Илья Бердников

ВОЯЖ ПРОХОДИМЦА

Тем, кто, несмотря ни на что, доводит работу до конца.

Пролог

Знал бы где упасть — соломки б подстелил.

Прочувствованная поколениями поговорка

Рев ветра в ушах оглушал, обескураживал, сбивал с мыслей. Воздушные потоки хлестали кожу, рвали волосы, выворачивали веки закрытых глаз. Воздушные потоки вбили в глотку крик, раздули ледяной помпой горящие легкие, отняли последние крупицы разума. Воздушные потоки победно пели песню о скорой гибели.

Дно становилось все ближе, стена пропасти стремительно проносилась мимо, так что скалистые уступы, провалы, трещины — все сливалось в однотонную серую полосу.

«Умрееешь, умрееешь, умрееешь», — злорадно выл ветер.

Пробиться через множество преград — и так глупо закончить. Миновать столько опасностей — и оказаться в руках у смерти. Пройти через Невидимый мост, чтобы окончательно потерять твердь под ногами.

Прямо передо мной сияли алые демонические глаза на абсолютно черном, дымящемся темными струями лице. Цепкие, нечеловечески сильные пальцы вцепились в мои плечи, и у меня не было ни сил, ни желания освободиться от этой мертвой хватки.

Какое-то время назад я сделал неправильный выбор и повернул на путь, который привел меня в никуда. То, что происходило, не должно было произойти. Я находился не в том месте и в не то время. А обстоятельства…

Они также были против меня.

Дно приближалось.

Часть первая

ЗНАТЬ БЫ…

Глава 1

Дорога, дорога, ты знаешь так много

О жизни моей непростой.

Николай Расторгуев

Автопоезд кренился и сползал, все больше свисая над водой. Мост скрипел и раскачивался, содрогаясь своим ветхим скелетом, сыпля дождем ржавой трухи. Обломки прогнивших перил, какой-то мусор, куски настила исчезали в стремительном потоке, проносящемся в паре десятков метров под балками древней конструкции. Любой инженер пришел бы в ужас от состояния этой рухляди, давным-давно превысившей все возможные сроки эксплуатации. Такие мосты нужно сносить и ставить новые, готовые держать на себе все увеличивающийся поток грузовых караванов. Но…

По правде говоря, мне не было никакого дела до состояния этого злосчастного моста, но меня угораздило въехать на него, сидя в кабине многотонного тягача с прицепом.

Чертов мост! Чертов тягач! Чертовы придорожники, устроившие засаду в этом месте!

У бандитов определенно было что-то не в порядке с головой: только полные идиоты догадались бы напасть на караван, движущийся по мосту, соединяющему обрывистые, скалистые берега стремительной реки. Скорее всего полоумные выродки накурились какой-то местной дури, иначе хотя бы один из них мог догадаться, что закладывать фугас на этом дряхлом музейном экспонате чревато потерей и автопоезда, и груза.

Взрыв посреди моста грохнул, когда передний тягач каравана уже выезжал на противоположный берег реки. То ли придорожники задумали таким образом разделить караван, то ли попросту замешкались со взрывателем… Так или иначе, но мост просел посредине, а автопоезд, идущий вторым, лишился своего тягача, который просто разнесло на куски.

Я сидел в первой машине и от взрыва не пострадал, но чуть было не лишился головы, когда очередь крупнокалиберного пулемета в клочья разнесла металлические жалюзи на лобовых стеклах кабины, превратив само лобовое стекло в сверкающие брызги. Грудь водителя, усатого молчуна средних лет, взорвалась дымно-кровавыми брызгами, тяжелая пуля оторвала штурману руку по плечевой сустав, а я вот непонятным образом уцелел. Вернее, очень даже понятным — меня спасла любовь к музыке. За секунду до того, как палец бандита нажал на гашетку пулемета, я нагнулся поднять оброненный цифровой плеер и оказался под прикрытием многоцилиндрового двигателя, вдобавок защищенного навесными листами стали. Пулеметчик, видимо, посчитал, что изрешеченная кабина не представляет опасности, и перенес огонь на противоположный берег реки, где третий автопоезд из каравана только въезжал на изгнивший настил.

В действительности не только бандиты отличались скудоумием — водители нашего каравана тоже оказались еще теми тупицами: въезжать на дряхлый мост не по одному, а буквально бампер в бампер! Впрочем, рассуждать об этом я в данный момент был совсем не намерен. Мысли вообще куда-то пропали, а сердце застряло где-то под горлом, когда я, стараясь не попасться на глаза пулеметчику, достал из-под ног винтовку, положил ее ствол на ошметки жалюзи и припал к плохонькому оптическому прицелу. Теперь было важным не спешить и не сделать преждевременного выстрела, так как шанса на второй у меня могло и не быть. Пулеметчик уже не скрывался, да и не было у него такой возможности — ветки, которыми был ранее замаскирован пикап с пулеметом на крыше, опали, и трясущийся вместе со станком стрелок был как на ладони. Я подвел нижний треугольник прицельной марки под подбородок бандита, выдохнул и плавно потянул спуск. Человек дернулся и повалился грудью на пулемет; задравшийся ствол выпустил еще пару пуль в небо и застыл.

Так, хорошо, одной проблемой меньше. Теперь перебросить прицел… хвала Всевышнему, дергать затвор не нужно — винтовка была полуавтоматом.

Водитель, сидевший за рулем пикапа, открыл дверцу и свесился вбок, пытаясь увидеть, что же происходит у него в кузове. Моя пуля пробила стекло дверцы и бок бандита не защищенный пластинами бронежилета. Больше никого впереди не было, по крайней мере в меня никто не стрелял, так что я оставил винтовку лежать на капоте и перебрался на водительское место, открыв левую дверь и выпихнув изуродованное пулями тело водителя из окровавленной кабины.

Сзади, с другой стороны моста, резко стрекотали автоматы, бухали дробовики. Очевидно, конвой каравана не успели перебить сразу, так что бандиты не сразу доберутся до первого автопоезда, значит, есть шансы, есть…

Руки вдруг стали трястись, словно у прогорклого пьяницы. Ничего, это хорошо, что затряслись сейчас, а не тогда, когда я выцеливал пулеметчика. Завести двигатель тягача это не помешает. Разве что…

Двигатель не заводился.

Тяжелые пули все-таки сделали свое дело — искорежили мотор тягача, сделав его бесполезным набором железного хлама. Нет, все же придорожники были идиотами, раз посадили за пулемет придурка, который догадался изуродовать, сделать бесполезным автопоезд, который сам по себе являлся большой ценностью на Дороге. Да и как они собирались увозить груз — на пикапах?

Металлический протяжный стон, треск и скрежет сминаемого металла. Автопоезд вздрогнул и, к моему ужасу, покатился назад. Тяжелый, зар-раза, — оба прицепа забиты под крышу, и не пенопластом или пухом — там какие-то запчасти, что ли, а значит — металл…

Я оттянул рычаг стояночного тормоза — все, все забрызгано кровью! — выжал горный тормоз, но, несмотря на то что колеса не проворачивались, автопоезд все больше и больше соскальзывал к проломившейся середине моста. Кабину повело вбок, так что переднее колесо, сбив чахлые перила, повисло в пустоте. Выли, прогибаясь, металлические балки верхнего скелета жесткости, дождем сыпались хлопья ржавчины, звенели шляпки сорванных заклепок, летели в пену скачущей по скалам реки…

Господи, спаси!!!

Спокойно, не паниковать, не паниковать… В таких случаях, когда адреналин брызжет из ушей, я использую тактику проговаривания своих действий вслух:

— Так, проверить пульс у штурмана — ни фига не пульсирует! — достать из багажной сетки свой рюкзак, подхватить винтовку… Теперь — на мост, на мост…

Я спрыгнул на перекошенный настил моста. Металлические арки прогибались все сильней. Кое-где подгнившие балки настила вставали дыбом, брызгая во все стороны щепой. Я с размаха швырнул винтовку, за ней — рюкзак вперед, на дорогу за мостом, надеясь, что они останутся целыми, выдернул из подмышечной кобуры пистолет, зажал его в зубах и принялся отцеплять трос, намотанный на крючья бампера тягача. Скользкие от смазки стальные кольца вырывались из рук, царапали пальцы, но я сгреб их в охапку и побежал к ближайшему от моста дереву, разматывая трос на ходу. Захлестнул ствол, делая петлю, защелкнул крюк с фиксатором на уже натягивающемся стальном канате…

Успел. Дерево заскрипело, трос завибрировал в воздухе, но выдержал — автопоезд прекратил скольжение, несмотря на то что мост проседал все сильнее и наклон настила подходил к сорока пяти градусам. Прицеп посредине моста, тот, у которого взрывом мины разнесло тягач, величаво соскользнул с разорванного, наклоненного не только к центру, но и вбок настила и рухнул в реку, подняв фонтаны брызг. Здесь было не глубже трех метров, и прицеп раскололся от удара о скалистое дно. По течению поплыли, прыгая в пенных струях, какие-то ящики, бочки, мешки…

В это время из-за деревьев по ту сторону моста, откуда активно обстреливали караван, вырвалась дымная струя и воткнулась под прицеп третьего, замыкающего автопоезда. Прицеп подпрыгнул, блеснуло пламя, и долю секунды спустя по ушам ударил грохот взрыва. Очевидно, придорожникам надоел упрямый отпор со стороны выжившей охраны каравана, и они решили перейти к тяжелому оружию. Еще несколько дымных струй из ручных гранатометов прочертили воздух, грохнули взрывы, и выстрелы со стороны автопоезда стихли. Прицеп, осевший на разорванных шинах, горел тусклым, дымным пламенем.

Я уже был рядом с пикапом. Бандит, выпавший из дверей машины, еще шевелился, и я, не желая тратить пулю, просто пнул его в голову и нацепил свалившуюся с бандита кепку на себя — авось с того берега примут за своего. После этого я забрался в кузов, перевалил труп пулеметчика через низкий борт и занялся пулеметом.

Спасибо инструкторам Земли и Нового Света, теперь я достаточно хорошо разбирался в самом различном оружии, так что поменять ленту в этом клоне немецкого MG не составило особых труда и времени. Пулемет был так себе, но еще хуже была самодельная турель, прикрученная к центру кузова и должная обеспечивать круговой радиус обстрела. Турель держалась на соплях, но мне было наплевать — я не собирался палить из этого пулемета целыми днями. Гораздо приятней было то, что извлеченная из вместительного ящика лента была просто огромной — очевидно, бандиты соединили несколько лент в одну штуку, стараясь добиться непрерывного огня. И это тоже говорило не в пользу их ума: такую ленту труднее заменить в случае перекоса, да и пулеметчику легко увлечься и допустить критический перегрев ствола, когда патроны все не кончаются и не кончаются…

Припав к станку, я наблюдал, как из-за деревьев по ту сторону моста высыпала целая орава кричащих и машущих оружием людей. Откуда-то из-за скалистого выступа выкатил пикап — на этот раз без пулемета, но с парочкой гранатометчиков в кузове.

Все эти радостные бандиты так и не поняли, почему их пулеметчик с их пикапа вдруг открыл по ним же огонь.

Сделав несколько пристрелочных очередей, я изрешетил пикап, выведя гранатометчиков из строя. Остальные придорожники, вначале замахавшие возмущенно кулаками, быстро поняли, что это не ошибка их пулеметчика, а подлая диверсия, когда пули стали крошить в кашу их довольно плотно сбившуюся группу. Полетели кровавые ошметки, около двух третей бандитов полегло сразу, после чего остальные прыснули назад к деревьям, но я не дал им этого сделать, отсекая огнем от желанного укрытия. Попадав на исковырянный пулями старый бетон, придорожники поползли кто куда; кто-то пытался ответить выстрелами на мой огонь, но успеха не достиг — берег, на котором я находился, был немного выше противоположного, если не считать, конечно, самой дороги. К тому же мой — уже мой! — пикап стоял на возвышении, так что залегшие бандиты были у меня как на ладони, и я продолжал нащупывать людей трассерами очередей, умоляя патроны в длиннющей ленте не перекашиваться и не клинить пулемет.

Возможно, что кому-то и удалось бы убежать, возможно, какой-нибудь придорожник добрался бы до гранатомета, и тогда удирать пришлось бы мне, но…

Но горящий прицеп взорвался, расплескав во все стороны огненные волны, что означало наличие в грузе каких-то горючих веществ. Пламя на несколько секунд закрыло от меня сцену действия, а когда взрыв ушел в небо черным дымным грибом, то одного взгляда было достаточно, чтобы стало ясно: никто не смог бы выжить в этом кошмарном аду.

Я отпустил станок, и пулемет задрал дымящийся перегретый ствол к вымаранному черными клубами небу. Меня мутило, и лихорадочная дрожь волнами прокатывалась по враз ослабевшему телу. Плюхнувшись на усыпанное толстым слоем гильз дно пикапа, я попытался вытереть пот, наткнулся на бандитскую кепку и, с омерзением содрав ее с головы, зашвырнул в кусты. В следующую секунду во рту стало нестерпимо кисло, я перевесился через борт, и меня основательно вырвало прямо на лежащий внизу труп.

Жалобный скрипучий вой пронзил воздух, я дернулся было к пулемету, но это был всего лишь мост. Его проржавевшие балки наконец разорвались посредине, и обе части воткнулись разорванными концами в дно реки. Что-то в этом было от разводного моста. Вот только обычно мосты разводятся вверх, а этот — наоборот.

Пылающий на том берегу транспорт свесил чадящую кабину, словно следил за происходящим внизу. Конечно, там никто не выжил. Из караванщиков, я имею в виду. Может, какой из бандитов и отделается испугом с ожогами — мне наплевать. Теперь между нами пропасть с бурной рекой, разве что выстрел…

Громкий хлопок, мне нужно бы рухнуть на дно кузова, но реакции не хватило, да и не выстрел это был — просто бампер автопоезда, закрепленный тросом к стволу дерева, не выдержал нагрузки и оторвался. Трос спружинил, метнув металлический каркас бампера к дереву, но энергии не хватило, и бампер зарылся в землю, расшвыривая прелые листья.

Я не стал смотреть, что произошло с автопоездом. Просто лег на теплые гильзы и закрыл глаза. Гулкий грохот и так все рассказал. Да и что случается обычно с тягачом и двумя прицепами, если они рушатся в пропасть глубиной двадцать метров?

Слабо греющее солнце мягко ласкало закрытые веки. Я с шумом выдохнул воздух, открыл глаза и поднял к небу руки, перепачканные кровью водителя автопоезда и смазкой с троса.

— Господи, что же это происходит? Почему я убиваю людей? Почему нельзя без всего этого: без крови, страха, ненависти, смерти?

Бог молчал. Да и нечего тут было говорить. Я сам согласился на жизнь Проходимца, сам выбрал проводить транспорты из мира в мир, а значит — добровольно пошел навстречу всем возможным проблемам, встречающимся на Дороге.

Дорога-Дорога… Оранжевая лента, причудливой паутиной сплетающая необозримое множество реальностей в одну сложную сеть с шариками планет на пересечениях. Некоторые приписывают ее существование воле Бога, а кто-то считает, что ее создала древняя и могучая цивилизация, не пережившая свое творение…

Версий было необозримое множество, но хватало и тех, кому было абсолютно все равно, откуда возникло явление, называемое Дорогой. Главное, что она существовала — невероятная возможность за считаные мгновения тьмы Переходов миновать тысячи световых лет… а может, и грани между параллельными мирами — кто знает, что именно? — и оказаться в новом месте или на новой планете, заселить это место, построить деревни, города, заняться земледелием, машиностроением, торговлей…

И все это становится реальностью благодаря людям, одаренным способностью чувствовать Дорогу и переходить из мира в мир, проводя с собой транспорты с грузом и пассажирами.

Благодаря Проходимцам.

Благодаря таким как я.

Прошло около трех лет с тех пор, как я корячился над клавиатурой в офисе, договариваясь с подрядчиками, растаможивая грузы, судорожно кропая отчеты к концу квартала… Тогда я был банальным обывателем индустриального города в полукапиталистическом государстве, бывшей республике Советского Союза. Тогда казалось, что планета Земля — центр Вселенной, что дымное городское небо всегда будет висеть над моей головой. Но случай вырвал меня из привычного жизненного уклада, вытряхнул шелуху ограниченного представления о мире и вышвырнул на оранжевое полотно Дороги.

Оказалось, что я имею необычный дар: способность верить до такой степени, что моя убежденность могла заставить Дорогу, о которой я и слыхом не слыхивал до этого, пропустить меня в другие, отличные от нашей планеты, пространства. Оказалось, что я — Проходимец.

Дорога забрала мою привычную жизнь, знакомое окружение, прежний характер. Но она также дала мне необозримо много: бесконечный путь, саму себя, череду разнообразнейших миров, что она соединяла…

Лишив меня Земли, Дорога заменила ее собой, сделав себя моей родиной, моим миром, моим бесконечным домом…

И, как ни странно, укрепила мою веру в дружбу, справедливость и в Создателя.

Она подарила мне всех тех людей, что живут на ее остановках и даже не подозревают, что когда-нибудь столкнутся, по воле случая или Бога, с Проходимцем по прозвищу Проповедник.

Проходимец Алексей Мызин, то есть я, поднялся с остывших гильз на полу кузова и сплюнул кислую слюну. Бросил взгляд на изуродованные остатки моста, на исходящий пламенем и черным дымом каркас автопоезда на противоположном берегу, пожал плечами. Делать мне тут было нечего.

Я поднял рукав куртки и запечатлел на сделанный в мире Шебека многофункциональный браслет грустную панораму. Эти снимки нужны мне для отчета перед работодателем. Стон и слабое ругательство довели до моего сведения, что подстреленный мною, а затем припечатанный в голову моей же ногой бандит снова очнулся. Я осторожно выглянул из кузова: придорожник корчился, прижимая руки к простреленному боку, и совсем не горел желанием оказывать какое либо сопротивление. Вытащив из его кобуры пистолет, стянув не пригодившийся бандиту бронежилет и затащив тяжелое, стонущее тело в кузов, я сходил за лежащим недалеко от бывшего моста рюкзаком, достал оттуда аптечку и вколол раненому все полагающиеся лекарства. После этого я разорвал на бандите рубаху и залепил рану универсальным пластырем. Если выдержит до врачей, те могут попытаться вытащить пулю. Я же не хирург, я — Проходимец. А придорожник мне был нужен как свидетель, должный подтвердить мои слова работодателю. Почему-то я подозревал, что новосветский представитель торгово-транспортной компании «Нефедов и сыновья» будет очень недоволен сложившейся ситуацией.

Состояние пикапа было так себе, на троечку. Бандиты наверняка не утруждали себя своевременным прохождением техосмотра, но машина явно на ходу, бензина в баке на две трети, да еще канистра в кузове — хватит, чтобы добраться до очередной «запятой». А там еще пару дней — и я в Новом Свете.

Я брезгливо вышвырнул из кабины все бандитские феньки, талисманы, амулеты, снимки голых девиц, прочий мусор, положил на правое сиденье винтовку и пистолет, после чего повесил на зеркало заднего вида небольшой кулон — серебристый цветочный бутон на металлической цепочке. Теперь это была моя машина.

Взревел мотор, вытягивая пикап на потрескавшийся бетон дороги, я со скрежетом переключил передачу и покатил прочь от моста.

Проходимец без каравана, штурмана, охраны…

Даже Мани не было рядом: я оставил гиверу дома, так как нынешний работодатель запретил брать с собой мою усатую любимицу.

Но у меня был транспорт, было оружие, вода в небольшой канистре, кое-какая еда в рюкзаке…

И у меня была вера.

Ведь, несмотря на все обстоятельства, я ехал домой.

Глава 2

Даешь электрификацию всей страны!

Лозунг

— Не спешите заключать эту сделку, Алексей.

Ангел приятно улыбался. Его усики заправского стиляги, казалось, говорили мне: «Ну вот, мы тоже очень рады тебя видеть! А ты?»

Я, к сожалению, никак не мог ответить им взаимностью, так как понимал, что Ангел Зоровиц, один из баронов Братства Контрабандистов, оказался в этом уютном светлом кафе совсем не случайно. А значит, ему нужен был я. Вернее — мои услуги.

Когда-то я уже выполнил одну работу для Ангела, доставив баснословную сумму денег в один заснеженный и насквозь промерзший мир. Благодаря этому Зоровиц смог провернуть свои дела и выкупить обширную зону влияния, оставшуюся после смерти одного из баронов Братства. Тогда я обморозил руки и получил неслабое переохлаждение всего организма. Вдобавок от напряжения открылась рана на бедре, полученная ранее, так что пришлось после той доставки проваляться пару недель в больничке.[1]

Я не раскаивался в проделанной мной работе, но и не горел желанием снова наниматься к Зоровицу, так как понимал, что любое предложенное им дело вряд ли будет законным, хоть и может быть весьма прибыльным. Впрочем, предложение совершенно легальной и кристально чистой работы я тоже бы не принял. Просто в данный момент мне больше всего хотелось удалиться от всех дел, Дороги, Проездов, Инспекторов, разнообразных миров и всевозможных происшествий. Я мечтал о море. Пожить на берегу, порыбачить, поесть фруктов и, по возможности, забыть все, через что мне совсем недавно пришлось пройти.

— Позвольте! — Торговый представитель, сидевший рядом со мной и уже мысленно потиравший руки, был совсем не рад вмешательству Ангела.

— Не позволю, — хладнокровно сказал Зоровиц, не поведя и бровью. — Алексей мой старый друг, и я не дам какому-то торгашу нагло обирать его, да еще и в моем присутствии. Какую сумму вы заявили ему как штраф за невыполнение контракта?

— Это тайна торговых отношений! — насупился торговец.

— Пять тысяч, — сказал я, заинтригованный развивающимися событиями. — Сильно загнул?

Зоровиц сложил губы трубочкой, словно собираясь свистнуть, и возвел окаймленные густыми черными ресницами глаза к тенту, натянутому над кафе.

— Новосветских рублей?! Мой дорогой, да вас хотят ограбить почище чем в игорном доме!

— Не люблю азартные игры, — признался я. — Особенно на деньги. Поэтому я собирался послать этого дядю еще до того, как мне принесут кофе.

— Это неслыханно! — вскипел торговый представитель, — Алексей не выполнил контракт, не довел транспорт до места назначения, а теперь кормит наше транспортное агентство байками о напавших на караван придорожных бандитах! Да мы вправе отправить его под суд! Где свидетели? Где доказательства нападения? Почему он один выжил?

Под столом зашевелилась Маня, реагируя на повышение тона. Ее продолговатая голова с круглыми ушами и двумя пучками черных усов вынырнула у моего бедра и уставилась на меня большими умными глазами: «Проблемы?»

— Я же сказал, — проговорил я устало, погладив, успокаивая, гиверу, — видеорегистратор рухнул в пропасть вместе с кабиной тягача, а раненый бандит, которого я вез как свидетеля, не дотерпел до врачей и приказал долго жить. Можете отправить своего представителя допрашивать его труп, если вам угодно. Я предоставил снимки с браслета — вам мало?

— Они ничего не доказывают, — прошипел торговец. — Горящий над рекой автопоезд! А почему совершено нападение? Возможно, бандиты работали именно по наводке некоего Проходимца. А? Вот и снимки ему позволили сделать, и машину с пулеметом подарили… Так что предоставляемая нашей компанией возможность бесплатно поработать на нас в счет уплаты штрафа за невыполненный контракт должна восприниматься этим проштрафившимся господином как милость Божья! Разумеется, теперь мы глаз не будем спускать с Проходимца Мызина, но ведь оправдаться через прилежный труд — в его же интересах!

— Ну да, интересно, — хмыкнул я, — а Бога известили о таком разбазаривании Его милостей?

