Джеймс Паттерсон

Возрождение

Великий разлом

Пролог

После

Ночь. Распластав позади себя крылья и болтая в пустоте разодранными в кровь ногами, Ангел примостилась на горячем камне опаленного огнем утеса. Она напряженно вслушивается в странную новую тишину.

Безмолвие ее ошеломило. Разве не должен оглушать ее рокот рушащегося вокруг мира? Грохот рассыпающихся зданий? Безутешный вопль об утраченном? Но от того, что старый знакомый мир исчез беззвучно, бесшумно растворился, рассыпался в прах без остатка, ей еще страшнее.

Где громоподобные раскаты апокалипсиса? Где хаос разрушения?

Но хаос был. Это Ангел точно помнит. Только он был «до». И крики, и адское пекло, и языки пламени, и паника — все это было. Было. И ей никогда не забыть пережитого ужаса.

Ангел обхватила руками колени и, как в кокон, завернулась в свои белые крылья. Провела пальцем по шрамам и постаралась отодвинуть от себя воспоминания.

Грозные предупреждения о землетрясениях и цунами, усилия ученых — Ангел поморщилась, вспоминая скальпели, лампы дневного света и ослепительно белые простыни в операционных и лабораториях — все это было напрасно. Природа властно и жестоко потребовала Землю назад в свои владения.

Как бы ни старалась Макс исполнить свою великую миссию, как бы ни приготовлялась стая к грядущему, они все равно были захвачены врасплох.

Но кто, в самом деле, может подготовиться к светопреставлению?

«Ты, — шепнула сама себе Ангел. — Ты была готова».

Она прищурилась в темноту. Ее утес плотно обступила ночная темень. Но даже и днем горизонт являл собой странную, чужую, непонятную картину. Вместо ровной линии ей открывались рваные просветы в другие миры.

Она вспомнила, как падала и умерла Макс, вспомнила, как перед ней самой простерлось тогда бесконечное горе, как бескрайний мрак затопил ее душу и как обступила ее черная беззвездная ночь, ночь без надежды и без конца. И это было страшнее, чем предчувствие Армагеддона.

Теперь ее больше ничто не пугает. Пугает только сознание собственной силы. Пугает только то, что она все предвидела, знала, как все это случится. И что никому об этом не сказала.

Ангел откинула назад голову, подставляя лицо прохладному ветру, шелестящему в ее некогда белокурых кудряшках. Теперь от грязи они отяжелели и распрямились. Она снова прислушивается к тишине. Нет больше белохалатников. Больше некому мучить ее и отдавать ей команды. Вокруг ни единого голоса.

Кажется, она осталась совершенно одна. В полном, абсолютном одиночестве. Почти в одиночестве.

Ангел подумала о стае. Вспомнила, как они парили в воздухе, как ныряли стройным клином к земле. Как Макс рассекала воздух во главе их клина. Вспомнила, как Макс держала ее за руку и называла своей малышкой и крохой. Больше она, Ангел, уже не малышка.

Где еще найдешь семилетнего ребенка, который пережил бы конец света?

Она крепко закрыла глаза. Она ждала тех видений, с которыми годами боролась, к которым привыкала, с которыми наконец свыклась и даже стала их ждать. Но никаких видений будущего к ней не явилось.

Впервые за всю ее короткую, но до отказа переполненную событиями жизнь Ангел понятия не имела, что случится дальше.

Книга первая

До

1

«Смотрите сегодня в утренних новостях: разрушенные деревни на Филиппинах. Сотни людей погибли, сотни пропали без вести. Вызванные тайфуном оползни продолжают сметать все на своем пути».

Я сижу на кухонном прилавке, уставившись в маленький экран телевизора. Диктор с телеэкрана смотрит на меня с видимым упреком. Типичное утро понедельника, да и только.

«Внутри страны в нескольких крупных городах растет движение хулиганствующих банд. Полицейские отряды брошены на обуздание беспорядков». Камера выхватывает из толпы фанатика со стеклянными глазами, орущего о развитом обществе и o том, как сохранить чистоту планеты. Он держит плакат с надписью «99 % — это будущее». Я невольно вздрагиваю. Диктор поднимает продуманно нарисованную бровь: «Хотелось бы знать, кто или что такое эти Девяносто Девять Процентов?»

Потом лицо диктора замирает в хорошо отрепетированном выражении беспокойства, а по экрану бегут черные полосы помех. Я разозлилась и саданула по телеку кулаком. Но он только громко и жалобно загудел. Утро сегодня явно не предвещает ничего путного.

У меня за спиной в кухне начинается обычная кутерьма. Газзи и Тотал, широко открыв рты, ловят поджаристые вафли, которые бросает им Игги. Тоже мне, птенчики нашлись!

— У меня носки к юбке не подходят! — ноет Надж, волоча за собой груду пестрых тряпок. В нее летит вафля. С реакцией, отточенной годами практики, Надж стремительно разворачивается, на лету ее ловит и с силой посылает обратно Игги прямо в лоб. Вафля разлетается на куски, и крошки застревают в его рыжеватых волосах.

— Не смей! Я одеваюсь!

Газзи выбрасывает кулак в воздух. Его ангельское детское личико расплывается в счастливой улыбке, на которую способен только невинный девятилетний шкода.

— Битва продуктами питани… — Не договорив, он замирает под моим ледяным взглядом.

— Попробуй только! Немедленно прекратите кидаться вафлями! — крикнула я и выхватила у Игги бутылку с сиропом. — И возьмите наконец тарелки, ножи и вилки!

— Что, и я тоже? — возмущенно протестует Тотал. — У меня и пальцев-то нормальных нет. Думаешь, раз я говорить могу, так я человеком стал? Ошибаешься!

Не слишком ли много позволяет себе этот маленький черный скотти?

— Ты, кажется, забыл, что мы тоже не стопроцентные люди, — парирую я, слегка раскрывая крылья.

Да, да, друзья, именно крылья. Если вы только-только присоединились к нам, сразу оказавшись в самой гуще событий, я вам скажу — вы имеете дело с крылатыми.

Тотал закатил глаза:

— И вовсе я ничего не забыл.

Он затрепыхал своими собственными маленькими крылышками. К несчастью, у Акелы, его подружки и любви на всю жизнь, крыльев нет. Поэтому с нами ей трудновато, и эта чистопородная маламутка, не изувеченная генетическими мутациями, большую часть года проводит со своим хозяином, стопроцентным человеком.

Я пожала плечами:

— Тогда возьми собачью миску.

Тотал брезгливо скривил нос.

— Мне не найти… — снова начинает Надж, но я быстро затыкаю ей рот. Надж могла бы и сама знать, что в вопросах моды советчик из меня никудышный. Она обиженно разворачивается и демонстративно уходит прихорашиваться в ванную. Ее всегдашние утомительные манипуляции с мазями, лосьонами и притираниями выше моего понимания. У меня никак в голове не укладывается, зачем все это нужно такой красивой двенадцатилетней девчонке.

Игги, который телек вообще смотреть не может — он, к вашему сведению, слепой, — тем не менее одной рукой профессионально манипулирует хитрым переплетением проводочков внутри нашего антикварного телевизора, а другой так же профессионально переворачивает вафли на сковородке. Изображение наконец приходит в норму, противное гудение замолкает, и Игги, гордо подняв голову, слушает, как говорящая голова с редкостным энтузиазмом несет в мир утреннюю порцию чернухи: «В новом докладе сообщается, что резко возросший уровень загрязнения окружающей среды в Китае привел в этом году к вымиранию рекордного количества видов растений.

В последние годы число метеоритных дождей сильно возросло. Ученые задаются вопросом, не следует ли ввести на Земле централизованную систему их отражения? Доктор Эмили Элерт предлагает несколько решений данной проблемы».

— Не кажется ли вам, — скептически бурчит Игги, — что все это похоже на добрые старые вести о приближающемся конце света?

— Старая песня, — улыбаюсь я. — Давно у всех в зубах навязла.

«В следующей программе „Хочу все знать“ Шерон Шаттук раскроет секретную информацию о растущем числе усовершенствованных людей и рассмотрит все „за“ и „против“ этого нового явления. Хотите узнать, окажутся ли новые существа, созданные генетиками с благой целью, будущим человечества или источником непредсказуемых рисков, хотите узнать о неудачных результатах экспериментов, о героях науки и о том, чего стоит опасаться? Обо всем этом и многом другом смотрите программу Шерон Шаттук „Хочу все знать“».

Меня перекосило от раздражения. Я наклонилась выключить телевизор. И вообще, пора двигаться. Какого лешего я опять на все это согласилась?

За последний год многое изменилось в нашей жизни. Но если что осталось для меня неизменным, так это моя глубокая неприязнь к определенного рода занятиям, обязательным для всех «нормальных» детей, живущих под «нормальным» родительским кровом, с «нормальными» родителями и с абсолютным отсутствием каких-либо генетических мутаций.

— Товарищи члены стаи! В школу все собрались? — Пытаясь изобразить хотя бы слабый энтузиазм, я энергично потираю руки.

Внимательно изучаю лица моих ребят. Надж вне себя от восторга. Игги скучает. Газзи, как всегда, готов выкинуть очередной непредсказуемый фортель. Тотал в ярости.

Кого не хватает? Того, кто сам же все это затеял. Того, кто подписал меня на это идиотское хождение в школу.

— Где..?

— Я здесь, — раздается у меня за спиной бодрый голос.

Развернувшись, оказываюсь лицом к лицу с Диланом. Правда, он на полголовы меня выше, и мне приходится смотреть на него снизу вверх. Он широко мне улыбается, а я — уже в который раз — удивляюсь, как ему удается всегда так безукоризненно выглядеть. Особенно сейчас, ни свет ни заря, перед выходом в школу.

— Отлично, значит, ты уже встал. — Я гоню от себя неуместные мысли, которые как белки в колесе вертятся у меня в башке. — Давно пора. Все уже готовы. Мы собирались без тебя выходить.

— Макс? — Дилан макает вафлю в лужицу сиропа на тарелке. Глянув в его синие, как Карибское море, глаза, стараюсь не думать о том, как еще совсем недавно просыпалась рядом с ним, и слишком сурово бросаю ему:

— Чего тебе?

— Макс, ты сама все еще в пижаме.

2

— Мы что, пешком пойдем? — жалобно стонет Газзи.

— Мы идем пешком, потому что все нормальные дети ходят в школу пешком. — Эту песню мы с Газманом всю прошлую неделю каждый день исполняли. Так что теперь она у нас как по нотам разучена. — Хотели быть нормальными, вот и трюхайте ножками.

Дилан жизнерадостно улыбается рядом со мной:

— Ценю ваши жертвы.

Стараюсь не обращать внимания на его кинозвездную красу. Безуспешно. Время от времени он касается меня рукой, и от этого меня точно током дергает. Наверное, выработка электричества — это его новое свойство. Типа электрического угря. И, пожалуйста, не смейтесь. С нами, крылатыми мутантами, еще не такое случалось. Мы, например, все в один прекрасный день под водой дышать научились.

— Знаете, как я рада, что мы в школу идем! — опять зарядила Надж.

Как видите, у нас у всех уже есть своя песня. Недолго же нам потребовалось, чтоб ритуалами обзавестись. Только лично я назвала бы это рутиной: сегодня, как вчера, вчера, как завтра. Тошнит просто.

— Я тоже рад, потому что для меня школа — это в первый раз, — подхватывает за Надж Дилан.

С тех пор как Дилан пристал к стае, для него много что «в первый раз» случилось. Но многое многому рознь. В школу он сам рвался — просто помешался на ученье, особенно на точных науках. Всякой там биологии, физике, химии. Только и твердил: «Хочу учиться, хочу учиться». А по-моему, это все просто ужас. Где биология да химия, там и психи белохалатники. А уж от них недалеко и до ужасов моей мутантской жизни.

— Ну, коли наш Дилан в первый раз в школу пошел, школа непременно должна быть самой что ни на есть первоклассной, — каламбурит Газман. — Типа этой, Ньютоновской.

Надо признать, первая неделя учения прошла без особых катастроф. Пошла я туда по доброй воле? Конечно нет. Хотела бы я дома остаться? Еще бы. Я еще не совсем спятила, чтобы самой в школу напрашиваться. Но когда таинственный миллиардер Нино Пьерпонт — его кое-кто нашим благодетелем называет — предложил платить за наше обучение в школе имени Ньютона, Дилан на меня три дня не отрываясь смотрел оленьими глазами, и я в конце концов сдалась.

Почему? Да потому что помимо регулярных приступов вины перед Надж, которой вечно охота жить как все нормальные люди, я чувствую себя за Дилана… в ответе. Он еще столько всего не знает. Как выживать, и вообще… Он, может, и выглядит как обычный подросток, с которого его клонировали, может, и боец он классный, но живет-то он на свете всего каких-то два года. О чем я все время забываю.

И потом, есть еще один маленький вопросик: он вроде бы специально для меня создан, как моя «идеальная половина».

Вот и подумайте после этого…

По-моему, я ему нравлюсь больше, чем он мне. Но все-таки, если кто-то вас целовал на закате под дождем в Париже на вершине Триумфальной Арки, просто так от этого уже не отмахнешься.

Короче, в целом согласие какое-то время походить в школу великой жертвой для меня не было. По крайней мере, пропорция моего дискомфорта и радости Дилана оказалась вполне приемлемой. И поскольку Дилан — само совершенство, он сразу вписался, и с первого дня за ним девчонки табуном бегать стали. В этом мы с ним здорово отличаемся. Вы меня знаете, я никогда особой популярностью в школах не пользовалась. Вернее, про популярность даже говорить не приходится: меня и замечать-то всегда едва замечают. Но это я так, к слову.

— Спасибо тебе, — тихо говорит мне Дилан. Искренне говорит, прочувствованно.

Я глянула на него — и мое лицо залило горячей краской смущения:

— Подожди, рано еще благодарить. Посмотрим, сколько я это выдержу.

Он ухмыльнулся. Ему, похоже, плевать, что у меня никаких девчоночьих замашек нет и что я ни в одну компанию не слишком вписываюсь. Я теперь, конечно, стараюсь лишний раз причесаться. Но что и куда надеть, где и как повернуться, что, кому и когда сказать, для меня по-прежнему тайна за семью печатями.

И вообще, с чего это я вдруг обо всем этом размышляю. Рано или поздно он ко мне охладеет. Так ведь? И мы вернемся к… — как бы это поточнее выразиться? — к «нормальному» положению вещей.

И чуть только я об этом подумала, мою готовность с ним соглашаться как корова языком слизала, и я категорично отрезала:

— Смысл жизни не в том, чтобы быть «нормальным». — Брови Дилана поползли вверх. — Смысл жизни в том, чтобы быть счастливым. И если что меня сделает сейчас счастливой, так это возможность подняться в небо.

И, не говоря больше ни слова, я разбегаюсь, раскрываю крылья и взлетаю высоко-высоко, в самое поднебесье.

С каждым взмахом меня охватывает знакомая радость полета. И я знаю, вся остальная пятерка крылатых здесь рядом, у меня за спиной. Вернее, четверка.

Я все время забываю, нас теперь только пятеро. Всегда шестеро было (плюс Тотал). Но с недавних пор многое переменилось. Сначала появился Дилан. Потом улетел Клык. Почему, об этом меня лучше не спрашивать. А совсем недавно… случилось еще кое-что. И теперь нас только пятеро.

О том, что такое с нами случилось, я пока говорить не хочу. Не могу. Пока не могу.

— Ты вóда! — Дилан дернул меня за ногу и обогнал, мощно взмахивая сияющими в лучах утреннего солнца пятнадцатифутовыми крыльями.

Я сощурилась, глубоко вздохнула, деревья подо мной стали еще меньше, а горькие воспоминания отступили.

— Давай, черепаха, догоняй! — кричит он мне сверху.

Я припустила за ним, переполненная гордостью: не напрасно я учила его летать. Пусть теперь попробует обставить своего учителя.

Так мы гонялись друг за другом, то поднимаясь на головокружительную высоту, то ныряя чуть ли не до земли, пока не остановились почти у самой школы, глядя друг на друга. Что-то зажглось в его глазах:

— Ты права, значение нормальности явно преувеличено.

3

Клык настороженно открыл один глаз и увидел, что небо над пустыней посветлело на горизонте.

«Подъем, — загудели все его инстинкты. — Пора. Надо срочно сматываться».

Но он чувствует, как ее теплое тело сонно ворочается в лежащем рядом с ним спальном мешке, и понимает, почему ему так трудно дышать. Потому что рядом — она. Мда-а-а… Ситуация.

Он, как впервые, исследует ее спящее лицо: знакомые скулы, крутые дуги бровей. От них она во сне кажется удивленной. Такого удивления он за ней, бодрствующей, никогда не замечал. Пухлые губы, которые он так хорошо знал, которые ему так хочется теперь поцеловать, но он не будет… По крайней мере, не теперь. Она все-таки ужасно похожа на Макс. Клык слегка поморщился.

Он высвободился из кокона своего спальника и наклонился над ней. Осторожно дотронулся до ее коротко стриженного ежика. Она вздохнула.

— Пора вставать, — ласково шепнул он ей на ухо. — Нам надо лететь.

— Подожди, — замурлыкала она спросонок и, выпростав руку, обхватила его за шею.

Клык проглотил застрявший в горле ком. Даже сквозь спальник он чувствует тепло ее тела, улавливает его очертания.

И ему становится совестно.

Клык никогда и представить себе не мог, что когда-нибудь будет спать рядом с какой-то другой девчонкой. И вот, пожалуйста, лежит рядом с Майей, клоном Макс. Правда, короткая залихватская стрижка — два дня назад Майя подстриглась — здорово ее изменила. «Чтоб на лету не путались — расчесать невозможно». Но Клык-то знает истинную причину, зачем ей эта стрижка понадобилась. Она на что угодно пойдет, лишь бы на Макс быть меньше похожей.

Но она и так не похожа. Она другая. Выносливая, но не такая на все обозленная. Ей плевать, Ген54 она или нет. Ей, в отличие от Макс, это по фигу. И улыбается она чаще. И рядом с ней ему проще, легче, чем с Макс. Только от этого он чувствует, что он Макс предал.

Осторожно, едва заметным движением он выбрался из-под руки Майи. Ему необходимо было… больше не лежать здесь, с ней рядом. А то не дай бог разыграется воображение, совсем неловко станет.

Одного беглого взгляда Клыку хватило, чтобы увидеть, что вся его маленькая команда — Майя, Рэчет, Звезда и Кейт — все еще крепко спит. Он кого похлопал по спальникам, кого потряс за плечи — реакции никакой, только раздраженные стоны и громкий храп. Его новеньких не добудишься, не то что стая, чуть что — и сразу вскочат. Клык вздохнул. Первое дело — топливо.

Разведенный прошлой ночью костер они предусмотрительно притушили. Теперь Клык разворошил уголья и добавил хвороста. Через пять минут он уже раскрыл крылья, грея их в тепле снова разгоревшегося огня. На горизонте солнце только-только облило верхушки гор розовой глазурью. Он попробовал подавить нарастающее внутри чувство срочности безотлагательных действий. С чего бы им вдруг суетиться, ведь за ними никто не гонится и он вроде бы все под контролем держит.

За годы скитаний Клык научился что угодно превращать в съестное: пустынных крыс, голубей, кактусы, одуванчики, равно как и все, что можно извлечь из ресторанных помоек. Но сегодня в его распоряжении кое-что получше. Он водрузил над костром складной гриль и достал из рюкзака легкую металлическую миску и небольшую сковородку.

Макс была… Макс. С ней было непросто. С ней было беспокойно. Но с каких это пор он гоняется за простотой? С каких пор ищет покоя? Тем более что ни покой, ни простота в их жизнь не больно-то вписываются. Они с Макс были одной крови. Между ними существовало родство душ. Родство ли? Она его как никто другой знала.

Он разбил яйца в миску, стукнув их сильнее, чем нужно, и принялся взбивать складной вилкой. Они с Макс через столько всего прошли вместе: через потери, через предательства, через счастливые воссоединения. Через смертельные раны, пулевые ранения и переломанные кости. Через новогодние праздники и дни рождения, через Ангеловы выкрутасы…

Он замер от острой, почти физически ощутимой боли. Нож, которым он крошил ветчину для яичницы, выпал у него из рук. «Не надо, только не думай об этом», — приказал он себе.

Макс. Макс ему так знакома. Он знает каждое ее движение, каждую мысль. Может быть, даже слишком хорошо знает.

Откуда только это пришло ему в голову? Ведь, в конце концов, она все равно не перестает его удивлять. Просто Майю он совсем не знает. Что, как и когда она скажет, совершенно непредсказуемо. Все в ней… ново и непривычно.

Он думал: уйдет из стаи — и все проблемы сами собой разрешатся. Думал, все сразу станет проще. А что оказалось? Все только еще больше запуталось. И проблем прибавилось.

Он вздрогнул, когда Майя обхватила его сзади за пояс. Если бы не годы почитай что военной тренировки, он бы до небес подпрыгнул. Как она ухитрилась так бесшумно к нему подкрасться?

— Мммм… — Она прижалась щекой к его спине и мычит, еще не совсем проснувшись. — Завтраком вкусно пахнет. Когда ты готовить-то научился?

Клык передернул плечами:

— Да так, стряпаю по мере сил и возможностей.

Майя встает с ним рядом, все еще обнимая его одной рукой. И стрижка у нее просто классная. Он даже головой затряс от изумления. С каких это пор он на стрижки внимание обращает? Такого с ним еще не случалось.

Насупив брови, он смотрит на Майю, и она улыбается в ответ. Поднимается на цыпочки и звонко чмокает его в щеку. Губы у нее мягкие и прохладные.

— Спасибо за… завтрак, — говорит она, а Клыку кажется, что он попал в водоворот.

И он совсем не уверен, что ему хочется из него выбраться.

4

У меня всегда было одно золотое правило: обычные люди не должны видеть, как мы летаем. Чего я только ни делала, чтоб соблюдать эту жизненно необходимую меру предосторожности. Но секрет наш давно уже обнародован, и теперь мы почти не остерегаемся и особо ни от кого не скрываемся.

Потому-то мы и приземлились на парковке прямо на крыши школьных автобусов под приветственные ахи и охи уставившихся на нас круглыми глазами школьников.

Заправляю выбившуюся из джинсов рубашку и расстегиваю свою неизменную ветровку. Звонок еще не прозвенел, перед школой куча народу, и все уставились на нас — глаз не сводят. Начинаю чувствовать себя зверем в зоопарке. Выпрямляюсь и независимо отвожу назад плечи. Мне не впервой иметь дело с людским удивлением, страхом и — не побоюсь этого слова — восхищением.

Только вдруг до меня доходит, что на меня никто не смотрит.

— Дилан! — Какая-то девица отделилась от стада и рванулась к Дилану, чуть не сбив меня с ног.

— Это неописуемо…

— Невообразимо! — перебивает ее еще одна. Глаза у нее горят нескрываемым восторгом.

На них обеих коротющие юбчонки и майки на тонких лямочках. И у обеих длинные, блестящие на солнце волосы. Из открытых носков модных шлепок виден разноцветный, голубой, зеленый и розовый педикюр.

В детали моего прикида лучше не вдаваться.

Если бы со мной рядом был Клык, при виде этих див он бы напрягся, попятился и исчез прежде, чем они поняли бы, в чем дело.

Но рядом не Клык, а Дилан.

— Приветствую вас, девушки, — рассыпается он, и от его белозубой улыбки у них явно перехватывает дыхание. Я и понятия не имела, что можно хлопать ресницами с такой скоростью. Правда, мне вообще невдомек, зачем ресницами хлопать.

— Класс! Даже лучше, чем загоревшийся диван на последней вечеринке у Анди. — К ним подходит третья телка и отточенным жестом откидывает на спину волосы.

— Диван случайно загорелся. — Та, которую зовут Анди, втихомолку оттесняет подружку плечом.

Дилан улыбается еще шире. По-моему, девицы сейчас упадут на колени и начнут разбивать себе лоб об асфальт, благодаря Бога за чудо, ниспосланное им, недостойным.

Однако, по всем признакам, недостойными они себя не считают. Очень даже наоборот. Каждый их жест говорит: «Мы избранные, единственные и неповторимые». И в этой уверенности их, по всей вероятности, ничто никогда не поколеблет.

Первая девица постучала Дилана по плечу ярко накрашенным ногтем. Я засунула руки поглубже в карманы, повернулась и пошла в школу вместе со стаей.

— Ты сегодня на ланч со мной рядом садись, — безапелляционно заявляет Анди.

— И со мной, — присоединяется к ней вторая.

— Со всеми нами, — хором повторяют все трое, наседая на Дилана, и у меня перед глазами встает картинка трех гиен, взявших в кольцо свою жертву.

— Надо бы и мне раздобыть себе крылышки, — бормочет рядом со мной парень, завистливо провожая глазами Дилана и облепивших его девчонок.

— Пересаженные крылья — настоящее несчастье, — ядовито замечаю я сквозь зубы, вспомнив кошмарные крылья моего незадачливого, теперь уже умершего, единокровного брата Ари.

Парень отшатывается, и до меня с запозданием доходит, что он совершенно не собирается пересаживать себе крылья. Увы, в башке у меня намертво засел только один сценарий — неудачные эксперименты по улучшению человеческого рода. Здорово же меня извращенцы от науки задолбали.

— Слоан!

Оборачиваюсь на восторженный вопль Надж и вижу, как по направлению к нам трусит рысцой какой-то чернявый пацан. Его многочисленные дреды[1] слабо схвачены на затылке в хвост. Он ужасно симпатичный. Надж пока крепится, но, боюсь, еще секунда — и она не сдержит восторженного вопля.

— Привет, подружка, — откликается Слоан. Его широченная улыбка сияет всеми тридцатью двумя зубами.

— Сколько ему лет? — прошипела я.

Надж ростом под метр семьдесят пять, но ей только двенадцать. По-моему, она слишком торопится повзрослеть.

— Понятия не имею, — беззаботно откликается она и прибавляет шагу, догоняя парня. На нем куртка Варсити.[2] Но клубняк можно носить только с десятого класса. Значит, ему как минимум лет пятнадцать, а то и все шестнадцать будет. Вот черт! О чем она только думает?

Кто-то легко коснулся моей руки. Оборачиваюсь — вплотную ко мне стоит Дилан:

— Увидимся.

Он смотрит на меня, и его синие, как море, глаза пробирают меня до печенок. Я снова вспоминаю, как мы целовались на вершине Триумфальной Арки. И еще в паре разных мест. А теперь на него, будто стадо разъяренных акул, накинулась толпа обезумевших красавиц. Вот и пусть получают его с потрохами. Посмотрим-посмотрим, как он будет барахтаться в этих новых «водах».

Я провожу пальцем по своей руке там, где ладонь Дилана оставила все еще теплый след.

На фиг он мне сдался!

5

— Пора в дорогу, — торопит Клык свою команду. — Нас ждет Сан-Франциско.

— Мы готовы. — Майя легонько похлопала его по ноге и улыбнулась. Ему сразу полегчало — беспокойство куда-то отступило.

— Быстрей, быстрей, быстрей! Вечно ты нас торопишь, — сердито протестует Звезда. — Только сюда прибыли, и снова давай вперед. Черти тебя, что ли, гонят? Дайте мне хотя бы завтрак доесть.

Она завязала хвост и одним махом отправила в рот сразу весь омлет. Глядя на нее, Клык вспомнил, как Газзи, чавкая и причмокивая, мог в одну секунду уничтожить жареного кролика, добела очистив каждую косточку. Но Газзи — это Газзи, а как это получается у Звезды, со всеми ее повадками образцовой ученицы католической школы, у Клыка до сих пор в голове не укладывается.

— Что глазеешь? — окрысилась Звезда на Холдена Сквиба. Он тоже, как завороженный, вылупился на нее из-под громадных очков. — Пора понять, у меня сердце в пять раз быстрее твоего бьется. А где скорость — там и заправка нужна соответствующая.

Холден — самый младший и самый странный в новой клыковской команде. Похоже, его главный талант мгновенного самовосстановления организма страшно Звезду раздражает. И, видимо, не ее одну, в школе его травили так, что только держись.

— Чего тебе Сан-Франциско-то сдался? — Рэчет исподлобья наблюдает за Клыком. С его невероятными экстрасенсорными способностями и с опытом жизни на улице и в бандитской шайке он всяческие неприятности за три версты чует.

— Вот именно. Какого лешего нас туда понесет? — Кейт нервно откидывает упавшую на глаза челку. С такой недюжинной силищей, как у этой красотки, ей бы как мамонт быть спокойной. Чего она вечно психует, Клыку совершенно непонятно.

— Смотрите. — Он открывает крышку лэптопа. — Я все время слежу за международными репортажами. Новая угроза растет с такой скоростью, какая Группе Конца Света и не снилась. Три дня назад о ней было всего пять упоминаний. Два дня назад — пять тысяч. Вчера о ней написали сто тысяч самых разных источников: на сайтах, в газетах, в блогах и т. д. А сегодня вон, видите цифру: число ссылок — больше миллиона.

— Ты лучше скажи, что это за опасность. А цифры мы сами видим. — Холден навис над Клыком, посыпая крошками его плечо и клавиатуру лэптопа.

— Они сами зовут себя Апокалиптами. — Клык скользит по ссылкам и наконец открывает главную страницу их собственного сайта. — В народе также известны под названием «Девяносто девять процентов». Я весь Интернет излазал и выяснил, что одна из их базовых точек находится в Сан-Франциско.

— «Девяносто девять процентов». — Звезда вытягивает шею, читая с экрана. — Дурацкое какое-то название. И совершенно безобидное. А «Апокалипты» — и того чище. Я бы так рок-группу назвала.

— Не знаю, не знаю. — Клык повернулся к Звезде и обвел взглядом всю команду. — Напрасно ты их так легко сливаешь. Вы же помните Группу Конца Света?

Команда мрачно закивала в ответ.

— Так вот с Апокалиптами, я уверен, надо забирать выше. Концесветники по сравнению с ними — любительский школьный хор. Как говорится, «то, что вы не допели, мы допоем». Да не просто допоем, но и разовьем до предела. Апокалипты хотят уничтожить девяносто девять процентов населения земного шара, а именно, не оставить ни одного неусовершенствованного.

«Усовершенствованные»… Для Клыка и его стаи любые «усовершенствованные», включая и их самих, всегда были просто мутанты и выродки.

— Совсем все с ума посходили.

Экран отражается в здоровенных темных очках Рэчета, которые он никогда, даже в темноте, не снимает.

— Но мы-то, по крайней мере, в безопасности, — неуверенно начинает Кейт. — Мы-то усовершенствованные. Значит, с нами они ничего делать не собираются. Может, нам… Не знаю даже… Может, нам лучше в эти игры больше не ввязываться. Зачем нам их разыскивать. Вспомните лучше, что в Париже произошло.

Сердце у Клыка снова чуть не остановилось. Кто-кто, а он-то вряд ли забудет, что случилось в Париже. Он резко выпрямился и бросил на Кейт гневный взгляд:

— Не ты ли у нас виган? Не ты ли вечно проповеди читаешь о бедных созданиях, которых на заклание отправляют? Не ты ли вечно твердишь о том, как вместе мы изменим мир к лучшему? Что ж ты теперь, когда ситуация чуток усложнилась, в кусты уйти норовишь?!

— Да я что, я так только… — потупилась Кейт.

— Нам бы о себе побеспокоиться. А твои Девяносто Девять — не наше дело, — вступилась за подругу Звезда.

Эта парочка всегда друг за друга горой стоит. Так еще с их частной школы пошло — они там единственные «усовершенствованные» белые вороны были. Только Звезда похрабрее будет. Потому-то что у Кейт на уме, то у Звезды на языке.

— Что значит «не наше дело»? — Клык чеканит каждый слог. — Ты хоть понимаешь, что здесь речь об Апокалипсисе идет?

— Кончай, Клык. — Звезда расставила ноги и уперла руки в боки. — Ты что, никогда не думал, что миру пошло бы на пользу, если б людей хоть капельку усовершенствовали?

Клык от неожиданности даже отшатнулся. Но Звезду уже понесло:

— Вот хоть Майю возьми. Она все равно что твоя бывшая подружка, только усовершенствованная. Скажем, следующее поколение. Не так ли?

Холден присвистнул.

А у Майи сузились глаза:

— А ну-ка объясни, что ты имеешь в виду?

Звезда спокойно и пренебрежительно пожала плечами:

— А то и имею, что Клыку улучшенная модель потребовалась. Он, видать, на апгрейд пошел. Значит, Клыку можно, а всему миру нельзя. Короче, я с Кейт совершенно согласна, они нам ничем не угрожают.

— Значит так. Вас здесь, девушки, никто не держит. — Клык чуть не дрожит от ярости. — Можете немедленно убираться восвояси. Когда вам потребовалась защита, я вам эту защиту дал. Я вполне понимаю, что теперь вы в полной безопасности и вам на все и на всех наплевать. Я бы так жить не смог. Но это я, и своей позиции я вам навязывать не собираюсь. Так что валите отсюда на здоровье.

— Эй-йей-йей! Охолонь маленько, — вступает Рэчет, откидывая закрывающий лицо капюшон и наклоняя голову.

— А ты отвали. Я и сама за себя могу постоять! — Звезда отодвигает Рэчета плечом. — Я и не знала, что всем членам команды Клыка положено без разговоров идти за ним, как агнцам на заклание.

— Клык, послушай. — Кейт снова подает голос, пытаясь разрядить накалившуюся ситуацию. — Ты же знаешь, нам тоже этих маньяков остановить важно. Мы просто… после Парижа… никак оправиться не можем. Нам непривычно, что за нами охотятся постоянно.

— Да уж конечно, без роскоши да привилегий частной снобской школы да без родительских мягких диванов вам теперь трудновато приходится, — ледяным голосом отрезала Майя.

Физиономия у Кейт вытянулась, а Звезда, глотнув воздуха, только крикнула:

— Не смей!

— Да заткнетесь вы все наконец? — рявкнул Рэчет, глубоко вздохнул и прислушался. — Кто-то сюда идет.

Клык мгновенно вскочил на ноги. Как бы ни был серьезен их спор, надо его до поры до времени отложить.

— Рэчет, заводи ван, — командует он. — Майя, немедленно в воздух — будешь с высоты за ситуацией следить.

Он глянул на небо и чертыхнулся. Семь часов. Надо было час назад отсюда свалить.

— Да что вы паникуете? — Кейт даже не тронулась с места. — Мы посреди пустыни. Здесь зверья всякого полно. Рэчет, может, услышал, как койот какой-то пробежал или варан прошмыгнул. А вы уже в истерике бьетесь. Давайте лучше обсудим все хорошенько да решение найдем, чтобы…

Рэчет качает головой:

— Что ты думаешь, я лисицу или ящерицу от ЭТОГО не отличу? Этот гад побольше волка или даже медведя будет. И кровищей от него за три версты несет. Слышите, что я говорю, КРО-ВИ-ЩЕЙ!

6

— Я чую КРОООВЬ — передразнивает его Звезда. — Много крови!

Рэчет оскалился:

— Давай, давай, подружка. Ты повтори, а я посмотрю, что с тобой дальше будет. Сказано тебе, я что-то ужасное чую.

— По крайней мере, хоть не Апокалипты, — хихикнула Кейт.

Клык быстро глянул в зеркало заднего вида. Единственное, что они с Майей обнаружили с воздуха, — это коршуны, терзавшие в кустах свою добычу.

— Да уж, конечно, Рэч, — мрачно завывает Звезда. — Варан решил нас всех сожрать. Или крыса-мутантка собралась кормить детенышей сердцами «усовершенствованных».

Холден и Кейт, не сдержавшись, расхохотались. Клык снова вспомнил стаю. Сколько раз они так друг друга подкалывали, сколько раз спорили. Теперь у него новая «стая». Только споры почему-то кажутся жестче, а подколки скорее похожи на злобные склоки.

Стаи с ним рядом нет. Зато есть Майя. Она вздыхает, будто, как и он, чувствует, что команда сама по себе, а они с Клыком совсем другие. Да на то и причин достаточно. Они двое на крыльях могли бы в Сан-Франциско за сорок пять минут оказаться. Но не могут же они одни улететь. Вот и приходится шесть часов со всеми вместе в «одолженном» грузовичке трястись.

Майя положила голову ему на плечо. На сплошном переднем сиденье она прижата к нему практически вплотную.

Близко-близко.

А он вдыхает ее запах, и оба они совершенно забыли о возне на заднем сиденье. Между ними полное молчаливое понимание. Но не только крылья отделяют их от остальной команды. Им неловко с ребятами, потому что так легко и просто друг с другом.

Все совсем как с Макс…

Но додумать эту неприятную мысль Клык не успел. Майя вдруг выпрямилась и нахмурилась:

— Что это там за облако на дороге?

Клык прищурился. Впереди шоссе как будто преградило какое-то плотное марево.

— Рэчет?

— Чо Рэчет-то? Вы же мне больше не верите.

Клык тяжело вздохнул. Как же они достали его со своим вечным гонором да выпендрежем. Сначала девицы, а теперь еще и Рэчет.

— Рэчет, пожалуйста…

Рэчет надвинул поглубже солнечные очки и, пристально всматриваясь в ветровое стекло, вытянул шею у Клыка из-за плеча. Когда он заговорил, голос у него сел и осип:

— Похоже, нас поджидают. Транспортный конвой загородил обе полосы.

Клык мгновенно нажал на тормоз, поставив ван на дыбы. Резко развернулся на сто восемьдесят градусов и дал газ в обратном направлении.

— Простите, если кого тряхонуло. Не думаю, что нам имеет смысл готовить приветственные речи, — бросает Клык через плечо и снова всматривается в дорогу в поисках недавно промелькнувшего поворота.

Есть, конечно, некоторый шанс, что он перегнул палку. Что это дальнобойщики перекурить решили или что-нибудь в этом роде. Но по всему видать, что шанс этот в лучшем случае равен одной сотой процента.

Он еще наддал газу. Мотор начинает чихать. На внедорожник их тачка точно не тянет. В зеркало заднего обзора ему хорошо видно несущееся на них пыльное облако. Клык чувствует рядом с собой напряжение Майи, чувствует, как чуть позади переплелись их крылья. Вот бы оторваться от всех, взлететь и… Нет, об этом нельзя даже думать. Они ребят одних не оставят.

Вот она, та дорога, которую он ищет. Чуть впереди он увидел тонкую уходящую влево полоску. Сейчас они повернут, и можно будет бросить ван и драпануть в лес. А уж там, что бы ни случилось, будет легче.

У него вырвался вздох облегчения:

— Мы почти у цели.

Еще полмили… осталась пара секунд…

Бабах!

7

От удара ван с оглушительным скрежетом бросило на другую сторону дороги. Левую дверь смяло и напрочь заклинило, все стекла повылетали. Кейт визжит. Рэчет грязно ругается. В них на полном ходу врезался трак, вылетевший с той самой грунтовой дороги, на которую собирался сворачивать Клык.

Клык посмотрел направо. При виде кровавой раны, безвольно открытого рта и ее помутневших закатившихся глаз сердце у него сжалось.

— Майя? — трясет он ее за руку.

— Ничего-ничего. Все в порядке. — Майя медленно открыла, закрыла и снова открыла глаза. Так же медленно поднесла руку к виску и удивленно вытерла текущую тонкой струйкой кровь. — Не страшно — это просто шишка.

Клык быстро кивнул и полез в дыру от вылетевшего ветрового стекла, на всякий случай протягивая Майе руку. Чего он нервничает? Она и сама о себе позаботится.

— Выбирайтесь из вана и срочно врассыпную! — командует он своим. Ребята быстро очухались и один за другим стали вылезать с правой стороны, кто в дверь, а кто прямо в разбитые окна. Клык взлетел на крышу. Круговой обзор мгновенно дал ему полную и весьма удручающую картину: два здоровых трака наглухо блокировали боковую дорогу, еще четыре такие же громадины закрыли дорогу вперед. А конвою, летевшему за ними по пятам, осталось всего четверть мили.

Они окружены.

Клык оглядел команду. Рэчет сжимает стальной домкрат, Холден стоит в боевой стойке. Кейт и Звезда, скорость и мощь, тоже готовы за себя постоять. А Майя… Он видел ее в бою и знает, на что она способна. На нее он полагается как на самого себя.

Не прошло и пары секунд, как конвой, заскрежетав тормозами, остановился вплотную к их искореженному вану.

«Начинается», — подумал Клык и почувствовал, как вздулся каждый его мускул. Он готов к неизбежному.

Вдруг наступила мертвая тишина.

— Да вылезайте же, гады. Посмотрим, кому я первому башку проломлю, — слышит Клык, как чертыхнулся сквозь зубы Рэчет.

Дверь одного из траков медленно открывается. Что теперь? Пули? Клык готов к пулеметной очереди. Но то, что он увидел в следующую секунду, оказалось куда круче. Челюсть у него отвисла, а глаза вылезли из орбит.

— Привет, Клычок! — рыкнул Ари.

Ари, злобный (по большей части) кровный брат Макс, усовершенствованный волчьей ДНК, как и все остальные ирейзеры. Тот самый Ари, который дважды умирал на глазах у Клыка и которого Клык вместе со стаей хоронил. Но теперь этот самый Ари стоит перед ним, балансируя на накачанном плече направленный на Клыка гранатомет.

— Ари, — только и выдавил из себя Клык.

— Ходят слухи, что ты первым в ящик сыграешь, — говорит Ари, и удивленный голос никак не вяжется с диким хищным блеском его глаз. Клык поежился, вспоминая зловещее предсказание Ангела. — Не хотелось пропустить погребальные почести. — Ари как следует нацелил гранатомет Клыку в голову и улыбнулся, обнажив длинные желтые зубы. — Ну что, ты уже приготовился помирать? — Он наклонил голову и глянул в прицел.

Впервые в жизни Клык понял, что значит совершенно оцепенеть.

8

— Идите сюда!

Дилан, плотно зажатый между психичкой номер один и помешанной номер два, машет мне, Газзи, Игги и Надж из-за столика, где обедает школьный крутняк.

Я нацелилась было пристроиться в сторонке, вместе с остальными белыми воронами и серенькими мышками, но Надж радостно взвизгнула, побежала вприпрыжку к Дилану и уверенно втиснулась между девчонок, явно не проявивших никакого восторга по поводу ее появления.

Это решило дело.

— Прикрой меня, — бросила я Игги и повернула вслед за Надж.

— Не беспокойся, тылы прочны.

— До скорого, пока. — Газзи круто повернулся на пятках и пошел, чтобы сесть с ребятами из его класса.

Я его понимаю. Мне бы тоже компания третьеклашек доставила куда больше радости, чем размалеванные дивы, выкаблучивающиеся перед Диланом.

— Макс! Иди скорей, — снова махнул мне Дилан. — Сара, подвинься немножко, пожалуйста.

Сара скроила такую физиономию, будто ей лучше лягушку проглотить, чем для меня место освободить. Но Дилан одарил ее своей неотразимой улыбкой, и ей ничего не осталось, как сдвинуться с места. Она даже похлопала по скамейке, мол, не стесняйся, присаживайся.

На эффект, который Дилан производит на девиц, даже смотреть страшно. Слава богу, ему самому это не понятно. Я уселась, поставила на стол свою до отказа наполненную тарелку, и за столиком воцарилось гробовое молчание. Дилан его даже не заметил — сидит и продолжает радостно стрекотать с Надж.

— Ты, наверно… голодная? — осторожно намекает девица, которую, по-моему, зовут Бетан.

Я не собираюсь особо распространяться по поводу наших потребностей в калориях, улыбаюсь и коротко отвечаю:

— Мне просто за весом следить не надо.

Что, получили?

Надж открывает бутылку сока:

— Вы вчера вечером видели на Табите те брючки капри, что в программе «Смени свой имидж»? Скажите, они на тарелку с фруктовым салатом похожи?

Все головы дружно повернулись к ней и радостно закивали.

— Никогда более кошмарных штанов не видела, — соглашается Сара.

А я между тем занялась мясным рулетом. Все равно в их разговоре мне ничего не понятно. Штаны — понятно. Фруктовый салат — понятно. Даже про Капри я слыхала, что это такой остров. Но как это все вместе сложить, убей меня бог не пойму. И тут до меня доходит: Надж и вправду вполне в этот мир вписывается. Она и сама мне об этом сто раз говорила. Но лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать.

А теперь я и увидела, и услышала, как она треплется с нормальными девчонками на нормальные темы, на нормальном общем языке. Единственное, что не вписывается в общую картину, — это ее крылья.

— Как прошло утро? — повернулся ко мне Дилан, игнорируя разгоревшееся вокруг нас обсуждение «смены имиджа».

Я не спеша проглотила рулет, наслаждаясь изобилием у меня на тарелке. Если кто считает, что в школьной столовке есть невозможно, рекомендую месяцок попитаться из помоек. Сразу все на свои места встанет, и школьные фрикадельки в нектар и амброзию превратятся.

— Школа как школа, — пожала я плечами, купаясь в его восхищенных синих глазах. — А ты, похоже, на коне. — Я многозначительно скосила глаза на девиц.

Он усмехнулся:

— Все как всегда, все как всегда.

— Вот-вот. Поди, трудновато, когда все девчонки перед тобой так и падают и сами собой в штабеля складываются.

Он тронул меня за коленку:

— Так-таки уж и все?

По всему видно, он страшно собой доволен. Вот дура, что я опять ляпнула. Смутившись, я занялась соком, но, набравшись храбрости, подняла глаза:

— Не знаю-не знаю. Может, только избранные.

Он радостно мне улыбнулся, и у меня по спине, как всегда, побежали мурашки. Я знаю, что играю с огнем. Но до чего же затягивает эта веселая игривая перепалка. Флирт, оказывается, дело весьма увлекательное.

— Я прямо ушам своим не поверила, когда Терри сказала, что оранжевый — это новый черный, — тарахтит рядом со мной Надж.

— Вот именно, — соглашается с ней предполагаемая Мелинда. — Новый черный — это черный.

Надж решительно рубанула воздух:

— И я говорю, нечего новый черный искать. Черный всегда останется черным. Не старым, не новым, — вечным черным.

Наш столик одобрительно загудел. Что за галиматью они такую несут? Старый черный? Новый черный? Фигня какая-то да и только.

— А я считаю, что новый черный — это слепой, — вступает вдруг в разговор Игги, явно решив слегка сменить тему разговора.

— Что-что? — оторопело переспрашивает девчонка, которую все называют Медисон.

— Я имею в виду, что никогда бы не подумал, что здесь так много слепых учится — в этой школе, похоже, только черное и видят.

Молчание. Надж поджала губы: и кто только просил Игги в разговор встревать — все так хорошо до сих пор шло.

Я усердно принялась за пирожное.

— Мммм… — мычит Бетани.

— Я-то, понятно, слепой, — не смущается Игги, — а вам-то что все только черное да черное? — И он помахал в воздухе рукой, «случайно» опрокинув на соседок миску с зеленым горошком. Надж покраснела до ушей и с отчаянием смотрит на меня, мол, останови его немедленно.

Ладно, останови так останови. Попробую.

Игги поворачивается к Медисон:

— Это у тебя врожденное или несчастный случай?

Народ за столиком переглядывается в неловком молчании.

— Я зрячая, — отзывается Медисон.

Игги притворяется, что он совсем сбит с толку, а потом на его лице складывается мина заботливого соучастия:

— Знаешь, лучше все-таки смотреть правде в лицо. Зачем отрицать свою слепоту? Это не недостаток и не слабость — это твое «я».

— Да говорю же, я не слепая. — Медисон совсем опешила.

