как он посмел! Я убью его, как собаку! – зарычал он, багровея.

Гнев Короля показался ей забавным. Чтобы не рассмеяться ему в лицо, она высвободилась из его объятий и отошла к туалетному столику лорда Эннерсли, стоявшему на пушистом обюссонском ковре в красно-синих гонах. На полированной столешнице не было ничего, кроме массивной табакерки с перламутровой инкрустацией на крышке. Генриетта провела пальчиком по ее гладкой, переливавшейся всеми оттенками розового поверхности. Справившись с собой, она вновь повернулась к молодому человеку.

– А чем ты лучше Фарли, Король? Вы с ним одного поля ягода, только Фарли был пьян и не сумел подыскать таких изысканных слов, как ты, но суть-то одна! – она замолчала, не сводя с него пристального взгляда. – Если бы я согласилась стать любовницей – неважно, твоей или его, – меня ждала бы участь брошенной женщины!

– Нет, ты ошибаешься! – вскричал он, удивленный и уязвленный ее словами!

– Неужели ты думаешь, что такие отношения могут продлиться долго? В бесчестье умирает уважение друг к другу, а с ним и любовь! Кроме того, когда-нибудь тебе все равно придется жениться, хочешь ты этого или нет, ради продления рода. И я уверена, что твоя жена скорее предпочтет овдоветь, чем позволит тебе содержать любовницу. Согласись, трудно представить, что Фанни примирится с соперницей!

Генриетта не умела читать его мысли, но ей показалось, что он зол на нее, что он обескуражен услышанным. Несколько минут он стоял, словно изваяние, потом вынул из кармана табакерку и взял щепотку табака, но задумался, и мелкая табачная крошка высыпалась обратно в табакерку. Король захлопнул крышку и сказал:

– Что же ты собираешься делать? Я, по крайней мере, хотел помочь тебе вырваться из бедности!

– О, как ты, оказывается, плохо меня знаешь! Бедность не страшна, главное для меня – обеспечить будущее семьи. И оно будет обеспечено, если Энджел выйдет за мистера Филипса. Когда это случится, я, как и намеревалась, устроюсь экономкой в каком-нибудь хорошем доме.

К ее удивлению, лицо Короля исказилось от злости.

– С чего ты взяла, что Энджел пойдет за Филипса? Он может сколько угодно надеяться превратить ее в один из своих экспонатов, но на ее любовь пусть не рассчитывает!

Чувствуя приближение очередной ссоры, Генриетта сложила на груди руки и тихо сказала:

– Я доверяю своим глазам! Меньше часа назад я видела, как они танцевали. Энджел смотрела на мистера Филипса с обожанием, как любящая женщина!

– Ты ошибаешься, бедное дитя боится Золотого Зайца, как огня! Едва он приближается к ней на расстояние в несколько футов, как она начинает дрожать. Впрочем, зачем я тебе это рассказываю, ты и сама знаешь не хуже меня!

– Все изменилось! – воскликнула Генриетта. – Наверное, Энджел оценила его доброту и великодушие!

– Фанни рассказывала, что сегодня Энджел проявила большой интерес к некоему Корнелиусу Вэллоу, поэту. Хотя я сомневаюсь, чтобы ты о нем слышала.

Упоминание о Фанни покоробило Генриетту.

– Действительно, я ничего не слышала об этом господине, а что до миссис Маршфилд – неужели ты думаешь, что она лучше понимает мою сестру, чем я?

– Ты ослеплена своими честолюбивыми планами! – вскричал Король. – Заботиться о будущем близких, это так благородно, а вот чувства их можно в расчет не принимать! Говорю тебе, с каким бы выражением ни смотрела твоя сестра на Филипса, она его не любит и боится! Готов побиться об заклад на пять тысяч фунтов!

– Пустая болтовня! – отрезала Генриетта.

– Вот как? Ладно же! Ставлю пять тысяч фунтов против твоей прежней ставки – совместной поездки в Париж – за то, что Энджел не любит Золотого Зайца и не выйдет за него!

Его решимость и величина суммы изумили Генриетту. Может быть, она все-таки ошиблась? Нет! Энджел просто светилась от любви, глядя на Филипса, это несомненно!

– Ты шутишь! Неужели тебе не жаль таких денег? Я чувствую себя настоящей грабительницей, ведь я действительно видела любовь в глазах Энджел!

– Видеть-то ты, может, и видела, но неправильно истолковала, – ухмыльнулся Король. – Так что, будем заключать пари? Рискнешь ли ты снова поставить на кон свою добродетель – на сей раз не ради семьи, а просто из самоуверенности?

Убежденная в своей правоте, Генриетта легко согласилась, с улыбкой предложив Королю поскорее сходить в свой банк и выяснить, когда он сможет выплатить проигранные деньги.

Усмехнувшись, он поклонился и направился было из комнаты, но у самой двери остановился и обернулся к Генриетте.

– На прощание скажу одно: ты считаешь, что Энджел влюблена в Филипса. Но ты выдаешь желаемое за действительное. Вот в чем на самом деле твой порок – ты веришь только в то, во что хочешь верить!

От обиды Генриетта потеряла дар речи. Взяв себя в руки, она негромко ответила:

– Наверное, ты прав. Когда ты признался мне в любви, я поверила тебе, решила, что ты предложишь мне стать твоей женой… Видно, такова моя судьба – всегда ошибаться. Спасибо, что открыл мне на это глаза!

На лице Короля мелькнуло сожаление, он хотел было что-то сказать в утешение, но передумал, поклонился и вышел.

Генриетта осталась стоять у туалетного столика. Глаза ее снова наполнились слезами, она, несомненно, расплакалась бы, но в этот момент с противным скрипом приоткрылась дверь гардеробной – просторной комнаты, смежной со спальней виконта.

«Кто-то подслушал весь наш с Королем разговор, – в ужасе думала молодая женщина. – Но кто? Это мог быть только один человек – сам хозяин, лорд Эннерсли. Какой стыд, теперь он знает все про мои отношения с Королем!» В замешательстве, коснувшись пальцами щеки, она уставилась на дверь.

В образовавшейся щели показалась голова виконта.

– Мой сын ушел? – шепотом осведомился он.

29

Генриетта не верила своим глазам – это и впрямь был лорд Эннерсли!

– Милостивый боже, – воскликнула она, – только не говорите, что вы подслушали! Это было бы ужасно!

Она почувствовала, как наливается тяжелым румянцем лицо, и дотронулась до второй щеки, словно надеялась как-то скрыть свое замешательство.

– Не надо истерики, Генри, – воскликнул Эннерсли, – умоляю, держите себя в руках! Разумеется, я не должен был подслушивать, но меня ввело во грех мое проклятое любопытство – ужасно захотелось узнать, что он вам скажет! Правда, я с самого начала подозревал его в неблаговидных намерениях и оказался прав. Как он мог подумать, что вы согласитесь стать его любовницей! Бог мой, что за негодяя я воспитал!

– Я сама виновата! – уронила голову Генриетта. – Его ввело в заблуждение мое легкомысленное поведение!

– Чепуха! – воскликнул Эннерсли.

– Нет, правда! – сказала она, поднимая глаза на виконта. Ей не хотелось, чтобы он винил во всем только сына. – В Гемпшире я без обиняков заявила Королю, что стала бы его любовницей, если бы он остался в Бродхорне. Видите, нельзя винить только его одного, он был уверен, что я охотно приму это предложение!

Эннерсли покачал головой и по-отечески похлопал ее по плечу.

– Нет, голубушка, вина целиком лежит на нем, и вам не стоит тратить силы, придумывая ему оправдание. Мало ли какую глупость вы могли сболтнуть Королю в Раскидистых Дубах! С тех пор вы стали мудрее, и ваш природный здравый смысл не подвел вас и на этот раз. Я понимаю, почему мой сын увлекся вами! Вы прелестная молодая леди с открытой душой. Вы самокритичны и… не уступаете ему по темпераменту! – Виконт кашлянул и ослабил галстук, словно ему не хватало воздуха, потом подошел к туалетному столику и взял из перламутровой табакерки щепотку табаку.

– Вы имеете в виду наши с Брэндишем поцелуи? Эннерсли сделал понюшку.

– Я бы не осмелился выразиться столь прямолинейно, но раз уж вы сделали это за меня, отвечу – да! Вы прекрасная пара во всех отношениях! Поэтому вам нужно поскорее обзавестись достойным воздыхателем, чтобы Брэндиш почувствовал некую конкуренцию. Поверьте, часто только страх потерять любимую может подтолкнуть мужчину к решительным действиям!

Генриетта задумалась. Ей вспомнилось, как разъярился Король, когда она рассказала ему о выходке Фарли. Наверное, виконт прав!

– Но где взять воздыхателя? Я знакома с несколькими достойными джентльменами, но ни один из них не подходит на эту роль! Со временем, конечно, можно было бы кого-то подыскать…

– Есть один человек, которого Король наверняка воспримет всерьез, – быстро сказал виконт. Генриетта нахмурилась, пытаясь сообразить, кого он имеет в виду. Эннерсли торжествующе улыбнулся, совсем как его сын. – Это я сам, конечно! Брэндиш знает, как я вас ценю, к тому же он наверняка вспомнит, что каких-то несколько недель назад сам посоветовал мне жениться. Почему бы, в таком случае, не выбрать себе молоденькую невесту?

Генриетта растерянно моргнула. Она не верила своим ушам!

– Вы серьезно? – наконец спросила она. – Учтите, я буду взыскательной невестой, потребую, чтобы вы каждый день заваливали меня цветами и любовными записками!

Посмеявшись ее шутке, виконт посерьезнел.

– Пожалуй, нам лучше отказаться от формального ухаживания и сразу обручиться. У нас мало времени – сезон близится к концу, после него наши дороги разойдутся, и мы разъедемся из Лондона кто куда.

Генриетта молчала, размышляя. Отличный план, он наверняка сработает, если, конечно, Король любит ее достаточно сильно, чтобы преодолеть свое отвращение к браку. Когда она поделилась сомнениями с лордом Эннерсли, тот сказал, что Брэндиш, безусловно, по уши в нее влюблен и что его нужно только легонько подтолкнуть.

Однако в конце концов она отвергла план виконта, как тот ее ни уговаривал. Самые серьезные возражения вызывала фиктивная помолвка. Что делать, если они «обручатся», а разыгранный ради Брэндиша спектакль не произведет на него никакого впечатления? «Нет, хватит с меня этих маленьких хитростей, – решила Генриетта, – довольно и того, что успешно продвигается к завершению план с участием Энджел». От души поблагодарив виконта за доброе отношение и желание помочь, она вежливо, но твердо заявила, что все должно идти своим чередом.

Вновь почувствовав присутствие духа, молодая женщина решила вернуться к гостям. Выйдя в коридор, она обернулась, чтобы поблагодарить виконта еще раз, и, повинуясь внезапному порыву, поцеловала его в щеку.

Выходя из своей комнаты, миссис Литон увидела, как ее старшая дочь выскользнула из спальни Эннерсли. Изумлению матери не было предела. Она тотчас юркнула обратно, бесшумно прикрыв за собой дверь, и выглянула в щелку: Генриетта о чем-то непринужденно беседовала с виконтом, потом поднялась на цыпочки и поцеловала его в щеку. У миссис Литон от ужаса оборвалось сердце и подкосились ноги. Когда коридор опустел, она открыла дверь и медленно, как слепая, пошла вперед. Каждый шаг давался ей с огромным трудом.

Это какой-то кошмарный сон. Неужели лорд Эннерсли влюблен в Генриетту? Разумеется, он всегда ей симпатизировал, даже сажал ее рядом с собой за обедом. Они, бывало, увлеченно беседовали, всегда находя повод посмеяться. Но кто бы мог подумать, что он влюбится в нее? Он намного старше и вряд ли собирается на ней жениться!

Рухнув в глубокое кресло перед камином, миссис Литон уставилась на огонь. Наверное, она ошибается. Но ведь Эннерсли предложил переехать в Лондон всем ее незамужним дочерям! Более того, требовал, чтобы Генриетта обязательно посещала светские вечера и театры, где бывали семейства Литон и Брэндиш. На последнем он особенно настаивал. Теперь понятно, почему, – наверное, хочет на ней жениться!

Бал, успеху которого миссис Литон поначалу так радовалась, заканчивался просто ужасно. Любимый человек предпочел ей ее дочь! Когда Эннерсли с Генриеттой поженятся, несчастная мать семейства даже не сможет у них поселиться, потому что это разорвет ей сердце! Придется поклониться презренному Хантспилу, чтобы он позволил вернуться в Дубы! Господи, за что ей выпала такая горькая доля?! Закрыв лицо шалью, миссис Литон зарыдала.

Два дня спустя, в понедельник, Энджел в гостиной с нетерпением ждала, когда начнутся утренние визиты. Девушка устроилась на обитом золотисто-желтым дамастом стуле возле окна, где неяркое послеполуденное солнце падало на вышитый стеклярусом ридикюль, любовно разложенный ею на коленях. Корнелиус непременно придет, думала она, наверное, уже в сотый раз поглаживая ридикюль, в котором втайне от всех хранила любовные письма дорогого сердцу поэта. Напряженно вслушиваясь в шум улицы, Красавица то и дело поглядывала на окно и тяжело вздыхала. Увы, громыхавшие по мостовой экипажи проезжали мимо! Когда же наконец она увидит Корнелиуса?

Энджел так и не решилась рассказать о своей любви ни матери, ни сестрам. Она была уверена, что старшие ни за что не одобрят ее выбора, а Бетси его просто высмеет. Не дай бог еще отправят ее обратно в Раскидистые Дубы! Да, Генри и Шарлотта наверняка сочтут Корнелиуса неподходящей партией! Как-то Генри спросила о нем у мисс Брэндиш, и Энджел, к своему ужасу, услышала, что он «беден, как церковная крыса».

Разумеется, ей это было совершенно безразлично, но Генри придерживалась иного мнения. Перед началом сезона она выразилась достаточно ясно: Энджел должна очаровать какого-нибудь богача, чтобы он на ней женился! Красавица с отвращением передернула плечами – мама и Генри радуются, что в ее сети попался Золотой Заяц, то бишь мистер Филипс, но они не знают, что мысль о браке с ним приводит ее в ужас. Она с трудом выносит даже его присутствие. Он приезжал к ней вчера, и, чтобы вытерпеть эту муку, Энджел представила на его месте своего дорогого Корнелиуса. Но мистер Филипс все испортил – он взял ее руку в свою и сказал, что через несколько дней обратится к ней с одной очень важной просьбой. Сначала Энджел подумала, что он хочет услышать ее новые музыкальные сочинения, и не придала его словам особого значения, но той же ночью ей приснился кошмар: мистер Филипс на громадном зайце, одетом в золотую броню, скачет прямо на нее с копьем наперевес. От ужаса Энджел проснулась и закуталась с головой одеялом. Она вдруг поняла: самый богатый человек в Лондоне собирается просить ее руки! Что делать, как от него спастись?

Энджел встряхнула головой, прогоняя тяжелые мысли.

Она оглянулась – в большой голубой гостиной, к которой она только сейчас начала привыкать, не было никого, кроме нее и Генриетты. Та, расположившись на канапе возле камина, занималась рукоделием.

Генри подняла голову и улыбнулась Энджел. Красавицу захлестнула теплая волна любви и благодарности к старшей сестре. Дорогая Генри проявляет столько терпения, когда она не может чего-то понять, так ласково ободряет и хвалит ее, побуждая развивать свои музыкальные способности! Энджел порывисто встала и, подойдя к Генриетте, села возле нее.

– Я уже давно хочу кое-что тебе сказать, Генри, но не знаю как, – начала девушка. От волнения у нее неистово билось сердце, и, не смея взглянуть на сестру, она стала следить за иголкой, с которой та так ловко управлялась.

– Ты можешь мне довериться! – ответила Генриетта. – Мне и самой не терпится узнать о твоем поклоннике. Ваша встреча в субботу сделала тебя по-настоящему счастливой, не правда ли?

– Правда! – прошептала Энджел, глядя на нее с блаженной улыбкой. – Стоило ему посмотреть мне в глаза, как меня охватило ощущение небывалого счастья! И его тоже! Я хотела тебе рассказать, но боялась, что ты не одобришь моего выбора.

– И совершенно напрасно, потому что твой поклонник – воплощение доброты и благородства! Я всецело одобряю твой выбор! Этот джентльмен всегда был мне симпатичен.