Представитель поменялся в лице и потянулся за трубкой радиофона:

— Очевидно, придется вызвать нашу силовую группу…

— Милейший, как вас там… — спокойно сказал Зоровиц, — вам дорога ваша работа? Кажется, совсем недавно вы провернули весьма выгодное дело? Что скажет владелец вашей компании, когда узнает, что его клиенты — солидные и уважаемые здесь люди! — получили, вместо новых, конфискованные автомобили? Не кажется ли вам…

Торговец переменился в лице и вскочил с плетеного стула, едва не опрокинув легкий столик.

— Я вам гарантирую, что Проходимец Мызин не получит больше ни одного заказа от нашей компании! — заявил он перекошенным ртом.

— По кодексу Дороги, компания, не оказавшая должной защиты нанятому Проходимцу, выплачивает ему или его семье штраф в размере трех гонораров. Как вы относитесь к тому, что в верхах узнают, что вместо этого вы шантажируете чудом оставшегося в живых Проходимца? — прокурорским тоном заметил Ангел. — Насколько тогда упадут акции вашей компании? Советую вам, милейший, взять отпуск и уехать куда-нибудь на месяц-другой: я рассчитываю некоторое время побыть в столице, и мне не хочется снова увидеть вашу физиономию при случайной встрече. А вернувшись, попробуйте работать честно, ладно?

И Зоровиц, не обращая больше внимания на пятящегося к выходу торговца, пересел за мой столик и снова мне улыбнулся, уже перейдя на «ты»:

— Что, Проповедник, не рад меня видеть?

— Да какое-то двойственное чувство, — поднял я одну бровь. — Все никак не могу определиться с выбором: радоваться или сразу уйти…

— Понимаю, — сочувствующе кивнул контрабандист. — Разброд в эмоциях, разброд в голове… давай тогда сначала позавтракаем. Приведем, так сказать, в дело механизмы пищеварения, а там и о деле можно будет поговорить. Официант!

Я поморщился. Ангел вел себя так, словно это мне что-то нужно было от него, а не наоборот. А ведь не просто так он нашел меня, не просто… Странный и предельно наглый тип. Причем его наглость была настолько завуалирована внешним лоском и доброжелательной улыбкой, что и возмутиться, казалось, было не из-за чего. Так вести себя нужно уметь. Или это его действительная сущность? Надо же, контрабандист советует торговцу работать честно… фарс какой-то, да и только.

Конечно, стоило признать, что я вроде должен быть благодарен контрабандисту за оказанную мне услугу, но у меня сегодня было совсем не благодарное настроение. Тем более что некоему Проходимцу уже позвонил кое-кто из службы безопасности Нового Света и, поинтересовавшись произошедшим, посоветовал спокойно отдыхать, предоставив им самим разобраться в возникшей ситуации. Я и собрался отдыхать: приняв душ и проспав половину дня и следующую ночь, я проснулся ранним утром и решил выпить кофе в своем любимом кафе на Французском бульваре. Имар, хозяин этого заведения, был моим хорошим другом. В свое время не без моей помощи он получил средства на осуществление своей давней мечты — покупку кафе в центре города, так что я всегда мог ожидать здесь прекрасное обслуживание.

Даже если ничего не имел в кармане.

За столиком этого-то кафе меня и подловил настырный представитель торгово-транспортной компании «Нефедов и сыновья».

А вот теперь к нам присоединился и господин контрабандист.

Несмотря на высказанное желание позавтракать, Ангел заказал себе всего ничего: чашку кофе да пирожное — песочную корзиночку со взбитыми сливками и тертым шоколадом. Я же, порядком проголодавшись, так как встал сегодня довольно рано, попросил себе блинчиков с творогом и фруктами, большую чашку какао и целую кулебяку с мясом. Впрочем, кулебяку я уже не осилил и недоеденную половину просто спустил под стол, где ее в секунду проглотила Маня.

— Я рад, что ваша зверушка по-прежнему с вами, — снова перешел на «вы» Зоровиц, допивая вторую чашку кофе. — Также я рад, что не позволил той акуле заглотить часть ваших и так небольших капиталов.

— Но теперь я остался без работы в этой фирме, — сказал я. — Хотя меня это, скорее, радует. Хочется отдохнуть.

— Ну вот, — делано огорчился Ангел, — а я как раз пришел просить вас об услуге… Нет-нет! — рассмеялся он, видя как я пожал плечами. — Не подумайте, что я сделался продавцом в фирме-конкуренте и теперь просто украл хорошего Проходимца у этого ворюги. Нет, я по-прежнему занимаюсь перевозками некоторого свойства… и очень редко договариваюсь с клиентами лично. Просто сейчас я нуждаюсь в помощи, и эту помощь можете оказать именно вы, а скорее всего, только вы.

— Я хотел немного отойти от работы, — протянул я. — Такая насыщенная событиями жизнь выдалась в последнее время — просто страсть. Вот и думаю у моря нервишки успокоить, бризом подышать на рассветы да на закаты глядя…

— Ладно, — сказал Зоровиц и постучал пальцами по краю кофейной чашки, — буду — как это у вас говорится? — «брать быка за рога». Около года назад вы приобрели симпатичный участок на самом берегу моря. На участке еще небольшой виноградник там, уютная усадьбочка да пара рыбацких поселков неподалеку. Так?

Я кивнул. Действительно, я купил приятное местечко у моря. Но наличных мне не хватило — я раздал много денег дорогим мне людям, так что пришлось взять кредит и оказаться в долгу у Новосветского банка.

— У вас есть возможность рассчитаться с банком, — медленно проговорил Ангел. — Так как я действительно предлагаю вам работу, и работу хорошо оплачиваемую. Вы, Алексей, можете смело планировать обустройство вашего имения, а пока его будут приводить в порядок, вы просто проведете немного времени в Дороге. Это будет для вас этаким «легким вояжем» со всем положенным комфортом. Вернетесь и сразу — на море! А во дворе вашей расцветшей усадьбы уже будет стоять улыбающаяся сестренка с хлебом-солью.

Я пожал плечами:

— Знаете, Зоровиц, вы хоть и «Ангел», но меня все время тянет сказать: «Отойди от меня, Сатана!» Как-то слишком все хорошо и складно у вас выходит. Просто-таки сладкая сказка для наивного Проходимца. В чем подвох? Где ваш коварно составленный договор, подписав который я загублю свою чистую и невинную душу?

Ангел подмигнул мне:

— Шутите? Это уже хорошо. Вот пусть и работа ваша будет проделана шутя и без всяких осложнений. Я могу твердо сказать вам, что дело несложное и никакими неприятностями вам не грозит. Да, нужно ваше участие, да, вы — именно тот Проходимец, что может ее выполнить, так как я не знаю больше никого, кто умел бы так работать с Переходами…

Зоровиц сделал паузу, наблюдая за моей реакцией.

Я молчал. Хотелось понаблюдать, как будет вертеться барон Братства Контрабандистов, пытаясь складно и заманчиво изложить суть предлагаемой работы.

Я действительно был Проходимцем, человеком с даром проходить в другие миры и проводить с собой любой транспорт, в котором нахожусь. Проходимцев на самом деле было мало, даже если учитывать многочисленные миры, соединенные оранжевой паутиной Дороги. А если принять во внимание некоторые особые способности, проявленные мной, как мне казалось, совершенно спонтанно, то можно понять заинтересованность достопочтенного барона. Вот только на кой ляд я ему сдался? Что за авантюру он задумал?

Ангел, не дождавшись вопроса с моей стороны, кашлянул в кулак и пригладил большим пальцем свои щегольские усики.

— …Но вот никаких особых опасностей, кроме тех, что обычно связаны с длительной поездкой, вам не угрожает, — продолжил он, словно и не было никакого провала в его речи. — Как я понимаю, вы хотите знать особенности задания?

Я вздохнул и поднял глаза к цветному полосатому тенту над кафе.

— Господин барон Братства, не тяните кота за иммунитет. Выкладывайте, почему именно я? Какие-то проблемы с Переходами? Закрытый мир? Или особенный груз?

— Проблемы с миром, — сокрушенно пожал плечами Ангел. — Там нет электричества. Совсем нет.

Я поднял брови, в голове промелькнули возможные варианты. Может, там уровень Средневековья или Наполеоновских войн? В хорошую обстановку тогда я попаду, если приму предложение контрабандиста!

— Не додумались? И теперь контрабандой нужно провезти несколько электростанций?

— Там невозможно до него додуматься: любые попытки выработать электроэнергию ни к чему не приводят. Более того, всякий электроприбор, попавший в тот мир, полностью выходит из строя. Что-то такое в атмосфере, понимаете ли…

— И вы предлагаете мне провести туда караван из телег?

Ангел фыркнул в свои усики. Совсем как хитрый кот, что притворяется, будто ему и дела нет до блюда свежих котлет, стоящего на столе.

— Нет, Алексей. Вам предлагается провести туда автопоезд на дизельной тяге. Видите ли, некоторые светлые умы из Нового Света разработали несколько вариантов весьма продуктивных дизельных двигателей, а также стартеров к ним, не требующих электрики в схеме, — надеюсь, не нужно объяснять, что это такое?

Я мотнул головой.

— Так вот, груз стартеров, схемы двигателей, а также некоторые запчасти как раз и нужно доставить в этот многострадальный, лишенный многих благ цивилизации мир. С вами поедет специально обученный специалист. К слову, он — уроженец Сьельвивана, что облегчает ваш путь, когда вы туда доберетесь. К тому же в экипаже будет еще один человек, который позаботится о разрешении любых проблем, если таковые возникнут по дороге. Он, так сказать, специалист по разрешению всех нештатных ситуаций. Профессионал, которому я доверяю.

Глаза Зоровица смеялись. Он явно наслаждался разговором, поддразнивая меня интонациями и слегка замаскированной иронией.

— Это может сделать любой Проходимец, — буркнул я, пытаясь разобраться: раздражает меня контрабандист или вызывает симпатию.

— В том-то все и дело, что не может, — вздохнул Ангел. — Все известные Переходы в Сьельвиван — так называется мир — перекрыты наглухо.

— Инспекторами?

Я с внутренней дрожью вспомнил угрюмые развалины Пиона под розовым бахромчатым небом, черные валы апокалиптического моря, членистоногую смерть, поджидающую заблудших на мертвых улицах… нет, хватит с меня закрытых миров!

Ангел поморщился:

— Зачем Инспекторами? Люди перекрыли. Боятся, что проблема отсутствия электричества перекинется на их миры, что какой-то «вирус» будет провезен с одним из караванов…

— Значит, прецеденты были, — утверждающе сказал я. — Сьельвиван, Сьельвиван… что-то такое французское мелькает…

Зоровиц хмыкнул, пожал плечами:

— Алексей, вы же взрослый человек, вы должны понимать, что никакие вирусы не могут пожирать электричество. Там проблема локального масштаба, заключающаяся в каких-то атмосферных волнах, в магнитных полях или каких-нибудь составляющих почвы… это невозможно перевезти оттуда, как ни старайся. А причина искусственной изоляции — в некоторых полезных, можно сказать даже «драгоценных», ископаемых, залежи которых есть только на Сьельвиване. Монополисты перекрыли дыхание этому миру, блокировав Переходы, жестко контролируя вывоз дорогого сырья. Для остальных же была сочинена страшная сказка о «пожирателях электричества». Чтобы и не пробовали возражать.

Я кивнул — знакомое дело. Ради прибыли и не такое придумают. Вон какую заваруху устроили несколько лет назад на Земле в моей дорогой стране, объявив «сверхэпидемию гриппа» и искусственно создав дефицит лекарств. Политики с мужественными лицами утверждали, что «не допустят пандемии в Украине и закупят лекарства за рубежом», тем самым позволяя фармацевтическим компаниям озолотиться на создавшейся панике. Конечно, свой солидный кусок они на этом поимели, а люди… люди так привыкли верить всему, что говорят с телеэкранов, выкидывают в Интернет, провозглашают на площадях…

Словно микрофон в руке является полной гарантией честности его держащего.

— Так каким же образом вы собираетесь пробраться на этот ваш Сьельвиван и в чем будет заключаться моя работа?

Зоровиц довольно ухмыльнулся. «Проглотил, проглотил наживку!» — говорили его прищуренные глаза.

Действительно, меня заинтересовало это дело. Нет, конечно же я не собирался принять предложение контрабандиста, но ситуация была весьма занимательна, и мне захотелось узнать об этом странном мире побольше.

— Есть пара Переходов, которые не позаботились перекрыть по причине их малодоступности и практически полной неработоспособности. Можно сказать, они «потухли», словно уснувшие вулканы. Но существует возможность, что они, подобно вулкану, могут и «проснуться»… если только подобрать правильный подход.

— Значит, я…

Зоровиц кивнул и расплылся в белоснежной улыбке:

— Да, Алексей. Вы — наш подход, наш ключик… если только согласитесь. Я не знаю — а у меня достаточно источников информации, поверьте! — другого Проходимца, что мог бы открыть закрывшийся, «уснувший» Переход. Достаточно вспомнить гонку на Шебеке или ваше проникновение на Пион, он же Аканэ…

Информированность Ангела действительно впечатляла. Особенно то, что ему было известно о Переходе, открытом мною во время безумной гонки на антигравитационных мотоциклах, или «хатанах», как их называли на Шебеке. Эту информацию вряд ли можно было почерпнуть из газет.

— Хорошо, — сказал я и погладил загривок Мани, что ткнулась мне в колено носом, требуя внимания. — Хорошо, допустим, что я соглашусь… — просто допустим, как предположение! — как быть, если мне не удастся открыть этот «уснувший» Переход? Ведь я не могу вам ничего обещать твердо: получится — не получится, это бабка надвое сказала, а время и силы я потрачу…

— Разумный и деловой вопрос, — хмыкнул Ангел. — В случае неудачи вам выплатят треть от суммы, необходимой на возврат долга банку, и доставят обратно в столицу Нового Света или в другое вами указанное место… в пределах разумного, разумеется. С вас только будет взято обещание, что вы не будете разглашать план операции и местоположение Переходов. Словом, держите все в секрете, это для вас же лучше. И, кстати, до отправления осталось около недели, так что время подумать у вас есть.

— А кто поручится за то, что меня не уберут как ненужного свидетеля после того, как работа будет проделана?

Ангел хмыкнул, развел руками:

— Господин Проходимец, это не настолько криминальная операция, как вы подозреваете. Мы не везем ни оружия, ни наркотических веществ… не торгуем людьми, хотя в некоторых мирах работорговля живет и процветает. Просто, если вы проговоритесь об этом деле, будет пущен слух, что Проходимец по прозвищу Проповедник — неблагонадежный работник и связываться с вами не стоит. Репутация ваша будет надежно испорчена, уж поверьте, и вряд ли кто-то в дальнейшем захочет нанять вас в качестве Проходимца.

Я задумался. Что-то в этом предложении мне импонировало. Возможно, то, что я мог еще раз проверить свои способности, не рискуя ничем. Да еще и наличие страховки, что в случае неудачи я получу приятное вознаграждение, а если все-таки я проведу транспорт, то имение будет полностью моим…

— А как я еще могу обезопаситься? — с невинным видом спросил я. — Как я понимаю, официального соглашения, заверенного нотариусом, мы составлять не будем. Может, какой-то поручитель… третья сторона…

Зоровиц нагнулся ко мне над столом, так что его щегольской галстук-платок чуть не оказался в чашке кофе:

— Капитан Тайной военной канцелярии, князь Чаушев Евгений Викторович вам подходит как поручитель?

Глава 3

Сейчас такое время, что никому доверять нельзя.

Даже себе…

Мне — можно.

Некий скромный группенфюрер СС

Почти всю неделю я все-таки провел у моря на своей… ну практически своей земле. Усадьба действительно была весьма скромной по меркам знати Нового Света, привыкшей владеть роскошными виллами и дворцами. Зато по моим меркам она являлась роскошью: небольшой двухэтажный дом, нижний этаж — из дикого камня, верхний — из кирпича. Снаружи дом и прилегающий к нему гараж на несколько машин (которых, впрочем, я не имел) были облицованы кирпичной плиткой бежевого цвета и крыты крышами из какого-то добротного синего пластика. Все это неплохо смотрелось снаружи, но внутри, кроме кухни, зала с камином и четырех небольших комнат на втором этаже, не было ничего: ни мебели, ни отделки. Голые оштукатуренные стены, не покрытые даже обоями. Видно было, что здание капитально ремонтировали, но до жилого состояния не довели. Впрочем, Люська, осматривавшая дом вместе со мной, бодро заявила, что к моему приезду постарается привести его в более-менее достойный вид. Банк согласился подождать с очередной выплатой кредита, так что кое-какая сумма денег у сестры на руках была.

Зато панорама с веранды дома открывалась великолепная: бескрайнее море, небо с чайками, скалы… Во дворике росли пушистые пальмы, шепчущие листьями в такт дыхания морского бриза, а слева от усадьбы раскинулся виноградник на несколько гектар, где под лучами солнца созревали гроздья разнообразных сортов. По довольно крутой тропинке можно было спуститься на закрытый утесами от бокового ветра пляж, скорее даже — уютную бухту, где теплые волны омывали разноцветную гальку, а прозрачная вода позволяла видеть дно и рыб на глубине больше десяти-пятнадцати метров…

И все это теперь принадлежало мне и моей сестре Людмиле.

Мы с Люськой провели отличные шесть дней, купаясь и загорая на собственном пляже. Мы строили планы, как обставить дом, когда я вернусь назад с деньгами, и листали мебельные каталоги из столицы. Навестив близлежащие рыбацкие деревеньки, мы напросились на ловлю местной рыбы, а потом ели уху из свежего улова, запивали ее терпким местным вином и танцевали с рыбаками на ночном берегу при свете костров…

Моя сестра, похоже, уже достаточно вжилась в роль хозяйки поместья, чтобы наладить его нормальное функционирование. За год, проведенный у моря, она расцвела, стала настоящей красавицей и совсем перестала быть похожей на ту грустную, придавленную унылой суетой девушку, которую я видел на Земле. Очевидно, что здоровый климат, море и стабильность в жизни, а также множество поклонников из местной мелкой знати сделали ее более уверенной и сильной — настоящей землевладелицей.

Но все заканчивается. Пришло время отправиться в «легкий вояж», так что я вернулся в Александрийск — летнюю столицу Нового Света[2] — и остановился все в той же гостинице «Севастополь», где в ожидавшем меня номере находился стенной сейф с кое-какими пожитками.

Что собирать тому, у кого и дома-то нормального нет?

Вот и я собрал свои скудные пожитки довольно шустро. Сунул в рюкзак пару смен белья, что приобрел в магазинчике неподалеку, добавил щетку, бритву и прочие мужские мелочи, купленные там же…

Что еще?

Зоровиц обещал, что на транспорте меня ждет полная экипировка, включая нижнее белье, так что мне можно не утруждаться со сборами, но, поразмыслив здраво, я все же впихнул в рюкзак куртку из шкуры плазмозавра, много раз защищавшую меня от всяческих неприятных повреждений. Плазмозавры обитали в одном из миров Дороги: странные животные, умеющие направленно извергать плазму, прожигая таким образом тоннели в горных породах. Я никогда не видел воочию плазмозавра, только в документальных роликах, да и не горел желанием повстречаться с многотонной громадой, способной в секунды сжечь звено тяжелых танков. Правильно обработанная шкура этого чудовища была способна остановить и пулю, и пламя. Не знаю, каким образом эту шкуру добывали, но одежда из такого материала была весьма редким и дорогостоящим товаром, иначе многие военные структуры одевали бы своих солдат в «плазмозавровы одежи».

У меня еще был шебекский боевой комбинезон, да толку от него, скорее всего, будет мало: все системы этого легкого скафандра работали, естественно, на электричестве, так что, памятуя о специфике мира, в котором я должен был оказаться, брать комбинезон явно не стоило. Так же как и одевающийся на предплечье силовой излучатель, который к тому же был полностью разряжен.

Я тяжело вздохнул и положил «Удар» в небольшой стенной сейф: такими несгораемыми ящиками были оборудованы все номера «Севастополя» — гостиницы, где я остановился. Владельцы этого славного заведения с ностальгирующим названием тщательно заботились о своих постояльцах, и мне даже взгрустнулось, когда я подумал о том, что должен буду покинуть этот уютный и комфортный двухкомнатный номер. Впрочем, Ангел Зоровиц обещал, что номер останется за мной, чем бы ни закончилось предприятие, в котором я должен был принять участие, так что особо горевать не стоило.

Рассовав по кармашкам рюкзака универсальный нож, зажигалку и пару пачек местной валюты, я сел на комфортный диван и задумался, глядя на небольшую кучку вещей, что лежала рядом со мной.

Я помнил свой шок, когда мне объяснили, что Земля цепью неравномерно работающих Переходов соединена со множеством разнообразнейших миров. Оранжевые ленты Дороги пробегали то тут, то там по поверхностям планет, и только земной шар был от них свободен. Зато наша планета отличилась многовековой экспансией, заселяя остальные миры группами людей, образующих, в конце концов, островки новых цивилизаций.

Они были разными, эти колонии-социумы. Некоторые, разросшись, превратились в развитые государства, испятнавшие городами и пашнями лик планеты. Были и такие, что намного обогнали Землю технологически, а другие, наоборот, остались чуть ли не в средневековом загнивании…

За свою сравнительно небольшую карьеру Проходимца я много где успел побывать.

Теперь же мне предстояло увидать нечто особенное.

Мир без электричества! Какой он, и что за люди там живут? В наше время цифровых технологий и чрезмерной информационной насыщенности трудно было представить жизнь, в которой даже элементарной лампочки накаливания не было, не говоря уже об автомобилях и Интернете. Существование в таких условиях должно быть тихим и размеренным… информация о далеких событиях доходит за месяцы, если не за годы… Города, определенно, небольшие; никакой особой спешки, гонки за убегающим временем…

Даже заманчиво, право, побывать в таких местах и отдохнуть от безумного темпа современного мира несколько деньков. А потом… вернуться к высокоскоростным автомобилям и Интернету. Мои руки стали перебирать предметы из кучки на диване.

Так, механические часы (выбранные во все том же ориентированном на мужчин магазинчике) — на руку. Цифровой плеер — в карман (послушаю музычку, пока будет возможность, да и книги в электронном варианте можно будет с экрана почитать). Диск рации — в сторону, туда же многофункциональный браслет шебекского производства. Тактические очки — тоже в сторону, не будут они там работать, хотя… суну во внутренний карман куртки — авось пригодятся.

«Кото-хи»…

Я покачал на ладони рукоять «кинжала», полюбовался на отточенные формы опасной игрушки, не удержался — сдвинул выпуклый узор в виде металлического цветка на гарде немного вверх и еще раз насладился зрелищем льдисто-светящегося, словно бы отлитого из мутного стекла лезвия, что с тихим шорохом выползло из рукояти. Всякий раз, когда я так делал, мне непременно хотелось опробовать «кинжал» на каких-нибудь находившихся рядом предметах. Я знал, что полупрозрачное лезвие, бывшее почти в три раза длиннее скрывавшей его рукояти, является, скорее всего, какой-то полевой структурой и режет, словно мягкую глину или масло, даже гранит и закаленную сталь, но… попробовать каждый раз хотелось.

С трудом удержавшись от искушения и оставив в целости все предметы в номере, я загнал лезвие в рукоять, убрал рукоять в чешуйчатые ножны и решительно сунул «Кото-хи» в один из отсеков рюкзака. Кто знает, вдруг он будет работать и в «обесточенном» пространстве?

Последним предметом, оставшимся возле меня на диване, был небольшой кулон на изящной цепочке. Выполненный из светлого металла, он был похож на распустившуюся розу или, скорее, на цветок сакуры. Подняв кулон на ладони, я погладил цветок пальцами другой руки. Замер, прислушиваясь к ощущениям…

И надел цепочку с кулоном на шею.