Надж только зубами скрипнула и уставилась в тарелку.

Ай да мы — здорово народ повеселили!

9

Проверила, кто из наших что делает. У Газзи сегодня, естественно, научный кружок. Пусть только попробует взорвать что-нибудь, я его лично ремнем выпорю. Надж отправилась домой в одиночестве — лишь бы ее ни с кем из нас не видели. А Игги на футболе.

— Я его вчера на поле видел, — говорит Дилан. — Он классно играет.

— Он всегда был отличным игроком, — объясняю я Дилану. Его слепота каким-то образом все остальные чувства обострила. У него такая координация, которая никому из нас и не снилась. И в пространстве он ориентируется лучше любого зрячего.

— Долго нам еще нормальными прикидываться? Может, все-таки полетим домой? — вопросительно смотрю я на Дилана.

— У меня кое-что получше для тебя заготовлено, сладкая моя, — подмигивает он и тянет меня за собой на парковку возле школы.

— Еще раз меня так назовешь, я с тебя заживо три шкуры спущу. Чтобы я этих пошлостей больше не слышала! — Я на него ругаюсь, пока он не притаскивает меня к огромному красному мотоциклу. — Это еще что?

— Я его одолжил. — Дилан заносит ногу в седло и похлопывает по заднему сиденью. — Давай, садись.

У меня нет никаких, ни врожденных, ни папой-мамой воспитанных предубеждений против «одолженных» предметов частной собственности. Поэтому долго уговаривать меня не приходится. Дилан заводит мотор, и мы срываемся с места.

Не знаю, ездили вы когда-нибудь на мотоцикле или нет (если родители об этом не знают, не стоит им сейчас всю правду выкладывать), но должна честно признаться, если бы у меня не было крыльев и если бы мотоцикл не был по сути крайне опасной ловушкой и смертельной угрозой, ничего лучше мотоцикла я бы и придумать не могла. Это все равно что летишь — только на земле: ветер треплет волосы, чувство свободы, мошкара забивается в рот. Восторг!

Как нетрудно догадаться, домой мы не отправились. Я обняла Дилана за пояс, прижалась к его спине и закрыла глаза. Он передо мной, такой большой и надежный. Я всегда все сама да сама под контролем держу. А тут в кои веки раз можно ничего не делать. Просто сидишь себе и кайф ловишь. Мне даже страшно немного стало.

Наконец я почувствовала, как мотоцикл тормозит, замедляется и через несколько метров застывает как вкопанный. Неохотно открываю глаза:

— Где мы?

Дилан слезает и держит мотоцикл, пока я с него не спрыгнула. Мы на шоссе, которое тянется вдоль побережья. По одну сторону океан, а по другую — отвесные скалы. Серо-синюю воду корежат ветер и волны, а температура упала градусов на пять. Чайки кружат и кричат над волнами, и мне хочется быть там, рядом с ними.

Пододвинулась к перилам, готовая прыгнуть.

— Макс, подожди.

Внезапно улыбка с лица Дилана исчезает. Он помрачнел, и глаза у него потемнели. На мгновение мне показалось, что он почувствовал, разглядел опасность, готовую вот-вот обрушиться на нас со скалы. Потому что у Дилана не глаза, а два Хаббл телескопа.[3] Его способность видеть все за тридевять земель, чуть не в космосе, — один из маленьких подарков, которыми наградил его безумный создатель-генетик, клонировавший его с какого-то погибшего парня.

— Я недавно здесь пролетал и нашел это место. Ближе к облакам, чем здесь, я нигде на земле не был. И еще… — Голос у него дрогнул. — Я здесь к… Ангелу ближе.

От неожиданности я отшатнулась. Ангел, наша младшенькая. Моя маленькая птаха. На меня нахлынули воспоминания: Ангел ласково гладит Тотала. Ее нежное личико в ореоле белокурых волос. Ее не по-детски серьезные, всепонимающие глаза. Ангел, которую я всегда так любила. А потом… Потом она исчезла в облаке поднятой взрывом пыли. При мысли о взрыве в Париже я содрогнулась.

— Не надо об этом, Дилан.

Он грустно улыбнулся и повел рукой на бескрайний океан, на скалы над нашими головами. Мы одни. Вокруг ни души. Только вода, камни и небо. И мое от горя рвущееся на части сердце.

— Макс, нельзя притворяться, что ее никогда с нами не было.

Внутри меня кто-то словно нажал мою главную кнопку защиты — кнопку ярости и гнева. Я уже готова закричать на него, но он мягко, настойчиво продолжает:

— Нельзя продолжать делать вид, что она никогда не умирала.

Я охнула. Он как будто кинжалом ударил мне в самое сердце. «Все будет хорошо, Макс, все будет хорошо. — Это были последние слова, которые сказала мне Ангел. — Я всегда буду с тобой». Но на самом-то деле все плохо. И ее со мной нет и больше никогда не будет.

— Заткнись, — прохрипела я.

Дилан положил мне руку на плечо. Я отталкиваю его, стараясь вырваться. Но он только сильнее меня держит, только крепче обнимает.

— Нам всем ее нехватает, — шепчет он мне, — нам всегда будет ее нехватать.

И тут меня оглушил дикий, безумный вопль. Я даже не сразу поняла, что это мой собственный голос. Не сразу поняла, что обеими руками сжимаю рубашку Дилана, что прижимаюсь лицом к его груди и отчаянно рыдаю. А он гладит мне лицо и волосы и снова и снова повторяет:

— Я понимаю. Я все знаю. Ты поплачь, поплачь. Мы здесь одни. Тебя никто не увидит и не услышит. Поплачь здесь вволю. Может, легче станет.

Я почти никогда не плачу. За долгие годы я давно приучилась держать эмоции под контролем. Но сейчас во мне словно плотину прорвало. И я реву и реву, пока не заболели наконец от слез глаза и горло. И пока не промокла до нитки рубашка Дилана.

Нет больше моей девочки. Мы пережили с ней и любовь, и предательства, пережили гнев и прощение. И, когда к нам снова вернулась любовь, она ушла от меня. Навсегда. Спасая тысячи людей, она принесла себя в жертву. Больше она никогда-никогда не вернется назад.

И до сих пор я отказывалась в это поверить.

10

Постепенно мои рыдания стихают и всхлипывания становятся все реже и реже. Мне надо оплакать Ангела. И многое, многое другое. Меня покинули моя мама и сводная сестра. И тот, кто называл себя моим отцом. И парень, с которым, казалось, нас навсегда связывало родство душ.

Потому-то я и дала себе волю, потому-то и вывернули меня наизнанку мои слезы. И теперь внутри меня ничего не осталось. Пустота. И все мое горе, всю мою боль я вылила на Дилана.

Я неуклюже от него отодвинулась. При мысли о моем унижении мне становится дурно. Он теперь эти слезы будет мне всю жизнь вспоминать. Истерикой моей попрекать, мол, помнишь, как ты белугой ревела. Больше всего мне хочется сейчас убежать, забраться с головой под одеяло, чтобы никто меня никогда больше не трогал.

Но Дилан по-прежнему смотрит на мое распухшее от слез лицо:

— Помнишь, как Ангел того парнишку из огня в отеле вытащила?

Еще бы мне об этом не помнить. Я как сейчас вижу ее победоносно сияющее чумазое личико. Вижу, как она изо всех сил прижимает к себе мальчонку, как заботливо прикрывает его своими посеревшими от гари крыльями. Моя Ангел, восставшая тогда из пепла.

Я шмыгнула носом.

— Давай пока больше о ней не будем.

Дилан кивает. С минуту он молчит, глядя на океан. В лучах предзакатного солнца его волосы больше не кажутся золотыми.

— Я не знаю, что мне делать с этим горем, — тяжко вздыхает он.

Я удивленно поднимаю на него глаза. Как это он так может все напрямую высказать?

— Почему же ты тогда говоришь об этом? — Я так вымотана, что у меня даже нет сил на него сердиться.

— Я просто не знаю, что еще можно сделать. Внутри меня как узлом все связали. Вот я и думаю, если об этом вслух сказать, может, тогда полегчает? И еще… Я не хочу Ангела… забывать. Я все время боюсь, что если мы о ней не говорим, значит, ее вроде как и не существовало.

Я его понимаю. У меня тоже внутри ком. И он все растет и растет.

— Макс, я никого не знаю, кто бы сильнее тебя был, — говорит вдруг Дилан.

Я мычу и кусаю ногти. Тоже мне, нашел силачку. Я вообще в похвалы обычно не верю. И чем они искреннее, тем больше меня удивляют.

— Честно. Я учусь быть сильным, даже когда просто смотрю на тебя. — Он положил руки мне на плечи. — Но никто не может быть сильным все время. Это я точно знаю. Вот я тебе и хотел сказать, если ты больше не можешь, если тебе когда-нибудь надо стать слабой, ты знай, я за нас двоих сильным буду. По крайней мере, на время.

И он смущенно улыбнулся. Он смотрит мне в глаза с таким доверием, с такой прямотой и надеждой, что я не выдерживаю и отворачиваюсь к океану. Волны внизу разбиваются об утесы, и в воздухе стоит холодная мелкая водяная пыль. Меня начинает знобить.

Пока Клык был рядом, я точно знала: он в нужную минуту всегда мне плечо подставит. Пока он был рядом… Ему никогда не нужно было об этом говорить. А с Диланом все по-другому. У него вечно душа нараспашку. Ни от кого он ничего не скрывает. Самые свои уязвимые места, и те вечно на всеобщее обозрение выставит. И от его честности да прямоты постепенно рушатся все мои годами выстраиваемые защитные бастионы сарказма.

А без них мне и страшно, и неловко.

— Полетели, что ли?

У него в глазах загораются смешливые огоньки. Он прячет ключ зажигания под седло мотоцикла, берет меня за руку и вспрыгивает на парапет.

Я набираю полные легкие воздуха, и мы взлетаем.

11

Внезапно солнце закрыли тяжелые темные облака. Кажется, на всей земле, кроме нас с Диланом, нет ни одной живой души. Крылья поднимают нас все выше и выше, до тех пор пока машины на шоссе не превращаются в крошечных серебристых жуков.

Мы парим в воздухе, ныряем вместе с чайками вниз, туда, где у поверхности воды косяками ходит рыба. Воздух снова наполняет мне грудь. Сердце стучит с новой силой. На руки мне оседает холодная соленая морось, и я снова чувствую себя легкой и живой. Будто с плеч у меня свалился тяжелый груз.

Это Дилан. Не могу не признать, он все-таки здорово мне иногда помогает.

— Что? — перекрикивает он ветер.

— Что, что?

— Ты чего улыбаешься?

Я трясу головой:

— Не знаю. Так просто.

— Знаешь, Макс… — Он опять замолчал.

Описав широкую дугу, мы поворачиваем к дому.

Я вопросительно смотрю на него.

— Знаешь, Макс, я тебя люблю.

Я чуть не упала с небес на землю. Честно, я буквально забыла, что нужно махать крыльями, и бухнулась вниз футов на пятнадцать, пока крылья сами не заработали, помимо моей воли.

— Я знаю только то, что ты запрограммирован меня любить. — Набрав высоту, я снова поравнялась с Диланом.

— Запрограммирован или нет, не важно. А важно, что люблю. И я не верю в любовь без взаимности. Ты, может, сейчас меня еще пока не любишь. Но со временем, я уверен, обязательно полюбишь. Я подожду. Я буду терпеливо тебя ждать.

Я молчу. Так без слов мы и летим, все выше и выше, точно сейчас достанем до самого неба.

12

Больше нет ни дней, ни ночей. Есть только пластиковые трубки, слепящие лампы и приглушенный гул голосов. И боль. Нескончаемая, постоянная боль.

Когда Ангела наконец бросили в конуру, она застонала от облегчения. По крайней мере, здесь нет ни скальпелей, ни склоненных над ней лиц в масках, ни тянущихся к ее телу рук в резиновых перчатках. Она содрогнулась при одной мысли об этих холодных жестоких руках. Только бы ее больше никто никогда не трогал.

Конура ее явно предназначалась для большой собаки. Но подняться в ней в полный рост Ангел все равно не может. Она проводит руками по всем прутьям железной решетки, на ощупь исследуя в темноте клетку, проверяя, нет ли где в углу бутылки с водой. Ее мучают жажда и голод — ее всю неделю не кормили. Только через вставленную в гортань трубку питательный раствор вливали. И горло от этой трубки теперь горит, как в огне. Она забилась в угол клетки. Одного этого слабого движения хватило, чтоб заныло все ее измученное тело. На нем ни единого живого места нет — сплошные синяки да свежие рубцы грубо наложенных швов.

Из коридора до Ангела доносятся неясные голоса, шарканье шагов по линолеуму и скрип колес железных каталок — те самые, невинные вроде бы звуки, которые издавна преследовали ее в ночных кошмарах. Разница только в том, что прежде она от них просыпалась с криком, а теперь все это снова происходит с ней наяву. И кричать она больше уже не может.

Первые дни она вопила, во все горло неустанно и безуспешно звала на помощь. Потом, когда стало ясно, что помощи ждать не от кого, она только, задыхаясь, слабо хрипела: «За что?», «Почему?» В конце концов у нее и на это сил не стало, и она совсем затихла. А они все тыкали и тыкали ее своими иголками.

Ангел всегда про себя знала: она и сильнее, и выносливее, и способнее остальной стаи. Или, по крайней мере, сильнее и выносливее, чем думала про нее Макс. Но ведь она всего-навсего ребенок. Ребенок, у которого вот-вот хрустнут кости. У которого еще немного — и разлетится, разобьется на мелкие кусочки сердце.

Да и сама она, Ангел, совсем разбита. И безнадежно одинока.

Долгое безмолвное рыдание застыло у нее в груди. Подложив под голову какую-то рваную тряпку, Ангел сжалась в комочек в углу конуры.

Но только она заснула, чей-то грубый голос рявкнул у нее над ухом:

— Просыпайся!

Ангела захлестнул дикий ужас. Значит, они снова сейчас ее туда потащат.

Сердце ее отчаянно заколотилось, и она задрожала всем телом. Но усилием воли постаралась взять себя в руки. Не открывая глаз, заставила себя представить, что она дома, что рядом вся ее стая и что это Макс будит ее и сейчас поцелует и обнимет. Ну и что, что Макс вечно командует. Ну и что, что стая вечно в бегах. Любые самые страшные пройденные ими передряги лучше, чем то, что она увидит, стоит ей только открыть глаза.

— Хватит притворяться! Ты не спишь. Тебя выдают показатели твоего мозга!

Не успела Ангел открыть глаза, как ей на голову выплеснули ведро ледяной воды. Взвизгнув, она еще сильнее забилась в угол. Но никакой угол ей не поможет. Она и сама это прекрасно знает.

От холода у нее нестерпимо ломит затылок. Ангел осторожно подносит к нему руку. Там, сзади, пальцы нащупывают маленький выстриженный квадратик и тонкую полоску свежего шрама. С губ у нее срывается жалобный крик: эти гады залезли ей в мозг.

«Макс! Макс! — отчаянно думает Ангел. — На помощь!»

13

— Смотри сюда! Внимательней! — командует ей голос.

Ангел стерла с глаз капли воды, выжала волосы и почувствовала, как по спине с затылка побежали холодные струйки.

Вокруг ее клетки полная темнота. Но Ангел и в темноте все прекрасно видит.

Вдруг в нескольких футах на стене загорается ярко освещенный экран. Беспорядочно замелькавшие на нем кадры внезапно замедлились, и Ангел ясно видит маленького бледного мальчонку со светлыми, почти бесцветными волосами. Он неподвижно лежит на столе, закрытый ослепительно-белой простыней. Он в операционной, понимает Ангел. От этой мучительно знакомой картины она невольно вздрогнула, и каждый шрам на ее собственном теле заболел с новой силой.

Камера наезжает на лицо мальчика. Его рот и нос закрыты маской. Видны только широко открытые глаза. Закрыть их он не может — веки закреплены операционными зажимами.

В глазах его застыл ужас. Тот же ужас, который обуревает сейчас Ангела. Лоб у нее покрылся испариной. Лицо парнишки крупным планом заполняет весь экран. И тут Ангел похолодела: на виске у него она видит три хорошо знакомые ей родинки.

Игги.

Этот ребенок — Игги. До…

Не в силах оторвать взгляд от экрана, она пытается проглотить застрявший в горле ком. Теперь на экране над Игги включили операционные лампы, а вокруг столпились белохалатники. Один из них, в закрывающих пол-лица хирургических линзах, вещает перед камерой:

— Сегодня мы проводим эпохальный эксперимент. Недавно разработанная технология будет применена для хирургической стимуляции сетчатки глазного яблока мутанта. Мы предсказываем, что в результате данной процедуры способность подопытного образца видеть в темноте возрастет по меньшей мере в четыре раза.

Голубые глаза Игги заполняют весь экран.

Ангел лихорадочно трясет головой. Она не может, не в силах на это смотреть. Не хотят же они, в самом деле, заставить ее видеть этот ужас!

Но фильм продолжается, и она как завороженная продолжает смотреть на экран, на то, как скальпель вонзается в Иггин глаз и взрезает его, будто это вареное яйцо, как потом в надрез погружают иглу, как отсасывают кровь…

Эти мясники кромсают Игги, а он стонет все громче, все отчаянней. Мгновение — и его стоны становятся диким животным воплем, разрывающим ей барабанные перепонки.

Его даже не усыпили…

Ангел руками зажала себе глаза. Она больше не может видеть, как ослепляют Игги психованные белохалатники.

— Нет! — кричит она, и ее голос сливается с голосом Игги. — Нет! Нет! Нет!

По экрану пробегает еще несколько скомканных кадров, и в комнате включается свет.

— Это все происходило тринадцать лет назад, — произносит кто-то, кого Ангел не видит. — Техника тогда была примитивной, потому и результаты оказались отнюдь не такими успешными, как мы ожидали.

«Не такими успешными?» — содрогается Ангел. — Полная слепота для них всего-навсего «не такие успешные результаты».

Она в очередной раз пытается прочитать хоть чьи-нибудь мысли в этой камере пыток. Но пространство как будто заполнено ватой, сквозь которую ей не пробиться.

— Видишь ли, Ангел, — вкрадчиво продолжает голос, — наука с тех пор продвигалась семимильными шагами, и те пещерные времена остались далеко позади. Мы освоили новые блистательные технологии, достигли поразительных результатов. На сей раз мы добьемся поставленных целей.

— Нет! — шепчет Ангел. — Ей кажется, она кричит, но голос ее совсем не слушается. — Не надо! Только не это!

Рука в резиновой перчатке схватила дверь ее клетки.

Настала очередь Ангела. Это ее глаза они решили теперь усовершенствовать.

14

— Ари, что ты говоришь? — настороженно поднимает брови Клык. — Разве мы в конце концов не оказались по одну сторону баррикад? Помнишь, как ты спас Макс?

— Времена меняются. — Ари осклабился и снова глянул в прицел гранатомета, будто точнее определяет расстояние до Клыка. А Клык в свою очередь, готовый к прыжку, напружинил ноги. — И вообще, кто сказал, что коли у нас цели общие, мы с тобой союзниками окажемся.

— Что? — начал Клык, но его оборвало дружное басовитое рычание. Четверо амбалов вылезают из грузовика и выстраиваются у Ари за спиной. Смотреть на всех пятерых рядом дико — так поразительно похожи они на Ари: тот же волчий блеск в глазах, те же противоестественно растянутые черты лица, тот же волчий оскал. Кто они? Клоны или просто тщательно сработанные копии? Но выяснять эти подробности Клыку особо неохота. Не лучше ли поскорее смотаться?

— Клык, это кто? — шипит Звезда. Она отступила поближе к Кейт, и лицо у нее совершенно каменное. Еще хуже обычного. За ней топчется Холден, а за плечом у него возвышается Рэчет. Он в упор разглядывает уродливых незнакомцев и постукивает по ладони домкратом. Клык, даже не глядя, чувствует стоящую у его левого крыла Майю и вспоминает, что она с Ари уже встречалась.

— Это ирейзеры, смесь человека и волка. Правда, я думал, они давно вымерли, — тихо отвечает Клык и думает: «А Ари-то каким образом живым оказался? И, что еще важнее, как получилось, что он снова гадом заделался?»

Майя незаметно толкает его локтем:

— Вверх или в атаку?

— Ладно, кончай лясы точить, — лениво тянет Ари. — Давай-ка лучше сыграем партийку.

Вот и ответ: в атаку!

15

Прежде чем Клык успел что-либо сообразить, Ари нажал курок.

Оцепенение Клыка как рукой сняло, и все до единого защитные инстинкты включились на полные обороты.

— Ложись! — успел крикнуть он, на сотую долю секунды опередив просвистевшую у него над ухом гранату, бросился с крыши вана и откатился в сторону.

И тут же его оглушил взрыв. Ван разнесло в клочья. Он превратился в огненный шар, из которого с грохотом вырывались обломки металла и черный столб дыма. Осколок стекла раскроил Кейт щеку, но ее истошный визг потонул в реве огня.

Клык вскочил на ноги. В ушах стоит звон. На земле вокруг дымятся раскореженные двери, расплавленные сиденья и колеса.

Холден, весь в пыли, с круглыми от испуга глазами, с трудом поднимается на четвереньки. Кейт размазывает рукавом кровь на щеке. Рэчета в дыму совсем не видать, но, заслышав его злобную ругань, Клык облегченно вздыхает — жив.

— Вот сволочи! У меня из-за них чуть барабанные перепонки не лопнули.

— Все равно драндулет старый был! Я всегда говорила, что он ни к черту не годится, — некстати комментирует Звезда. И, хоть голос у нее слегка дрожит, в отличие от остальных, на ней ни царапины, ни пылинки. Видно, это как раз тот случай, когда ее способность в мгновение ока за тридевять земель удрать оказалась незаменимой.

Короче, как бы ни была потрепана команда Клыка, каждый уже стоит в боевой стойке. Правда, Клыку здорово не по себе. От Ари всего можно ожидать, а своих ребят он в бою еще ни разу не видел. И сколько бы он их ни тренировал, как бы ни были они усовершенствованы, положиться на них, как он мог положиться на стаю, он не может. Ни на одного из них. Кроме разве…

В клубах дыма Клык видит пробирающуюся к нему Майю. Вернее, только ее силуэт. И мощные распахнутые за спиной крылья.

— Ой, промахнулся, — лыбится Ари, оскалившись, как тигр, загоняющий в ловушку свою добычу. — Что, напугал я вас? Давай теперь, Клык, всерьез. Ты да я. А там видно будет, что мне с твоими сопляками делать.

— Идет! — оскалился Клык. Но, к его удивлению, Майя делает шаг вперед:

— Эй! Постой. Мы с тобой — заодно. Так что если драться, так вместе. Понятно?

Клык кивает. Он уже давно понял, что спорить с ней бесполезно.

Кого-то она ему напоминает. Он с такими упрямыми не первый год дело имеет.

— А тебе, Макс, обязательно надо во все свой нос сунуть. Неймется тебе, что ли? — Ари неодобрительно покачал головой. — И видок у тебя тоже, того… Волосы-то зачем обкарнала?

— Я тебе не Макс. Я Майя. — Она проводит рукой по своему торчащему в разные стороны стриженому ежику.

Ари заржал, обнажая желтые клыки:

— А! Так ты у нас Макс-2. Тогда все понятно, почему у тебя реакция замедленная, а гонору зато хоть отбавляй. Скажи, трудно быть клоном? — Ари скроил сочувственную мину, а у Майи от гнева зрачки сузились в крошечные точки. — Уж кому-кому, а нам твои печали ох как понятны. Правильно я говорю, мальчики? — Четверо ирейзеров за ним нетерпеливо загудели. — Но должен тебе сказать, милашка, ты больше смахиваешь на дешевую подделку, а не на полноценного клона. Клык тебя, видать, в отделе уцененных товаров приобрел. Так ведь?

— Я тебе не милашка. — У Майи на скулах перекатываются желваки.

— Все одно, милашка, не милашка. Нам без разницы, из чего отбивную делать.

И прежде чем Клык успел глазом моргнуть, началось светопреставление.

С горящими от ярости глазами Майя врезалась в Ари. Удар ногой — и гранатомет вылетает у него из рук.

Клык бросился к Ари, пытаясь оттеснить Майю. Нечего ей соваться. В конце концов, Ари — его противник. Но тут вперед рванулись амбалы Ари. К Клыку подоспели его ребята. Закипела драка.

А Ари и Майя остались один на один.

16

Клык снова в своей стихии. Молотить ирейзеров — дело ему хорошо знакомое.

«Надо из этой мясорубки выбираться, надо срочно лететь к Майе на помощь», — думает он, сбрасывая с себя бездыханную тушу. Майя, конечно, крепкий орешек, но он-то на собственной шкуре испытал, чем грозит схватка с Ари. А этот новый образец наверняка еще как-нибудь «усовершенствовали».

Расправившись с очередным качком и даже не оттерев брызнувшей ему на крылья крови, он оттолкнулся от пыльной земли, взмыл в небо и с высоты быстро определил ситуацию.

Около догорающего вана Майя сражается не на жизнь, а на смерть. Улыбки на морде Ари как не бывало. Он побелел от злости и, похоже, перешел в глухую оборону. Клык загляделся на Майю, так она ловко, бесстрашно и безжалостно наносит Ари удар за ударом.

Зато Холдену туго приходится. Техники у него никакой, да к тому же он от страха совсем потерял голову. Нелепо бьет куда попало, и в результате нависший над ним ирейзер окончательно прижал его к стенке. Он впился Холдену в руку и совсем уже занес над ним когтистую лапищу для последнего удара. Клык ринулся вниз.

Ирейзер так и не понял, откуда обрушился на него стремительный и внезапный, как молния, смертельный удар.

Наскоро проверив, затягивается ли рана Холдена, Клык обернулся на Рэчета. Тот вот-вот обрушит на голову ирейзера свой смертоносный домкрат. Как вдруг Кейт отвлеклась от своего противника и походя левой рукой саданула Рэчету в челюсть. Он качнулся, и его отбросило на пару метров назад.

— Кейт! — крикнул Клык. — Ты что делаешь?

Рэчет уже снова твердо стоит на ногах и снова готов ринуться в бой. Но тут откуда ни возьмись Звезда крутанула его в другую сторону так, что он не устоял и отлетел прямо на дожидающийся его кулак Кейт. Ребра у Рэчета хрустнули, он сложился пополам и повалился на колени. Клык остолбенел, увидев быстрый, едва заметный кивок ирейзера.

В глазах у него потемнело. Ему вдруг все стало ясно — и как нашел их конвой Ари, и почему девицы упорно не сводили с него глаз.

Они вовсе не боялись драки — они боялись, что раскроется их предательство.

— Продажные шкуры! — зарычал он, наступая на них.

Кейт тут же вжала голову в плечи, мол, виновата:

— Клык, прости. Мы сначала хотели тебе помочь. Просто…

— Нам за тебя помирать неохота, — отрезала Звезда.

Прежде чем он успел ответить, на него кинулись двое ирейзеров. Дальше включился автопилот, и он ничего не помнил. Помнил только мешанину тел и хруст костей: бей, мочи, лупи, громи. Внутри у него — пустота, и движет им только дикое, злобное бешенство. А Кейт и Звезда стоят в стороне и смотрят, чем кончится дело.

Наконец в последнем приливе ярости Клык сжал горло еще стоящего на ногах ирейзера. Тот захрипел, и побоище прекратилось.

Наступила зловещая тишина. Ни единый звук не напоминал о только что кипевшей схватке.

— Холден, — окликнул парнишку Клык, — ты живой?

— Живой, живой, — бормочет тот в ответ и морщась разглядывает красные рубцы у себя на руке.

Только тут Клык почувствовал, как болит у него бок, как отнимаются руки. Только тут понял, что глаза заливает кровь, ручьем текущая из раны на лбу. Но хуже всего, что, кажется, сломано крыло. И сердце разбито вдребезги. Пока кипел бой, пока главное было одолеть врага, ничего этого он не видел и не чувствовал. А теперь как-то придется справляться и с ранами, и с увечьями.

Но как с предательством справишься?

17

Кулаки сжаты, дыхание с хрипом вырывается из груди, Клык лицом к лицу повернулся к Кейт и Звезде. В теле его вздулся каждый мускул. Кто бы знал, как чешутся у него по ним руки.

Кейт опасливо отодвинулась подальше. Она здорово боится. Его, Клыка, боится.

А вот Звезде — хоть бы что. На физиономии у нее ни страха, ни раскаяния. Готовая ответить ударом на удар, она надменно подняла на него ледяные глаза.

Холден с замиранием сердца ждет сигнала Клыка. Он нервно переминается с ноги на ногу, но, по всему видно, в его верности сомневаться не приходится. На Холдена Клык может положиться.

Ударить или нет? Впервые в жизни Клык не знает, что ему делать. Наорать, развернуться и уйти? Или убить их на месте? Вопрос этот точно повис в воздухе, и от нарастающего напряжения воздух словно сгустился. У Клыка начало дергаться веко.

Таким обескураженным и растерянным, таким разбитым он чувствовал себя только однажды. Он оглянулся. Где она?

Где Майя?

И где Ари?

— Клык! — Холден схватил его за рукав. — Вон там, — показывает он в небо.

Клык глянул вверх, и сердце у него остановилось.

Там, в вышине, футах в пятистах над землей, Майя сражается с Ари не на жизнь, а на смерть.

18

Ее отчаянный вопль пронзил воздух. Даже на земле у каждого из них от этого крика зазвенело в ушах. По голубому небу словно кто-то плеснул красной краской. Майя начала падать.

Клык оцепенел, глядя, как она, будто в замедленной съемке, неподвижно повисла в пустоте, как раскинула руки и ноги, как медленно складываются ее крылья, и тело, головой к земле, зависает в воздухе.

«Вверх!» — кричит каждая клетка в мозгу у Клыка. Но время остановилось, и ноги его вросли в землю.

Стоп-кадр. Она будто парит в невесомости. Будто какой-то безумный художник нарисовал мучивший его ночью кошмар и пригвоздил к необъятной стене неба нелепо перевернутое изображение. В груди Клыка поднимается отчаяние, но он не в состоянии связать его с тем, что стоит у него перед глазами.

Крылья ее четко очерчены на фоне сияющего солнечного диска. Они как крылья ястреба, такие же острые, как ее чутье, такие же сильные, как она сама. Клык с закрытыми глазами назовет каждый оттенок каждого перышка. Он как сейчас чувствует их прикосновение к своей щеке.

Но она вдруг обмякла, все ее очертания утратили напряженную угловатость и бессильно, безвольно поникли.

У Клыка перехватило дыхание.

Там, в синем мареве, ее лицо, рот, открытый на полуслове, точно она хочет сказать ему все, что было недосказано прежде. Что она всегда будет с ним, что они никогда не расстанутся. Что он не должен был уходить от нее и от стаи.

Что она его любит.

Клык чувствует, как из него самого уходят и сила воли, и желание жить. Она сейчас упадет, разобьется, и это убьет их обоих.

Он встряхнулся, и она снова пришла в движение. Руки и ноги беспомощно дрыгаются, как будто кто-то дергает за веревочки марионетку, заставляя ее плясать нелепый танец под безумную музыку, которую ему, Клыку, не услышать.

Она все ниже и ниже.

Ему уже отчетливо видно ее лицо. Только теперь он видит, что оно искривлено ужасом. Что крылья беспомощно полощатся на ветру. Что коротко стриженные волосы слиплись от крови. Его вдруг оглушил рвущийся у нее изо рта страшный крик. Он все громче и все ближе, и вот уже в ней не осталось ни капли света. Вот уже она превращается в тень, в черный, тяжелый камень, который сейчас врежется в летящую на него землю.

Макс, нет, не Макс, Майя сейчас встретит свою неизбежную смерть.

Стремглав, вопреки всем законам земного притяжения, Клык взвился в небо. Протянул к ней руки. Чудом подхватил и сам чуть не рухнул вниз под тяжестью ее помертвевшего тела.

Выровнявшись в воздухе, он с трудом балансирует крыльями. Едва Клык прижал ее к себе, в глаза ему бросилась зияющая рана у нее на шее, из которой неудержимо хлещет фонтан крови. Он до боли стиснул челюсти. «Значит, теперь, как когда-то его, когти Ари располосовали и Майю».

— Клык, — шепчет Майя.

— Не бойся, я поймал тебя, не бойся. — Клык даже не знает, кого он пытается убедить, себя или Майю. — Теперь все будет хорошо.

Он держит на руках ее окровавленное помертвевшее тело, а видит перед собой ту Майю, которая еще недавно весело смеялась, заботливо на него смотрела мягкими, теплыми карими глазами. Видит, как она вернулась из парикмахерской, изменившаяся, счастливая, в новой уверенности, что теперь начнет все сначала. Он и сам, хотя и боялся себе в этом признаться, надеялся, что теперь они вместе смогут начать все сначала.

Сдерживая крик, он скрипнул зубами.

— Клык, я тебя люблю, — говорит Майя и плачет. Слезы стекают у нее по щекам и падают прямо в кровавое месиво раны на шее.

Где-то далеко, словно в туннеле, захлопали крылья. Но мозг Клыка отказывается фиксировать этот непонятный шум.

— Я знаю, молчи, — ласково шепчет он Майе.

Вдруг от странного движения воздуха у Клыка по спине побежали мурашки. Но в руках у него драгоценная ноша, и ни увернуться, ни защититься Клык не может. Ари выныривает у него из-за плеча и обрушивает на Майю последний смертельный удар. Ее ребра хрустят под его локтем, и она, брызгая кровавой слюной, заходится страшным кашлем.

— Нет! — кричит в отчаянии Клык, беспомощно глядя, как Ари стремительно превращается в крошечную точку в небе. Клык с трудом удерживает Майю на руках, а уж о том, чтобы дать отпор, и речи быть не может.

Он и представить себе не мог, что будет когда-нибудь таким беззащитным.

Клык приземлился, стараясь спружинить как можно мягче, только бы лишний раз не тряхнуть Майю, и, поддерживая ей голову, опустился на колени.

К нему прихромал уже совсем почти оклемавшийся Рэчет:

— Хреново дело. Я видел, как Ари ее саданул. Но не думал, что все так кончится.

— Дай мне что-нибудь, кровь остановить, — коротко бросил ему Клык.

Рэчет оглянулся, схватил за шкирку Холдена, стянул с него рубашку и бросил Клыку. Прижатая к шее тряпка сразу намокла и стала ярко-красной.

Клык чувствует, как у него за спиной Кейт и Звезда ошарашенно жмутся друг к другу. Такого оборота дела они явно не ожидали. Ладно, с ними он после разберется.

Рэчет и Холден молча склонились над Майей. Как и самому Клыку, им ясно, это конец. И поделать уже ничего невозможно.

— Простите меня, — жалобно стонет Майя. Она снова закашлялась, и дыхание у нее совсем ослабело.

— Тихо, Майя, тихо, — снова и снова повторяет Клык. — Ты молчи. Старайся только дышать глубже. Ты справишься. Мы вместе с этим справимся.

Майя с усилием концентрирует взгляд на его лице:

— Прости… Я, оказывается, совсем не такая с-с-сильная…

— Майя, не говори глупостей. Ты сильная. Ты очень-очень сильная. Самая сильная на свете.

— Но Макс сильнее? — Она пытается улыбнуться.

Рубашка Холдена уже насквозь промокла, и кровь сочится с нее на землю.

Клык ожесточенно затряс головой.

— Ничего подобного. Вы с ней на равных.

— Спасибо, — слабо шепчет Майя.

Глаза ее вдруг остановились на какой-то точке у него на щеке, и голова упала.

Клык не шевелится.

Он сидит в пыли и неподвижным взглядом смотрит на мертвую девочку. Мертвую Майю. Мертвую Макс. Словно умерло все, что было ему дорого. Ему кажется, что его раздавил товарный поезд.

Сознание его едва фиксирует приближающиеся шаги. Рэчет и Холден напряглись у него за спиной:

— Клык? Ирейзер вернулся.

Но Клык по-прежнему не шевелится и по-прежнему не выпускает из рук голову Майи.

Голос Ари, жесткий и наглый, врезается ему в мозг:

— Хрен с ней, Клычина. Чему быть — того не миновать. Она же клон, а их за десятку зеленых тебе сотню настругают.

Клык наконец очнулся.

— Мы с тобой еще разберемся, — прошипел он сквозь зубы.

Ари осклабился:

— Не сомневаюсь. Буду ждать с нетерпением. — Он круто развернулся и рявкнул в сторону валяющихся на земле изувеченных ирейзеров: — Эй, вы, дохлятина, чего разлеглись?

Со стонами и завываниями здоровенные туши зашевелились и, кто ползком, кто на карачках, потащились к грузовику.

— Трус! — заорал Рэчет и запустил вслед Ари свой окровавленный домкрат. Тот отскочил в сторону, и железяка звякнула о борт машины. Хохот Ари эхом пронесся по пустыне. Потом взревели моторы, и не прошло и минуты, как весь конвой умчался, оставив за собой облако красной пыли.

Они остались одни. Клык погладил лицо Майи, стер с него кровь и закрыл ей глаза. Он заставил себя выпустить из рук ее уже остывающее тело и насилу поднялся на ноги. Ему кажется, что это он умер.

«Смерть за смерть! Ари недолго жить осталось», — клянется себе Клык.

19

Как только я вошла в класс биологии, в нос мне шибанул тошнотворный запах формальдегида. Да здравствуют кошмары моего детства! Сегодняшний школьный день обещает еще больше радостей, чем обычно!

— Здравствуй, Макс! Рад тебя видеть на своем уроке, — приветствует меня доктор Вильямс.

Ну подумаешь, опоздала. Уже и в туалете нельзя задержаться. Я мрачно киваю ему в ответ и на зависть всем ревнивым девицам в классе плюхаюсь за парту рядом с Диланом.

Вонючие препараты мгновенно меня достали. Иными словами, мне хочется вскочить и с диким криком пуститься со всех ног бежать отсюда подальше. Мельком глянула на Игги, сидящего от нас через два стола. Он белее простыни. Зуб даю, его уже тоже совсем с катушек снесло.

Доктор Вильямс проходит по рядам и раздает пачки бумаги:

— Сегодня у нас практическая лабораторная работа. Будем препарировать. Для некоторых из вас это первое вскрытие. Не беспокойтесь, ничего сложного в этом нет, но если кого-то затошнит, вон там в углу специальный таз поставлен. Прошу вас, постарайтесь до него добежать.

Препарировать! Этого мне только не хватало.

Глянула на мои листки с заданием, и живот мне тут же скрутило: «Лабораторная работа: Расчленение цыпленка».

А как же иначе! Со мной иначе никогда не бывает! Со мной вечно так: чем хуже, тем лучше. Почему именно нам надо препарировать существо с крыльями? Лягушку там или червя — еще куда ни шло. За что нам с Диланом цыпленок достался?

Одноклассники шумят вокруг. Кое-кому не терпится начать, и они возбужденно гремят скальпелями и зажимами. Другие настороженно и опасливо шушукаются. Помалкиваем только мы с Игги и Диланом.

Доктор Вильямс подходит к нашему столу, протягивая мне полиэтиленовый мешочек с упакованной в нем тушкой цыпленка. Изо всех сил стараюсь подавить тошноту и справиться с паникой. Отложив в сторону… пакет, концентрируюсь на напечатанном задании. В глаза мне сразу бросаются фразы типа «пересчитайте основные перья», «выньте сердце», «изучите воздушные мешки».

Где справедливость в этом чертовом мире? Боже, не дай мне свалиться в обморок перед всем классом!

Доктор Вильямс пододвигает цыпленка прямо мне под нос. Но ни мне, ни Дилану не хочется протягивать к нему руку.

— Давайте-давайте, берите защитные очки, надевайте перчатки, — энергично подгоняет нас Вильямс. — Вот инструменты. В инструкции все написано. Будут вопросы — подходите ко мне. Успехов!

20

Надеваю защитные очки, а Дилан пододвигает к нам инструменты для препарирования: скальпель, двое маленьких ножниц, пару пинцетов, зажимы и еще какие-то зловеще блестящие непонятного назначения штуковины.

— Ну, ты готов резать? — Голос у меня дрожит.

— Если хочешь, давай уйдем, — откликается Дилан. — Мне тоже не больно-то хочется этой вивисекцией заниматься.

Я стиснула зубы, расправила плечи и затрясла головой:

— Нет уж, давай, как все нормальные люди. У всех лабораторка по препарированию, значит, пусть и у нас тоже.

Его синие, как море, глаза смотрят на меня в упор.

Но, как только мы разложили цыпленка на препарировальном подносе, я тут же пожалела, что уперлась.

Почти без перьев, со сморщенной розовой кожей, он нелепо распластан на стальной подставке. Меня пробирает озноб и начинает потряхивать.

На маленьких крылышках там и сям до сих пор остались клочки пуха.

Белого.

Такого же, как у Ангела.

— Первый этап, — читает вслух Дилан охрипшим голосом. — Разложите цыпленка на спине. Закрепите оба бедра и ведите надрез вверх от тазовых костей.

В любой другой ситуации на слова «тазовые кости» я бы хихикнула, как любой нормальный подросток. Но сейчас я могу только тупо следовать инструкции, стараясь ни о чем не думать, только бы не вспоминать лабораторию, с ее с детства знакомыми запахами и звуками.

Вот и меня создали, чтобы быть таким же цыпленком. Его, как меня, растили в железной клетке. Его, как меня, генетически изменяли, чтоб достичь стандартной пропорции жира и мяса и чтоб мозги были поменьше, только бы он не понимал, что загнан в угол.

Может, и для меня так все кончится, как для этого цыпленка, среди скальпелей, игл и банок с формальдегидом.

Где я, в школьной лаборатории на уроке биологии или в Школе, в лаборатории белохалатников? Среди одноклассников или среди психованных фанатиков-генетиков? Голова у меня идет кругом.

Надо мной вырастает лицо доктора Вильямса:

— Макс, Дилан? Как вы, справляетесь?

До меня вдруг доходит, что я задыхаюсь. Пытаюсь выровнять дыхание и киваю:

— Все нормально. — Я поднимаю взгляд и невольно разглядываю морщины у него на лбу, жесткий оценивающий взгляд его зеленых глаз.

Кого-то он мне напоминает?

В мозгу у меня забили колокола тревоги. Опасность! Опасность! Вдруг он — один из белохалатников?

— Если честно, меня здорово тошнит, — бормочу я невнятной скороговоркой. — Игги, Дилан, пошли.

Игги дернулся на стуле и повернулся на мой голос.

— Пошли, Иг, — повторяю я, не обращая внимания на вопросительные взгляды Дилана. — Нам пора.

— Макс, по-моему, с мальчиками полный порядок, — пытается возразить доктор Вильямс. Никак не пойму, что слышится мне в его голосе, беспокойство или угроза.

— Нет, меня тоже тошнит, — говорит Дилан. — Просто я стараюсь держаться.

А Игги уже лавирует между столов к стоящему у двери тазу.

— Ой, не могу, сейчас вырвет, — бросает он на ходу Вильямсу.

Я за ним. Скорей бы закрыть за собой дверь и забыть об этом лабораторном кошмаре.

— Макс, сядь сейчас же на место! — командует доктор Вильямс ледяным тоном.

«Вот оно, начинается», — вздыхаю я.

Я спружиниваю, готовая припустить что есть мочи. Дилан без слов все понимает. Он слегка меня обгоняет, и по его напряженной спине понятно: он готов отразить нападение. Поравнявшись с Игги, дважды похлопываю его по плечу:

— Шесть футов вперед. Цель в самый центр.

Едва заметный кивок в ответ — Игги все понял. Не думаю, что кроме него и Дилана кто-нибудь разберет, о чем мы.

Вильямс прошаркал мимо коробки с цыплячьими тушками обратно к учительскому столу. Сел и что-то пишет на листе бумаги. Слежу за каждым его движением. Если он на нас сейчас кинется, пихну Дилана с Игги влево, сама перекачусь через свободную парту, а там и дверь. А если он вытащит из кармана пистолет, нырнем под стол и будем пробираться к двери под партами. Надо бы только прихватить парочку скальпелей на всякий случай.

— Признайтесь, доктор, вы с ними в заговоре? — Я скрестила на груди руки. Весь класс оторвался от лабораторки и уставился на нас во все глаза. — Похоже, вы только и думаете, как бы отравить нам жизнь. Или даже как нас уничтожить.

Он сложил тонкие губы в улыбку:

— О чем это ты, Макс? Не знаешь разве, что ходить по школе без письменного разрешения учителя во время уроков запрещено? Зачем вам неприятности? — И он протягивает нам три подписанных пропуска.

Так-так… Этого я не ожидала. Прищуриваюсь на него с подозрением, но он не дрогнул.

Забираю у него бумаги:

— Пошли, ребята.

Мы выходим из класса.

Но моя тревога не унимается. Наоборот — растет.

21

— Жизнь Макс в опасности.

Дилан прерывисто задышал. Так-так… Вот и попался, цыпленок.

— Но ты, Дилан, можешь ее спасти. Это совсем не трудно. Тебе только надо с нами сотрудничать.

Они благополучно слиняли с лабораторки, но Дилан вдруг вспомнил, что оставил в классе учебник. Пришлось ему возвращаться.

Ошибка.

Звонок с урока давно прозвенел, все уже разошлись, и в классе, кроме доктора Вильямса, никого. Теперь Дилан с ним один на один. С ним и с цыплячьими тушками. Ситуация, похоже, как сказала бы Макс, хоть в петлю лезь.

Дилан облокотился на стол и мрачно глянул на учителя:

— Что вы хотите?

Он вертит в руках забытый кем-то на парте скальпель, но в большей безопасности себя от этого не чувствует.

Вильямс улыбнулся, и вокруг рта и глаз у него побежали морщинки.

— Дилан, я тебе не враг. У меня для тебе жизненно важная информация от самого профессора Гюнтер-Хагена.

— Это невозможно. — Дилан напрягся при упоминании имени создавшего его, одержимого всеми бесами гениального ученого. Человека, приведшего Макс в его жизнь. — Профессор Гюнтер-Хаген мертв.

— Нет-нет, ошибаешься. Он жив и совершенно здоров. Я недавно видел его собственными глазами.

Дилан пристально посмотрел на Вильямса, но промолчал. Он помнил, с каким подозрением, недоверием и отвращением Макс смотрела на учителя. Он и сам ни единому его слову не верит.

— У профессора на тебя особые планы, — продолжает доктор Вильямс. — Я бы даже сказал, он уготовил тебе высокую миссию.

— Какую еще миссию?

— Я же сказал, особую миссию. Но от Макс ее исключительно важно хранить в тайне. Иначе Макс окажется в опасности.

Дилан попытался было ему возразить. Но доктор Вильямс его оборвал:

— Речь идет о Клыке.

Дилан поежился. С какой стати ему обсуждать свою личную жизнь с этим биологом? Он все больше и больше чувствует себя загнанным в угол. Сейчас на него со всех сторон обрушатся коробки с оборудованием, учебными фильмами, старыми учебниками и контрольными работами.

— Клык представляет собой куда большую опасность, чем ты думаешь. Никто из нас до сих пор не понимал, как он опасен. — Доктор Вильямс с довольной улыбкой пододвинулся к Дилану вплотную. — Тебе я могу раскрыть эту тайну. В тебе мы все уверены, тебе доверяем.

Дилану уже давно не нравится, куда зашел этот разговор. Очень и очень не нравится. Но слова «Макс» и «тайна» заставляют его подсознательно наклониться вперед.