– О, дорогая Генри! – с облегчением воскликнула Энджел. От радости она не удержалась от слез, и они закапали на ее шелковое платье оливкового цвета. – Теперь я вижу, как глупы были мои опасения! Но когда ты успела с ним познакомиться?

– Тогда же, когда и ты, – в опере, конечно!

У Энджел упало сердце. Она искоса взглянула на сестру.

– Но он не был там… – начала было она, но испугалась и решила слукавить. – Ну разумеется, в опере, я просто забыла! В ложу лорда Эннерсли в тот день приходило столько народу, что ошибиться немудрено!

Энджел лихорадочно рылась в памяти, надеясь вспомнить, что Корнелиус все же был в театре, но напрасно: его там точно не было! Генри определенно имела в виду кого-то другого!

Красавица попыталась сообразить, кого именно, но ни одна мысль не смогла пробиться сквозь туманную дымку, окутавшую ее мозг. Прикусив нижнюю губку, Энджел уставилась на носки своих атласных туфель.

– Дорогая, что-нибудь не так? – спросила Генриетта, озабоченно коснувшись ее руки.

Девушка с деланым спокойствием покачала головой.

– Знаешь, – с улыбкой продолжала Генриетта, – в субботу я уже совсем было решила освободить тебя от обещания выйти в Лондоне замуж. Я видела, что ты чувствуешь себя здесь несчастной, и вдруг – о радость! Ты танцуешь с мистером Филипсом, и на твоем лице написаны счастье, восторг, любовь! Это большая удача, потому что мистер Филипс богатейший человек, и, став его женой, ты ни в чем не будешь нуждаться, перед тобой откроется блестящее будущее! Подумать только, а я решила отправить тебя обратно в усадьбу, если к субботе ты не найдешь подходящую партию!

Улыбка и шутливый тон сестры смутили Энджел. Что смешного находит Генри в столь серьезных вещах? Из всего, что сказала сестра, девушка поняла только одно – завуалированную угрозу отослать ее из Лондона, если она не выйдет за мистера Филипса. Она вскочила с канапе.

– Я не хочу обратно, – воскликнула она с вымученной улыбкой, – пожалуйста, не отсылай меня! Я сделаю все, что ты хочешь, даже обручусь с мистером Филипсом, если он того пожелает. – При одной мысли о таком женихе Энджел побледнела и задрожала. Но чего не сделаешь ради того, чтобы не разлучаться с дорогим Корнелиусом! – Я согласна на все, только не отсылай меня обратно!

– Дорогая, чем я тебя так расстроила? – удивилась Генриетта. – Успокойся, ты не поедешь ни в какие Дубы, тем более сейчас, когда ты наконец нашла свою любовь!

– Спасибо, милая Генри, обещаю, что буду хорошо себя вести! – с пересохшим от волнения горлом ответила Красавица.

За разговором они не слышали, как к дому один за другим стали подъезжать экипажи. Едва Энджел проговорила последние слова, дверь гостиной отворилась, и дворецкий объявил о прибытии первых посетителей из длинной череды. Это были Филипс Золотой Заяц и Корнелиус Вэллоу. Когда они вошли, Энджел посмотрела на одного, потом на второго и рухнула на пол в глубоком обмороке.

30

Сказывается напряжение первого сезона – таково было общее мнение по поводу обморока Энджел. Встревоженный мистер Филипс настоятельно советовал уложить ее в постель и вызвать врача, однако девушка упросила этого не делать. Оставшись наедине с Генриеттой, она объяснила, что причина обморока – внезапное появление любимого человека. Мол, она не ожидала его увидеть, поэтому у нее от испуга подкосились ноги. Энджел уверяла, что больше этого не повторится.

Вскоре она вышла к гостям и любезно со всеми поздоровалась, проявив особое внимание к мистеру Филипсу. Потом, когда визиты закончились, старшая сестра, похвалив Красавицу за проявленный такт, не преминула сказать, что очень горда ее успехом в свете. Генриетта немало позабавилась, узнав, что лохматый, странного вида молодой человек, появившийся в гостиной одновременно с мистером Филипсом, и есть тот самый Корнелиус Вэллоу, о котором говорила миссис Маршфилд. Господи, как Фанни с ее умом и проницательностью могла подумать, что Энджел способна увлечься подобным субъектом! Да у него даже галстука нормального нет – на шее кое-как повязан шарф в горошек! Тем не менее у этого типа хватило наглости глазеть на Энджел! Не обращая ни на кого внимания, он буквально пожирал ее взглядом. Слава богу, что вскоре он ушел! Нет, Брэндиш проиграл пари, Энджел любит мистера Филипса и станет его женой, между ними все уже почти решено. Даже последний дурак не может не видеть, что Золотой Заяц обожает Энджел, и она с удовольствием, но сдержанно, как и положено девушке, принимает его ухаживания!

Что касается мистера Вэллоу, то его интерес к Энджел вполне понятен – большинство других джентльменов тоже не сводили с нее глаз. Она, в свою очередь, почти не выказывала к нему интереса, хотя его уход, похоже, ее расстроил. Прощаясь, он приник к ее руке губами и страстно поцеловал. Генриетту его поведение возмутило, и она обязательно сказала бы об этом, если бы мистер Вэллоу не поторопился оставить дом виконта.

В следующие два дня мистер Филипс оказывал Энджел такие знаки внимания, что свет решил – предложение руки и сердца не заставит себя долго ждать. Поэтому, когда семейство Литон появилось на очередном балу, в зале повисла тишина – десятки молодых дам и кавалеров, оставив разговоры, устремили на Красавицу восхищенный взгляд, а самые смелые джентльмены ринулись к ней в надежде успеть пригласить на контрданс, кадриль или, если повезет, даже на вальс.

Энджел принимала всеобщее поклонение с вежливым безразличием. Ее тотчас увлекли в центр зала, где уже собирались пары для контрданса. Мистер Филипс еще не приехал, и Генриетта пробежала глазами вдоль стен залы в поисках Корнелиуса Вэллоу, ругая себя за глупые опасения. Какое ей дело, здесь этот невежа или нет? Впрочем, он-то как раз был здесь – любезничал с Эмили Каупер, которую, похоже, разговор с ним весьма занимал. По словам мисс Брэндиш, его считали чудаковатым малым, и особой симпатией среди ее знакомых он не пользовался, но Генриетта не могла не отметить, что Эмили его общество было по душе.

Генриетта принялась обмахиваться веером. Музыка, бальзам для измученной души, принесла ей некоторое облегчение. Бесцельно скользя взглядом по собравшейся публике, она погрузилась в свои мысли. После объяснения с Королем тоска ее росла день ото дня, и каждый новый выход в свет давался ей все труднее. Жизнь в Лондоне превратилась в настоящую муку. Генриетта даже начала подумывать об отъезде в Раскидистые Дубы, где можно пожить неделю-другую, подыскивая место экономки.

Внезапно ее взгляд упал на элегантную, широкоплечую фигуру Короля, и она вся встрепенулась, но мимолетная радость тут же угасла – он любезничал с Фанни. Когда контрданс закончился, Король предложил кареглазой вдовушке руку и вывел ее на середину залы танцевать кадриль.

Казалось бы, ничего особенного, Генриетта иного и не ждала, но ее руки, лежавшие на обтянутых розовым шелковым платьем коленях, предательски задрожали. Господи, неужели Брэндиш действительно женится на Фанни? Такая перспектива привела бедную женщину в ужас. Она снова подумала о плане лорда Эннерсли. Может быть, Короля и впрямь надо подтолкнуть, чтобы он сделал предложение ей, а не Фанни? Сколько уже раз Генриетта возвращалась мысленно к этому плану, продумывая его снова и снова, и всякий раз находила слишком рискованным и не гарантирующим успеха.

Наконец приехал мистер Филипс, которому Энджел любезно отдала следующий танец, вальс. Бережно взяв девушку за руку, он окинул ее восхищенным взглядом и повел в центр зала, но не успели они сделать и нескольких шагов, как Энджел деликатно остановила его и зашептала что-то на ухо. Генриетта и сидевшая рядом с ней миссис Литон с улыбкой переглянулись: эти двое словно пара голубков! Умиленные видом влюбленных, старшие женщины стали в унисон обмахиваться веерами. Неожиданно мистер Филипс оглянулся на сидевшую рядом с матерью Шарлотту и улыбнулся ей. Бедняжка вспыхнула и, опустив глаза, стала нервно разглаживать на перчатках несуществующие морщинки. Смутная догадка вдруг осенила Генриетту…

Взглянув на сестру повнимательней, она заметила, что, если не считать пятен лихорадочного румянца, Шарлотта необычайно бледна. В заботах об Энджел и ее успехе в обществе Генриетта как-то совсем упустила из виду Шарлотту, даже не поинтересовалась ее мнением о сезоне в Лондоне. Шарлотта сняла очки – почему и как давно это произошло? Ничего этого Генриетта не знала. Она хотела было спросить сестру, но мистер Филипс неожиданно отвел Энджел на место и пригласил танцевать Шарлотту.

Как бедняжка смутилась! Стала даже отказываться от приглашения, но Красавица, изо всех сил сжав Шарлотте руку, упросила сделать ей это маленькое одолжение.

Добрая душа! Она одна не забыла о Шарлотте в светской суете, когда другие сестры и мать с головой ушли в свои мелочные заботы. Генриетта хотела было поблагодарить Энджел за наглядный урок отзывчивости и доброты, как вдруг, откуда ни возьмись, на Красавицу налетел Корнелиус Вэллоу и умчал ее.

Несносный нахал! К тому же грубый и неуклюжий, наверняка оттопчет ей ноги!

– Какой странный молодой человек! Не соизволил мне даже кивнуть! Кто он такой? – воскликнула изумленная миссис Литон и, услышав от Генриетты, что это Корнелиус Вэллоу, никому не известный поэт, прозябающий в нищете, добавила: – Слава богу, что наша Энджел уже нашла себе замечательного жениха. О лучшем зяте, чем мистер Филипс, и мечтать нельзя!

Оказавшись в надежных объятиях Корнелиуса, Энджел тотчас взволнованно зашептала:

– Ах, мой дорогой, я так боялась, что вы превратно поймете мою сдержанность! Я просто выбилась из сил, пытаясь придумать способ поговорить с вами наедине, но, увы, я нахожусь под неусыпным надзором близких! Не могу даже послать вам записку, чтобы ответить на ваши послания. Боже, сколько радости они мне доставили! Скажите же, что входите в мои трудности и не думаете, что я вам неверна!

– Ваша небесная красота не может таить в себе яда измены! – Корнелиус обжег ее страстным взглядом, от волнения больно стиснув руку. – Вы – моя обожаемая Снежная Королева! Я верю в вас и ваши чувства безгранично!

Вздох облегчения вырвался из груди Энджел.

– Я никогда не обману вас, возлюбленный мой! – воскликнула она и рассказала об угрозе Генриетты немедленно отправить ее обратно в Гемпшир, если она не согласится выйти за Филипса.

– Так вы с ним обручены?! Не может быть!

– О нет, нет! – вскричала девушка и поспешно понизила голос, потому что на них уже начали обращать внимание. – Но, боюсь, он собирается просить моей руки! О господи, что же мне делать! Если я ему откажу, Генриетта разлучит меня с вами, она ни за что не позволит мне стать вашей женой! Как я несчастна!

Корнелиус помрачнел и несколько мгновений молчал, изящно и уверенно кружа Энджел под чарующие звуки вальса.

– Будь у меня состояние, – печально проговорил он наконец, – ваша сестра сочла бы меня подходящим женихом!

Энджел кивнула.

– Что же нам делать? – спросила она.

– Давайте встречаться тайно, – ответил Корнелиус. – Можете ли вы, к примеру, одна прийти завтра в библиотеку Хукема в два часа пополудни?

– Тайное свидание! Это чудесно! – пришла в восторг Энджел. – Но меня отпустят только в сопровождении одной из сестер. Пожалуй, надо попросить Шарлотту – она меня поймет, потому что сама без ума от мистера Филипса, но он ее не любит, такая жалость! У вас есть план, Корнелиус?

Поэт снова пожал ей руку.

– Не тревожьтесь, дорогая, я не позволю сделать вас несчастной! Если не будет другого выхода, мы убежим!

– О, как романтично! Я бы так этого хотела!

– Но простят ли нас ваши близкие?

– Не знаю, – упавшим голосом ответила Энджел. – Мне было бы трудно расстаться с милыми сестрами – Генри, Шарлоттой, Бетси и, конечно, с мамой! Не скажу того же про Арабеллу – она щипала меня за то, что я якобы недостаточно прилежна в учебе, плохо читаю и все такое, но я старалась, по-настоящему старалась!

– Дорогая, непонимание простейших вещей – обратная сторона вашей потрясающей одаренности, – глубокомысленно заметил Корнелиус. – Расскажите-ка мне о своих новых сочинениях, а я прочту одно из посвященных вам стихотворений. Оно называется «Прекрасный ангел».

– Милый, милый Корнелиус! – растроганно вздохнула Энджел и, бросив на любимого восторженный взгляд, прильнула к его груди. Однако Вэллоу поспешил отстраниться, напомнив девушке, что им надо скрывать свои чувства. Если она будет так на него смотреть, он не выдержит и расцелует ее при всех, и тогда они пропали!

– Не будете же вы отрицать очевидное, Генриетта – проговорил Король, показывая на кружившуюся в вальсе пару. – На прелестном личике Энджел ясно написано, что она безумно влюблена в Вэллоу!

Генриетта удивленно подняла брови.

– Я вижу только хорошо воспитанную девушку, которая изо всех сил старается быть любезной! – ответила она с досадой. – О какой любви может идти речь? Говорю вам, те несколько дней, что они знакомы, Энджел его едва замечает!

– Вы по-прежнему выдаете желаемое за действительное!

– А вы просто боитесь проиграть пари!

– Думайте, что хотите! Пусть я поспорил с вами не потому, что доверяю своим глазам, а только из тщеславия и самомнения! Но результат будет тот же – я выиграю, и вы все-таки поедете со мной в Париж!

Он резко поклонился и пошел прочь.

Генриетта с сожалением посмотрела ему вслед. Что за упрямый человек! Как ей хотелось броситься за ним, успокоить, даже предложить потанцевать. Она так по нему истосковалась!

Словно почувствовав ее настроение, Брэндиш остановился и посмотрел на нее через плечо. В его взгляде сквозила тревога и, пожалуй, печаль. Ах, протянуть бы к нему руки, позвать назад! Но поздно, поздно… Брэндиш быстро справился со своим порывом и скрылся в толпе.

Передавая миссис Литон бокал лимонада со льдом, лорд Эннерсли уселся рядом.

– Итак, каков ваш ответ? – начал он. – У вас было достаточно времени его обдумать, пока я ходил за лимонадом, – болван слуга три раза переливал через край, пришлось менять бокалы, не мог же я позволить вашим пальцам прилипнуть к испачканной ножке! Так почему вы перестали мне читать по вечерам? Надеюсь, вы здоровы? Без вас мне очень плохо, потому что сестрица меня заговаривает буквально до полусмерти!

Миссис Литон почувствовала, что в ее душе возрождается надежда. Наконец-то он ее заметил, более того, признался, что ценит ее общество! От удовольствия у вдовы порозовели щеки.

– Я польщена, Чарльз, – негромко ответила она. – Мне тоже не хватает наших встреч и разговоров. Но в последнее время мне показалось, что вы потеряли ко мне интерес.

Виконт не ответил: пока она говорила, он лишь рассеянно смотрел на нее и кивал. Нахмурившись, она хотела спросить, о чем он задумался, но его взгляд скользнул туда, где стояла, наблюдая за танцевавшими парами, Генриетта, и миссис Литон поняла истинную причину его невнимания. Он думал о Генриетте!

– Я только сейчас заметил, Лавиния, – сказал он озабоченным тоном, – что у Генриетты очень расстроенный вид. Что случилось, пока я ходил за лимонадом? Настроение у миссис Литон упало, она с досады закусила губу. Подумать только, он и двумя словами не может с ней перекинуться, чтобы не перевести разговор на Генриетту! Так ведут себя только влюбленные!

– Генри поссорилась с вашим сыном – что-то по поводу отношения Энджел к мистеру Филипсу, и он ушел, даже не потанцевав с ней.

Эннерсли кивнул, потом взял лорнет, висевший у него на длинной голубой ленте, и в глубокой задумчивости уставился на носки своих бальных туфель. Наконец он вновь поднял глаза на свою собеседницу.

– Извините, – сказал он растерянно, – я, кажется, прослушал, что вы сказали насчет чтения. Не могли бы вы повторить?