Этот кулон был единственным напоминанием о человеке, который оказался дорог для меня, но исчез, оставив лишь этот кулон и воспоминания с оттенком грусти.

Мы не нашли себя на родине. Мы были людьми, вырвавшимися на Дорогу с желанием изменить судьбу, добиться чего-то и вернуться обратно, в свой привычный мир, но вернуться уже с новым статусом, с новой ролью. Вернуться на более высокую позицию.

У меня это не вышло: Дорога для Проходимца, человека, что может проходить по ней из мира в мир, оказалась чем-то вроде наркотика, странной привязанности, что подобна морю, не отпускающему от себя моряка. И хоть клянет моряк море, когда судно треплется в безумной болтанке шторма, и хоть мечтает он о береге, проводя месяцы среди волн, но, когда оказывается он на земле, через какое-то время море снова находит моряка, являясь ему во снах, завлекая своей таинственной непостоянностью, и шепчет, шепчет, шепчет в просоленные уши: «Помнишь ли крики чаек? Помнишь ли шум прибоя и аромат свежего бриза? Помнишь ли великолепие красок рассветов и закатов над моим необъятным телом? Помнишь ли, моряк, о нашей с тобою любви?»

Не выдержит моряк, сдастся. Несмотря на весь покой и твердость жизни на суше, несмотря на уговоры близких и родных… сбежит моряк к морю, как к любимой, хоть и опасной женщине, встанет широко расставленными ногами на качающуюся палубу, вдохнет запах водорослей и соли полной грудью…

И тогда только почувствует, что абсолютно счастлив.

Вот и я, как моряк к морю, стремлюсь снова к встрече с Дорогой, чтобы еще раз увидеть, как струится ее грязно-оранжевое полотно под колесами транспорта, как извиваются дымные струи межпространственного Перехода и как распахивается широта нового мира за ним.

Тынь-тирлинь-ти-тынь!

Я очнулся, поднял голову к окну. Часы на городской ратуше Александрийска сыграли свою колокольную мелодию и пошли густо и весомо отбивать единицы времени. Донн… донн… донн… донн…

Уже четыре часа пополудни, а мне следовало в пять быть на месте отправки транспорта! Замешкался что-то, совсем замечтался…

Я решительно встал, оглядел внимательно уютный номер, чтобы убедиться, что взял все необходимое. Свистнул Маню.

Зашевелился плед на кровати, из-под него показался черный усатый нос, блеснули сонные глазенки. Гивера лениво спрыгнула на пол, весь ее вид говорил: «Ну чего будишь: по делу или как?»

— Давай отправляться, Манька, — я потрепал куницеподобное создание по крепкой холке. — Дорога зовет!

Гивера ткнулась носом в мою руку — поприветствовала, — а затем с удовольствием зевнула, отчего ее довольно симпатичная мордочка словно раскололась до самой шеи, открывая несколько рядов голубоватых конических зубов и загнутый в зевке язык. Этакий пушистый акуленыш.

Вообще, в мирах Дороги гиверы считались очень опасными созданиями, их боялись, про них ходили легенды — мол, умеют самостоятельно переходить из мира в мир, похищают детей, способны становиться бесплотными и проникать в любое место, так что не скроешься, как ни старайся, от их голубых зубов, что прогрызают даже закаленную сталь…

На все эти байки я, как человек, с которым одна из гивер почему-то решила общаться и сопровождать в скитаниях по мирам, мог сказать так: гиверы довольно общительны, преданы тем, кого считают своей стаей, и очень любят покушать.

За последнее время Маня довольно-таки подросла и теперь по размерам приближалась к собаке средних размеров. Я даже беспокоиться начал, что она вымахает настолько, что станет невозможно с ней везде ходить, но кое-какая информация о гиверах, раскопанная мной у барона Хейфнера, успокоила меня.

Барон Хейфнер, граф Сивицкий, мой неожиданный друг среди знати Нового Света, живо интересовался моей особой и моими приключениями, улаживал вопросы по покупке имения для меня и, как оказалось, являлся членом элитного охотничьего клуба. Он-то и поведал мне, ссылаясь на «сведения из надежных источников», что Манька практически достигла своих взрослых размеров, и мне не угрожало превращение милой зверушки в целого «медведя». Все это было хорошо, но я почему-то не был склонен считать охотничьи байки «надежными источниками», так что некоторые опасения у меня все же остались.

Сладко потянувшись, гивера тут же сунулась к рюкзаку, пытаясь на нюх определить наличие притаившейся в нем еды, но я подхватил рюкзак и забросил его за плечи. Маня равнодушно и презрительно фыркнула, после чего направилась к дверям номера, покачивая пушистым хвостом. Гордости у нее было — хоть отбавляй.

Когда я спустился в холл гостиницы и подошел к стойке администратора, чтобы сдать ключ от номера, ко мне обратился молодой человек в бордовой гвардейской форме.

— Господин Мызин? — сказал он скорее утверждающе. — Капитан Чаушев просит вас нанести ему визит перед отъездом. Машина ждет у крыльца, пройдемте, пожалуйста.

Я отдал выпрямившемуся администратору ключ, пожал плечами и делано вздохнул. Администратор молча повесил ключ в резной шкафчик, всем своим видом показывая, что он — всего лишь бездушная приставка к стойке и абсолютно не интересуется жизнью постояльцев гостиницы. Правда, во взгляде у него мелькнул проблеск некоторого злорадства: мол, попался, голубчик, не все тебе в номерах, оплачиваемых за счет то государства, то контрабандистов, роскошествовать… но я предпочел считать, что ему в глаза просто-напросто попал свет от одного из светильников. Если подозревать плохое в каждом встречном человеке, то можно и до мании преследования докатиться.

Чаушев ожидал меня не в кабинете, как я предполагал: шофер, такой же неразговорчивый, как и сопровождающий меня гвардеец, провел изящный автомобиль в небольшие ворота, ведущие в парк позади княжеской летней резиденции, прокатил сотни полторы метров по симпатичной парковой дорожке и остановился у довольно большого пруда.

Гвардеец выскочил первым и распахнул дверцу с моей стороны:

— Пожалуйте в лодку, господин Мызин.

Я выбрался из автомобиля, спустился вниз по некрутому берегу и покорно уселся на носу небольшого ялика, закачавшегося под моей тяжестью. Тут же в ялик запрыгнула Маня и принялась деловито обнюхивать доски бортов. Гвардеец ловко вскочил следом за нами, так что даже борта не наклонились, уселся на среднюю банку и принялся так усердно грести, словно поставил перед собой задачу выиграть соревнования по гребле.

Впрочем, пруд был очарователен: гладкий, как стекло, он подобно зеркалу отражал темную зелень высоких парковых деревьев, что росли в этих местах абсолютно свободно, безо всякой стрижки и прорежения. Даже не верилось, что буквально в полукилометре от пруда царила полная симметрия и маниакальный порядок: аллеи, ряды подстриженных под различные геометрические фигуры кустов. Комплексы фонтанов и искусственных водоемов. Террасы, клумбы, композиции из мраморных статуй и представителей растительного царства…

Здесь же полноправно царила гармония самой природы безо всякого видимого вмешательства человеческих рук. Ну разве что поверхность пруда была очищена от всякого растительного мусора.

Оглянувшись через плечо, я увидел, куда идет ялик: практически посреди пруда находился небольшой островок, вероятно, искусственного происхождения, вокруг островка плавала многочисленная пернатая мелочь, среди которой гордо изгибали белые шеи несколько пар лебедей. Возле острова стояла еще одна лодка, и сидящий в ней человек кидал кусочки хлеба всевозможным кряквам, чиркам, шилохвостам…

Это был князь Чаушев Евгений Викторович. Он же — глава Тайной военной канцелярии Нового Света (что-то вроде особого отдела военной полиции), он же — Икева Джангат, бывший капитан боевого судна «Ицуморо», входящего в состав морского флота единого государства планеты Шебек…

Куда ни ткни — везде он капитан, командир и начальник. Но, похоже, везде заслуженно. Насколько я знал, процветание и спокойная жизнь Нового Света были во многом заслугой этого неординарного человека.

Я уже имел случай поработать на него, и, нужно признать, этот союз оказался выгоден для обеих сторон. Последствием нашего контракта было то, что позиции начальника Тайной военной канцелярии упрочились, я стал известен высшему обществу Нового Света, а князь Чаушев, похоже, решил, что мне можно доверять.

— Алексей Павлович, — притронулся Чаушев к козырьку неформенной фуражки, — добрый день. Пожалуйте ко мне на борт, не побрезгуйте. Посудинка эта хоть и намного скромнее той, на которой я вас привечал ранее, но мое желание видеть вас своим гостем не менее горячо, чем в былые времена.

Я шагнул в лодку капитана и перетянул за ошейник Маню, которая живо заинтересовалась окружающим островок пернатым миром, так что не прочь была бы немного поохотиться. Чаушев жестом отпустил гвардейца, который снова схватился за весла и погнал свой ялик к берегу с неиссякающим усердием.

— Покормим водоплавающих, — Чаушев протянул мне краюху хлеба. — Птица не жнет, не сеет, а Бог ее кормит…

Я по его примеру стал отщипывать и бросать кусочки в мельтешащую птичью массу, не забывая, впрочем, придерживать гиверу, что то и дело порывалась хватануть зубами легкодоступную добычу.

— Как вы догадываетесь, я позвал вас не просто так, — на пределе слышимости проговорил Чаушев, почти не разжимая губ. — В этом месте нас тяжело прослушать, а вот насчет дворцовых кабинетов я как раз не уверен. Слишком уж много недоброжелателей появилось у главы тайной полиции, слишком уж многие желали бы, чтобы я ушел на заслуженный покой, — Чаушев помолчал немного и с нажимом завершил: — Или на вечный.

— Конкуренты?

Князь разговаривал со мной по-русски, так что и я, поднапрягшись, затолкал в глубину сознания межмировую речь.

Межмировая… Этот универсальный язык, легкий для произношения, непонятным образом прописывался в разуме каждого, кто хоть раз миновал Переход в другой мир. Такое чудесное свойство Дороги здорово облегчало общение для всех народностей, живущих в соединенных ею мирах, хотя и, одновременно, являлось угрозой для аутентичных наречий и их ценителей.

— Конкуренты? — Чаушев подумал и кивнул: — Да, что-то вроде того. Попросту моя деятельность многим поперек горла стоит. Не могу сказать, что я образец праведности и чистоты, но за молодую державу неизменно ратую, стараюсь, чтобы весь Новый Свет рос и процветал, а не только кучка избранных… верите?

Я грустно вздохнул.

— Понимаю, — Чаушев не менее грустно улыбнулся: — И хочется верить, да «верилка» завяла. Вот и мне грустно, Алексей. Потому и кручусь как белка в колесе, потому и перешел дорогу многим… впрочем, что это я все о себе, старике? Давайте поговорим о вас, о молодых!

Я взглянул на часы: у меня было еще полчаса до отхода транспорта, на котором я должен отправиться в путь.

— Вы все успеете, Алексей, — Чаушев подтянулся, лицо стало серьезным, жестким. — Вы просили у господина Зоровица гарантии вашей безопасности и подельных выплат — я вам их даю. Но сверх того я хочу поручить вам кое-что еще.

— Это стоит понимать как вербовку меня, болезного, в вашу славную контору?

Чаушев уксусно поморщился:

— Алексей, не нужно путать Тайную военную полицию Нового Света с земным КГБ… по крайней мере пока я являюсь главой означенной полиции. Никто вас не вербует и не заставляет принести присягу перед флагом и гербом. Мне гораздо выгоднее, по некоторым причинам, чтобы вы оставались вольной птицей, Проходимцем, берущим контракты. Вот и сейчас я предлагаю вам всего лишь взять очередной контракт и побыть моим курьером, раз уж вы направляетесь в Сьельвиван.

— Это каким-то боком касается контрабандистов?

— В том-то и дело, что нет, — Чаушев бросил остатки хлеба в воду и отряхнул ладони от крошек. — Ангела Зоровица я давно знаю, даже провернул пару дел с его помощью — да-да, не удивляйтесь… Ангел нормальный мужик, мы даже похожи с ним чем-то: оба печемся о своих империях по мере скромных сил и возможностей. Пусть барон Братства везет свои дизельные стартеры, помогая экономике и Сьельвивана, где они нужны, и Нового Света, где они изготовлены… и, конечно же, своему кошельку. А я хочу воспользоваться этой оказией и попросить вас передать небольшую посылку по определенному адресу на Сьельвиване, и желательно — из рук в руки. Человек, которому вы доставите посылку, может попросить вас также оказать ему некоторую услугу…

— Как я понимаю, — проговорил я, стараясь, чтобы не допустить в голосе рвущийся из меня скепсис, — отказаться будет очень неразумно?

— Алексей, — Чаушев снова поморщился, — вы никому ничего не обязаны. Я предлагаю вам попутное задание, если откажетесь… что ж, буду пробовать другие пути. Просто после дела с фрагментами Дороги не только я вам доверяю, но и у некоторых господ министров, тех, что поддерживают мою политику в отношении развития страны, появилось к вам некоторое расположение. Эта же посылка весьма важна для взаимоотношений наших миров и для упрочения статуса самого Нового Света. Я же могу сказать, что даже Великая княгиня весьма заинтересована результатами этого дела.

Капитан помолчал немного, искоса поглядывая на меня. Откашлялся, словно пытаясь скрыть неловкость. Спектакль устраивает, хитрый черт с монголоидной складкой век! Впрочем, я действительно симпатизировал этому прожженному и тертому в различных тайных делах дядьке.

— Здесь есть некоторая щекотливая сторона, Алексей. Дело в том, что кому попало это дело поручить я не могу, тем более что не всякий Проходимец может разбудить «уснувший» Переход. Недавно адресат посылки — его, кстати, зовут Ленуар Жимон — дал мне знать, что ему срочно нужна помощь. Я как раз узнал, что Зоровиц ищет человека для проникновения на Сьельвиван, и решил напомнить ему о вашей кандидатуре. Очень удачно, что Переход должен вывести вас возле города, где живет Ленуар, так что вам даже ехать по Сьельвивану далеко не нужно будет.

— Я могу узнать, что содержит посылка?

Чаушев пожал плечами:

— Лекарства. Несколько ампул редкого и дорогого лекарства.

Я ждал продолжения.

— Дело в том, что мой друг очень в них нуждается. Это вопрос… ммм… — Капитан замялся, подыскивая слово: — Жизни и смерти, как бы затасканно это ни звучало. Конечно же, работа будет оплачена. Мой друг пообещал хорошую награду присланному мной курьеру…

— Капитан, — перебил я его, — я постараюсь это сделать. Вот только не из патриотических чувств или наживы, а из уважения к вам. Где нужно будет забрать посылку?

— Она уже в ваших вещах, там же и адрес. Сам контейнер посылки хорошо защищен от повреждений и ударов, так что не бойтесь хранить его при себе, желательно на теле — размером он невелик. Открыть его сможет только Ленуар — он знает код замка, — быстро сказал Чаушев и пожал мне руку: — Спасибо, Алексей. Насколько я знаю, вы не потратили зря время, вняв моим советам, и неплохо подковались у наших специалистов и по боевой части, и по психологии решения трудных ситуаций, и по маскировке — события с придорожниками это показали. Ну вернетесь — отправлю вас учиться дальше, всегда пригодится. А сейчас… думаю, кое-какая добавочная информация вам будет полезна для успеха предприятия… ну и для сохранности организма. Давайте пообщаемся еще минут пять-десять? Транспорт вас подождет, уж вы не сомневайтесь.

Я кивнул, поднял брови: мол, конечно, а что мне еще остается?

— В экипаже транспорта, кроме водителя, охранника и сопровождающего груз, которые являются людьми Зоровица, будут два моих человека, — продолжил Чаушев, делая вид, что не заметил сарказма. — Один из них — человек надежный. Хороший специалист в своем деле. Второй… — капитан усмехнулся, — я думаю, вы его сами узнаете. Пусть это будет для вас сюрпризом. Эти два человека присоединятся к вам по дороге — они уже выехали, чтобы разведать путь в джунглях Тераи. Кстати, возьмите-ка это, — Чаушев достал из нагрудного кармана простой металлический крест на цепочке. У креста не было нижнего края — перекладина была словно оторвана наполовину, и линия отрыва отличалась сложным рельефом.

Я принял крест и тут же надел цепочку на шею, спрятав крест под рубашку рядом с кулоном.

— Как легко понять, у моего человека будет недостающая деталь, — уточнил Чаушев. — Но не спешите махать крестом направо и налево: пусть мой засланец работает активнее, считая, что одинок в команде. Это и вас подстегнет внимательнее присматриваться к попутчикам. И постарайтесь, чтобы никто, даже мой человек, не узнал о том, что вы работаете не только на Ангела, но и на меня. Так что открывайтесь только в совсем крайнем случае. — Князь прищурился на солнечные блики, играющие в водной ряби, — подул легкий ветерок. — Дело в том, что есть подозрение о серьезном противодействии вашей миссии со стороны неких, гм… так скажем, недоброжелателей. Уверен, Зоровиц обещал вам легкую поездку… Хорошо, если так и будет. Просто будьте бдительнее, Алексей.

Я кивнул. Капитан внимательно посмотрел мне в глаза:

— Подозрения могут оказаться пустышкой, так что оглашать их вам я не буду. Все шпионские игры оставьте моему человеку. Вас попрошу только быть внимательным и осторожным. А Ангел Зоровиц… ну он пусть остается в неведении и дальше. Кстати, не забудьте сделать полагающиеся прививки: на Тераи заразы хватает, да и Сьельвиван не исключение.

Я пожал плечами:

— Да у меня времени нет по врачам бегать.

— Я отдал распоряжение, и врач будет ждать вас на станции. Ну, с Богом!

От острова к берегу мы гребли вдвоем: благо лодка капитана была четырехвесельной, и все весла оказались в наличии. Все тот же гвардеец распахнул передо мной дверцу машины. Правда, первой в салон заскочила Маня, всем своим видом показывая, что все заднее сиденье — ее собственность. Пришлось спихнуть несносное создание к противоположной дверце, чтобы иметь возможность сесть.

— Я желаю вам удачи, Проходимец, — сказал Чаушев и церемонно поклонился. — Желаю быстро вернуться, выполнив контракт.

Гвардеец уж было захлопнул дверь, когда я вспомнил о том, что хотел попросить у капитана:

— Евгений Викторович, присмотрите за моей сестрой: она бойкая девушка, но…

— Не беспокойтесь, Алексей, — Чаушев понимающе наклонил голову, — с ней все будет в порядке.

Хлопнула дверца, автомобиль тронулся, и я задумчиво посмотрел в окно на уменьшавшуюся фигуру Чаушева.

«Хорошо, что не сказал: „Мы о ней позаботимся“, — это бы прозвучало совсем по-кагэбэшному», — угрюмо подумал я, заглядывая в свой рюкзак и обнаруживая там (наверняка — ординарец подложил) пузатый серебряный «портсигар» величиной с ладонь — ту самую посылку, что я должен был доставить в Сьельвиван. Лекарство для дорогого друга, блин.

Господи! И зачем я во все это ввязался?

Транспорт оказался обыкновенным рейсовым автопоездом, что курсировал через Переходы по принципу «туда-обратно». Обычный тягач, без признаков комфорта, но, по-видимому, с весьма мощным двигателем. Здоровенный двойной прицеп, задний вагон которого занят только грузом, а передний разделен на две части: грузовую и пассажирскую, причем погрузочные ворота и пассажирские двери расположены сбоку. Штатный водитель, штатный Проходимец — вот и весь экипаж. Да большего и не нужно: ведь дальше станции возле Перехода автопоезд не шел. Груз выгружался на станции, где его перегружали на местный транспорт, пассажиры сходили, чтобы разъехаться каждый в свою сторону. Автопоезд разворачивался, его загружали новым грузом, почтой, пассажирский отсек заполнялся желающими попасть в Александрийск, Проходимца заменял его отдохнувший сменщик…

Вот такой вот круговорот отработанной системы перевозки, что на дорожном жаргоне называлась «каруселью». А Проходимцы, работающие только на одном Переходе, именовались «привратниками».

Для нормального функционирования «карусели» должны были наличествовать несколько факторов: стабильный, безопасный, нетяжелый для Проходимца Переход, большой поток грузов и пассажиров, несколько Проходимцев и… желание самих Проходимцев остаться в этой «карусели».

Я, например, вряд ли бы согласился бежать по кругу в таком выматывающее скучном цикле. Белкой в колесе я уже побыл, когда корячился в офисе перед дешевым монитором. Сейчас «то время» вспоминалось с трудом, словно было закрыто пеленой непроглядного тумана: жалкая оплата, сверхурочные часы работы, офисные пересуды под чашку теплого кофе…

Теперь я, стоя рядом с дверцей пассажирского отсека автопоезда, с сочувствием, чуть ли не с жалостью, рассматривал старика-Проходимца, что тяжело влезал в высокую кабину тягача. Вертеться в «карусели» так, как он? Меня перспектива такой старости совсем не прельщала. Лучше уж скопить деньжат, завести хозяйство, как Данилыч, растить внуков, рассказывая им истории про дедовы похождения…

И выбираться иногда на Дорогу. Просто так, чтобы ощутить, что жив еще Проходимец, что в состоянии еще провести транспорт через Переход… и — да, чего кривить душой! — чтобы вдохнуть еще разок воздух иного мира.

Пробегающий мимо смотритель замахал мне руками: мол, залезай, сейчас отправляемся. Конечно, он спешил: транспорт и так задержался чуть ли не на полчаса, и причиной задержки, можно не сомневаться, был один знакомый мне человек…

Неудобно даже как-то, честное слово.

Я вздохнул и по двум ступенькам поднялся в нутро пассажирского отсека. Здесь было сумрачно (две тусклые лампочки давали мало света) и душно. Компания-перевозчик не стала тратиться на окна и кондиционирование, просто отгородив примерно треть прицепа и поделив его вдобавок еще и на два этажа, подобно лондонскому автобусу. Хотя, в отличие от автобуса, удобством здесь и не пахло. Мое место было на нижнем этаже, что-то вроде первого класса, а вот пассажирам верхнего этажа я не завидовал: духота там была совсем невыносимая, да еще и кресел натыкали не в пример больше — опять экономия. Высота прицепов где-то на метр-полтора превышала привычные мне земные стандарты (видимо, чтобы вместить как можно больше груза и оба «пассажирских» этажа), и у меня возникало стойкое опасение, что при движении эти неустойчивые с виду коробки запросто могут опрокинуться. Хотя, учитывая прямую, «бесповоротную» траекторию движения, а также небольшую скорость этого специфического транспорта, такое вряд ли могло произойти.

Я уселся в жесткое узкое кресло, строение которого заставляло думать, что изготовлено оно было, скорее, под каких-то горбатых пигмеев, и сразу вспомнил маршрутные такси у себя на родине. Там подержанные грузо-пассажирские «мерседесы-спринтеры» наспех оборудовали креслами китайского производства, замуровывали боковую сдвижную дверь, чтобы поставить еще кресел, и в таком вот виде выпускали на маршрут. Самое любопытное, что эти потасканные модернизированные гибриды пользовались большим уважением, чем продукция отечественного или российского автопрома, и часто на остановке можно было услышать: «На „Богдане“ не хочу ехать, подожду „мерс“, поеду с комфортом…»

В салон заглянул все тот же смотритель, пробежался вверх-вниз по лестничке на второй этаж, прошелся отточенным взглядом по лицам пассажиров и исчез за бортом, захлопнув металлическую дверь. Сразу стало темнее. Лязгнул наружный засов: компания беспокоилась о том, чтобы никто из пассажиров не запаниковал и не покинул транспорт прямо на ходу. Особенно — при Переходе. Один Бог знает, что тогда может произойти с человеком!