— Оказалось, что у Клыка совершенно другая ДНК. Опасная. В том смысле, что криминальные элементы могут использовать ее в своих преступных целях. Ведь ты же, Дилан, не хочешь потворствовать их намерениям.

Дилан выпрямился и отступил на пару шагов:

— Не думайте только, что я поверю вам на слово и без всяких объяснений.

Весь следующий урок доктор Вильямс рассказывал ему об экспериментах, тестах и странных аномалиях в ДНК Клыка. За свою короткую жизнь Дилан наслышался, перевидал и даже на собственной шкуре испытал немало патологий и извращений, не говоря уже о том, что сам он — клон и мутант и что собственной слюной он себе любую рану залечит. Но сейчас от странной, абсолютно невообразимой информации о ДНК Клыка мозг его заработал со скоростью света. Все это может привести к самому важному открытию в истории человечества.

Но он далеко не уверен, что Вильямс ему не врет. Зато он точно знает, что снисходительный тон Вильямса его страшно настораживает.

— Видишь ли, Дилан, главное, чтобы источник опасности оказался в наших руках. Это единственная гарантия, что никто не воспользуется им в своих преступных целях. И здесь мы полагаемся на тебя. Ты должен доставить нам Клыка. Профессор говорит, ты сильнее его. — Вильямс дотронулся до бицепса на руке Дилана, и того передернуло от отвращения. — И не просто сильнее, совершеннее во всех отношениях. Ты создан для этой благородной цели. Ты призван ее исполнить — ты окажешь миру неоценимую услугу.

Глаза Дилана скользнули по подставке с наполовину препарированным цыпленком. Крылышки так и остались распластанными между стальными спицами. Кто-то так и не доделал предписанные заданием опыты.

Они и Клыка хотят снова превратить в такой вот подопытный образец. Дилан вспомнил рассказы Макс о ее детстве, о тестах в лаборатории, о клетках, в которых сидела стая, о белохалатниках, иглах и бесконечных уколах, вливаниях и мучительных процедурах. Он затряс головой. Как же нужно ненавидеть соперника, чтобы согласиться помочь им снова вернуть его в лабораторию. Что бы ни случилось между ними прежде, какую бы опасность ни представляла ДНК Клыка, такой ненависти у Дилана к нему нет.

— Нет, — говорит он и решительно направляется прочь из класса, где воздух, кажется, сгустился от лжи, шантажа и запаха формальдегида. — Ищите кого-нибудь другого для своих грязных целей. И скажите Г-Х, пусть подавится своими…

— Погоди-ка, погоди… перебил его доктор Вильямс. — Тут, Дилан, есть еще один маленький нюанс. — Вильямс перехватил его у самой двери. — Если ты не станешь с нами сотрудничать, мы вынуждены будем убить Макс.

22

Ангел открыла глаза. В ужасе хватая ртом воздух, вцепилась обеими руками в прутья решетки.

Все это ей только привиделось. Это только ночной кошмар.

Она растянулась вдоль пластиковой стенки собачьей конуры. Руки и ноги ослабели. Все тело болит. С тех пор как ее схватили белохалатники, ее до потери сознания гоняли на тренажерах, били и оперировали, она потеряла счет ударам электрошока и прижиганиям. Хуже этого кошмара еще ничего не было.

Но этого произойти не могло. Такого в жизни случиться не может.

Едва она закрывает глаза, кошмар возвращается и в мозгу пульсируют страшные образы: Макс с окровавленной шеей, мутным взором и мертвенно-бледным лицом падает с неба на землю. Но Макс умереть не может. Это абсурд. Так ведь?

Паника захлестнула Ангела. Ее сны, ее видения всегда сбываются. Она всего один раз ошиблась. Когда думала, что Клык умрет. Но этого не случилось… пока.

Она кусает губы. Лежа на спине, сквозь полуприкрытые веки смотрит в потолок клетки. Напрягает последние силы — надо во что бы то ни стало постараться установить связь. И вот сквозь пелену тумана медленно начинают обозначаться знакомые очертания.

Клык!

Ангел от радости чувствует себя на седьмом небе. Пока… Пока до нее не доходит, что Клыка рядом нет. Это всего-навсего очередной мираж. Клык стоит по колено в красной пыли. Небо над ним вымазано кровью и грязью. Да и сам он совсем на Клыка не похож. Он похож на злобного обезумевшего пса, готового броситься и растерзать первого встречного.

— Она мертва, — произносит Клык, и у Ангела останавливается сердце. Она дрожит крупной дрожью. И все равно не верит, что это правда.

Лицо Клыка перекошено. Ему не сдержать отчаяния. Он делает шаг к двум девчонкам из его команды. Ангел видела их в Париже. Это Звезда и Кейт.

— Вы виновны в смерти Майи.

Это не Макс — это Майя! Макс-2. Ангел с облегчением переводит дух. Макс жива! Но тут же ее переполняет чувство вины. Майя погибла.

— Мы же не знали, — рыдает Кейт, размазывая по щекам маскару. Ангел помнит, Кейт была настоящей силачкой. Но сейчас на это совсем не похоже. — Ари не собирался… — Она захлебнулась слезами и не смогла закончить. Клык стиснул челюсти.

Ангел видит, как сжимаются у него кулаки, и в ужасе ждет, что случится дальше. Ей слишком хорошо знаком его тяжелый суровый безжалостный взгляд. Тому, кто разозлит Клыка, вряд ли поздоровится. «Валите оттуда» — мысленно советует она девицам.

Звезда обняла подругу за плечи, и ее холодное непроницаемое лицо смягчилось:

— Клык. Нам ужасно жаль, что все так вышло с Майей. Но мы не виноваты. Она нам всегда нравилась.

— Врешь! — Клык не то рассмеялся, не то пролаял ей в лицо. — Скажи еще, вы были друзьями! Да вы ее ненавидели! — кричит он.

Глаза у него сверкают. Звезда отступила на шаг и заправила за ухо белокурую прядь.

— Я никогда не хотела ей смерти, — тихо говорит она.

— Клык, прошу тебя, послушай, — вклинивается Кейт, чувствуя, что он сейчас сорвется. — Нам было так страшно в твоей команде. С тобой мы все время в опасности. Ни минуты покоя не было. Джеб не сказал нам, что они убьют…

— Откуда вы знаете Джеба? — В голосе Клыка перекатываются громовые раскаты. При имени Джеба Батчелдера на висках его вздулись синие вены. Джеб, человек, когда-то заменивший стае отца, но оказавшийся самым грязным и мерзким предателем. — Каким образом он с этим связан?

— Он обещал обеспечить нам безопасность, — переходит в наступление Звезда. — Тебе-то нас защитить слабо.

Клык зарычал, бросился на нее и с диким ревом раненого зверя схватил за горло.

— Клык! Не надо! — взмолился Холден.

Рэчет, подскочив к нему сзади, схватил Клыка за руки:

— Охолонь маленько, браток. Охолонь. Они того не стоят.

— Тебе лучше, чем кому бы то ни было, должно быть известно, что главное — выжить, — продолжает выступать Звезда. Но гонор ее пропадает, едва только Клык стряхивает с себя Рэчета, двинув ему локтем в зубы.

Но он тут же разжимает кулаки.

Ангел знает, никакой Рэчет не удержит Клыка, коли он захочет покончить с Кейт и Звездой. Ей совершенно ясно: он сам решил их пощадить.

— Предательницы! — кричит он вслед девицам, быстро удаляющимся по пустынной дороге. — Давайте, уносите ноги, пока я не передумал. Спасайте свои поганые шкуры. И зарубите себе на носу, если вы еще когда-нибудь мне попадетесь, я вас собственными руками в клочки разорву. Валите!

И тут видение исчезает. Сцена в пустыне медленно пропадает. Только полные ярости и отчаяния глаза Клыка еще долго жгут Ангелу и без того изможденный мозг.

По крайней мере, Макс жива, но все рушится в щепки. Ангел съежилась в углу клетки. Густое зловоние химикатов наглухо забило ей нос, а все тело ноет от боли.

Как плохо ей без ее стаи.

Если бы только Макс и Клык были с ней рядом.

23

Ты что, совсем с дуба рухнул! — рассерженно орет Рэчет, нависая над Клыком. — Собираешься от нас отделаться? А с тем клыкастым волчиной, спрашивается, кто расправится? Не выйдет, паря!

Клык молча уставился на угли потухающего костра и раскачивается из стороны в сторону. Все у него болит, и душа, и тело, а на рубашке еще не засохла кровь Майи.

— Простите.

— Ты это из-за Кейт и Звезды? — продолжает Рэчет. — Думаешь, мы такие же стукачи, как эти две дряни? За кого ты меня принимаешь? — Как бы Рэчет ни орал, Клык понимает, это он не от злости. Ему больно. — А это что? Смотри! Откуда у меня эти раны? — Он рывком засучил рукав. Даже в темноте видны свежие рваные раны. Драка с ирейзерами не прошла Рэчету даром.

— Да никто не говорит, что вы стукачи. Просто… Мне это не под силу. Майи больше нет. Нас всего трое осталось… Все развалилось. И вообще… Команда Клыка была идиотской фантазией. Лучше я один…

От промелькнувшей мысли о стае у Клыка сжалось сердце.

— Один в поле не воин, — робко вякнул Холден.

Клык на него даже не обернулся.

— Заткнись, сосунок! — огрызнулся Рэчет и поддал ногой пустую банку из-под колы.

Холден откинул со лба светлые волосы и рассеянно потянул за только что отросшую мочку уха, откушенную одним из ирейзеров. Помолчав минуту, он все же отважился:

— И куда нам теперь деваться?

Клык тяжело вздохнул:

— Идите домой.

— Какой, к черту, «домой»? Нет у нас никакого дома! — взорвался Рэчет. — Моя банда видела, как я с тобой ушел. Не больно-то они теперь меня назад возьмут. И что, скажи на милость, мне теперь остается? У меня ничего не осталось! НИ-ЧЕ-ГО!

— Мне тоже идти некуда, — тихо вторит ему Холден. — Родителям я не нужен. Они меня… боятся.

— Я все понимаю. Простите меня. Простите. Мне нечего вам сказать. И оправдаться нечем. — Клык растирает переносицу. Он совсем измучен. Он устал строить планы, устал искать решения проблем. Как только Макс постоянно все это выдерживает?! — Как-нибудь образуется.

— Значит, конец, — начинает Рэчет ледяным голосом. — Значит, после всего того, что мы с тобой пережили, ты теперь делаешь нам ручкой. Мол, пока, мальчики, классно повеселились!

— Прости. Веселого со мной было, конечно, мало.

Клык встает на ноги и, не оглянувшись, хромая, уходит в укрытую ночной темнотой пустыню.

24

Чьи-то холодные пальцы легли на лоб Ангела. Кто-то снимает с ее глаз повязку.

Она даже не сопротивляется, просто лежит неподвижно. Какой смысл теперь бунтовать?

— Эй, солнышко, — слышит она знакомый голос и вздрагивает.

Джеб.

Джеб здесь, в Школе. Снимает с нее бинты после операции.

— Ты? — выдохнула она и дернулась в сторону от его прикосновения. — Не смей меня трогать! Ты снова нас предал. Это из-за тебя меня здесь мучают!

— Я знаю, моя хорошая. Прости меня. — Голос у него виноватый. — Ангел, ты даже представить себе не можешь, как я виноват. Прошу тебя, выслушай меня, дай мне тебе все объяснить.

— Не хочу я никаких твоих объяснений, — шипит на него Ангел и чувствует, как у Джеба начинают дрожать руки. — Мне на них с высокого дерева плевать. ТЕПЕРЬ никакие твои объяснения не помогут. — Она дотронулась до своего распухшего лица.

— Девочка моя…

— И называть меня тоже так не смей! — вышла из себя Ангел. — Сказано тебе, мне на тебя наплевать. На тебя! И на твои объяснения. И на человечество. — Она сама слышит свой жесткий и непримиримый голос. — Люди друг другу только и делают, что гадости. Вот и пусть погибают, — продолжает она с горечью. Пусть теперь хоть апокалипсис наступает, хоть конец света. Мне все равно. Меня это не касается.

Джеб гладит ее грязные, слипшиеся, потные кудряшки. Но Ангел ожесточенно впилась ему в руку.

— Ангел, послушай меня, пожалуйста. Я все устрою… Никто тебя больше не тронет…

— Сказано тебе, заткнись! — взвизгнула она, дрожа всем телом. — С Игги это тоже ты все «устроил»? Признайся, ты?

— Ангел? О чем ты? — В голосе Джеба отчетливо слышен испуг.

— О чем? А сам-то ты как думаешь? — бьется в истерике Ангел, неуклюже нащупывая стенки клетки. — Я ослепла!

25

Клык облокотился на холодный шершавый могильный камень.

В предрассветных сумерках небо над кладбищем цвета разбавленных водой чернил. Легкий ветерок шуршит листвой деревьев, но пока не слышно ни птиц, ни стрекота насекомых. Клык совсем один.

Кость сломанного крыла вышла наружу, и рана до сих пор кровоточит. Пока он пытался спасти Майю, он не замечал ни раны, ни боли. А теперь тупо пульсирующая боль в крыле отдается по всему телу.

Но это и к лучшему. Лучше такая боль, чем нестерпимая боль в его сердце.

К тому же он ее заслужил. Во всем, что случилось, виноват он сам.

Надо было следить за дракой, нельзя было выпускать ее из виду. Надо было глаз с нее не спускать. Нельзя было оставлять ее один на один с Ари. Если бы не он, она бы не умерла в пустыне у него на руках. Она была бы живой и веселой, похожей на Макс и не похожей на Макс. Если бы она осталась жить… что бы ни случилось, когда самому ему больше не справиться, он бы всегда чувствовал ее плечо.

А самому ему больше не справиться. Именно теперь.

Сначала Ангел. Теперь Майя. Обе умерли. За что? Почему?

Это он во всем виноват.

Это он убийца.

Он без сил уронил голову в ладони и крепко закрыл глаза. По крайней мере, Холдену и Рэчету теперь ничто не угрожает. Одни, без него, они в безопасности. Теперь они как-нибудь справятся. Хотя бы им он не принесет смерть. Хреновый из него оказался командир. Это всем ясно. Ему жизни доверили. А он… А еще собирался мир спасать! Какой мир, если он тех, кто рядом, кого любит, спасти не смог?

Проглотив ком в горле, Клык огляделся. Вокруг него только смерть: частокол могильных камней. Эпитафия за эпитафией. Пара слов — вот тебе и прошедшая человеческая жизнь. А о нем, Клыке, что напишут?

КЛЫК: ВЫРОС В СОБАЧЬЕЙ КОНУРЕ. ВЛЮБИЛСЯ. ВСЕМ ЖИЗНЬ ИСПОРТИЛ. ВО ВСЕМ ПОТЕРПЕЛ ПОЛНОЕ ПОРАЖЕНИЕ.

Подожди-подожди… Что это там такое?

Он поднялся на ноги и подошел к могиле. Две строчки — имя и даты:

ДЖУЛИЯ ЭВАНС. 1955–2010.

И ниже какие-то слова. Клык встал на колени и потер камень:

ПОКА НАХОДИШЬ СИЛЫ НАЧАТЬ СЫЗНОВА — ТЫ ПОБЕДИТЕЛЬ.

Это что? Знак свыше? Видно, он совсем до ручки дошел, если на кладбище стал знаки судьбы выискивать.

Так или иначе, он еще не совсем сдался. Ему еще надо выполнить свое предназначение. Да, он потерял двоих. Но больше это не повторится.

Клык еще раз коснулся выбитых в камне букв. Пружинисто оттолкнулся от земли и взмыл в небо.

26

Парк тысячелетия в Чикаго. Остановка. Привал. Один из многих за последние несколько дней. Клык стоит перед огромной стальной скульптурой под названием Боб. Точно кривое зеркало, полированная сталь отражает его перекошенное лицо. На заднем плане пляшут косые небоскребы и искривленная линия горизонта.

Слова на камне словно возродили Клыка к новой жизни. Словно придали ему новую решимость.

Он обязательно разберется теперь, что это за План Девяносто Девять Процентов.

Крыло его по-прежнему ни к черту. Лететь он не может и пересаживается с автобуса на поезд, с поезда на автобус. Даже рискнул, голосовал, ловил попутные тачки. Через всю страну проехал, из затянутой серым туманом Южной Флориды до золотых равнин Оклахомы. Видел яркие краски закатов над Аризоной и волны, омывающие берега озера Эри.

И где бы он ни оказался, всюду полно слухов, следов и знаков. По всей Америке люди живут в предчувствии грядущих событий. Даже воздух как будто сгустился. Точно затишье перед бурей.

Но эта буря, эта революция не похожа на те, что пережило человечество прежде. Эта буря и темнее, и зловещее. Это буря полного разрушения.

На пути Клык видел сотни демонстраций. Кое-где они кончались погромами. Читал написанное в Твите: «Я с 99. Земля моя». Видел, как где-то девяностодевятники бегали вокруг родильного дома с намалеванными крупными буквами на простынях лозунгами: «Положим конец размножению. Чем меньше, тем лучше». Он видел, как забросали камнями бездомного безногого инвалида — План Девяносто Девять провозгласил инвалидов балластом. И это всего лишь немногие примеры виденного им нарастающего насилия.

Не было крупного города, где бы не видел он митингов возле университетов и правительственных зданий. И на этих митингах слушал, как блаженно улыбающиеся эксперты с железной логикой доказывали преимущества «отбора»: один сильный на 99 слабых.

И, к ужасу Клыка, никто не протестует. Кто впадает в панику, кто радостно приветствует новые идеи.

«Кабы они знали масштаб Плана Девяносто Девять Процентов, они бы по-другому запели», — думает Клык. А уж он-то теперь точно знает, остатки Группы Конца Света объединились с Партией Одна Вторая, и, согласно их новому плану, в живых останутся только «усовершенствованные».

А значит, все человечество подлежит уничтожению.

Но этого он и сам осознать не может. Те безумцы остались безумцами. И даже если они стали еще безумнее, ничего удивительного в этом нет.

Но как получилось, что вся Америка пошла за ними? Вот чего он понять не может.

Клык сжал кулаки. Земля, которую он видел, люди, которых встречал. Их повседневные заботы… Их любовь… Красота. История.

Как можно стремиться это уничтожить?!

Книга вторая

Начинается

27

Ангел слышит, как Джеб охнул:

— Не может быть! Как же так? Что они с тобой сделали? Твои глаза!

— Что, жалко, что твой лучший образец испортили? — шипит Ангел, отталкивая его руки и отодвигаясь от него еще дальше в глубь клетки.

Джеб схватился за дверь конуры и так ее тряхонул, что звякнули прутья решетки.

— Бедная моя Ангел…

— Молчал бы уж лучше.

— Повторяется история Ари. Одни потери, сплошные ошибки. Боже! Как же мне тяжело, Ангел…

«Сам во всем виноват, нечего теперь причитать», — думает Ангел. Но, если честно, слезы в его голосе ей слышать странно. Она не помнит, чтоб Джеб когда-нибудь плакал.

— Я был ему плохим отцом, — мрачно продолжает Джеб.

Ангела передернуло. Происшедшее с Ари, конечно, было ужасно. Но Ари мертв. А она жива, и это ее глаза теперь навсегда ослепли. Извинения его ей не нужны. Они все равно не помогут. Но его исповеди и откровения про Ари — это уж слишком.

Но Джеба не унять:

— Когда Ари умер, я не мог не попробовать снова. Мне это было просто необходимо. Я должен был еще раз стать отцом, снова заботиться о сыне. Потому-то я и стал работать с профессором Гюнтер-Хагеном.

— Что? Что ты говоришь? — Превозмогая боль, Ангел села в клетке. Она даже злиться на него на мгновение перестала. — Вы что, нового Ари создали?

— Я поклялся себе, что на этот раз буду хорошим отцом. Выращу сына, — голос Джеба дрожит, — хорошего, доброго мальчика. Что брошу работу в Школе, что буду растить его, учить. И любить…

Вот он стоит перед ней, взрослый дядька, и рыдает об утраченном сыне. Сколько всяких гадостей Джеб им сделал, но почему-то жалость к нему все равно скребется у Ангела в сердце.

— Пойми меня, Ангел, прошу тебя, пойми, — умоляет ее Джеб. — Я всегда как лучше хотел. Я только хотел нового Ари, чтобы с ним все ошибки свои исправить. И чтобы потом раз и навсегда с этим покончить.

— Но ведь не покончил. С ЭТИМ нельзя покончить, — шепчет Ангел, думая обо всех мутантах, которых стая встречала, с которыми они еще совсем недавно сражались.

— Конечно, результаты изрядного числа попыток были далеки от совершенства, — вынужден признать Джеб. — Но профессор Гюнтер-Хаген — гениальный генетик. С его помощью мой Ари получился больше, сильнее и лучше прежнего. Понимаешь, я вернул себе сына. — Ангел безошибочно узнает победоносные ноты в голосе Джеба.

И не только победоносные.

Джеб вроде бы даже собой гордится. Ей становится совсем тошно.

— Те, неудачные образцы, они тоже пригодились, — продолжает Джеб. — В сыновья они мне не годились. А вот бойцы из них получились первоклассные. Созданные с одной единственной целью.

— С какой целью?

Услышав холодный и спокойный ответ Джеба, Ангел потеряла сознание.

— Ликвидировать Клыка.

28

Спустя мгновение она пришла в себя. Но в мозг ей будто игл напихали, руки онемели, а воздух вокруг нее вибрирует. Ангел без сил привалилась к пластиковой стенке клетки и тяжело дышит.

Теперь, когда мир поглотила слепота, она не видит лица Джеба. Зато хорошо его помнит: улыбчивые морщинки вокруг рта, небрежно выбритые щеки, умные, внимательные глаза, которым она привыкла верить. Им даже Макс когда-то верила. Даже когда Джеб творил зло, в глазах его зла никогда не было.

Наверное, она в нем ошибалась. Или, может, она ослышалась?

— Что? Что ты сказал? — Ангел старается стряхнуть с себя наваждение. — Ликвидировать Клыка? Ты хочешь сказать… убить?

— В этом и состоит План Девяносто Девять Процентов, — не дрогнув, заявляет Джеб.

Он совершенно спокоен. Зловеще спокоен. Такое спокойствие бывает только от абсолютной уверенности. Какая жуткая уверенность. От нее даже кровь в жилах стынет.

— Разве План Девяносто Девять не в том состоит, чтоб мутантам жизнь сохранить? — Ангела трясет, но она изо всех сил старается, чтобы хоть голос ее не дрожал, чтобы не выдал ее паники. — Клык же мутант? Зачем его убивать?

— Этот план, Ангел, заключается в том, чтобы на первое место интересы планеты, а не людей поставить, — терпеливо принимается объяснять Джеб, будто они мирно беседуют о том, зачем беречь электричество или воду. — Ты же знаешь, я Клыка как родного сына люблю.

Это правда, Ангел всегда думала, что Джеб Клыка любит. Но как он кого-то любить может, если в нем ничего человеческого не осталось? Он же монстр!

— Говоришь, любишь? Что ж ты тогда делаешь? — Она даже не заметила, что кричит. — Я тебе все прощу, Джеб, все! — Ангел дотронулась до своих век и проглотила слезы. — Я тебя прощу и за себя, и за Ари. Оставим все в прошлом. И то, что случилось с Ари, больше не будет иметь никакого значения. Ты еще все изменить можешь. Только не делай этого!

Умоляя его, она придвинулась к двери и схватилась за прутья решетки.

Джеб молчит. Молчит долго. Ангел затаила дыхание. У нее вдруг появилась надежда.

Но Джеб тяжело вздыхает:

— Нет. Он теперь слишком опасен. Если он останется жить, жизнь его станет сущим адом.

— Да почему? — настаивает Ангел.

— Ханс его в покое не оставит. Помнишь, как Клык в его лаборатории чуть не умер?

Ангел кивает. Это одно из самых страшных ее воспоминаний. Даже страшнее, чем кошмары ее искалеченного белохалатниками детства.

— Профессор тогда ему много анализов сделал. Так вот, он обнаружил, что ДНК у Клыка обладает чрезвычайно важными свойствами.

— Чрезвычайно важными свойствами? — мрачно переспрашивает Ангел.

Но никаких внятных ответов она от Джеба не ждет. Он никогда ничего толком не скажет. Только темнит и виляет. И вечно находит новые оправдания своей подлости.

— Представляешь, это нечто совершенно удивительное. — Джеб пускается в объяснения с таким неподдельным энтузиазмом, что Ангелу хочется размахнуться и что есть силы засветить ему в глаз. Он что, забыл, что речь идет о смерти Клыка? — Его ДНК содержит нечто, что кардинально изменит мир.

Внезапно Ангел услышала мягко ступающие по линолеуму шаги. К ним кто-то идет.

— Да-да, Ангел, нечто, что изменит жизнь на земле, — произносит мягкий женский голос. — И теперь, моя хорошая, нам надо проверить, нет ли и у тебя подобного… дефекта.

Ангелу кажется, что наступил конец света.

Она хорошо знает этот голос.

Голос мамы Макс, доктора Мартинез.

29

— Помни, главное — первое впечатление. — Тотал не умолкая подает мне мудрые советы.

Я вылупилась на него:

— Ты в своем уме? Какое «первое впечатление»? Я с парнем в одном доме уже три месяца живу.

Он захлопал крылышками и обиженно фыркнул:

— Ну извини. Если тебе не нужна помощь, тогда я пошел. Только позволь тебе напомнить, что это твое первое свидание с Диланом.

Я закатила глаза — тоже мне, свидание. Но кудри свои все-таки расчесываю. Уже, наверно, раз сто щеткой провела. И вообще, какое это свидание? Вот у Надж и вправду свидание со Слоаном. А мы с Диланом ее просто сопровождаем.

— Надж мне бы только спасибо сказала.

— Ах, так! Прекрасно! Вот и иди к своей Надж.

— В отличие от некоторых, она и сама прекрасно знает, что делают нормальные подростки, — брюзжит Тотал. — Здесь только одна ты ненормальная.

— Ладно, выкладывай свои советы.

— А ты попроси как следует.

— Тотал!

— Ну что ты распсиховалась? — Он ворчит, как может ворчать только говорящий скотти. — Главное, помни, никому не нравится, когда говорят только о себе. Всегда переводи разговор на собеседника.

— Я и так уже все знаю про своего… собеседника. — Я закручиваю на боку кичку и пытаюсь закрепить это хлипкое сооружение двумя палочками, типа тех, что дают в китайском ресторане. Их мне Надж на вечер одолжила.

Что, дамы и господа, не ожидали, что Максимум Райд будет себе крендебоберы на голове наверчивать?

— И не забудь про чистоту и аккуратность. — Мы оба опускаем глаза на мои стоптанные кроссовки и вытертые до дыр джинсы, а Тотал продолжает зудеть: — Пойду к Надж, попрошу ее подыскать тебе что-нибудь поприличнее.

Смотрю на свое отражение в зеркале и стараюсь не паниковать. Думаю, не надо никому повторять, что я совершенно безнадежна. Все эти бабские штучки мне по барабану.

Но Слоану уже пятнадцать. Какой бы он распрекрасный ни был, ничего хорошего я от этого свидания не жду. Взыграют гормоны — и пиши пропало. За парнями в этом возрасте глаз да глаз нужен. Не отпускать же Надж с ним одну без надзора. Вот и приходится за ними тащиться. А чтобы не было так очевидно, что я нашу шоколадную красотку караулю, мы с Диланом и придумали это «двойное свидание».

— А что вы смотреть будете? — допытывается Тотал.

— «Кровавый город 3: Бойня».

Я прочитала краткое содержание: честно говоря, похоже, что фильм этот про мою жизнь снимали.

— Класс! — Тотал восторженно машет хвостом. — Фильм ужасов. Можно во всех страшных местах к Дилану покрепче прижиматься.

Я в шоке:

— Грязная сексистская свинья! Что ты еще сказанешь? Я тебе что, принцесса на горошине? Да я твоему Дилану шкуру десятки раз спасала!

Всплеск моих эмоций Тотал полностью игнорирует. Прыгнув на прилавок, открывает носом аптечку, достает маленькую коробочку и подталкивает ее ко мне.

— Что это?

Он невинно моргает:

— Мятные пастилки — гарантия свежего дыхания.

30

— Нееет! — во все горло орет на экране тетка с выпученными от ужаса глазами, и я сама еле сдерживаю крик.

Я имею в виду — крик раздражения. Прямо перед ней стоит безоружный убийца. Чего вопит-то, круглая идиотка? Лучше бы прыгнула на него головой вперед, дала бы ему хорошенько в челюсть — и дело в шляпе. Тогда вся эта галиматья сразу кончится, и можно будет скорей домой идти.

Ладно, не буду больше причитать. В конце концов, вовсе не так уж и плохо сидеть в киношке рядом с Диланом. Мы устроились сразу позади Надж и Слоана. Отчасти чтобы, на всякий случай, всем вместе держаться. Отчасти чтобы, если Слоан какие-нибудь каверзы затеет, накостылять ему было удобней. Поэтому, когда свет погас, я, честно говоря, здорово расслабилась.

На свой, конечно, лад. То есть расслабиться-то я расслабилась, но в любую минуту готова сорваться с места.

Короче, свет погас, и на экране огромными буквами засветилось название фильма. Тут-то Дилан и взял меня за руку.

Выдергивать ее я не стала.

В итоге что происходит? Темный кинотеатр, теплые руки, кошмарный кровавый фильм и такое напряжение между ним и мной, что, кажется, между нами искры летят. А в голове у меня вот-вот случится короткое замыкание.

Кто бы мне сказал, что делать? Забыть все на свете и, как нормальный человек, получать удовольствие? Или запаниковать, как ненормальный мутант, и броситься отсюда без оглядки куда подальше? Утешая себя тем, что в любой момент можно снова свернуть на наезженную мутантскую дорогу, я пока что пошла по человеческому пути. Смотрю, как маньяк-убийца всадил на экране нож в истошно вопящую тетку. Кто бы удивлялся! Я скроила презрительную мину и повернулась к Дилану.

— Ладно тебе привередничать, — говорит он, сияя в темноте синими глазами. — Не всем же, как ты, не на жизнь, а на смерть сражаться. Она, поди, в первый раз с убийцей столкнулась.

— Ты просто из вредности со мной споришь. Она там сидела и дожидалась, когда он ее кокнет, — толкаю я его локтем. — По-моему, так ей и надо. Нечего было нюни разводить.

Дилан тихонько хихикнул:

— Ты, наверное, единственный человек, кто жертву обвиняет, а не убийцу.

Мы улыбаемся друг другу. Но тут я опомнилась. Нечего глупостями заниматься, краснеть да разглагольствовать. Лучше проверить, как там у Надж дела обстоят. И за выходами следить — пути к отступлению надо постоянно под контролем держать.

Согласитесь, с моими бойцовскими инстинктами трудно получать удовольствие.

До конца фильма я просидела неподвижно с прямой напряженной спиной. Даже когда Дилан стал нежно водить пальцем у меня по ладони. Даже когда сердце у меня от этого так запрыгало, что на его стук народ чуть не за шесть рядов стал оборачиваться. «Прекрати, — внушаю я себе. — Спокойствие, только спокойствие. Войди в дзен. Стань Буддой».

Мне, правда, с трудом верится, что у Будды когда-нибудь по спине так мурашки бегали, как у меня. А все потому, что Дилан рядом. Вот бы кто-нибудь напялил на меня смирительную рубашку — все проблемы сразу бы решились.

Наконец, к моему облегчению, фильм кончился, и по экрану побежали строчки титров. Отталкиваю руку Дилана, будто это горячая картофелина, и вскакиваю на ноги:

— Класс. Клевый фильмец. Пора домой!

— С ума сошла? — нахмурилась Надж. — Еще только девять часов.

— Рано еще, Макс. — Слоан отвернулся от меня и с ухмылкой прижал к себе Надж. — Пойдем лучше ко мне. Только вдвоем, ты и я.

Я поперхнулась, сама не знаю почему, то ли от удивления, то ли от возмущения. Зато я точно знаю: если этот наглец думает, что я позволю ему лапать мою девочку, он глубоко ошибается. И потом, куда это он ее зовет? У него что, родителей нет? Не может же быть, чтобы все, как мы, сиротами были.

— Нет, мы лучше домой пойдем, — прорычала я и, схватив Дилана за руку, буквально насильно потащила его по проходу. — Пойдем, Надж.

Она насупилась, но послушно пошла за мной следом. За ней плетется оторопелый Слоан. И мне плевать, что он при этом обо мне думает. Не он первый меня, мягко говоря, недолюбливает.

Едва мы вышли из кино, едва я вдохнула прохладный ночной воздух, меня отпустило. Сколько бы красавчиков ни таскали меня на свидания, сколько бы ни держали меня за руку, по-настоящему я счастлива, только если в любую секунду взлететь можно.

Если, конечно, не топчутся на пути трое здоровенных амбалов.

— Приветствую вас. Давненько мы вас здесь поджидаем, — хлопает меня по плечу Ари.

31

На мгновение я онемела. Стою и тупо смотрю на существо, которое умерло у меня на руках. Дважды.

Ари!

К тому же он не один. У него по бокам, оскалившись, стоят двое злобных ирейзеров. Почему они так похожи на своего главаря?

— Ты почему… живой? — неуверенно выговариваю я. Слоан заметно напрягается от моего вопроса, и я вспоминаю, что, хотя он и пошлый кретин, он сравнительно невинный представитель нормальной человеческой породы.

Не уверена, что получу удовольствие, если сейчас начнется побоище.

— Не беспокойся, я не привидение, — осклабился Ари. — Я всего-навсего улучшенный образец самого себя.

Я напружинилась и сжала кулаки. Я и от предыдущих образцов никогда ничего особенно хорошего не ожидала.

— Да ты не психуй, Макс. Мой дружеский визит не к тебе вовсе, — ерничает Ари и многозначительно смотрит на Дилана. — Привет, Дил.

— Не думаю, что мы знакомы. — Дилан озадаченно наклонил голову. Вижу, как ему не по себе. Еще бы! — Макс, это кто?

Что я ему скажу? Что это человеко-волк, он и сам видит. Мы с Ари были смертельными врагами. Первый раз он умер, когда я его случайно убила в нью-йоркской подземке. Шею ему в драке сломала. Потом мы неожиданно подружились. А потом он снова умер. Так что кто это, даже мне не понять. Еще один Ари? Новый?

У меня есть одно золотое правило. Раз есть сомнения, значит, есть и опасность. Я прищурилась:

— Правда, Ари. Расскажи-ка нам, кто ты на сей раз такой? Друг? Враг? Или все еще размышляешь, на чью сторону тебе метнуться?

— Расслабься, сеструха. Я ваш кореш. Я в третий раз с миром в мир пришел. Я тебе уже даже кое-какое одолжение сделал. — От его волчьего оскала у меня в крови подскочил адреналин.

— Какое еще одолжение?

Ари гордо выпятил грудь:

— Я убил твоего клона.

— Клона? — пронзительно крикнул Слоан, но на него никто не обратил внимания.

У меня сдавило дыхание:

— Ты… что?

Но он может ничего не объяснять. Я и так знаю, что это правда.

— Убил, сеструха. Кокнул. Порешил, угробил. Чирик по горлышку, шмяк под ребрышко — вот тебе Макс-2 и готова. Так, как тебе всегда этого и хотелось.

Не буду врать — хотелось. Но ведь не всерьез. Я так растерялась, что даже возразить ему ничего не смогла. А он уже посерьезнел:

— Ладно, хва трепаться. Давай к делу. — И снова смотрит на Дилана. Тот только мельком на меня глянул, сразу все понял и готов хоть к атаке, хоть к обороне. — Джеб просил меня тебе передать, Дил, чтобы ты больше не беспокоился о профессоре Г-Х и о твоем маленьком задании.

— Джеб? — Дилан искренне удивлен.

— Джеб? — Сама слышу, как звенит мой голос. — Какое Джеб имеет отношение к…

— Мы уже сами со всем разобрались. — Ари буравит Дилана глазами. Рот у него кривится в усмешке, но во взгляде — нескрываемая угроза.

— Дилан, что он говорит? О чем он? — нетерпеливо допытываюсь я.

Дилан качает головой. Замечаю, что он почти незаметно встает в боевую стойку. Похоже, прикидывает, когда лучше прыгнуть.

— Да объяснит мне кто-нибудь, что все это значит?! — сорвалась я на крик. — Ну-ка, немедленно говорите! Сейчас же!

— Не гоношись. Я хочу сказать, что я скоро клыки твоему Клыку повыдергиваю. — Ари наконец с довольной улыбкой перевел на меня взгляд.

Надж охнула.

— Что? — Кровь у меня похолодела, но лицо обдало жаром.

— А по пути я решил к вам завернуть, убедиться, надо ли Дилана в список моих неотложных дел добавить, — как бы между делом замечает Ари. — Ты же знаешь, Макси, я как разгон возьму, остановиться мне трудно. — И он заговорщически мне подмигивает. — Так что лучше дело закрыть заранее.

Мы все с подозрением меряем друг друга глазами. Чтобы я что-нибудь понимала: Ари хочет убить Клыка. Но зачем он предупреждает об этом Дилана, который Клыка ненавидит? И при чем тут Джеб? Во мне поднимается волна ярости.

— Что это за Клык? А что значит, ты ему клыки повыдергиваешь? — нервно елозит Слоан. — Ты что, ему зубы драть будешь?

Ари поворачивается к нему и потрескивает костяшками пальцев.

— Не, кутенок. Это значит, что я его на части разорву и сердце из груди выцарапаю.

— Достал! — Я рванулась вперед, но Ари и его прихвостни раскрыли крылья и, как по команде, дружно поднялись в воздух.

Пытаюсь скинуть куртку — и дернуть за ними. Но Дилан кладет руку мне на плечо:

— Не ввязывайся сейчас. Смотри, сколько народа.

Оглядываюсь вокруг.

— Чттто ттаккое… — заикается Слоан, прижавшись к Надж. А рядом толпа зевак, запрокинув головы, фотографирует повисшую в небе зловещую троицу.

Скрипнув зубами, соглашаюсь с Диланом. Перевожу дыхание и разжимаю кулаки. Клык о себе и сам позаботится. Я в этом уверена.

— Приятно было побеседовать, Макси, — орет мне сверху Ари. — Дилан, помни, что я сказал, дело закрыто.

И с этими словами он взмывает в ночную темень и исчезает.

32

Я верчусь без сна уже третий час. Вдруг — скрип. Дверь в комнату приоткрылась.

Мгновенно вскакиваю и хватаю с тумбочки лампу. Думаете, это слишком? Нисколечко. Особенно если на вас столько раз ночью нападали.

— Кто там? — шепчу. — Надж, это ты?

Она весь вечер прорыдала о своем кретине Слоане. После Ари он обозвал ее выродком и рванул от киношки, как ошпаренный. Как я ее ни успокаивала, ничего не помогало. Не удивлюсь, если и ее бессонница мучает. Я, конечно, не самый лучший утешитель, но к кому же ей еще пойти?

— Нет, это я.

Не пойму, откуда здесь этот знакомый голос. Слишком знакомый.

Поставила лампу и включила свет. В дверях стоит Дилан, понурый и, мягко говоря, смущенный. Я не верю своим глазам.

— Какого черта ты забыл в моей комнате? Время за полночь. Я сплю. Стараюсь заснуть.

Мы так и не обсудили визит Ари. То, что он сказал про Клыка, совсем выбило меня из колеи. Потом Надж не отпускала весь вечер, а потом я скрылась в свою комнату, пытаясь сама во всем разобраться. Что, ясное дело, у меня не получилось.

Дилан, как дурак, топчется у двери.

— Я хотел спросить… Можно я… у тебя сегодня ночью… останусь? — невнятно бормочет он себе под нос.

Вырвавшиеся у меня в ответ нечленораздельные звуки можно сравнить только с воплем умирающей кошки.

— Я не могу сейчас оставаться один. — У меня отвисает челюсть. — Я знаю, это глупо, и ты скажешь, что я трус. Ну и пусть. Я не такой, как ты. Я и пятнадцати лет еще на свете не прожил.

Это правда. Я все время забываю, что его всего два года назад сделали. На вид-то ему столько же лет, сколько мне.

— За последнее время столько всего случилось, — торопливо объясняет Дилан. — Я так старался сам со всем этим справиться. Лежал, ворочался, думал обо всем, что Ари наговорил и… я ничего не понимаю…

Мы с ним, похоже, одинаково сегодня вечером время провели.

Он посмотрел на меня с надеждой:

— Можно я с тобой останусь? Только сегодня? Я на полу могу спать.

Еще секунду поколебавшись, я вздохнула и кивнула.

На лице у него мелькнуло облегчение. Он входит, точно маленький мальчик, волоча за собой одеяло, и, от стыда красный как рак, тихонько прикрывает за собой дверь. Вот вам и красавчик!

— Спасибо.

Если б я хотела, я б, как не фиг делать, его сейчас с землей сровняла. Только зачем? Не буду я этого делать. Всем известно, как трепетно я к чужим чувствам отношусь.

— Ничего, располагайся. На полу места много.

Он встряхнул одеяло, плотно сложил на спине крылья и, легким грациозным движением завернувшись в одеяло, как в кокон, улегся на бок. Понятно, что никто из нас на спине не спит. Вытащив наружу сильные руки, он еще что-то там поправляет. А я смотрю на него и стараюсь не думать, как эти руки касались меня в кино всего несколько часов назад.

Он большой и сильный, и сконфуженный. И очень-очень симпатичный.

Выключаю свет и бросаю ему подушку. Она падает прямо ему на голову.

— Спасибо. — Он запихивает подушку под голову и все не может остановиться со своими благодарностями. — Я только сегодня.

— Еще бы не только… — бормочу я себе под нос, отворачиваюсь к стене и возвращаюсь к своим мыслям. В темноте и в тишине все сказанное Ари грохочет у меня в ушах.

— Дилан? — решаюсь я наконец спросить.

— Мммм…?

— Что он имел в виду, когда говорил «дело закрыто»? Почему он хотел тебе это сказать, если ты его никогда раньше даже не видел?

Дилан молчит так долго, что я решаю: он заснул. Но тут до меня доносится его вздох:

— Я и сам ничего не понимаю. Мне никогда не понять, почему меня вечно во все впутывают.

Боже, опять он себя жалеет. Была бы у меня еще одна подушка, я бы ее в него так метнула — сразу бы нюни разводить перестал.

— Он сказал, не беспокойся про профессора Гюнтер-Хагена, — настаиваю я звенящим голосом. — Может, он хотел сказать, чтобы ты забыл, что я твоя идеальная половина? Может, Г-Х хотел тебе передать, чтоб ты от меня отстал?

— Может… — задумчиво отвечает Дилан. Сердце у меня прыгает, как сумасшедшее, и я рада, что в темноте Дилану не видно моего лица. — Какая разница. Ты же знаешь, я все равно не могу от тебя отстать.

Мы снова замолчали. Лежим и слушаем, как другой дышит. В конце концов Дилан разочарованно протянул:

— Спокойной ночи, Макс.

Старательно не думаю о его сильном теле, старательно не прислушиваюсь к его дыханию.

— Спокойной ночи, Дилан.

33

КЛЫК

Лучше его меня никто не знает (это и хорошо, и плохо)

Стопроцентно ему доверяю (более или менее)

Помогает вынести любые трудности

Ему, как и мне, плевать на вежливость. Мы оба некоммуникабельные

Насквозь меня видит. Это плохо

Раздражает меня — не то слово как

Он мне почти как брат

Замкнутый и скрытный

Убей меня бог не знаю, как с ним себя вести

Ни разу не сказал, что меня любит. Прощальное письмо — не в счет. Трус, мог бы и в лицо сказать

Сильный, сосредоточенный. Движется так, что мне хочется до него дотронуться

Все время вспоминаю, как мы целовались

Не знаю, где он сейчас, потому что он отвалил к чертовой бабушке

ДИЛАН

Только недавно со мной встретился (меньше возможности меня шантажировать)

Кажется, ему можно доверять (пока)

Помогает признать, что мне не под силу любые трудности

Вежливый до потери сознания. Отвешивает мне комплименты даже за мою некоммуникабельность

Рядом с ним я ничего не вижу. Это плохо

Еще как меня раздражает

Он мне совсем не брат

Вываливает на меня все свои эмоции

С ним легко

Любит меня и постоянно об этом твердит. Совсем достал

Сильный, красивый. Смотрит на меня так, что я краснею

Все время вспоминаю, как мы целовались

Рядом со мной. Сейчас, всегда

Это более или менее полный список. Когда не спится, такие списки сами собой в мозгу вертятся. Кладу блокнот, поворачиваюсь на бок и нахожу на полу точку, чтоб уставиться в нее и думать.

Дилан тоже повернулся на бок. Только лицом в другую сторону. Он все время во сне елозит, и одеяло у него в ногах совсем сбилось. Не то что Клык. Клык спит — всю ночь ни разу не шелохнется. Может, добавить в мой список про сон? Нет, не стоит. Это не важно.

Дилан опять шевелится. Раскинул в стороны руки. Ему, наверное, неудобно… Может, ему холодно?

— Эй, ты не замерз? — шепчу я, свесившись с кровати.

Он молчит. Смотрю, как он спит. Слышу, как дышит, ровно и глубоко. Футболка на животе задралась, и видно, как мышцы поднимаются в такт дыханию. Стараюсь подстроить под него и свое дыхание. Куда там! Самой противно слушать мои судорожные вдохи-выдохи.

Не понимаю, какой черт меня дернул, но я вдруг, завернувшись в одеяло, спрыгиваю с постели. Наверно, мне его жалко. Вот именно, жалко. Чего он там на полу валяется и мерзнет? Любой нормальный человек пожалеет.

Пол под ногами — просто ледяной. Прошлепала пару шагов к Дилану и осторожно пристраиваюсь у него под боком. Он зашевелился, закашлялся. Я замерла. Подождала две минуты, убедилась, что он спит, и снова прижалась к нему потеснее, закрыв нас обоих своим одеялом. Чувствую его тепло, его дыхание, и волосы у меня на шее тихонько шевелятся.

Мы сложились, как кусочки пазла. Как нам это и предназначено. Что за устройство с половинками…

Поди разберись…

Но знаете что? Думаю, все мои страхи, страсти и страдания по поводу любых половинок надо сейчас задвинуть подальше. Не лучше ли попросту порадоваться, что сейчас мне тепло и спокойно? Прямо с ума сойти, как тепло.

И с этой мыслью я закрываю глаза и медленно-медленно погружаюсь в сон. Не помню, когда я в последний раз спала так сладко.

Я совсем не уверена, что когда-нибудь хочу проснуться.

34

Как и следовало ожидать, на следующий день в школе разразился сущий кошмар.

Но на сей раз не связанный со мной. В кои веки раз у меня все нормально. А вот Надж досталось. Ее насмерть затравил Слоан — перед всеми девицами над ней потешался. Не прошло и минуты, как и Фейсбук,[4] и Твиттер захлебывались от новой сплетни.

Восемь часов спустя я колочу в ее дверь кулаками. Едва мы пришли из школы, Надж заперлась у себя в комнате и даже обедать не вышла. Я ее понимаю, мне бы тоже никого видеть не хотелось.

Надо было вчера сразу накостылять этому кретину, чтобы неповадно было слухи про нас распускать.

— Надж! Открой! Давай воздушную кукурузу сделаем.

— Уходи, — раздается из-за двери ее слабый голос. — Не хочу на эту тему ни с кем разговаривать.

— А мы и не будем разговаривать. Обещаю. Я просто хочу на тебя посмотреть. Как ты там? Я тебя очень-очень прошу. Я тебе какао сделаю.