Обрадованная, миссис Литон уже хотела выполнить его просьбу, как вдруг виконт похлопал ее по руке и сказал извиняющимся тоном:

– Не обижайтесь, милая, мы продолжим позже, а сейчас мне нужно срочно поговорить с Генри. Надеюсь, вы меня поймете и не обидитесь. Имейте в виду, я очень хочу, чтобы вы снова начали читать мне по вечерам, когда дети расходятся по своим комнатам. Надеюсь, вы не огорчите меня отказом!

Поднявшись, он с озабоченным видом подошел к Генриетте и пригласил ее на следующий танец.

– Вот еще, «не огорчите меня»! – сердито пробормотала миссис Литон. – О нет, дорогой милорд Эннерсли, я так вас огорчу, что вы запомните меня надолго!

31

Два дня спустя Генриетта в страшном нетерпении поджидала Шарлотту и Энджел, расхаживая по верхней площадке лестницы. Девушки отправились в библиотеку Хукема два часа назад и уже давно должны были вернуться. Генриетта терялась в догадках, что могло их там задержать. Обычно опоздания сестер не вызывали у нее такого волнения, но сегодня особый случай – рядом, в гостиной, сидел мистер Филипс, который тоже ждал Энджел. Он приехал около часа назад, и по торжественному выражению на его некрасивом, но породистом лице было видно, что он наконец принял решение просить руки Красавицы, о чем уже сообщил матери семейства.

– Как по-вашему, – спросил он, чуть нахмурившись, – я подходящая партия для вашей дочери?

Миссис Литон, растроганная его скромностью, рассмеялась и ободряюще похлопала его по руке.

– Вы такой славный, мистер Филипс, что я с радостью отдала бы за вас любую из своих дочерей, если бы не знала, что вы сами уже давно выбрали мою дорогую Энджел!

Польщенный Филипс улыбнулся.

– Я в курсе ваших финансовых затруднений, миссис Литон, – продолжал он, запинаясь, – и хочу вас заверить, что близкие моей супруги ни в чем не будут знать нужды! И вы, и другие ваши дочери пришлись мне по сердцу, и я ценю ваши превосходные качества так же высоко, как красоту Энджел, то есть красоту ее души, конечно.

Он был очень смущен собственной речью, и, чтобы снять неловкость, миссис Литон принялась уверять, что с самого начала поняла, какой он благородный и щедрый человек и что она с радостью предоставит ему возможность объясниться с Энджел, как только та вернется из библиотеки.

Присутствовавшая при их разговоре Генриетта приветствовала своего будущего зятя поцелуем в щеку. Ее желание видеть дело завершенным и радостное возбуждение от успеха задуманного ею плана были так велики, что она, не вытерпев бездействия, выбежала из гостиной и принялась ходить взад-вперед по лестничной площадке. Внутри у нее все пело – Энджел выходит за Филипса! Это триумф! Послышался шум подъехавшего экипажа. Вот и сестры! Подхватив обеими руками подол батистового платья цвета морской волны, Генриетта в мгновение ока сбежала по лестнице вниз.

Дворецкий распахнул красивую резную дверь, но вместо девушек в ней показался Король Брэндиш. Генриетта залилась краской – получилось, что она выбежала его встречать.

Удивление в глазах Короля сменилось радостью. Он восхищенно оглядел ее с головы до ног, и молодая женщина покраснела еще сильнее. Отдав шляпу, перчатки и тросточку дворецкому, Брэндиш направился к ней со словами:

– Вы сегодня прелестны, как никогда, миссис Харт! Ждали меня?

Генриетта не нашлась, что ответить. Она только коротко кивнула и стала подниматься обратно наверх.

Догнав ее, Брэндиш взял ее под локоток и наклонился к уху.

– Как предпочитаете добираться из Кале до Парижа: с остановками или без? – прошептал он.

Глядя в его самодовольное лицо, она ехидно ответила:

– Мое мнение на этот счет не должно вас волновать. Побеспокойтесь лучше о другом – плакали ваши денежки! Мистер Филипс ждет наверху, чтобы сделать Энджел предложение!

Как ни странно, ее слова не произвели на Брэндиша никакого впечатления.

– Да будь он там вместе с архиепископом Кентерберийским, готовым совершить обряд венчания, я и тогда бы повторил то же самое: свадьбы не будет!

Наверху Генриетта остановилась и повернулась к Королю лицом.

– Разве вы не слышали, что я сказала? Мистер Филипс любит Энджел и хочет на ней жениться. Она благосклонно принимала знаки его внимания. Какие еще могут быть сомнения? Признайте же, наконец, что вы ошиблись!

– Нет, ошиблись вы и очень скоро в этом убедитесь.

Генриетта хотела потребовать у него объяснений, но к дому вновь подъехал экипаж, и она замерла, напряженно глядя на входную дверь. Что же все-таки имел в виду Король? Из-за двери послышались голоса сестер, о чем-то горячо споривших.

Она вопросительно посмотрела на молодого человека, в ответ он уверенно кивнул. У Генриетты появилось дурное предчувствие. Что-то случилось, и Король знает что.

Дверь распахнулась, на пороге показалась Шарлотта со связкой книг.

– Ты должна во всем признаться, – крикнула она шедшей следом Энджел. – Мистер Брэндиш все видел! Он ждет, что ты сама все расскажешь!

– Не могу! – ответила та, заливаясь слезами. – Если я признаюсь, меня отошлют к Арабелле!

Генриетта негромко окликнула их, и Энджел, ахнув, попыталась скрыться в кабинете лорда Эннерсли, не Шарлотта поймала ее за локоть и что-то зашептала на ухо.

Энджел сразу перестала плакать, хотя ее грудь все еще содрогалась от подавляемых рыданий. Несколько раз кивнув Шарлотте, Красавица вместе с ней стала подниматься наверх. Нижняя губка ее заметно дрожала. Тыльной стороной руки в сиреневой перчатке она отирала слезы.

Генриетта следила за ней со стесненным сердцем.

Дурное предчувствие не обмануло, случилось что-то ужасное. Молодая женщина взглянула на Короля.

Тот поднял брови, как бы говоря: «Я же вас предупреждал!»

Спустившись навстречу Энджел, Генриетта обняла ее за плечи и ласково спросила, что случилось. Та, всхлипывая и запинаясь, начала умолять, чтобы ее не лишали возможности бывать в свете, не отправляли к Арабелле, которая наверняка будет ее бить за неумение складно читать!

Ничего толком не поняв, Генриетта так же мягко спросила Шарлотту, откуда у Энджел такие странные мысли. Шарлотта, обеспокоенно взглянув на Красавицу, стиснула ей руку.

– Пожалуйста, Энджел, откройся Генри, она совсем не так сурова, как тебе кажется! Расскажи о своем свидании у Хукема!

– О каком свидании? С кем?! – спросила Генриетта, холодея.

Втроем они медленно, словно несли тяжкий груз, поднялись наверх. Чтобы не мешать им, Король, встав поодаль, вытащил табакерку и понюхал табак.

Энджел, бросив затравленный взгляд на сестер, вскрикнула и кинулась в гостиную.

– Энджел, остановись, – воскликнула Генриетта. Она хотела предупредить Красавицу, что там мистер Филипс, но Энджел, не слушая, распахнула дверь и вбежала в комнату. Старшие сестры поспешили за ней.

Увидев мать и гостя, Красавица растерянно остановилась.

Генриетта подбежала к ней и, бережно взяв за талию, хотела увести.

– Мистер Филипс приехал тебя повидать, но раз поездка тебя так утомила, мы попросим его приехать попозже, – ласково начала она, но миссис Литон, вне себя от радости, что ее Красавице выпало счастье выйти замуж за богатейшего человека Англии, вскочила с канапе и бросилась ее обнимать.

– Мое дорогое дитя, – воскликнула она, остановив Генриетту. – Наш славный мистер Филипс хочет сделать тебе очень важное предложение! Подойди к нему!

С этими словами почтенная матрона подтолкнула дочь к жениху, но Энджел будто вросла в пол.

– Я не могу, мама! Господи, как мне плохо! – вскрикнула она и упала на ковер без чувств.

Потрясенная Генриетта не удержалась и оглянулась назад – стоявший в дверях Брэндиш был темнее тучи. Встретившись с ней глазами, он сердито, с громким стуком захлопнул табакерку. Генриетта еще никогда не видела его в таком гневе. Она снова взглянула на Энджел, вокруг которой хлопотали миссис Литон с Шарлоттой, и ее сердце содрогнулось от боли. Бедняжка, оказывается, все эти дни переживала, вообразив, что ее отошлют в Раскидистые Дубы, если она ослушается! Генриетте вспомнился их недавний разговор – как разволновалась Энджел, когда Генриетта сказала, что она может вернуться в усадьбу, если ей тут не нравится. Бедная Красавица, видно, вообразила, что старшая сестра ей угрожает!

Энджел начала приходить в себя, и Генриетта склонилась над ней, ласково взяв за руку. В глазах молодой женщины стояли слезы обиды – она никогда, никогда не поступила бы так жестоко со своей обожаемой младшей сестренкой!

С лестницы послышался шум, и на пороге гостиной возник разгоряченный Корнелиус Вэллоу. В дверях он с явной неловкостью поклонился Брэндишу.

– Похвально, мистер Вэллоу, что вы решили не откладывать дела в долгий ящик, – сказал тот язвительно. – Вы поступаете, как человек чести!

Покраснев, Вэллоу сделал вид, что не замечает его насмешливого тона. Подойдя к окружившим Энджел дамам, он вежливо извинился за неожиданный приход, но при виде неподвижно лежавшей на полу Энджел, голова которой покоилась на коленях у миссис Литон, Вэллоу забыл о приличиях. С криком «Что вы с ней сделали?!» он бросился к Красавице, оттеснив от нее Генриетту, которая, впрочем, и не думала возражать. Веки Энджел затрепетали, она открыла глаза.

– О мой дорогой, мой возлюбленный! – воскликнула она, увидев поэта.

Корнелиус поднял ее на руки. Сестры и мать покорно отошли в сторону, словно любовь, которую открыто выразила к Корнелиусу Энджел, дала ему право гак поступать.

– Что значит «возлюбленный»? – спросила драматическим шепотом миссис Литон, прижимая к сердцу руку. – Она не может любить мистера Вэллоу! Неужели я так ошибалась?!

Генриетта потрясенно молчала. Она никогда не считала Вэллоу подходящим женихом – частично из-за его странностей, но в основном из-за пустых карманов. Она и мысли не допускала, что Фанни может оказаться права. Брэндиш верно заметил, она не хотела верить, что Энджел может полюбить кого-то, кроме мистера Филипса.

Генриетта перевела взгляд на отвергнутого жениха.

Бедняга поднялся со своего стула и, опершись на трость, не мигая, смотрел на влюбленных, словно не верил своим глазам.

– Я должна была тебе об этом рассказать раньше, Генри, – зашептала Шарлотта, – но сама узнала только вчера, во время их первого свидания. Поначалу я никак не могла поверить, что это правда, – ты же знаешь, Энджел всегда была очень разборчива в своих привязанностях! Поэтому я хотела сначала во всем убедиться и только потом рассказать маме и тебе. При первой встрече в библиотеке Хукема с мистером Вэллоу я прямо спросила Энджел, не питает ли она к нему нежных чувств, но она уверяла, что только старается быть вежливой. Она выглядела такой несчастной, что я не решилась продолжать расспросы. Однако, когда мистер Вэллоу сегодня опять встретился нам у Хукема и завел с Энджел длинный разговор tеtе-а-tеtе, я решила подождать, пока они закончат, чтобы заставить ее сказать правду. Но тут появился мистер Брэндиш и потребовал, чтобы мистер Вэллоу немедленно поговорил с нашей мамой, иначе мистер Брэндиш вызовет его на дуэль! Я так перепугалась! К счастью, мистер Вэллоу не стал возражать. Напротив, он как будто даже обрадовался и попросил нас поскорее вернуться на Гросвенор-сквер. Энджел же просто обезумела от ужаса, и мне стоило немалых трудов усадить ее в экипаж и привезти домой. Похоже, она вообразила, что ты отошлешь ее из Лондона, если она не выйдет замуж за богача, как ты хотела. Я никак не могла ее переубедить! Она, как огня, страшится разлуки с мистером Вэллоу! – Взглянув на мать, у которой был такой вид, словно она получила пощечину, Шарлотта добавила: – Прости меня, мама, я очень сожалею, что не предупредила тебя о странном поведении Красавицы вчера!

Сестры и мать посмотрели на мистера Вэллоу – он нежно ворковал с Энджел, которая отвечала ему счастливым смехом. Без сомнения, самая очаровательная мисс Литон, гордость семьи, была без памяти влюблена в нищего поэта.

Итак, Генриетта уже второй раз за месяц проиграла Брэндишу поездку в Париж! Как он, наверное, злорадствует! Молодая женщина обернулась на дверь, но Брэндиша там уже не было, он ушел. Генриетта вздохнула с облегчением – сейчас она не в силах с ним разговаривать. У нее еще будет время выслушать его язвительные слова!

32

Две недели спустя в библиотеке особняка лорда Эннерсли, украшенной белыми атласными лентами, гирляндами плюща и огромными букетами роз, Энджел и Корнелиус в присутствии священника, близких и хозяев дома поклялись друг другу в вечной любви.

Огромные голубые глаза невесты лучились от счастья, она была пленительна. Корнелиус же расположил к себе всех присутствовавших, включая саму мисс Брэндиш, прочитав посвященное молодой жене стихотворение под названием «Снежная Королева». Растроганная миссис Литон рыдала в кружевной платочек, Шарлотта и Генриетта тоже всплакнули, и даже Бетси заявила, что Корнелиус написал замечательные стихи.

После церемонии фурор произвел Король: с одобрения отца вручил новобрачным в качестве свадебного подарка чек на небольшую ежегодную ренту. Энджел нежно поцеловала его в щеку и прослезилась.

– Теперь у нас с Корнелиусом будет достаточно бумаги, чтобы писать музыку и стихи! – воскликнула она, заключая своего покровителя в объятия. – Вы заботились обо мне как старший брат, помогая справиться с трудностями первого сезона, – спасибо, спасибо! Пусть вам так же повезет с женой, как мне с моим дорогим Корнелиусом! – С нежностью посмотрев на мужа, она добавила: – Он говорит, что у нас будет свой маленький домик! О, я на верху блаженства!

Пожелав новобрачным счастья, Король вдруг обернулся и обжег Генриетту голубым пламенем своих глаз. Она прочла в них немой вопрос и тотчас отвернулась, боясь нового искушения надеждой. Две недели назад, когда тайна Красавицы и поэта раскрылась, Генриетта, запинаясь и краснея, извинилась перед Королем, признав, что относительно Энджел он был полностью прав. Он принял извинение, но продолжал относиться к ней с видимым равнодушием.

– Поверьте, я люблю сестру, и ее счастье для меня превыше всего! – снова попыталась объясниться с ним Генриетта дня через три. – Скажите же, что простили мне мою слепоту и не считаете меня чудовищем, способным из-за денег мучить бедную девушку!

После этого он немного смягчился и со временем, убедившись, что Генриетта искренне рада замужеству Энджел, оттаял совсем. Тем не менее до сих пор Брэндиш ни разу не дал ей понять, что может стремиться к чему-то большему, нежели совместная поездка в Париж, поэтому сегодня вопрошающий взгляд Короля ее просто сразил. Означает ли он, что Генриетта может надеяться на лучшее?

Проводив новобрачных, отбывших в фаэтоне лорда Эннерсли в свадебное путешествие, Генриетта с тяжелым сердцем вернулась в гостиную. Нет, какие бы чувства ни всколыхнула в душе Короля сегодняшняя свадьба, они, похоже, не настолько сильны, чтобы он проявил к ней прежний интерес.

Надо на что-то решаться! Уже середина мая, близится июнь, через какие-нибудь четыре недели закончится сезон. Вот и лорд Эннерсли заговорил о переезде в Брайтон, куда отбыли многие из его светских знакомых.

Генриетта подошла к окну и, раздвинув тяжелые синие шторы, выглянула наружу. По площади гулял ветер, раздувая юбки трех прогуливавшихся под ручку дам, катила одноместная коляска, за которой на красивых гнедых лошадях ехали рысью два всадника. На обсаженной кустарником аллее звал кого-то невидимый из окна ребенок. Все вокруг дышало миром и покоем, в то время как в душе у Генриетты было смятение. Брак Энджел с Корнелиусом Вэллоу означал крах надежд на обеспеченное будущее семьи. Где взять средства на жизнь? Что будет с мамой и Бетси? А с Шарлоттой? Генриетта обернулась и взглянула на сестру – в пышном темно-красном платье с кружевами девушка казалась хорошенькой. Нет, ее невозможно представить себе экономкой, старой девой, обреченной на вечное одиночество, у нее обязательно должен быть свой дом и семья, она этого заслуживает!