Легкий рывок — вагон качнулся и тронулся с места. Я оглянулся на утопающие в полумраке серые, напряженные лица пассажиров и заметил, что практически все они закрыли глаза, видимо стараясь таким образом смягчить неприятные чувства от Перехода. Что ж, сделаем и мы так. Тем более что меня немного лихорадило после скоростного сеанса прививок, что мне устроил медик Чаушева. Молчаливый хмурый дядька, очевидно, задался целью сделать из моего тела настоящий шейкер для медицинского коктейля: минут за пять он вкатил мне столько разнообразной дряни и в плечи, и в ягодицы — просто пулемет какой-то! — и в шею, что в голове моей зашумело, и я только кряхтел при каждом следующем уколе.

Вставив в уши затычки наушников цифрового плеера, я включил столь любимых мною «Hammock'ов»[3] и поерзал в кресле, тщетно пытаясь устроить исколотую задницу так, чтобы она меньше ныла. Поехали. Прощай, Александрийск, южная столица Нового Света, Проходимец отправился в новый путь…

Глава 4

Кассандра, проверься у психиатра!

Троянцы

Проснулся я от того, что кто-то настойчиво тряс меня за плечо. В ушах переливался мелодичный фон эмбиент-пост-рока, и я не сразу сообразил, что на какое-то время бесстыдно отключился, уснул.

Я вытащил из ушей вакуумные затычки и только после этого открыл глаза. Автопоезд не двигался, очевидно прибыв на станцию назначения. В салоне царил все тот же полумрак. Серое, тусклое свечение, льющееся из распахнутой двери вместе с очень даже прохладным воздухом, ничуть его не разгоняло.

— Слава Богу, вы живы! — раздался над моей головой взволнованный голос, который, если смотреть на тембровую окраску, мог принадлежать и мужчине, и женщине: что-то такое сипло-невнятное, однако довольно высокое по тону.

Я сонным взглядом нащупал носителя столь странного голоса: ага, да это же мой сосед по креслам, этакий пухленький тип с довольно большими залысинами над низким лбом. Водянистые глаза — не разглядеть какого цвета, освещение отвратительное, — действительно были наполнены тревогой за мою столь драгоценную для человечества жизнь.

— Уснуть во время Перехода! — укоризненно покачал головой толстячок. — Или нервы железные, или… алкоголь? Хотя нет: вас бы не пустили в транспорт. Тогда…

— «Хаммок», — «пояснил» я с абсолютно невинным видом (не разъяснять же мне про лекарственный коктейль в крови). — А что, случается, что люди умирают во время Перехода?

Толстячок замялся, и даже при тусклом свете видно было, что его лысина побагровела.

— Как вам сказать? Это, конечно, великая редкость, но бывает. Нервное напряжение… другие необъяснимые причины… Кстати, а что такое «Хаммок»?

— К сожалению, долго объяснять, — я встал и набросил на плечи лямки рюкзака. — И спасибо, что разбудили.

Толстячок только развел руками и отодвинулся в сторону, пропуская меня к дверям. Грубый я какой-то сегодня, невежливый. Из-за Чаушева, что ли?

Вдохнув полные легкие промозглой сырости, я спрыгнул в чавкнувшую под кроссовками снежную массу. Огляделся вокруг, пытаясь охватить окружающее взглядом и вычленить нужные мне компоненты. Мокрый подтаявший снег, слабое — скорее всего, утреннее — освещение, туман, мутные огни в тумане, несколько движущихся темных силуэтов, что удалялись в сторону огней, расплывчатые формы транспортов, стоявших то тут, то там…

Я поежился, расстегнул рюкзак и вытащил оттуда куртку из шкуры плазмозавра: следовало одеться, если я не хотел продрогнуть. Прививки прививками, а перепад температур и климата был довольно серьезным, так что, попав из разгара лета в климатические условия начала весны, можно было запросто подхватить простуду, а такой вариант меня совсем не устраивал. Проходимец с соплями и головной болью — куда это годится?

По полученным мною сведениям насчет направления пути, мне следовало перебраться из приморского города Александрийска в другое полушарие Нового Света, на промежуточную станцию, где меня и должен был поджидать транспорт с остальными членами экипажа. Хорошо было то, что имелась возможность добраться на эту станцию через дорожный Переход, и это здорово экономило мое время. Вот только я не учел, привыкнув к теплому климату александрийского лета, что в другом полушарии может быть совсем другое время года, а соответственно, и другая погода.

Немного подумав, я, выудив из карманов рюкзака «кинжал» и содержащий лекарство «портсигар», переложил их в потайные карманы куртки. Эти карманы не так просто было разыскать, а тем более открыть: только знающий человек мог, погладив определенным образом некие места на подкладке куртки, заставить ткань разойтись в стороны, открывая тайники.

Перекладывая «портсигар», я отлепил от его выпуклого бока небольшой клочок бумаги, развернул:

«Мадрель, улица Каменщиков, 47, Ленуару Жимону, патеру прихода Святого Мишо».

Вот как! Я, значит, священнику посылку везу! Интересно, какие именно лекарства хранятся в этой коробочке из потемневшего, покрытого полустертыми завитушками серебра, так напоминающей хранилище для сигарет? Чаушев сказал: «Вопрос жизни и смерти». Лекарство от рака? Тогда это воистину бесценный груз.

Я с подозрением посмотрел на четыре маленьких валика с цифрами, расположенных на боку «портсигара», и сунул посылку в потайной карман. В голову вдруг пришла мысль, что в этой серебряной коробке, запертой на кодовый замок, может находиться засушенный палец какого-нибудь католического праведника. Они же это «лекарством от всех болезней» считают! Что ж, буду надеяться, что это не так. Дело — делом, но носить мощи за пазухой — уж увольте!

Застегнув «молнию» куртки, я энергично покрутил плечами и снова надел рюкзак. Да, так было существенно теплее. Подкладка куртки состояла из специального материала, который не только сохранял мое тело от травм, распределяя энергию ударов (например, ударов пуль) по всей поверхности куртки, но и хорошо сберегал тепло.

Теперь, оградившись от промозглого холода, стоило сделать визит в багажный отсек и вытащить оттуда Маню, которую смотритель на станции согласился пропустить в автопоезд только при условии, что гивера будет сидеть среди груза, и притом — в крепком ящике. Наивный, как будто Мане что-то стоило прогрызть жалкие деревянные стенки, тогда как ее зубы с легкостью справлялись с прочнейшими металлами!

Как я и ожидал, гивера уже проделала в стенке ящика аккуратную дыру, выбралась наружу и теперь деловито обнюхивала остальной груз, наверняка надеясь учуять что-нибудь съестное. Рядом с открытыми створками грузовых ворот стояли два грузчика и опасливо поглядывали на зверя, не решаясь продолжить разгрузку багажа в небольшой замызганный пикапчик, приткнувшийся к борту прицепа. Мне оставалось только радоваться, что гивера во время движения автопоезда не надумала навестить меня в пассажирском отсеке и не прогрызла проход в переборке, а заодно и в кресле, поставленном к ней впритык.

А то и в пассажире, имевшем несчастье пребывать в оном кресле… бррр…

— Чучело ты мое зубастое, — я потрепал Маню по сытой холке, — и когда ты уже поумнеешь?

Маня спокойно отреагировала на мой укор, лизнула руку, спрыгнула в мокрую снежную кашу, и мне даже стыдно стало за свои слова: ведь ничего особо предосудительного гивера не совершила, а что до ящика, так автопоезд уже прибыл на станцию, и сидеть в нем не было никакого резона…

Я пошел в направлении светящих сквозь молочную пелену огней, за спиной завозились грузчики, возобновив перекладывание багажа в пикап. Один из них что-то облегченно доказывал другому: наверное, что тот неправ, и Маня совсем не гивера, как тот подумал, а вовсе собака — при таком свете не разглядишь…

— Погодите!

Я обернулся. Ага, все тот же лысенький толстячок. Правда, грандиозные залысины уже были упрятаны под клетчатую кепку: добротную, английского типа, с двумя козырьками, смотрящими вперед и назад. Такую кепку, или даже кепи, Шерлоку Холмсу бы пристало носить, а не этому колобку. Вот круглый чаплинский котелок над пухлыми щечками смотрелся бы не в пример лучше…

— Погодите! — Толстячок запыхался, чавкая по снегу короткими ножками, обутыми в низкие лаковые туфли. К тому же он тащил довольно объемный кожаный саквояж, выглядящий так, словно он вместе с кепи и лаковыми туфлями прибыл прямо из викторианской Англии. Единственным диссонансом в таком странном образе толстячка была вполне современная синтетическая куртка, что делала своего далеко не стройного хозяина еще толще. Этакий викторианско-синтетический пыхтящий поросенок. — Ведь вы — Проходимец?

Я пожал плечами. Мол, возможно, не пробовал, может, и Проходимец…

— Я как гиверу рядом с вами увидел, сразу сообразил: это он! — расплылись улыбкой пухлые щечки. — Вас Проповедником зовут? Ой, простите, Алексеем Павловичем?

Я продолжал молчать, пытаясь сообразить, что это за человек и откуда ему известны мои имя и прозвище, а толстячок поймал мою правую руку, бодро потряс и посеменил впереди меня по направлению к огням, что были уже совсем близко.

— А я — Шварц. Шварц Фридрих Францевич. Ангел должен был вам обо мне рассказать.

— Он говорил, — сказал я, внутренне пожимая плечами.

Как же: надежный человек, специалист по сложным ситуациям! Чаушев же упомянул его просто как «охранника». Не такую внешность я ожидал увидеть, совсем не такую… Хотя что с господ контрабандистов взять?

— Нас уже должны ждать, — пыхтел «специалист по сложным ситуациям», то и дело перекладывая саквояж из руки в руку. — Я думал, что последний, что опаздываю, но вот оказывается, что вы, Проходимец, также еще не прибыли на место сбора…

Туман разошелся, открывая длинную стену двухэтажного деревянного дома. Из окон льется теплый свет, обещая уют и укрытие от промозглого тумана. Над двустворчатой дверью — вывеска с надписью на незнакомом языке и изображением широкоплечего кучерявого мужика в фартуке. Улыбка мужика так и говорила: «Зайди, согрейся, отдохни, перекуси!» — и отчего-то очень хотелось ей верить. Возле трех невысоких ступенек, ведущих к дверям, курили несколько легко одетых человек. Я удивился, что они вышли подымить наружу, но табличка возле дверей с перечеркнутой широкими красными линиями сигаретой ясно давала знать — в этом заведении не курят. И это тоже мне очень понравилось: терпеть не могу, когда приходится в кафе дышать табачным дымом, который, к тому же, до этого прошел чьи-то легкие.

Вслед за новым знакомым (так и неясно было, как мне нужно к нему относиться и за кого считать) я поднялся по трем ступенькам и шагнул в дверь, чуть не споткнувшись о прошмыгнувшую вперед Маню. Навстречу мне пахнуло теплым воздухом, ароматами еды, древесного дыма, сдобы, свежезаваренного кофе…

«Да это просто придорожный рай какой-то!» — восхищенно подумал я, оглядывая уютный зал: повсюду дерево, на окнах — стильные занавески… мягкий свет ламп накаливания освещает массивные столики и не менее массивные стулья вокруг них, на длинной стойке темного дерева красуются сияющими пузатыми боками два огромных самовара, рядом с ними — ряд лотков со свежей сдобой, какими-то пирожками, судочками…

Где-то половина столиков была занята: мужчины самого разнообразного возраста и вида не спеша ели, пили, негромко разговаривали. Никакой суеты, беспорядка, излишнего шума. Создавалось впечатление строгой организованности происходящего: хотя она и не была видна на первый взгляд, но организованность все равно присутствовала незримо, следила за порядком, контролировала, не допуская нарушения своих уставов…

За стойкой, важно оглядывая полупустой зал, стоял тот самый широкоплечий и кучерявый мужик, что был изображен на вывеске. Даже фартук полностью соответствовал. Рядом с мужиком суетился, принимая какую-то снедь из проема, видимо ведущего в кухню, бойкий парнишка в красной рубашке.

Это заведение было отличной «запятой» — местом остановки на Дороге, где уставшая команда могла подкрепиться и отдохнуть, набираясь сил для следующего отрезка пути. Таких «запятых» побольше — и дорога до самой «точки» — конечного пункта — была бы намного легче.

Как только мы вошли, мужик в фартуке кивнул головой, и к нам тут же подскочил рослый парень, так же одетый в красную рубаху и в черные узкие брюки, подхватил саквояж из рук толстячка, а тот бодро засеменил к стойке, сняв свою английскую кепку.

— Фридрих Францевич, — кучерявый мужик слегка поклонился, — надолго к нам?

— Вы же знаете, Михал, что нет. Все проездом, проездом… Меня и Алексея должны ждать, э?

— Уже почти неделю, — кучерявый Михал говорил со Шварцем, но его карие, слегка навыкате глаза внимательно изучали мою физиономию, словно хозяин или распорядитель гостиницы (а я уже не сомневался, что он им является) пытался понять, что я собой представляю и как со мной обращаться. Кого-то он мне напоминал, этот мужик. Кого-то, кого я видел совсем недавно, вот бы вспомнить…

Толстяк всплеснул руками:

— Неделю! Алексей, вы слышали? Столько времени… но ничего, ничего: сегодня и отправимся, вот перекусим только.

Михал повернулся к парню, что так и стоял с саквояжем Шварца в руках:

— Багаж отнесешь в тот транспорт, понял? И рюкзак господина… э-э… Алексея — также. Еще позови оттуда всех: господин Шварц будет завтракать в четвертом номере.

Ого, «господин Шварц»! Похоже, что толстячок пользовался здесь уважением. Я уже сообразил, что он каким-то боком причастен к поездке, в которой я приму участие, вот только понять бы его роль…

Эх, слишком мало вводных дал мне Зоровиц: прибыть на эту станцию, именующуюся номером 83 — даже названия она не имела, хотя многие станции, наоборот, не имели номера, — представиться хозяину гостиницы — похоже, этому самому Михалу. Хозяин как раз и должен был указать мне транспорт, который мне предписывалось провести на Сьельвиван. Вот и все. Негусто, правда?

— Пойдемте, Алексей, — Шварц покатился к дверному проему, в котором виднелись лестничные ступени, — нам нужно подкрепиться перед дорогой!

Я было последовал за ним, но кто-то остановил меня, ухватив за рукав:

— Спешишь, все спешишь, Проходимец!

Тощий, сгорбленный, одетый в какие-то лохмотья человек вылупил на меня блеклые глаза, ощерился в непонятной улыбке. И как я его не заметил в зале?

— Ничего, скоро будешь спешить еще больше! Петенька видит, Петенька знает! — И снова непонятная гримаса на сером, обрамленном неопрятными космами лице. Не разобрать было — улыбается человек или скалится от боли.

Я непроизвольно попытался освободить рукав куртки, но сутулый ухватился и второй рукой, снова выставив выпирающие плохие зубы в кривом оскале:

— Не обижай Петеньку, выслушай, потом спешить будешь!

— Алексей, вам лучше послушать, — тихонько пробормотал Шварц, поднявшись к моему уху на цыпочках. — Это местная достопримечательность, многие считают, что его… гм, пророчества всегда исполняются. Потерпите немного…

Я мазнул взглядом по залу. Действительно, абсолютно все лица были повернуты в нашу сторону, никто не разговаривал; водители жадно прислушивались к блажи сутулого кривляки. Михал вон даже через стойку перевесился, чтобы ничего не пропустить.

— Правильно, правильно, Петеньку нужно слушать!

Вот же черт криворотый! И угораздило же меня на местного юродивого напороться! Теперь понесет, готовься… И что делать в такой тупой ситуации? Разве что молчать, чтобы не раззадорить и так больного на голову Петеньку.

— Будешь бежать, будешь! — Юродивый стал приплясывать, притоптывать, впрочем не отпуская мою руку. — Ведь ОНА за тобой гонится, вертится, крутится, след твой чует, не собьется, не обманешь, Петенька знает…

«Петенька идиот!» — чуть было не ляпнул я, но взглянул на напряженные лица в зале и сдержался.

Михал чуть через стойку не падал — что-то показывал мне руками, выпучив глаза не хуже Петеньки. И чего он?

— Спроси кто «она»? — донеслось до меня его громкое шипение.

Доброволец-помощник, блин!

— От нее не скрыться, тебя хочет, тебя ищет, шею твою чует, лезвия остры… — бесновался Петенька. — Хоть за тридевять земель, хоть за стены изо льда — не уйдешь ты никуда!

Так, стихи пошли, скоро балет начнется…

— Кто за ним гонится?

Шварц! Еще один помощник! Хотя… может, отвяжется после вопроса?

— Ну кто же это? — спросил я. — Давай выкладывай интригу!

— А спросил, а спросил! Не гордый, сам спросил! — затараторил Петенька, скалясь еще шире и кривее. — Словно ночь она черна, глаза светятся, светятся — все видят! В пропасть вместе с ней! Кровь, кровь, много крови! Мясо горит, как солома…

— Да кто она?! — рявкнул Шварц, которому, похоже, окончательно опротивел этот спектакль.

Петенька замер. На секунду его лицо поменяло выражение, стало хищным, жестким. Показалось — кто-то другой взглянул на меня через блеклые, словно немытые окна, глаза. Глянул — и снова спрятался, ушел вглубь.

— Смерть за тобой идет, Проповедник, — равнодушно, разом потеряв ко мне всякий интерес, пробормотал юродивый.

Его пальцы разжались, и, безвольно опустив руки, Петенька вялой тенью побрел к выходу. Он еще больше ссутулился, весь как-то осел, вроде даже меньше стал казаться. Даже как-то… бесплотнее, что ли? Словно из человека что-то вынули, какую-то внутреннюю силу, яростную сущность, оставив только оболочку, шелуху, что легкий сквозняк подхватил и понес, погнал в сторону дверей.

— Вот незадача, — конфузливо пробормотал Фридрих Францевич, протирая вспотевшую лысину клетчатым платочком, — вот нехорошо как получилось…

— Ерунда какая-то, — пожал я плечами, самому себе не решаясь признаться, что слова сумасшедшего Петеньки все же зацепили что-то во мне, оставили этакое пренеприятнейшее послевкусие.

Как будто воздуха из раскопанной могилы глотнул.

— Да нет, не ерунда, не ерунда… — пропыхтел Шварц, оглядывая замерший зал, застывшие лица водителей. Потом коротышка спохватился, попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривоватой, напоминая мне уже покинувшего зал Петеньку: — Что ж, пойдемте завтракать, молодой человек, и пусть хорошая пища прогонит все глупые мысли!

Я шагнул вслед за Фридрихом Францевичем, но меня снова окликнули:

— Погоди. Значит, это ты — Проповедник?

Да что же за день такой! Я, уже порядком раздраженный, обернулся к окликнувшему меня Михалу:

— Значит.

— Ангел говорил, что ты придешь. Что ж, — Михал медленно прищурился, словно с трудом надвигая веки на крупные глазные яблоки, и сунул мне ладонь, словно поднос протянул: — Будем знакомы. Михал Зоровиц, брат Ангела.

Так вот кого он мне напоминал! Правда, меня сбила нарочито грубая внешность Михала: на своего лощеного братца он мало походил, но было что-то общее в складках у рта, в глазах…

— Рад познакомиться, — я пожал длиннющую ладонь.

— И я рад — Михал ухмыльнулся, но тут же строго покачал головой: — Ведь это тебе я обязан своим местом: если бы ты деньги тогда не доставил в срок, Ангел не выкупил бы эту зону влияния, и я не обосновался бы в здешних краях.

Я начал что-то понимать:

— Эту гостиницу ты построил?

— Около года назад, — в голосе Михала звучала откровенная гордость. — Всегда мечтал о таком заведении: чтоб любой мог отдохнуть здесь, а потом вспоминать: «А хорошо у Михала было, а готовят-то там как!»

Я улыбнулся. Всегда приятно видеть человека, влюбленного в свое дело. Если, конечно, этот человек не маньяк.

Типа Петеньки.

Тьфу! Вот бес косорылый, засел все же в голове!

— Все вещи, необходимые тебе для дороги, уже погружены в транспорт, — стал еще серьезнее Михал. — Ребята с тобой поедут хорошие, правильные ребята: не подведут в крутой момент. Я им сказал: головой за тебя ответят, они поняли… так что не беспокойся: все пройдет нормально, хорошо пройдет. Хотя…

— Стоп, о Петеньке ни слова! — передернулся я. И тут же нарушил свой запрет: — Почему его, вообще, сюда пропускают?

Михал повел лицом, пожевал губами…

— Понятно, — вздохнул я, — обычай такой. Забобоны водителей. Ты-то ему веришь?

Хозяин гостиницы вздохнул еще тяжелее моего и развел руками.

— Михал, а кто этот Шварц? — переменил я тему, кивая на дверь, за которой исчез толстый коротышка.

— Серьезный мужик, — весомо сказал Михал и строго уставился на меня: — Ты не смотри на его вид, он давно в Братстве и человек дела. Ангел ему очень доверяет, да он и не подводил брата никогда. В вашей поездке он будет руководить: опыта и авторитета у него хватает, не сомневайся. Он что-то вроде доверенного лица при серьезных сделках. И если уж Шварц в деле — значит, все получится. Даже несмотря на Петенькину блажь.

— Ты прямо пропагандист успеха, — усмехнулся я. — Спасибо, оратор фортуны. Еще что-нибудь расскажешь?

Михал помялся, даже немного покраснел, глядя куда-то вбок.

Я последовал глазами за его взглядом и уткнулся в Маню, что сидела рядом со стойкой и умильно поглядывала на колбасы, виднеющиеся в проеме, ведущем на кухню.

— Тебя что-то беспокоит?

Михал взглянул на меня, снова перевел взгляд на Маню…

— Всегда мечтал гиверу погладить, — наконец произнес он. — Можно?

Глава 5

Кто заказывал такси до Дубровки?

Лёлик

Когда я вошел в четвертый номер, Шварц с видимым удовольствием откусывал от сложенного в трубочку блина. Перед толстяком, на обширном столе, стояла целая горка блинов, рядом приткнулась глубокая вазочка с красной икрой, стояли графинчики с какими-то явно алкогольсодержащими жидкостями, исходил паром кофейник, тонкие бутерброды, по-видимому с рыбой, усеивали поверхность большого фаянсового блюда…

И везде на столе — пиалочки, соусницы, розетки… с грибами, мясными и сырными закусками, еще чем-то непонятным, но очень аппетитным…

Шварц поднял на меня глаза, улыбнулся виноватой улыбкой, словно извиняясь за то, что его рот занят, и махнул рукой, призывая присоединиться к этому празднику живота.

— Присаживайтесь, Алексей, кушайте, кушайте! — Пухлые пальчики с завидной ловкостью залетали над столом, подкладывая мне какие-то одуряюще пахнущие вкусности. — Вы, молодые, совсем не следите за собой, питаетесь кое-как, без толку, без вкуса… попробуйте вот эти грибочки: Михал сам их маринует, никому не доверяет, и правильно! — Шварц потрясенно выкатил на меня прозрачные глазки: — Таких грибочков вы ни в каких ресторанах не найдете, потому что — с любовью!

Грибы и вправду были отменными.

— Я много раз говорил Михалу: не закапывайте, не закапывайте талант, дорогуша, отправляйтесь в столицу и открывайте сеть ресторанов… А он: «Душа не велит, Шварц!» Вы только подумайте — душа не велит! А я вот только и отдыхаю желудком и душой, когда здесь, у Михала. Да все проездом, всегда проездом… Прошу, уделите внимание этой бесподобной нарезке…

Я только кивал, жевал да что-то вежливо мычал, пытаясь хоть как-то реагировать на сыплющийся словесный горох. Закуски действительно восхищали видом и вкусом, мясная нарезка просто таяла во рту, а фаршированные яйца…

Поглощенный поглощением (каково, а?!), я даже забыл про мрачный бред Петеньки, а Шварц и не напоминал мне о юродивом, продолжая потчевать, словно дорогого и долгожданного гостя.