После минутного молчания слышу шарканье ног по комнате. Дверь открывается.

Лицо у нее опухло от слез. Она целый день в школе сдерживалась, а дома теперь весь вечер рыдает. Глаза красные, по щекам реки туши размазаны.

Ума не приложу, что с ней делать. Кукурузу и какао я уже предлагала. На большее фантазии у меня не хватает.

— В школе с каждой минутой все хуже и хуже становилось, — стонет Надж. — Утром все началось с дурацкой сплетни. А к концу дня я в какую-то парию превратилась. Они теперь говорят, что мне только в цирке выступать. Или в зоопарке меня показывать!

— Не обращай внимания, — бормочу я и обнимаю ее. — Я понимаю, противно, когда все нас, мягко говоря, за уродов держат. Но они же круглые дураки. У них одни сплошные предрассудки. А своего ума нет. Мы все это уже сто раз слышали. — Кладу ее голову себе на плечо. Надо было бы сначала полотенце подстелить. Но ничего, потом просохну. — Жалко, конечно, что Слоан таким кретином оказался, — утешаю я ее. — Зачем он тебе сдался! Ты себе лучше найдешь. Того, кто тебя с крыльями любить будет, такую, какая ты есть.

В глазах у нее такая тоска, что мне даже не описать.

— Да-а-а… Тебе легко говорить. Тебя сразу двое любят. — Она смотрит на меня вопросительно, а мне и сказать ей в ответ нечего. — А меня никто не любит. Никто.

Я почему-то чувствую себя ужасно виноватой.

— Это неправда. Мы тебя любим, вся стая. — Только сказала, как сама поняла, какую я чушь сморозила. Какая бы стая расчудесная ни была, какое тут может быть сравнение! Когда на тебя парень дышать боится, ходит за тобой по пятам, глаз с тебя не сводит — это… совсем другое дело.

Быстро стараюсь прогнать мурашки, вдруг побежавшие по спине при мысли о проведенной рядом с Диланом ночи.

— Послушай, мы отсюда скоро свалим, и ты этих кретинов больше ни разу в жизни не увидишь. До тех пор пока мы не станем богатыми и знаменитыми и они не прибегут к тебе просить у тебя автографы. А ты им жирную фигу покажешь. Тогда и посмотрим, кто над кем посмеется. — Я улыбаюсь и снова притягиваю ее к себе.

Но Надж моя идея явно не позабавила.

— Да когда ты наконец поймешь, что я никуда не хочу отсюда «сваливать». И «фигу им жирную» тоже не хочу показывать. — Она в воздухе рисует кавычки и сердито кричит: — Когда ж ты это поймешь наконец! Я только хочу… Хочу… — Голос у нее дрожит, и она снова захлебывается слезами. — Я только хочу им нравиться. — И, отвернувшись к стенке, она безутешно рыдает.

Опять. Что за черт!

— Солнышко мое. — Я сама понимаю, что сказать мне ей нечего. Я-то никогда никому не старалась нравиться. — Перестань, успокойся, все образуется. Сядь, посидим тихонько. — Я пытаюсь ее обнять и тут замечаю, что вся ее кровать усеяна обрезками смятой бумаги. Добрая половина ее глянцевых журналов для подростков искромсана, а рядом лежат раскрытые ножницы.

— Надж, это что?

Она хлюпнула носом и показала на стопку вырезанных фигурок:

— Это для моего альбома.

Беру несколько и рассматриваю — сплошные картинки смазливых моделей, лучезарно улыбающихся в камеру. И каждая в каком-то блестящем наряде и меховых сапогах. Фу! Перебрала всю стопку — модель за моделью, — и все-все одинаковые. Как она их только различает?

— Что ты такое в своем альбоме делаешь? — осторожно допытываюсь у нее.

Верхняя губа у нее предательски задрожала:

— Я хочу быть, как они, как эти девочки…

Я поднимаю брови:

— Ты хочешь стать моделью?

— Нет, я еще не совсем спятила. — Она смотрит на меня, как на сумасшедшую. — Я просто хочу быть нормальной. Я хочу быть как все. Мне надоело быть выродком.

— Надж, ничего хорошего в том, чтобы быть как все, нет, — начинаю я. Сдается мне, мы с ней на эту тему уже не раз беседовали.

— Скажи еще раз, что это слабость, хотеть иметь друзей, хотеть, чтобы тебя целовали, хотеть обычной человеческой жизни. — Она горько рассмеялась. — Что-то мне твои речи белохалатников напоминают. Думаешь, от того, что над нами в лаборатории экспериментировали, нас усовершенствовали? Ошибаешься. Никакие мы не усовершенствованные — мы мутанты-уроды. Вот и все.

Вот это да! Где та послушная славная Надж, с которой у меня никаких проблем никогда не было? Почти никогда. Передо мной фурия, разъяренная предательством понравившегося ей мальчишки и затравленная сворой размалеванных девиц подросткового возраста. Хорошо, она хоть в огнедышащего дракона не превратилась.

— К тому же были бы мы нормальными, никто бы за нами не гонялся и не пытался убить.

— Тут, скорее всего, ты права, — соглашаюсь я. — Но я тебе гарантирую, в школе все равно кого-то обязательно будут травить без всякой причины. Так уж жизнь устроена.

Надж отчаянно трясет головой.

— Нет! Не будут! Я знаю! У всех этих проблем только одно решение.

Ничего хорошего она сейчас не скажет.

— Какое же?

Она молча хватает ножницы с таким отчаянным видом, что меня захлестывает паника.

— Надж! Ты что?

Она отворачивается от меня и упирается взглядом в афишу на стене — вся стая с распростертыми крыльями кружит в воздухе. Надж хранит ее со времен наших авиашоу. Стремительно, будто перед ней свора ирейзеров, она метнула в постер ножницы. С глухим стуком ножницы вспороли ее крыло на картинке и пригвоздили его к стене.

В горле у меня застрял ком, а крылья под курткой дрогнули.

Надж схватила вырезанную из журнала стопку бумажных девчонок и прижала ее к груди.

— Выход только один: избавиться от крыльев, — говорит она подозрительно спокойным голосом. — Избавиться от них, раз и навсегда. Клянусь тебе, Макс, я это сделаю.

35

Клык открыл мутные глаза. Над ним чистое высокое ночное небо, усеянное миллионом крошечных сияющих звезд.

Вокруг тишина и покой. Почему же он проснулся? Звук какой-нибудь его разбудил или какой-то угрожающий шорох?

Он сел и настороженно огляделся.

Ничего.

Ему все еще странно просыпаться в полном одиночестве. До недавнего времени, едва он проснется, на него тут же обрушивались сутолока и хаос, поднятые стаей.

Стая… Клык думал, со временем привыкнет жить без них. Получается, он ошибся. Думал, они без него обойдутся, думал, им даже лучше без него будет, а ему самому, если не надо о них беспокоиться, будет проще достичь цели, какую бы он себе ни поставил. Похоже, он и тут промахнулся.

А потом случилась эта свистопляска с его командой. Клык вздохнул и бесшумно улегся на спину на мокрую от росы траву. С чего он, спрашивается, взял, что с командой что-то получится? Зачем взялся за это дело? Из-за него Майя погибла.

Клык закрыл глаза. Майя умерла. Она не Ари. Это только Ари по сто раз воскресать может. А Майя, он уверен, ушла навсегда.

Он и остальных подвел, Холдена, Рэчета. Клык нахмурился, поплотнее запахнул на себе куртку и повернулся на бок. Раньше oн никогда никого не подводил. Наоборот, всегда кого-то выручал. Он думал, коли он будет один, он за все сам будет в ответе. И не понадобится вечно за Макс следовать. А что вышло? Оказывается, самая большая проблема, если не с кем решение обсудить.

«Признайся себе, идиот. Дело не только в этом. Признайся, тебе ее не хватает», — думает Клык.

Он вздыхает и опять поворачивается на спину. От всех этих мыслей силы у него совершенно иссякли. Но заснуть снова все равно не удается.

«Ты ей не нужен, — твердит он себе. — У нее теперь есть этот Крылатый Красавчик. A ты просто не справился с одиночеством».

«Гнать надо от себя эти мы…»

— Клык.

Клык дернулся, вскочил и уставился в темноту, всматриваясь в черные кусты.

— Клык, там никого нет.

Господи! Это не чей-то нормальный голос. Это Голос.

Его собственный внутренний Голос.

Интересно, это тот же самый голос, который у Макс, или другой? Откуда он взялся? И почему именно сейчас? Наверняка у них у всех время от времени внутренний Голос прорезается. Но ему совершенно неохота, чтобы этот непрошеный гость задерживался с ним надолго.

«Ладно, послушаем пока, что он нам скажет», — думает Клык.

— Чего тебе?

— Клык, пора возвращаться, — отвечает Голос. — Ты ей сейчас нужен больше, чем когда бы то ни было раньше.

— Кому я нужен? — спрашивает Клык. Но ответ ему и так ясен.

— Пора домой, к Макс.

36

— Она в опасности? С ними беда? — сыпет вопросами Клык. Он сел в темноте и словно сам с собой, в полном одиночестве, разговаривает. — Что происходит? Скажешь ты мне наконец или нет?

Но Голос молчит. Клык помнит, как Макс всегда злилась, когда Голос в самый нужный момент пропадал. Вот и его Голос пропал, и когда снова появится, никому не известно.

— Иди домой к Макс, — наконец повторяет он спустя вечность.

Клык понятия не имеет, что произошло. Но игнорировать Голос он тоже не может. Макс советы Голоса более или менее всегда слушала. А теперь Голос сказал ему, что он, Клык, ей нужен.

При одной мысли о возвращении сердце у него стучит со скоростью света от возбуждения и от беспокойства. Но Клык старательно делает вид, что все нормально, что ничего не происходит.

Заменивший его Крылатый Красавчик наверняка все еще там, со всеми своими диллинизмами. И наверняка будет бросать на Клыка испепеляющие взгляды. Плевать. Разве у Клыка есть выбор? Нет! Выбора у него нет. Ему охота с места в карьер вскочить и броситься назад, к стае. К Макс. Собственными глазами удостовериться, что с ними все в порядке. Но крыло у него болит все больше и больше. Приходится признать, в воздух ему не подняться.

Значит, надо набраться терпения. Надо найти ближайший город и там отыскать Интернет. Надо не лететь сломя голову к той, от кого он столько раз старался уйти, а поискать о ней хоть какую-то информацию.

Спустя два часа, когда солнце только-только начало подниматься над вершинами деревьев, Клык уже сидел в интернет-кафе, прихлебывая кофе из пластикового стаканчика.

Дождавшись, когда загрузится Гугл, он впечатал в поисковое окошко: «Максимум Райд».

37

За сорок три сотые секунды Гугл выкинул миллион семьсот четыре тысячи восемьсот девяносто результатов поиска. Самая первая сноска отправила Клыка к статье под названием «Крылатые дети посещают частную школу». Так-так. Похоже, их всегдашняя тактика сидеть тихо и не высовываться осталась в далеком прошлом.

Клык кликнул на сноску и погрузился в чтение статьи из школьной интернет-газеты Ньютон Ньюс. Ничего особенного в ней не было — обычные преувеличенные и приукрашенные описания крылатых, страшно пошлая фотка всей стаи перед школой под вывешенным над входом транспарантом «Ньютонцы приветствуют Максин и Ко». Клыка чуть не стошнило от отвращения. И тут он увидел, что на фотке Дилан небрежно положил руку на плечо Макс.

Поразительно, как, оказывается, ему тяжело это видеть. Особенно после того, как Газзи в Париже известил его, что Дилана специально для Макс «сконструировали», чтобы в конце концов они с Макс свили гнездо и вывели там маленьких Максят и Диланчиков. Идея эта до сих пор у него поперек горла стоит. И до сих пор от нее во рту горький привкус.

Клык вышел из сети, выключил компьютер и выбросил в урну стакан с недопитым кофе. Дурацкая статья все же оказалась полезной. По крайней мере, теперь он знает, где искать стаю.

Голос приказал ему возвращаться к Макс, хотя, судя по Ньютон Ньюс, не похоже, чтобы она в нем особо нуждалась. Школка-то вроде ничего, безопасная. И Красавчик ее при ней. Неужто Голос не знает, как тяжело ему ее видеть? Неужто Голосу не понятно, сколько боли Клык причинял ей каждый раз, когда от нее улетал?

Может, и знает. Может, это сейчас не важно. Может, что-то должно случиться, рядом с чем померкнут все их личные драмы и страдания.

Так или иначе, но Голосу Клык перечить не станет.

Он вернется к Макс. Хочет она этого или нет.

38

Даже самому себе Клык не хочет признаться, что при одной мысли о возвращении на душе у него теплеет. К стае. Домой. Он так долго старался выкинуть Макс из головы. Не думать о ней. Забыть. Но «дом» для него всегда будет там, где Макс.

Утро только занимается. Ему муторно от того, что лететь он все еще не может, от того, что придется опять тащиться на шоссе и там голосовать.

Тут же вспомнился Ари и его прихлебатели. Он не удивится, если за его голову уже назначили огромную цену, если заморочили мозги всей средней Америке. Любой водила в любой тачке может оказаться смертельно опасен. Клык понимает: голосуя, он страшно и глупо рискует. Но с изувеченным крылом выбора у него нет. Потому что он в страшной глуши — здесь ни самолетов, ни даже автобусов. Тачку спереть — и то негде. A ему надо к Макс. И точка. Вот и получается, надо голосовать. Размышлять тут нечего.

Полтора часа он топчется на обочине с поднятой рукой. Редкие машины проносятся мимо. Наконец вдалеке по асфальту снова зашуршали колеса. Навстречу ему несется грохочущая тяжелым роком желтая гоночная машина.

На сей раз тачка, рыкнув тормозами, остановилась прямо рядом с ним. Трое чуваков с мясистыми затылками и одинаково бритыми головами глянули на него из-за опущенных стекол, и у Клыка заныло под ложечкой.

«Не делай глупостей», — слышит он внутренний голос. Но невозможно разобрать, который из них его предостерегает, его собственный голос разума или тот, другой, недавний Голос.

— Тебя подвезти, кореш? — Водила перекрикивает несущийся из колонок грохот ударников.

Клык глянул на пустую дорогу:

— А вы куда? B западном направлении?

— В западном, в западном.

Клык вздохнул. До ближайшего города миль двадцать. Или ему здесь еще незнамо сколько торчать, или придется рискнуть.

— Раз в западном, то спасибо. — И он залезает на заднее сиденье.

Он еще даже дверь закрыть не успел, а водила уже газанул на пятой скорости. Клыка отбросило назад, и он всем телом впилился в больное крыло.

— Эй, потише нельзя? — вспылил он, но водиле хоть бы хны: скривил плотно сжатые губы и продолжает себе жать на газ.

Оба других чувака пристально смотрят на Клыка. Тот, что на переднем сиденье, обернулся к нему всем корпусом. Оба поигрывают бицепсами под туго обтягивающими руки футболками, а лица у обоих застыли в какой-то странно зловещей маске.

В глазах у них горит голод и нетерпеливая жадность. Такие же, как у… У Клыка в голове промелькнуло воспоминание об ирейзерах. Но он его быстро прогнал. Может, ему все это только кажется. Он теперь вообще ничего не понимает. После предательства Кейт и Звезды ему все и вся подозрительны.

Он внимательно вгляделся в прыщавое лицо соседа и украдкой перевел взгляд на мощную шею, едва прикрытую круглым вырезом футболки.

Нет, никаких волчьих признаков он не заметил. На ирейзеров они не похожи. Эти чуваки, конечно, уроды, но наверняка человечьей породы. Хотя все-таки в них есть что-то странное. Тестостероном, наверное, накачались, вот и все. А страхи его — просто обычная паранойя.

«При чем тут паранойя? Нормальная осторожность. — Клык представил себе урезонивающую его Макс. — Инстинкт никогда не обманет. А паранойя — наше нормальное состояние».

Но крыло у него болит, он вымотался до предела, и в данный момент эти трое амбалов — единственный его выход. В конце концов, они просто люди. И, коли дойдет до драки, с людьми он как-нибудь справится.

Прошло пять минут, и тачка взвизгнула тормозами.

— Гляньте! Клевая смотровая площадка! — завопил водила с наигранным энтузиазмом. — Как насчет остановочки? Полюбуемся окрестностями?

Клык открыл глаза. Дело нечисто. Эта троица не больно похожа на любителей живописных пейзажей.

39

Парни высыпали из машины и шагнули к щиту с плакатом, кричащему восклицательными знаками, что подходить к краю опасно.

— А ну, братки, проверьте-ка утесик. Что за опасность такая, что уж нормальному человеку и ножки с обрыва свесить нельзя, — бросил водила своим ухмыляющимся дружкам.

Они заржали, словно перед ними всемирно известный юморист выкаблучивается.

— Эй, кореш, — подзывает чувак Клыка, — присоединяйся. Смотри, красота-то какая. Тебе наверняка понравится. Чем ближе к краю, тем красивше.

Клык облокотился на тачку и замотал головой:

— Не, мне и здесь нормально.

Он спружинил колени в боевой стойке и скрестил на груди руки. Но даже от этого слабого движения боль в крыле запульсировала с новой силой. Что-то с ним явно не то.

Водила осклабился:

— Что, Клычок? Крылышко беспокоит? Видно, тебе хреново, коль ты тачки на шоссе ловишь?

— Простите? Мы разве с вами знакомы?

Выходит, не обманул его инстинкт. Теперь главное — держать себя в руках. Главное — не показывать им своего страха. Они его знают. Они именно за ним и охотились. Но он их одолеет. Ему даже трое ирейзеров не проблема, не то что эти качки.

— Мы что, Клычок. Мы так, пешки. Мелкие исполнители великого плана. Вот ты у нас — настоящая знаменитость. — Он шагнул к Клыку. — В конце концов, ты должен стать первым.

— Хочешь сказать, что я первым умереть должен? — Глаза у Клыка сузились.

Парни бросились на него, и, не размышляя, а повинуясь боевому инстинкту, Клык распахнул крылья. Сейчас он поднимется в воздух, зайдет им в тыл, сверху и сзади столкнет амбалов посильнее лбами и оставит валяться здесь на асфальте.

Но — увы — все случилось совершенно иначе.

Резкое движение — и обломки кости в сломанном крыле зацепили нерв. От резанувшей все тело боли Клык вскрикнул и невольно сложился пополам.

На том все и кончилось.

В следующую секунду громилы навалились на него, заломили ему руки за спину, надавали ему локтями по шее, а водила в придачу вывернул ему сломанное крыло так, что у Клыка почернело в глазах и земля ушла из-под ног. И вот уже трое амбалов волокут его к краю обрыва.

Клыку остается только выругаться сквозь зубы. Он клянет этих качков, клянет свое одиночество, клянет Голос — это из-за него он оказался в такой жопе.

А троица уже слаженно подтащила его к перилам и выпихнула за барьер. Он глянул вниз, и его захлестнула волна паники. Он, Клык, в такие минуты всегда сам приходит на помощь. Может, и ему сейчас кто-нибудь поможет?

Надежды, пустые надежды. Вокруг никого, и помочь ему некому. Это как божий день ясно. Он одинок как никогда в жизни.

Со страшной руганью он пытается вырываться, но парни уже пинками подпихнули его к самому краю обрыва. Еще секунда — и случится неизбежное.

Клык еще раз рванулся в последней попытке высвободиться от их хватки, и тут они… его отпускают.

Он свободен.

Точнее, он в свободном падении, избитый, с переломанным крылом, летит с обрыва в пустоту. Навстречу бьющимся о скалы волнам озера Мичиган.

40

Кажется, Ангел кричит уже целую вечность, до тех пор пока голова у нее не раскалывается от этого бесконечного вопля. Горло дерет, а глаза саднит, словно в них песка накидали. Она по-прежнему ничего не видит.

Ее мучает очередной кошмар. На этот раз погибает Клык. Она видит, как он кубарем падает вниз. Так же, как всего пару дней назад падала Майя.

Майя теперь мертва.

Ангел болезненно скривилась и прижала пальцы к пульсирующим вискам. Наяву ее окружает кошмар ее собственной жизни. А стоит ей заснуть — она оказывается в чужих кошмарах. И спасения нет ниоткуда. НИ-ОТ-КУ-ДА!

Клык…

Ангел изо всех сил сосредоточилась. Что стало с Клыком дальше? Чем закончилось его падение? Ей необходимо увидеть, что случилось с Клыком. Пусть это даже самое страшное, то, что она боится себе представить.

Но, как она ни старается, понять ничего не может. Все попытки напрасны.

В ее кошмаре ей привиделось, что Клык больше не в красной пустыне. Это какое-то новое место, по виду туманное и холодное. Рядом с Клыком вместо двух девиц из его команды трое парней. Ангел никогда их прежде не видела, но от одного взгляда на них ее переполняет необъяснимая ненависть. Возле — желтая спортивная машина.

И утес, резко и безнадежно обрывающийся вниз.

Ангел чувствует, как из глаз у нее катятся слезы. И самое страшное — то, как лыбятся эти уроды, столкнув Клыка с обрыва и с вытянутыми шеями глядя, как он валится вниз.

Она ждет, что Клык вот-вот раскроет крылья и взмоет под облака, победоносно улюлюкая человекообразным кретинам, которые вздумали уничтожить крылатого, бросив его в воздух. Вот вам! Выкусите! Дебилы!

Но ничего этого не происходит.

Клык не распахнул крылья. Не поднялся в небо. Не крикнул ничего тем ненавистным качкам.

Он только падает и падает, беспомощно кувыркаясь в воздухе.

Ей кажется, будто его сломали.

От собственного крика Ангел проснулась прежде, чем Клык упал на камни.

А вдруг… Ее не оставляет навязчивая мысль. А вдруг это не страшный сон? Вдруг она УВИДЕЛА то, что случилось на самом деле?

Нет! Только не это. Она плотно зажмурила глаза и гонит от себя эту ужасную мысль.

«Ничего этого не случилось. Не верь! Такого не может быть! Это был только страшный сон, — убеждает она себя. — Все вокруг — сплошной кошмар. Вот мне и привиделось».

Какой-то скрежещущий звук вклинивается в ее мысли. Она все еще повторяет: «Это был сон. Это был сон», но инстинктивно вжимается в дальнюю стенку клетки.

Спустя секунду дверь контейнера с грохотом открывается. Ангел готова царапаться, кусаться, орать и брыкаться — на этот раз она им без боя не дастся.

Она ждет, что сейчас ее схватят человеческие руки, но вместо живого прикосновения ощущает металлический холод. Две огромные пластины заполнили всю клетку. Ангел мечется из угла в угол, но от них никуда не деться. Стальные клешни плотно ухватили ее, взяли в тиски, так что даже дышать трудно, и, громыхая, потащили наружу. Она чувствует, что висит в воздухе, будто какая-то грузоподъемная машина подцепила ее и вот-вот сбросит на свалку в контейнер для мусора. И тут клешни ее отпускают и она падает на что-то жесткое. Ноги ее коснулись хрустящей простыни, и она чуть не плачет от отчаяния.

Она на операционном столе.

Опять.

Сопротивляться у нее больше нет сил. Какой смысл? Они сильнее. Они заставят ее подчиниться их воле.

И слезы она тоже уже все пролила. Так и лежит, обмякшая, помертвелая, пока ее переворачивают на столе лицом вниз и ремнями пристегивают к столу руки и ноги.

— Это для твоей же пользы, — говорит кто-то, видно, очередной белохалатник, голоса которого она не знает. — Эти тесты мы должны проделать любой ценой.

Сердце у Ангела остановилось. Новые тесты. Что еще они собираются с ней делать? Разве не брали они уже образцы ее кожи, костей, крови и перьев? Разве не изучили они ее уже до последней клетки?

Она чувствует, как по лопаткам у нее ползет еще она пара холодных стальных щипцов. Вот они касаются ее крыльев, с силой их разворачивают и тоже пристегивают к краям стола.

Ангел старается подавить тошноту, но чувствует во рту горький привкус желчи.

До ЭТОГО дело еще не доходило. Крыльев ее пока что никто не трогал.

От нового, еще неизведанного ужаса кровь стынет у нее в жилах. Она понимает, что именно сейчас случится. Мгновение спустя в мозг ей проникает звук щелкающих ножниц, а в крыльях от главных перьев поднимается пощипывающая боль.

— Готово, — говорит белохалатник. — С этой маленькой мутанткой мы покончили.

Ангел слышит шаркающие по линолеуму шаги и скрип закрывающейся двери. В полном одиночестве, пристегнутая к столу, онемев от ужаса, она остается в шоке лежать на операционном столе.

Они подрезали ей крылья.

41

Скоро все изменится, — говорит Голос. — Готовьтесь к переменам.

Нет в стае того, кто бы его не услышал.

Твоя задача фиксировать все происходящее.

Надж ойкнула и уронила бутылку с клеем, растекшимся по ее альбому блестящей лужей.

— Что? — спросила было она, но Голос ее останавливает:

Записывай, снимай на видео, веди блог. Неважно как, главное — фиксируй каждое событие до малейших деталей. Помни, все, абсолютно все должно быть сохранено для истории.

Голос у нее в голове. Тот самый. Еще одно подтверждение, что она выродок. Надж хочется кричать и плакать, орать, чтоб Голос оставил ее в покое, дал ей хотя бы притвориться, что она нормальная. Она упрямо сжимает челюсти и как ни в чем не бывало продолжает клеить свой альбом обыкновенной бескрылой девчонки.

Надж, речь идет о будущем. В будущем ты будешь нормальной. В будущем тебе, возможно, даже надоест быть самой обычной и заурядной. Но сейчас ты нужна миру. — Голос звучит необычно мягко и вкрадчиво. — Важнее для человечества ты ничего сделать не сможешь. Это самая главная твоя задача. Вставай, поднимайся, бери мобильник, снимай, фотографируй, записывай — это твой вклад в будущее.

Надж заколебалась. Голос замолк, но его слова продолжают звучать у нее в голове. К тому же она хорошо знает: Голосу Макс никогда не перечит. Надж вздыхает. Плечи у нее поникли. Похоже, на сегодня о нормальной жизни придется забыть.

Ладно, — говорит она вслух. — Так и быть…

Не спускай глаз с Макс.

Игги и Газман — Газ у себя в комнате, a Игги на кухне — одновременно выпрямились и внимательно прислушались. Голос. Они его прежде всего только пару раз слышали. И так же, как раньше, им совершенно ясно: нет ничего важнее того, что он им сейчас скажет.

Любой ценой ты должен защитить Макс. Даже ценой собственной жизни, — говорит Голос. — Макс должна выжить. Она должна остаться лидером. Затишье кончилось. Поднимается буря. Скоро разверзнутся небеса. Тебе понятно?

«Не очень», — думает Газзи, выглядывая в окно на ясное голубое небо. Ни единого облака он не видит. Вокруг тишь, гладь, Божья благодать. Но он знает, в одном Голос прав: ему жизненно необходимо, чтоб Макс вела его за собой. И, если ее жизнь в опасности, он готов защищать ее и от белохалатников, и от бури, и от чего бы то ни было.

Газзи поднялся на ноги, готовый кинуться разыскивать Макс. Но вдруг заколебался. Голос сказал, чтобы он с Макс глаз не спускал. Он что, хочет сказать, что надо всегда быть с ней рядом? Что, даже в туалете? Голос сказал: «Ценой собственной жизни». Значит, им скоро понадобится взрывчатка. Но…

В кухне Игги вытащил миксер из теста и не замечает, как сладкая жижа течет ему на рубашку. Он должен защитить Макс? Ценой собственной жизни? Он наклонил голову и навострил уши. Все тихо. Ни вертолетов, ни машин, ни гула толпы, ни полицейской или пожарной сирены. Даже Тотал не лает. Правда, Тотал никогда не лает. Чего же Голос психует? «Ща все брошу, пирога не допеку и побегу Макс спасать, — ворчит Игги себе под нос. — И вообще, ничего с ней не сделается. Она слишком упрямая, чтоб погибать ни с того ни с сего. Но, так и быть, я все равно ее защищать буду».

Вот и хорошо. Так держать.

Ожесточи свое сердце, соберись с силами.

«Привет, Голос, — ядовито думаю я. — Добро пожаловать. Тебя-то нам и не хватало. Какие новые фокусы выкинешь?»

Не время для шуток, Максимум. Время на исходе. Скоро настанет конец. Уже настал. Пойми это, Макс!

Я перестала делать прорези для крыльев в новой куртке и нахмурилась:

Конец? В смысле, апокалипсис? Не обижайся, но если б мне пенни давали каждый раз, когда про апокалипсис говорят, я бы давно миллионером стала.

Макс, ты расслабилась. Ты всякую осторожность забыла. Ты утратила свою былую силу.

«Ничего я не забыла, — защищаюсь я. — Просто в кои веки мы здесь спокойно пожить можем. Не все же нам драпать да гоняться по свету».

Макс, послушай меня внимательно. Теперь, под конец, твоя главная задача — ожесточить свое сердце.

Ожесточить сердце? Куда уж дальше? А я-то думала, что все кому не лень на мое жестокосердие жалуются.

Люди погибнут. Погибнет больше людей, чем ты можешь себе представить. Чтобы выжить, ты должна забыть про их страдания. Забыть эмоции, доброту и сострадание. Снова стать бесстрашным командиром.

Вот тебе и на! Значит, он не считает меня больше «бесстрашным командиром». Хрен с ним. Потом отношения выяснять будем. А пока, должна признаться, слова его здорово меня тряхонули. Я всегда его слушала. Хотела я того или не хотела, всегда делала, как он велел. А теперь он говорит, что настал конец света. Он, который всегда говорил мне, что я должна мир спасти, приказывает забыть про всех и себя во главу угла поставить? Что-то у меня совсем oт его суровости крыша едет.

И от его уверенности в каждом сказанном слове.

Стою и молчу. Жду, что он еще скажет. Но он молчит. Исчез, что ли? Мой мозг, как бы он ни был сбит с панталыку, снова принадлежит только мне самой.

Но меня обуял ужас. Что же нам всем предстоит, если надо ожесточать сердца?..

42

Скоро все изменится.

Дилан остановил свою компьютерную игру и огляделся. Вокруг ни души.

Готовьтесь к переменам.

Это что, Голос? Его Голос? Он знает, Голос есть у Макс. И у других членов стаи тоже. Иногда. Но с ним самим такое впервые.

«Ммм… Что ты хочешь?» — думает он. На мгновение Дилан даже обрадовался. Значит, он теперь как все. Такой же, как все в стае. Теперь, когда у него тоже есть Голос, он стал еще ближе к Макс.

Но радость быстро погасла.

Дилан, перед тобой стоит важная задача. Задача, которую только ты один можешь исполнить. Ты понимаешь, о чем идет речь?

Где-то он уже что-то похожее слышал. Он невольно вспоминает доктора Вильямса, но старается взять себя в руки. Тот тоже говорил, что перед ним стоит важная задача — поймать Клыка, отдать его на пытку белохалатникам. А теперь этот странный Голос требует у него еще чего-то, от чего он не сможет отказаться.

— Какая еще задача?

Меньше всего он ожидал последовавшего ответа.

Ты должен покорить сердце Макс. От этого зависит спасение мира.

Дилан застонал и закрыл лицо руками.

— А то будто я не пытался, — устало выговорил он. — И это все? Может, лучше драконов каких победить прикажешь?

Ну почему нельзя поставить перед ним нормальную, достижимую задачу? В силах своих он уверен, уверен в своих крыльях, в том, что он отличный боец, быстрый, смелый, ловкий. Скажи ему, чтоб любого врага одолел — он глазом не моргнет.

Но сердце Макс… Макс — загадка в квадрате или даже в кубе. Он пытается завоевать ее любовь с тех пор, как в стаю попал. Ему даже порой кажется, что он на полшага продвинулся. Дилан покраснел, вспомнив, как они пару раз целовались.

А потом она снова от него отворачивается, отдаляется, будто между ними никогда ничего не было. И он без конца размышляет, что же он такое сделал, какую совершил ошибку.

Вот и выполняй после этого приказы Голоса, завоевывай ее сердце. Да еще ради спасения целого мира. Дилана охватила паника. Можно подумать, он и сам об этом не мечтает.

Но до сих пор он никогда не задумывался, что будет, если у него ничего не получится.

43

«Свидание — не лучший способ „ожесточить сердце“», — говорю я себе, вспоминая мрачные пророчества Голоса. Но, видно, придется отсрочить все его «ожесточительные» планы. Разберусь с ними как-нибудь после.

Потом. Сегодня у меня совершенно другие намерения.

Я никогда и ни от кого не скрывала, свидания, охи, ахи, глазки, вздохи и прочие дамские штучки страшно меня раздражают. Но сегодня я почему-то вся на нервах и то и дело смотрю на часы. Когда же наконец придет время? Ничего не могу с собой поделать. Видно, все же и у меня есть свои «девичьи» слабости.

Свидание.

В отличие от большинства нормальных людей, мои представления о свидании ограничиваются походом куда-нибудь, где не надо жарить на костре совместно изловленных ящериц или, глядя друг другу в глаза, выуживать из помойки остатки вчерашних обедов. Но мое сегодняшнее первое свидание с Диланом (если не считать наш недавний поход в кино, который лично я за свидание считать отказываюсь) сулит мне нечто совсем другое.

Честно говоря, я от него жду многого.

Так вот. Челюсть у меня отвисла, а глаза выскочили из орбит, когда Дилан наконец подошел ко мне после школы и говорит:

— Следуй за мной.

Что, думаю, за черт, не бывало еще, чтобы я за кем-то следовала. Но потом все-таки решила, ладно, так и быть. Пусть покажет мне, какие у него такие умопомрачительные новости и открытия. Думала, он мне где-нибудь на просторе покажет, как он задом наперед летать научился. Или на какие-нибудь скалы необыкновенные за собой потащит.

Но такого, надо вам честно сказать, я совершенно не ожидала.

— К-к-как ты эт-т-то… — заикаюсь я.

Мы примостились в тридцати футах над землей в ветвях огромной старой ели. От изумления я вот-вот полечу вниз и все сучья пересчитаю. Но Дилан меня поддерживает — положил мне руку на спину, и от нее тепло разливается у меня по всему телу. А я все не налюбуюсь. И с той стороны посмотрю, и с этой. До чего же красивый у меня дом.

— Мы как сюда прибыли, так я его и начал строить, — говорит Дилан, смущенно улыбаясь на мою полную потерю дара речи. — Облетел округу, нашел это дерево. Я же знаю, ты любишь дома на деревьях…

Я обалдело смотрю в его чудное лицо, в мягкие, вопросительно устремленные на меня глаза и глупо сияю. Он знает, что я люблю дома на деревьях. Значит, слушал, замечал, запоминал, что мне нравится, что меня радует. Значит, ему это важно.

Но это… Это больше, чем дом на дереве. Это настоящий дворец. Прямо как дом семьи Робинсон, только не в Диснейленде, а здесь, в Орегоне. Пол, стены, окна, крыша. Крепкий, надежный, красивый. И плющом и еловыми лапами замаскированный. Если с земли смотреть, ни за что не увидишь. Но отсюда, с ветки, на которой я сижу, — просто чудо. А вон там — дверь. И даже гардина ее прикрывает зеленая.

— Пошли. — Дилан берет меня за руку.

В один прыжок мы вместе перемахнули футов пятнадцать и оказались на балконе, идущем по периметру дома. Дилан отодвинул гардину на входе. Внутри тепло и уютно мерцают свечи. Да-да, именно свечи. Все, как полагается в самых что ни на есть романтических историях.

С замершим от восторга сердцем вхожу в дом. Он закрывает дверь, и весь мир исчезает. Мы одни, только он и я. А вокруг горы, поросшие густым лесом. И все это в каких-то пяти минутах от нашей стаи и от частной школы имени Ньютона.

Дилан пристально смотрит на меня, будто пытается прочитать мои мысли. Чувствую, что щеки у меня пылают, а сердце колотится, точно в груди молотком отбойным работают. И глаз мне от Дилана не оторвать, потому что он в синем сумеречном свете да в мерцании свечей еще красивее, чем всегда.

Усилием воли отворачиваюсь и провожу руками по каждой стенке. Мне хочется погладить здесь каждую дощечку, каждый косяк, каждый наличник. Как умно он тут все устроил! А просторно-то как!

Интересно, на какие шиши он дом построил?

— Я доски, гвозди и все прочее из школьной мастерской стянул, — отвечает Дилан на мой незаданный вопрос. — Тебе здесь нравится?

— Классно! Я здесь навсегда оста… — бормочу я почему-то с тоской в голосе.

— Навсегда что?

— Пахнет чем-то вкусным? Едой? — Тоска у меня в голосе мгновенно улетучилась.

— А ты думала! Цыпленок табака, спагетти, чесночный хлеб и…

— Шоколадный торт? — простонала я.

В центре комнаты низенький столик. По обе стороны от него большие мягкие подушки. А слева широкая полка уставлена всеми теми яствами, которые уже учуял мой сверхчувствительный ко всяческой снеди нос. И даже теми, которые не учуял.

Глаза у Дилана возбужденно блестят, и он широким жестом показывает на подушки. Опускаюсь, как на облако, и начинаю подозревать, что все это — глюки, коварно смастряченные моим разыгравшимся болезненным подсознанием. Таких сюрпризов мне никто никогда не делал. Никто никогда для меня так не старался. Я даже нервничать потихоньку начинаю. Поднимаю глаза на Дилана с чувством… С чувством? С каким таким чувством?

С чувством благодарности. И полного неописуемого счастья. Здесь и сейчас мне кажется, что лучше его нет на свете.

Дилан сел по другую сторону стола и передал мне тарелку. Я имею в виду, не бумажную, а самую что ни на есть настоящую. И стакан шипящего ситро. И все это так церемонно да изысканно, что я даже чуть не пожалела, что на мне нет платья с оборками и туфель на каблуках. Заметьте, «чуть». Джинсы и кроссовки все-таки куда лучше.

— Я так рад, что мы сегодня можем вместе пообедать, — тихо говорит Дилан, и в глазах у него отражается горящая между нами свеча.

— Я тоже. — Надеюсь, мой голос заглушит и бешеный стук моего сердца, и голодное бурчание в животе. — Передай мне цыпленка.

Следующие пять минут мы проводим в полном молчании, деловито расправляясь со всеми вкусностями, как могут делать это только здорово недобравшие калорий мутанты, избегающие излишних сантиментов и неуклонно нарастающего любовного накала. Я запихиваю в рот последний кусок третьего куска шоколадного торта, когда Дилан высовывает в окно голову. Темноту прорезает его свист, сильный и долгий, похожий на сигнал вождя индейского племени.

Что он еще на мою голову затеял?

И тут в дверях появляется Игги с серебряным подносом и — вы не поверите — при бабочке. Честное слово. Неважно, что бабочка у него повязана на голую шею. Потому что даже над видавшей виды замурзанной футболкой бабочка все равно остается бабочкой.

— Игги, ты?

Чего спрашивать? И так ясно, что он. Я вдруг заерзала на своей подушке и порадовалась, что на мне все-таки не платье, а добрые старые потертые джинсы. Так и представляю себе, как здесь сейчас соберется вся стая и загорланит хором «тили-тили тесто, жених и невеста». Похоже, свидание у нас совсем не столь уединенное. Не уверена, что я от этого в восторге.

— Спасибо, дружище. — Дилан подходит к Игги и забирает у него поднос. — С чего ты вдруг решил бабочку нацепить?

— Видишь ли, по особо важному случаю не грех и принарядиться. — Игги гордо скрещивает на груди руки. — Я полагаю, мы имеем сейчас именно такой особо важный случай.

— Ценю. Ты настоящий друг, — кивает Дилан, загораживая от меня таинственный поднос. — Еще раз благодарю. Ты помнишь свою дальнейшую задачу?

— Задача развлекать-Газзи-и-Надж-чтоб-им-не-дай-бог-не-стало-скучно-и-чтоб-они-никакой-погром-нигде-не-учинили выполняется успешно. У вас с Макс полно времени.

— Полно времени для чего? — спрашиваю я. Но Игги только многозначительно поднимает бровь.

Отдав приветственный салют и поправив бабочку (хотела бы я знать, где он ее раздобыл), Игги поднырнул под гардину и исчез в темноте. Дилан возвращается и снова садится напротив. Ставит между нами поднос и снимает с него салфетку. Под ней обнаруживаются горки крекеров, шоколадок и зефира.

— Мне всегда хотелось поджарить зефир на свечке. Давай попробуем.

— Чего только ты ни напридумывал! — Я растроганно заталкиваю одной рукой в рот крекер, а другой тянусь к ближайшей зефирине.

— Я старался, — потупился Дилан. Он вдруг посерьезнел. — Клянусь тебе, Макс. Чем хочешь клянусь, я в конце концов завоюю твое сердце.

Я поперхнулась крошками от крекера и залилась краской. И начала лихорадочно заправлять волосы за уши. Меня бросило в жар, будто в меня натолкали целый котелок горячих углей.

Но, если честно, это вовсе не такое уж и неприятное чувство.

44

— Что-то у нас с тобой зефир на свечке не больно жарится, — говорю я. — Смотри, я уже целый час держу свою зефирину над огнем, а она плавиться даже не думает.

В мягком и прохладном вечернем воздухе пахнет розмарином, свечками и сосновой смолой. За окном глухая темень. А в доме уютный золотой свет, и по стенам качаются наши тени. Короче, романтичнее не придумаешь.

— Придется есть сырой зефир, — мрачно соглашается Дилан, но я-то вижу, как дергаются у него губы от смеха.

До меня вдруг доходит, как близко мы сидим друг к другу.

— Некоторые, между прочим, сырой зефир очень даже любят, — бормочу я, облизывая липкие пальцы.

И тут, прежде чем я успела сообразить, что делаю, я бросаю зефирину на стол, наклоняюсь вперед и целую Дилана.

Прямо в губы. Специально. И не говорите мне, что вы не верите только что прочитанному.

На секунду он остолбенел. Но придя в себя, протянул ко мне руки и взял в ладони мое лицо. Его мягкие губы чуть-чуть приоткрылись, и он отвечает мне нежным, тихим, ласковым поцелуем. Оказывается, поцелуй может быть и осторожным, и невинным. Он как будто знает, чего я хочу, будто знает, как сделать так, чтобы мне невозможно было от него оторваться.

А я и вправду хочу, чтобы поцелуй этот никогда не кончался.

Я пододвигаюсь к нему еще ближе, обхватываю его за шею, запускаю пальцы в его шелковистые волосы, чувствую шоколадный вкус его губ. Они слились воедино с моими и дви…

— Ой-ой! Что это!

Мы с Диланом на секунду замерли, но тут же отпрыгнули друг от друга, как ошпаренные.

— Это Надж. — Голос у меня сел. Чтобы хоть слово сказать, приходится сначала откашляться.

Лицо у меня горит, руки дрожат. А губы щиплет, как от лимонного сока. Мысленно я продолжаю целоваться с Диланом.

— Надж? Что-то случилось? — Дилан мгновенно насторожился.

Медленно и с опаской Надж высовывает нос из-за зеленой гардины.

— Простите, я случайно… — Она поперхнулась, но глаза у нее горят от любопытства. — Все в порядке. Я просто удивилась. Я, понимаете, э-ээ… с ветки упала. Считайте, меня тут не было.

Пылая от злости, я поднялась на ноги. Мало того что я едва решилась наконец поцеловать Дилана, так теперь она об этом на весь свет растрезвонит.

— Ты что, шпионишь за мной? За нами… — прищурилась я на нее.

— Думаешь, я одна? — робко сопротивляется Надж. Подожди, я тебе что покажу. — Она подлезла под гардину и крикнула в ночную тишину: — Газзи, Иг! Идите сюда. Кончайте прятаться!

— Кончайте прятаться! — загремела я. — Газзи? Игги?

Дилан встал рядом и положил теплую руку мне на спину. Стараюсь не думать, что между нами происходило всего минуту назад. Расставив ноги пошире, упираю руки в боки.

— Нда-а-а, — доносится снаружи голос Газмана. — Заложила ты нас, Надженька. — И Газ и Игги просачиваются в дом за спиной у Надж.

Они все трое переминаются с ноги на ногу и смотрят куда угодно, только не на нас с Диланом.

Начинаю допрос с классического приема: перво-наперво надо ударить по самому слабому звену. Надж никогда толком врать не умела.

— Надж, — я ткнула в нее пальцем, — ну-ка объясни сейчас же, что происходит? Я думала, вы все дома сидите.

Она мнется.

— Надж, — наседаю я. Пора пустить в ход мои командирские замашки. А то я совсем рассиропилась. Похоже, вся эта романтическая канитель сейчас не ко времени.

— М-м-м… — Она вытаскивает руки из-за спины. В одной из них она крепко сжимает серебристую коробочку…

Камера! Видеокамера!

Глаза у меня на лоб полезли, ноги подкашиваются, а на голову как будто ушат холодной воды вылили.

— Вы нас на видео снимаете?

Надж смущенно кивает.

Делаю шаг вперед, останавливаюсь нос к носу с маленькими негодяями и шиплю вне себя от ярости:

— И зачем же вам это понадобилось, скажите мне на милость?

— Для Ю-тьюба… — ляпнул Игги. Считаю до десяти, чтоб взять себя в руки.

— Мне вообще все снимать велено, — бормочет Надж.

— Что? Зачем? Ты о чем говоришь?

Она молчит, а я набрасываюсь на Игги с Газом:

— А вы что тут делаете?

— Просто на деревьях сидим. Рядом, — шепчет Газман. — На всякий случай.

— Какой еще случай!

— А вдруг на вас нападут? — мямлит Газ.

У меня вырывается какой-то полузадушенный крик:

— С каких это пор, спрашивается, я сама о себе не могу позаботиться? К тому же я здесь с Диланом. Мы тут… — я запнулась, — обедаем. О чем вы только думаете?

Они все трое молчат.

— Я прямо глазам своим не верю! Надж! Ну-ка, давай сюда свою камеру немедленно!

Надж не шевельнулась.

— Надж! Я кому сказала!

— Не могу! — кричит она и быстро прячет камеру за спину. — Это моя работа! Я должна!

И тут я сорвалась на все сто. С диким ревом без размышления размахнулась ногой и… К счастью, никому из наших пинка от меня не досталось. К несчастью, нога моя со всего размаху угодила в стол.

На котором по-прежнему горят свечи.

Я не успела глазом моргнуть, как все полетело в тартарары.

Высокие подсвечники падают. Горячий воск течет по столу на пол.

И загорается.

Горящие восковые ручейки разбегаются по углам.

Пламя молниеносно охватывает весь дом, вырывается наружу, перекидывается на колючие смолянистые еловые ветки, и через секунду горит уже все дерево, и мы оказываемся в самой сердцевине громадного горящего факела.

— Непруха, — только и могу вымолвить я в горьком недоумении. Точнее, давайте считать, что ни нa какое другое столь же эмоциональное высказывание я не способна.

— Канай отсюда, ребята! — кричит Дилан, и все мы разом выпрыгиваем из двери, раскрываем крылья и, разрезая холодный ночной воздух, взмываем в черное небо высоко над горами.

Беспомощно гляжу на Дилана. Внизу под нами пламя пожирает его прекрасное творение, дом на дереве, на который он специально для меня потратил бог знает сколько трудов и времени.

Уничтоженный мной лучший на свете подарок по случаю лучшего на свете свидания.

— Дилан, прости меня, пожалуйста, — шепчу я ему, и голос у меня дрожит. — Он был такой красивый. Я не хотела… Я ничего лучше твоего дома не видела.

Он улыбается, и мы синхронно взмахиваем крыльями.

— А я никого красивее тебя не видел.