Миссис Литон, одетая в элегантное платье из желтого шелка, с озабоченным видом подошла к старшей дочери.

– Милая, я, конечно, очень рада счастью нашей Энджел, но надо признать, что надежды, которые мы возлагали на ее замужество, не оправдались, и мы снова без гроша в кармане! – У нее задрожал голос, она отвернулась к окну. – Я влезла в такие долги! У меня сердце разрывается, как подумаю, что нас ждет! Я чувствую себя такой несчастной!

Генриетта сжала ее руку.

– Мамочка, не переживай, мы справимся, вот увидишь! В крайнем случае, я приму предложение лорда Эннерсли, – она глубоко вздохнула и с досадой прикусила губу. Не торопится ли она с осуществлением плана виконта? Наверное, стоило бы еще раз все обдумать…

– Что ты сказала? – обернулась к дочери ошеломленная миссис Литон.

Генриетта отвела глаза.

– Скорее всего наша помолвка – просто блажь с его стороны. Но если брак с виконтом обеспечит достойное будущее моей семье, то я готова принять его предложение, хотя у меня масса сомнений. Что ты мне посоветуешь, мамочка?

Миссис Литон пристально посмотрела на дочь.

– Милая, скажи мне только одно: ты его любишь?

– Да, мамочка, – со слезами на глазах проговорила Генриетта. – Я так люблю его, что иногда даже смотреть на него для меня мука!

Миссис Литон ахнула.

– Деточка моя, я и подумать не могла, что дело обстоит так серьезно! Я видела, что он к тебе неравнодушен, этого не увидел бы только слепой, но я не знала, что ты разделяешь его чувства! Раз так, ты должна слушаться голоса сердца! Оставь все сомнения, вот что я тебе посоветую, моя дорогая Генри! – Она вдруг расплакалась и, прижав к глазам еще не просохший после свадебной церемонии платочек, выбежала из комнаты, едва не налетев в дверях на лорда Эннерсли.

Генриетта проводила мать взглядом, удивленная ее поспешным бегством. Но слова миссис Литон ее приободрили, и она сказала подошедшему виконту:

– Я как следует обдумала ваше предложение, сэр. Я согласна стать вашей невестой, если вы еще не раздумали!

33

Уютно расположившись в своей маленькой столовой, Брэндиш, одетый в бордовый атласный халат, за чашкой утреннего кофе просматривал газету «Морнинг пост». Дойдя до колонки с объявлениями о помолвках, он принялся их читать – некоторые с удивлением, некоторые с явным неудовольствием. Одно из них сообщало о помолвке миссис Генриетты Харт, недавно приехавшей из усадьбы Раскидистые Дубы в Гемпшире, и виконта Эннерсли. Наткнувшись на него, Брэндиш поперхнулся, облив горячим кофе газету и свой аккуратный халат, а потом воздух огласился такими ругательствами, что в столовую пулей влетел испуганный дворецкий и подобострастно осведомился, не изволит ли хозяин гневаться на плохо сваренный кофе.

– Что-о? – прорычал Брэндиш. – Боже, какой может быть кофе, когда эта интриганка соблазнила моего отца! А я-то считал ее незаурядной, блестящей женщиной, чистой и благородной, несмотря на ее бесконечные «планы»! Нет, я этого так не оставлю!

Он вскочил на ноги, опрокинув изящный полосатый стул, на котором сидел, и выбежал из комнаты. Если Генриетта думает, что он позволит такой расчетливой хищнице одурачить его отца, она жестоко ошибается!

Менее чем через час кипевший от возмущения Брэндиш уже стоял в отцовском кабинете. Лорд Эннерсли, занятый составлением письма к своему поверенному, попросил сына быть по возможности кратким.

– Я хочу поговорить с вами о весьма серьезных вещах, не терпящих отлагательства, сэр, – негодующе воскликнул Король, – поэтому прошу отнестись к моим словам со всем вниманием!

Оторвавшись от письма, лорд Эннерсли взглянул на сына и удивленно поднял брови.

– Господи, Король, – спросил он, спокойно макая ручку в бронзовую чернильницу, – что тебя так распалило?

Вне себя от ярости, молодой человек бросил на стол перед виконтом залитую кофе газету.

– Вот что!

Лорд Эннерсли посмотрел на нее.

– Я тебя понимаю! Принеси мне дворецкий газету в таком виде, я бы тоже возмутился! Знаешь, гони-ка своего дворецкого в шею, этот малый явно ничего не смыслит в службе! – сказал виконт и вновь углубился в работу.

– При чем здесь мой дворецкий! Посмотрите сюда! – Брэндиш ткнул пальцем в объявление о помолвке виконта и Генриетты.

Лорд Эннерсли снова поднял на него глаза.

– Кроме замаранной газеты, других поводов для твоего возмущения я не вижу!

Только тут Король понял, что отец над ним смеется.

Но молодой человек не был настроен на пикировку.

Он сгреб со стола газету и закричал:

– Вы прекрасно понимаете, что речь не о газете! Я хочу знать, как вы решились попросить руки Генри, то есть миссис Харт? Ведь она вас не любит, и вам прекрасно об этом известно!

Он скатал газету в трубку и принялся нервно постукивать ею по ноге.

Холодно взглянув на сына пронзительно-голубыми глазами, лорд Эннерсли отложил ручку и откинулся на спинку стула.

– Я бы так не сказал! – ответил он спокойно. – Она со мной очень нежна, для брака этого достаточно. Я и не рассчитываю на пылкую страсть с ее стороны, но уверен, что со временем смогу добиться большего, ведь в отличие от юнцов, – тут он смерил сына язвительным взглядом, – я знаю, как сделать женщину счастливой. Короче, я намерен стать лучшим из мужей, и надеюсь, что ты пожелаешь мне счастья!

Король начал метаться по отцовскому кабинету, выстукивая свернутой газетой нервную дробь. Разумеется, он не мог предугадать в точности реакцию отца, но совершенно не ожидал, что тот проявит такую решимость.

– Ваше заявление чересчур поспешно! – внезапно остановившись, воскликнул он. – Хорошо ли вы подумали, отец? Взять жену совсем не то, что нанять компаньона или слугу!

– Просто ты боишься женитьбы, а я нет. Во-первых, я уже давно подумывал о повторном браке, а во-вторых, Генриетта – женщина необычайного обаяния, изящества и ума. Почему бы и не жениться на ней, если она охотно принимает мои ухаживания? Знаешь, она даже позволила мне себя поцеловать! – Виконт кашлянул и негромко добавил: – И она настоящая красавица, правда?

Король мрачно кивнул. Он был совершенно убит откровениями отца.

– И все же я не понимаю, зачем вам жениться на такой молодой женщине. Миссис Харт в два раза моложе вас!

– Она сможет подарить мне еще одного сына, – ответил виконт, рассеянно разглядывая пятно солнечного света на ковре. – Знаешь, эта мысль только сейчас пришла мне в голову, и она привела меня в восторг!

У Короля внутри все оборвалось, словно его со всей силы ударили кулаком в солнечное сплетение.

– Вы хотите от нее сына? – переспросил он упавшим голосом.

– Почему бы и нет? – воодушевился лорд Эннерсли. – Я уверен, что в состоянии произвести на свет еще одного наследника, да ты и сам мне недавно советовал, помнишь? И когда у меня родится сын, я смогу спать спокойно, потому что продолжение нашего рода будет обеспечено. Зачем только, – он с досадой помотал головой, – я мучил тебя, пытаясь женить, вместо того, чтобы жениться самому! Это же так просто! Я чувствую себя последним болваном, что не додумался до этого раньше!

Эннерсли встал и, обойдя стол, обнял Брэндиша за плечи.

– Я очень благодарен тебе, дорогой сын, за то, что ты пришел ко мне поговорить об этом важном деле. Благодаря тебе я еще раз убедился, что поступаю правильно! Да, кстати, совсем забыл! Твоя тетя дает в честь нашей с Генриеттой помолвки небольшой прием. Мы надеемся, что ты там будешь!

Король покинул дом виконта в полном отчаянии… Отец женится на Генриетте! Невероятно!

«Небольшой» прием в честь помолвки вызвал в свете огромный интерес, обещая стать гвоздем сезона. Стоя возле жениха с подаренной им красной розой в руках, Генриетта приветствовала многочисленных гостей, подходивших с поздравлениями и добрыми пожеланиями. Она безмятежно улыбалась, но на душе у нее было тяжело. Посвящая в свой план мать и сестру Шарлотту, она снова с испугом подумала, какой грандиозный спектакль предстоит разыграть перед всем светом. Выслушав дочь, шокированная миссис Литон немедленно заявила, что мужчину типа Брэндиша ни за что не подтолкнуть к женитьбе подобной мистификацией. К ее мнению присоединилась Шарлотта.

– Мне кажется, он терпеть не может такие трюки, Генри! – сказала она. – Ты уверена, что поступаешь правильно? Боюсь, ты совершаешь ужасную ошибку! Бетси в тайну «помолвки» посвящать не стали, так же как и наслаждавшуюся медовым месяцем Энджел, которая все равно не поняла бы и половины объяснений старшей сестры. Арабелле Генриетта обо всем написала, получив в ответ трехстраничную проповедь о безнравственности обмана с увещеваниями исправиться, пока не поздно, ради блага семьи. Мисс Брэндиш, с самого начала заподозрившая неладное, узнав о мистификации, сухо заметила, что затея ее брата и Генриетты если и провалится, то, по крайней мере, даст пищу огромному количеству сплетен, что тоже неплохо в скучные летние месяцы.

В общем, никто из посвященных в тайну плана его не одобрил, и Генриетту снова начали мучить сомнения и угрызения совести. Но жребий брошен, отступать поздно, остается только любезно улыбаться и ждать конца игры. Понюхав розу, «невеста» испытующе посмотрела на Эннерсли – может быть, он переживает, что приходится обманывать друзей и знакомых? Ничего подобного! На его довольном, радушно улыбавшемся лице не было ни тени сомнения или раскаяния.

Причина его приподнятого настроения вскоре выяснилась. В свободную минуту, когда рядом никого не было, виконт наклонился к Генриетте.

– Король взбешен, мрачен, временами впадает в меланхолию, словом, ведет себя точь-в-точь, как настоящий ревнивец. Нам надо только твердо стоять на своем, и он сдастся, увидите! – шепнул он.

Однако Генриетта не была в этом так уверена, особенно после того, как Король отвел ее в сторону и дрожащим от ярости голосом спросил, к каким интригам она прибегла на этот раз, чтобы заставить отца пойти па эту нелепую помолвку?

– С чего ты взял? Не было никаких интриг! – возмущенно воскликнула она, с треском раскрывая веер. – Я ничего не знала о намерениях виконта, у меня и в мыслях не было добиваться его внимания! Разве он не говорил вам, что первый раз просил моей руки около четырех недель назад? – Опешивший Король покачал головой, и молодая женщина продолжила: – Тогда я ему отказала, потому что, как вы догадываетесь, мои надежды были связаны совсем с другим человеком!

– Знаю, с Энджел! – сердито бросил он.

– Ну нет, Король! – пристально глядя на него, ответила она. – Вы обвиняли меня в слепоте, в нежелании видеть реальность. Теперь у меня наконец открылись глаза, я поняла, что счастливый случай – вещь преходящая, и им надо воспользоваться без промедления. И еще: хотите вы этого или нет, но я люблю вашего отца и безгранично им восхищаюсь! Он самый щедрый, самый благородный джентльмен из всех, кого я знаю. Кто, кроме него, способен привезти в Лондон и поселить у себя в доме совершенно чужую семью? Поверьте, я постараюсь стать ему преданной женой! – Генриетта хотела закончить разговор, но передумала и добавила, понизив голос: – Надеюсь, вы согласитесь, что предстоящая свадьба с вашим отцом отменяет нашу совместную поездку в Париж?

До сих пор она сохраняла самообладание, но сейчас вдруг почувствовала, что у нее от волнения подгибаются колени. Что-то он ответит?

– Париж-то ерунда! – растерянно махнул рукой Брэндиш. – Самое главное, что вы не любите моего отца! Вы не можете его любить, потому что любите меня, вы сами признались мне в этом, помните? Почему же тогда вы приняли его предложение? Или вам все равно, с кем быть?

Он смотрел на нее с такой болью, что Генриетта не выдержала и опустила глаза. Глядя на бриллиантовую булавку в складках его галстука, она сказала:

– Да, я люблю вас, Король, и буду любить до конца моих дней! Но не забывайте: долг обязывает меня позаботиться о своих близких, поэтому я не вольна распоряжаться своей свободой. Если бы Энджел стала женой мистера Филипса, который с радостью выразил готовность нас обеспечить, то я могла бы последовать велению своего сердца, – она замолчала, думая, что, по крайней мере, в этом она не покривила душой. – Но вы, похоже, так и не поняли всего ужаса моего положения! Отдаете ли вы себе отчет в том, что станет с моей семьей, если я не выйду за вашего отца? Сезон скоро закончится, и где мы будем тогда жить? Вы прекрасно знаете, что Хантспил ни за что не позволит нам поселиться в Раскидистых Дубах! – Она слабо улыбнулась и добавила: – Я не первая и не последняя женщина, вступающая в брак ради интересов семьи. Я рассчитывала на Энджел – не получилось, что ж, теперь моя очередь!

Брэндиш стоял, не в силах произнести ни слова. Сделав короткий реверанс, Генриетта отошла от него и остановилась поздороваться с только что приехавшими друзьями виконта.

Он смотрел ей вслед, как вдруг кто-то тронул его за локоть.

Это была Фанни. На ее губах змеилась иезуитская улыбка.

– Как вы находите суженую своего отца? Я не ожидала, что она окажется настолько ловкой и корыстолюбивой особой, а вы? Впрочем, виконт только выиграл, заполучив молоденькую жену. Посмотрите, как вьются вокруг нее его убеленные сединами друзья – представляю, как они ему завидуют!

Покоробленный ее тоном Король взглянул на Фанни по-новому. Ему бросилась в глаза самоуверенно-пренебрежительная гримаска на ее лице, которой он не замечал раньше, и Король вдруг подумал, что Фанни воплощает в себе все то, что он сам всегда презирал в светском обществе. Она неглупа, но ее ум выражается, главным образом, в язвительности, она красива, но каждое ее движение искусственно, а в каждом слове сквозит безграничный эгоизм, из-за которого ее прелестные черты кажутся застывшими, как у холодной мраморной статуи. И, наконец, она изящна и грациозна, но в каждом ее жесте, отточенном годами тренировки, чудится ложь. Брэндиш вспомнил, что даже глупое пари, о котором Фанни рассказала ему в Бродхорне, оказалось блефом.

– Скажите, Фанни, – спросил он, – вы получили у мисс Тэвернер проигранный ею веер? Помнится, вы говорили, что он украшен жемчугом, но я ни разу не видел у вас такого! Разве вы не сказали мисс Тэвернер, что я вас поцеловал?

Щеки и даже шею Фанни залил густой румянец. У нее был с собой веер, – расписанный цветами клематиса, красивый, элегантный, но без жемчужин или каких-либо других украшений.

– Нашли о чем вспомнить, Король! – бросила она. – Не думаете же вы, что я и в самом деле могла бы рассказать такой отъявленной сплетнице, как мисс Тэвернер, о вашем поцелуе! Я уже давно выкинула это пари из головы, как и сама мисс Тэвернер!

Взяв ее за руку, он укоризненно покачал головой.

– Моя дорогая миссис Маршфилд, вы меня обманули: не было никакого пари! Я спросил о нем мисс Тэвернер, и она при всей легкости ее характера глубоко оскорбилась, заявив, что никогда бы не пошла на такое непристойное пари! Кроме того, веер, о котором шла речь, принадлежал ее бабушке, поэтому она ни за что в жизни не согласилась бы на него спорить! И знаете, я ей верю!

– Вот как? А мне не верите?

– Нет! Прощайте, милая Фанни, доброй вам охоты! Вы – замечательная охотница, но не так давно я стал ценить в людях нечто гораздо более важное, чем хитрость и уловки!

– И что же это, если не секрет? – спросила донельзя раздосадованная Фанни.