Все, что я успел, пока уничтожал этот обильный и разнообразный завтрак, так это немного рассмотреть интерьер номера и убедиться, что западноевропейский дизайн его был больше загородного, нежели городского типа. В номере, опять же, было много дерева, но стены не деревянные, как внизу, а оштукатурены и окрашены в светлые тона. Специально выдающиеся массивные дубовые балки были покрыты темно-коричневым лаком, как, впрочем, и оконные рамы, гармонируя с темной мебелью и темными узкими рамками картин. Одним словом, приятный, греющий душу провинциальный минимализм.

— Конечно, я эгоист, — доверительно понизил голос Шварц, — нельзя Михалу в столицу: вся местная сеть контрабанды на него завязана, брату он тут нужен, вот и сидит, творит кулинарные шедевры вместе с женой… — Тут Шварц снова сорвался: — Жена у него такую выпечку готовит… гм, впрочем, я не о выпечке, простите.

Шварц взял графин, ловко и красиво — никогда бы не подумал, что у этого толстяка столько грации в движениях! — налил в тонкую рюмку янтарного цвета жидкость, понюхал и довольно поморщил короткий нос:

— Ангел сказал, что я могу вам доверять. Я, конечно, Ангелу верю, но решил удостовериться сам, и… то, что накопали о вас мои знакомые, заставляет старого Шварца снять шляпу и низко склонить свою лысую голову. Одного не могу понять, Алексей Павлович: или вы невероятно везучий человек, что вряд ли, так как везение рано или поздно заканчивается, или Всевышний действительно проводит вас через любую ситуацию, да еще и с выгодой для вас. О Проходимце Алексее Мызине положительно отзываются многие уважаемые люди… кроме, разве что, неких старых азиатских маразматиков, не догадавшихся раскрыть перед вами карты и решивших использовать молодого Проходимца втемную. А зря, зря. Кажется мне, что вы могли бы и того отпрыска шебекской мафии доставить с Пиона безо всяких проблем, если бы только верили в то, что делаете.

Шварц внимательно смотрел мне в глаза. Весь его карикатурный образ недалекого толстячка-обжоры куда-то испарился, и передо мной сидел сильный, собранный человек, с острым умом и большим опытом общения с людьми. Прозрачные то ли светло-серые, то ли светло-голубые глаза цепко высматривали эмоции на моем лице, и я понял, что этот человек, возможно, намного опасней и умнее многих суровых и впечатляющих по внешнему виду дядек. Этакий Швейк, прикидывающийся добродушным идиотом, потому что с такой безобидной личиной удобнее влиять на людей, незаметно заставляя их менять свое мнение в его пользу.

— Большая ошибка — использовать людей веры посредством обмана и недомолвок, — спокойно произнес Шварц, грея в пухлых ладонях рюмку с янтарной жидкостью. — Ведь вы — человек веры, Алексей? Ведь иначе Дорога не отзывалась бы, и вам бы не удалось сделать то, что вы делали, выводя себя и своих спутников из очередной передряги…

В дверь номера постучали, и Шварц, бросив мне «Потом поговорим», снова расплылся в блаженной улыбке толстячка-сибарита. Я также попытался принять независимый вид, хоть это было и сложно: рот битком был набит блинчиком с икрой.

Вошли двое. Один — невысокий, смуглый, небритый тип, этакий типичный представитель «кавказской национальности»: ему бы кепку-«аэродром» да ящик с мандаринами в руки для полноты антуража. Второй — худощавый, светловолосый. Тонкое нервное лицо. Лет эдак тридцать — тридцать пять…

— Присаживайтесь-присаживайтесь, — радушно пригласил их Шварц. — Рад познакомить вас с Алексеем, он — наш Проходимец, прошу любить и жаловать… А Лука почему не пришел? С ним все в порядке?

— Он с попутками на Тераи отправился, — неожиданно низким голосом сказал «кавказец», сел за стол и непринужденно вылил почти половину графинчика в высокий фужер. Отпил несколько мощных глотков и, довольно крякнув, засопел волосатыми ноздрями, прицеливаясь вилкой в мясную нарезку.

— Жюльен Оливер Лебо, — светловолосый непринужденно поклонился, от чего я моментально вскочил и могучим глотком отправил остатки блинчика в желудок.

— Алексей Мызин, — я тоже постарался учтиво поклониться, но, судя по легкому ироничному блеску, мелькнувшему в светлых глазах Жюльена Лебо, у меня это не очень хорошо вышло.

— А этот неучтивый человек — Пласт, — продолжал Жюльен. — Я полагаю, что у него есть и настоящее имя, но он предпочитает отзываться именно на это прозвище.

Небритый Пласт что-то равнодушно хрюкнул, всем своим видом показывая, что на его иерархической лестнице я стою неизмеримо ниже, чем тот кусочек мяса в специях, которым он зажевал очередные несколько глотков из фужера.

— Скажите, Жюль, а с какой целью Лука вперед ушел? — В голосе Шварца было лишь ленивое любопытство, но я вдруг почувствовал, что холодок тонкой струйкой пробежал у меня по позвоночнику. Похоже, толстячку ой как не нравился поступок неизвестного мне Луки. А сила воли в этом пухленьком теле была изрядная: вон и Пласт перестал жевать, словно принюхиваясь к ситуации длинным носом…

Я помнил, что Чаушев сказал мне про двоих его людей: они отправились раньше для разведки безопасного пути. Впрочем, я совсем не собирался делиться этим знанием с кем-либо.

— Вы позволите?

Шварц кивнул, повел рукой, и Жюльен присел за стол. Аккуратно откупорил бутылку вина, до которой я так и не добрался, понюхал пробку и сморщил нос:

— Что за кислятину здесь подают?! Вот у нас…

— Вы не у себя в винном погребе, Жюль, — Шварц улыбнулся. — Так что же с Лукой?

— Дошли слухи, что во Влажных Землях очередная революция, — Жюль отставил бутылку в сторону. — Вы же знаете, что там все время что-то происходит: кого-то свергают, кто-то провозглашается… Плантации наркобаронов то сжигаются, то насаживаются вновь, золото и кровь текут рекой. Вот Лука и решил разведать, стоит ли нам соваться в Балтасар или лучше все-таки кругом пойти: прихватил с собой какого-то длинного, как он сам, парнягу, сказав, что это наш новый штурман, и отправился.

— Разумная предосторожность, — кивнул Шварц, видимо несколько успокаиваясь. — Узнаю старого вояку: готов десять раз перестраховаться. Но все же намного разумней было бы разузнать обстановку через информаторов Братства. Ведь если в Тераи переворот, то резиденты Братства роятся там как мухи над…

Шварц кинул виноватый взгляд в мою сторону:

— Простите, Алексей, что-то я разволновался, об этикете напрочь забыл.

Я отмахнулся кистью, мол — ерунда, мы сами из простого народа, аппетита мало что нас заставит лишиться…

Хотя, если правду говорить, аппетита у меня явно поубавилось. Ну не нравилась мне моя новая команда, хоть ты тресни. Хмурый и замкнутый Пласт, надменный и жеманный Жюльен… все не то, что бы мне хотелось: не те люди, не те характеры… Даже Шварц не вызывал у меня симпатии: пухлый человечек с железным нутром заставлял непроизвольно напрягаться, словно рядом был спящий, но в любой момент могущий проснуться и ужалить гад из семейства пресмыкающихся.

С тоской я подумал о своей прежней команде: ворчливый, но добрый и хозяйственный Данилыч, веселый разгильдяй Санёк, спокойный и методичный Имар, который хоть и не был от начала членом экипажа нашего автопоезда, но такого человека я бы хотел иметь в своих рядах. Даже погибшая недавно команда, хоть мне и не удалось сблизиться с этими людьми, была проще и понятнее. А значит, безопаснее.

— Я думаю, нам нужно как можно быстрей выдвинуться и взять курс на Переход к Тераи, — проговорил Шварц, прерывая мои грустные мысли. — Пласт, как двигатели?

— Давно стоят, — хрипло ответил Пласт. — Я их опробовал несколько раз — набегали около пары сотен километров. Все в порядке, работают как часики.

Шварц кивнул и повернулся ко мне:

— Алексей, если вы поели, то я предлагаю занять места в транспорте и отправляться сейчас же. А чай или кофе мы можем и там попить. Ведь есть у вас там кофеварка? А, Жюль?

Я пожал плечами и поднялся из-за стола. Светлоголовый Жюльен тотчас вскочил и вышел из номера первым. Вслед за ним вышел ворчавший что-то себе под нос Пласт.

Возле барной стойки толпился народ, гул голосов прерывался возгласами удивления. Там определенно что-то происходило, и я, помня об оставленной в зале гивере, поспешил протиснуться к эпицентру событий. Водители Дороги — народ крепкий и самодостаточный, так что мне пришлось хорошенько напрячься, чтобы пробраться через толпу, но, тем не менее, никто не сорвался на меня и не двинул локтем по ребрам из-за оттоптанной ноги. Хотя, скорее всего, такая терпимость была обусловлена тем, что внимание водителей и прочих «бродяг Дороги» было сконцентрировано на Мане, что, сидя на барной стойке, ловко разделывала своими чудовищными челюстями какой-то металлический ящик. Тихий скрежет, на стойку летела стружка… — крак! — по толпе пронесся вздох разочарования.

— Сейф вскрыт! — торжествующе провозгласил Михал Зоровиц. — Получите деньги, господа!

Ворчание недовольства, некоторые из толпящихся водителей и пассажиров подходили к стойке и брали несколько купюр из стоявшей на ней большой прозрачной вазы, большинство же осталось топтаться на месте, словно ожидая еще чего-то.

— Ставлю десять новосветских рублей, что эта тварь не справится с моим сейфом! — хрипло выкрикнул какой-то высокий и плечистый парень. — Я не знаю из какой жести был этот ящик, но мой-то точно ей не по зубам!

Я, воспользовавшись тем, что толпа немного разредилась, подошел к самой стойке. Маня уже что-то жевала, очевидно выудив это из вскрытого ею ящика. При ближайшем рассмотрении ящик оказался переносной несгораемой ячейкой. Такими небольшими сейфами дорожные водители любили оборудовать свои транспорты, а некоторые делали систему крепления ячейки съемной, чтобы всегда была возможность перенести коробку вместе с ценным содержимым в другую кабину или в номер гостиницы, где они остановились.

— Михал, что это вы тут устроили?

Михал подмигнул мне и склонился через стойку:

— Благодаря вашей гивере я неплохо заработал сегодня… и еще заработаю. Главное было — заключить первое пари, что гивера сможет прогрызть металл сейфа, а дальше и остальные пошли делать ставки. Водилы — народ увлекающийся! Правда, пришлось сначала положить в сейф аппетитный кусочек окорока, чтобы гивера захотела его грызть… — Михал довольно хихикнул. — Конечно же, деньги мы поделим пополам, ведь я предложил идею, а вы — гиверу.

Он разогнулся и громогласно заявил, перекрывая поднявшийся в зале шум:

— Ребята, вы можете взять остатки сейфа и испробовать их на прочность любым способом, но еще раз говорю вам: это был надежнейший сейф из нержавеющей стали! Я сам не был уверен, что зверюга его вскроет…

— А я говорю, что мой сейф она и не поцарапает! — безапелляционно заявил плечистый парень. — Это прямая поставка с Шебека: многослойная бронекерамика, ее даже гранатометом не пробьешь! Повышаю свою ставку до тридцати!

Водилы зашумели, меняясь лицами, кое-кто уже полез в карманы, видимо, чтобы снова поставить на гиверу или на шебекский сейф…

Я даже не знал, злиться ли мне или смеяться над этаким проявлением Михалом коммерческой жилки. Но, помня, что мне нужно было отправляться, я тихонько, почти неслышно щелкнул пальцами, и Маня, держа в пасти недоеденный кусок окорока, соскользнула со стойки и побежала через расступающуюся перед ней толпу к дверям.

— Все деньги оставь себе, — сказал я Михалу, у которого огорченно вытянулось лицо. — В счет за еду и гостеприимство.

Я прошел вслед за Маней к дверям, где нетерпеливо топтался Шварц. По дороге я потянул плечистого за рукав и тихо проговорил:

— Я сохранил вам деньги. Она прогрызала даже керамику полицейских доспехов. Прямо на Шебеке.

В дверях я оглянулся: парень растерянно смотрел мне вслед. Видимо, он тоже стал сомневаться в неприступности своего ящика. Эх, испортит Маня весь сейфовый бизнес, есть чувство…

Снаружи меня ожидали слабые, но несущие некоторое тепло лучи солнца. Они пробивались сквозь мутную кисею туч и изрядно уже проредили туман, так что стала видна довольно большая автостоянка и тесное сборище самых разнообразных транспортов на ней.

Между мирами никто не ездит на легковых автомашинах. В пределах одного мира — пожалуйста, сколько угодно, но ехать на двух-четырехместном транспортном средстве в иной мир — любой знающий человек покрутит пальцем у виска. Слишком дорогими были услуги Проходимца по причине большой редкости людей, способных силой воли или веры заставить Переход пропустить транспорт на следующий отрезок Дороги. Идти в другой мир и не захватить с собой пассажиров, багаж, почту, какие-нибудь грузы? Нонсенс! Такое могли позволить себе только очень богатые люди, разъезжающие со своим собственным «купленным» Проходимцем. И то такое считалось дурным тоном и на Дороге не приветствовалось. Водители приговаривают: «Дорога не любит тех, кто ездит по ней зря». И многие свидетельствовали о том, что талантливые и успешные Проходимцы внезапно теряли свое умение и не могли больше провести ни одного транспорта, сколько ни бились, ни выворачивали наизнанку душу и мозг. Ведь недаром существовала поговорка, известная практически каждому на Дороге и звучавшая немного парадоксально Для непривычного уха: «Развращенный Проходимец — уже не Проходимец».

Вот и теперь, когда я обегал взглядом стоянку, я практически не видел легковых автомобилей: трейлеры, автопоезда, седельные тягачи, открытые платформы, гибриды грузовиков и автобусов, какие-то совсем странные транспортные средства непонятных очертаний, но определенно — грузовые…

Если бы у меня было свободное время, я с удовольствием побродил бы по стоянке, разглядывая транспорты самых причудливых форм и расцветок. И ведь я не один такой. Наверное, в каждом мужчине остается мальчишка, увлеченно коллекционирующий наклейки с изображениями машин или собирающий их игрушечные модели.

— Сущие дети! — недовольно пропыхтел рядом со мной Шварц. — Считают себя серьезными и бывалыми мужчинами, а зацепить их и облапошить — легче простого! Ох, Алексей, сколько мне приходилось разрешать конфликтов, начавшихся именно в гостиницах, тавернах, барах…

— И разрешались?

— Простите?

— Конфликты, говорю, разрешались?

Шварц пристально глянул на меня своими водянистыми глазками, улыбнулся:

— Решались, конечно, но некоторые — с трудом, с трудом… Что же мы стоим? Давайте-ка к транспорту. Слякоть, правда, ужаснейшая, но что делать?

Я зашагал рядом со Шварцем, жмурясь от лучей солнца и не забывая поглядывать на Маню, что давно уже проглотила свой кусок окорока и теперь брезгливо перепрыгивала через лужи, полные грязного снега. Смотри-ка, какая чистюля, а ведь иной раз в такую грязь добровольно лезет, да еще тащит оттуда всякую пакость! Вот и сейчас гивера вдруг поднялась на задние лапы столбиком, изображая суслика-переростка, а затем галопом помчалась куда-то вбок, за машины. Я окликнул ее, но своевольное существо и ухом не повело, так что я махнул рукой и пошел дальше.

— Не загрызет кого-нибудь? — опасливо спросил у меня Шварц. — Гивера все-таки, про них такие рассказы ходят…

— Ерунда, — беспечно улыбнулся я. — Манька умный зверь: не было ни одного случая, чтобы она без причины на кого-то кинулась.

Фридрих Францевич пожал округлыми плечами, похоже предпочтя остаться при своем мнении.

— А правду говорят, что они могут ходить между мирами? Я слышал о таком, но, как понимаете, лучше спросить у человека, который имеет практику общения с гиверой…

Я улыбнулся:

— Правда. Сам тому свидетель. Как-то Манька даже на Землю проникла, чтобы меня найти. А там проблема с работой Переходов, вы же знаете… Кстати, я был в одном мире, так там местные считают гиверу чем-то вроде тотема: по их преданиям, древняя гивера провела целую группу людей в новый мир, спасши их тем самым от какой-то напасти. От этой группы и пошел народ, населивший те места…

Шварц искоса взглянул на меня, пошевелил щеками, и я понял, что эта история для него — не больше чем очередная придорожная басня. Что ж, он в том мире не был, в отличие от меня, ему позволительно быть недоверчивым. Впрочем, глядя на поведение гиверы, временами мало чем отличающееся от поведения молодого щенка или кота, я иногда и сам начинал сомневаться в ее исключительных для животного умственных способностях.

Настроение у меня было хорошим. Не знаю, что этому способствовало: то ли обильный и вкусный завтрак, то ли изменившаяся погода и свежий запах ранней весны, но хандра, что в последнее время частенько наваливалась на меня, теперь куда-то испарилась и даже записки прощальной не оставила. Не очень-то и нужно, впрочем. Скучать не буду. Даже безумные Петенькины пророчества вспоминались мутно, словно предутренний сон, что постепенно тает, уходя из сознания.

Шварц шел прямо к противоположному краю стоянки, что-то рассказывая мне на ходу, а я, ощущая полное умиротворение, шлепал по остаткам мокрого снега рядом, разглядывая смешанный лесок за стоянкой, несколько приземистых, видимо складских, строений возле проходящей рядом оранжевой ленты Дороги, пологие холмы, что начинались в нескольких километрах отсюда…

Туман окончательно капитулировал перед солнечными лучами и позорно бежал в лес, где и прятался, жалкими рваными клочками скрываясь за деревьями. Подул сырой, но приятный ветерок, и Шварц наглухо застегнул свою куртку, видимо опасаясь простудиться. Ну а я, напротив, с удовольствием подставил ветру лицо и подумал, что дело делом, но, блин, как же хорошо — вновь оказаться на Дороге!

Транспорт, к которому мы подходили, стоял вплотную к деревянной стене одного из складов. Сверху его прикрывал довольно обширный и высокий навес на столбах, а сбоку кто-то так расположил несколько штабелей разнообразных ящиков, что и со стороны стоянки не особенно было видно этот… агрегат… а он явно заслуживал внимания.

— Любуетесь? — спросил у меня с усмешкой Шварц, когда я сбавил темп ходьбы, удивленно рассматривая многоколесный, усеянный заклепками стальной вагон.

Что-то в нем было и от бронепоездов конца девятнадцатого века, и от строительной техники, но больше всего транспорт напоминал космический челнок без хвоста и крыльев, поставленный на шесть лап-шасси, каждое из которых несло пару широких сдвоенных колес. Задняя часть транспорта, примерно в треть от общей длины, была присоединена к переднему модулю гофрированным рукавом (наподобие городского двойного автобуса «Икарус») и снабжена своим шасси. Кабина водителя, по-видимому, располагалась вверху спереди: небольшие овальные окошки придавали транспорту еще большее сходство с железнодорожным локомотивом. Вот только многочисленные колеса были обуты в самые обыкновенные покрышки с высоким профилем, что говорило о «внедорожной» направленности машины. Причем окрашено это чудо техники было в эдакий веселенький голубой цвет, что весьма гармонично смотрелось вместе с белыми колесными дисками.

— Это что за голубое диво? — протянул я и пошел вдоль утыканного заклепками борта, чтобы осмотреть металлическое чудовище со всех сторон.

— А это и есть наш транспорт, — спокойно ответил Шварц. — По назначению — паровой вездеход дальнего действия, произведенный на Сьельвиване. Там, понимаете ли, двигателей внутреннего сгорания нет из-за отсутствия электричества. Правда, старую паровую машину с вездехода сняли уже здесь, заменив двумя мощными дизелями непривередливыми к качеству топлива. Вдобавок поставили небольшую паровую машину как вспомогательный двигатель.

«Ну да, — соображал я, проводя рукой по стальной обшивке, — электричества нет, следовательно, бензин и свечи зажигания не имеют смысла. Вот и принцип крепления заклепками оттуда же: электросварки-то тоже нет… интересно, а как насчет газовой?»

Транспорт был не таким уж и длинным, если считать мерками современных автопоездов: около пятнадцати метров, может, чуть больше. Но все равно он казался массивным, благодаря своей ширине: когда я обошел транспорт с кормы, то увидел, что ширина колеи его выдающихся шасси не меньше чем четыре метра. С такими габаритами на земных дорогах ему точно не очень бы обрадовались. Да и у меня подобное экзотическое чудовище вызывало, в основном, скепсис: не верилось, что такая махина, да еще и работающая на пару, окажется комфортным и быстрым средством передвижения. Хотя вроде говорили, что там теперь дизели…

— Алексей! — позвал меня Шварц.

Что-то лязгнуло, потом раздалось мощное шипение. Я поспешил назад и, нырнув в клубящееся облако пара, чуть не врезался лбом в откинутую от борта дверь-лестницу, напоминающую дверки небольших пассажирских самолетов. Блин, понастроили дизельно-паровых уродов!

— Алексей, поднимайтесь.

Я поднялся на несколько металлических ступенек, откашлялся и оглянулся в поисках Мани. Гиверы нигде поблизости не было. Я несколько раз свистнул, но Маня и не думала являться. Противное создание!

— Фридрих Францевич! — окликнул я внутренность вездехода. — Я пойду, поищу гиверу, а вы пока выезжайте…

Сняв рюкзак и оставив его на небольшой внутренней площадке за дверью, я поспешил к транспортам на стоянке, немного нервничая: мало ли как люди отреагируют на снующую между машинами гиверу, некоторые сдуру и стрелять могут начать! Маня, хоть я и хвалил ее сообразительность, недолго думает, когда по ней стреляют. Такие стрелки, как правило, быстро становятся бездыханными трупами, а мне неприятности не нужны, не говоря уже о том, что невинный человек лишится жизни. К тому же у гиверы был один пунктик, который несколько раз ставил меня в неудобную ситуацию: Маня категорически не переносила собак. Причем — собак лающих. Если она как-то терпела не обращающих на нее внимания барбосов (хоть такое случалось крайне редко), то лающие собаки вызывали у гиверы одно желание — отхватить у псин дурные и шумные головы.

За то время, что я прожил возле моря, мне не раз приходилось избавляться тайком от собачьих голов, которые Маня гордо приносила мне в качестве своих законных трофеев. Надеюсь, что рыбаки из ближайшего поселка так и не узнали, что за напасть случилась с их собаками, хотя слухи о каком-то «черте», отрубающем псам головы, уже поползли по прибрежной полосе.

К счастью, местные псины быстро поняли, что облаивать бегущую куда-то по своим делам гиверу себе дороже, и «черт» больше не шалил в тех мирных краях.

Совершенно звериный вопль заставил меня развернуться и кинуться сломя голову в промежуток между двумя автопоездами. К моему ужасу, самые худшие предположения подтвердились: как ни ужасен был крик, но извлекла его все же человеческая глотка. И эта глотка, к слову, в любую секунду могла быть перехвачена несколькими рядами невероятно острых и крепких конических зубов.

Мгновенно покрывшись потом, дыша как загнанная лошадь, я выскочил на небольшую площадку, свободную от многоколесных гигантов. В голове роились самые ужасные и кровавые картины, но никакой крови я, к счастью, не увидел.