У меня отлегло от сердца, и я немного приободрилась. Но в тот же миг раздался страшный треск — это рухнуло спаленное дотла дерево. Гляжу на поднимающийся в небо столб дыма, и в голове у меня эхом отдаются мрачные предсказания Голоса.

Не окажется ли это горящее дерево страшным предзнаменованием неизбежной надвигающейся катастрофы?

45

Итак, подведем итоги сегодняшнего дня. Самый романтический вечер в моей жизни — это раз. Спаленные дотла мечты — это два. Если вы думаете, что развлечений мне на сегодня было вполне достаточно, должна сказать прямо: вы заблуждаетесь.

Посреди ночи заорала сирена тревоги, и я как ошпаренная вскочила с постели. Не спрашивайте меня, из чего Игги и Газ соорудили сигнализацию, откуда взяли провода, платы и сенсоры и когда успели протянуть эту механику по всему дому. Сколько с ними живу, столько задаю себе одни и те же вопросы. Но ответов до сих пор не нашла. Короче, сигнализация орет, я выпрыгнула из постели, сон как рукой сняло, и я в полной боевой готовности.

В коридоре натыкаюсь на выкатившегося из спальни в пижаме Газзи.

— Чеприссодит? — бурчит он спросонья, трет заспанные глаза и зевает. — Опять, что ль, на нас напал кто-то?

— Не знаю. Возможно, — резко бросаю я ему. — Все на перекличку! Игги? Надж? Тотал?.. Дилан?

Надо взять на заметку: перестань краснеть при любом упоминании Дилана. Нечего себя выдавать.

— Игги, Игги… Чо всем опять от Игги надо. Здесь я, — брюзжит Игги, пробираясь в темноте по коридору и не задевая ни одного угла. За ним плетется сонная Надж. Игги вытаскивает из кармана халата маленький черный пульт, нажимает на кнопку, и сирена смолкает.

К этому времени подгребает Дилан. На нем даже пижама как фрак выглядит. Мы обмениваемся быстрыми взглядами. Но я тут же пугаюсь и отвожу глаза. Чего пугаюсь, спрашивается? Дело, видно, совсем дрянь, если перспектива нападения неизвестно какого противника и неизвестно чем чреватого побоища представляется мне более приемлемой, чем оказаться лицом к лицу с парнем, с которым у меня всего пару часов назад было свидание.

Тотал притрусил как раз вовремя. Я сделала вид, что внимательно смотрю под ноги, чтобы на него не наступить.

— Опять разбудили, — бурчит он и бесцеремонно снова укладывается посреди коридора. — Только мне сон про Акелу приснился. Что там? Белохалатники? Ирейзеры? Мистер Чу со своими чудищами?

Я все-таки пнула его ногой. А вот случайно или нарочно — думайте сами.

— Игги, а где сигнализацию замкнуло, понять можно?

Игги пожимает плечами:

— Она по периметру дома идет. На мелкую живность, белку какую-нибудь, не среагирует. Тут наверняка какой-то зверь покрупнее будет.

Надж встала на четвереньки и подползла к окну. Вытянув шею, прищурилась:

— Тьма кромешная, ничего не видно.

— Готовность номер один, — мрачно командую я. — Противник неизвестен. Ждем тридцать секунд и взлетаем на разведку.

— Значит, еще есть время сгонять за оружием. — И Игги припустил в свою комнату.

У окна Надж, по-прежнему приложив к глазам руки биноклем, вглядывается в темноту. Подползаю к ней поближе:

— Ты что-нибудь видишь?

— Ага. Похоже… Вон там, — шепчет она. — По стрелке на семь часов. Видишь тень? По-моему, там кто-то есть. Ой, он к дому идет.

— Кто там? — Газ тоже встает на четвереньки и направляется к нам. — Джеб?

— Не… — Надж прерывисто задышала. — Ничего не понимаю. Не может быть! О боже!

— Да кто там? — Я готова наброситься из окна на незваного посетителя. Прилипаю носом к холодному стеклу. Но даже с моим орлиным зрением ничего разглядеть не могу. Что она там видит?

— Что «не может быть»? Да говори скорей! Кто?

Надж отодвинулась от окна. По всему видать, она в шоке.

— Это Клык.

46

Если бы Надж дала мне под дых, я и то бы не так осела. Из меня как будто воздух выпустили.

— Клык? — переспрашиваю ее с сомнением и снова приникаю к стеклу. — Не может быть. С чего бы это Клык пешком шел. У него что, крыльев нет?

Задушенный звук моего собственного голоса гудит у меня в ушах.

— Я тебе точно говорю. Я в лунном свете его лицо видела, когда он из тени вышел. Там или Клык, или его клон.

«Клон. Вот именно. Вот тебе и разгадка. Белохалатники на все способны, только бы нас уничтожить. Не может быть, чтобы Клык назад в стаю вернулся, — убеждаю я себя. — С Ари сделали клона, значит, и Клыка тоже клонировали». Я с облегчением перевела дух. Все же легче сразиться с очередным белохалатниковым сюрпризом, чем разбираться с возможными последствиями возврата Клыка.

— Он почему-то хромает.

— Хромает? — Я на секунду застыла на месте, но тут же сорвалась и понеслась по коридору на лестницу. Стая рванула за мной по пятам.

Обогнав меня на полшага, Газзи распахнул дверь и включил свет на крыльце. Я затаила дыхание. Сердце у меня вот-вот разорвется.

Ошибиться невозможно. В десяти шагах от нас стоит Клык. Никто другой это быть не может.

Но что с ним такое? На него даже смотреть больно — он точно из мертвых восстал. Едва держится на ногах, лицо серое, осунувшееся, плечи ссутулились, весь в грязи. Одна рука бессильно повисла вдоль туловища, а перья на крыле слиплись от запекшейся крови.

— Клык! — взвизгнула Надж и, игнорируя все правила безопасности, которые я годами вдалбливала стае, забыв про его раны и увечья, она одним прыжком повисла у него на шее. Только розовая ночнушка мелькнула.

Я шагнула на крыльцо. Сканирую окрестности на предмет неприятных неожиданностей и нежелательных сюрпризов. Но вокруг все тихо. И Клык — никакой не клон, а наш, самый настоящий, свой в доску. Не пойму только, с чего я напряглась, как натянутая струна. Даже волосы на шее, кажется, торчком встали.

Дилан у меня за спиной. Чувствую на талии его руку и пытаюсь деликатно отодвинуться. Правда, деликатностью я никогда особой не отличалась, и Дилан тяжело вздыхает.

— Клык! Клык! — Игги и Газман, не сговариваясь, следом за Надж соскочили с крыльца, и вот уже все трое парней уперлись друг в друга лбами и приветственно хлопают друг друга по спинам. Даже Тотал вертится у всех между ног, прыгает на Клыка и отчаянно машет хвостом.

— Чего ты стоишь? Ясно же, что тебе тоже охота… — говорит Дилан. Куда только подевался нежный вкрадчивый шепоток, который я слышала от него в доме на дереве. В голосе у него столько горечи и невысказанных упреков, что даже противно. И я медленно отхожу и от него, и от двери.

Клык осторожно поставил Надж на землю и поднял глаза. Наши взгляды встретились. Ноги у меня сами собой оторвались от земли. Сама не понимаю, как я оказалась рядом с ним, крепко обнимая его и прижимаясь к нему всем телом.

— Ты вернулся, — шепчу я и сама слышу, как дрожит у меня голос.

— А ты думала, я с концами отчалил? — Его полуулыбка, как всегда, не выдает ни того, что он думает, ни того, что он чувствует. И, как всегда, меня бесит. И, как всегда, я не могу отвести от нее глаз.

Знакомая мне с детства улыбка…

И Клык, которого я всю жизнь знаю.

Зарываюсь лицом в его грязные окровавленные волосы. Чувствую, что Дилан вот-вот просверлит мне спину и изо всех сил гоню от себя прочь чувство вины.

47

Вкусная еда — лучшее средство от всех превратностей судьбы. Поэтому Игги пришла в голову отличная мысль отпраздновать возвращение Клыка большим праздничным пирогом. Если бы не он и не его светлая мысль, когда я наконец оторвалась от запыленного потного Клыка, над всеми нами нависло бы неловкое тяжелое молчание.

Интересно, удивитесь вы или нет, если узнаете, что Дилан от приветственного пиршества уклонился. Сказал, у него домашняя работа на завтра еще не сделана. Он ушел к себе, а мы сидим в кухне и ведем натянутые разговоры, притворяясь, что нового члена стаи не существует. И я не могу не чувствовать, как по всему дому звенит исходящее от него напряжение.

Чтобы не дай бог не думать о том, кто, где и как, а главное, почему и зачем заставил Клыка вернуться, я убедила Игги дать мне самой испечь пирог. Впервые в жизни. Подавая его на стол, автоматически соскребаю с куска Клыка всю сахарную глазурь. Он ее никогда не любил, зато любил шоколадное молоко. Вот я и ставлю перед ним к пирогу еще непочатый пакет. Как будто он все еще маленький мальчик.

Он смотрит на меня с мрачной ухмылкой:

— Обратно в семью меня принимаешь?

Я заливаюсь краской. Он что, хочет сказать, что ему ничего этого больше не нужно? Или, наоборот, что именно это ему и надо и что я знаю и всегда буду знать все его привычки?

Уже сорок пять минут я, как тигрица, хожу по кухне из угла в угол, избегая даже мельком на него глянуть. Наконец, собрав волю в кулак, усаживаюсь за стол напротив Клыка и принимаюсь разглядывать синяки у него на лице. Волосы у него отросли и свалялись в колтуны. За пару месяцев, что я его не видела, он постарел на несколько лет.

И стал мужчиной.

Сперва мне от этого сделалось грустно. Потом я испугалась. А еще чуть-чуть погодя это меня восхитило.

«А что с тобой, Максимум Райд, стало за это время? — спрашиваю я себя. — Взрослой я уж точно не стала. Спасителя никакого из меня не вышло. И командир я тоже оказалась так себе. Короче, бездарь».

— Ты, Клычина, только не обижайся, но чего ты вернулся-то? — спрашивает Игги. Рот у него набит пирогом, и он всех нас оплевал шоколадными крошками. — Ты команду свою, что ли, бросил?

Клык отправил в рот здоровый кусок, глянул на Игги и пожал плечами. Как и в добрые старые времена, ответа от него не дождешься.

— Че ты молчишь-то? — настаивает Иг.

— С командой покончено, — отрезал Клык и запил пирог. На его лицо легла тень, и я вспомнила, что Ари сказал про Майю. — А как поживает Дилан?

Дилан… Клык мне на больную мозоль наступил. Стая выжидательно на меня смотрит, Игги присвистнул, а Газзи предательски издает поцелуйные звуки.

— А ну, марш отсюда, — крикнула я. Они быстро свалили, заодно прихватив с собой весь оставшийся пирог.

— Дилан в порядке, — отвечаю как можно спокойнее. — Летает отлично, боец из него получился прекрасный. И к нам ко всем приспособился…

— Так-так. — Клык пристально смотрит на меня. Черные глаза горят, а в углах губ играет едва заметная улыбка. — А ты, Макс, изменилась. Легче, спокойнее. Или, может, счастливее?

Может.

— Это как, комплиментом считать прикажешь? — презрительно хмыкаю я. Но сердце радостно дрогнуло. Он, кажется, хочет сказать, что я хорошо выгляжу. Может даже, что я красивая?

— Видно, общество Дилана тебе на пользу пошло, — продолжает Клык, отводит глаза и с размаху втыкает вилку в пирог у себя на тарелке.

Я закашлялась:

— Ладно, спасибо тебе на добром слове. Сам-то ты почему на черта похож? Что случилось?

Он снова на меня уставился, от чего по спине у меня прошел холодок.

— Считай, Макс, что я с того света вернулся. И готов двигаться дальше. Вот тебе и весь сказ.

Мало мне того, что еще час назад в голове у меня ничему места не было — она до отказа забита подробностями проведенного с Диланом на дереве вечера, так теперь еще перед глазами встала картинка, как мы с Клыком целовались.

Все эти воспоминания кружатся в моем воспаленном мозгу, как головастики в мутном пруду, в глазах начинает рябить, и сказать, кто где, совершенно невозможно.

И о котором из двух красавчиков я мечтаю?

48

Клык и Дилан стоят друг против друга. Оба молчат и оба скрестили на груди руки. Дилан слегка выставил вперед ногу, перенес на нее вес и рассеянно потер висок. Глядя на него, не скажешь, что перед ним бывший-или-по-большей-части-бывший-но-точно-сказать-трудно бойфренд девчонки, в которую он без памяти влюблен. Или что-то вроде того.

— Ты о чем-то со мной поговорить хотел? — спрашивает в конце концов Дилан, проклиная беспокойство, которое сам у себя в голосе слышит, и завидуя непроницаемому виду Клыка. А у того в лице, и правда, ни один мускул не дрогнет.

— Хотел, — тихо откликнулся Клык. Но в этом единственном слове столько враждебности, что Дилану не по себе.

За время отлучки черты Клыка заострились. Прибавьте к этому подживающие синяки, шрамы да раздраженный оскал — картинка получится вполне зловещая.

Правда, это совсем не значит, что Дилан в случае чего не может ему накостылять хорошенько. Еще как сможет. Но сейчас лучше все же обойтись без драки.

— Ну..? — выдавил наконец из себя Дилан после очередной минуты неловкого молчания. — Хотел говорить — говори.

— Ходят слухи, — Клык прищурился, — ты ночь у Макс в комнате провел.

«Так вот он, оказывается, о чем, — думает Дилан. — Выходит, не напрасно Макс зовет Надж трещоткой-заткни-фонтан. Она все видит, все слышит и треплется об этом направо и налево кому ни попадя».

— Ну спал. И что с того? — Дилан напустил на себя безразличный вид. Даже ногти поковырял.

— И? — Клык подался вперед. — Не кажется ли тебе, что это уже слишком?

— Слишком или нет, это мое дело, — запальчиво начал Дилан, но тут же умерил пыл. Что бы между ним и Клыком ни происходило, морду он ему бить не собирается. Тем более дома и на глазах у всей стаи. Тем более после того, как Макс на него наконец другими глазами смотреть стала. — Мне так больше нравится. И вообще, это ничего не значит. Между нами ничего такого не происходит.

Он еще рта закрыть не успел, а уже пожалел о сказанном.

— Ничего такого, говоришь, не происходит? — Клык смерил его презрительным взглядом. — А что такое между вами может произойти? Тоже мне Казанова нашелся. У Макс, между прочим, принципы есть. Она на таких, как ты, и смотреть не станет.

Дилан покраснел от унижения. Он уже готов изложить этому психу подробности про то, какие именно у Макс принципы и как они проявились в действии всего несколько часов назад в доме, который он для нее построил. Готов в красках описать каждую деталь их недавнего свидания — ее рот, мягкий и упругий под его губами, ее нежную кожу и мягкие перья, словно специально созданные для его прикосновения. Но в ту же секунду он представил себе, что будет с Макс, если он все это сейчас выложит. Увидел ее обиженное лицо, ее померкший осуждающий взгляд. Представил — и тут же заткнулся.

— Слушай! Ты, может, думаешь, что ты ее от кого-то защищаешь? — наседает Клык. — Так ты не беспокойся. С ней стая. Она в безопасности. Не нужно ей, чтобы ты у ее койки на цепи сторожевым псом сидел. Лишнее это. Теперь я вернулся. И стая снова вся в сборе. — Он запнулся на мгновение. Дилан точно знает, о ком Клык сейчас подумал, — о белокурой крохе с белыми, как снег, крыльями. — Я сказал, Макс в твоих услугах больше не нуждается. Понял?

Теперь настала очередь Дилана смерить Клыка с головы до ног:

— Что ты несешь? Значит, ты считаешь, как только ты здесь появился, так сразу тишь, гладь да Божья благодать настала. Кому ты лапшу на уши вешаешь? Себе? К твоему сведению, едва ты порог переступил, все только хуже стало.

— Что ты имеешь в виду? Уж твоим-то мечтам точно конец настал. Хуже от моего возвращения только тебе. А больше никому.

Дилан пропустил его слова мимо ушей.

— Хочешь сказать, что ты сюда ради Макс заявился? Так? — перешел он в наступление. Клык кивнул и прислонился к косяку. — Должен тебя огорчить. Твое появление — риск и опасность для Макс и для всей стаи. — Дилан опустился на кровать и упер локти в колени.

В комнате воцарилось долгое молчание. Наконец Клык процедил:

— Еще что скажешь?

Дилан сурово на него смотрит:

— Ты сам-то не видишь, белохалатники по всему свету за ТОБОЙ гоняются.

Клык переступил с ноги на ногу и снова подпер плечом дверь:

— Чего это «за мной»? Они за всеми нами гоняются. Всю жизнь гонялись.

Клык едва заметно нахмурился.

— Ты слепой, что ли?! Или тупой? Им, кроме тебя, никто не нужен! Ни Макс, ни стая. — Дилан даже сам не заметил, что кричит. — Ты! Слышишь, ты один. Им твоя ДНК понадобилась.

— Врешь!

— Не вру.

— Моя ДНК? — Клык попытался рассмеяться, но смех у него получился какой-то искусственный. — Что особенного в моей ДНК? Она давно устарела. Я нулевое поколение.

— Не нулевое, а пятьдесят четвертое, — уточняет Дилан. — Уверяю тебя, они нашли нечто, от чего теперь все белохалатники на ушах стоять будут, пока тебя не изловят.

— Так я тебе и поверил. — Клык с оттяжкой плюнул на пол. Но в глазах у него Дилан увидел промелькнувшую неуверенность и даже страх. — Что такого они во мне могли обнаружить, чего я сам про себя уже сто лет не знаю.

Дилан вздохнул:

— Этого я тебе сказать не могу.

Клык в один прыжок перемахнул через всю комнату и вплотную приблизился к Дилану. Кулаки сжаты, вены на шее вздулись.

— Значит, не можешь сказать? Почему бы это? Потому что наврал с три короба? Или потому что это они тебя сюда подослали? Лучше скажи: ты на чьей стороне?

— Я на той стороне, на которой Макс в безопасности. Это раз. Ничего я не наврал — это два. Но сказать я тебе ничего не могу, если только…

— Только что?

— Если только ты не поклянешься немедленно отсюда свалить подальше, раз и навсегда.

Глаза в глаза, синие против черных, ночь и день, они стоят друг против друга.

— Вот этого я тебе обещать не могу, — процедил Клык сквозь зубы.

Дилан сцепил челюсти:

— Ну тогда не обессудь. У меня теперь руки развязаны. Ты своим присутствием ее подставляешь. Ты всю стаю подставляешь. Тебе на всех с высокого дерева наплевать.

— Мой Голос сказал мне, что я должен быть рядом с Макс. — Голос у Клыка не дрогнул. — И я больше никогда ее не оставлю.

49

— Лапы прочь, воришка, — рыкнула я, отпихнув руки Газмана от моего куска пирога. — Ты и так уже половину торта один съел. Хватит с тебя.

— Лапы прочь? — надулся Тотал и уставился в свою тарелку. — Ты что, хочешь сказать, что у нормальных людей руки, а у воров — лапы? Так, что ли?

— Тотал, расслабься. — Я и забыла, что он тут сидит. — Это просто так, к слову пришлось.

— Тоже мне, к слову, — ворчит он.

— А тебе сказано, — я поворачиваюсь к Газзи, — отвали. От. Моего. Пирога.

— Жадина. Все вы жадины. Со мной ни Дилан, ни Иг не поделятся, Надж тоже не допросишься.

— И какой ты из этого сделаешь вывод? — спрашиваю я, вопросительно поднимая бровь.

Газзи бессмысленно водит пальцем по столу:

— Что всем им надо ммм… научиться делиться.

— Неверно. Вывод простой: если ты уже половину пирога один стрескал, значит, нечего приставать к тем, кто и первого куска не доел. Понял?

Вот и скажите теперь, что мне материнские инстинкты чужды.

Газман хотел было возразить, но замер на полуслове, потому что в эту минуту в кухню вошел Клык. Вернее, не вошел, а просочился черной тенью.

Все как в добрые старые времена.

Только… только что же он такой бледный? У него и всегда-то лицо, как маска. А тут оно и вовсе окаменело. И губы в ниточку сжались.

— Что случилось? — Я машинально окидываю стаю взглядом — первый шаг моей обычной боевой готовности.

Заталкиваю в рот остатки торта и иду за Клыком по коридору. Мимо комнаты Надж, мимо спальни Игги, спальни Газзи, моей, потом Дилана и, наконец, Тотала. Да-да, вы не ослышались. Собаке тоже свою комнату выделили.

Клык открыл дверь спальни для гостей и пропустил меня вперед. Его открытый лэптоп работает на кровати, и в глаза мне бросается страница его блога.

— Погоди! Ты мне блог свой прочитать хочешь? — Я готова разозлиться, что он меня опять не по делу заводит. Но, с другой стороны, у меня отлегло от сердца. Раз блог на повестке дня, значит, ничего особо страшного не случилось. — У тебя такое лицо, что можно подумать, конец света уже настал.

Он сел и мотнул головой в сторону лэптопа:

— Прочти лучше вон то послание, самое верхнее.

Класс. Опять какая-нибудь поклонница распинается про его кррррасотищщщу неописуемую. Вздыхаю и сажусь рядом с ним на кровать.

2.35: Мазин Нурахмед сказал:

Клык, я слышал, стая потеряла одного члена, вашу самую младшую. Так? Блондиночку с белыми крыльями?

Слушай! Ты можешь мне, конечно, не поверить, но мой отец работает в исследовательской конторе. Он говорит, они недавно поймали образец — вылитая Ангел, крылатый ребенок. Она здесь, в Калифорнии.

Не может быть! Сердце у меня остановилось. A к горлу подкатил ком.

«Главное, ни на что не надеяться», — убеждаю я себя, нажимая на значок приложенного к сообщению изображения. Затаив дыхание, мы с Клыком молча ждем, пока загружается фотка.

Мутная картинка, явно сделана древним мобильником. На заднем плане так темно, что вообще ничего не разберешь, разве только пару каких-то черных прямоугольников, похожих на больничные приборы. На переднем плане посветлее, и видно копну спутанных белокурых волос и кипу грязно-белых перьев.

И маленькая хрупкая ручка, которую я столько раз держала в своих ладонях.

— Боже! — выдохнула я. — Господи, как же так?

Клык наклонился над экраном, напряженно разглядывая фотографию.

— Ты уверена, что это она? — осторожно спрашивает он. Но в его глазах я ловлю безумное, дикое, совсем не свойственное Клыку возбуждение.

— Уверена. — Я сперва с трудом сама себе верю. — Да, уверена, — повторяю я и все больше и больше убеждаюсь, что это действительно Ангел. — Клык, я думаю, это она.

— Не может быть!

Мы оба оборачиваемся и видим замерших в дверях с расширившимися от ужаса глазами Газзи и Надж. Газзи держит в руках еще один пирог, а Надж притащила две вилки. В любой другой момент я готова была бы им наподдать хорошенько, чтоб не подслушивали чужих разговоров под предлогом пирогов. Но сейчас я могу только лихорадочно перебирать в уме планы, идеи, возможности, а остаток сил пустить на то, чтоб подавить улыбку надежды, от которой мое лицо невольно расплывется от уха до уха.

— Ангел! — говорит Клык. — Возможно, Ангел жива.

Газзи охнул и выронил пирог из рук. Никто из нас даже глазом не повел на разлетевшиеся по всей комнате жалкие остатки моего и Игги кулинарного творения.

— Как жива? Ангел? Откуда вы знаете? — бормочет Газзи.

— Смотрите. — Я мотнула головой на экран, и Газзи с Надж кинулись к кровати.

Впились в экран и снова и снова перечитывают сообщение Мазина Нурахмеда и разглядывают фотку.

— Приманка, что ли? Западню нам устраивают? — тут же спрашивает Надж. Вот молодец. Не зря я ее учила.

— Возможно, — откликнулась я и с горечью добавила: — Может, и западня.

— Да какая разница, западня или нет! — вспылил Газзи. Я знаю: он что угодно сделает, только бы сестренку свою еще раз увидеть.

— Никакой, — в один голос соглашаемся мы с Клыком, даже не глядя друг на друга.

Все вчетвером мы сидим на кровати, осмысливая ситуацию.

Вдруг Газман вскакивает с криком:

— Игги! Дилан! Срочно к Клыку в комнату!

— Боже! Господи! Ангел! — запрыгала на месте Надж.

— Я не ослышался? Кто сказал «Ангел»? — Дилан просунул голову в дверь.

— Что? Что случилось? — Игги с разбегу тормозит в коридоре за порогом за спиной у Дилана.

Газзи снова, на сей раз вслух, читает послание в блоге. Как и в первый раз, поначалу все затихли, переваривая услышанное.

Вдруг, не сговариваясь, все вскакивают на ноги и вопят, и галдят, и обнимаются, как сумасшедшие. Надж рыдает, Игги хохочет, Газ только и делает, что повторяет бессчетное число раз:

— Моя сестра жива, моя сестра жива.

Дилан стоит рядом со мной, глядя на мою стоическую реакцию настоящего лидера, а именно, рыдания почище рыданий Надж. И среди всего этого сумасшедшего дома Клык улыбается такой блаженной улыбкой, какой я у него никогда прежде не видела. Как никогда прежде я не видела у него на глазах слез.

Он сжимает мне руку, и во мне растет глубокая уверенность: какая бы ни ждала нас впереди западня или засада, как бы ни пришлось нам рисковать, все будет хорошо. Мы все снова будем вместе.

Наша девочка скоро вернется домой.

50

На следующее утро мы все шестеро, Игги, Газзи, Надж, Клык, Дилан и я, встали ни свет ни заря. Нас ожидает первая спасательная операция за… За сколько месяцев? Три? Четыре? Ни фига себе! Давненько мы никого не спасали. С тех пор как Джеб украл нас из Школы, никогда нам так долго не жилось в тишине и покое.

Незначительный факт нашей отлучки в Калифорнию и возможного расставания навеки с ненаглядными детьми-птицами до сведения учителей школы имени Ньютона мы решили не доносить. В конце концов, никогда еще взрослые не контролировали нашу жизнь. С чего бы мы сейчас вдруг стали грузить их подобными мелочами?

— Так-так, — бормочу я себе под нос, заталкивая в рюкзак пакеты вяленого мяса. — Провизию — положила, шмотки — положила. Взрывчатка — тут. — Запасы Газзи и Игги вполне могут представлять реальную угрозу любой небольшой стране. — Карта? Карта на месте. — Я проверила, куда засунула отпечатанный листок с картой, присланной Мазином Нурахмедом. Засада там или нет, после разберемся.

На полу передо мной лежат шесть рюкзаков, для каждого из нас. Обычно я и Тоталу маленький тючок собираю. Но в этот раз я уговорила его отпустить нас одних и отправиться к Акеле. Жаль будет оставить ее вдовой, коли операция наша провалится с треском.

— Готова? — Клык, глядя на меня, закидывает поклажу на спину. В его взгляде столько тепла и чувства, сколько я от него ни за что бы не ожидала.

— Ага. Вперед и с песнями! — Я подмигнула улыбающимся Надж и Газзи. Жизнь возвращается в прежнее нормальное русло, и мы все одинаково возбуждены предстоящей миссией. Да здравствуют добрые старые времена!

Правда, дело не только в этом. Главное — у нас появилась надежда спасти Ангела. Хотя — вдруг это ловушка и они просто-напросто взяли нас на живца? Вдруг, даже если мы ее отыщем, они ее уже так изувечили, что нам и в страшном сне не приснится. В руках белохалатников с маленькой семилетней девчушкой всякое может случиться.

Я тяжело вздохнула, и руки у меня задрожали, с трудом справляясь с молнией на моем рюкзаке. «Прекрати паниковать прежде времени. Она жива», — убеждаю я себя.

— Все в порядке, — произносит у меня за спиной знакомый голос. Дилан. — Не бойся, мы ее разыщем.

Оборачиваюсь к нему, в упор глядя в его прямое, искреннее лицо. B горле встает ком, и мне страшно хочется ему поверить, прижаться к нему и крепко-крепко обнять. Но за нами уже стоит Клык. И поэтому я только киваю. Я знаю, Дилан все понял.

Закрепляю рюкзак на спине так, чтоб не мешал в полете, пересчитываю стаю и бросаю через плечо мимолетный взгляд на Клыка.

— Все готовы? — спрашивает он ребят.

— Готовы! — хором кричит стая. Мы разбегаемся и — Клык впереди, все за ним — взмываем в яркое голубое небо.

Ангел! Потерпи немножко. Мы идем на помощь.

51

Это было начало конца. Но не такого конца, какого ожидала Ангел.

Когда она проснулась, легкие ее разрывались от боли. В ослепших глазах что-то мелькает, в сознании встает картинка огромного вздувшегося огненного шара. Шар тут же взрывается, и она кричит в ужасе.

Апокалипсис. Хаос, огонь, запах серы. Треск, грохот, завывания, скрежет. Разбушевавшаяся природа требует у людей назад Землю. Ей привиделся апокалипсис. Ничто другое не повергает ее в такой панический ужас.

«Но так не должно быть, — думает Ангел. — Это неправильно. Когда наступит конец, я должна быть вместе с Макс. Вместе со стаей».

Когда настанет время умирать, мы должны умереть вместе.

Вздохнув, она глотнула горячий, резко пахнущий дым и поняла, что она по-прежнему в лаборатории, по-прежнему привязана к операционному столу, что ее руки и ноги по-прежнему распластаны на нем, как крылья засушенной бабочки. Сознание затопило воспоминание о шуршащем звуке падающих на пол перьев, и на мгновение безумие ее видения померкло перед этой душераздирающей картинкой. Она горько заплакала и потеряла сознание.

Придя в себя, Ангел закашлялась. Ей не хватает воздуха, а из-под двери в комнату ползет удушающий дым.

Она совершенно одна, но снаружи до нее доносятся приглушенные голоса и лихорадочное шарканье торопливых шагов.

— Пора. Настало время! — кричит там какая-то женщина. — Начинается! Предсказание сбывается!

Где-то начинает завывать сирена, и в тонком заунывном вое тонут звуки хаоса, овладевшего миром за запертой дверью. Потом дверь в лабораторию распахивается. Какие-то люди принимаются хлопать дверьми шкафов, шуршать бумагами и греметь стальными инструментами.

На нее они не обращают никакого внимания.

— Помогите! — хрипит Ангел. — Доктор Мартинез, на помощь!

— Забирайте все! — командует чей-то незнакомый Ангелу голос. — План Девяносто Девять Процентов приведен в действие.

Впервые после операции Ангел в состоянии различить какое-то движение, но у нее нет времени подумать о том, возвращается ли к ней зрение. Главное сейчас — выжить, сосредоточиться и понять, кто находится в комнате и что они делают. Она яростно извивается на столе, пытаясь сообразить, как можно вырваться из привязывающих ее ремней. Мгновенные проблески света тонут в заполняющем комнату дыму.

— Помогите! — слабо вскрикнула она снова и снова зашлась в приступе кашля.

Но ей никто не ответил. Вой сирены заглушает все голоса и звук удаляющихся прочь шагов. От удушливого дыма она больше не может дышать.

Нет! Ее мозг восстает против неизбежного. Нет! Я не хочу умирать. Не хочу погибать в полном одиночестве и темноте. Разве напрасно я прошла огонь, воду и медные трубы?

Откуда только взялись у нее силы? И, хотя каждый мускул, каждая кость ее тела разрываются от боли, она отчаянно сражается с ремнями.

— Как вы можете бросить меня здесь! — вопит она в ярости во весь голос. — Я же человек! Вы слышите меня? Я человек! Мне больно!

Она рыдает и бьется на столе, а ремни только глубже врезаются ей в руки и ноги. И, как бы она ни сопротивлялась, теперь ей ничто не поможет.

Легкие заполнены дымом, а мозг сотрясает рев сирены.

«Конец», — обреченно думает Ангел. На нее надвигаются огромные волны, и в ее медленно угасающем сознании проносится последняя мысль: «Все-таки правы были эти психи. Это конец».

Книга третья

Конец

52

— Сколько нам еще лететь? — запыхавшись, спрашивает Газзи. Он поймал поток воздуха, забирает влево и подлетает вплотную ко мне. На лице у него отражается полная сумятица чувств: усталость, напряжение, нетерпение и такая решимость, какой я за ним прежде не наблюдала.

— Всего немножко. Потерпи чуть-чуть.

Пять часов назад мы покинули Орегон и теперь приближаемся к искомому учреждению. Согласно нашим сведениям, оно находится в Долине Смерти, той самой, где стояла Школа. Та самая, из которой в свое время вытащил нас Джеб. От страшного совпадения у меня начинается паника.

— Сколько «немножко»? День? Час? Минуты? — не отстает Газзи.

— По моим расчетам, мы минут через пятнадцать окажемся в миле от назначенного места. Выберем, где приземлиться, а там подумаем, как действовать дальше.

— И потом найдем Ангела? — беспокоится Газзи. — И вытащим ее оттуда? И убьем тех, кто ее туда запрятал?

Я сморщилась:

— Газ…

— Знаю. Я все знаю, — упорствует Газман. — Это может быть ловушкой. Ее там может не оказаться. Я все понимаю. Но все-таки… Макс, ведь она, может, еще жива!

— Конечно, мой мальчик, — обнадеживающе улыбаюсь я ему. — Конечно жива.

Я случайно глянула на Дилана. Наши взгляды встретились. Понимаю, что на меня неотрывно устремлены его глаза, голубые, как небо вокруг нас. Он с утра молчит. Если вдуматься, он молчит с тех пор, как в стаю вернулся Клык, хотя раньше только и делал, что изливал свои чувства. А Клык, наоборот, постоянно твердит о своих эмоциях. Кого, спрашивается, кем подменили?

— Внимание, прямо по курсу, — внезапно оповещает нас Клык.

Надж возбужденно закивала:

— Там какие-то здания.

Все мы, кроме Игги, конечно, пристально вглядываемся вниз. Наши по-птичьи острые глаза различают впереди группу стоящих буквой Т зданий. Одни из скучного тусклого серо-черного камня, другие кирпичные, и несколько совсем новых, из темного стекла. Честно говоря, на лабораторию или Школу они совсем не похожи. Там может быть что угодно, хоть фабрика по изготовлению вешалок.

Только с чего бы фабрике по изготовлению вешалок находиться в этой забытой Богом и людьми долине, где ни городов, ни поселков, ни даже крошечных деревушек днем с огнем не сыщешь? К тому же строения эти находятся как раз в той точке, которая обозначена на распечатанной мной с блога карте.

— Вот и лаборатория, — бормочет Клык, a вслух уверенно командует: — Ребята! Снижаемся.

Пока мы заходим на посадку, Дилан придвигается ко мне поближе:

— Ну как, готова снова сражаться с белохалатниками? — перекрикивает он шум ветра.

— Всегда готова, — отвечаю я, радуясь, что он рядом.

Мы все разом приземляемся в бескрайнем низкорослом кустарнике и тут же, пригнувшись, ныряем в заросли. Береженого Бог бережет: мало ли откуда и какая охрана наблюдает за местностью. Не медля, в тысячный раз принимаемся составлять план действий.

— Перво-наперво мы с Макс исследуем окрестности, — говорит Клык, — поищем лазейки, разведаем уязвимые места. Если мы через полчаса не вернемся…

— …мы полетим в ущелье Бэдуотер, — перебивает его Игги, — и там будем ждать три дня. Потом, если вы и после этого не появитесь…

— …мы ни за что не полетим вас спасать, — как заученную молитву подхватывает Надж, — а будем действовать как разумные мутанты, руководствующиеся чувством самосохранения. Соваться никуда не будем, а полетим назад в Орегон.

Видно, не напрасно я весь полет вдалбливала им по одному и всем вместе наш план действий. Похоже, все вникли.

— Отлично, — похвалила я стаю. — У кого-нибудь есть по плану какие-то вопросы?

Все дружно покачали головами. Все, кроме Дилана. Я-то понимаю, он хочет лететь со мной. Понимаю, что он обиделся или даже, может, разозлился, что я попросила его остаться со стаей. Он не мог не согласиться, что ребятам в случае чего нужен будет еще один классный боец и что он, Дилан, особенно ценный кадр, потому что его, единственного из нас, не знают все на свете белохалатники. Согласиться-то он согласился. Но радости ему это не добавило.

Я глянула на Клыка:

— Готов?

Он кивнул. Пронизывая меня, его глаза точно огнем горят. Он все обо мне знает, всю мою подноготную. Нам и слов-то много не надо, потому что он насквозь меня видит и мысли мои читает.

Мы оба уже спружинили, готовые без разбега оторваться от земли, как вдруг Игги крикнул:

— Подождите!

Поворачиваемся к нему как по команде.

— Что-то горит! Я чую дым.

— Дым? — Осматриваюсь вокруг, принюхиваюсь, но ничего не вижу, кроме зданий вдали и ясного солнечного неба над ними. — Где горит?

Иг без слов вытягивает руку в направлении заведения, в которое мы с Клыком собираемся пробраться. И тут порыв ветра доносит до меня запах дыма. Тошнотворную нестерпимую удушливую гарь.

Но о том, что План Девяносто Девять Процентов досрочно приведен в исполнение, нам ничего не известно.

53

Идем на запах дыма и оказываемся прямо у горящего здания. В зловещей тишине чуть потрескивает догорающее пламя. На первый взгляд, нигде ни признака жизни. Ни спасающихся в панике людей, ни пожарных. Только раскаленные докрасна стены.

Когда огонь наконец потух, мы осторожно полезли исследовать обгоревшие руины. Вокруг ни звука.

Мне здорово не по себе.

На стенах, вернее, на том, что от них осталось, черно-серые следы пламени. Вонь такая — не вздохнуть. В куче опаленного, искореженного огнем металла с трудом можно распознать полурасплавленные черные коробки с детства знакомых приборов для тестирования мутантов.

Стараюсь подавить страх и приступ тошноты. Макс, пора становиться лидером.

— Значит так! — выдавливаю я из себя, задыхаясь от зловония. — Надо обыскать пожарище.

В эту минуту со страшным треском обвалился кусок потолка и сверху рухнул здоровенный лабораторный прибор. Если бы мы вовремя не отскочили, он расплющил бы нас в лепешку. Газзи нервно хихикнул. Как бы он ни нервничал, по всему видно, что в этом царстве разрушения он как у себя дома.

— Только осторожно, — продолжаю я, придя в себя от неожиданности. — Крыша может в любой момент обвалиться. Обращайте особое внимание на уцелевшую часть здания, восточный корпус. Ангел может быть все еще там.

Может. Только на это я и надеюсь. О боже, а что если ее держали в той части, где мы сейчас стоим?.. «Все равно я хочу ее найти, — думаю я с мрачной решимостью. — Хотя бы для того, чтоб принести домой ее тело».

Через дверные проемы с выгоревшими дверьми осторожно пробираемся в восточный корпус.

Меня чуть не вырвало, когда под ноги мне попался расплавленный собачий контейнер. Мы что, опоздали? Что же это получается, нам какого-то часа не хватило, чтоб спасти Ангела от этой ужасной смерти?

Сердце у меня едва бьется, но я упрямо продолжаю прокладывать себе путь сквозь руины, заглядывая в каждый проем, проверяя каждый закуток, поворачивая в каждый черный, пахнущий гарью и разлитыми химикатами закоулок.

И больше, чем с дымом, борюсь с висящим в воздухе страхом.

Не буду описывать, что мы увидели. Результаты неудачных экспериментов над… какими-то живыми существами… Даже если они когда-то и были живы, теперь все здесь умерли, сгорели или задохнулись дымом. Включая двух белохалатников.

— Не понимаю, как получилось, что все сгорело так быстро? — спрашивает Дилан.

Мы обыскиваем лабораторию, до отказа забитую операционными столами и большими приборами. Меня мутит от зрелища всех этих до боли знакомых предметов.

— Я все об этом думаю, — продолжает он. — И десяти минут не прошло, как огонь все пожрал. А ведь это была научная лаборатория. У них же наверняка какие-то противопожарные меры должны были существовать.

— Может, они НЕ ХОТЕЛИ тушить пожар, — откликается Клык с другого конца комнаты. Он показывает на кучу перевернутых металлических канистр в кладовке. Оттуда несет газовыми парами.

Слышу, как у дверного проема вскрикивает Надж, и со всех ног несусь к ней.

— Макс, почему они вот так в кружок поставлены? — шепчет она дрожащими губами.

У меня изо рта вырывается задушенный стон — в соседней лаборатории все еще дымятся десятки тел, плечом к плечу в кружок привалившихся друг к другу. Будто они уселись чайку попить или в испорченный телефон поиграть. И так все вместе и умерли.

В горле у меня пересохло, а в голове полная мешанина.

Мы попробовали прорваться в здание, едва завидев пожар. Но все двери были заперты.

То, что казалось обезлюдевшим пространством, на самом деле было полно людей. Получается, мы сейчас видим не следы несчастного случая, а результаты намеренного уничтожения..

Мы были здесь во время пожара. Все происходило у нас на глазах. Но никто не выбежал наружу.

Они хотели такой смерти. Я содрогнулась от сознания происшедшего.

— Макс! — услышала я доносящийся из коридора голос Дилана.

— Да? — Я с трудом оторвала взгляд от ужасного зрелища в соседней комнате. — Ты что-то нашел?

— Я… по-моему… Нашел.

Что бы это ни было, голос его сулит только очередные ужасы.

Я проглотила застрявший в горле ком. Потери Ангела мне не выдержать. После всех наших надежд я будто сызнова ее теряю.

Против воли подхожу к Дилану. Взгляд мой падает туда, куда устремлены его глаза, на стоящий прямо перед ним металлический операционный стол. На концах обеих длинных сторон — крепежи для рук и ног.

В одном из них застряли два белых мягких перышка.

— Нет! — вскрикнула я, и у меня подогнулись колени.

Как сквозь сон слышу собравшуюся у меня за спиной стаю. Надж громко и сосредоточенно дышит, Газзи стонет, Игги шипит, а Клык скрипит зубами.

Думаете, это самое худшее, что могло случиться? Думаете, хуже не бывает?

Бывает. Конечно бывает.

Потому что в следующую минуту мы услышали приторно-сладкий голос, который будет всю оставшуюся жизнь слышаться мне в самых страшных кошмарах:

— Чем могу служить, молодые люди?

54

Мне потребовалось ноль и три десятых секунды, чтоб узнать стоящего передо мной человека: Марк. Маньяк, некогда бывший лидером Группы Конца Света. Последний раз я видела его в Париже, в тот день, когда пропала Ангел. Уверена, это он устроил светопреставление и тогда, во Франции, и здесь, сейчас.

— Приветствую вас, молодое поколение, — вяло процедил он. Тело у него покрыто ужасными ожогами, а одежда висит обгорелыми лохмотьями.

— Ты? — выдохнул Газзи. Голос у него дрожит. — Ты оттуда, из туннелей. Ты мою сестру изувечил!

Мы уставились на Марка. Ожоги наверняка причиняют ему ужасающую боль, но на лице у него сияет счастливое блаженство. Оно-то меня больше всего и напугало, от него-то у меня встали дыбом волосы, а кровь похолодела. Если мой противник в ярости, это мне нипочем. Только драться интересней. А вот что с безумцами и с психами делать — ума не приложу. Что у них на уме, заранее ни за что не догадаться.

— Подай знак, если что, — шепнул Клык, не разжимая рта.

Чувствую, как Дилан встает рядом со мной.

Кулаки у меня сами собой сжались. Я готова убить этого гада, забравшего у нас нашу девочку. Броситься на него и на куски разорвать.

— Я вам ничем не угрожаю, дети, — говорит Марк с тем же безумным блаженным выражением на лице. Он шагнул вперед, и мы все шестеро инстинктивно отступаем на шаг назад. — Все это ради вас же и делалось. По крайней мере, поначалу. — Марк остановился, удивленно глядя вокруг на пожарище и разрушение. Как будто не понимает, что же тут произошло. — Началось… — Он снова расплылся в благостной улыбке. — Здесь мое дело теперь сделано. Я спас мир. Спас его для немногих избранных. И вы, друзья мои, среди них.

— О чем ты говоришь? — Я топнула ногой. Нет ничего опаснее психопата, который считает, что творимое им зло он творит во имя добра. — Каким образом все это, — я махнула рукой на руины, — спасло мир?! Каким образом спасло мир все то, что ты учинил в Париже? — ору я прямо ему в рожу, и каждое мое слово сочится ядом.

Его взгляд не дрогнул, ни один мускул не дернулся у него на лице.

— Увидишь.

Он опустил глаза на свои обожженные до мяса руки. Но совсем не похоже, что ему больно. Он перевел взгляд на развороченное окно. Специальное стекло укреплено впаянной в него проволочной сеткой. Марк с любопытством оглядывает техническое новшество: силой какого-то взрыва стекло выгнуло наружу.

— Увидишь, — повторяет он. — Зверь выпущен из клетки. Теперь все придет в движение. И вы мне за это еще спасибо скажете…

— Вряд ли, — говорю я, надвигаясь на него. — Единственный известный мне «зверь» — это ты и твой безумный культ. Если ты сейчас же не скажешь мне, куда ты дел…

— Позаботьтесь о Земле, дети, — перебил Марк, по-прежнему улыбаясь.

И с этими словами выбросился в окно.

Даже с нашими молниеносными рефлексами мы опоздали. Никто из нас не успел задержать его вовремя. В ужасе высовываемся из окна. Здесь не слишком высоко, но он упал на кучу искореженных бетонных блоков. Ржавые прутья торчат из них в разные стороны, и один из них проткнул Марку горло.

Он все еще блаженно улыбается, но застывшие глаза неподвижно смотрят в пустоту.

— Ммммм, — застонала Надж, и ее тут же вырвало на пол.

Растираю ей спину и вдруг чувствую, как сзади мне на плечи легли чьи-то теплые руки. Мгновение не понимаю, кто это, Клык или Дилан? Но Клык промелькнул впереди. Значит, за спиной у меня Дилан.

Гляжу вниз на тело Марка, чувствую во рту горький привкус желчи и брезгливо отворачиваюсь от окна:

— Вот с ним и покончено.

— Продолжаем искать Ангела? — тихо спрашивает Дилан.

Я киваю:

— Мы ВСЕГДА продолжаем искать Ангела.

55

Мы обыскали все, все углы и закоулки, и в каждой следующей комнате сердце у меня падает все больше и больше. Лаборатории полны окровавленных операционных столов, шкафов с устрашающими инструментами, склянок, от которых у меня внутри все переворачивается, — все это можно представить себе только в самом страшном кошмаре, и все это навеки отпечатается у всех нас в мозгу. Одного только Игги миновала такая незавидная участь.

Надж взяла меня за руку и крепко ее сжимает. Мы обе как завороженные смотрим на огромную банку с заспиртованным «опытным образцом». Боже мой!

— Господи! Какое ужасное злодейство… — шепчу я, чувствуя, что у меня вот-вот разорвется сердце.

В этом ужасном месте Ангела держали взаперти уже целых три месяца… с тех пор как в Париже похитили. Я никому ничего не сказала, но душу мне заволокло черным туманом. Как она могла все это вынести? Даже если она здесь выжила, как она когда-нибудь оправиться сможет? Я имею в виду не телом, а душой. Мы и так перенесли больше, чем кто бы то ни было в состоянии вынести. Что, если она уже перешла ту грань, из-за которой не возвращаются?

Наконец после очередного кошмарного зрелища я не выдерживаю и, привалившись к стене, принимаюсь тереть глаза, слезящиеся от висящего в воздухе дыма и химических паров. В пересохшем горле застрял крик ужаса.