– Отвага и самопожертвование, дорогая миссис Маршфилд! – ответил он, переводя взгляд на Генриетту. Фанни оскорбленно удалилась. Король задумчиво открыл табакерку и понюхал табак. Ах, нужно быть законченным болваном, чтобы не разобраться в своих чувствах к Генриетте! Да, он признался ей в любви, но не понял, что глубоко уважает и ценит ее как личность. Правда, у Генри есть один действительно ужасный порок – она постоянно вовлечена в какие-то интриги, которых Король терпеть не может, но она, в отличие от Фанни, целиком поглощенной собой, старается для блага других. Ради семьи Генри готова пожертвовать даже своими идеалами! А ее искренность? Она говорила Королю в лицо все, что думает, когда считала, что он поступал неправильно.

Как странно, что он осознал свою любовь к этой потрясающей женщине в канун ее свадьбы с другим! За что боги наслали на него эту кару? О, если б можно было повернуть время вспять и самому предложить ей руку и сердце! Глупец, вместо этого он унизил любимую женщину предложением стать его любовницей! Но теперь он получил по заслугам!

Сердце Брэндиша просто разрывалось от тоски. «Все кончено, – думал он, – надо смириться с потерей, собрать волю в кулак и мужественно перенести этот кошмар – свадьбу обожаемой женщины и собственного отца!»

34

– Чарльз! – смущенно порозовев, начала Генриетта. Ей ужасно не нравилось обращаться к лорду Эннерсли по имени. – Вы уверены, что мы добьемся своего? До «свадьбы» осталась неделя, но не похоже, чтобы Короля это как-то задевало… Похоже, он смирился с мыслью о нашей свадьбе!

Генриетта и виконт уединились в библиотеке, чтобы поговорить обо всем с глазу на глаз. После приема по случаю помолвки прошло уже две недели, и тревога молодой женщины росла с каждым днем, а надежда на благополучный исход таяла. Остановившись возле камина, Генриетта посмотрела на портрет виконта, а через минуту перевела взгляд на портрет Короля. Как он похож на отца! Те же глаза и тот же волевой подбородок! Может быть, она и лорд Эннерсли ошибаются, и Король вовсе не любит ее? Господи, и зачем она только решилась на эту авантюру!

После приема в особняк на Гросвенор-сквер начали поступать свадебные подарки от многочисленных друзей виконта, и, получая очередной дар, Генриетта буквально содрогалась от стыда и сознания своей вины. Уже назначили свадебную церемонию в церкви Святого Иакова, и каждый день в дом в огромном количестве являлись люди, желавшие лично засвидетельствовать свое почтение жениху и невесте. И, наконец, для освящения таинства лорд Эннерсли привез из своего поместья в Оксфордшире преподобного Богерста.

Генриетта не знала, на сколько времени у нее хватит сил все это выносить. Лорд Эннерсли подошел к ней и взял обе ее руки в свои.

– Мужайтесь, дорогая! Я знаю своего сына! У меня, конечно, тоже есть некоторые сомнения, но когда я вижу, как он на вас смотрит, я вновь обретаю уверенность. В крайнем случае, уже в церкви я спрошу его, не хочет ли он занять мое место!

– О нет, – воскликнула Генриетта, отнимая свои руки и прижимая их к щекам. – Это совершенно ужасная идея! Вы лучше меня знаете, что он откажется! Он такой упрямый!

Лорд Эннерсли отвернулся и прошел к окну, возле которого стоял инкрустированный круглый столик с изящной табакеркой.

– Вы правы, – сказал он со вздохом и открыл табакерку. – Король очень упрям, весь в меня. Еще, пожалуй, убежит из церкви!

Виконт взял щепотку табаку и захлопнул табакерку. В тишине библиотеки этот звук показался на удивление резким. Виконт взглянул в окно. Из подъехавшего к дому ландо с изумрудно-зеленой бархатной обивкой вышел Филипс Золотой Заяц.

– Какой богач! – проговорил виконт, сообщив Генриетте о приезде нового посетителя. – Только месяц назад это ландо было обито ярко-синим шелком! Интересно, зачем Золотой Заяц снова зачастил к нам, ведь здесь его, кажется, не ждет ничего, кроме грустных воспоминаний?

Генриетта тоже подошла к окну и выглянула – Филипс что-то говорил ливрейному груму, стоявшему на запятках.

– Мистер Филипс славный человек, – сказала она. – Ему нравится проводить время с моей семьей.

– Я его понимаю – вздохнул лорд Эннерсли. – Чем бы ни закончилась наша затея, этим летом мне будет грустно, ведь я буду скучать без озорных проделок Бетси и утонченных интеллектуальных бесед с Шарлоттой. Кстати, вы не знаете, почему ваша мама перестала мне читать псалтырь по вечерам?

– А она читала вам псалтырь? – удивленно переспросила Генриетта.

– Ну конечно! Впрочем, я совсем забыл, что вы, молодежь, к тому времени уже ложились спать! – он неловко закашлялся, сообразив, что она могла его неправильно понять. – Да будет вам известно, моя дорогая, что Лавиния читала не мне одному, а нам с Августой, и сестре ее чтение нравилось не меньше моего! – Он нахмурился и тихо добавил: – Лавинии мне тоже будет очень не хватать.

Поразительная догадка, как молния, блеснула в затуманенном мрачными предчувствиями мозгу Генриетты.

– Подумать только, мама читала вам, милорд, совсем как заботливая жена! – воскликнула она.

– Что еще за «милорд»? Мы же договорились называть друг друга по имени. А что касается вашего замечания о миссис Литон, то не вижу тут ничего особенного, мне просто нравится, как она читает!

Генриетта внимательно посмотрела на него и отметила, что его щеки и шея покрылись легким румянцем, особенно ярким на фоне белого шейного платка.

– Перестаньте так на меня смотреть! – сердито воскликнул он, выпятив твердый, как у сына, подбородок. – Вообразили себе бог знает что!

– О чем это вы, милорд? – улыбнулась Генриетта. – Что я могла себе вообразить? Вам просто нравится слушать, как моя мама читает!

Эннерсли уже открыл рот, чтобы поставить Генриетту на место, но дверь библиотеки отворилась и в нее заглянула миссис Литон.

– О боже, я и представить себе не могла, что вы здесь! – воскликнула она.

В отделанном брюссельскими кружевами бледно-фиолетовом платье, с уложенными в изысканную прическу золотистыми волосами миссис Литон была по-настоящему хороша. Ее слегка портили только страдальческие тени, залегшие под большими голубыми глазами. Почему Генриетта никогда их раньше не замечала?

– Прошу прощения, я не хотела нарушать вашего уединения и сейчас же уйду! – Миссис Литон торопливо повернулась к двери, но дочь заметила, что у нее дрожат губы. Раскаяние охватило Генриетту. Как можно было не видеть чувств матери, как можно было украсть столько времени и внимания у лорда Эннерсли, которое он мог бы уделить миссис Литон!

Генриетта ласково взяла мать за руку.

– Поверь, мамочка, ты нам совсем не помешала! Я как раз собиралась пойти к себе, чтобы переодеться к обеду. Кстати, – Генриетта заговорщицки улыбнулась, – лорд Эннерсли хочет кое о чем тебя спросить, не правда ли, милорд?

– Гм, правда! – кашлянув, ответил виконт. – Ничего важного, но я попрошу вас на минутку остаться, Лавиния! Пожалуйста!

Миссис Литон повернулась к нему и стояла, стиснув перед собой руки.

– Я вся внимание, милорд, – кротко ответила она.

Извинившись, Генриетта пошла к двери. Когда виконт заговорил о предстоящей разлуке с миссис Литон, в его глазах было столько неподдельной печали! До этого момента Генриетта и представить себе не могла, что он неравнодушен к ее матери. Но сын с отцом очень схожи характерами, значит, если у миссис Литон с лордом Эннерсли все пойдет гладко, то и у нее, Генриетты, будет все хорошо с Королем! Как все перепуталось! Но, по крайней мере, теперь у дорогой мамы есть шанс объясниться с виконтом.

Миссис Литон со стесненным сердцем смотрела в глаза виконту. Никогда ни к одному мужчине ее не влекло так, как к нему, и все же ее чувства находились в полном смятении. Даже теперь, отлично зная, что помолвка Генри и виконта блеф, она все еще не могла оправиться от потрясения, которое испытала, когда впервые услышала от Генриетты о помолвке. Прочтя же оглашение, она поняла, что ее душевный покой нарушен окончательно и бесповоротно, потому что она любит Чарльза Брэндиша, пятого виконта Эннерсли, до безумия. Опасаясь выдать себя, она решила впредь быть с ним сдержаннее. Вдруг Чарльз заметит и начнет ее за это презирать? Женское чутье подсказывало ей: если он сразу не понял, что они должны принадлежать друг другу, значит, дав ему почувствовать свою любовь, она может потерять его навсегда. Надо быть очень осторожной и не проявлять открыто своих чувств! Как таинственны порой пути любви! Так о чем он хочет ее попросить?

– Как неловко получилось, – сказал лорд Эннерсли с нервным смешком. – Зря Генриетта попросила вас остаться, я не имел в виду ничего важного, просто выразил сожаление, что вы больше не читаете мне, то есть нам с Августой, псалтырь.

Миссис Литон почувствовала, что настал решающий момент. От того, что она сейчас скажет, зависит ее судьба, и поэтому растерялась, перебирая в голове все возможные варианты ответа. Отвергнув их один за другим, она замерла в надежде, что провидение подскажет подходящий ответ или, по крайней мере, поможет выпутаться из щекотливой ситуации.

Внезапно подходящие слова сами собой пришли ей в голову.

– Чарльз, – ответила она тихо, – я уже несколько недель живу у вас, то есть, я хочу сказать, у вас с Августой, самым приятным образом проводя время. Но сезон подходит к концу, и уже через две недели мне с моими дорогими дочерьми придется искать другое пристанище. Мне тоже очень нравилось читать вам и, разумеется, вашей сестре, но я стала чувствовать себя здесь, с вами, слишком по-семейному, слишком уютно. Если я сейчас не проявлю решительность, то в час разлуки покину Гросвенор-сквер с разбитым сердцем. О, прошу вас, не обижайтесь на меня за эти слова, поймите только, что мне придется самой позаботиться о себе и дочерях! Видите ли, несколько достойных джентльменов оказывают мне знаки внимания, и хотя раньше я не собиралась вторично выходить замуж, теперь, думаю, это было бы благоразумным шагом. Понимаете, Чарльз, я не очень верю в успех вашего с Генриеттой плана, хотя ваш сын, безусловно, ее любит. Кроме того, мне кажется, что с моей стороны ужасно эгоистично перекладывать бремя забот о своем будущем на плечи дочерей, поэтому я решила сама устроить свою судьбу.

В этот момент вошедший в библиотеку дворецкий сообщил о визите мистера Филипса. По его словам, мистер Филипс прошел в гостиную, где находилась одна мисс Шарлотта, что, безусловно, являлось нарушением приличий.

Поблагодарив дворецкого за служебное рвение, миссис Литон извинилась и торопливо вышла.

Виконт остался один, страшно раздосадованный смятением, царившим в его душе. Он считал, что в его годы сильное волнение вредно для здоровья. И что это еще за достойные джентльмены, проявляющие к Лавинии интерес? В этом факте таилась угроза, вызов, словно эти чужаки покушались на то, что уже принадлежало ему, Эннерсли. В то же время, как человек благоразумный, он понимал, что Лавиния вольна выйти замуж за кого угодно. Но он не мог, не хотел этого допустить.

35

Генриетта с трепетом ждала мать в коридоре и, как только за миссис Литон закрылась дверь, спросила:

– Ты его любишь, мамочка?

Глаза миссис Литон наполнились слезами.

– Слишком сильно, гораздо сильнее, чем мне бы хотелось! – бросила она сердито, отирая щеки кружевным платочком. – О моя милая Генри, угораздило же нас полюбить таких безнадежных упрямцев, которые изо всех сил цепляются за холостяцкую жизнь! Я была в таком напряжении, ведь проговорись я хоть словом о своих чувствах Чарльзу, как он будет для меня потерян навсегда! Просто не знаю, что делать, каждый шаг таит опасность и дается мне с превеликим трудом!

Генриетта ласково обняла мать за талию, и миссис Литон склонила голову ей на плечо, прижавшись к темно-русым локонам. Не разжимая объятий, обе женщины направились в гостиную.

– Как ты собираешься поступить, мама?

– Не знаю. Мне надо быть с ним очень осторожной, поэтому я боюсь строить какие-либо планы. Я готова принимать ухаживания какого-нибудь из моих поклонников, только чтобы окончательно не пасть духом. Едва взгляну на Чарльза, и словно падаю в пропасть! О, я неописуемо страдаю весь этот месяц! Генриетта улыбнулась.

– Ах, мамочка, как я тебя понимаю!

Миссис Литон прижала к себе дочь.

– Да, дорогая, кому и понять, как не тебе!

Они были уже у самой гостиной, и Генриетта распахнула дверь, пропуская мать вперед, но та вдруг ошеломленно застыла на месте и, поднеся руку ко рту, прошептала:

– Милостивый боже! Кто бы мог подумать! Моя вторая дочь, мое дорогое дитя!

Проследив за ее взглядом, Генриетта ахнула – возле камина нежно обнимались Шарлотта и мистер Филипс.

Ажиотаж по поводу помолвки Генриетты не шел ни в какое сравнение с волнением, поднявшимся в обществе при известии о помолвке Шарлотты. Теперь каждый день в гостиной мисс Брэндиш творилось настоящее столпотворение. Всем было интересно посмотреть на ту мисс Литон, которой при весьма скромных манерах и еще более скромных внешних данных удалось завоевать Главный Приз матримониальной гонки – Филипса Золотого Зайца. Как могло случиться, что мистер Филипс прельстился обычной, не самой красивой девушкой? По общему мнению, здесь наверняка не обошлось без магии.

Генриетта была чрезвычайно довольна и горда успехом сестры. По иронии судьбы самая незаметная, скромная, в смысле внешности, из пятерых сестер без всяких уловок и хитростей завоевала сердце человека, который мог легко избавить их от необходимости ввязываться во множество мучительных и нелепых «планов»! Нет, именно Шарлотта более других сестер достойна столь блестящего успеха. На протяжении всего сезона она никогда не выпячивалась, не обижалась, что все внимание близких сосредоточено на Красавице. А ведь женись Золотой Заяц на Энджел, это было бы тягчайшим ударом для Шарлотты, которая по-настоящему полюбила его.

– Я так счастлива, дорогая Генри, у меня просто нет слов! – сказала Шарлотта старшей сестре, когда до «свадьбы» Генриетты и виконта оставалось пять дней. – У нас грандиозные планы на будущее. Прежде всего мы хотим объехать Европу, чтобы пополнить нашу коллекцию произведений искусства. О, я так хочу увидеть Рим! Кстати, мы хотели бы захватить с собой Бетси – ты ведь знаешь, она только и мечтает, как бы поскорей уехать из Англии.

Кивнув, Генриетта крепко стиснула руку сестры.

– Если бы ты знала, дорогая, – воскликнула она, – как я рада, что тебя миновала безрадостная судьба экономки или гувернантки, вынужденной вытирать носы чужим детям! Теперь у тебя будут свои дети, и я уверена, ты станешь замечательной матерью! – Представив себе эту картину, Генриетта умиленно всплакнула, и на ее изумрудно-зеленое платье из тафты закапали слезы.

– А как продвигается твой план? – спросила Шарлотта. – Мистер Брэндиш третью неделю к нам глаз не кажет! Представляю, как ты по нему скучаешь! Я еще не видела ни одной женщины, столь беззаветно влюбленной, как ты.

– Неужели это так заметно? – вздохнула Генриетта.

Шарлотта усмехнулась и поправила очки.

– Ну как же, совсем не заметно, – сказала она с иронией, – хотя при встрече ты не сводишь с него влюбленных глаз! Просто я проницательнее, чем другие! – она весело рассмеялась. – Ах ты, моя бедная дурочка!

– Господи, а я-то считала, что всех обманула! – в тон сестре ответила Генриетта.

– Всех, но не нас с Ричардом! – произнося имя суженого, Шарлотта смущенно зарделась, и старшая сестра отметила, как легко оно сорвалось с ее губ. Покраснев еще сильнее, Шарлотта тем не менее продолжила свою мысль: – Как ты поступишь, когда несколько сот гостей будут ждать в церкви Святого Иакова твоего появления?