Посреди площадки сидела Маня, с интересом наблюдающая за мечущимся у одного из транспортов человеком. Дверь в кабину транспорта была распахнута, и на бетон стоянки вываливались многочисленные клочки каких-то бумаг.

Приблизившись к нервному человеку, я начал различать смысл в издаваемых им криках, к тому же взгляд мой прикипел к странному сквозному отверстию внизу раскрытой двери.

«Документация!» «Вся!» «Деньги!» «Все погибло!»

— Маня, — осторожно проговорил я, — ты что натворила, несносное создание?

Маня невинно облизнулась, затем ее взгляд приобрел некоторую задумчивость, словно гивера что-то соображала, и она неспешно потрусила еще к одному транспорту.

Площадка меж тем начала наполняться народом, подтянувшимся из бара на крики. Мужики расспрашивали нервного человека, что уже не кричал, а просто всхлипывал, прижимая к груди обрывки бумаг. В его всхлипываниях проскочило слово «сейф», и тут меня обожгла ужасающая догадка.

Я, боясь увидеть страшное, стал присматриваться к кабинам транспортов, стоящих вокруг площадки. Так и есть! Практически в каждой кабине, в двери или около нее, темнело такое знакомое мне аккуратное круглое отверстие — как раз чтобы протиснуться гивере средних размеров.

Маня тем временем взобралась на подножку еще одной кабины и сосредоточенно обнюхивала металл.

Я тихонько щелкнул пальцами, чтобы позвать Маню, не привлекая стороннего внимания. Гивера не отреагировала. Я щелкнул еще два раза, уже сильнее. Маня и ухом не повела. Тогда я, опасаясь свистеть или звать гиверу по имени, стал потихоньку подбираться к гивере, что уже запустила свои чудовищные челюсти в металл обшивки двери.

Я успел пройти всего пару шагов: разноголосый хор яростных криков взорвался за моей спиной, и я побежал со всех ног, словно подталкиваемый ударной волной от этого взрыва. Подбежать к кабине, схватить гиверу и броситься наутек было делом пары секунд. Проблема заключалась в том, что бежать мне нужно было в направлении к вездеходу, а направление это было перекрыто десятком несущихся ко мне орущих и машущих кулаками мужчин.

Впрочем, я их не винил: я бы тоже разозлился, если бы какая-то бурая зверюга прогрызла дыру в кабине моего транспорта, добралась до сейфа, вскрыла его и растерзала в клочки все находящиеся в нем деньги и документы. Некоторые водилы перевозили в кабинных сейфах и почту, и дорогие бандероли небольшого размера, дополнительно подрабатывая этим. Какую общую сумму потеряли водители благодаря моей любопытной зверушке — я не хотел даже думать. Чертов Михал! Чем он думал, когда положил кусок ветчины в сейф и предложил гивере прогрызть его?!! Тем более что Маня, вскрыв металлическую коробку, услышала хор изумленных и восхищенных голосов, и это послужило для нее добавочной мотивацией: да, моя ненаглядная гивера страдала известной долей тщеславия, как бы дико это ни звучало!

Бетон содрогался под тяжелыми ударами многочисленных мужских ног. Машущие кулаки, разинутые рты и выпученные глаза на хмельных, покрасневших лицах — все это стремительно неслось мне навстречу. Спустить гиверу с рук я не мог: Маня, такая невинная с виду, могла превратиться в смертельную фурию, если кто-то будет угрожать члену ее маленькой стаи, то есть мне. Со стороны это выглядело, наверное, очень странно: несущаяся нестройная, изрыгающая проклятия толпа и бегущий к ней навстречу человек с пушистым зверем на руках.

Нет, я не был самоубийцей. Мой расчет основывался на факторе неожиданности и количестве алкоголя в крови водителей. Здесь, на Дороге, не было автоинспекторов, могущих лишить водителя прав за вождение в нетрезвом состоянии. Многие водилы были не прочь промочить пересохшее горло и старались быть абсолютно трезвыми только тогда, когда им предстояло нырнуть во тьму Перехода, ведь, как известно, Дорога не любит пьяных.

С первым встречным мне мужиком я разминулся всего лишь немного изменив направление своего бега. Дальше пошло хуже: мне пришлось уворачиваться, наклоняться под пролетающими рядом кулаками, бросаться из стороны в сторону, перепрыгивать через упавших, хватающих мои ноги людей, так что я почувствовал себя нападающим в американском футболе. Причем с поправкой на то, что ни каска, ни наплечники меня не защищали, а мой «мяч» был покрыт густым мехом.

Наконец я прорвался через растянувшуюся «линию обороны», проскочил между бортами транспортов и припустил по стоянке к выезжающему из-под навеса вездеходу. Новый взрыв криков за моей мокрой от пота спиной свидетельствовал о том, что преследователи поняли смысл направления бега своей жертвы и опасаются, что она может улизнуть. Мимо моего уха просвистел тяжеленный ботинок, очевидно брошенный в бессильной ярости. Маня, положив передние лапы мне на левое плечо, с неподдельным интересом смотрела назад, на моих преследователей. Похоже было, что происходящее порядком ее развлекало. Голубой вездеход, мягко ворча дизельными двигателями, довольно шустро покатил в моем направлении и ловко развернулся, несмотря на свою массивность. В проеме за откинутым трапом маячила и махала мне рукой округлая фигура Шварца.

— Трогайте!!! — заорал я, сбиваясь с дыхания.

Вездеход неторопливо тронулся, позволяя мне его нагнать. Я собрался с силами и запулил тяжеленькой гиверой в дверной проем, искренне желая, чтобы Маня побольнее шмякнулась там обо что-то, но, конечно же, гивера извернулась в полете и мягко приземлилась на четыре лапы. Когда я достиг откинутого трапа, она уже весело наблюдала за моими попытками вскочить в вездеход на ходу. Наконец, после пары неудачных попыток, я просто обогнал трап и плюхнулся задом на его ступеньки. Мои преследователи растянулись по пространству стоянки, но самые настойчивые, или самые спортивные, уже догоняли вездеход, очевидно желая повторить мою героическую посадку.

— Вы удивительный человек, Алексей, — протягивая мне руку, проговорил Шварц. — За такое короткое время стать настолько популярным! Похоже, вы так понравились местным людям, что они попросту не хотят вас отпускать. Поразительно, поразительно!

Я несколько раз судорожно глотнул воздух, немного поправил дыхание, кашлянул и, наконец, произнес сакральные слова:

— Фридрих Францевич… будьте любезны… закройте эту дверь… и пусть водитель прибавит ходу… пожалуйста.

Глава 6

Голубой вагон бежит, качается…

Хор юных железнодорожников

— Вам, наверное, будет интересно побывать в кабине, — равнодушно сказал Шварц и зевнул. — А старому Шварцу не помешает отдохнуть немного: все эти хлопоты, плотные завтраки, бурные провожания…

И толстый человечек шустро устроился на нижней из четырех расположенных в крохотной каюте коек, подразумевая этим, что я обойдусь верхней. Две другие койки на противоположной стороне каюты были определенно заняты. Что ж, я был не против, даже наоборот: при поездках в железнодорожном транспорте верхняя койка всегда означала для меня большую независимость, чем нижняя, которая была доступна для всех пассажиров купе. А на верхнюю залез — и отгородился от всего мира книгой, наушниками… а то и просто спиной. И никто не подсядет к тебе на койку, с целью «перекусить чего Бог послал» за единственным на все купе столиком, не расплещет на тебя пиво или жестко отдающий накипью чай, не наступит, карабкаясь как раз на — да! — именно верхнюю полку.

Так что я быстро обежал взглядом узкую каюту, в интерьере которой обильно выделялись дерево и металл, убедился, что мой рюкзак никуда не затерялся, а доставили его именно сюда, и вышел, пригнувшись, в низкую дверку, чем-то очень напоминающую корабельную. Вот только «задрайки»[4] на ней не наблюдалось, хотя с внутренней стороны имелся довольно внушительный засов.

Перед тем как выйти, я пристально посмотрел на гиверу, раздумывая, как бы наказать или хотя бы каким эпитетом обозвать пушистую гадость, принесшую мне сегодня столько неприятностей. Но когда я открыл было рот, то наткнулся глазами на такой невинный и любящий взгляд, что язык мой безвольно замер, и я, жалкий капитулянт перед несокрушимой силой Маниного запатентованного взгляда, понуро побрел из каюты, внутренне снова дав себе клятву во что бы то ни стало раздобыть для гиверы поводок с ошейником.

Конечно же никакого ошейника, а тем более поводка, могущего противостоять фантастически крепким зубам гиверы, я не найду. В этом я убедился уже давно, но сдаваться не хотелось, и я продолжал надеяться, что все же обрету столь желанный мне атрибут, выполненный, например, из какого-нибудь редкого «космического» сплава.

В кабину, которую мне очень хотелось бы назвать «рубкой», попасть было проще простого: выйдя из каюты, я оказался на небольшой площадке, на которую выходило несколько дверей. Дверка прямо передо мной как раз и вела в кабину. А если бы я шагнул в проем слева, то попал бы на узкую лестничку-трап, что вела вниз, к откидным дверям, через которые мы с Маней и поднялись на борт транспорта. Вообще-то, благодаря интерьеру из дерева и металла, трапам, низким дверям с округлыми углами и редким овальным иллюминаторам, поневоле возникало чувство, что я нахожусь на борту какого-то странного корабля или батискафа. К тому времени, как я вышел из предназначенной мне и Шварцу каюты, транспорт уже двигался, причем делал это на удивление плавно, словно неторопливо скользя по хорошим рельсам. Я ожидал, что шум дизельных двигателей, лязг механических частей, плохая подвеска и проникающий везде запах солярки сделают путешествие крайне неприятным, но ничего такого не было и в помине. И я соврал бы, если б сказал, что такое открытие крайне меня огорчило.

Вежливо постучав по переборке (сама дверь была открыта настежь и зафиксирована защелкой), я вошел в кабину и остановился, пожирая глазами ее антураж.

Как ни странно, в кабине не было ничего сверхэкзотичного: узкое помещение с небольшими лобовыми стеклами и овальными боковыми, глубокое кресло с высокой спинкой. Рядом с ним — второе, поскромнее. Никаких многочисленных непонятных агрегатов, котлов, манометров, прыгающих по разноцветным шкалам стрелок. Простое рулевое колесо, напоминающее руль троллейбуса, пара-тройка рычагов, торчащих из металлической коробки справа от него, несколько труб, змеящихся по потолку и стенам, и странный медный раструб слева. Еще возле рулевой колонки была прикреплена явно пластиковая белая коробочка с парой клавиш, до боли напоминавшая накладной выключатель от люстры. От коробочки, усиливая ассоциацию с временной электропроводкой, тянулись три двойных провода: два уходили куда-то вниз, а третий поднимался к потолку, где нырял в отверстие рядом со странной рукояткой, напоминавшей больше всего ручку старой мясорубки.

Металлические, выкрашенные серой, невыразительной краской стены навевали глубочайшую скуку, и кабина запросто могла сойти за рубку какого-нибудь военного судна, если бы не была так мала. Только вот даже рубка военного судна, наверное, смотрится повеселее. Унылую серость разбавляла только темно-зеленая кожа кресла водителя, да закрепленный под одним из боковых окошек термос ярко-алым пятном врезался в скудную на разнообразие цветовую палитру.

Мне даже показалось вначале, что кабина пустует, но я тут же исправил свое мнение: из-за высокой, обтянутой толстой кожей спинки кресла показалась волосатая кисть, передвинула немного один из рычагов и спряталась обратно, в зону недоступную моим глазам.

— Вы не против будете, если мы поприсутствуем? — осторожно спросил я за себя и за Маню, обращаясь к спинке кресла.

В ответ мне прозвучало нечленораздельное ворчание, сопровождаемое свистом носа.

— Спасибо, — на всякий случай поблагодарил я и уселся на откидное сиденье у одного из бортов.

Увязавшаяся за мной гивера тут же начала шастать по небольшому пространству кабины и особо настойчиво лезть куда-то за нижнюю часть водительского кресла. Там, по идее, должны были располагаться педали и, соответственно, водительские ноги. Манино вторжение было прокомментировано новым всплеском ворчания, в котором можно было даже различить некоторые членораздельные слова.

— Не обращайте внимания на нашего водителя, — раздался голос от дверей.

Я обернулся и увидел Жюльена Лебо, улыбающегося мне уголками тонких губ.

— Пласт у нас — эгоист и брюзга, так что ничего хорошего из общения с ним вы не вынесете, — продолжил Жюльен. — Если хотите что-то узнать, лучше обращайтесь ко мне. Или к Луке, когда мы с ним встретимся.

— Позер да костоправ! Вот кто вы с Лукой, — пробурчал из-за спинки кресла Пласт.

Лебо пожал плечами, словно говоря: «Вот видите?!»

— Да я, пожалуй, лучше с водителем побеседую, — осмелился сказать я. — Он-то уж точно лучше других транспорт знает, а я как раз им интересуюсь…

Лебо снова пожал плечами, подразумевая что-то вроде: «Ну это ваше дело. Не говорите потом, что я вас не предупреждал!» — и вышел из кабины.

Я молча смотрел в овальное боковое окошко, за которым мелькали деревья. Лучи солнца, пробиваясь через лиственную стену, заставляли меня жмуриться, словно кота на мартовском припеке. Положительно ничто не могло испортить мое хорошее настроение: ни выспренность Лебо, ни брюзжание Пласта. Просто приятно было вот так ехать, ни о чем сложном не думая, смотреть в окно на пробегающий мимо пейзаж и позевывать, ощущая обильный завтрак в желудке. Все это так было похоже на поездку в плацкартном вагоне, так умиротворяло. Запах металла, смазочных материалов… еле различимые оттенки… э-э-э… — дизельного топлива? — исходящие скорее от висящей в кабине куртки Пласта, еще больше дополняли эту иллюзию. Только вот перестук колесных пар на стыках рельс отсутствовал полностью: идеально гладкое грязно-оранжевое полотно Дороги способствовало тому, что транспорт двигался практически без раскачивания и посторонних звуков. Даже шум двигателя доносился в кабину очень приглушенно: видимо, звукоизоляция была на высоте.

— На чем раньше ездил?

— Простите, что? — переспросил я, удивленный, что Пласт соизволил задать мне вопрос: видимо, водителю надоело молчание.

— На каких транспортах раньше ездил, говорю, — повторил Пласт и сделал приглашающий жест рукой: — Пересаживайся сюда, отсюда обзор лучше.

Я пересел с откидного сиденья в кресло рядом с «троном» водителя, бросил косой взгляд на Пласта. Тот хмуро глядел вперед, словно ожидая каких-то неприятностей, что непременно ждут нас впереди.

— Чаю хочешь? — почти не разжимая губ, спросил водитель, так и не повернув в мою сторону голову. — Вон, рядом с тобой термос, откинь панель — там кружки — налей и мне.

Я открыл металлическую панель слева от себя, обнажилась небольшая ниша, в которой стояла пара кружек. Панель, опустившись, образовала небольшой столик с круглыми вырезами для фиксации кружек. Что ж, довольно удобно и практично. Даже странно, что в спартанской обстановке кабины оказались такие опции. Высвободить термос из фиксаторов и разлить по кружкам чай оказалось проще простого: транспорт действительно шел очень плавно, не создавая никаких колебаний и покачиваний. Вот только пару раз пришлось оттолкнуть локтем гиверу, что совала свой любопытный нос под руку.

Пласт протянул ладонь в требующем жесте, и я осторожно вложил в его пальцы рукоять кружки.

— Так на чем ездил? — в третий раз спросил Пласт.

— Много на чем. В основном на дизельной тяге.

— Ага. И на чем больше понравилось?

— На «Скании», — я осторожно сделал глоток горячей жидкости из кружки, опасаясь того, что здешний «шоферский чаек» может оказаться мне не по вкусу. К моей радости, это действительно был черный чай — крепкий, слегка подслащенный, так что я сделал еще пару глотков.

— Хорошая машина, — ворчливо протянул Пласт. — С кем, с Викельманом ездил? У него вроде «Скания».

— С Боровиковым.

— Ага, с Данилычем, — удовлетворенно протянул Пласт. — Известный человек, давно по Дороге колесит… А теперь чего не с ним? Чего свой экипаж оставил? Данилыч — водила стоящий, бывалый. С ним Проходимцы — как за каменной стеной!

— Ну, во-первых, он больше года как от дел отошел, — пояснил я. — На пенсию, так сказать. А во-вторых…

Пласт хрипло хихикнул:

— Он на пенсию уже третий раз на моей памяти уходит, да не сидится старому шоферюге дома: Дорога зовет. А когда ОНА зовет — не откажешься! Знаешь уже небось? Ощутил?

— Уже знаю, — пробормотал я.

— То-то! — Голос Пласта потеплел. — Данилыч водила знатный: накатал по мирам изрядно, в каких только передрягах не побывал… Живая легенда Дороги, так сказать! О его приключениях даже байки по «запятым» ходят… Слушай, убери свою животину!

Я потянул Маню за пушистый хвост, усадил непоседу себе на руки. Гивера живо притихла, прикрыла глаза и собралась, по-видимому, дремать.

Пласт какое-то время вел транспорт молча, только косил черным, как маслина, глазом на пушистый клубок на моих коленях. Я уже понял, каким будет его следующий вопрос:

— Слушай, Проходимец, это и вправду гивера?

Я улыбнулся, кивнул головой.

— Черт знает что происходит, — поделился со мной Пласт: — Я только недавно слышал историю о тебе и о твоей зверюге — среди Братства вести быстро разносятся! — и вот ты едешь Проходимцем в моем транспорте… чудеса, да и только! Так дела пойдут — буду хвастаться, что с легендой вместе дела крутил! Глядишь, и сам в легенды выбьюсь!

И разговорившийся Пласт подмигнул мне глазом-маслинкой.

Что-то резко звякнуло в кабине.

Пласт нагнулся к широкому раструбу, торчащему рядом с рулем:

— Да?

— Кажется, за нами хвост! — металлическим тоном поведал раструб. Я едва узнал голос Жюльена Лебо: так он был искажен.

— Точно?

— На протяжении двадцати минут за нами едет грузовик, держит дистанцию в полкилометра.

— Это еще ничего не значит, — заметил Пласт. — Мало ли кто идет по Дороге? Хотя в этом направлении обычно с движением негусто. Н-да. А то, что не обгоняет… значит, его устраивает скорость.

Раструб ничего не ответил на это.

— Это серьезно? — спросил я у водителя. — Или нормально в этих местах? Нас-то попробуй обгони: больше половины Дороги небось занимаем!

— Да кто его знает… — процедил через губу Пласт. — В принципе, это могут быть и придорожники, а может — действительно пустяк… Хотя интуиция у Жюльена развита неплохо. Он своей гладкой аристократической задницей за километр неприятности чует, а уж за полкилометра…

— Он действительно аристократ? — спросил я, не в силах сдержать любопытство.

— Аристократ, — подтвердил Пласт, крутнул руль и перебросил один из рычагов в другую позицию.

Транспорт замедлил движение, а затем окончательно остановился, съехав правыми колесами с Дороги на грунт.

— Сейчас посмотрим, что это за грузовик, — сказал Пласт, пристально глядя в левое окошко. — Ага, тоже скорость сбросил!

Послышалось жужжание двигателя, и мимо нашего транспорта проехал какой-то автомобиль. Со своего места через лобовое стекло я только увидел корму автофургона, что неторопливо покатил дальше.

— Не знаю кто это, — пробурчал Пласт. — Опознавательных знаков не видно, стекла на кабине затонированы наглухо. Может, и простой грузовичок, а может, и не простой…

Пласт снова тронул транспорт с места и повел его по Дороге.

— Каждого куста боимся, — поделился он со мной. — Честное слово, выбраться бы побыстрее на Тераи: там хоть и свои проблемы, но зато власти да мафиозные кланы не будут на нас охотиться. Хотя неизвестно, что хуже: мафия или революционеры.

Переход на Тераи мы миновали без проблем. Вот только до Перехода пришлось взять пассажиров.

К вечеру дня транспорт остановился около чисто символического блокпоста, где меланхолический таможенник, даже не заглянув в грузовую часть нашего транспорта, перекинулся парой слов с выспавшимся Шварцем и махнул рукой: проезжайте! Пласт уже тронул транспорт с места, когда из-за скромного домика охранника выскочил человек и отчаянно замахал руками.

— Это еще кто? — недовольно заворчал Пласт. — Не люблю я, когда всякие…

Он остановил вездеход, продолжая что-то ворчать под нос, а человек, подняв с земли какой-то мешок и взвалив его на тощую спину, мелкими шажками засеменил к нам. Даже на расстоянии было видно, как ему тяжело. Из-за домика вышла еще одна фигура, на этот раз — женщина, несущая объемную сумку. Женщина посмотрела в нашу сторону из-под козырька ладони, приставленной ко лбу, и тоже заспешила к вездеходу.

— Проходимец! — немного громче буркнул Пласт. — Сходи, узнай, что там такое происходит?

Я выбрался из кресла, вышел на площадку и спустился по лестничке-трапу к опущенным дверям. В проеме дверей, загораживая нижнюю их часть, стояла пухлая фигура Шварца, причем в левой его руке, непринужденно заведенной за спину, я заметил довольно внушительный автоматический пистолет.

Шварц о чем-то спрашивал кого-то, стоящего снаружи вездехода, и я, подойдя к толстяку вплотную, увидел через его плечо все того же худощавого человека.

— Меня Чино зовут, сеньоры. Чино Куско. Привратника давно нет. Две недели уже жду, — умоляюще тянул худощавый, изламывая черные брови на смуглом костистом лице, — кто знает, сколько еще придется, а у меня семья, сеньоры…

Женщина с сумкой остановилась, не доходя до вездехода шагов шесть-семь, опустила свою сумку на землю и внимательно прислушивалась к разговору.

— Там очередной переворот, — мягко проговорил Шварц. — Партизаны, стрельба… Да мы и к городку-то никакому не приблизимся…

Худощавый, уловив неуверенность в голосе Шварца, просветлел лицом, в один миг преодолел трап и просочился мимо толстяка. Свой мешок он осторожно, словно там было богемское стекло, опустил на пол тамбура перед трапом, после чего невозмутимо уселся на ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж. Женщина подхватила сумку и подошла вплотную к вездеходу.

— А меня возьмете? — проговорила она, непринужденно улыбаясь тонким ртом.

— Сударыня, а вам-то что делать на Тераи? — вздохнул Шварц. — Только не говорите, что и у вас там семья!

— Нет, — снова улыбнулась женщина, — никакой семьи у меня там нет… и вообще нет, если не считать пары кошек, оставленных дома. Я, вообще-то, биолог. Прибыла изучать флору и фауну Тераи на смену биологам, что пробыли в джунглях уже полгода. Как вы думаете, как сильно ожидают они свою сменщицу?

Шварц сунул пистолет в карман и пожал покатыми плечами:

— А почему вы одна, позвольте спросить? Джунгли Тераи — не место для увеселительных прогулок…

Женщина легко преодолела дверь-трап и брякнула сумку на пол тамбура. Шварц и я вынуждены были подняться на несколько ступенек вверх по лестнице, чтобы дать ей место.

— Дженнифер Мирич, профессор кафедры биологии и биохимии в университете штата Мичиган. Дело в том, что я отстала на пару дней от своей научно-исследовательской группы. Специально отстала, чтобы исследовать некоторые свойства местных мхов. А затем — какие-то военные действия… никто не хочет туда ехать… а группа там…

Вот как. Землянка, значит. На Дороге, конечно, можно было встретить землян, да и, в конце концов, все, живущие в мирах Дороги, были потомками поселенцев-первопроходцев с Земли-матушки…

Но было одно «но».