— Ее здесь нет, — безнадежно говорит Газзи, сев на сломанную балку. — А если она здесь, от нее остался только пепел. — В голосе его звенят слезы.

— Надо начать все сначала, с самого первого блока. — Дилан положил Газзи руку на плечо. Он выглядит усталым, но держится и не сдается.

— Нет, — возражает Клык. — Я считаю, что надо подняться в воздух и посмотреть сверху, нет ли каких следов. Может, поймем, куда двинулись те, кто отсюда спасся. Может, Ангел с ними.

— Думаешь, кто-нибудь смог отсюда вырваться? — На Надж нет лица.

Клык кивает:

— Всегда кто-нибудь да спасается.

Все бесполезно. Моя девочка бесследно исчезла.

Макс, нельзя сдаваться!

Никогда прежде мой Голос не звучал так слабо, как будто из невозможного далека, будто с Луны. Будто он мне только чудится.

И тут в пыли и пепле на полу что-то блеснуло. Разгребаю обгорелые балки. Это люк, размером два на два фута. Запертый на замок снаружи.

— Надж, — тихонько позвала я.

Закрыв глаза, она несколько раз проводит по замку своими волшебно чувствительными пальцами. Не знаю, что происходит от ее прикосновения с металлом, но что-то происходит, это точно. Пальцы у нее дрожат от напряжения и от волнения, а мы все столпились над ней в надежде. Это последнее место, куда мы еще не заглядывали.

Замок у нее в руке щелкнул, и мы рванули крышку люка.

Вниз в темноту ведет узкая железная лестница.

Спускаюсь первой. Каждый нерв, как струна, натянут.

Через пару секунд, когда глаза привыкают к темноте, вижу, что мы очутились в крошечной каморке.

Она пуста.

Чувствую страшную боль в груди. Сердце вот-вот разорвется от горя. Ангела здесь искать бесполезно. Она или мертва, или ее отправили в новую секретную лабораторию. Теперь-то я точно знаю, ей больше не пережить этих пыток, не дождаться, пока мы ее снова разыщем.

До сих пор сдерживаемые слезы потоком хлынули у меня по щекам. Я задыхаюсь. Я умру, если немедленно не улечу отсюда навсегда. Пусть кто хочет решает мировые проблемы. Я больше сделать ничего не в силах.

Поворачиваюсь подняться назад, и взгляд мой падает на дверь под лестницей. Рванувшись, в один прыжок оказываюсь рядом и дергаю на себя ручку.

В дальнем углу к столу привязана грязная куча перьев.

— Ангел? — шепчу я и сама не верю, что это она. Здесь вполне могут быть еще какие-то крылатые мутанты.

Еще пара шагов — и я падаю на пол рядом со знакомой фигуркой. Где угодно, как бы ни были они изуродованы, я узнаю это личико, эти волосы.

Поверьте мне, невозможно описать, что происходит, когда в одно мгновение отчаяние утраты сменяется надеждой, когда начинаешь верить, что пережитые ужасы были только бредовым кошмаром.

— Ангел! — кричу я во все горло и, рыдая, отодвигаю с грязного личика ее спутанные кудряшки. Клык мгновенно принимается расстегивать ремни у нее на запястьях и щиколотках. — Ангел! Мы здесь! Мы пришли за тобой. Ангел, проснись!

Я нежно прижимаю к себе ее безжизненно запрокинутую голову.

Ангел не откликается. Как только Клык отстегнул ее от стола, беру ее на руки. Ее тело совершенно невесомое, точно сделанное из пенопласта, точно она с самого Парижа ни крошки в рот не брала. А на обеих руках бесчисленные следы уколов.

Захлестнувшей меня минуту назад волны счастья как не бывало.

— Ангел, пожалуйста, Ангел, я тебя умоляю, очнись, — упрашиваю я ее. — Мы все с тобой, Макс, Клык, Игги, Надж, Газзи, Дилан… Мы все здесь. Мы все теперь вместе. Пожалуйста, мое солнышко, проснись. — Я всхлипываю на каждом слове.

Вдруг… или мне это только показалось? Похоже, ее слабенькое тело слегка шевельнулось?

Веки дрогнули, а с губ слетает слабый стон.

— Она жива! — Газзи изо всех сил сдерживается, чтобы не закричать от радости.

Жива! Жива! Ликует во мне каждая клеточка. Ангел жива и будет жива, пока я существую на этой планете. Что бы ни случилось, я никогда ни за что с ней не расстанусь. Ничто на свете не сможет нас разлучить.

56

Мои мысли кружатся в пьяной круговерти: радость — шок — восторг — горестное недоумение.

Вот она, моя девочка. Моя Ангел снова со мной…

Стая теснится вокруг нас, ребята тянут руки дотронуться до нее, обнять. Им тоже необходимо поверить в то, что лихорадочно пытается осознать и мой мозг. Но я закрываю ее своим телом. Мне от нее не оторваться.

— Надо срочно вытащить ее отсюда. — Дилан осторожно протискивается поближе ко мне, чтобы помочь отнести ее наверх. Ловлю на себе раздраженный взгляд Клыка. Плевать мне сейчас на все их разборки. Меня только одно волнует, что Ангел со мной, что она в безопасности.

Несу ее вверх по лестнице к свету, прочь из этой тюряги. Ей отсюда было бы ни за что самой не выбраться. Кто-то запер ее в подземелье. Кто-то оставил ее здесь умирать.

— Макс… — Шелест ее голоса едва отличим от дыхания.

— Да, моя ласточка. — Стараюсь, чтоб слезы не капали ей на лицо. — Я здесь, я с тобой. Мы сейчас вытащим тебя отсюда, залатаем, подлечим. Не бойся, ты у нас будешь как новенькая.

Она покачала головой:

— Макс, я никогда не буду как новенькая, — слабо шепчет она. — Они изувечили мне глаза. И крылья купировали…

— Не может быть!

— Я больше никогда не смогу летать. — Плечи ее вздрагивают от рыданий, а слезы оставляют на щеках светлые дорожки.

Я быстро провожу рукой по ее крыльям, осторожно расправляя главные перья. Вроде бы все на месте. На первый взгляд все в полном порядке.

— Тебе показалось, моя хорошая. Крылья твои на месте, — уверяю я ее. Мне прекрасно известно, как может замутить мозги химия белохалатников. — Обещаю тебе, все будет хорошо. За пару дней оправишься и полетишь, как раньше. Мы тебе все поможем.

Она приоткрыла глаза и посмотрела на небо:

— Они проводили опыты над моими глазами.

Сердце мне будто холодной рукой сжали:

— Что?

— Как с Игги, — еще раз повторяет она, и у меня в глазах темнеет от ужаса. — Джеб был здесь. Он сказал, это для моей же пользы.

Голос у нее такой слабый, что я с трудом разбираю слова.

— Ангел, скажи мне, — я подтолкнула к себе Газзи, — скажи мне, кто стоит рядом со мной? Не может быть, чтобы ты ослепла.

— Я… я… — Она моргает. Снова моргает, a мы все стоим, затаив дыхание. — Мой брат, Газзи, — выдыхает она. — Газзи, это ты?

Газзи обхватил ее за плечи и заплакал.

— Я вижу, но все так размыто, — шепчет Ангел.

— Шшшш… Тихо, моя девочка, — успокаиваю я ее. — Не надо ничего говорить. Помолчи пока. У тебя был бред от их препаратов. Он пройдет. Все будет хорошо. Мы тебя сейчас домой отнесем.

Она снова покачала головой, открыла глаза и со страхом посмотрела на меня, с трудом концентрируя взгляд:

— Макс, здесь была твоя мама. Я ее видела. Это была доктор Мартинез. Она… она на их стороне.

Поднимаю глаза и вижу, что стая в ужасе отшатнулась.

— Солнышко мое, успокойся. Это все галлюцинации. Крылья у тебя в порядке, и мама моя вовсе не с белохалатниками. У тебя был болезненный бред. Он скоро пройдет.

Ангел снова упрямо качает головой:

— Твоя мама была здесь. Она им помогает. Доктор Мартинез тоже с белохалатниками.

57

Мы летим домой. Я стараюсь держать себя в руках, но от слез почти ничего не вижу. Дилан, Игги, Клык и я, чередуясь, несем Ангела. Она почти ничего не весит, и лететь, держа ее на руках, совсем не трудно. По дороге домой мы завернули за Тоталом. Он ошалел от радости и лаял и прыгал вокруг Ангела, как самый обыкновенный пес.

Дома мы вымыли Ангела и положили спать. Она так слаба, что сон для нее сейчас — главное лекарство. Тотал свернулся калачиком у нее в ногах, а Газзи и Надж каждые полчаса заходят проверить, как она. А мне надо побыть одной. И я лечу в лес, чтоб собраться с силами и взять себя в руки. Иначе Ангел проснется, начнет рассказывать, что с ней произошло, а я буду только выть белугой. Какой прок от меня тогда будет?

А Клык нашел далеко не самое подходящее время, чтобы, по своему обыкновению, незаметно подкрасться ко мне, напугав меня до полусмерти:

— Надо поговорить. Про тебя. И про меня. Про нас.

Чувствую, как краска заливает мне щеки.

— Ты сам сказал, что «нас» больше не существует. — Я стиснула зубы.

— Не знаю, не уверен.

— Хватит. Ты ушел и меня бросил. Дважды. — Я начинаю заводиться. — То «мы», которое у нас было, ты послал к чертовой бабушке. И к тому же решил, что нашел Майю. — Не надо было про нее заикаться. Не надо было не подумав ляпать. Меня передернуло при воспоминании о том, что сказал о ней Ари.

— Майя погибла. — Про смерть ее я и так знаю. Но боль в голосе Клыка здорово меня задевает. — К тому же речь не о ней. Речь о том, что мы с тобой навсегда связаны. И нашу с тобой связь не разорвать, что бы ни случилось.

Я открыла было рот, чтоб ему возразить, но не смогла сказать ни слова. А Клык продолжает терзать меня своей искренностью:

— Макс, со мной говорил мой Голос. — Он схватил меня за руку и притянул к себе. — Он сказал мне, что я должен вернуться, что я должен быть с тобой. И я вернулся. Мне пришлось пешком пройти почти всю дорогу. Хотя я в пути сам чуть не умер. Но я все равно к тебе вернулся. И я хотел сказать тебе… Может, я тебе этого никогда раньше не говорил…

Сердце у меня бьется с такой скоростью, что мне кажется, у меня сейчас случится инфаркт.

— Я хотел сказать тебе, что я…

— Перестань! — крикнула я, закрыв уши руками. — Помолчи, пожалуйста.

Но если Клык что решил, его не остановишь. Поэтому выход у меня только один — сорваться с места и улететь.

В полете скорость в триста миль в час для меня не проблема. Это выше, чем у любой другой известной мне рекомбинантной формы жизни. Никакой другой живой организм такую скорость развить не может. Кроме Клыка.

Короче, сорвавшись с места, я в мгновение ока оказалась за пару миль от места нашего разговора. Вдруг чувствую, кто-то схватил меня за кроссовку. Клык следует за мной по пятам, синхронно со мной взмахивает крыльями и мертвой хваткой держит за щиколотку.

В конце концов мне стало трудно держать равновесие. Приходится затормозить. Резко останавливаюсь, встаю вертикально в воздухе и разворачиваюсь к нему лицом.

— Клык! Я сейчас ничего этого не могу слышать! Понимаешь, НЕ МОГУ! — кричу я ему. — Мне и так жить трудно. А ты все еще трудней делаешь. Ты что, не видишь, как все запутано.

Я умолкаю, задумавшись про все сложности в моей жизни.

— Я ничего не хочу усложнять. Я совершенно не хочу ничего запутывать еще больше, — тихо говорит Клык, и в углах губ играет его всегдашняя кривая усмешка. В его черных глазах столько тепла, что на мгновение мне приходится всерьез взять себя в руки, чтобы не полететь кубарем вниз. — Я только хочу сказать тебе то, что ты и без меня сама знаешь. Ты мне нужна. Мы нужны друг другу.

— Но я ничего не могу с этим поделать. — Я развожу руками, пытаясь показать все бескрайнее море моих проблем. «Это» — вся наша жизнь. — Я не знаю, что мне с тобой делать. И даже думать не могу. Не сегодня, не сейчас, не после того, как мы нашли Ангела в таком состоянии. Пожалуйста… — Я проглотила ком в горле, стараясь не обращать внимания на свое глупое сердце. — Пожалуйста, не надо сейчас об этом, — шепчу я чуть ли не умоляющим голосом. — Прошу тебя.

Но я и сама слышу, как меня выдает голос. И понимаю, что от Клыка мне ничего не скрыть.

Он пододвинулся ко мне еще ближе. Наши лица касаются друг друга. Наши крылья слились воедино. C каждым взмахом мы поднимаемся на десять футов вверх и потом так же плавно опускаемся на те же десять футов вниз. Общий ритм полета у нас в крови — мы всю жизнь вместе летаем. Я скрестила руки перед собой, так что локти упираются Клыку в грудь. А он взял меня за плечи, и я чувствую, как он вспоминает наши прежние прикосновения и объятия.

Я тоже их вспоминаю, и по спине у меня бегут мурашки. Сколько раз все это повторялось? Сколько раз еще повторится? Прошлое и настоящее, все перемешалось. Где воспоминания, где сегодняшние чувства? Кто в них разберется? Я знаю только одно: мы повзрослели и изменились. Он теперь будто другой человек. Я теперь тоже новая, другая Макс. Может, мы больше… не подходим друг другу?

— Макс. — Он произносит мое имя, будто оно — слово молитвы, будто оно — соломинка для утопающего. Его теплые пальцы гладят мои плечи.

— Что, — шепчу я в ответ. Я не знаю ни что отвечать, ни что делать. Поэтому я просто смотрю ему в глаза. Я не хочу отводить взгляд первой.

Потом я тоже кладу руки ему на плечи. И чувствую его сильные мощные мускулы. И вспоминаю слова, некогда вырезанные им на кактусе:

МАКС + КЛЫК = НАВСЕГДА

58

Слезы катятся у Дилана по щекам. Он сердито стирает их рукавом и с силой взмахивает крыльями — только бы как можно дальше улететь от тех двоих поскорее.

Он сидел на дереве не больше чем в полумиле от Макс и Клыка. Нет, он ни в коем случае за ними не шпионил. Просто… наблюдал. Наблюдал, как рушится его прошлое, как исчезает его будущее. Он совершенно не собирался ошиваться вокруг, чтоб засвидетельствовать, как Макс и Клык, выяснив отношения, решают снова вернуться друг к другу.

А он-то думал, что между ним и Макс начинает возникать что-то… настоящее. Ведь разрешила же она ему спать в своей комнате. А тот вечер на дереве в построенном им доме… Он помнил, как его пальцы дотрагивались до ее кожи, как ее спутанные волосы касались его щеки. Помнил, как она посмотрела на него прежде, чем встретились их губы.

В том ее взгляде таился секрет его жизни и его смерти.

Дилан потряс головой и сильнее захлопал крыльями. Быстрее, скорее смотаться отсюда. Он слишком круто развернулся, крылья потеряли контроль над телом, и он камнем полетел вниз. Пролетел футов сто и только чудом выровнялся над самыми верхушками деревьев. Под ним густой лес. Высокие деревья теснятся одно к другому. Дилан сощурился и нырнул вниз.

На сумасшедшей скорости он носится между стволами. Распугал птиц. Разогнал оленей. И все кружит и кружит по лесу так, что от встречного ветра слезы сами высыхают на лице. Проскальзывает между стволами, до крови обдирая о кору руки. Ветви хлещут его по лицу и вырывают перья из крыльев. Но он не чувствует боли.

Вернее, от этой простой физической боли ему становится легче. Пусть будет даже еще больнее.

Он так старался. Он так старался заслужить ее любовь. Какие бы она ни придумывала правила, что бы она от него ни хотела, он все выполнял и следовал ее правилам. Научился летать и драться. Научился следовать за ней тенью. Научился оставлять ее в покое, но угадывать, когда ей хочется, чтобы он был рядом. Он думал, если он достигнет совершенства, Макс его полюбит.

Но она любит Клыка. И ей плевать, что тому закон не писан, что нет такого правила, которое бы он не нарушил. Дилан скрипнул зубами. «Ладно же, — думает он. — Если ей нужен хулиган, я тоже могу быть хулиганом».

Бах!

Он с размаху вмазал ногой в крышу тачки, движущейся по направлению к городу. Класс!

Бах! Бах! Бах! Клевые получились вмятины на следующих трех машинах, а Дилана захлестнул азарт. С тех пор как Клык вернулся в стаю, он еще не испытывал такой радости.

На очередную машину Дилан обрушился с еще большим остервенением. Хрясь — полетело боковое зеркало. Хрясь — заднее стекло разлетелось вдребезги.

Он чувствует такую силу, какая прежде была ему не знакома.

Дилан поднялся в воздух и забрал слегка вбок. Внизу гудят клаксоны и орут и ругаются люди. Влетев в городок, он спикировал на первую попавшуюся угловую лавчонку, схватил вывеску, вырвал ее вместе с винтами и изо всех сил швырнул вниз на дорогу. Вывеска плашмя грохнулась на машину, водитель потерял управление и врезался в телефонный столб.

Но Дилан уже на другой улице. Срывает вывески и дорожные знаки и пуляет ими в белый свет, как в копеечку. Вслед ему несется страшная ругань, и в отдалении уже завывают полицейские сирены. Кто-то метнул в небо бейсбольную биту, просвистевшую над самым его ухом.

А он продолжает крушить все на своем пути. Спикирует вниз — и сдернет с места почтовый ящик, еще раз — перевернет урну. Снова вниз — выдрана с корнем садовая ограда. Но притупившаяся было боль в груди снова сжимает ему сердце. Он рванул электрические провода, протянутые вдоль улицы от столба к столбу. Посыпались искры, загорелись сваленные вдоль поребрика мешки с мусором.

Наконец до Дилана дошло, что он снова плачет. Слезы застилают ему глаза. Что с ним происходит? Что он творит? Все потеряло смысл.

Сильными взмахами крыльев он уверенно поднялся в небо, оставив позади себя охваченную огнем улицу.

Это не решение проблемы, Дилан, — говорит его Голос. — Ты знаешь свою задачу. Ты знаешь, что тебе надо делать.

Дилан отчаянно замотал головой, будто в надежде вытряхнуть из нее Голос и избавиться от него раз и навсегда.

В мозг ему закралась непрошеная мысль. Он медленно развернулся и почувствовал во рту привкус желчи.

Нет… Этого сделать он не может. Скорее всего, не может.

Если бы он только мог сделать то, что потребовал от него учитель биологии на той безумной лабораторке в школе, это бы сразу решило столько проблем… Но не может он сдать Клыка белохалатникам для их зверских экспериментов. Не может — и точка. Как бы он его сейчас ни ненавидел.

Но если не он, кто-нибудь другой непременно Клыка выдаст. А вдруг доктор Вильямс правду тогда сказал, и они убьют Макс за то, что он на них отказался работать?

Вот этого он уж точно ни за что не допустит.

Голова у Дилана закружилась. Может, эта ужасная мысль… Может, в конце концов, так надо и сделать? Может, он к тому же спасет Клыка от страшной жизни подопытного кролика, от вечной пытки, от скальпелей и игл?

И тем самым спасет жизнь Макс. Она будет ему благодарна. И даже полюбит его… Когда-нибудь.

Дилан, как выброшенная из воды рыба, хватает ртом воздух. Голос его прав. Он знает, что ему делать. Он всегда знал, что ему делать.

Ему надо убить Клыка.

59

— Ну ни хрена себе! Это же Дилан!

Я резко обернулась на прилипшего к телевизору Газзи.

— Что еще за «ни хрена себе»? Что Дилан-то? — Я одним махом перескочила к нему на диван.

— Он совсем… того, с катушек долой. — Газ ошалело тычет в телек.

Переключаю внимание на новости, где показывают мутную съемку с дрожащего мобильного телефона: крылатый подросток громит город. Челюсть у меня отвисает. Это Дилан. Это точно он, ошибиться невозможно. Я вижу, как он бьет стекла, срывает вывески, переворачивает почтовые ящики и урны.

— Это на нашего пай-мальчика совсем не похоже, — недоумевает Газзи. — Может, с него клона сделали?

— Вряд ли, — бормочу я, нервно вперившись в телек. — Нет, думаю, это точно он. Только почему у него крышу-то так снесло?

Лихорадочно пытаюсь сообразить, с чего бы он так психанул. Ведь еще пару часов назад вполне нормальным был — он со мной чуть не весь день провел. До тех пор пока… Господи! Внезапно мне все становится совершенно ясно, и меня начинает мутить. Дилан стоял около двери, когда я улетела проветриться. Он, скорее всего, увидел, как Клык полетел за мной следом. Он что, решил, что мы вместе улетели?

Что он еще видел?

— Это все из-за меня, — простонала я, хватая куртку. — Надо срочно его разыскать.

И прежде чем Газзи успел опомниться, я спрыгиваю с балкона и набираю скорость по направлению к городу.

60

Только на окраине ближайшего к нам городка я сообразила, что даже не знаю, что я скажу Дилану, если его разыщу.

Когда мне неоткуда было ждать помощи, он всегда был мне опорой. Меньше всего на свете мне хочется его обидеть или причинить ему боль. Он был… Он отличный парень. И я прекрасно знаю, как он ко мне относится. У него со мной всегда душа нараспашку. С ним можно быть только предельно честной.

Но что я ему скажу? Что я могу ему обещать? Ведь я и сама не знаю, с кем из них мне хочется быть.

Господи, спаси и сохрани.

Лечу высоко в небе, чтобы с земли меня особенно не было сразу заметно. Но самой мне прекрасно внизу все видно. Увидев, какой разгром учинил в городке Дилан, я чуть не рухнула от возмущения.

Городок в полной панике. По нему точно тайфун пронесся, все на своем пути сметая. Главную улицу перегородили смятые машины, лавочники разъяренно жестикулируют, показывая полицейским на разбитые витрины, народ заново привешивает вывески, подметает осколки и мусор из перевернутых бачков.

Пытаюсь успокоиться: вдох — выдох, вдох — выдох. Дилан страдает, это понятно. И чем хуже ему, чем больнее, тем больший он учинил погром.

А больно-то ему из-за меня. Выходит, и в погроме я виновата.

Затаив дыхание, одну за другой сканирую улицы. Но Дилана нигде нет. Поднимаюсь выше, потом еще выше — так обзор лучше и большее пространство видно. По-прежнему на него ни намека. Всматриваюсь в кроны деревьев, разглядываю крыши, исследую любое место, где он мог бы спрятаться. Дилан как сквозь землю провалился.

Что будет, когда он вернется? Если вообще вернется? Будет ли это все тот же Дилан, мягкий, покладистый, на которого я уже так привыкла во всем полагаться? Который мне даже нравился?

Даже больше, чем нравился. Я и сама-то не признаюсь себе, что за чувства он во мне вызывает. Знаю только, что в глубине души растет что-то важное и серьезное.

Я так долго старалась не замечать его обожающие взгляды, так долго пыталась его отталкивать.

И если у меня это в конце концов получилось, почему мне теперь так больно?

61

Он дома.

Это была моя первая мысль, когда я проснулась от сотрясающей стены дома сирены. Второй раз за последние две недели сигнализация Игги сбрасывает нас с кроватей среди ночи.

«Только не скрывай от него, как ты разозлилась, — убеждаю я себя, наскоро накидывая на себя какие-то шмотки. — Кто ему давал право так с цепи срываться? Кто давал ему право громить все направо и налево? У тебя есть полное право по первое число ему врезать». Но помимо воли я радуюсь его возвращению и со всех ног бегу к входной двери.

— Что? Кто? Атака? — выскакивает из своей комнаты Газзи. — Бомбы нужны?

— Макс? — Завернув за угол, я едва не налетела на Ангела, и она сонно шарахается у меня с дороги.

— Не бойся, Ангел. Ничего страшного не случилось. Ребята, все в порядке! — крикнула я через плечо и принялась отпирать замки. — Игги, выключи сигнализацию! Это Ди…

Запыхавшись, открываю дверь. Сквозь замершую темноту прямо передо мной море зловеще мерцающих красных глаз.

Надж охнула у меня за спиной. Устремленные на нас глаза горят диким кровожадным огнем. Ирейзеры!

Слова замерли на губах. «Здрасте-пожалуйста», — бормочу я, стараясь не выдать своего испуга перед неисчислимой армией убийц, стараясь не показать, что они застали нас врасплох. Я собственными руками, совершенно безоружная и без всякого плана действий, открыла дверь этим уродам. Считай, я сама их в дом пригласила.

Делать нечего. Откашлявшись, делаю решительный шаг на крыльцо. От пахнувшего на меня в темноте зловонного их дыхания, от шарканья неисчислимых ног по спине побежал холодок. Только не думайте, что к этому можно привыкнуть.

— Чо явились, блохастые? — громко спрашиваю я. — Какая-то причина особая? Или мне сегодня просто повезло?

— Просто повезло, сеструха.

Мне хорошо знаком этот голос. Язвительный, низкий, будто горсть камней в жестяной банке перекатывают. Ари.

Толпа ирейзеров расступилась, давая ему пройти, и он останавливается в десяти шагах от крыльца. Меня замутило — он, кажется, стал еще больше и еще — как бы это сказать? — волчее. Наверное, его еще раз «усовершенствовали».

— Это конец, Макс. — Ари делает еще шаг вперед, и свет фонаря освещает его обнаженные желтые клыки. — Я тебе обещаю, что это конец.

— Я твоим обещаниям давно уже не верю.

Мне почему-то грустно смотреть на него. Куда подевался мой сводный брат? Тот, кого я до сих пор помню маленьким милым шкетом.

Его армия медленно придвигается к крыльцу. И глаза у всех до единого неотрывно устремлены в одном направлении. На одного-единственного человека.

И этот человек не я.

— Мы пришли за тобой, Клык! — рычит Ари, глядя сквозь меня в глубину дверного проема, обнажив в хищной усмешке пасть и пощелкивая волосатыми пальцами. — Мы пришли покончить с тобой. И поверь, на сей раз вам, крылатым, нас не одолеть.

Клык выходит из дома на крыльцо и встает рядом со мной. Кулаки сжаты, лицо побелело от гнева:

— Это мы еще посмотрим.

— Заказывай себе гроб, Клычок. — Ари надменно передернул плечами. Он вот-вот готов отдать приказ своей армии.

Я напружинилась, готовая ринуться с крыльца вперед. В темноте трудно сказать, летают эти ирейзеры или нет, но, так или иначе, этот бой надо начинать сверху. Я готова. К этому бою я давно готова. План у меня простой: плевать на всякую боль, не обращать внимание ни на какие раны до тех пор, пока дышит хоть один ирейзер.

Но, как известно, ситуация всегда может обернуться к худшему.

— Отец, скажи им! — крикнул Ари.

Вот тебе и на!

62

Из темноты вышел Джеб, единственный и неповторимый негодяй этакого масштаба. И, представьте себе, на нем даже белый лабораторный халат надет.

— Подожди, сын, — жестко останавливает он Ари. — Мне сперва кое-что надо им объяснить.

В первое мгновение мне показалось, что Ари сейчас наплюет на его команду и бросится на нас без всякого промедления. Еще несколько месяцев назад он бы именно так и сделал. Ведь он тогда и Джеба, и нас одинаково ненавидел.

Но, слегка поколебавшись, Ари кивает и медленно опускает кулаки. Правда, горящих глаз с Клыка он при этом не сводит.

Джеб подошел поближе к крыльцу. Надеюсь, мне удается сдержаться. Надеюсь, мое лицо так и осталось непроницаемой маской. Надеюсь, ему не видно, что я про него думаю. Продолжаю стоять в боевой стойке. Напряжена, как струна, сердце бешено бьется. Короче, готовность номер один. А за спиной у меня моя стая. И все они, даже Ангел, слабенькая и еще не оправившаяся, собрали все силы и всю волю в кулак и во всеоружии стоят плечом к плечу. Так, как я их учила. Так, как когда-то учил меня сам Джеб.

— Макс, Клык, — прессингует Джеб. — Вы должны понять.

За его плечом Ари переминается с ноги на ногу. А следом за ним сдвинулась с места и вся его шобла. Красные глаза ирейзеров дернулись в темноте, под ногами захрустели сухие ветки, а по рядам прокатился рык плохо сдерживаемого нетерпеливого недовольства. Не уверена, что Ари и Джебу удастся их долго держать под контролем.

— Заткнись. — Я скрестила на груди руки. — Надоело твою брехню слушать.

— Макс, вам необходимо знать правду. Ты должна знать, почему Клык неизбежно погибнет.

Я холодно рассмеялась:

— Вот именно этого мне знать совершенно не нужно. Что бы ты ни сказал, все будет полной чухней. Потому что Клык погибать не собирается. Ты, Джеб, может, нас и создал когда-то. Но не тебе назначать день нашей смерти. А вот если у кого срок годности истекает, так это у тебя. Попробуй только к Клыку приблизься, я тебя тут же на покой отправлю.

Краем глаза замечаю, что вся моя стая вышла на крыльцо, а Игги, оттеснив плечом Клыка, встал перед ним, защищая его грудью.

— Макс, ты не понимаешь. — Джеб окинул меня долгим взглядом. — Я так же, как ты, не хочу, чтобы Клык умирал. Но его смерть совершенно необходима. Чтобы сохранилась Земля, должен погибнуть Клык. Ты слышишь меня? Или Земля, или он.

Клык вышел под свет фонаря и глубоко вздохнул.

— Давай, продолжай, — говорит он, пристально глядя на Джеба.

Я беру его за руку и крепко ее сжимаю.

— Когда ты был у профессора Гюнтер-Хагена, — начинает Джеб, — профессор взял пробы твоих клеток. Он проделал массу экспериментов и тщательно исследовал твою кожу, мускулы и внутренние органы. В результате он совершил умопомрачительное открытие: твоя ДНК не поддается уничтожению. Она бесконечно самовосстанавливается.

— У нас у всех раны быстро заживают, — вступаю я.

— Нет, Макс, нет, моя девочка. — Джеб медленно покачал головой, игнорируя то, как я скривилась от его сюсюканья. — У Клыка все иначе. В его ДНК — секрет бессмертия.

Вот это да! Такого поворота я не ожидала.

63

— Мне ужасно жаль, — искренне заявляет Джеб. — Но теперь-то вы понимаете, почему Клык должен быть уничтожен?

Я оскалилась:

— Нет, не понимаю. И никогда не пойму.

— Если моя ДНК такая особенная, не будет ли логичнее оставить меня живым? — сухо возражает Клык. — Скажем, для тех же научных исследований?

— В этом ты прав, — соглашается Джеб. — Ханс именно поэтому стремится сохранить тебе жизнь. Он спит и видит, как бы запереть тебя в лаборатории и погрузить в кóму. Ты, надеюсь, понимаешь, что это значит? Ты будешь просто телом. Телом, не способным ни двигаться, ни есть, ни пить, ни разговаривать. Телом, над которым Ханс будет вечно продолжать свои эксперименты.

Я в шоке смотрю на Джеба. Меня тошнит от одной мысли о том, что Ханс хочет учинить с Клыком.

Джеб помедлил, и на глазах у него сверкнули слезы.

— Клык, я собственными руками готов тебя убить, только бы спасти тебя от подобного нескончаемого кошмара. Я создал тебя, Клык. Я не могу позволить, чтобы тебя такой пытке подвергли, чтобы так над тобой измывались.

— Никто его никакой пытке не подвергнет, — решительно заявляю я. — Мы его защитим. И если ты нас любишь, ты тоже встанешь на нашу сторону. Ты можешь увести нас туда, где никакой Ханс Клыка не достанет. Мы всю жизнь с успехом удираем от всяких психов. Ты сам, Джеб, это прекрасно знаешь.

Джеб закашлялся и уставился в землю. Минуту спустя он снова поднял на меня извиняющийся умоляющий взгляд:

— Если бы, Макс, это был только Ханс. Новости в научном мире распространяются со скоростью света. Тем более новости такой невероятной важности. Поверь мне, я не единственный знаю об этом открытии. За Клыком теперь будут охотиться сотни, тысячи Хансов. И вечно защищать его никому не удастся. — Губы Джеба искривились в горькой усмешке. — А защищать его придется теперь бесконечно. И что будет, когда ты умрешь, Максимум? Об этом ты подумала? Кто его тогда спасать будет?

Меня точно наизнанку вывернули. Во рту пересохло. Стою и молча сжимаю кулаки.

— Я сам могу о себе позаботиться, — пробормотал Клык. — Тем более коли я бессмертный.

Джеб печально покачал головой:

— Увы, Клык, ты не бессмертен, хотя и установлено, что твоя ДНК содержит секрет бессмертия. Тут есть большая разница. Ты — решающее звено в открытии следующего этапа человеческой эволюции. — Джеб прочистил горло. — И речь здесь не только о тебе, дружище. Речь о спасении всего человечества. — Джеб мельком глянул на меня. — Речь о том, к чему ты, Макс, всю жизнь готовилась.

— Подожди! Что? — хором переспрашиваем мы с Клыком.

Я лихорадочно соображаю, куда он клонит и что делать дальше. Ари и его ирейзерам явно ждать больше невмоготу. С их куриными мозгами, даже если они поначалу и понимали, о чем идет речь, то давно уже потеряли нить разговора и теперь, сгорая от нетерпения, с капающей с клыков слюной, ждут не дождутся, когда наконец можно будет броситься и разорвать Клыка на части.

Позади меня Надж, Игги, Газзи и Ангел, слегка расступившись, раскрывают крылья, готовясь по первому движению ирейзеров подняться в воздух. Похоже, ждать им осталось недолго.

А Джеб между тем продолжает:

— Бессмертие, на первый взгляд, кажется отличной штукой. Но бессмертие, достигнутое путем генетических изменений, — это верная катастрофа. Население земного шара будет увеличиваться с такой же скоростью, с какой размножаются раковые клетки, — искренне сетует Джеб. — Потому-то я и верю всей душой в План Девяносто Девять Процентов. Планету можно спасти, только если вынести людей за скобки.

— Сколько можно, пристал со своим планом, — скривилась я. Но Джеб уже смотрит на Ари, передвинувшегося вплотную к армии ирейзеров.

— Не паникуй. — Клык хлопнул меня по плечу. — Ничего они со мной не сделают. Я уже обманул смерть однажды. Считай, я воскрес после того, как меня со скалы сбросили.

— Скромнее надо быть, кореш, — оскалился Ари. — Когда мы с тобой разделаемся, воскресать будет нечему.

— Я создал тебя, Клык. Я создал… чудовище, — снова вступает Джеб. — И теперь мой долг — уничтожить тебя прежде, чем Ханс и ему подобные обрекут тебя на вечную пытку. Прежде, чем твоя ДНК погубит нашу планету. Прости меня, Клык!

И он махнул рукой Ари:

— Взять его!

64

Трах!

Я крутанулась назад и вижу, как Газзи одну за другой достает из карманов пижамы свои самодельные бомбы и методично швыряет их в красноглазую клыкастую толпу. Три бомбы уже взорвались, и каждая уложила как минимум с полдюжины ирейзеров.

Молоток, Газзи! Я с гордостью на него загляделась…

… И дорого за это поплатилась. Потому что в этот самый момент мои бедные мозги сотряс впиливший мне в челюсть огромный волосатый кулак. Даже не успев сообразить, что произошло, инстинктивно взмываю в воздух. Челюсть вроде цела, но из разбитой губы кровь вовсю хлещет на землю.

Сотня на шестерых. Кажется, никогда нам еще не доводилось бывать в такой передряге. Но все равно, меня численным перевесом напугать трудно. Равно как и Клыка. Сжав зубы, бросаюсь сверху в волосатую волчью орду.

— Макс, в сторону!

Я мгновенно увернулась, а мимо меня пронесся наш крылатый и с размаху вмазал накинувшемуся было на меня ирейзеру. Я на мгновение остолбенела от промелькнувшей в воздухе золотой копны волос и от молнией ослепивших меня синих глаз, но в пылу сражения времени размышлять о них нет. Я только крикнула:

— Дилан! — И тут же стукнула ладонями по ушам ирейзеру. Его барабанные перепонки лопнули, он взвыл от боли и закрутился на месте. — Дилан, ты что, спятил?

— Потом, после. Прости меня!

«За что?» — подумала я и схватила очередного ирейзера за мускулистое запястье. Вывернула ему руку, дернула — и ирейзер готов. Он так и не успел наброситься на Надж, которая и без того с тремя волчинами одна сражается. И на меня снова уже трое навалились. Стремительно увернувшись, с разворота врезала одному ногой в живот, а второй сам подставил мне в тиски лохматую шею.

Вдруг откуда-то сверху доносится бешеный рев: Ари и Клык сцепились мертвой хваткой. Ари — он фунтов на сто тяжелее — всей тушей навалился на Клыка, того и гляди раздавит его всмятку.

Распахиваю крылья взлететь на подмогу, но тут мне в ногу впивается коготь. Не успела я вскрикнуть, как десяток лап хватают меня за щиколотку и тянут вниз. Ноги мои шваркнули о землю, и с дикими воплями я начинаю с бешеной скоростью рубить, молотить руками и ногами направо и налево. А как иначе? Эта битва не на жизнь, а на смерть. И ставка в ней — жизнь Клыка.

Краем уха слышу новый боевой клич. Это Дилан бросился на Ари, оттаскивая его от Клыка. Сердце у меня щемит от благодарности.

Дилан взмывает в черное небо. За ним с разъяренным рыком, со сверкающими ненавистью глазами несется Ари.

В горле у меня встает ком. Я знаю, одному из них в этой схватке суждена смерть. Кому?

65

Я бессознательно дернулась лететь вслед за Диланом, но на плечо мне ложится тяжелая рука. Разворачиваюсь, готовая к атаке.

Джеб быстро поднимает вверх руки.

— Не смей до меня дотрагиваться! — зашипела я.

Лицо у него поникло, а у меня в голове пронеслась тысяча воспоминаний: мы еще совсем маленькие, и Джеб заботливо склоняется над нами. Джеб покидает нас, не сказав ни слова. Лицо Джеба в холодном свете лабораторных ламп в Школе. Джеб похищает Ангела. Джеб предает нас.

Джеб хочет убить Клыка.

Макс, сердце твое должно быть бесчувственнее камня, — звенит у меня в голове Голос.

Поднимаю кулаки и прищуриваюсь.

— Макс, пожалуйста. Прошу тебя, пойми. — Боже! До чего же хорошо знаком мне голос Джеба. — Клык должен умереть. Если ставка сделана на спасение человечества, жизнь одного — невелика цена, моя девочка.

Какая я ему «моя девочка»!..

— Не смей меня так называть, мерзавец! — взвизгнула я и шарахнула ему, человеку, вырастившему меня, прямо в грудь с такой силой, что слышно, как хрустнули у него ребра.

— О-о-о! — вырывается у него стон боли и удивления. Он качнулся назад, лицо у него побелело, и он замертво рухнул со ступеней веранды, с глухим стуком долбанув головой о землю.

Мне чуть не стало стыдно. Я чуть не бросилась ему на помощь. Чуть. Но тут я напоминаю себе, что он явился сюда, чтобы убить Клыка.

Я отвернулась от него и, не оглянувшись, ринулась в самую гущу боя.

От сотни ирейзеров осталось всего сорок. Плюс Ари. Остальных мы здорово отметелили. Но все мы шестеро при последнем издыхании. Все дошли до предела. Все окровавлены, у каждого по фонарю под глазом, носы сломаны, губы разбиты. Руки у меня болят, то ли от того, что меня били, то ли от того, что била я. Поганый ирейзер так разодрал мне ногу когтями, что она горит, как в огне, и ступить на нее невозможно. Короче, долго мы не продержимся.

Игги кружит в воздухе. Вокруг него четверо клыкастых. Похоже, у него сломана нога, потому что он только руками от врага отмахивается. Была бы нога в целости и сохранности, он бы непременно и ногами вовсю орудовал. Но он героически оттягивает на себя ту четверку в надежде, что как-нибудь справится.

Газзи изо всех сил старается увести ирейзеров подальше от дома. С полдюжины ирейзеров прижали его к дереву на опушке леса. Хуже всего, что у него что-то с крылом — оно волочится по земле, и в воздух ему не подняться.

Надж орет как резаная и в азарте звезданула пяткой волчине в самую переносицу. Но сзади к ней подкрадываются еще двое.

Ума не приложу, кому помогать первому. К тому же за мной и самой добрый десяток ирейзеров гонится. Выбрасываю кулак в очередную поганую морду и вижу, что за спиной у меня оборону держит Ангел.

Отлично, молодец, крошка.

Боюсь, я вот-вот кого-то из них потеряю. Или даже всю стаю.

66

Оглушенная криками и захлебывающимся хрипом, поднимаю голову. Надо мной Дилан и Ари. Как и все мы, оба они в крови, оба почернели от синяков. Кто побеждает, сказать невозможно.

Дилан молниеносно наносит Ари пять ударов в живот. Тот задыхается, складывается пополам и харкает кровью. Вдруг, как пружина, Ари моментально выпрямляется и выбрасывает вперед когтистую лапу. Я содрогнулась. Бок у Дилана разодран в клочья, кровь фонтаном поливает вытоптанную вокруг дома землю.

Ари однажды так же исполосовал Клыка. Тот после этого чуть не умер.

Затаив дыхание, смотрю, как Дилан круто развернулся и бросился к дереву, сломал толстенный сук, точно это тонкая ветка, и, высоко подняв его в руке, снова ринулся в бой. Раскрутил смертоносный сук над головой и… что-то садануло меня по голове. Я охнула, покачнулась и осела на траву. По щеке потекла кровь.

Видать, зазевалась я, наблюдая воздушную битву.

Резко вскочила на ноги и едва не упала снова. Голова кружится, в глазах темно. Наскоро стерев кровь со лба, я, как мельница, размахиваю руками. Кулаки сжаты — куда и кому попадет. От ударов ноет плечо. Чуть оторвавшись от земли, выбрасываю ноги взад и вперед: кому не досталось кулаком — получит пяткой или коленом. И снова кулаком, и еще ногой. Будут знать, что Макс никакой силой не сломить. Очнулась я только от резкого звука — кто-то вдалеке кричит от боли. Или это призыв о помощи? Стая? Я им нужна!

Ударом ребром ладони вышибаю из строя уже двадцатого ирейзера и тут же подбадриваю стаю:

— Надж, не сдавайся! Клык! Помоги Газзи и Игги!

Я и сама ни за что не сдамся, и им погибнуть не дам. Взмыв в воздух, сверху орлицей бросаюсь на нового ирейзера. Уложив его наповал, кинулась на крыльцо, где еще трое головорезов пытаются вломиться в дом.

Справа от себя слышу вой, от которого кровь стынет в жилах. Дилан снова размахнулся своей дубиной. Глухой удар. Кровь брызнула во все стороны. Ари заорал в озлоблении. В голосе его слышна готовность растерзать заживо. Он кинулся на Дилана. Промашка. Дорого она ему будет стоить.

Сердце у меня вот-вот выпрыгнет из груди. Дилан еще раз взмахивает веткой. На его изуродованном лице застыла холодная, жестокая маска. Сук опускается на голову Ари. Крылья его складываются, он летит вниз и брякается о землю, ломая кости.

Застыв в оцепенении, гляжу на тело Ари. Оно лежит на земле в такой нелепой, неуклюжей позе, в какой живое существо лежать не может.

А Дилан, целый и невредимый, плавно опускается в паре футов от меня прямо на крыльцо дома. Правда, глаза у него мутные, как пьяные, а рубашка так залита кровью, что невозможно сказать, какого она была цвета. Лицо его, черное и изувеченное, не узнать — я признала его только по копне золотых волос. Он изможден. Я бы даже сказала, постарел.

— Макс, — начал он, закашлялся и упал у моих ног.

— Он мертв! — крикнул кто-то, в ужасе от всего происшедшего.

Но тут случилось нечто невозможное и необъяснимое.

Еще остававшиеся в живых ирейзеры, а их вокруг вовсе не мало, все вдруг обмякли, скукожились и один за другим повалились на землю.

67

Глаза полуоткрыты, тело распростерто на крыльце, словно отделенное от него. Дилан наблюдает за происходящим. «Игра закончена. Батарейки кончились», — думает он. Голова у него кружится. Бредит он или нет? Схватка с Ари дорого ему стоила.

— Что за черт! — кулак Игги, нацеленный на ирейзера, влетает в пустоту.

— Че это они все вдруг скопытились? — устало бормочет Газзи. — Померли все, что ли?

— Что происходит? — Надж слегка покачивается.

Никогда еще такой изможденной Дилан крылатую стаю-семью не видел.

— Кажись, они все… одной цепочкой повязаны. И жизнь всех как-то от командира зависит, — хрипит Клык, размазывая рукавом текущую из носа кровь. Оба глаза у него почернели и заплыли. — Так что, если сдох Ари…

— …они тоже в ящик сыграли, — радостно заканчивает за него Макс. По голосу слышно, что она чуть ли не хихикает и что ей плевать, сдохли ирейзеры или нет. В отличие от остальных, ее это совершенно не заботит.

А заботит ее он, Дилан. Она стоит над ним на коленях и смотрит ему в лицо со страхом, благодарностью и нежностью. Сердце у Дилана замирает. Значит, он ей не безразличен. Значит, он ей все-таки нужен.

— Дилан, ты меня слышишь? — шепчет она ему в самое ухо. Потом видит его полуоткрытые глаза и облегченно вздыхает. — Я так испугалась, что ты умер.

Она отводит его руку от раны.

Он остолбенело смотрит туда, где темная кровь все еще сочится из разодранного до ребер бока.

— Сейчас промоем, перевяжем…

Он наблюдает, как она ловко отрывает рукав от своей рубашки и сноровисто раздирает ее на бинты. Но даже ее осторожное прикосновение заставляет его поморщиться.

— По крайней мере, все кончилось. — Надж с трудом улыбается разбитыми вспухшими губами. — Или почти кончилось.

Она устало глядит на Джеба, валяющегося у крыльца на земле и тихо постанывающего в беспамятстве. Но стая пропускает ее замечание мимо ушей — им пока не до Джеба.

— Кончилось, кончилось. — Газзи со вздохом облегчения неуклюже плюхается рядом с ней на ступеньку. И тут же взвизгивает — видно, забылся на радостях и неловким движением защемил вывихнутую ногу.

Но для Дилана… ничего не кончилось. Далеко не кончилось. Его задача еще не достигнута.

Хотя цель у Джеба и Ари была одна, Джебу Дилан доверял не особо. Он вовсе не был уверен, что дикие опьяненные кровью ирейзеры, убив Клыка, не накинутся следом за ним и на стаю. Ему, Дилану, нужно было во что бы то ни стало обезопасить Макс, а уж потом приниматься за дело. А то, что от своего решения он не откажется, это он точно знает.

«Теперь, — думает он, — все зависит от меня одного».

Теперь убить Клыка может только он.

Он с трудом поднимается на ноги, ощущая на себе ласковый, озабоченный взгляд Макс.

— Прости меня, Макс, — шепчет он так тихо, что только она одна различает его слова.

И, резко развернувшись, он с силой бьет Клыка прямо в уже расплющенный нос.

68

Настал час, для которого он, Дилан, создан.

Обалделая физиономия Клыка придала ему сил продолжать задуманное.