– Не имею ни малейшего понятия! – покачала головой Генриетта. – Не далее как два дня назад я уже просила лорда Эннерсли отменить этот постыдный фарс, но он ни за что не соглашается. Скорее всего он верит, что Король одумается в последний момент и умыкнет меня возле самых церковных дверей. Но хватит о моих трудностях, давай лучше обсудим твои планы!

Свадьба Шарлотты должна была состояться через две недели после предполагаемого бракосочетания старшей сестры. Сам принц Уэльский, большой друг мистера Филипса, выразил желание присутствовать на торжествах. Оказанная Шарлотте высочайшая милость словно открыла свету глаза на достоинства невесты мистера Филипса, и в какие-нибудь несколько дней нищая серая мышка превратилась в общем мнении в признанную красавицу, образец проницательности и острого ума. Теперь Шарлотту ставили в один ряд с другом Байрона Скроупом Дэвисом, известным тонкими наблюдениями за нравами английского общества.

К радости старшей сестры, она не обольщалась на свой счет и, слушая безудержные славословия, только вежливо кивала.

– Я так же, как и Король, ненавижу разного рода льстецов, хотя, надо признать, для нас с Ричардом они неистощимый источник веселья. Кстати, – добавила она, – вчера заезжал Король. Он как-то сник и замкнулся в себе, похоже, совсем смирился с неизбежностью твоего замужества. Неужели лорд Эннерсли продолжает настаивать на своем?

Взволнованная до глубины души Генриетта прижала руку к груди.

– Сегодня я весь день как на иголках от страха. Не представляю, хватит ли у меня духу переступить порог церкви. Ах, о чем я только думала, когда соглашалась на план виконта! Это просто безумие! Король вежлив, по-дружески предупредителен и – совершенно равнодушен! Свадьба уже через два дня, и как я посмотрю в глаза гостям, которые поздравляли меня, засыпали подарками?! Я не нахожу себе места от беспокойства и стыда! Знаешь, я решила сама положить конец всему этому кошмару! Сегодня вечером Король поведет Бетси на представление наездников в цирк Астли, и когда вернется, я признаюсь ему во всем! Боже, что он обо мне подумает!

По огромной арене галопом мчались двести лошадей, но перед глазами у Короля Брэндиша стояла совсем другая картина – Генриетта в шелке и кружевах свадебного платья с флердоранжем идет к алтарю, где ее уже ждет его папаша виконт Эннерсли. Это видение не покидало его с самого утра, становясь все отчетливей и мучительней. Не в силах его отогнать, Король не слышал, как выстрелила цирковая пушка и зал взорвался восторженными криками. На арене знаменитая наездница Луиза Вулфорд исполнила танец, стоя на спине белой лошади, но Брэндиш просто не заметил ее номера. Подперев голову рукой, он уставился куда-то поверх арены невидящим взглядом. Сердце его переполняли горечь и отчаяние.

Господи, ну почему он вообразил, что поездка с Генриеттой в Париж или несколько месяцев любовной связи – и она ему наскучит? Самонадеянный глупец! С каждым днем боль утраты росла, заставив его наконец признать правду: он не вынесет, если эта женщина будет принадлежать другому, не говоря уже о том, что им окажется его собственный отец. Брэндиш просто не мог представить ее в роли жены отца. Она должна стать его, Короля, женой!

Но как же помолвка? Неужели уже ничего нельзя изменить!

Терзаемый этими мрачными мыслями, Король настолько погрузился в свои переживания, что сразу даже не обратил внимания на тоненький, словно издалека, голосок Бетси.

– Мистер Брэндиш! – позвала она, когда окончился номер «Битва при Ватерлоо». – Спасибо, что привели меня сюда. Никогда не видела ничего интереснее! Ой, что это с вами?

Он посмотрел в ее сторону – все виделось расплывчатым, нерезким, и ему пришлось несколько раз моргнуть, чтобы сфокусировать взгляд. Неужели он плакал?

– Ничего, милая! Почему ты спрашиваешь?

– У вас такое странное, несчастное лицо, да и кожа какая-то серая… Вы не заболели? Может быть, у вас разлитие желчи? У мамы есть превосходное слабительное!

Король невесело рассмеялся. Ох уж эта Бетси со своим простодушием!

– Уверяю тебя, я чувствую себя отлично, просто мне немножко грустно.

– Ничего себе немножко! – воскликнула она. – Вы такой все представление! Когда выстрелила пушка, вы даже не вздрогнули. Здесь ужасно пахнет порохом и так пыльно! Давайте уйдем!

Брэндиш тотчас поднялся, и они с Бетси вышли на улицу, где их ждал экипаж. Усадив девочку, он заботливо прикрыл ей колени толстым пледом и посоветовал засунуть руки в муфту, потому что вечер выдался довольно прохладным. Это немного отвлекло Короля от мрачных мыслей, однако, едва лошади тронулись, он снова впал в черную меланхолию.

– А я знаю один ужасно важный секрет, мистер Брэндиш! – нарушила молчание Бетси. – Мне так хочется его вам открыть, но я боюсь, как бы Генри меня за это не убила!

Брэндиш вздохнул и с неохотой повернулся к ней. Обычно он с удовольствием слушал ее болтовню о детских шутках и проказах, но не сегодня. Скорей бы домой, к теплу камина и рюмке доброго старого бренди… Но что делать, придется ее выслушать!

– Ладно, говори уж, только постарайся не разводить турусы на колесах, сегодня я не в настроении выслушивать твои глупости!

– Генриетта только притворяется, что выходит замуж за виконта, на самом деле все понарошку!

– Что ты сказала? – не веря своим ушам, опешил Брэндиш. – Значит, и помолвка, и приготовления к свадьбе только притворство? Отвечай, бесенок!

Озорно улыбнувшись, Бетси придвинула к нему свою забавную, всю в веснушках, мордашку.

– Я сама слышала, как она говорила об этом Шарлотте! Вообще-то я не из тех, кто сплетничает, но вы спасли моего Винсента, я у вас в долгу и хочу отплатить добром за добро!

– Но ты уверена, что правильно поняла Генри? Подумай, Бетси, для меня это очень-очень важно!

Припомнив в точности слова сестры, Бетси сказала, что все поняла правильно.

– Знаете, я думаю, обмануть вас предложил лорд Эннерсли, – добавила она. – Наверное, он решил, что вы испугаетесь потерять Генри навсегда и сами захотите на ней жениться. И мне кажется, он не ошибся!

– Вот как? – рассеянно ответил Брэндиш. Он лихорадочно обдумывал услышанное.

– Именно! – ехидно ответила девочка и откинулась на подушки. – Как иначе объяснить ваше полное невнимание к представлению? Мистер Дюкро мчался на двух лошадях одновременно, стоя у них на спинах, и чуть не свалился, все ахнули от ужаса, а вы и глазом не моргнули! Вы, как слепой, уставились на пламя свечей в канделябре, будто вам явилось привидение. Вы влюблены в Генри, только не хотите себе в этом признаться из-за своего ужасного недостатка!

– И что же это за недостаток, позвольте узнать, моя маленькая ученая леди? – насмешливо спросил Король, донельзя раздраженный ее настойчивостью.

– Вы невообразимо упрямый! Даже Энджел это заметила, а она редко проявляет наблюдательность! Перед отъездом в свадебное путешествие наша Красавица так и сказала: у мистера Брэндиша один недостаток – упрямство. Слава богу, что вы хоть не такой зануда, как мистер Хантспил! Вот уж кого я терпеть не могу, хоть он мне теперь как брат! Но вас, мистер Брэндиш, я всегда буду любить, даже несмотря на ваше упрямство.

– Похоже, мысль о моем упрямстве тебе внушила Генриетта! – сердито бросил Король. В нем закипал гнев: как жестоко его обманули, как надругались над его чувствами!

– А вот и нет! – радостно воскликнула девочка. – Я вас раскусила с самого начала! Вы хотите, чтобы все и всегда было по-вашему! Я подглядывала за вами, когда вы с Генри целовались. Вы захотели и поцеловали ее, хоть это и неприлично! Просто вы любите настоять на своем! – Девочка помолчала, а потом добавила: – Знаете, я и сама страдаю тем же недостатком. Шарлотта все время твердит мне об этом! И правда, я терпеть не могу, когда что-то не по-моему! Я рада, что Шарлотта выходит за Золотого Зайца и очень благодарна ей за то, что смогу с ними путешествовать, – ведь это всегда было моей мечтой! И еще я хочу, чтобы при мне всегда были Винсент и тот жеребенок, который родился недавно в нашей усадьбе! А вы слышали, что мистер Филипс собирается купить его для меня у Хантспила?

Сидевший со скрещенными на груди руками Брэндиш лишь что-то проворчал в ответ, глубже вжавшись в кожаное сиденье. Еще так недавно переполненный тоской и отчаянием, сейчас он кипел от гнева. Нет, все-таки Генриетта недалеко ушла от тети Маргарет с ее отвратительными уловками. А отец? Как он мог участвовать в гнусном спектакле?

Подрагивая на жестких рессорах, экипаж катил к Мэйферу. По лицу Короля пробегали огоньки газовых фонарей. Отцу и Генриетте надо отомстить за их проделку! Не слушая радостную болтовню Бетси, которая не замечала его мрачного настроения, Король весь ушел в свои тяжкие размышления. Пока они добрались до Гросвенор-сквер, он обдумал и отверг не менее дюжины планов мести. Наконец очередной пришедший в голову план показался ему достойным внимания, и он сразу успокоился. И когда по возвращении Король нос к носу столкнулся с поджидавшей его Генриеттой, он уже был готов начать свою игру.

36

При виде опечаленного лица Короля у Генриетты сжалось сердце. Она увлекла молодого человека в библиотеку и, пренебрегая всеми приличиями, закрыла за собой дверь.

К ее удивлению, Король бросился к ней и схватил ее руки в свои.

– О, только не говорите, что сожалеете о своем решении, любовь моя, не травите мне душу! Вы не представляете, как мне вас не хватает, как я страдаю все эти дни, глядя на приготовления к вашей свадьбе с моим дорогим отцом!

Терзаемая раскаянием, Генриетта уже хотела прервать его и все рассказать, но Король, отпустив ее руку, прижал пальцы к ее губам, не давая говорить.

– Нет, нет, молчите, умоляю вас! – воскликнул он, обжигая ее голубым пламенем своих глаз. – Я не вынесу, если с ваших прекрасных губ сорвется хоть одно слово любви!

Одновременно он обвил рукой ее талию и грубо притянул к себе.

У Генриетты перехватило дыхание, слова признания застряли в горле.

– О, мой дорогой! – только и смогла она произнести, чувствуя в ногах знакомую слабость.

– У меня больше не будет возможности открыто выразить тебе свою любовь, моя ненаглядная Генри! – сказал он драматическим голосом и для пущей убедительности заглянул ей в глаза. И вдруг ощущение, что он участвует в каком-то отвратительном спектакле, исчезло. На него смотрела бесконечно любимая, желанная женщина, которую невозможно просто так выбросить из сердца. – Я люблю тебя всей душой, Генри, – продолжил он страстным шепотом. – Знаешь ли ты, как сверкают при свечах твои чудные глаза?! Как бы мне хотелось взять у тебя хотя бы толику этого света! Я много раз корил тебя за всевозможные недостатки, но говорил ли я тебе, как восхищаюсь твоей самоотверженностью и бескорыстием? Ты всегда думаешь только о семье и никогда о себе. По сравнению с тобой я законченный эгоист!

Согретая его искренним тоном, Генриетта прильнула к нему и погладила по щеке. После циркового представления от его волос и одежды исходил слабый запах пороха.

– Ты пахнешь так, словно побывал в сражении, любимый, – улыбнулась она.

– Ты права, – усмехнулся Король, – но сражение позади, теперь моя душа жаждет одного – твоего поцелуя, моя дорогая Генри!

Король наклонился и приник к ее губам. Генриетте показалось, что после долгого трудного пути она наконец вернулась домой. Никогда она не чувствовала такого покоя и умиротворения, как в объятиях возлюбленного. Она никогда не обольщалась на его счет – у него масса недостатков и он далек от совершенства, но она любит его всем сердцем! Поцелуи Короля становились все горячее, она прижалась к нему, упиваясь сладостью его губ, словно в последний раз, хотя теперь была уверена, что продолжение обязательно последует.

Когда он отодвинулся от нее, Генриетта почувствовала, что больше не в силах терпеть угрызений совести. Надо сейчас же рассказать о своей нелепой затее и попросить прощения! Она хотела заговорить, но Король ее опередил.

– Нет, Генри, я не могу допустить твоей свадьбы! Я поговорю с отцом и попрошу его вернуть тебе твое слово. Ведь ты любишь меня, а не его! Подожди меня здесь, я пойду к нему и все скажу, хотя и знаю, что это разобьет ему сердце. Ты должна стать моей женой, если желаешь этого так же, как я!

От радости и облегчения у Генриетты даже закружилась голова. Расчет виконта оказался верным! Хорошо, что она не открылась Королю, вот был бы стыд!

– Я хочу стать твоей женой больше всего на свете, любимый! Пожалуйста, поговори с виконтом, я уверена, ради твоего и моего счастья он освободит меня от обещания!

Генриетте показалось, что на какую-то долю секунды в глазах Короля мелькнуло и тут же исчезло насмешливое выражение, но потом она подумала, что ошиблась. Король поклонился и еще раз попросил ее оставаться на месте и подождать.

Когда за ним захлопнулась дверь, Генриетта упала на канапе и разрыдалась. Слава богу, обману конец! Эннерсли был прав, Король решился сделать ей предложение, все будет хорошо!

Прошло несколько минут ожидания. Вдруг с улицы послышался звук отъезжающего экипажа. Кто бы это мог быть? Томимая тревогой, Генриетта вскочила и метнулась к окну – от дома быстро отъехал и растаял в туманной мгле экипаж Брэндиша.

Генриетту охватила паника. Она выбежала из гостиной и, не помня себя, бросилась вниз по лестнице. Здесь дворецкий подтвердил ее ужасное опасение – Король действительно уехал. Она снова побежала наверх и влетела в комнату лорда Эннерсли – тот спокойно читал «Тайме» возле камина.

– Король приходил поговорить с вами? – задыхаясь, спросила Генриетта.

Озадаченный виконт отрицательно покачал головой. Генриетта не знала, что и думать. Почему Король не поговорил с отцом, почему так внезапно уехал? Виконт принялся озабоченно расспрашивать, что случилось, но до получения хоть каких-нибудь известий от Короля молодая женщина решила ничего ему не рассказывать. Однако ни ночью, ни на следующий день Король не дал о себе знать. Генриетта терялась в догадках. Неужели он обманул ее? Нет, не может быть! Наверное, просто не решился поговорить с отцом, искренне веря, что тот ее любит и хочет на ней жениться!

Господи, но в таком случае он ни за что не позволит себе нарушить счастье виконта! Ужаснувшись, Генриетта поспешно отправила Брэндишу письмо, в котором вкратце описала тайный план с помолвкой. Ответ пришел почти сразу. К ужасу Генриетты, к нему было приложено ее нераспечатанное письмо. Король писал:

«Моя возлюбленная Генриетта! Увы, я не смог сказать отцу, что хочу на вас жениться, так как это было бы для него слишком сильным ударом. Я не раз замечал его восхищенные взгляды, обращенные к вам, без сомнения, он вас искренне любит. Я не могу разрушить его счастье! Уверен, вы меня поймете. Ради спокойствия отца я постараюсь взять себя в руки и прийти в церковь на венчание, а до тех пор прошу вас не писать мне, чтобы не усугублять моих мук.

Искренне ваш Брэндиш».

Генриетта с письмом в руках поспешила к виконту. Прочтя листок, тот оцепенел, не в силах произнести ни слова.

– Господи, что за глупец! – придя в себя, вскричал он. – С чего этот болван вообразил, что я в вас влюблен?!

– Но мы, как-никак, обручены, – заметила Генриетта с насмешливой искоркой в глазах. – И хотя я сильно уступаю Энджел в красоте, все же многие джентльмены не раз говорили мне, что я отнюдь не дурнушка.

– Бросьте, вы отлично понимаете, что я имею в виду, – сердито ответил виконт. – Знаете, что-то в этом письме не так! Уж не прознал ли Король о нашем обмане? Он хочет прийти завтра в церковь, посмотрим, как далеко он позволит нам зайти!