Правительства земных стран, тех, где работали Переходы на Дорогу, старались хранить в тайне от своих граждан информацию о существовании целого множества других миров, куда можно перебраться и жить другой, возможно — лучшей жизнью. Какому правительству захочется терять своих граждан? Ну разве что Китаю… Хотя вот с Китаем как раз загвоздка: на территории азиатских стран Земли практически не было Переходов. Японии, например, повезло — там был Переход, благодаря чему Страна восходящего солнца настолько продвинулась в технологиях, торгуя с Шебеком. Который, кстати, их же предки и заселили в древности. Китай же оказался обделенным. Впрочем, это было скорее хорошо, чем плохо: иначе китайцы и их товары, не зная границ и меры, напрочь заполонили бы миры Дороги.

Правда, ходили версии о Переходе, затерянном в горах Тибета и давшем жизнь легендам о Шангри-Ла и прочих «сокровищницах небес», но доказать это… Впрочем, я предполагал, что тот высокогорный Переход, если и был, давно «заснул» от бездействия.

Так вот, если кто-то и проникал с Земли в другие миры Дороги, то это были водители, Проходимцы и охрана торговых транспортов. Они вставали под присягу и подписывали договор о неразглашении информации о Дороге, а нарушители договора попадали под трибунал как военные преступники. Из этого всего можно было сделать вывод, что госпожа Мирич не просто научный работник, а человек, облеченный доверием определенных структур, занимающихся спецификой Дороги.

Дженнифер была одета в свободную светло-зеленую одежду, явно купленную в дорогом магазине для туристов, стильные шнурованные ботинки, панаму из плотной белой ткани. Спину украшал небольшой туристический рюкзак. На первый взгляд «профессору кафедры биологии и биохимии» было где-то сорок — сорок пять лет. Бледно-голубые, близко посаженные глаза пытливо, но как-то пусто смотрят из-под белокурой, растрепанной челки, узкие губы растянуты в искусственной, явно отработанной улыбке, крашенные под блондинку волосы затянуты в «хвост»… Одним словом — типичная американская «научно-туристическая» тетка, какими их любят показывать в голливудских боевиках. Я не удивился бы, если б в ее сумке обнаружился «Desert eagle»[5] с полной коробкой патронов. Так, для завершения антуража.

Американка протянула узкую длинную ладонь сначала Шварцу, затем мне:

— А своего проводника я уволила: эта скотина умудрилась так набраться в очередном баре, что после грохнула дорогой прибор, да еще и попыталась облапать мою задницу…

— Поднимайтесь в каюту, сударыня, — пригласил Шварц. — Думаю, что мой молодой друг уступит вам свою койку.

Я облегченно выдохнул: я-то уж было испугался, что толстяк предложит даме свою постель, и мне придется разделить с ней каюту. А так я лучше пересижу в кабине весь срок пребывания этой профессорши на борту вездехода. Американка, надо же!

— А вы правда из Мичиганского университета?

Бледно-голубые глаза возмущенно распахнулись:

— Университета штата Мичиган, мальчик! Это разные заведения, и некультурно их путать! Хотя откуда вам знать, не-землянину…

Вот как! Что же, будем считать это комплиментом.

Проводив взглядом зад Дженнифер, самоуверенно виляющий вверх по лестнице, я вопрошающе взглянул на Шварца.

— А что я могу сделать?! — по-русски ответил на мой немой вопрос коротышка. — Как будто ты не знаешь, что обычаи Дороги призывают брать попутчиков в другой мир! Не возьми мы их — возникли бы подозрения, вопросы… Есть информация, — Шварц подошел впритык, снизил голос до шепота: — Что нашу экспедицию пытаются просчитать весьма серьезные люди, которым не нравится открытие неподконтрольного им Перехода. Так что еще неизвестно, кто к нам на борт подсел. Если засланные, то нам тем более нужно вести себя как можно естественнее, соответствуя легенде мак-си-маль-но. Возможно, я перестраховываюсь, но — чем черт не шутит! И вот еще, — толстяк глубокомысленно почесал обширную лысину, — куда это местный Проходимец делся, а? Таможня говорит, что он больше пары недель назад провел на Тераи какой-то караван, а обратно не вернулся. Что там происходит, в этих зарослях по другую сторону Перехода, хотел бы я знать!

— Никаких догадок. В данный момент меня распирает от радости осознание того, что мы с вами перешли на «ты», — скромно потупившись, проговорил я. — А также то, что меня назвали «неземлянином». Значит, ассимилируюсь, своим на Дороге становлюсь!

Шварц недоуменно хрюкнул, затем махнул пухлой ладошкой и задохнувшимся голосом просипел:

— А-а, хрен с ними со всеми. Иногда нужно расслабляться.

— Что-что? — вежливо спросил я.

— Перешли на «ты», говоришь, — уже нормальным голосом сказал Фридрих Францевич. — Что ж, пойдем выпьем на брудершафт за это дело!

— Послушай, милейший… э-э… Чино, — повернулся он к смуглому мужичку, что так и не выпустил из рук свой ненаглядный мешок, — ты водку пьешь?

Несмотря на то что Шварц говорил по-русски, тощий понял его и согласно закивал головой, обнажив крупные желтые зубы в улыбке. Меня даже гордость взяла: русское слово, вернее, понятие «водка» приобрело уже не интернациональные, а межмировые масштабы. Уж если больше нечем, то будем гордиться водкой и автоматами Калашникова!

— Фридрих Францевич, — спохватился я, — вы идите, выпейте, а мне нельзя — Переход на носу. Вы же знаете: Дорога не любит пьяных.

— Твоя правда, — уныло согласился Шварц и стал подниматься по лестнице, продолжая ворчать: — Нет, ну это же надо: сколько наглости и напыщенности даже со спины! Вот уж женщины пошли…

«Легенда», предназначенная для посторонних ушей, была простой и безыскусной: экипаж вездехода является частным перевозчиком, нанятым для доставки некоторых предметов роскоши на Тераи для одного из местных князьков. Этот князек-де, будучи человеком с претензиями, возжелал обставить свою виллу оригинальными и безусловно дорогими мебелью и техникой, для чего выложил баснословную сумму. А так как на Тераи в нынешние времена неспокойно — всякие революционные перевороты, обычно сопровождающиеся экспроприацией имущества, — мы решили пробраться в этот мир через Переход, выходящий на Дорогу в глухом захолустье. Шварц озвучил эту историю в самом начале пути, настрого наказав нигде не упоминать конечный пункт назначения — Сьельвиван. В принципе, упоминать-то и негде было: за два дня, что прошли в дороге, вездеход останавливался всего раза три-четыре. Пару раз заправились солярой на захолустных заправочных станциях, называемых в водительском просторечии «запятыми».

Заправки проходили в ускоренном режиме — без посиделок в барах, обязательных в обычных условиях. Сделали короткую ночевку, во время которой я и Шварц бдели в карауле, пока водители отсыпались. Вообще, Пласт и Лебо сменяли друг друга в водительском кресле каждые три-четыре часа, крутить баранку, кроме них, было некому: ни я, ни Шварц не имели навыка управления вездеходом. Жюльен к тому же все свободное от вождения время пропадал в грузовом отсеке, где я так и не побывал ни разу: металлическая дверь, ведущая туда из жилой части вездехода, всегда была закрыта. Когда я выразил желание осмотреть отсек, то Пласт недовольно пробурчал, что мне там нечего делать: отсек забит под завязку, а Жюльен ходит туда проверять крепления и ремонтировать какую-то поломку, так что я буду только мешать. И вообще, груз секретный, а я — недостаточно проверенная личность, чтобы мне полностью доверять. Дело Проходимца — провести транспорт в другой мир, а об остальном позаботятся остальные члены экипажа.

Мне осталось только согласиться, хотя неприятное впечатление, что от меня что-то скрывают, осталось. Ангел Зоровиц говорил мне, что грузом будут какие-то стартеры к дизельным двигателям и техническая документация, всякие схемы, чертежи. Я очень мало понимал в дизелях, турбинах и прочей механике, так что решил не поднимать больше эту тему, чтобы не вызывать напряжения отношений.

Местность, по которой мы ехали, ничем особенным не выделялась: что-то вроде средней полосы России в марте. Такие же перелески, грязь да серое небо. Можно было только радоваться, что наш путь полностью проходит по идеальному полотну Дороги, так как никаких других магистралей не было и в помине. Природа стояла нетронутой, и только изредка мы миновали небольшие, низенькие поселки, расположенные по бокам трассы. Так что моя поездка действительно проходила спокойно и мирно, безо всяких осложнений, как и обещал Ангел Зоровиц. Я даже немного разговорил неразговорчивого вначале Пласта, а еще вдоволь начитался книг с экранчика цифрового плеера, пока полностью не посадил аккумулятор устройства. После этого мне оставалось только есть да спать, так как подзарядить плеер было не от чего: на мой вопрос об использовании электросети вездехода Пласт всего лишь неопределенно хмыкнул и пожал плечами, показывая безнадежность моих запросов.

Так что, когда мы приблизились к блокпосту, расположенному перед Переходом, монотонная поездка мне уже порядком наскучила. Но я соврал бы, если б сказал, что обрадовался непрошеным попутчикам.

Безо всяких осложнений, легко и просто, я, почувствовав возмущение поля Дороги, нырнул в серую муть Перехода. Нырнул для того, чтобы каким-то образом пронести с собой в другой мир крупногабаритный и многотонный транспорт со всем его грузом, людьми и спящей на моих коленях гиверой. Так ребенок несет из магазина игрушку, которая для него еще великовата: неудобно, немного тяжело, но никому другому он ее ни за что на свете не отдаст.

Вот и я, перебирая несуществующими в данный момент ногами, настойчиво ломился сквозь густую серость и иногда поглядывал на транспорт, который подобно большой модели лежал в моих несуществующих в этом нематериальном пространстве руках. Странное чувство: и ощущать себя, и не ощущать. Вот только при этом было полное понимание, что одна лишь сила воли — моей воли — не давала дымным струям Перехода подхватить «вездеход дальнего действия» и унести его в неизвестность. И скорее всего — без возврата.

Я-то знал теперь, что иногда так и случалось: транспорты уходили в Переходы и исчезали навсегда. Что с ними происходило — никто не знает, но принято было считать, что всему виной — некомпетентность Проходимцев, бывших на их борту. Скорее всего, они не соблюли неписаные Правила Дороги, известные каждому дорожному бродяге, передающиеся из уст в уста…

Правила, которые каждый Проходимец должен был соблюдать, если он хотел оставаться не только действующим, но и живым Проходимцем:

Дорога не любит гордых.

Дорога не любит жадных.

Дорога не любит пьяных.

Дорога не любит развратных.

Дорога не любит боязливых.

Дорога не любит жестоких.

Дорога не любит тех, кто ездит по ней зря.

Вот эти семь «не любит» и корректировали жизненную позицию людей, оказавшихся наделенными удивительным даром проходить из мира в мир, а попросту — Проходимцев. И каждый, кто хотел сохранить этот дар, должен был заучить эти семь правил, как заповеди Божьи, чтобы не потеряться во тьме Переходов.

Чтобы остаться на Дороге…

Стоп!

Что-то было не так. Что-то выпадало из логики происходящего. Мне было трудно понять, определить, что же насторожило меня: все свое внимание, все силы я отдавал желанию пройти по Переходу в новый мир, удерживая при себе транспорт и находящихся в нем живых существ, и отвлечься на другую информацию значило бы поставить под угрозу жизни людей…

Эх, ну почему Проходимцы не работают в многозадачном режиме?!

Серый туман протаял перед глазами, пропуская в себя темно-зеленое свечение, и я вновь ощутил себя сидящим в кабине вездехода. На моих коленях довольно тяжелым клубком свернулась Маня, переносившая Переходы с полным пофигизмом. Слева раздавалось тяжелое дыхание вцепившегося в рулевое колесо Пласта…

— Сколько на Дороге, никак не привыкну! — пожаловался мне водитель. — Эта тьма просто душит меня, просто жизнь из тела выпивает! Хотя должен заметить, что в этот раз Переход легче был: может, во мне причина, а может, и в тебе… А, Проходимец?

Я хотел было сказать, что тьма Перехода вот уже как пару лет для меня не тьма… но решил промолчать.

Дорога не любит гордых.

А я не хотел портить взаимоотношения ни с Дорогой, ни с сопящим рядом Пластом: еще неизвестно какова будет реакция водителя на мое признание. Так что держать язык за зубами — лучшее решение, когда не знаешь как поступить правильно. Тем более что я никак не мог понять, вспомнить, что же насторожило меня во время Перехода. Ладно, потом разберусь: когда немного отдохну, начну мыслить более свободно…

Мутный темно-зеленый свет лился в кабину через стекла. Ветви деревьев, сплетенные вьющимися растениями в хаотическую массу всех оттенков зелени, смыкались в нескольких метрах вверху, образуя своеобразный свод над Дорогой. Отовсюду свисали широкие, мясистые листья, лианы, какие-то воздушные корни. Это были ДЖУНГЛИ. Настоящие, с большой буквы. Такие, какими я их представлял себе в детстве, когда, читая романы Берроуза или Буссенара,[6] мечтал побывать в загадочных экзотических дебрях вместе с книжными героями. Что ж, ликуй, Проходимец: исполнилась детская мечта!

Вот только никакого ажиотажа я сейчас почему-то не испытывал.

Вездеход сошел с Дороги и остановился, пшикнув сжатым воздухом пневматики.

— Все, небольшая передышка! — Пласт потянул на себя какой-то рычаг, после чего выбрался из слишком глубокого для него, на мой взгляд, кресла.

Лебо уже покинул кабину, где он просидел на откидном сиденье все время Перехода, не изрекши ни одного слова. Жюльен все делал молча и неторопливо, с еле уловимым оттенком брезгливости. А когда я к нему обращался, переадресовывал мои вопросы к Пласту или Шварцу, так что я, окрестив в душе второго водителя «снобом», старался к нему больше не обращаться.

— Пойдем, ноги разомнем, — пригласил меня Пласт. — Оглядимся по сторонам, местным воздухом подышим… да и положено… Впрочем, сам знаешь.

То, что один из законов Дороги гласил: «После Перехода сделай остановку, поздоровайся с миром», — я знал. Все эти неофициальные обычаи, зачастую нисходящие к суеверным обрядам, строго соблюдались дорожной братией водителей и Проходимцев. А на тех, кто наплевательски относился к их выполнению, поглядывали косо и даже с некоторым отторжением. Мол, заносчивы, Дорогу не уважают. А Дорога таких не любит…

Я еще слишком мало пробыл на Дороге, чтобы знать все многообразие обычаев, устно передающихся от человека к человеку, но Семь Правил уже знал назубок да еще помнил пару-тройку менее важных обрядов. Этот чем-то напоминал земной обычай «присесть на дорожку». Возможно, он из него и вышел. Во всяком случае, как бы ни спешил водитель, он обязательно остановит транспорт и, если есть такая возможность, посидит немного на почве мира, в котором только что оказался.

Пласт вышел из кабины на площадку, где, провернув красный винт-рукоятку на потолке, отвалил небольшой круглый люк. Сразу пахнуло сыростью, гниением, еще чем-то тяжелым, пряным. По лицу словно погладили мокрой теплой тряпкой.

Водитель потянул за металлический брусок, идущий по стене, и разложил узкую лестничку, наподобие тех, что бывают в железнодорожных купе, только в этой ступенек было побольше.

— Не желаешь подняться? — предложил он мне, указывая пальцем на люк. — Воздух здесь сносный, опасные газы только в болотах, так что можешь не бояться.

Я было поставил ногу на узкую ступеньку, но следующая фраза здорово охладила мой пыл:

— Только смотри, чтобы никакая дрянь сверху тебе на голову не свалилась.

Теперь я поднимался медленно, то и дело поглядывая вверх, где за горловиной люка подозрительно маячил темно-зеленый полог. Наконец я выбрался на окрашенную голубой краской округлую крышу вездехода и присел на корточках, ошеломленно разглядывая мрачное царство зелени.

Многоярусный растительный свод довлел над Дорогой своей влажной тяжестью. С обеих сторон от Дороги простирались настоящие живые стены, и непонятно было, как может какое-нибудь существо передвигаться в этой плотной массе. В некоторых местах лианы или другие похожие на них растения, вдобавок еще и поросшие мхом, свисали до самого дорожного полотна, так что взгляд путался в этих космах и обзор даже вдоль Дороги ограничивался несколькими десятками метров.

В лиственном месиве над головой что-то потрескивало, свистело, вскрикивало, перемещалось. Пару раз мне казалось, что я вижу движущиеся за ветками тени, которые могли принадлежать довольно крупным существам, но тени ускользали, растворялись в игре тусклых световых лучей.

Солнцу трудно было прорваться сюда, на самое дно царства флоры, но температура насыщенной влагой атмосферы явно переваливала за тридцать градусов по Цельсию. Я моментально стал покрываться потом, что мерзкими ручейками пополз по вискам и спине. Каждый вдох приходилось делать с усилием, так как легкие не хотели пускать в себя необычно плотную и теплую субстанцию, которую и воздухом трудно было назвать.

— Который раз смотрю и каждый раз удивляюсь, — проговорил сиплый голос откуда-то пониже моей спины: — Такие Дикие места, такой хаос!

Я обернулся и увидел голову Пласта, до подбородка высунутую из люка. Черные глаза-маслинки тускло поблескивали, обегая взглядом округу.

— Ты выбирайся! — Я отодвинулся от горловины люка, протянул водителю руку, чтобы помочь.

— Я похож на сумасшедшего? — удивился Пласт. — В этих местах не то что выходить наружу — и окно-то опасно открывать! Хищных тварей полно: только и смотри, чтобы на спину не прыгнули. Да одной заразы и паразитов столько… Пять минут — и ты собрал полный букет радостей!

В одну секунду я запихнул голову водителя обратно в люк и юркой рыбкой нырнул в горловину сам, минуя лесенку, тут же поднял крышку, лязгнул затвором…

— Пожалуй, это рекорд, — задумчиво пробормотал Пласт, наблюдая за мной из положения «сидя». — Такой скорости я еще не видел.

Щетинистую кожу водительских щек растягивала широкая улыбка, отчего глаза-маслинки совсем спрятались в жемочках морщин.

— Вот только пихаться было совсем необязательно, — добавил он и потер плечо, видимо ушибленное о какой-нибудь металлический выступ.

У меня на язык запросилась целая череда емких, красочных выражений, ясно и четко вспомнились многоярусные, высокохудожественные фразы, неторопливо изрекаемые Данилычем в сложных ситуациях…

Сдержался. Просто вздохнул и улыбнулся в ответ водителю:

— Салажонка разводим? Ладно, пойдем, ехать нужно.

Пласт медленно поднялся на ноги, зыркая маслинками, очевидно опасаясь какого-нибудь сюрприза от меня. Не дождешься, приятель. Слишком часто учила меня Дорога, что сохранять спокойствие — самый выгодный вариант в любой ситуации.

— Я ведь не шутил, — сказал водитель виновато, — гадости в этих джунглях хватает. Ну сгустил немного краски, но тебе наука: будь осторожен и не лезь куда не следует. Может, ты и подрастающая легенда Дороги, но и не такие как ты погибали, недооценив угрозу. По глупости.

Транспорт медленно продвигался под висячими сводами. Влажные плети лиан и мха шлепали по лобовому стеклу, скользили, исчезали из виду. Пласт, несмотря на то что был максимально сосредоточен на Дороге, негромко рассказывал мне о своем вездеходе, описывая детали и узлы с нескрываемой любовью:

— Оба дизеля запускаются стартерами, разработанными в Новом Свете, — Пласт довольно ухмыльнулся. — Я сам до конца не понимаю принцип их действия, но никакой электрики там нет, только химические процессы. Вдобавок на вездеходе стоит крохотная паровая машина высокого давления. В случае поломки дизелей на ней можно проехать несколько километров. Не в гору, конечно. Или, к примеру, использовать как двигатель лебедки. Но ее мгновенно не запустишь. Сам понимаешь: пока вода закипит, пока давление поднимется…

— Пока дрова наколют, — ехидно поддержал я.

— Ты это брось, — обиделся Пласт, — там химические брикеты: такой жар дают — вода в секунды закипает! Вот на Сьельвиване, там да: паровозов на дровах и угле хватает, благо леса еще не все перевели. Много паровых машин работает на водно-угольной смеси, на нефти, на газу, так что проблем с заправкой у нас не будет. В последнее время стали завозить дизельные двигатели, но это редкость. В основном богатеи балуются. Да и солярки нормальной мало, заправиться проблематично. Вот привезем стартеры, и рейтинг дизельного парка сразу подскочит.

— А без этих химических стартеров как дизеля заводят?

— Небольшие движки — с толкача, — Пласт оскалил желтые зубы, хрипло засмеялся. — Шучу, конечно. Сжатым воздухом запускали — тоже, кстати, разработка Нового Света. Заранее закачанный в баллоны воздух раскручивает двигатель, а во время движения специальные насосы снова нагоняют давление в баллоны. Особенно при торможении. Но система эта капризная, часто дающая сбои и требующая тщательного ухода. Ну и неприменимая из-за своей специфики на судах. Чтобы судовой дизель провернуть, используют небольшую паровую машину, которая занимает довольно много места. Неэкономно это, конечно. Так что флот на Сьельвиване в целом паровой. Вот разве что мы откроем этот Переход и завезем эти стартеры, а, Проходимец?

— Неужели ни одного электроприбора на вездеходе? — поинтересовался я, непроизвольно втягивая голову в плечи, когда толстенная лиана, увешенная космами черного мха, шлепнула по стеклу, проводил ее глазами…

В глубине души я продолжал тешить себя мыслью, что электросеть есть, и мне даже получится запитать свой любимый плеер от нее. Вот только хоть один из многочисленных, заботливо прихваченных с собой блоков питания и переходников подошел бы…

— Электроприборы? Ничего, кроме вот этого, — ткнул пальцем в пластиковую коробочку с двумя клавишами Пласт: — Пара фар имеется да прожектор сверху. Пришлось из-за них ставить аккумуляторы и монтировать генератор, столько сил и времени потратили зря… Все равно не будут работать, когда в Сьельвиване окажемся, а вот удастся ли их после реанимировать — вопрос… Так что у нас в «Сурисо» электрике нечего делать. Карбидными лампами[7] обойдемся.

— В чем? — переспросил я. — Сури?..

— «Сурисо» — мышонок в переводе на межмировой.

— Это вездеход так называется? — развеселился я. — Нормально: внедорожник «Голубая мышь»! Это ж кто его так обозвал? В оригинальный, однако, мир я еду!

Пласт замолчал, глаза-маслинки потеряли свой блеск. Обиделся, что ли?

Лианы, поросшие мхом, все чаще зашлепали по лобовому стеклу: водитель определенно прибавил скорости. Я хотел было сказать ему, что с такой плохой видимостью это чревато, но промолчал. Пласт — водила, ему виднее.

— Well, what's rolling, guys?[8] — раздался за нашими спинами жизнерадостный каркающий голос. — Вижу — скучаете?

Я покосился через плечо: только профессорши здесь не хватало!

Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Хлопки лиан по стеклу все чаще.

— Что за день? — еле слышно, но с глубокой тоской пробурчал Пласт. — Еще эта курица, чтоб она провалилась!

Трах!

Вездеход подпрыгнул, словно наехал колесом на гигантскую кочку. Опасно накренился, вильнул вбок…

Бадам!

Я треснулся виском обо что-то, только искры из глаз посыпались.

— …Мать!

Судя по прорвавшемуся эпитету, Пласт, определенно, русскоязычный…

— Вииииии!!! — Это не свинью режут, это — Дженнифер.

Вездеход крутило, несло — Пласт выжал тормоза, но не мог выровнять машину — и било о растущие по бокам дороги древесные стволы.

Хрясь! Хрясь! Хрясь!