Несколько мощных взмахов крыльями — и он взмыл в воздух, только ветер в ушах засвистел. В гневе и изумлении, с лицом, перекошенным от боли, с хлещущей из носа кровью, Клык бросился от него прочь. Но Дилан в одно мгновение поравнялся с ним крыло в крыло. Он, Дилан, настоящий охотник, сильный и уверенный, точно преследование и погоня у него в крови.

Прав был доктор Вильямс: Клыку не сравниться с ним ни в мощи, ни в выносливости. Потому что…

И конец этой схватки давно предрешен.

Мысленным взором Дилан словно наблюдает за ней с высоты: гигантский орел, оглашая небо неистовым клекотом, рассекает крыльями воздух. С единственной мыслью — о крови врага — он готов наброситься и впиться в противника когтями и терзать его плоть клювом, пока тот не рухнет замертво.

Дилан видит, как тяжело уворачивается от орла медведь, как поднимается, пытаясь защититься, мощная лапа, как хлещет из свежих ран кровь на свалявшуюся черную шкуру. Видит знаменитые клыки, обнаженные в зловещем оскале.

Потом он видит, как орел, распахнув крылья и выставив вперед когти, пикирует на свою жертву.

Целя ей прямо в горло.

Готовясь убить.

И прежде, чем он успевает понять, что происходит, перед ним вырастает Макс.

Живая, во всей красе, Макс оказывается между Диланом и Клыком. Она изо всех сил вцепилась Дилану в лицо, рвет его волосы, царапает глаза, но при этом просит его и молит, умоляет сохранить Клыку жизнь. И слова ее жгут его, как каленым железом.

— Дилан! — кричит она, заслоняя собой Клыка, обхватив его руками, поддерживая всем своим телом. — Дилан! Если ты когда-нибудь меня любил, если я хоть сколько-нибудь тебе дорога, пожалуйста… — Голос изменяет ей, и из груди у нее рвутся неудержимые рыдания. — Не делай этого!

Будто очнувшись от ночного кошмара, он встряхнул головой и, задыхаясь, перевел глаза с грязного, окровавленного, в светлых дорожках слез, лица Макс на руки, клещами намертво сжавшие горло Клыка.

Это его руки, в ужасе понимает Дилан. Его собственные руки.

«Я же только хотел защитить Макс», — думает он в отчаянии и вдруг понимает, что смерть Клыка убьет ее быстрее, чем любой белохалатник.

И он понимает, что бессилен.

Дилан любит ее. Макс нужна ему больше всего на свете.

Даже больше, чем спасение мира.

69

Жизнь Клыка висит на волоске, и мне уже кажется, что Дилан вот-вот навсегда оборвет эту тонкую нить. Но короткое слово «мы» вдруг решило дело совсем иначе.

— Дилан! Не делай этого! Ты не такой. Ты лучше! Ты не хочешь убивать Клыка! Это не ты — это они хотят убить его твоими руками. Отпусти его. Сделай это для себя. Для меня. Сделай это для НАС!

Когда я уже уверена, что Клык больше не дышит, что сердце мое сейчас безвозвратно разорвется от горя, Дилан вдруг отпускает горло Клыка и кидается от нас прочь.

Рыдая, с Клыком на руках, опускаюсь на землю.

— Клык… — вопросительно смотрит на меня Надж. Губы у нее дрожат.

Но мне нечего ей сказать. Я и сама пока что не знаю ответа. И даже боюсь этот ответ представить. Я с усилием поднимаю Клыка, ковыляю к дому и невнятно бормочу:

— Давай пока отнесем его в комнату.

Вся стая тут же сгрудилась у меня за спиной. Кладу Клыка на диван. Не к месту вдруг думаю: будет у нас когда-нибудь мебель, не измазанная кровью? Надж бежит за одеялом и осторожно укутывает им Клыка. Гляжу на ребят, таких сильных, таких смелых и таких надежных, и бесслезным рыданием мне сводит скулы.

Сажусь рядом с Клыком и беру его холодную руку, пытаясь ее согреть. Глажу его слипшиеся от засохшей крови волосы. Тонкие венки у него на веках и на щеках лопнули, и от этого бледное его лицо словно покрыто тонкой красной паутиной. Глажу лицо, каждую черточку которого я знаю с детства. Каждую черточку которого я так люблю. Шея у него в лиловых пятнах, и кажется, что Дилан все еще сжимает на ней пальцы, продолжая его душить.

— Он же должен быть бессмертным? Так ведь? — слышу я рядом за плечом голос Игги. Поворачиваюсь и вижу, как крепко он сжал губы. Игги изо всех сил крепится, но страха ему все равно не скрыть. — Макс! Скажи, что он бессмертный.

Я качаю головой. Игги так и не понял всех наукообразных рассуждений Джеба, но объяснять ему детали у меня нет ни слов, ни сил. Я вообще онемела. И в голове у меня вертятся только давние слова Ангела: «Клык умрет первым».

Затаив дыхание, прикладываю ухо к его груди. Стук сердца беспорядочный и слабый. Но оно бьется! Бьется!

— Он жив, — выдыхаю я. От вдруг отпустившего меня нечеловеческого напряжения тело становится ватным.

Газзи запрыгал, как сумасшедший, а Ангел разрыдалась в голос.

— Не бойтесь, он теперь оправится. Он просто потерял сознание, — обнадеживаю я их мгновенно окрепшим голосом. — Все обойдется.

Сосредоточиваю на Клыке все свои силы — только бы вернуть его к жизни.

— Может, ему переливание крови нужно? Или рентген?.. — начинает Игги и вдруг замирает со странным выражением на лице.

Сейчас все изменится, — слышу я Голос. — Готовьтесь. В этой битве вы одержали победу. Но истинная опасность впереди. Демоны зла выпущены из-под контроля. Знай, начинается страшная война.

Вижу, как Газзи побледнел как полотно, а глаза Надж померкли от отчаяния, и понимаю, что на сей раз не я одна слышу Голос. Он звучит в голове каждого члена моей стаи.

Готовьтесь, — снова трубит Голос. — План Девяносто Девять Процентов приведен в действие.

70

Я не успела даже запаниковать как следует, как в уши мне хлынуло отчетливое тарахтение. Стремительно приближаясь, звук становился все громче и громче.

— Вертолет? — вскрикнула Надж и высунулась в окно.

Вертолет висит практически над нашей крышей, и, как бы мне ни трудно было оставить Клыка, вскакиваю на ноги и бросаюсь к окну. Деревья перед домом согнулись чуть ли не пополам, и по двору кружит облако сорванных с веток сухих листьев. По всему дому задребезжали стекла, но гул пропеллеров вдруг стихает.

— Этого нам только не хватало, — пробормотала я. Впервые в жизни я не уверена, что у нас достанет сил на новую схватку. Стая побита и изранена, Клык по-прежнему без сознания, Дилан свалил. Если это новая угроза, никакого запасного плана Б у меня не имеется. А если честно, то и плана А — тоже.

Мне необходима пауза. Но командирам перерывов не дано.

— Значит так, — говорю я. Внутри у меня все ноет, но я решительно распрямляю плечи и откидываю с глаз грязную, потную прядь. — Я вылезу посмотреть, что происходит. Если меня через десять минут не будет, я или померла, или заснула от усталости. Сидите все здесь с Клыком. Берегите его как зеницу ока. И ни за что, слышите, ни в коем случае не высовывайте из дома носа.

И с этими словами я на деревянных ногах выхожу за порог. Рассвело, и солнце сияет вовсю. Перешагиваю через валяющиеся повсюду трупы ирейзеров, прохожу мимо все еще лежащего у крыльца без сознания Джеба. Сил что-нибудь почувствовать, глядя на человека, вырастившего меня, а потом столько раз подло предававшего, у меня нет. Я не сплю с трех часов ночи и с тех пор чуть ли не все время провела в жесточайшей схватке. Кроме отчаяния, никаких эмоций во мне не осталось.

Вертолет приземлился на плоской поляне рядом с домом. Прищурилась, но, кто в нем, через затемненные стекла разглядеть невозможно. Останавливаюсь и жду, какую он сулит мне новую напасть.

Открывается маленькая дверь.

Стою. Смотрю, кто из нее появится.

Из вертолета выходит моя мама, Валенсия Мартинез.

И тут у меня сдают нервы. Колени подкашиваются, и я неуклюже валюсь на вытоптанную траву.

71

— Макс! — кричит мама, и голос ее ласкает меня, как теплый ветерок. С перепуганным лицом она бежит ко мне, раскинув руки.

— Это ты? Не может быть! — удивляюсь я, подняв на нее помутившийся взгляд. Она наклоняется, поднимает меня на ноги, кивает и улыбается своей всегдашней нежной, ласковой улыбкой.

Наскоро меня обняв, она слегка отодвигается и кладет руки мне на плечи. Я вижу, что она озабоченно разглядывает мою заляпанную кровью рубашку и почерневшее то ли от грязи, то ли от синяков лицо.

— Дай-ка я на тебя посмотрю хорошенько, — приговаривает она. — Что же с тобой такое приключилось?

— Джеб со мной приключился, — мрачно отвечаю я. — И Ари. И его ирейзеры. И Дилан… Он на Клыка напал. Они все хотели Клыка убить и… — Мне не сдержать подступивших рыданий.

— Милая моя. — Мама крепко меня к себе прижимает. — Прости меня. Я пыталась раньше прилететь…

— Ты не виновата. — Я всхлипываю и обнимаю ее, вдыхая ее знакомый домашний запах.

— Не знаю, Макс. Не уверена, — тихо откликается она, и голос у нее дрожит от волнения и боли.

Я отступаю назад, вытираю нос грязным рукавом и тупо на нее выпячиваюсь. Что она имеет в виду, до меня не доходит. Мне хорошо от того, что она рядом, и больше я ни о чем не могу думать.

Мама тяжело вздыхает, явно готовясь к худшему:

— А где Клык? Он жив?

Киваю, показывая на дом, и она стремглав несется туда.

Весь следующий час прошел в лихорадке. Мама осматривает Клыка. Мама перевязывает раны стае. Оказалось, что Газзи и Надж нужно наложить швы. Хорошо, что мама доктор, а что ветеринар — неважно.

— Думаю, Клык в порядке, — говорит мама, и я начинаю верить, что все и вправду обойдется. — У него сильная контузия. Так что ему бы полежать пару дней. Но он скоро очнется. А остальные его раны только выглядят страшно. До свадьбы заживет.

Я счастливо улыбаюсь и почему-то краснею.

Теперь за Клыка можно не бояться, и я наконец решаюсь спросить о том, что давно уже не дает мне покоя:

— Мам, а что с тобой тогда случилось? Помнишь, в Аризоне? Где ты пропадала все это время?

Она кинула быстрый взгляд на Ангела. Только мне не понять, что в этом взгляде.

— Это… долгая история, — нерешительно отвечает она, и я вдруг понимаю, что ей стыдно. Ангел смотрит в пол и молчит.

Сердце у меня упало — я вспоминаю, как она мне сказала: «Макс, твоя мама была там. Я видела ее. Доктор Мартинез с белохалатниками».

Тогда я ей не поверила. Но теперь по маминому лицу понимаю, что ничего этого Ангелу не померещилось и все, что она мне сказала, — сущая правда.

— Мама! Нет! Как ты могла? — Я точно ледышки проглотить пытаюсь.

— Макс, пожалуйста, поверь мне, — настороженно оправдывается мама. — Мне все это помимо моей воли внушили. Джеб внушил. Он меня обработал точно так же, как Группа Конца Света замутила мозги Элле и Игги. Ты же помнишь, как быстро распространялся этот культ. Как чума. Настоящая эпидемия. Я… я никогда не думала, что попаду в их сети. И по сей день не понимаю, как это могло случиться. Я же ведь врач. У меня свой разум есть. Я же не какой-то там слепой фанатик. Мне этого никогда не забыть — я до конца жизни эту загадку разгадывать буду. Но, если честно, сейчас на это нет времени. Сейчас главное — отправить вас туда, где вы будете в безопасности.

— Подожди, подожди, — перебила ее я. — Куда ты так торопишься? — Меня захлестнула волна недоверия. Я даже попятилась. — Если они тебя, как ты выражаешься, «обработали», откуда мне знать, что теперь ты не находишься больше ни под чьим влиянием?

Она пристально посмотрела на меня умоляющими глазами:

— Макс! Я понимаю, в это трудно поверить. Но, как только Джеб исчез, вместе с ним исчезли и его… как бы это сказать… чары. Испарились. Не знаю. Не могу этого точно тебе объяснить. Просто он чересчур хорошо меня знает. Он необыкновенно умный человек. И к тому же наделенный страшной силой. Вот он и вычислил, каким образом меня контролировать. А я почему-то снова поверила человеку, про которого когда-то думала, что он изменит мир. Я, как слепая, не раздумывая, пошла за ним… в темноту…

Как странно! Я всегда думала, что мама — само совершенство. Но, оказывается, и у нее есть свои изъяны и слабости. Как у всякого нормального человека.

— Когда Джеб исчез из лаборатории, — торопливо продолжала мама, — я вдруг поняла, какой меня там окружает ужас. Тогда-то я и поняла, что Джеб безумец. Но, с другой стороны, я там кое-какую важную информацию раздобыла. У меня ведь был доступ… внутренний. Я знала, что Девяносто Девять Процентов вот-вот запустят в действие. Сбежала из лаборатории, немедленно все Пьерпонту рассказала и убедила его сразу же полететь за вами. Чтобы наконец завершить исполнение плана, который мы с ним давным-давно задумали.

Стая сгрудилась вокруг меня. Ребята молчат в шоке, а я слушаю ее с каменным лицом. И ее слова про «исполнение плана, который мы с ним давным-давно задумали» не вызывают у меня ни особого доверия, ни особого восторга. Похоже, в ход пошли новая ложь и новые секреты. Можно подумать, мало было в моей жизни вранья и тайных заговоров.

— Уверяю тебя, Макс. Это я. Самая настоящая. Твоя мама. — Она прямо смотрит мне в глаза. — Обещаю и тебе, и всей стае, я вернулась. С ними у меня все покончено. Я теперь твердо знаю, где правда, а где ложь. И я с вами. Я навсегда с вами.

Никто из нас не проронил ни слова. Но я чувствую выжидательно устремленные на меня глаза моей стаи и понимаю: слово за мной. И что бы я ни решила, они мое решение примут.

— Ангел, проверь-ка, что у нее в голове? — прошу я, готовая ко всему. Даже к самому худшему. — Проверь, врет она сейчас или не врет?

Мама закрыла глаза, словно соглашаясь на проверку. «Пожалуйста, — молюсь я, — пусть будет, что она не врет».

Мне кажется, что проходит вечность. Наконец Ангел выносит свой приговор:

— Она говорит правду. Доктор Мартинез больше никакого отношения к Плану Девяносто Девять Процентов не имеет. Она за нас.

72

— Недалеко от города нас ждет личный самолет Нино, — говорит мама. — Долетим туда на вертушке — в ней все поместимся. Здесь вам оставаться опасно. Во-первых, План Девяносто Девять вот-вот запустят, а во-вторых, бог знает, сколько генетиков за ДНК Клыка охотятся. Пора вам начинать новую жизнь на новом месте.

Четыре пары умоляющих глаз устремлены на меня. Стая ждет моего решения.

— Ничего не имею против, — устало соглашаюсь я. — Похоже, смотаться отсюда самое время.

Стая довольна. Уже много недель я не видела у ребят таких широких улыбок.

Но пока мы носимся по дому, наскоро собирая пожитки, пока Тотал вертится у меня под ногами, выкрикивая указания, как надо упаковывать рюкзаки, меня мучают два вопроса: где Дилан? Как быть с Джебом?

Почему Дилан пытался убить Клыка и куда он исчез, мне ничего не известно. А значит, как бы горько мне ни было, как бы ни было больно, ничего с этим поделать я не в силах. Но Джеб-то здесь. И в беспамятстве лежит у крыльца под небом Орегона с переломанными мной ребрами. Оставь мы его здесь, он насмерть ночью замерзнет.

Помогаю Ангелу и Надж тащить рюкзаки к вертолету и наконец решаю. Мама уже гасит в комнатах свет. Секунда — и она запрет дверь.

— Подожди, — торопливо останавливаю я ее, боясь передумать. — Подожди. Надо внести Джеба.

— Что? — шипит Ангел, ошеломленно отшатываясь от меня.

Игги вышел из себя:

— Макс! Ты в своем уме? Он же Клыка убить хотел. На фиг его-то спа…

— Нельзя его на верную смерть оставлять, — обрезала я его. — Однажды он наши жизни спас. И что бы он после ни сделал, грешно забывать об этом.

Тяжелое это дело — быть командиром. И самое трудное — поступать по правде и совести, а не авторитет свой всем доказывать.

— Мы его там запрем. Или даже под арест посадим, — соглашается мама и поворачивается ко мне. И смотрит так, будто сейчас медаль мне даст. Значит, все-таки правильно я поступила, раз она одобряет. — Он болен. Он вовсе не мерзавец, просто у него с головой не в порядке.

Она тут же принимается связывать Джебу руки и ноги, а мы на скорую руку смастерили из одеяла и палок носилки, чтобы перетащить в вертушку Клыка. Тотал орет во все горло — сопротивляется, боится, что с возлюбленной Акелой больше не увидится. Пришлось его в вертолет насильно запихивать. Мама его насилу успокоила, сказала, что там, куда мы летим, Акела его уже дожидается. Но в дальнейшие подробности вдаваться не стала, как мы ее ни упрашивали.

Пилот заводит мотор, и в уши нам ударяет низкий гул вертящихся лопастей.

Вертолет поднимается вверх, а я смотрю на землю, на все, что мы оставляем позади: Ари, сотню мертвых ирейзеров, опустевший дом Ньютоновской школы… «Интересно, что скажут соседи по поводу оставленной нами свалки?» — думаю я и тихонько хихикаю про себя.

73

В комфортабельном самолете Нино перелет нам, видать, предстоит долгий. К исходу пятого часа в воздухе Клык наконец открывает глаза.

— Клык! — не сдержалась я. Я так счастлива, что едва не кинулась целовать его прямо у всех на глазах. Но сдержалась и только крепко-прекрепко его обняла. Вот болванка! Нет бы про его раны подумать.

— Макс? — хрипит он. — Что… случилось?

Собираюсь с силами и рассказываю ему, как он был ранен в бою, как потерял сознание. Говорю, что Ари пришел конец. Но про Дилана молчу как рыба. Рассказываю, как прилетела за нами мама, как выяснилось, что Джеб в конце концов оказался просто еще одним свихнувшимся идиотом-белохалатником. Задыхаясь, трещу как из пулемета — только бы не останавливаться. Как остановлюсь, обязательно разревусь снова.

— Ты чего? — Клык улыбается, протягивает руку, гладит меня по лицу и по волосам. — Помолчи лучше немного и послушай, как я скажу тебе, что классно проснуться и увидеть твое лицо. Будешь слушать?

Вот это да! Ничего подобного он мне никогда раньше не говорил. К горлу у меня предательски подкатывается ком.

— Буду, — шмыгаю я носом.

— Значит так… классно проснуться и увидеть твое лицо. — Он захлопал глазами, пытаясь сфокусировать взгляд. — Это просто… прекрасно. Потому что ты такая красивая.

Ком у меня в горле растет. И опять растет.

— Я думала… — шепчу я, и слезы текут у меня по щекам. — Я думала… Я боялась… ты никогда не очнешься.

— Да брось ты! Думала, я тебя одну в самый интересный момент оставлю? — Его короткий смешок больше похож на задушенный кашель. — Да ни за что на свете! — Его глаза посерьезнели, он берет мою руку и подносит ее к своим распухшим губам. — Я тебя больше никогда не оставлю. Никогда.

Сердце у меня подпрыгнуло. Сжимаю его руку и киваю:

— И я тоже.

Так до конца полета я рядом с Клыком и просидела. То просто смотрела, как он спит, то сама засыпала, а очнувшись, ловила на себе внимательный взгляд его черных глаз. Будто он впервые в жизни меня видит. И все это время, и спящий, и бодрствующий, Клык ни разу не выпустил мою руку.

И самое странное, несмотря на все те ужасы, которые с нами произошли и, возможно, еще не остались в прошлом, я совершенно успокоилась. Я счастлива. Я нашла свою половинку.

И мне больше ничего не страшно. Со мной Клык, со мной моя стая. Теперь мне все по плечу. Что бы ни случилось.

— А куда мы теперь направляемся? — спрашивает Клык, зевая, и поворачивает голову к иллюминатору.

— Туда, где вы будете в безопасности, — откликается мама из мягкого низкого кресла в трех рядах от нас, — в рай.

Книга четвертая

Рай

74

Шестеро крылатых и одна совершенно ошалевшая от дальнего перелета собака выползли из самолета Нино Пьерпонта в тропическую жару под восхитительно сияющее солнце.

Джеба мы оставили в самолете. Мама сказала, что здесь есть больничка и что медики с ним сами разберутся. Их уже предупредили, что за ним глаз да глаз нужен. А лучше бы и вовсе под замок посадить, по крайней мере, на время.

— До вашего дома отсюда рукой подать, — говорит мама, и через десять минут мы гуськом тянемся за ней в спасительной тени джунглей.

Оглядываюсь вокруг и немею от восхищения: лианы змеятся по высоченным, как небоскребы, деревьям. Стволы поросли мерцающим, точно неоновым мхом. Птицы наперебой чирикают или такие трели запустят — только держись! В прорехах ветвей виднеются далекие утесы, выросшие над белым песчаным берегом и голубой водой.

Мама права, здесь настоящий рай (см. картинки к слову «рай» в иллюстрированном словаре).

— Ну и ничего ж себе! — выдыхаю я.

— Да здравствует наша новая жизнь! — Клык берет меня за руку и сплетает наши пальцы, а улыбка его говорит больше, чем мы за всю жизнь сказали друг другу словами. Но я и так эти слова знаю: «Вместе». «НАША новая жизнь».

Я развеселилась, и голова у меня мгновенно закружилась от миллиарда всяческих новых возможностей. Чего только ни обещают нам эти волшебные края!

— Смотрите, смотрите! — Надж вертит головой по сторонам. — Игги, ты только потрогай, какой мох на деревьях мягкий! Красота-то какая! Я никогда не видела такого яркого зеленого цвета. А попугаи! Вон! — визжит она от восторга. — Да вон же, наверху! Послушайте, слышите, странный такой клекот? Ой! Их здесь сотни. Голубые, красные, желтые. А здоровые какие!

Газзи взлетел вверх к попугаям, схватился за лиану и, как Тарзан, раскачивается и прыгает с дерева на дерево. Игги за ним. Ума не приложу, как он между деревьями лавирует и башку себе не разбивает?!

— Отгадайте, какой лучший способ испортить нам первый день в раю? Усесться в смолу покрытой пухом задницей! — вопит Тотал. И Газзи, повиснув на одной ноге вниз головой, как сумасшедший, заливается хохотом.

— Здесь наверняка и водопады есть, — продолжает трещать Надж, не обращая на мальчишек никакого внимания. — В тропическом раю всегда водопады есть. Это я точно знаю. Правильно?

Мама довольно улыбается:

— Конечно есть.

— Здесь и дома на деревьях построены! — Газзи чуть не выпустил из рук лиану. Ништяк! Класс! Целых три дома! Глядите!

И вправду, три дома так замаскированы, что, уж на что у меня глаз острый, я их даже сначала не разглядела. Но стоило Газзи пальцем тыкнуть, сразу сообразила: в кронах деревьев, на самых верхушках, настоящая маленькая деревня построена.

Для нас.

— Тут имена наши на дверях написаны! — кричит во все горло Газзи. — Надж, вон твой домик.

— Не может быть! — Надж со всех ног (хотя правильнее будет сказать, со всех крыльев) кинулась на вершину.

Из трех наших домов дом Надж самый хипповый: суперсовременный. Дизайн минималистский. Все белое, простое, но ужасно изысканное. Гвоздей никаких не видно. Как оно только все вместе скреплено? Чудеса.

— Здесь кровать с балдахином! — доносится до нас ее восторженный визг. И тут же вслед несется: — Газзи! Ну-ка слезай! Немедленно!

Я только хихикаю молча.

— Тотал, по-моему, вон там и твой дом, — говорит мама, показывая на построенный на дереве настоящий дворец.

— Мой? — не верит своим ушам Тотал и тут же взлетает вверх. — О!!! Доктор М! Какие великолепные арки! А колонны-то! Колонны! Просто как в греческом храме! А бархат-то, бархат! Вот что значит изысканный вкус. Абсолютно как у меня. Элегантно! Очарова…

Не успел он закончить с восторгами, как неподалеку раздался заливистый радостный лай, и в просвет в густом кустарнике высунулся мокрый черный нос.

— Акела! — Тотал кубарем скатился с дерева, чуть не упав на свою возлюбленную.

Ничего себе! Они действительно все продумали. Ни о чем не забыли.

Клык, Ангел и я смеемся и бодро шествуем по тропинке за мамой.

— Макс, тебе туда. — Мама показывает на огромный бенгальский фикус баньян.[5]

Если про него не знать, мой новый дом разглядеть практически невозможно — укрытие они мне приготовили просто на славу. Ствол — настоящая башня, и густая раскидистая крона темно-зеленых листьев тянется к солнцу.

— Как краси-и-иво! — восторженно протянула я.

— Твой дом очень тебе подходит, — говорит Клык позади меня, и от его дыхания у меня по шее бегут мурашки.

Гляжу на толстые узловатые корни, густо падающие с ветвей настоящей защитной стены вокруг ствола. Интересно, что Клык имеет в виду, говоря, что мой дом похож на меня?

— А как туда войти? — спрашиваю маму.

Она улыбается:

— Взлететь.

75

«Вот здорово! Тут летать можно», — восхищенно думаю я. Представляете! Собственный дом, в котором летать можно!

Внутри дерево совершенно пустое — настоящее сквозное дупло. Потолок из стекла, но он высоко-высоко, на самом верху. Сквозь крону широких кожистых листьев бьют лучи света, и мне кажется, что мое дупло похоже на старые пыльные церкви, где под стрехой летают ласточки.

Клык куда-то ушел с мамой. Наверное, она увела его в местную райскую больничку снимать бинты с его быстро заживающих ран. А Ангел осталась со мной исследовать дом. Мы все излазали и все обсмотрели, каждый закуток, каждую попавшуюся нам на глаза деталь. Например, мебель. Ее вроде бы даже специально не делали. Похоже, что дерево само, самым естественным образом разрослось так, что в извивах висячих корней получились стулья, а главное пространство оказалось окружено балкончиками с удобными гамаками. На первый взгляд здесь нет ни системы, ни порядка. Но приглядишься — все под рукой, все удобно и обустроено, и очень-очень красиво.

Похоже, тот, кто все это придумал, хорошо меня знает.

Нажимаю кнопку на стене и откуда-то сверху на землю, как по мановению волшебной палочки, бесшумно сползает железная винтовая лестница. Тут уж не чудо природы, а чудо техники.

Но мне лестница ни к чему — недаром же мне крылья даны. Взлетаю, но кажется, что это не я лечу, а дерево само меня закружило и по спирали поднимает вверх, туда, где в стеклянном потолке открывается люк на крышу. А там — смотровая площадка, прикрытая густой листвой. И оттуда весь остров видно. На одном краю — обрывающиеся в море утесы, на другом — море ласкает пологий песчаный берег. Ну и, конечно, нет лучшего места, чтобы следить за моей шебутной стаей.

Короче, ничего офигеннее и придумать невозможно. Мы с Ангелом на минутку присели.

Я размечталась об ожидающих нас впереди долгих счастливых беспечных днях. О том, как мы будем плескаться в волнах, прыгать с утесов, кувыркаться в небе над нашим прекрасным островом. Только вдруг замечаю, что Ангел чем-то озабочена. Странно… С чего бы это?

— Ты что хмуришься?

Она нервно вцепилась мне в руку:

— Я хочу остаться здесь навсегда. Макс, я никуда не хочу отсюда улетать.

— Не волнуйся, мое солнышко. Мы же сюда навсегда прилетели, — обещаю я ей. Снова счастливо оглядываю свой дом. Он здесь словно целую вечность стоял и еще целую вечность стоять будет. — Мы здесь теперь навсегда поселились.

Вы когда-нибудь замечали, пока что-то вслух не скажешь, пока только про себя думаешь, мысли эти — все равно что мечта. А стоит их вслух высказать — и мечта становится реальностью.

Но Ангел по-прежнему пристально на меня во все глаза смотрит. И глаза у нее огромные и почему-то сильно испуганные.

— Ангел. — Я сильно забеспокоилась. — Что с тобой?

— Так… ничего, — с усилием откликается она. — Ничего. Мне, наверное, показалось.

Обнимаю ее за плечи:

— Ты не волнуйся. Просто на твою долю столько всего недавно выпало. Но теперь все уже позади. Тебе отдохнуть нужно, оправиться. И маме моей поверить. Нечего нам здесь бояться. Мучителям твоим сюда ни за что не добраться. Да и как они прознают о том, где мы. Мы здесь в безопасности.

Ангел напряженно повела плечами и улыбнулась вымученной улыбкой.

— Спасибо тебе, Макс. — Она встала и направилась к двери. — Пойду к себе. Приходи, когда захочешь.

Целую ее на прощание и вдруг замечаю толстую ветку, как будто специально переброшенную от моего дома к соседнему. Интересно, с кем мне по утрам воевать придется? Если там Надж, мне явно светит перспектива просыпаться под ее слащавую попсу. А вдруг там Газзи? Надо срочно здешнюю розу ветров проверить. Если ветер с его стороны дуть будет, тоже мало хорошего.

Как же я сразу не заметила? На двери табличка. И с нее на меня черные жирные буквы смотрят. «ДИЛАН». Челюсть у меня отвисает, а из груди вырывается задушенный крик.

Не. Понимаю. Ни-че-го.

Имя на табличке — как удар под дых. На меня обрушивается все, чего я до сих пор почему-то не замечала. На что глаза закрывала. А теперь прозрела. Этот подлец у нас на глазах пытался Клыка убить, а я-то, идиотка, от каждого взгляда его замирала. Стыд какой! Что я только в его голубых глазах нашла? Какая он мне, к черту, идеальная половина? Чувствую, что меня сейчас от отвращения ко всей его слюнявой романтике вырвет.

Поэтому, когда на плечо мне вдруг сзади ложится чья-то рука, я чуть не до самого стеклянного потолка подпрыгиваю. Пусть только попробует сюда заявиться…

— Макс, это я, — говорит мама.

Уффф. Я же забыла убрать лестницу.

Секунда — и она понимает, с чего это я побледнела. Быстрым и ловким движением скользнув по ветке к соседнему дому, срывает табличку с двери и швыряет ее подальше, как ненужный мусор.

— Не беспокойся, Макс. Мы табличку теперь заменим.

Я даже застонала от облегчения — ни на какую другую реакцию я не способна. Стискиваю зубы, стараясь отогнать от себя подальше любые мысли о Дилане.

— Клык! Иди сюда! Дом твой тебя давно заждался! — кричит мама Клыку с балкона. И, обернувшись ко мне, смотрит на меня с… жалостью.

— Прости меня, моя девочка. — Мама стискивает мне руку. — Клыка здесь не ждали.

76

— Вам надо еще кое-что знать, — сказала мама, когда мы наконец снова собрались все вместе, и мы с Клыком озабоченно переглянулись.

Слишком уж все пока гладко идет. Поди, она нам сейчас что-нибудь неприятное преподнесет.

— Пойдемте, я вам кое-что покажу.

Пока мы недолго, быстрым шагом продираемся сквозь заросли, беспокойство мое стремительно растет. В конце концов выныриваем из джунглей к тем умопомрачительной красоты утесам, которые сверху, с моей крыши, казались гораздо дальше. Сердце у меня так и подскочило. Вот бы скорее спрыгнуть с обрыва, покружить между скалами, почувствовать ветер в крыльях.

Но нырнуть вниз я не успела. Мама внезапно вложила два пальца в рот и лихо, пронзительно свистнула. А мы как стояли, так и стоим в полном ошеломлении. Во-первых, даже я так не умею. Тут с ней, пожалуй, только наши мальчишки посостязаются. А во-вторых, кому она свистит-то? Нам ведь казалось, что на острове нет никого.

Из зарослей, из расщелин, медленно, один за другим, начинают появляться люди. Вспоминаю, что Ангел по-прежнему маме не верит. Кто эти люди? Враги?

Стая встает в боевую стойку, и я вдруг ловлю себя на том, что это у меня мгновенно рефлексы сработали, колени сами собой спружинили, кулаки сжались. А ребята просто следуют моему примеру.

А приглядевшись, я и еще что-то понимаю: это же все дети. Среди них ни одного взрослого нет. Напряжение мое постепенно спадает.

Все они спокойно и даже счастливо улыбаются. А когда подходят поближе, у кого хвосты становится видно, у кого чешую, а у кого металлические руки или ноги.

— Мутанты… — шепчет Газзи и берет Игги за руку.

— Так и есть, — кивает мама. — Все эти дети такие же, как вы, «усовершенствованные».

И точно, в подтверждение ее слов девчонка, на вид лет восьми, распахивает пестрые черно-серые крылышки и весело смеется СВОЕЙ стае. Все они взлетают футов на двадцать-тридцать над землей и, похоже, принимаются играть в пятнашки.

— Точно, на нас похоже… — задумчиво тянет Надж.

Глядя на них, даже Клык улыбается. Да и как не улыбаться? После экспериментов и опытов, которые ставили над нами долгие годы, после того, как за нами все кому не лень гонялись, а мы только и делали, что снова и снова ото всех удирали, мы наконец очутились в родной стихии.

— Макс, — снова начинает мама, и я смотрю туда, куда в джунгли, за спины моей стаи, устремлен ее взгляд.

Из зарослей, с широченной, от уха до уха, улыбкой выскочила Элла, моя сводная сестричка.

— Элла, — взвизгнула я, а она с разбегу врезается в меня и, чуть не сбив с ног, повисает у меня на шее. Мы не виделись с тех самых пор, как Группа Конца Света массированно промывала ей мозги. Еще до того, как Ангел исчезла в Париже.

Мы все еще не можем оторваться друг от друга, тормошим, разглядываем и обнимаемся, когда за плечом у нее вырастает Игги, красный от смущения и совершенно влюбленный.

Она расцветает и, привстав на цыпочки, целует его прямо у всех на глазах, а он под разнесшееся с утеса на весь остров веселое улюлюканье мутантов прижимает ее к себе, нежно и долго-долго.

Глядя на них, я буквально опьянела от любви, радости и надежды. Рядом со мной стоит Клык, молчаливый, сильный и надежный. Его пальцы нащупывают мою руку, и улыбка говорит все, что я не могу выразить словами.

Мы наконец дома.

77

А потом начался пир горой.

Мама привела нас в зеленый грот из лиан и листьев, с удивительным водопадом. Именно такой, о котором мечтала Надж и который ей обещала мама. Сказка! Так и кажется, что сейчас единорог прискачет и эльфы всякие распевать начнут.

Надж бултыхается в озерцо перед водопадом, а стайка девчонок болтает с ней с берега. Она совершенно счастлива — наконец-то она в родной стихии. Во всех отношениях.

Игги вот какой трюк выкинул: нырнул с утеса, сделал безукоризненное двойное сальто и ушел под воду в полуметре от Эллы. Да так, что ни одной капли на нее не упало. Но все равно она чуть в обморок не грохнулась, то ли от страха, то ли от неожиданности, то ли от восторга. Но я особо не вдавалась. Пусть сами разбираются.

Даже Ангел более или менее пришла в себя. Хохочет и плещется с Акелой и Тоталом, а Газзи их под водой за ноги хватает.

Мы с Клыком сидим в стороне за деревянным столом с мамой и Нино Пьерпонтом и не нарадуемся на стаю, на нашу новую «усовершенствованную» компанию, на остров, на дом — на все-все вокруг. Пьерпонт — мы с ним прежде не встречались — в целом очень даже ничего и даже особо не выпендривается и богатством своим никому в нос не тычет. Только он, похоже, с удивлением наблюдает, как с расставленных перед нами бесчисленных тарелок исчезают жареная свинина, паэла, салаты и прочие деликатесы, приготовленные целой армией его личных поваров. Если и есть какой-то путь к нашим сердцам, то он точно лежит через желудок, и я начинаю чуток беспокоиться, не старается ли он усыпить мою бдительность?

— Так где подвох-то? — спрашивает Клык. Ему в голову явно те же мысли, что и мне, закрались.

Откусываю здоровенный кусок ветчины и отчаянно надеюсь, что в кои веки раз здесь никакого подвоха не обнаружится.

— Ты о чем? — поднимает брови мама с подозрительно невинным видом.

— Получается, все заканчивается хэппи-эндом? — вторю я Клыку. — Как-то не верится, что все эксперименты, побеги, преследования и сражения на этом закончились. Не верится, что нам теперь до скончания века предстоит жить долго и счастливо на деревьях под ясным звездным небом нашего нового острова-рая.

Мама улыбается, но настороженных глаз ей от меня не скрыть.

— Хотелось бы, Макс. Я очень на это надеюсь. — Она бросает быстрый взгляд на Пьерпонта, который уже некоторое время беспокойно ерзает на стуле. — Но…

— Но что? — Клык рядом со мной напряженно выпрямился.

— Это ваш новый мир, ваша новая жизнь. Вы теперь не одни, — осторожно начинает мама. — Но мы вас всех здесь собрали для того, чтобы вам…

— Выжить, — мрачно заканчивает Нино. — Кроме вас, никто не спасется.

— Что? — вилка падает у Клыка из рук. — Мы здесь что?

Я в ужасе смотрю на маму. Она печально кивает. Я не первый год только и слышу, что про конец света да про гибель человечества. Я не первый год готовилась к этому моменту. Точнее сказать, меня к нему только и делали, что готовили. Но новость эта меня все равно как обухом по голове ударила.

— Да объясните же вы, что все это значит, — требую я звенящим от напряжения голосом. — Сколько можно темнить? Будете вы, в конце концов, говорить правду?

— Даже не знаю, с чего начинать, — тяжело вздыхает мама.

— Да хоть бы с того, что мы уже знаем: с того, что девяносто-девяти-процентщики собираются геноцид устроить, якобы чтобы спасти Землю. А проще сказать, истребить почти все человечество. Вот теперь и скажи нам, что за планы у них на уме?

Мама тяжело вздыхает, а я беру Клыка за руку. Он — единственная моя поддержка, потому что в одиночку слушать ее мне будет тяжко.

— Ну, слушай. Уже долгие годы девяностодевятники разрабатывали штамм вируса птичьего гриппа. Им нужно было, чтобы он особенно быстро распространялся, особенно легко передавался человеку и бесконечно мутировал, чтобы естественно вырабатывающийся у людей иммунитет был против него бессилен. Действует он так же, как чума, и симптомы болезни похожи. И конец так же неизбежен. — Мама помедлила, дабы убедиться, что мы все понимаем. — Вирус этот называется Н8Е, но девяносто-девяти-процентщики зовут его попросту «исполнитель».

— И что получается, — спрашиваю я. — Мы ему особо подвержены, потому что у нас птичьи гены есть?

— Наоборот, — улыбается мама. — Это кажется нелогично, но ваша смешанная ДНК — ваша защита. У вас она вызвала естественный иммунитет ко всем модификациям этого вируса. Ни у каких других живых существ такой иммунитет не обнаружен. Вы этот вирус только передавать можете. Но вам он вреда причинить не может. Само собой разумеется, что ни Элла, ни Нино, ни я никак не защищены. И Джеб, конечно, тоже. И некоторые другие усовершенствованные.

К горлу у меня подкатил ком.

— Значит, если, несмотря на все ваши предосторожности, вирус этот как-то сюда попадет и мы все заразимся, а от нас вирус перейдет к вам, то…

Мама открыла было рот, но Нино Пьерпонт жестом ее оборвал:

— Тебе, Максимум, не стоит об этом беспокоиться.

Я нахмурилась: что он ее затыкает?

— Мы это убежище уже почти двадцать лет создаем. Никого из вас еще на свете не было, а мы уже проект разработали. Мы хотели сделать так, чтобы спаслись те, у кого есть хоть малый шанс выжить. Чтобы человечество не исчезло. Мы уверены, вы здесь будете жить долго..

— Достижение! А я-то думала, — не удержалась я, — что, раз вы про этот биотоксин десятки лет знали, вы время и денежки потратили, чтоб вакцину против него изобрести.

Пьерпонт снял свою хипповую шляпу и провел рукой по коротко стриженной седеющей голове. Но маму мне никакими яростными нападками никогда смутить не удавалось.

— Он слишком быстро мутирует, Макс.

А Нино между тем продолжал:

— Это только кажется, что вы в тропическом раю оказались. — Он кивнул головой на искрящийся водопад. — Но, случись непоправимое, вас ждет удивительный город подземных пещер, защищенных новейшей технологией. Хитроумная система переходов позволит вам удобно жить под землей.

— Вы хотите сказать, до тех пор пока биотоксин сам собой не исчезнет, вместе с последним живущим на Земле человеком? — поднимает на него глаза Клык.

Мама и Нино молчат. Видно, Клык угадал.

— И как этот токсин действует? — Не уверена, что я на самом деле хочу это знать, но пора докопаться до сути. Хватит с нас страшных тайн и секретов.

Мама заглянула к себе в блокнот, перевела глаза на Эллу, брызгающуюся в водопаде. Посмотрела на носки своих туфель. Мама не из робкого десятка. Если даже она мнется, значит, дело совсем труба.

— Да говори ты. Как есть, так и говори, — прошу я ее, а сама прижимаюсь к Клыку, который и сам одной рукой притянул меня к себе за плечи. — Не бойся, мы выдержим.

— Ладно, слушайте. — Она начинает читать. — Токсин распространяется по воздуху и поступает в легкие через нос, вызывая кашель и в некоторых случаях раздражение. Стремительное размножение клеток влечет за собой разрывы внутренних органов и закупорку кровеносных сосудов. Через короткое время на кожном покрове образуются многочисленные нарывы. Когда они лопаются, раны становятся еще более активным источником бактериального заражения. — Мама закашлялась. — На этой стадии инфекция распространяется из множественных источников, развивается стафилококковое заражение, вызывающее разложение тканей. В течение нескольких дней тело в прямом смысле сгнивает заживо.

Короче, человек вдыхает бактерию, от которой разжижаются внутренности. Потом кровь разносит ее по всему организму, от нее разрушается кожный покров, человек сам истекает кровью и заражает вокруг себя совершенно все и всех.

Тошнота сдавила мне горло. Клык побледнел, и я чувствую, как он дрожит.

— Марк, — говорит он вдруг, — контаген…

Мы одновременно вспоминаем одно и то же: последние слова Марка в выгоревшей лаборатории, где мы нашли Ангела.

— Мама, — у меня дрожит все: голос, руки, ноги, — а может случиться, что… что заразу уже распространили?

Мама даже не повела бровью. На сей раз она отвечает прямо.

— Да, — тихо говорит она. — Токсин убьет почти все население планеты. Но мы предполагаем, что по крайней мере половина людей покончит жизнь самоубийством, только бы избежать мучительного конца.

Я закрыла лицо руками.

Такого ужаса я себе не могла представить.

78

Поздно ночью, когда мне в конце концов удалось выкинуть из головы все, что я узнала от мамы, и когда я слегка успокоилась, Клык пробрался ко мне по ветке, перекинутой между нашими домами.

Он огляделся и присвистнул:

— У тебя тут настоящий пентхаус.

— Не без этого, — соглашаюсь я, наблюдая за его гибкими движениями и любуясь сложенными за спиной блестящими черными крыльями. — Я бы сказала, номер для новобрачных.

Клык повернулся и вопросительно поднял бровь.

— Ну, тогда… — Он скользнул ко мне и схватил на руки. Я даже вздрогнуть не успела, а он уже несет меня в гамак на один из моих балконов.

Думаю, вы уже давно поняли, что я не из тех недотрог, за которыми надо бегать, уговаривать да уламывать, но от шального блеска его глаз у самой циничной кокетки голова закружится.

Мы уселись, потеснее прижавшись друг к другу. Каждой клеточкой моего тела ощущаю жар его тела.

Он уткнулся носом мне в шею и жадно втянул в себя воздух:

— Ммм… Ты так вкусно пахнешь.

— Ага, — хмыкнула я. — Это новый парфюм «La boue et la sueur des jungles». «Грязь и пот джунглей» — очень даже сексуально.

Я рассмеялась, но голос у Клыка вдруг осип, он еще плотнее придвинулся ко мне, и в следующий миг его мягкие губы прижались к моим губам.

От радостного возбуждения меня бросает то в жар, то в холод, но где-то в глубине души меня не оставляет неудобное чувство вины. Как ни стараюсь, избавиться от него невозможно.

— Клык, — шепчу я.

— Мммм? — мычит Клык. Сказать он все равно ничего не может — губы его нежно касаются моей шеи, и от их прикосновения мурашки бегут у меня по всему телу. И я целую его снова.

Жизнь моя вдруг превратилась в сказку, где я — принцесса, а Клык — мой долгожданный принц, нашептывающий мне на ухо сладкозвучные нежности. И все между нами так просто. И так правильно. Все наконец так, как и должно между нами быть. Но…

Кроме одного маленького «но». Пока мы здесь, в раю, прохлаждаемся, избранные и спасенные, человечество будет вот-вот уничтожено. Чертовщина какая-то.

Тяжело вздохнув, отодвигаюсь от Клыка и уворачиваюсь от его прикосновения:

— Ты прости меня, но мамин рассказ у меня никак из головы не выходит. Все пытаюсь понять, что к чему.

— У меня тоже. — Он ласково погладил меня по спутанным волосам. — Я старался не думать, притвориться, что ничего этого не происходит, что мы ничего не слышали, не знаем, не понимаем. Не получается. Никуда от ее слов теперь не деться. Вот хоть бы мой блог возьми. Что ж получается, те, кто его читают, они тоже на такую же страшную смерть обречены? Никак у меня это в голове не укладывается.

Слушаю его и не пойму, кто из нас дрожит, я или он.

От отчаяния хочется заорать во весь голос.

— Мы всю жизнь гонялись по свету в поисках дома. Такого, как этот, чтобы всем нам было спокойно, чтобы мы были в безопасности и счастливы. И что ж теперь получается, он нам достался ценой гибели всех остальных!

— Именно так и получается. Такова, видно, суровая правда жизни. Детей выращивают в клетках, шестилеток пытают «на благо науки», — голос Клыка звенит от негодования, и оба мы вздрагиваем, одновременно подумав про пережитое Ангелом, — а кучка взбесившихся белохалатников готова стереть с лица земли все человечество состряпанным в адской кухне вирусом.

Он замолкает, и мы оба долго не произносим ни слова. Высоко в небе луна сияет, как громадный всевидящий глаз. Лицо у Клыка посерело. То ли от падающей на него тени густой листвы, то ли от сознания неизбежной страшной катастрофы.

А я думаю о черных днях нашего лабораторного детства, проведенного в клетках, о быстро промелькнувших годах свободы, когда Клык был мне братом, а Джеб казался отцом. Когда я и выживать-то не умела, а не то что сражаться. Вспоминаю, как Голос впервые сказал мне, что я предназначена спасти мир.

Как все это давно было!

— Мне кажется, я теперь старая-старая… — говорю я, глядя сквозь ветви на бесконечное звездное небо. — Будто мне уже двадцатник стукнуло…

Клык ухмыльнулся.

— Всегда можно устроить себе очередной день рождения, — напоминает он мне про одну из наших затей.

— Да ну его, день рождения. Даже напиться не получится. До чего все-таки у людей идиотские правила: алкоголь нам пить еще нос не дорос, а спасением мира заниматься — всегда пожалуйста.