На следующий день после полудня Шарлотта и Бетси помогли старшей сестре надеть ее прелестное подвенечное платье из белого атласа, украшенное кружевами и жемчугом. Потом она уложила длинные локоны на затылке в узел, а остальные завила пышными кольцами. Сверху прическу украсил веночек из флердоранжа, от которого до пояса ниспадала белая фата. Закончив приготовления, Генриетта взглянула в зеркало – если бы свадьба была настоящей и не с лордом Эннерсли, она бы порадовалась своей красоте, а так… И молодая женщина в который раз с горечью укорила себя за то, что позволила этой интриге зайти так далеко.

Натянув белые кружевные перчатки, она посмотрела на сестер.

– От Брэндиша не было известий?

Шарлотта уныло покачала головой, а Бетси заявила:

– Тебе следовало бы выйти замуж за него, а не за его отца!

Вспомнив, что девочке так ничего и не рассказали, Генриетта посвятила ее в замысел виконта и напоследок выразила сомнение, что из этого вряд ли выйдет что-то путное.

Бетси густо покраснела.

– Будь спокойна, Генри, теперь-то уж Король тебя ни за что не отдаст лорду Эннерсли! Он тебя так любит! Если бы ты видела его в цирке – даже выстрелы пушек не могли его отвлечь от мыслей о тебе!

Генриетта грустно усмехнулась. Бетси, конечно, очень милая девочка, но она ничего не смыслит в отношениях между мужчинами и женщинами.

– Который час? – спохватилась «невеста». – Нам не мешает поторопиться!

– У нас есть десять минут, чтобы закончить и спуститься, – заметила Шарлотта. – Фаэтон лорда Эннерсли уже готов и ждет нас.

Обе младшие сестры были одеты в одинаковые воздушные платья из сиреневого шелка, красиво отороченные несколькими рядами рюшей.

Генриетта схватила Бетси за руку и сжала ее.

– Пойми, я должна закончить начатое, – с жалкой улыбкой сказала она. – Но при одной мысли, что придется идти к алтарю, у меня подкашиваются ноги! Единственная надежда – лорд Эннерсли знает, что делает, но все же меня терзают сомнения!

Наконец все три леди вышли на лестницу, вдоль которой уже выстроились слуги, и под их радостные приветствия маленькая торжественная процессия двинулась вниз. Горничные, улыбаясь и хихикая, делали книксен, и Генриетту снова начали мучить угрызения совести – эти девушки думают, что приветствуют свою будущую госпожу, им невдомек, что она их обманывает! Не смея от стыда поднять глаза, молодая женщина только опустила голову и ускорила шаги.

На улице два ливрейных лакея, один из которых прижимал рукой парик, чтобы его не сдуло ветром, стали помогать «невесте» с сестрами подняться в блестевший свежим лаком фаэтон лорда Эннерсли. У Генриетты упало сердце – две ступеньки фаэтона показались ей мостиком между прошлым и будущим. Если шагнуть на них, пути назад не будет. Она почувствовала, что силы ее оставляют. Нет, она не может сделать рокового шага!

Внезапно возле них резко затормозил еще один экипаж, запряженный четверней. Генриетта с недоумением взглянула на него: разгоряченные скачкой лошади били копытами землю и храпели. Кто бы это мог быть? Она чуть не задохнулась от удивления, когда дверцы с шумом распахнулись и на землю спрыгнул Брэндиш.

Буквально подбежав к дамам, он коротко поклонился Генриетте.

– Я хочу проводить тебя до церкви, Генри! – сказал он, указывая на свой экипаж. – Пожалуйста, поедем со мной!

Генриетта растерянно огляделась. Принять предложение? Ее сомнения разрешила Шарлотта. Подтолкнув Бетси к фаэтону, она тоже направилась к нему, бросив через плечо:

– Поезжай с мистером Брэндишем, Генри, уверена, твой жених не имел бы ничего против этого! А мы с Бетси поедем с удовольствием вдвоем, правда, детка?

– Конечно! – воскликнула девочка, забираясь на сиденье фаэтона, за ней последовала Шарлотта, и прежде, чем Генриетта успела возразить, фаэтон сорвался с места. Бетси высунулась в окошко и махала сестре рукой, пока не скрылась из виду.

Решительно взяв «невесту» под локоток, Король тотчас подвел ее к своему экипажу. Когда они забрались внутрь, он тотчас опустил шторки и, схватив Генриетту, впился в ее рот. Потрясенная, она попыталась оттолкнуть его, теряясь в догадках о причинах такого его поведения. Разве он не считает ее невестой своего отца?

– Я не понимаю вас! – воскликнула она. – Два дня назад вы сказали, что хотите поговорить с виконтом о нашей свадьбе, потом внезапно исчезли, не сделав этого, теперь вдруг бросаетесь ко мне с поцелуями! В чем дело, Король?

Тем временем экипаж, тронувшись с места, повернул в противоположном от церкви Св. Иакова направлении. Генриетта вздрогнула.

– Разве мы едем не в церковь, Брэндиш? – воскликнула она, с испугом оглядываясь в поисках хоть какой-нибудь щелочки, чтобы выглянуть наружу. – Что вы задумали?

Продолжая крепко прижимать ее к себе, Король ухмыльнулся ей в лицо.

– Я задумал взыскать с вас свой выигрыш, маленькая любительница интриг! Если помните, вы обещали провести со мной неделю в Париже!

37

В половине третьего, когда по рядам собравшихся в церкви гостей побежал взбудораженный шепоток, Бетси и Шарлотта, поджидавшие старшую сестру, направились на поиски лорда Эннерсли. Генриетта опаздывала уже на сорок пять минут! Конечно, Шарлотта допускала возможность несчастного случая на дороге, но больше склонялась к мысли, что Король просто похитил «невесту» отца. По правде говоря, девушка всегда ощущала некоторую неловкость в присутствии этого ловеласа. Она восхищалась жизнелюбием Короля, но его независимость от мнения света, стремление быть не как все внушали ей тревогу. Такой, пожалуй, запросто умыкнет Генриетту, просто чтобы насолить отцу.

Шарлотта и Бетси нашли лорда Эннерсли в комнате, примыкавшей к нефу. «Жених» нервно ходил из угла в угол, за ним с унынием на лице наблюдал преподобный Богхерст. Шарлотта, до сих пор скрывавшая, с кем отправилась Генриетта в церковь, рассказала виконту о своих опасениях.

Эннерсли внимательно ее слушал, похлопывая рукой по бедру.

– Щенок! – воскликнул он, когда девушка закончила. – С него станется! Я должен, должен был предвидеть, что он затеет какую-нибудь каверзу! Но откуда он пронюхал о нашей тайне, если Генриетта так и не смогла ему открыться?

– Это я рассказала! – раздался тоненький от волнения голосок Бетси. Спрятавшись за сестру, она испуганно смотрела на Эннерсли. – Еще два дня назад!

– Когда вы были с ним в цирке, полагаю? Тогда все понятно! – воскликнул виконт. – Постойте-ка, дайте подумать… Уверив Генриетту, что пойдет говорить со мной о свадьбе, Король просто дразнил ее! Тысяча проклятий! О, простите мне мой невоздержанный язык, преподобный Богхерст! Куда Король мог ее увезти? Уверен, он пошел на это от досады, от уязвленного самолюбия! Что теперь делать, ума не приложу… Бетси, чертенок, ну почему ты сразу мне не сказала? Ох, только попадись мне под руку, я тебе покажу!

– Король – мой друг, он должен был узнать, что вы хотели жениться на Генри понарошку! – язвительно улыбнулась девочка из-за спины Шарлотты.

Эннерсли только сердито посмотрел на нее и цокнул языком.

Немного подумав, он кашлянул и заявил, что, возможно, все к лучшему хотя, что делать дальше, сам он и понятия не имел.

В это время к дверям комнаты, в которой находились лорд Эннерсли, преподобный Богхерст и Шарлотта с Бетси, подошла миссис Литон со своим новым поклонником мистером Эдвардом Роулиджем.

Минут за тридцать до того миссис Литон по просьбе лорда Эннерсли села вместе с его сестрой Августой на первую скамью в надежде, что это успокоит волновавшихся гостей. Но гости не унимались. Мистер Роулидж, ставший добровольным помощником обеих дам, выяснил причину: оказывается, прошел слух, что Генриетта убежала с сыном своего жениха!

– Ах, какой замечательный скандальчик разразится, – мечтательно прошептал Роулидж, сидя позади миссис Литон, – если, конечно, это правда!

«Кичливый болван», – подумала миссис Литон, чувствуя сильнейшее желание как следует его отбрить. При первом знакомстве Роулидж показался ей весьма приятным человеком и подходящим кандидатом в женихи – одних лет с ней, далеко не урод, с подстриженными ежиком и причесанными а-ля Брут волосами. У него было немало достоинств, но вскоре выявился и один существенный недостаток: мистер Роулидж был не в меру горд и почему-то пребывал в убеждении, что он намного выше и лучше всех, кого он знал, включая лорда Эннерсли. Увы, такого не переделаешь, – глянув в его высокомерные голубые глаза, решила миссис Литон и предпочла проглотить обиду. Тогда-то мисс Брэндиш и предложила ей выяснить, приехала ли наконец Генриетта и все ли с ней в порядке.

Миссис Литон стиснула перед собой руки в перчатках и искоса посмотрела на мистера Роулиджа. Он мог очень пригодиться в осуществлении дерзкого плана, который созрел у нее в голове. В эти дни, к вящей досаде и удивлению лорда Эннерсли, миссис Литон удалось быстро собрать вокруг себя не такую уж маленькую группку поклонников, с которыми она танцевала и кокетничала. Но время поджимало, дни пролетали один за другим, и вдова стала терять надежду, что до Эннерсли наконец дойдет, как много он потеряет, если она выйдет за другого. Нет, надо срочно предпринимать решительные шаги!

Она оглянулась назад – по рядам гостей словно гулял ветер: это колыхались перья на шляпках дам, бурно обсуждавших пикантный слух. Еще бы, на собственную свадьбу не приехала невеста! «А что, если жених женится на другой?» – подумала миссис Литон, чувствуя, как у нее захватывает дух и бешено колотится сердце.

Вдова снова посмотрела на мистера Роулиджа и призывно коснулась его руки. Когда он наклонился к ней, она вполголоса попросила его помочь ей отыскать лорда Эннерсли.

– Это очень важно, дорогой мистер Роулидж, я так волнуюсь за свою дочь! Проводите меня, пожалуйста, одной мне ни за что не отыскать дороги в здешнем лабиринте!

Ах, до чего она не любила врать, но что делать?

Подойдя к заветной комнате, миссис Литон остановилась и сделала несколько глубоких вдохов. Когда голоса за дверью смолкли, она изящным жестом взяла Роулиджа под руку и легонько постучала.

К ее удивлению, дверь открыл сам виконт. Увидев Роулиджа, он заметно помрачнел, но предложил обоим войти.

Миссис Литон неторопливо, аккуратно приподняла шлейф своего янтарно-желтого шелкового платья, давая виконту возможность еще раз оценить свою грацию и красоту, а также заметить внимание, которое проявлял к ней поклонник. Виконт отступил в сторону, и она величественно вплыла в комнату.

– Чарльз, где моя дочь Генриетта и куда запропастился ваш сын? Разве ему не полагается уже давно быть здесь? Гости потеряли всякое терпение, к тому же прошел слух, что Генриетта не приедет вовсе!

Оттеснив плечом мистера Роулиджа, лорд Эннерсли подошел к ней и взял за руки.

– Мужайтесь, дорогая, похоже, мой план с треском провалился! У меня есть основания подозревать, что Король похитил вашу дочь и наверняка хочет увезти ее в Париж. Генриетта рассказала мне, что в том глупейшем пари, что они заключили в Бродхорне, ее ставкой был вовсе не поцелуй, а поездка с Королем на неделю в Париж. Господи, никто из нас и понятия не имел о столь скандальной подробности! Боюсь, теперь мой сын попытается заставить Генри выполнить обещание. Два дня назад, когда он повел Бетси в цирк Астли, она рассказала ему правду о нашей затее со свадьбой, и Король, видимо, решил отомстить. Сначала он уверил Генри, что хочет на ней жениться, потом пропал на день с лишним, разыгрывая раскаяние, и наконец исчез с моей невестой перед самым алтарем. И все только для того, чтобы свести меня с ума от ярости, а заодно взбудоражить весь свет!

– Тогда попросите гостей разойтись, – негромко посоветовала миссис Литон, – пора кончать эту комедию! Во всяком случае, так больше продолжаться не может. Вы должны выйти к людям и что-то сказать.

– Конечно! – с готовностью поддержал ее мистер Роулидж, разглядывая виконта в лорнет. – Я считаю, что скандал переходит все границы!

Покраснев, лорд Эннерсли бросил на него свирепый взгляд.

– А вас кто спрашивает? – закричал он. – Какого черта вы вмешиваетесь в дела моей семьи?

Миссис Литон сейчас же выдернула из рук виконта свои руки и с ободряющей улыбкой повернулась к мистеру Роулиджу.

– Не обращайте внимания, Эдвард, лорд Эннерсли такой вспыльчивый! – Она снова взяла поклонника под руку и обратилась к виконту: – Если хотите знать, Чарльз, это я попросила мистера Роулиджа прийти сюда и поддержать меня в столь трудный час!

К удовольствию вдовы, ее жест еще больше вывел из себя лорда Эннерсли.

– Будьте добры, Роулидж, – заговорил он, с видимым усилием сохраняя самообладание, – дайте нам поговорить в семейном кругу. И очень прощу вас, не распространяйтесь о том, что здесь слышали, пока мы не придем к какому-нибудь решению.

Как и подобает джентльмену, Роулидж кивнул и направился к двери, но прежде, чем уйти, приник к руке миссис Литон и поцеловал ей пальцы.

– Какое ничтожество! – раздраженно заметил Эннерсли, когда за ним закрылась дверь.

– Ничего подобного! – покривила душой миссис Литон, в значительной степени разделявшая мнение виконта. – Не надо так о нем, Чарльз! Видите ли, Эдвард сделал мне предложение. Человек он неплохой и вполне обеспеченный, поэтому я склоняюсь к тому, чтобы ответить ему согласием.

Лорд Эннерсли воззрился на нее так, словно она вдруг ни с того ни с сего закатила ему оплеуху.

– Вы собираетесь замуж за этого болвана?! – вскричал он с отвращением. – Не верю своим ушам! Мало того, что он дурак, так еще и скряга, каких свет не видел! С ним вы будете влачить жалкое существование! Самое лучшее – живите с Шарлоттой и Золотым Зайцем. Одумайтесь, примите мой совет!

Миссис Литон гордо расправила плечи и взглянула ему прямо в глаза.

– И не подумаю! Вы не представляете, как я истосковалась по семейной жизни. За два месяца, что я живу в Лондоне, не проходило и дня, чтобы я не думала об этом! Так почему бы мне не выйти за мистера Роулиджа, который в отличие от некоторых других джентльменов ценит малейшие знаки моего внимания?

– Вы имеете в виду меня, Лавиния? Но разве я не ценил ваше внимание? Вспомните, я только что не на коленях умолял вас продолжить вечерние чтения! Мне так нравится, как вы читаете вслух, и Августе тоже!

– Вот видите, вы все время приплетаете сюда Августу, стесняетесь признаться, что мое общество нравится вам самому! Меня не надо было умолять, достаточно было просто попросить – это все, о чем я мечтала! Вместо этого вы самым бессовестным образом начали мной командовать! Такое может вытерпеть только жена, да и то не всякая! Вы самый ужасный эгоист, какого я только встречала!

– Вы несправедливы ко мне, Лавиния! – воскликнул обескураженный ее гневной отповедью виконт. В его ясных голубых глазах появилось выражение детской обиды, при виде которого у миссис Литон горестно сжалось сердце.

– Я хочу, чтобы вы знали, – продолжал он уже более спокойно, – у меня и в мыслях не было вами командовать! Если я задел ваши чувства, прошу меня смиренно простить. А что касается вечернего чтения – да, оно нравится мне, именно я восхищаюсь вашим мелодичным голосом и прелестной манерой читать! – Он подошел к ней поближе и снова завладел ее руками. – Если вы выйдете за Роулиджа, я этого просто не перенесу! Умоляю, скажите, что это неправда!

Его лицо, которое она так любила, каждой своей черточкой выражало неподдельную тревогу, и миссис Литон поняла, что близка к победе.

Сдержав набежавшие слезы, она твердо взглянула ему в глаза.

– Мне нужно позаботиться о своем будущем, Чарльз. Я не могу вечно пользоваться вашими благодеяниями. Вы и так были очень добры ко мне и моим девочкам! Я никогда этого не забуду. Но поймите, мне нужен свой дом!

Она замолчала, и в комнате повисла напряженная тишина. Казалось, от волнения все перестали дышать.

Наконец молчание нарушил лорд Эннерсли.

– Я могу вам его дать, моя дорогая Лавиния! – негромко сказал он, глядя в большие голубые глаза миссис Литон. – Выходите за меня замуж, станьте моей любимой женой, подарите мне счастье каждый вечер и каждое утро слушать ваше чудесное чтение!

Шарлотта и Бетси радостно ахнули.

– О Чарльз, – воскликнула миссис Литон, заливаясь слезами. – Вы и правда этого хотите?

Он кивнул и с улыбкой притянул ее к себе.

– В глубине моего сердца всегда жила надежда, – продолжала миссис Литон, – но я не смела верить, что она когда-нибудь сбудется!

– Я люблю вас, – нежно произнес виконт и поцеловал ее в губы. – И почему я не понимал этого раньше? Теперь мне кажется, что я любил вас всегда, с самой первой встречи. Простите ли вы мне мою слепоту? Увы, любимая, это не единственный мой недостаток – иногда я бываю несправедлив и даже груб. Вы должны помочь мне исправиться! Обещаю, я сделаю все, чтобы стать самым лучшим из мужей, если, конечно, вы согласитесь выйти за меня!

– Да, да, я согласна! – воскликнула она.

Не обращая внимания на смущение Шарлотты и Бетси, он обнял их мать и начал страстно целовать. Казалось, влюбленные совершенно забыли, где находятся, пока преподобный Богхерст не напомнил им об этом неодобрительным покашливанием. Теперь оставалось уладить формальности.

Ко всеобщему изумлению и восторгу, лорд Эннерсли в тот день все-таки женился, но не на той, которая таинственно исчезла по дороге к церкви, а на ее матери! После венчания молодожены, их родственники и гости отправились на изысканный свадебный обед в особняк виконта, где только и разговоров было, что об исчезновении Генриетты. Что с ней произошло? И куда делся Король Брэндиш? Загадочное, волнующее происшествие! Выдвигались сотни разнообразнейших предположений, от невинных до откровенно скандальных, из которых на глазах рождалась самая захватывающая сплетня сезона. Час спустя после возвращения на Гросвенор-сквер миссис Литон почувствовала, что больше не в силах этого выносить.

– Если Король и впрямь увез Генриетту, значит, он скорее всего не собирается на ней жениться, – поделилась она своим опасением с лордом Эннерсли. – А бедная девочка так его любит! Подозреваю, что из любви к нему она сама охотно поедет с ним в Париж. Боже, что ее ждет?

Эннерсли сжал ее руку.

– С тех пор, как мы вышли из церкви, я только об этом и думаю! – сказал он. – Поверь, я сделаю все, чтобы заставить сына на ней жениться! Если он откажется, сочтя, что подобная гнусность сойдет ему с рук, что ж, он очень пожалеет! Я его в бараний рог согну! И все же куда лучше решить дело миром, но для этого Король и Генри не должны покинуть Англию!

– Неужели ты действительно считаешь, что он хочет увезти ее в Париж?

Мимо с бокалом шампанского в руке прошел преподобный Богхерст. Эннерсли посмотрел ему вслед, и его нахмуренное лицо внезапно осветила радостная улыбка.

– Вот кто нам поможет! – воскликнул он. – Богхерст, идите-ка сюда, вы нам нужны! Сколько нам потребуется времени для получение специальной лицензии на венчание без оглашения, в неустановленное время и в неустановленном месте?

– Но вы уже женаты, сэр! – воскликнул ошарашенный священник.

– Да не для меня, этакий вы недогадливый, а для моего сына!

38

Наслаждаясь долгожданным душевным покоем, Генриетта с удовольствием расположилась на кушетке перед камином и как завороженная уставилась на большую кучу углей, вспыхивавших то белыми, то красными огоньками. От тепла молодую женщину начало клонить в сон. После неспешной поездки сквозь промозглую мглу по размокшим от дождя дорогам Кента они с Королем прибыли в Дувр, и Король тотчас поместил ее в номер гостиницы «Корабельная».

В воздухе древнего портового города, пропитанном солеными морскими туманами, витал дух дальних странствий, путешествий и приключений. Ее появление вызвало у местных обитателей немало пересудов, ведь на ней все еще был наряд невесты, не очень пригодный для путешествия через Ла-Манш. Но в ответ на удивленные взгляды и шушуканье Генриетта только улыбалась и молчала. Она давно уже сняла порвавшуюся в поездке фату, но все равно любой человек с первого взгляда признавал в ней невесту, такой радостью и счастьем сияло ее лицо. Чего нельзя было сказать о женихе – даже жена хозяина гостиницы, не отличавшаяся особой проницательностью, заметила, что у него такой вид, словно он едет не на свадьбу, а на казнь.

– То ли дело невеста! – добавила добрая женщина, и Генриетту пронзила внезапная боль. Нет, ей никогда не быть невестой!

Король стоял в глубокой задумчивости у камина и, подперев голову рукой, тоже смотрел на угли. Со времени отъезда из дома его отца молодые люди почти не разговаривали. Генриетта только сказала, что ей все равно, будет ли их союз освещен церковью, или нет, потому что ее единственное желание – быть с ним в каком угодно качестве. И хватит дурацких интриг! Она покаялась перед Королем и попросила прощения за свой последний «план», столь же глупый, сколь и вероломный. Король рвал и метал. Он накричал на нее, с мстительным удовольствием расписав, как будет развлекаться с ней в Париже. Но скоро его пыл угас, потому что Генриетта не возражала. Она перестала сопротивляться своей любви к нему и смирилась с его нежеланием жениться. Она поставила на браке крест и перестала о нем думать.

Тому было несколько причин. Самая простая, лежащая на поверхности, – матери и сестрам больше не грозила нищета, поэтому отныне Генриетта должна была заботиться только о себе самой. Когда она сказала об этом Королю, он впал в глубокую задумчивость, и несколько часов они ехали в полном молчании.

Она подняла на Короля глаза, гадая, о чем он думает. Поймав ее взгляд, он отодвинулся от камина и горестно покачал головой. Его лицо исказилось неподдельным страданием.

– Господи, как мне стыдно! Прости меня, Генри! – сказал он, и из его глаз брызнули слезы.

– За что? Почему ты плачешь? – воскликнула потрясенная Генриетта.

– Сажая тебя днем к себе в экипаж, я думал только о мести. Мне хотелось увезти тебя в Париж и там унизить, опозорить, лишить целомудрия!

– Но я была замужем, – негромко заметила Генриетта. – Меня нельзя назвать невинной ни телом, ни духом!

– Когда мужчина берет женщину силой, он лишает ее нравственного целомудрия, независимо от того, была она замужем или нет. Я злился на тебя и хотел так поступить. Но последние несколько часов все изменили. Ты покорилась судьбе…

– Я покорилась не судьбе, Король! Неужели ты думаешь, что у меня не хватило бы ума вырваться из твоего заточения? Достаточно закричать, попросить о помощи, и жители этого замечательного городка тотчас меня освободят! Но дело в том, что я сама этого не хочу! – Поймав изумленный взгляд Короля, она продолжала: – Я покорилась не судьбе, а своей любви к тебе. Скажу откровенно, поездка в Париж – совсем не то, чего бы мне хотелось, но в последние недели я поняла, что мое единственное желание – быть с тобой. Пусть даже как любовница, мне все равно, но ты должен знать, что я добровольно выбрала этот путь! Ты как-то сказал, что мой главный недостаток в том, что я верю только тому, чему хочу верить. Нет, мой главный недостаток в том, что мною руководят чувства, а не разум!

– Зачем ты меня мучаешь! – вскричал он. – Неужели ты не понимаешь, что я пытаюсь тебе сказать? Ты рассуждаешь о своих недостатках, о готовности стать моей любовницей, а я… – он осекся и вдруг бросился перед ней на колени. – Я хочу, чтобы ты стала моей женой! Ты выйдешь за меня, Генри? Простишь мое глупое упрямство, дерзость, жестокость, эгоизм? Если ты доверишь мне свое сердце, обещаю, что ты никогда больше не будешь страдать! Я сделаю все, чтобы ты была счастлива, только стань моей женой!

Генриетта не верила своим ушам. Она и не мечтала услышать от Короля эти слова, особенно сейчас, когда уже согласилась стать его любовницей.

– Я уже давно отдала его тебе, Король! Конечно, я с радостью стану твоей женой, но ты уверен, что действительно этого хочешь?

– Проклятье! – он вскочил на ноги и рывком поднял ее с кушетки. – Разве ты не слышала, что я тебе сказал?

– О, мой любимый! – прошептала она. Значит, это правда, он ее любит! К глазам подступили слезы радости и облегчения. Король схватил ее в объятия и стал покрывать страстными поцелуями ее лицо и шею. Она склонилась к нему на грудь, отдавшись неистовым ласкам. Неужели она и впрямь станет его женой?

Внезапно в дверь постучали, и Король отпустил ее. Вошел хозяин гостиницы с сообщением, что пакетбот до Кале отплывает через полчаса.

– Мы решили задержаться, – ответил Король.

– Очень хорошо, сэр. Прикажете подать ужин?

За ужином, – то был отварной палтус под устричным соусом, говяжье филе, апельсиновый пудинг, салат и вкуснейший кекс с изюмом, – Генриетта и Король засиделись до самых сумерек, обсуждая планы на будущее. Оплывали свечи в подсвечниках, время летело незаметно.

– Если мы хотим вернуться в Лондон до заката, то нужно поскорее выезжать! – спохватилась Генриетта.

Едва они встали из-за стола, как с улицы послышался грохот по меньшей мере нескольких десятков экипажей и крики форейторов, заспоривших из-за стоянки.

– Что это? – воскликнула Генриетта. – Никогда еще не слышала такого невообразимого шума!

– Возможно, где-нибудь в окрестностях были боксерские бои, и зрители решили заехать в Дувр поужинать.

Через несколько секунд Генриетта поняла, что он ошибся, потому что до них донесся рокочущий голос виконта, звавший Короля.

– О, да за нами, кажется, погоня! – прошептала она со слабой улыбкой. – Я чувствую себя, как ребенок, застигнутый с украденным пирожком в руке!

По дощатому полу гостиницы загремели шаги – судя по всему, к номеру приближалась целая толпа. Король и Генриетта подошли к камину.

– Похоже, отец захватил с собой целую армию! – с улыбкой сказал молодой человек. – Если бы к этому часу я не попросил твоей руки, то был бы просто вынужден сделать это немедленно! Мужайся, дорогая, самое страшное уже позади!

Генриетта улыбнулась. Он обвил рукой ее талию, в то же мгновение дверь комнаты распахнулась, и в нее ворвался взволнованный лорд Эннерсли, а следом – миссис Литон, Шарлотта, Бетси, мистер Филипс, преподобный Богхерст, мисс Брэндиш и еще не меньше трех десятков родственников, друзей и знакомых. Все они были разодеты как на праздник.

Генриетта с изумлением воззрилась на непрошеных гостей. Неужели столько народу бросилось за ними вдогонку?

– Дорогая Генри, – обняла дочь миссис Литон. – Я так счастлива, что застала тебя в Англии! У нас замечательные новости! – Она нервно кашлянула и прошептала: – Ты в порядке?

– Разумеется, – так же шепотом ответила Генриетта, не зная, что говорить дальше. По ее щекам и шее стал расползаться предательский румянец. Должно быть, она представляет собой странное и постыдное зрелище: в день своей свадьбы с лордом Эннерсли, да еще одетая в предназначенное для того события платье, ужинает в прибрежной гостинице с Королем!

В комнате воцарилась тишина. Замолчали даже несколько новоприбывших зрителей, пытавшихся сквозь толпу в дверях пробраться внутрь.

Король хотел было что-то сказать, но отец остановил его коротким взмахом руки.

– Как ты посмел похитить эту несчастную юную леди?! – загремел он. – Не сомневаюсь, что намерения у тебя были самые дурные, и конечным пунктом этой поездки должен был стать отнюдь не Дувр, а Париж!

– Это правда! – с вызовом бросил Король. Толпа ахнула, потрясенная жестокостью и коварством похитителя.

– Значит, ты сознаешься, – продолжал лорд Эннерсли, гневно хмурясь, – что увез Генриетту против ее воли, нарушив все моральные принципы, на которых зиждется наше общество?

– О нет, не против моей воли! – воскликнула пунцовая от волнения и стыда Генриетта. – Я сама этого хотела!

– Не обращайте на нее внимания, отец! – укоризненно глядя на нее, перебил Король. – Генриетту сильно укачало в дороге, она не понимает, что говорит!

По толпе пробежал смешок.

– Вздор! – крикнула Бетси. – Генри никогда не укачивает!

– Замолчи! – процедила сквозь зубы Шарлотта. Смешок усилился.

– Как бы то ни было, – продолжал лорд Эннерсли, обращаясь к сыну, – перед лицом многочисленных свидетелей я требую, чтобы ты женился на похищенной тобой женщине! Преподобный Богхерст вас без промедления обвенчает! И не смей возражать! Я не желаю ничего слушать! Ты должен жениться, как честный человек!

Но Король, с улыбкой смотревший на Генриетту, и не думал возражать.

– Почему же ты молчишь, сын? – теряя терпение, закричал виконт.

– Потому что я полностью с вами согласен, отец! Жениться на миссис Харт – уже давно мое самое заветное желание!

– Нет, ты все-таки женишься на ней! – не слушая сына, загремел виконт. – Или, клянусь перед богом и всеми этими людьми, я лишу тебя наследства!

В толпе поднялся изумленный ропот, раздались выкрики, смешки. Только тут до лорда Эннерсли начал доходить смысл слов Короля. Он был потрясен.

– Значит, ты сам хочешь жениться, сынок?

– Да, – кивнул Король, – все было решено несколько часов назад. Но ваши упреки совершенно справедливы, я заслужил самое суровое наказание!

Миссис Литон порывисто обняла дочь и, орошая ее плечо слезами, пожелала своей красавице самого большого и светлого семейного счастья, после чего поведала о своем венчании с виконтом.

– Значит, ты теперь виконтесса? – воскликнула сквозь радостные слезы Генриетта, слегка отстраняя мать. – И какая красивая! О, как я жалею, мамочка, что в тот миг меня не было с тобой рядом!

Она снова обняла мать, а потом поспешила обнять и будущего свекра.

– Моя дорогая Генри, – прошептал он, – все хорошо, что хорошо кончается, но не застань мы вас здесь, я бы себе этого никогда не простил!

– Вам не в чем себя упрекать! – так же шепотом ответила она. – Прочь дурные мысли, лучше скажите, что счастливы видеть меня своей невесткой!

– Вы даже не представляете как, дорогая! – рассмеялся он, целуя ее в щечку.

К ним подошел Король и тепло поздравил отца с женитьбой. Лорд Эннерсли смущенно улыбнулся, и сын ободряюще похлопал его по плечу.

– Я люблю тебя, папа! Спасибо тебе за Генри, без твоей помощи мы, наверное, никогда не были бы так счастливы! Я перед тобой в огромном, неоплатном долгу!

К горлу Эннерсли подкатил комок, на глаза навернулись слезы. Он сгреб сына в охапку и прижал к груди, бормоча:

– Я тоже люблю тебя, мой скверный, мой непослушный мальчик!

Растроганная толпа разразилась приветственными криками, дамы прослезились и принялись искать в ридикюлях платочки.

Лорд Эннерсли вывел вперед преподобного Богхерста и, объяснив, что у них имеется с немалыми трудностями добытая специальная лицензия, спросил Генриетту и Короля, не хотят ли они вступить в брак немедленно.

Оба без колебаний согласились, и толпа взволнованно загудела – подумать только, уже третья светская сенсация за один день: знаменитый покоритель женских сердец Король Брэндиш, до сих пор ловко избегавший брачных уз, женится на скандально известной миссис Харт!

Так исполнилась самая сокровенная мечта Генриетты. Вне себя от счастья, она не замечала ни убогости обстановки гостиничного номера, ни своего мятого платья с порванной фатой и увядшим флердоранжем, ни застывших вокруг в благоговейном молчании зрителей, для которых эта свадьба навсегда останется одним из самых ярких, волнующих воспоминаний.

Примечания

1

Здесь: «Для изысканных дам и кавалеров» (фр.).

2

Звучит как hеагt – сердце (англ.).

3

Горячий напиток из молока, вина и пряностей.

4

Фешенебельный район Лондона, известный дорогими магазинами.

Content

Валери Кинг
Капризная вдова

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

Примечания