Клык подвинулся в гамаке, чтоб лучше видеть меня в лунном свете, и губы у него снова дрогнули в его всегдашней кривой усмешке.

— С каких это пор ты правилами так озабочена?

Я ткнула его под ребро.

Вдруг голос у него снова посерьезнел, и мне показалось, что он меня насквозь видит.

— И вообще, Макс. НАМ мир теперь уже спасти не удастся. И тебе тоже.

Выходит, Клык говорит мне, что последние три года моей жизни пошли псу под хвост.

Он, конечно, прав. Но если мне больше мир не спасти…

…зачем живет на свете Максимум Райд?

79

Клык притянул меня к себе сильными жилистыми руками. Глубокая ночь. Мы качаемся в гамаке. Даже в тропических джунглях стало прохладно. Но нам тепло. Мы согреваем друг друга. Он прижимает меня к груди и гладит, и гладит по спине между крыльев. Он теперь мой, только мой, и мне хочется обо всем забыть и утонуть в его любви. Если бы не уколы совести…

— Я знаю, надо быть благодарной Нино. — Мысли у меня путаются, говорить трудно. — Но мне противно, что он и даже мама нас защищают. Что спасают они только нас. Разве от того, что у нормальных людей нет крыльев, они не достойны выжить?

— Вот именно. — Клык скрипнул зубами. — Всю жизнь или нас использовали и эксплуатировали, или мы кого-то спасали. А теперь никого спасти мы не можем.

— Мы бессильны что-либо сделать, — вздыхаю я. Всем известно, что нет для меня худшего наказания, чем утратить контроль над ситуацией.

— Согласен. Бессилие меня больше всего убивает, — соглашается Клык. — Но, с другой стороны, нас спасли, нас притащили на этот остров не случайно. Здесь полно ребятни, которой ты нужна. Упрямей тебя, Максимум Райд, я еще никого не встречал. А еще ты умная. И красивая, и чертовски обаятельная, если, конечно, немножко постараешься. Поэтому тебе и удается добиваться от людей того, что тебе надо.

— Ничего я ни от кого не добиваюсь, — вспылила я.

— Да ты не горячись. Потому что это как раз то, что делает тебя классным командиром, — остановил меня Клык. — И первостатейным бойцом. Вот они тебя и выбрали, чтоб вести за собой новое поколение.

— А между делом все остальное человечество порешили.

— Очень может быть. — Он раскрыл крылья, укрыл ими нас обоих, и его мягкие перья щекочут мне плечи и руки. — Но, коли мир все равно обречен, давай лучше проведем хоть одну ночь вместе, забудем про все ужасы и кошмары и будем счастливы. Всего одну ночь.

Я на мгновение притихла. «Будем счастливы». Как бы мне хотелось освободиться от всего и просто быть одну ночь счастливой.

— Макс?

— Хмммм?

Клык взял меня за подбородок и пристально на меня посмотрел:

— Я всю жизнь ждал, чтобы быть с тобой. Понимаешь ты это или нет?

Сердце у меня затрепетало. Еще бы мне не понимать — я тоже всю жизнь его ждала.

— И я…

— Вот и давай обо всем забудем. Давай просто порадуемся друг другу. Хотя бы недолго…

Глаза у Клыка горят в темноте, а на губах играет знакомая чуть заметная улыбка. Родная улыбка… Любимые губы… Я как в пропасть лечу, а он, не сводя с меня черных бархатных глаз, наклоняется ко мне, и губы его прижимаются к моим в нежнейшем из поцелуев. И я забываю обо всем на свете и только с наслаждением вдыхаю его запах.

Когда, опьянев от счастья, я наконец открыла глаза, на лице у Клыка была написана такая боль, будто он только что увидел нечто ужасное.

— Что? — дернулась я.

— Ничего. Я просто… — Голос у него охрип. — Мне больше ничего в жизни не надо. Только ты. Мне только ты нужна.

Он снова обхватил меня, только теперь он целует не мягко и нежно, а жадно, почти отчаянно. И я отвечаю ему так же страстно, чуть ли не впившись в него губами. Его пальцы едва выпутались из моих нечесаных кудрей, и вот я уже чувствую, как его руки скользнули по моему животу на бедра и с силой притянули меня к его телу.

Я прижалась к нему, ноги наши переплелись. Кажется, он никогда меня не отпустит.

Почему я дрожу? Ведь мне так жарко! Мне не оторваться от него, будто мы навечно слились воедино. Я даже не понимаю, дышу я или нет. Или это он за нас двоих дышит? И мы целуемся целую вечность, наверстывая упущенное за все те годы, когда не позволяли признаться ни друг другу, ни даже себе самим, что друг без друга мы жить не можем, за все те месяцы, дни, минуты, когда мы по собственной глупости бегали друг от друга и жили в разлуке. Целуемся так, точно умрем здесь и сейчас, в объятиях друг друга.

Целуемся так, будто вот-вот наступит конец света.

80

И вдруг и вправду наступил конец света.

Нас подбросило внезапным взрывом. Все мое дерево содрогнулось. Под ним словно земля разверзлась. В кровь мне хлынул адреналин. Мы с Клыком насилу выпутались из гамака и прыгнули с балкона внутрь моего жилища. Стекло — вдребезги, дерево трещит, кто-то врезается в меня с силой и скоростью торнадо. Что за черт!

— Сматывайтесь отсюда! — трубит чей-то голос. — Немедленно!

Какая-то непонятная высокая фигура вырастает из тени, заламывая руки в приступе безумия и отчаяния.

Мной овладела дикая ярость. Мало ему было все испортить, так теперь он еще и мою волшебную ночь с Клыком испоганил.

— Дилан! — заорала я. — Какого черта ты сюда заявился? Кто тебя звал на наш остров?

— Макс, я все сейчас объясню…

— Объяснишь? — У меня побелело в глазах от гнева. Я своим ушам не верю. — Да как ты посмел! Псих ненормальный! Ты стаю бросил. Ой, чуть не забыла, ты КЛЫКА УБИТЬ СТАРАЛСЯ! Вали отсюда со своими объяснениями!

— Начинается! — стоит на своем Дилан. — Я ЭТО в небе видел. — Взгляд у него совершенно дикий. — Надо срочно отсюда сматываться.

— Тебе надо срочно отсюда сматываться, — тихо говорит Клык и вплотную подступает к Дилану. — Немедленно!

Дилан не шевельнулся, только ноги шире расставил. Потом схватил меня за руку и толкнул к двери. Клык рванулся к нему: лицо перекошено гневом, крылья широко распахнуты, кулаки сжаты. Сейчас убьет.

Ситуация выходит из-под контроля.

— Послушайте. — Дилан наконец попятился. — Кто спорит, между нами всякие сложности в последнее время были. Но сейчас вы должны мне поверить.

— Тебе? Поверить? — прошипел Клык, точно сквозь зубы сплюнул. — С чего это нам тебе верить?

— Потому что мне всегда-всегда было только одно важно: чтобы Макс была жива.

Клык злобно ощерился, но Дилана этим не остановишь.

— Потому что с каждой секундой, что вы здесь остаетесь, ей все большая и большая опасность угрожает. Всем угрожает. И ты, Клык, будешь в ответе за ее гибель! Этого ты хочешь? Этого?!

— Хватит пугать! — крикнула я и сделала шаг между ними. — Ладно. Даю тебе шестьдесят секунд. Выкладывай.

Дилан перевел дыхание.

— Я что-то видел в небе. — Он тяжело дышит, собираясь с духом, стараясь не путаться и не сбиваться. — Только не знаю, как объяснить что. Надо срочно всем в пещеры бежать. Всем. И ребятам, которые не в стае, тоже. Срочно.

Я покачала головой:

— Мы знаем и про чуму, и про План Девяносто Девять Процентов. Этот остров специально оборудован, чтобы всех, кто на нем, защитить. Мы здесь в безопасности.

— Единственные на планете, — тихо добавляет Клык у меня за спиной.

— Это все ерунда! — кричит Дилан вне себя от ужаса. Вид у него совершенно безумный. Он как будто вот-вот рассудка лишится. — Никакая это не чума! И близко не лежало!

Кладу ладонь ему на плечо. Может, успокоится, бедняга. Как я ни зла на него, видеть его в таком состоянии все равно тяжело.

— Давай по порядку… Ты что-то увидел в небе, — спокойно начинаю я, стараясь вникнуть в его бред. — Что-то или кого-то. С крыльями или без? Самолет? Флайбоя?

— Нет, это все не то! — Дилан отчаянно трясет головой. — Что-то… громадное. И оно движется с такой скоростью, что даже мне не рассмотреть. Но оно летит сюда. В направлении острова.

Клык шагнул к окну и выглянул:

— Ничего. Небо совсем чистое. Ни один лист не шевельнется — ни ветерка. Может, ты, чувак, звезду падающую увидел?

От раздражения на скулах у Дилана перекатываются желваки:

— Уж падающую звезду я как-нибудь распознаю.

Я в задумчивости защелкала костяшками пальцев.

Смотрю на Клыка. Он слегка наклонил голову, и из-под упавшей на глаза челки угрожающе сверкают уголья глаз. Но по всему видно, он напряженно думает, так же, как я, оценивает ситуацию.

А Дилан, похоже, совсем обезумел и сломлен. Он без меня пропадет. Это точно.

— Да поймете вы наконец или нет? Макс! Я создан, чтобы тебя защищать!

— Меня защищать, — снова сорвалась я. — Да я всю жизнь сама кого хочешь защищаю. Не то что себя. У меня это в крови, — зарычала я. — Мне никакие защитники не нужны. А такие, как ты, и подавно. Ты когда родился-то? Без году неделя на свете живешь? А теперь и вообще спятил. Клыка чуть не убил! Как у тебя только наглости хватает снова сюда заявиться, да еще тащить нас за собой куда-то. Потому что тебе, видишь ли, померещилось, будто что-то с неба сейчас свалится. — С каждым словом я расхожусь все больше и больше. — Вот и подумай головой, Дилан, кого тут защищать нужно, меня или тебя. Пойди проспись, только лучше куда подальше.

Он молчит, только умоляюще на меня смотрит. Я стою как вкопанная.

— Оно приближается. Прошу тебя…

Я вздыхаю:

— Иди, Дилан… Иди…

— Ну и черт с тобой, — вспылил он. — Оставайся здесь, если тебе собственной жизни не жалко. Чем тебя уговаривать, я лучше ребят соберу в пещеры. Чтобы меня потом хоть за их гибель совесть не мучила. Я знаю, ты мне больше не веришь. Но я тебе никогда не врал. Ни разу в жизни. В чем хочешь меня подозревай — я это, может, даже и заслужил, — но только запомни, что бы я ни делал, это все всегда было ради тебя.

Он развернулся и пошел прочь. Меня передергивает от звука его шагов по битому стеклу.

— И еще, Макс. — Он обернулся уже от двери. — Ты знай, как отведу всех в пещеры, я снова за тобой приду. Даже если это значит, что мне здесь с тобой умереть придется. Рядом с тобой мне и смерть не страшна.

81

— За кого этот псих себя принимает? — взорвался Клык, когда Дилан скрылся из виду.

— Совсем малый спятил! — Я меряю шагами комнату, злая, как мокрая кошка. — Да еще в дом ко мне ворвался посреди… посреди… — В растерянности я глянула на Клыка. Он поднял бровь, и от его многозначительной ухмылки у меня по спине пробежал холодок. — …Посреди ночи. Паникер проклятый!

Я пихнула ногой перевернутый стол и захлопнула не закрытую Диланом дверь.

— Макс, — осторожно начинает Клык. Оборачиваюсь и вижу в его глазах тревогу. — А вдруг он и вправду что-то увидел? У него ведь не глаза, а настоящие телескопы.

— Только не надо песен, — фыркнула я. — Никакие не телескопы. И вообще, он в последнее время с дуба рухнул. Мало ли что ему теперь привидится!

Клык кивнул и наклонился поднимать стул. Понимаете теперь, почему у нас с ним все так ладно получается? Когда я психую и из себя выхожу, он помалкивает. Не то что тот блондинчик трепливый.

Постепенно понимаю, что никуда нам теперь не деться и от Дилана не избавиться. Видно, он таки втянет нас в свои безумные перепады от страхов к восторгам. Все равно что на аттракционах горы американские. И тошнит так же. Только ставки его, похоже, все повышаются.

Его, видишь ли, создали, чтоб меня защищать. Я это уже слышала. И про доверие к нему он не в первый раз трындит. И упорства у него столько же, как когда я его летать учила. Только вот куда наивность из его синих глаз подевалась? Что-то я ее сейчас не заметила.

Я передернула плечами. Что это я про наивность да про глаза его вспомнила? Не время сейчас для сантиментов. Пусть дураки в сантименты пускаются. А у меня поважнее дела найдутся.

Макс, закали свое сердце.

Да закалила уже, дальше некуда.

Подхожу к окну собрать разбитые стекла и невольно прислушиваюсь к поднятой Диланом суматохе. Стоило ему здесь появиться, покою в нашем райском уголке настал безвременный конец. Всюду крики, суета, беготня… А он носится сломя голову по острову, собирает в кучу в панике мечущихся ребят и тащит за собой всю толпу в подземные пещеры.

Кто ему только про эти пещеры рассказал? Явно где-то утечка секретной информации случилась. Мама как узнает, с ума сойдет.

— Газзи, — крикнула я, — Надж!

Газзи подпрыгивает на ходу, и его хохол то выскочит вверх, то снова скроется в толпе. Надж едва за ним поспевает. Неподалеку Игги на ходу утешает Эллу. Все они движутся ко входу в пещеры. Даже Тотал строго лает Акеле какие-то указания по технике безопасности.

— Вы сами свихнулись или это Дилан вам про ужасы всякие с три короба наплел? Успокойтесь! Никакая опасность здесь никому не грозит! — ору я, тщетно пытаясь перекричать галдеж ополоумевшей от ужаса толпы.

— Вот гад! — разъярилась я. — Этот. Фокус. У. Тебя. Не. Пройдет. Одно дело стекла бить, а другое — стаю мою от меня уводить. Подожди-ка, а где..?

— Ангел. — Клык показывает летящий в нашу сторону встрепанный ком перьев.

Рыдая, она бросается ко мне в объятия.

— Ты что? Анджи, что случилось? — Я прижимаю ее к себе. — Тебя Дилан напугал? Не бойся, глупышка, все в порядке.

Она отчаянно трясет головой, и надо лбом у нее прыгают мягкие кудряшки.

— Скорее бегите в пещеры, — всхлипывает она и размазывает по щекам слезы. — Оно приближается. Дилан видел…

— Я же говорю, все в порядке. А с Диланом я сейчас сама разберусь, — успокаиваю ее я.

— Да нет же! — Зрачки у нее так расширились от страха, что голубые глаза стали черными. — Дилан все правильно делает. Я видела это там, в лаборатории. Макс, это было ужасно.

Лицо ее в ужасе искривилось, и все материнские инстинкты взыграли во мне с новой силой. «Вот выберемся с этого острова, — мысленно клянусь я себе, — я всех тех гадов, которые мою девочку мучали, выслежу и собственноручно задушу».

— Ты же сама говорила, мы здесь навсегда останемся. Ты же обещала! — читает Ангел мои мысли.

Утираю ей слезы и ласково беру в ладони ее личико:

— Успокойся, мое солнышко. Дыши глубоко. Не торопись, скажи толком, что ты в лаборатории видела?

— Я видела, что деревья, как домино, падают. И этот остров, весь пеплом засыпанный. Сначала свет яркий. Потом грохот. И вы с Клыком с неба падаете.

Клык вскинул на меня напряженный взгляд, но не пошевелился.

— Когда мы сюда прилетели, мне все здесь знакомым показалось. Но я думала, мне только кажется. А теперь я все поняла. Дилан прав! Небо обрушилось!

Пора, Макс, — гудит у меня в голове Голос. — Настало время послушать Ангела!

82

Мы в раю, а на Земле настал конец света.

Я понимаю, надо бы послать человечество к черту, полезть вместе со всеми под землю, чтоб потом вылезти, свить уютное гнездышко с моим ненаглядным возлюбленным и все следующие пятьдесят лет наслаждаться долгожданной свободой.

Клык и Ангел выжидательно на меня уставились. А я стою перед ними и думаю, что решение, которое мне сейчас предстоит принять, навсегда изменит мою жизнь.

Но полезь я в пещеру, рано или поздно придется умирать трусом. А этого мне совершенно не хочется.

— Я лечу обратно в Штаты. Прямо сейчас. — Отодвигаю их плечом и выхожу за порог на площадку, повисшую над землей между тремя деревьями-домами.

Внизу тишина. Только мягко шелестят листвой джунгли. Все уже скрылись в пещерах. На дальнем утесе последние фигурки вот-вот нырнут в черный проем входного грота. Население острова в безопасности. Пора! Коли решила улетать, оставлять стаю, может быть, даже навсегда, — делать это надо прямо сейчас, пока хватит решимости, пока не потекли из глаз слезы и не защемило сердце.

— Макс, не надо! — вцепилась в меня Ангел.

— Ты уверена? — На Клыка можно даже не смотреть — я и так знаю, он мне всюду будет опорой.

Киваю. Только бы удержаться и не смотреть на него. Только бы не думать о тех, кого я собираюсь оставить.

— Если они все-таки изобрели этот токсин, то должен существовать и антидот. А может, Марк все наврал. Может, никакой вирус распространять пока и не начинали и еще можно остановить психопатов. Или, если самое худшее уже случилось, надо хотя бы предупредить людей об этом.

Ангел в смятении размахивает руками у меня перед носом:

— Макс! Ты не понимаешь, с какой страшной опасностью ты имеешь дело!

— Можно подумать, я вчера родилась. Ангел, сама посуди, сколько опасностей в моей жизни было. И ничего, я все еще живая. До сих пор из любых передряг выпутывалась. — Других аргументов, чтоб ее успокоить, мне не найти. Но я знаю, у всех нас троих на уме одна мысль: «Вдруг на сей раз это конец, окончательный и бесповоротный?»

— Пожалуйста, не улетай! — Ангел обхватила меня за шею. — Лучше бежим скорей в пещеру. Клык, скажи ей. Пусть она хоть тебя послушает. Я обещаю, в пещере безопасно. Мы там спасемся. Я тебя умоляю…

Слушай ее, — снова гудит Голос. — Скорее!

Я давным-давно повинуюсь своему Голосу, давным-давно ему во всем доверяю, даже когда он надо мной насмехается и за нос меня водит. Но на сей раз послушать я его не могу. Просто не в состоянии. Слишком уж страшными окажутся последствия.

— Не могу, мое солнышко. — Я стараюсь отцепить от себя Ангела ласково и нежно, высвободиться из ее объятий. — Мне надоело вечно жить в неизвестности и неизвестно от чего бегать. Какая бы ни ждала меня опасность, лучше ее лицом к лицу встретить. Лучше в кои веки раз вместе со всеми людьми оказаться. — Я поднимаю глаза на них обоих. Клык положил руки на плечи Ангелу. Губы у меня едва шевелятся. — А вы уж меня простите. И не поминайте лихом.

Сердце мое сейчас разорвется.

Но тут Клык выходит на платформу и берет меня за руку, целует ее, не сводя с моего лица черных сверкающих глаз, и говорит:

— Я с тобой.

— Клык, не надо, нельзя. — Если это и вправду конец света, пусть из нас двоих хотя бы он выживет. Мне одной проще будет.

— Надо. Раз тебе можно, значит, и я с тобой. Полетим вместе. Вместе с Планом Девяносто Девять Процентов разбираться будем.

Мне хочется броситься ему на грудь, обнять, приникнуть к нему. Мы с ним точно воедино слились — две неразлучные половинки.

— Я с тобой. И обсуждать тут нечего! — торжественно говорит он. Как клятву приносит.

— Да поймите вы! Девяностодевятники тут ни при чем! — крикнула Ангел с порога. — Будете вы наконец меня слушать? Все приготовления доктора Мартинез и Пьерпонта, все эксперименты белохалатников, все их операции, уколы и препараты, чтобы нам иммунитет повысить, — все это было совершенно бесполезно. План Девяносто Девять к катастрофе никакого отношения не имеет. Она надвигается с неба.

Клык только плечами пожимает:

— Тогда мы в небе ее и встретим. И главное, вместе, вдвоем. Что бы это ни было.

Он сжал мне руку, и по щекам у меня рекой хлынули слезы.

— Вы умрете! Вы оба погибнете! — рыдает Ангел. — Разобьетесь, как я это тогда в лаборатории видела.

Смотрю на нее и не понимаю, как мне ей объяснить.

— Ангел. Я создана, чтобы спасти мир, — тихо говорю я и вдруг останавливаюсь, поняв, как значительно звучат мои слова. А потом, со вновь обретенной уверенностью, выпрямляюсь и расправляю плечи:

— Я создана, чтобы спасти мир, а не только горстку «избранных и усовершенствованных». Не только тех, на чье спасение и без меня мультимиллионер все свое состояние тратит. И если человечеству настал конец, если я спасти его не сумела, я должна гибель вместе с людьми встретить.

Смотрю на брошенные дома-деревья, на сверкающую полоску берега.

Прощай, райский остров. Приятно было познакомиться.

Готовые взлететь, мы с Клыком распахиваем крылья.

— Макс! — кричит Ангел мне вдогонку. — Послушай меня! Послушай же меня наконец! Это я — твой Голос!

83

Не удержавшись, я вскрикнула от неожиданности. Но быстро взяла себя в руки.

— Ты шутишь, что ли? — выдавила я из себя.

— Ты ведь всегда к своему Голосу прислушивалась. — Ангел взлетела и с широко распахнутыми крыльями повисла в воздухе прямо перед нами. — Пожалуйста, выслушай меня еще раз.

— Тоже мне, нашла время шутки шутить. — Я на нее прямо-таки зарычала. — Я-то думала, ты уже из таких дурацких фокусов выросла.

— Я никаких шуток не шучу. И фокусов не выкидываю. Говорю тебе, я твой Голос. И всегда им была.

— Макс, чего мы ждем? Полетели, и дело с концом. — Клык проводит пальцами у меня по ладони. — Ты же понимаешь, что она делает, чего добивается.

— Я всегда была твоим Голосом, — стоит на своем Ангел.

На лице у меня крупными буквами написано недоверие. Я вообще свои эмоции скрывать особенно не умею, а сейчас — и подавно. Но Ангел принимается загибать пальцы:

— Дай-ка я тебе напомню: первый раз это было давным-давно, еще до того, как ты свою маму встретила. Помнишь, мы в Нью-Йорке институт искали, и твой Голос тебя в канализационную систему под землей послал. Какую он тебе тогда загадку загадал? — Она наклонила голову на бок.

По концам радуги, Макс, найдешь по горшочку золота.

Ангел засмеялась, а я поежилась. Так зловеще, будто отдельно от нее звучит ее голос.

— Знаешь как поначалу здорово было у тебя в голове сидеть!

Я растерянно глянула на Клыка, а у Ангела глаза вдруг потемнели.

— Но потом все стало гораздо серьезнее. Когда ты в первый раз Ари убила, Голос сказал тебе, что ты должна была это сделать. Так ведь?

При воспоминании о той страшной сцене меня передернуло. Тогда, убив Ари, я вдруг поняла, что мы с ним одной крови. Я потеряла дар речи. Я с Ангелом никогда про тот день не говорила. Ни с кем не говорила.

Зачем она это делает?

— Я тогда знала, как тебе плохо. Но я знала и то, что он будет опять и опять возвращаться, только с каждым разом все страшнее становиться будет.

— Ангел, — сурово останавливает ее Клык. — Хватит. Кончай!

Но ее уже не остановишь:

— И про твое предназначение тебе тоже я сказала. Помнишь? «Тебе после апокалипсиса новое общество создавать». Было? Помнишь?

Это все правда. Именно это твердил мне Голос. И кроме меня никто об этом не знает — это тоже правда. Но ведь Ангел умеет читать мысли. Вот она и залезла мне в черепушку. Оттуда все и прознала. А теперь манипулировать мной пытается.

Опять.

— Нет, Ангел. — Голос у меня дрожит от гнева. — Кроме того что Клык умрет первым, ТЫ мне ничего не говорила.

— Говорила. Потому что мне видение было. Я видела, как он падает и умирает.

— Ну и что? Ошибочка у тебя с видением вышла? Вот он, Клык, здесь!

— Сейчас — да, — нахмурилась Ангел. — Но ведь еще ничего не кончилось. Конец близок. Но пока-то все еще продолжается.

Нет! Нет! Только не это! Нельзя слушать ее идиотские предсказания. Нельзя позволять этой пигалице замутить мне мозги. Тем более что она уже не первый раз в подобные игры со мной играет.

— Я знаю, тебе больно, — грустно вздыхает Ангел. — Но разве не говорила я тебе, чтоб ты сердце свое закалила?

— Ты все это выдумала! — Я хватаю Клыка за руку и вдруг понимаю, что плачу. — Врешь ты все!

— Я всегда говорила тебе, Макс, знание — непосильная ноша, — шепчет она.

Она права. Я помню, как именно эти слова долгие годы назад говорил мне Голос.

— Вот и пойми теперь, как мне тяжело все всегда наперед знать. — В глазах у нее блестят слезы, а в голосе дрожит боль и горечь. И звучит он совсем не как голос семилетнего ребенка. — Ты только представь себе, каково жить и осознавать, что все люди вокруг чувствуют. Каково знать, что они думают. Пойми, даже если очень хочешь чужие мысли не слышать, от этого все равно никуда не денешься. Даже если самой при этом жить не хочется.

Твой Голос, Макс, всегда говорил тебе, что он любит тебя больше всех на свете. Это я тебя люблю, Макс. Всегда любить буду. Почему же ты мне не веришь?

Правда, почему, задумалась я.

Мне так не хватало ее, мне казалось, что сердце у меня разорвалось от горя, когда мы думали, что она погибла. Но ведь та же самая Ангел пыталась занять мое место лидера стаи, и это из-за нее стая столько раз рисковала жизнью. Ангел не раз могла погубить нас всех.

Кто спорит, Ангел — моя девочка. Кто спорит, я ее страшно люблю. Но верю ли я ей?

Лицо у нее дергается. Губы дрожат. Она вот-вот расплачется и скажет, что я ее предала.

Она поворачивается и улетает в сторону холмов.

Зачем отрицать очевидное, — говорит Голос. И на сей раз это голос Ангела, нежный и вкрадчивый. — Настало твое время. Время спастись самой и спасти других. Вперед!

Я оторопела, меня душат слезы.

— И что нам теперь делать? — спрашиваю я Клыка. Я всю жизнь сама принимаю решения. Я всю жизнь беру на себя ответственность. А теперь вдруг ума не приложу, что делать. Куда ни кинь — везде клин. — Куда теперь прикажешь податься?

Клык в раздумье покачал головой и нежно погладил меня по лицу.

— Макс, я только и делал, что отказывался признаваться в своих чувствах. Но мне всегда больше всего на свете хотелось быть с тобой. Плевать мне на пророчества Ангела. Я с тобой — что бы ты ни решила.

Но когда я глянула в его черные глаза, от ослепительного света зрачки у него сузились в крошечную точку. Остров вокруг нас запылал огнем.

И никакого решения я принять не успела.

84

Все небо горит огнем.

Еще минуту назад тихое и голубое, оно вдруг взорвалось, и все вокруг, сколько хватает глаз, затопил огненный океан.

Желтые и рыжие ослепительные языки пламени пляшут над джунглями и над водой. Слышу, как рядом со мной Клык с шумом втянул в себя воздух. Мы оба замерли, глядя, как горизонт превращается в адское пекло. Секунды растянулись в часы.

Руки и ноги отказали — не пошевелиться. Смотреть больно, но и глаз оторвать невозможно от страшной, душераздирающей красоты пожарища. Такого страшного великолепия мир больше не увидит. Это последний финальный закат.

Еще мгновение — и горящее небо над океаном разорвало на две половины. И между ними — страшная пустота. Потом расщелина становится все шире и шире, и я чувствую, как из нее хлынули на меня все те страхи, от которых я пыталась избавиться. Затаив дыхание, жду, что оттуда появится десница Господня. Или инопланетяне. Или даже Ари, снова воскресший из мертвых и снова жаждущий мести.

Но все оказывается и проще, и страшнее. Оттуда вырывается поток нестерпимого жара и проносится в джунгли прямо у нас над головами.

Стряхнув оцепенение, с опаленными крыльями, с почерневшей, клочьями висящей одеждой, я бросилась на землю. Уверена, кожа сейчас вспучится волдырями ожогов. Даже крикнуть — и то невозможно. Легкие, кажется, превратились в обуглившиеся головешки.

Я задыхаюсь, стараясь поймать ртом воздух. В глазах помутилось, и весь мир куда-то исчез — осталась только боль.

Кошмар длится чуть не целое столетие. Но вдруг разверзшиеся небеса закрываются так же внезапно, как и открылись.

На небе гаснут последние красные всполохи. Жадно ловлю остывающий воздух. Я жива. И крылья у меня целы, и тело не обуглилось. Как же так получилось? Я прищурилась, недоуменно себя разглядывая.

Видно, адреналин в крови снова падает, и мир постепенно возвращается на свои места. Поднимаюсь на ноги и оглядываюсь по сторонам. Я не знаю, что я надеюсь увидеть. Каких ответов я жду. Куда двинусь дальше?

— Все в пещерах, — хрипит Клык, стараясь перекричать разбушевавшийся ветер. Вокруг нас столбом стоит дым и пепел.

Я упрямо качаю головой:

— Не все. Ангел наверняка не успела. — В горле будто бутылочные осколки застряли, и каждое слово дается мне со страшным трудом. Клык поднимает на меня глаза, и я читаю в них то, что сама я сказать не решилась:

— И Дилан тоже снаружи.

Они оба, скорее всего, где-то на холмах, там, куда Дилан отвел население острова.

Это я, а не Дилан, должна была их спасать.

В молчаливом согласии вдвоем с Клыком мы взмываем в небо. За сотню метров от нас все деревья спалило дотла. Нам повезло. Еще немного — и мы бы взорвались почище всякого фейерверка. Над дымящимся островом, над поваленными обугленными деревьями несемся на всех парах к берегу.

Вдруг страшный взрыв, будто прямо у меня в голове взрывается бомба.

Будто это я сама взорвалась, как бомба.

Мой мозг содрогнулся.

Крылья теряют контроль.

Барабанные перепонки вибрируют, а в глазах потемнело.

И оба мы падаем с неба.

Ниже. Еще ниже.

Как и предсказывала Ангел.

Мне остается только бессильно наблюдать, как кружится вокруг пепел и как несутся мне навстречу острые валуны.

А потом свет меркнет для меня навсегда.

85

— Вставай! — доносится откуда-то издалека чей-то голос. — Вставай! Вставай! Вставай! — Низкий и медленный, каждый звук точно водой пропитан. Чей это голос? Мой? Ангела? Какого-то таинственного незнакомца? Может, его вообще не существует?

Но голос крепнет и становится все громче, превращаясь в шипение рвущейся под напором воды, в свист и вой ошалелого ветра, пульсирующего в моем мозгу.

Закрываю уши ладонями — чувствую под рукой влагу. Нос горит от металлического привкуса крови. Приоткрываю глаза — в лицо мне ударяют острые иглы ураганного ливня.

Оборачиваюсь, инстинктивно ища помощи. Чья-то могучая рука дергает меня вверх, и я повисаю чуть ли не в сантиметре от края утеса.

— Вставай! — Сквозь помутившееся сознание до меня доходит, что это Клык орет мне в самое ухо. Он наконец до меня докричался и поднял на ноги.

Вглядываюсь в расщелины утеса. Где дети? Но вижу только поднявшуюся над океаном стену воды. Да что там стену! Ее и словами-то не опишешь — выше любого небоскреба, она закрыла весь горизонт. И растет на глазах, все выше и все страшнее. Теперь уже даже неба не видно. Стена воды уже нависла над нами. Она вот-вот накроет наш холм.

Мегацунами.

Инстинктивно пытаюсь взлететь, но нестерпимая боль пронзает мое смятое и исковерканное крыло, из которого хлещет кровь. Сердце у меня останавливается. Вот и конец.

Конец света. Конец мне, моей жизни.

В груди клокочет жалость к себе. Я вот-вот разрыдаюсь. Но Клык берет в ладони мое лицо и смотрит на меня пристально и настойчиво.

— Макс. Я люблю тебя, — произносит он наконец те самые слова, которых я ждала всю свою жизнь и которые выше и важнее цунами. На которых держится вся вселенная, перед которыми отступают и хаос разрушения, и ужас неизбежной смерти. — Макс, я люблю тебя до смерти.

«Я знаю, — думаю я. — Я всегда это знала».

Его черные глаза стали чернее ночи. Такими черными я их никогда еще не видела. Глядя сквозь меня, они смотрят в нашу судьбу. Поворачиваюсь и вижу нависшую над нами волну. Еще секунда — и ее бурлящий пеной гребень рухнет на нас. Но меня уже ничем не удивишь, ничем не испугаешь. Теперь ничто не вызывает во мне ни трепета страха, ни содрогания ярости. Я приняла мою судьбу.

«Это совсем не страшно», — думаю я.

Клык с невыразимой нежностью целует мои глаза, мои щеки, мои губы. В последний раз. Потом он прижимает меня к своей груди, мы оба в последний раз вдыхаем соленый мокрый воздух, навечно сплетаем руки, ноги, тела, прежде чем стена воды обрушивается на утес и проглатывает нас и весь мир.

Я тоже люблю тебя, Клык.

Эпилог

Последнее слово Макс

Не плачьте обо мне, дорогие читатели. Не рыдайте, не лейте горючих слез. Зачем? Только страницы намокнут.

Да и нет тому особых причин. Потому что, по правде сказать, счастливее меня девчонки на свете нет. Я серьезно. Только не говорите, что вам виднее и что я уже умерла.

Подумайте сами. Когда настанет конец, кому выпадет умирать в объятиях любимого? Того, кто знал вас всю жизнь и всю жизнь любил. Того, кто любил вас так, как вам хотелось, чтобы вас любили?

Это редкое счастье — так умирать.

Так что считайте, мне повезло. Потому-то в своей судьбе я и не хочу ничего изменить.

И мир изменить я тоже не хочу.

Поговорим лучше про вас, дорогие читатели. Не думайте, я понимаю ваше огорчение. Я понимаю, вы спрашиваете, должна я была спасти мир или нас с вами чуть не с первых страниц за нос водили? Поверьте мне, я задаю себе тот же самый вопрос.

Я даже жестче его поставлю: проиграла я или нет?

Или вся моя жизнь — просто история о каждом из нас, о том, что все мы хотим верить, что можем, что должны спасти мир? История о том, что мир будет спасен, только если каждый возьмет на себя все бремя ответственности?

Если я чему в жизни и научилась, так это тому, что ничто нельзя оставлять на волю случая. Нельзя перекладывать ответственность на чужие плечи. В конце концов оказывается, что нет ни избранных, ни супермогущественных. И что все мы — просто самые обыкновенные люди.

И, кроме нас самих, нас никто не спасет.

А может, моя история о том, что надо каждое мгновение нашей жизни жить в полную силу, ничего не откладывая на потом? Что надо, не щадя себя, жить ради самого главного и самого важного на свете — ради тех, кого любишь. Потому что никто не знает, когда и какой газ взорвется и разнесет все на свете — и вас тоже — к чертовой бабушке.

А может, это все просто полная бессмыслица, предназначенная повергнуть читателя в бездонную пучину экзистенциальной пустоты и меланхолии?

Надеюсь, что нет. По крайней мере, меня в своей депрессухе не обвиняйте. Мало мне, что ли, тягот всего человечества, свалившихся на мои неокрепшие пятнадцатилетние плечи? Прошу вас, хоть с настроением своим разбирайтесь сами.

Ладно, шутки в сторону.

Надеюсь, я прожила свою жизнь не напрасно, что был в ней какой-то смысл, а точнее, все те смыслы, о которых я только что говорила.

Не знаю, что случится дальше, чего теперь ждать. Знаю только, что я ко всему готова. Я даже слышу, как меня зовет Клык. Как словно издалека звучит его голос…

Меньше всего на свете, дорогие читатели, мне хочется теперь напугать вас или сбить с панталыку, но, по-моему, я вижу тот знаменитый свет в конце туннеля, о котором вечно твердят в подобных ситуациях. И, боюсь, здесь наши пути расходятся. Настало время расстаться.

И, прежде чем окончательно отчалить, рискну предложить вам мой последний совет. Даже если раньше от каждого данного мной стае совета вас, дорогие читатели, передергивало от раздражения. Рискну, потому что, если вдуматься, в сердце моем нет ни грамма цинизма.

Короче, спасайте свой мир. Любите его и цените. И да не будет в вашем мире ни ненависти, ни человеконенавистников.

И спасайте свой мир сами. Потому что без вас, именно вас, мир может рухнуть. А если вам после всего прочитанного охота уйти в кусты, значит, вся моя жизнь прошла впустую. Значит, и умерла я тоже напрасно.

Повторяю, мир в ваших руках. Храните его, как зеницу ока!

И это мое последнее слово!

Еще один эпилог

Последний

Начало

Один

Открываю глаза — вокруг таинственный мутный голубой сумрак. Прихотливые отблески света то ударят мне в глаза, то нырнут и спрячутся в тень. Я-то думала, в раю будет светлее.

Я завертелась на месте и точно со стороны наблюдаю, как медленно проводит по моему лицу моя собственная рука, а пальцы оставляют в темноте светящийся след.

Чувствую, как от каждого моего движения колеблется воздух. Чувствую запах звуков, а свет ощущаю на вкус. И голубизна вокруг звучит как эхо перекликающихся китов.

Или это поют ангелы?

Почему, интересно, МОИ ангелы обязательно должны звучать, как задушенные киты?

Зато веса я совсем не чувствую — класс! Все равно что летишь, только можно совсем не двигаться. Паришь, а тебя, как ребенка, укачивает нежная беззаботная невесомость. Ни тебе забот, ни обязанностей. Я даже вздохнула от облегчения.

Подождите-ка… Я вздохнула? Что ж это получается, я дышу?

Под водой?

Я жива?

— Макс! — доносится до меня голос сверху. Что за волшебный звук!

Мммм… Голос, ты что же, и здесь меня доставать будешь? Прошу не беспокоить. Я занята. Не видишь, парю в невесомости. Беседы о радуге и обо всем прочем — по предварительной записи.

Рука, и притом рука, отдельная от какого бы то ни было тела, хватает меня и тащит вверх.

Это ты, Бог? Я Макс. Будем знакомы.

— Макс! — Голос звучит яснее и настойчивее.

Вода все теснее сжимает меня. А двигаюсь ли я? Может, все это мне только чудится?

Скольжу взглядом по схватившей меня руке. Где-то я уже видела эти загорелые пальцы. Ой, у руки и плечо оказалось. По всему видать, сильное. И тоже очень знакомое.

Наконец, выбравшись на поверхность, фиксирую рядом с собой лицо.

Боже! Откуда?!

В шоке пытаюсь вырваться и по глупости дышу носом. Нет чтобы жабры использовать, даром они у меня развились, что ли. А от воздуха легкие у меня вот-вот лопнут, и я сгибаюсь пополам в приступе страшного кашля.

— Я же сказал тебе, что вернусь за тобой, — шепчет Дилан, растирая мне спину.

Два

Клык, Дилан, Ангел и я сидим высоко над водой на широком уступе скалы. Все живы. Мокрые, конечно, и здорово потрепанные, но зато живые.

Выжившие.

Ястребы кружат над головами, ныряют в ущелья. У них такие же длинные коричневые перья, как у меня. Солнце ласкает мое лицо, и мне хочется летать вместе с ними.

Разглядываю странный пейзаж. Перед нами обугленная пустыня. Суша, бывшая прежде единым островом, раскололась на сотни крошечных островков, разделенных извилистыми фьордами, соединенных узкими перешейками. Одинокие деревья, голые, без коры, листвы и ветвей, стоят, как напуганные солдаты, чьи братья полегли у их ног на поле брани. Между ними то и дело проносятся серебряные сгустки пепла, а из щелей и трещин в земле вырывается пар — оттуда вот-вот хлынут горячие источники.

А непостижимый город, чудо техники и роскоши, закупорен в пещерах и погребен под голубыми водами океана.

Всего несколько часов назад Великий Разлом безвозвратно отделил старый мир от нового. Мы прибыли в новую жизнь — кто ползком, кто вплавь, кто на одном крыле — совершенно другими людьми.

Только это не мы изменились — изменился мир. И каким-то непостижимым образом все, что прежде не имело никакого смысла, вдруг обрело значение.

Клык, клочьями своей футболки прибинтовывающий к моему крылу обгорелую, но крепкую ветку. Крыло, все еще безжизненно свисающее вдоль моего тела, но заживающее прямо у нас на глазах. Все так и должно быть.

Потому что мы созданы, чтобы выжить.

Дилан внимательно наблюдает за сноровистыми движениями Клыка. Но во взгляде его больше нет угрозы. Что-то сдвинулось, изменилось.

В нем, в каждом из нас.

— Я читал про Тунгусский метеорит, — говорит он, точно отвечая на незаданный вопрос, который вертится у всех нас на языке: что же именно разорвало наш мир надвое? — В России в начале двадцатого века метеорит взорвался близко к поверхности земли и испепелил тайгу на многие мили.

Голос его звучит по-новому уверенно. И он больше не смотрит в пол и не стесняется своего интереса к науке, не стыдится любви к книгам. Он просто хочет поделиться с нами тем, что знает. Потому что без его знания нам не выжить. И все мы это понимаем, и все мы ему благодарны.

— Только в этот раз все, похоже, было гораздо круче, чем тогда в России. Интересно, а теперь что-то похожее где-нибудь еще случилось? Не может же быть, чтобы небо только здесь раскололось. Вы только гляньте на это небо.

Небо и вправду просто сюр. Блестит и переливается зеленоватыми неоновыми огнями. На постер техногруппы похоже. Только вот что странно. Кажется, я его уже видела. Точно мне всю жизнь такое небо во сне каждый день снилось, а я просыпалась и его забывала. А теперь от той старой жизни освободилась и вспомнила.

Интересно будет все это сверху, с воздуха исследовать…

Дилан поднимается на ноги:

— Пора. Надо бы прочесать скалы. Вдруг удастся найти запасные входы в пещеры. Тот, главный, куда я ребят отвел, теперь под водой.

— А я полечу проверю нашу деревню, — говорит Клык. — Вдруг что-то осталось, что еще восстановить можно. — Он легонько сжимает мне руку. Но от прежней отчаянной неотложности и напряженности между нами нет и следа. Только спокойная уверенность: Макс и Клык, Клык и Макс. Мы — единое целое.

Парни улетели, а мы с Ангелом остаемся на уступе. Сидим и смотрим, как они поднимаются в небо. Молчим. Нам не надо ни о чем разговаривать — все уже сказано. Все уже понято. Все недоговоренности между нами исчезли. И Голос больше не дает мне ни советов, ни указаний. Нет больше лидеров и командиров. Никому больше не нужно доказывать свой авторитет. Мы теперь все заодно.

Не секрет, что школа никогда меня особо не вдохновляла. Все, с чем любой нормальный подросток легко справляется как с неизбежным злом, всегда вызывало мое дикое сопротивление. Это потому, наверное, что я не нормальный подросток. И не только я — вся наша стая. Но теперь, после апокалипсиса, в наново рожденном мире, мне кажется, что на этом крошечном обломке острова мы все преуспеем в науках.

— Дилан прав, случилось нечто огромное, — нарушает молчание Ангел. — Я поймала мысли доктора Мартинез. У них в пещере спутниковая связь со всем миром налажена. То, что случилось здесь, вызвало волновой эффект. По всей земле идет вспышка тектонической активности: начались извержения вулканов, землетрясения и цунами. Целые страны засыпало пеплом, целые страны ушли под воду. Что стало с Землей, сказать пока невозможно.

Мы долго молчим. Невозможно осознать, что мир, каким мы его знали, больше не существует, как не существует теперь и большинства людей, которых мы когда-то знали или встречали.

— Я так рада, что мы выжили… — На глазах у Ангела блестят слезы. — Скажи, это потому что я эгоистка?

Я качаю в ответ головой:

— Ничего подобного. Никакая ты не эгоистка. МЫ выжили. МЫ живы. И я совершенно не собираюсь за это извиняться. Может, это, конечно, и звучит слишком сурово, но в разрушении и горе мне открылась надежда. Кто же выберет смерть, раз уж пришлось выбирать между жизнью и смертью? По-моему, жизнь всегда и для всех будет естественным, единственно возможным выбором.

Мы были созданы, чтобы выжить. И, по правде сказать, жизнь, какой мы ее знали, тоже не была нам по вкусу. Мы в нее никогда не вписывались. Что в ней было хорошего? Клетки? Отслеживатели, вживленные в тело? Сознание того, что мы вечные выродки?

Белохалатники могут жить в мире стандартных домов со стандартным уютом, с едой, приготовленной по стандарту из выращенных по стандарту продуктов. Нынешний мир — не для них.

Он для нас.

— Ты права. — Ангел читает мои мысли. Ее взгляд устремлен вдаль. Пепел с ее крыльев начисто смыло водой. За пару часов она точно на целый век повзрослела. Будто она наконец догнала свой «взрослый» Голос. — Нас, как нарочно, не для того, а для этого мира создали. Теперь наше время настало.

Мрачная, конечно, мысль. Но прогнать я ее от себя не в силах. Здесь, в этом новом мире, от каждого требуется нечто экстраординарное. Полмира залито водой — у нас есть жабры. А с крыльями нам нипочем крутые утесы и подпирающие небо деревья.

Этот мир, этот остров, дикий и девственный.

Он создан для нас. А мы — для него.

И если быть в этой новой жизни верной себе, если быть в ней самой собой, я знаю, что я должна сделать.

Я поднимаю глаза от раздуваемых ветром кудряшек Ангела и вижу: Клык вернулся и смотрит мне в лицо. Поднимаюсь на ноги, подхожу к нему и без колебаний, не дрогнувшим голосом говорю ему самую важную на свете правду. Единственную правду моей жизни:

— Я люблю тебя, Клык.

Он улыбается и берет меня за руку.

Мы стоим на краю обрыва, распахнув во всю ширь крылья. Наши длинные тени легли через маленький остров.

Может, я действительно умерла, может, меня навсегда поглотила пучина океана. Потому что из вод его вышла новая я. Я по-новому дышу новым воздухом и по-новому чувствую движение моего обновленного тела.

Настало мое время.

Время Максимум Райд.

Примечания

1

Дреды — специально начесанные колтуны (от англ. dreadlocks, дословно «ужасные патлы», сокращенно «дреды»), прическа растаманов.

2

Куртка Варсити — куртка с командной или клубной символикой колледжа или университета.

3

Космический телескоп «Хаббл» (англ. Hubble Space Telescope) — автоматическая обсерватория на орбите вокруг Земли, названная в честь американского астронома Эдвина Хаббла. Телескоп «Хаббл» входит в число Больших обсерваторий НАСА.

4

Фейсбук — контактная интернет-сеть.

5

Фикус бенгальский баньян (лат. Fícus benghalénsis) — дерево, произрастающее в Бангладеш, в Индии и на Шри-Ланке. Разрастаясь, он способен превратиться в большое дерево, занимающее несколько гектаров.

Content

Джеймс Паттерсон
Возрождение

Великий разлом Пролог После

Книга первая До

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

Книга вторая Начинается

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

Книга третья Конец

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

Книга четвертая Рай

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

Эпилог Последнее слово Макс

Еще один эпилог Последний Начало

Один

Два

Примечания