По кабине летал термос, еще какие-то неизвестно откуда взявшиеся вещи. Я судорожно уцепился за кресло, голова болталась на шее, как вырвавшееся из рук пожарника сопло брандспойта. В лобовом стекле мелькнула какая-то темная масса, выросла в объеме…

Пласт выдавил сквозь сжатые зубы:

— Абзац!

Бабах!

Меня швырнуло куда-то, вбило в какую-то щель.

«Пииииии…» — тонко запищало в ушах.

И оборвалось.

Глава 7

Одной стрелы уж нет — пронзен

Злой Эппльярд, и умер он.

Стрела вторая ищет встреч

С тобою, мастер Беннет Хэтч.

Джон Мщу-за-всех из Зеленого леса и его веселые товарищи

Неторопливый палач, сопя и причмокивая, методично натирал мое лицо наждачной бумагой. Я попытался крикнуть, но из сдавленной груди, словно паста «Colgate» из тюбика, выдавился лишь жалкий, затухающий стон. Кто-то застонал мне в ответ, жалобно и хрипло растягивая английские слова. Про какие-то факты, что ли? Кого это мучают?

— Фа-ак…

Ага, это, несомненно, Дженнифер.

— Гребаные джунгли!

А это, похоже, Пласт. Смотри-ка, какое у них согласие в выражениях. К ним бы еще витиеватые построения Данилыча прибавить. Ведь русский язык все равно величественней, правдивей, могучей и свободней остальных языков.

Я открыл глаза. Прямо напротив маячил черный влажный нос в окружении пушистых, торчащих во все стороны усов.

Лицо пекло, словно от ожога. Шершавый язык старательно гулял по всей моей физиономии. Я понял, что еще чуть-чуть — и щеки напрочь лишатся кожи. А то и мяса.

— Маня, отстань! — пробормотал я, пытаясь оттолкнуть настырное животное. — Вот, блин, заботливая какая нашлась…

Гивера фыркнула возмущенно: «Я старалась, реанимировала, а он не ценит!» — и, мазнув меня по лицу своим пушистым хвостом, исчезла из поля зрения.

Впрочем, «поле» оказалось довольно узким: я каким-то образом умудрился застрять под сиденьем кресла, да так, что голова оказалась прижата подбородком к груди, и пошевелить ею я никак не мог. Правая рука тоже не была доступна — ее прижало к телу основанием кресла. А вот ноги болтались где-то вверху и снаружи, но мне это ничего не давало, так как я не мог найти для них точку опоры.

В кабине было сумрачно. То ли уже смеркалось, то ли у меня в глазах до сих пор не прояснилось после удара головой — не знаю.

— Проходимец, ты как? — послышался еще один голос, и в тот же момент я почувствовал, что крепкие руки ухватили меня за ноги и потянули, выволакивая из ловушки за креслом.

Когда я наконец приобрел вертикальное положение — причем головой вверх, — то меня встретил ехидный взгляд Жюльена Оливера Лебо, который, собственно, и избавил меня от нелепого заточения. «Как замечательно выглядели твои ноги, болтающиеся в воздухе над креслом!» — казалось, говорили мне эти серые надменные глаза. Так что я поспешил буркнуть слова благодарности и побыстрей отвернулся, пытаясь сохранить хотя бы остатки собственного достоинства.

Пласт сидел на откидном сиденье, лицо залито кровью — ударился, видимо, о рулевое колесо. Возле него хлопотал Шварц, накручивая на голову водителя целую чалму из широкого бинта. На перекошенном полу, опираясь спиной о косяк двери и часто хлопая глазами, расположилась Дженнифер. Всю спесь и самоуверенность профессора Университета штата Мичиган с нее как ветром сдуло. Я даже позлорадствовал внутренне, видя глобальную, всеохватывающую растерянность на ученом лице. Вот тебе, цвет феминизма, ощути простую мужскую работу дальнобойщика…

Окна кабины действительно пропускали мало света: густая растительность плотно прилегала к стеклам, придавая проходящим скудным лучам зеленый оттенок. По одному из боковых стекол бодро пробежала какая-то насекомая мелочь. За ней — шустрое членистоногое размером побольше. Жизнь за бортом кипела, мало обращая внимание на чужеродный объект, столь бурно вторгшийся в ее пределы.

«Главное, — мелькнула у меня опасливая мысль, — чтобы эта жизнь продолжала кипеть за обшивкой вездехода и не пробралась к нам внутрь».

— Алексей, в порядке? — быстро спросил Шварц, не переставая превращать голову водителя в кокон. — Сходи с Жюлем, посмотри, что с вездеходом. И внимательнее, внимательнее будьте, я вас прошу!

Я сделал несколько глубоких, но осторожных вдохов. Ребра вроде бы не сломаны, слава Богу, просто отшиб правый бок здорово да связки плеча потянул. А вот на голове наливалась хорошая, фундаментальная такая шишка.

— Как себя чувствуете? — спросил у меня Жюльен, когда я вслед за ним спустился к дверям-трапу. — Голова не кружится? Не тошнит?

— И на соленое не тянет, — буркнул я и вдруг вспомнил, что когда-то уже отвечал этой фразой на подобный вопрос. Вот только когда? За последний год вокруг меня произошло столько событий, что иному человеку на пару жизней хватит.

Однако я должен был заметить, что в голосе Жюльена промелькнула тень заботы и сочувствия. Странно, неужели кроме насмешки и высокомерия Лебо был способен и на сострадание?

Жюльен нагнулся, зацепил пальцами небольшую скобу над самым полом — я раньше даже не обращал на нее внимания, — открыл узкую дверцу, за которой оказался небольшой стенной шкафчик.

— Наружу без оружия нежелательно ходить, — Жюльен достал из шкафа и протянул мне помповый дробовик, затем — заполненный пояс-патронташ.

Я привычно осмотрел оружие. Ствол как ствол: чем-то напоминает «Winchester 1200». Аккуратный приклад, перезарядка осуществляется передергиванием деревянного, с кольцевыми нарезами цевья. Короче, классика.

Сам Жюльен вооружился компактным пистолетом-пулеметом, вдобавок сунув в карман пару запасных обойм. Значит, снаружи действительно могло случиться все что угодно. Эх, а я так надеялся, что поездка без осложнений пройдет!

Я передернул цевье, поднял выброшенный механизмом патрон двенадцатого калибра, внимательно его осмотрел и добавил в трубчатый подствольный магазин через окно в нижней части ствольной коробки.

— Спуск не буду проверять, — сообщил я Лебо, внимательно наблюдавшему за моими эволюциями, — надеюсь, ударник в порядке? Предохранитель один? Кнопочный?

Жюльен коротко кивнул:

— Все оружие проверено заранее, но ты прав, уделяя этому внимание: всякое может случиться. Предохранитель один…

Он взялся за рукоять отпирания двери и мотнул головой, указывая на место рядом с ним:

— Следи за окружением. Я открою дверь.

Я встал у кромки трапа, снял дробовик с предохранителя, чтобы была возможность сразу выстрелить, если за дверью окажется кто-то нехороший. По трапу неторопливо спустилась Маня, которой до всего было дело, уселась на ступеньке, уставилась бусинками любопытных глаз.

Лебо повернул рукоять, нажал на дверь — та опустилась немного, но тут же остановилась, упершись во что-то. Лебо надавил сильнее, засопел носом, шея побагровела…

— Помочь? — спросил я, не отводя ствола дробовика от открывшейся щели шириной сантиметров в сорок.

Жюльен мотнул головой, потянул было дверь обратно, но тут же отшатнулся, так как Маня, прыгнув, пролетела мимо его головы и исчезла в щели с ловкостью рыбки, ушмыгнувшей в прорубь.

— Zut alors![9] — пробормотал побледневший Жюльен. — Вы присматривайте за вашим зверем, что ли…

После этого Лебо закрыл дверь и повернул ручку запора.

— Попробуем выбраться через верхний люк, — сообщил он, предупреждая мое возмущение тем, что гивера не сможет вернуться в вездеход.

— А может, попробуем через грузовой отсек? — невинным голосом поинтересовался я.

Жюльен подозрительно взглянул на меня, покачал головой из стороны в сторону. Типичный для француза жест, между прочим.

— Думаю, сначала лучше попробовать через люк, — сухо сказал он и направился вверх к площадке.

— Жюль, а вы правда француз? — спросил я, когда Лебо отваливал диск люка.

— Я гражданин Сьельвивана, если это вас так интересует. А многие сьельвиванцы, в свою очередь, имеют французские корни. Правда, разговаривают, в основном, на междумировом языке. Мало кто ценит свои корни.

Мне показалось или в голосе Жюльена промелькнула грусть? Нет, скорее — раздражение.

— Лезьте первым, — сказал мне он, указывая на раскладную лестничку. — Я не хочу лишиться головы, если вашей гивере захочется попробовать на вкус того, кто появится из люка.

Внутренне усмехнувшись — я и забыл, как люди боятся мою зверушку! — я поднялся по узким ступенькам. Осторожно выглянул из люка, готовый в любой момент нырнуть обратно, и, наконец, выбрался на выпуклую крышу вездехода, держа дробовик наготове. Вслед за мной вылез Лебо, также внимательно оглядываясь по сторонам.

Вездеход стоял с небольшим перекосом в правую сторону. Его нос глубоко ушел в зеленое месиво джунглей, а левым бортом он достаточно плотно прилегал к массивной глыбе черного камня. Она-то и не давала двери-трапу откинуться вниз.

Но главным было то, что Дороги здесь не было.

Я поискал ее взглядом, потом зажмурился, пытаясь ощутить ее внутренним чувством…

Ничего. Никакого оранжевого покрытия, неподвластного времени и физическим воздействиям. Только широкая просека, которую, по-видимому, прорубили совсем недавно — даже мелкая поросль не успела пробиться. Один коричневый, рыхлый с виду грунт.

— Ничего не понимаю! — пробормотал Жюльен с самым ошарашенным видом. — Мы должны были ехать по Дороге как минимум сотни две километров! Куда же она делась? Или Пласт ошибся и свернул в сторону? Хотя, в принципе, куда ему сворачивать: просека-то ведь одна…

Лебо враз растерял всю свою спесивость. Взгляд растерян, голос неуверенный. Я наслаждался этой переменой и даже позволил себе тихонько фыркнуть.

— И нечего тут!.. — окрысился Лебо и тут же оборвал сам себя, пытаясь вновь обрести потерянную невозмутимость: — Глупый юмор в нынешних обстоятельствах неуместен, Проходимец. Ты должен и сам это понимать. Так какого черта Пласт свернул с Дороги?

Раздалось шумное пыхтение, и из люка показалась блестящая лысина Шварца. Толстяк с трудом выбрался из горловины, уселся на металл крыши и тяжело перевел дух:

— Уфф! Ну что тут у вас? Куда влетели?

— Дорога кончилась, — негромко сказал Лебо. — Или Пласт оплошал и слетел с нее.

— Пласт оплошал? Уфф! — Шварц протянул мне руку, и я помог ему встать на ноги. — Какие узкие люки и неудобные лестницы, право же! — пожаловался мне толстяк. — Проектировщики этого транспорта совсем не подумали о том, что пользоваться им могут люди различного возраста и комплекции, в том числе и в достойных летах! — Шварц потоптался на месте, затем приложил пухлую ладонь козырьком ко лбу, вглядываясь в просеку, оставшуюся после вездехода: — Нужно вернуться в то место, где мы сошли с Дороги, и осмотреть его. Пешком.

Лебо улыбнулся при упоминании «достойных лет», но тут же переменился в лице:

— Пешком?! Если хотите, идите куда вам угодно, но я — штурман, и лазанье по джунглям не входит в мои обязанности!

— В ваши обязанности входит доставка груза до места назначения, — неожиданно жестко произнес Шварц. — Вы взяли эту ответственность! И вы сделаете все возможное, чтобы доставка была осуществлена, иначе окажетесь некомпетентны. Н-да, некомпетентны!

Жюльен разом сник, ссутулился.

«А Шварц тот еще дядька!» — подметил я про себя.

— Где должен ждать нас Лука? — спросил толстяк уже спокойным тоном.

— В деревне, у торговца, — мрачно ответил Лебо.

— Расстояние от Перехода до деревни?

— От пяти километров до неизвестной величины. Кто знает, где вывел нас Проходимец?

— Как я понимаю, эту деревню должен знать наш попутчик Чино, — не обращая внимания на шпильку в мой адрес, проговорил Шварц. — Жюль, потрудитесь спуститься в вездеход и попросите-ка его сюда подняться. И Пласта позовите также — пусть посмотрит, в каком состоянии вездеход, прежде чем ехать.

Лебо исчез в люке, а Шварц потянул меня за плечо, принуждая наклониться, и зашептал мне на ухо по-русски:

— В деревне нас должны были ждать еще несколько человек — страхующая группа, отправленная туда Чаушевым за неделю до нашего выезда. Вот почему я обеспокоился, когда узнал, что Лука отправился на Тераи вперед нас: как-то это подозрительно выглядит, не находите?

— Вы не доверяете экипажу? — удивленно прошептал я, в очередной раз убеждаясь, что поездка эта, чем дальше, тем больше отличается от «легкого вояжа», который обещал мне Ангел Зоровиц.

— Я не доверяю никому, — просто ответил толстяк. — Такова уж моя профессия. Просто вам я не доверяю меньше, чем другим. Так-то. В общем, держите ушки на макушке и будьте готовы, будьте полностью готовы к любым коллизиям, молодой человек. Вся ситуация вокруг нас как-то давит на меня, стесняет…

Шварц заметил мой недоуменный взгляд и грустно улыбнулся:

— У меня неплохо развита интуиция, Алексей. Кто-то назовет это даром предвидения, кто-то — логической работой подсознания, анализирующего факты, укрывшиеся от сознания… Но выручало меня это чувство не раз, не давая влезть в неприятную кашу.

— А сейчас?

— А сейчас мы в этой каше по уши, хоть и не видим этого. Что-то готовится, зреет. И когда это что-то произойдет…

— Я не буду вылезать наружу!!!

Я вздрогнул и повернулся к люку, откуда вырвался этот отчаянный вопль.

— Делайте что хотите, — продолжал орать Пласт, — можете сами осмотреть транспорт снаружи и рассказать мне потом о его состоянии, но я в эти джунгли ни ногой!

«Ага, — злорадно подумал я, — значит, наш дорогой водитель сам панически боится выходить из вездехода в здешних местах, хотя и развлекается на досуге, пугая неосведомленных Проходимцев!»

Шварц уныло посмотрел на меня и склонился к люку.

— Тебя никто не заставляет спускаться на землю, — примиряюще сказал он, — просто выйди на крышу и осмотри сверху шасси. Прикинь, как развернуть вездеход, и можешь вернуться в свою любимую кабину.

Из люка показалась узкая голова Чино. На резко очерченной скуле — ссадина. Видимо, приложился, когда вездеход болтало. Наш попутчик выбрался на крышу вездехода, с любопытством огляделся и вопрошающе взглянул на Шварца.

— Ты сможешь сориентироваться в этих местах? — спросил его толстяк. — Сможешь вывести нас к деревне?

— Дельгядо? Да, сеньор. Мне приходилось охотиться здесь, так что места я знаю. Вы доставили меня на Тераи — я же помогу вам как проводник. Услуга за услугу, сеньоры.

И Чино, видимо очень довольный собой, жизнерадостно осклабился, после чего ткнул пальцем в торчащую с приподнятой стороны вездехода «лапу» шасси с колесами:

— Видите, сеньоры, все перемазано в слизи?

— Ну, — хмуро буркнул Шварц. — Там много чем перемазано.

— Но слизь-то видите? Такая коричневатая?

— Вижу, — вынужденно согласился толстяк. — А выводы, выводы?

— Похоже, что мы влезли в след ганьяго, сеньоры, — чуть ли не с гордостью изрек охотник. — Он пересек Дорогу, а мы въехали в его след. Вот машину и понесло.

— Да тут все деревья по бокам просеки измазаны этой склизкой жижей, — недоуменно влез в разговор я. — Это ж сколько ее твой ганьяго производит?

Чино величественно обвел рукой просеку:

— Сколько переварил деревьев, столько и слизи.

— Погоди, — я был ошарашен. — Погоди, ты хочешь сказать, что какая-то гигантская тварь прожрала себе путь среди Деревьев, оставив после себя скользкий след? Да у этой просеки только ширина метров десять будет!

Чино с гордостью, словно говорил о своей любимой лошади, кивнул головой:

— Ганьяго, сеньор!

Мне осталось только развести руками, беспомощно оглянувшись на Шварца. Тот еще больше нахмурился, поиграл щеками и пробурчал что-то нечленораздельное под свой короткий нос. Очевидно, он чувствовал то же, что и я: делать попытки представить размеры и внешность твари, прожирающей себе десятиметровую просеку в джунглях, не было никакого желания. Не встретились с ней, вот и ладно. Хватило вляпаться в ее поганый слизистый след.

Из люка медленно поднялась забинтованная голова, а затем и торс Пласта. По лихорадочно бегающим глазкам водителя видно было, что он чувствует себя явно не в своей тарелке.

— Выбрался наконец, — констатировал Шварц. — Ну это же нужно: такой патологический страх перед джунглями.

Пласт открыл рот для ответа…

Хлоп.

Звук был достаточно тихий — я даже не обратил бы внимания на него в другой ситуации, — но практически одновременно с этим хлопком в груди Пласта появилась какая-то спица с пухом на конце. Водитель перевел взгляд на нее, брови его поднялись, и он рухнул в люк, ломая спицу.

Одновременно что-то толкнуло мое левое плечо чуть выше локтя. Шварц упал на крышу вездехода, а Чино, прямо с места, юркой рыбкой сиганул в сплетение ветвей, тут же исчезнув из виду.

Я озадаченно смотрел, как из моего плеча торчит такая же, как и у Пласта, спица. Только через секунду я понял, что это была стрела.

Рука дернула меня за ногу, и я растянулся рядом со Шварцем, грохнув дробовиком о металл крыши. Толстяк приподнялся, махнул рукой, что-то забрасывая в гущу джунглей.

Гах!!!

Грохот взрыва был сухим и резким. По ушам больно ударило, полетели ошметки зелени…

— Вниз!!!

Крик Шварца был не менее резким, чем взрыв гранаты. Я два раза выпалил в джунгли, приклад дробовика чувствительно толкнул плечо…

И тут пришла боль.

Руку словно раскаленный стержень пронзил, мышцы непроизвольно свело, добавляя еще больше боли.

— Вниз, кому говорят?!!

Шварц уже протиснулся в люк, несмотря на свою грузность, и теперь над крышей торчала только его лысина и рука с автоматическим пистолетом. Толстяк палил в белый (вернее, зеленый) свет с короткими промежутками, перенося ствол из стороны в сторону.

Из листвы донесся отчаянный вопль, и какой-то силуэт вывалился из сплетения ветвей, повис, зацепившись…

Я передвинулся к люку, попал ногами в отверстие. За ноги тут же дернули, так что я проскочил горловину, выронив дробовик, и шлепнулся на пол, завыв от взрыва боли в плече — видимо, зацепился обо что-то стрелой.

Лязгнул поднимаемый люк. Кто-то потащил меня в сторону, усадил у стены.

— Брось его, Лебо! — визгливо заорал толстяк. — Выводи отсюда вездеход!

Меня начало трясти. Из рукава рубашки капала кровь, но я не решался прикоснуться к плечу и торчащей из него стреле. Подняв глаза, я увидел Шварца, склонившегося над лежащим ничком Пластом. Толстяк убрал руку с шеи водителя и взглянул на меня.

— Кончено, — пробормотал он. — Пульса нет.

— Не нужно было ему выходить наружу, — прохрипел я.

Шварц сверкнул глазками, хотел что-то ответить, но тут взревели дизели, и пол резко качнулся, так что толстяк потерял равновесие и чуть не скатился вниз по ведущей к выходу лестнице.

Вездеход кидало немилосердно. Что-то падало, перекатывалось, хрустело, и мне даже думать не хотелось, какой хаос сейчас воцарился в каюте и грузовом отсеке. Правой рукой я изо всех сил вцепился в раскладную лестничку, стараясь не цеплять стрелой за пол или стены. Резко и часто застучало по обшивке, вездеход наполнился звоном, от которого болели уши.

— Щебень? — крикнул я Шварцу, так как ассоциативное мышление подкинуло именно эту версию.

— Какой щебень?! — выпучил он на меня светлые глазки. — По нам стреляют!

Вездеход подпрыгнул, так что я еще раз взвыл от пронзившей руку боли, и пошел по ровной почве, набирая скорость.

— Маню, Маню оставили!

Шварц, двигаясь на четвереньках, словно шустрый лысый младенец-переросток, подобрался ко мне и закатил оглушительную оплеуху, так что только в ушах зазвенело, а из глаз брызнули слезы.

— За что?! — заорал я, совсем ничего не понимая.

Шварц деловито переломил стрелу и выдернул ее с обратной стороны плеча: видимо, зазубренный наконечник прошел насквозь. Буря эмоций, охвативших меня в этот момент, настолько отвлекла внимание, что я даже не понял как освободился от мучившей меня деревяшки.

— Бог с твоей гиверой, дурак. Бегом в каюту, тебя нужно перевязать, — невозмутимо ответил толстяк. — Идти сможешь?

Я рывком поднялся на ноги, перекинув на этот рывок всю злость, которую готов был выплеснуть на сумасшедшего, мерзкого, долбанутого, конченого идиота…

Который, заботливо поддерживая, провел меня в каюту, усадил на койку и занялся раной, осторожно разорвав рукав рубашки.

— Не волнуйся, — мягко проговорил толстяк, вкатывая мне в плечо две порции какого-то лекарства из автошприца, — через два-три дня твоя рука будет живее всех живых. Даже следа практически не останется. Так, а теперь введем тебе коктейль из различных сывороток, чтобы никакая местная дрянь не развилась… Что? Тебе уже делали прививки? Вот и славно, значит, лишний раз дырявить не буду. А гиверка не пропадет, не пропадет. Я наслышан об этих зверях: проживет себе в джунглях, как в раю. Получится — вернемся за ней…

После уколов мучившая меня боль отступила, так что я даже позволил себе скептически усмехнуться:

— Какой оптимистический настрой у вас, доктор! «Вернемся за гиверой! Заживет за пару дней!» А ничего, что повреждены мышцы, может быть связки, кость…

Шварц подмигнул мне и достал из недр своего объемного саквояжа коробку размером с книгу малого формата. Коробка была сделана, как показалось мне на первый взгляд, из зеленоватой керамики. Чмокнула и зашипела крышка, открывая взгляду вязкую бурую субстанцию.

— Дорогое средство, — сказал толстяк, намазывая прямо на рану комочек холодной кашицы. — Его производят только в одном мире, и ценится оно на вес золота. А то и дороже.

— Что это?

Шварц намазал кашицей отверстие с другой стороны плеча и обернул мою руку универсальной повязкой. Повязка сжалась, охватив плечо словно вторая кожа, и порозовела, что означало ее активацию. Когда повязка снова приобретет серый цвет, это будет означать, что она исчерпала свой лечащий ресурс и ее пора сменить на другую.

— Это называется «шлот», — толстяк закрыл зеленую керамическую коробку, убрал ее в саквояж. — Что это конкретно — никто не знает, кроме его изготовителей, а они, в свою очередь, не стремятся делиться своим секретом. Вот так-то. А вот свойства у этой субстанции поразительные, поразительные… Может за несколько дней поднять на ноги смертельно раненного, срастить кости, мышцы, сосуды, нарастить кожу… Если только человек жив еще.

Шварц внезапно помрачнел и, приказав мне лежать и не вставать, вышел из каюты. Я окончательно оторвал от рубашки пропитанный кровью рукав, чтобы не пачкать им койку, бросил его на металлический пол и осторожно улегся, стараясь не тревожить пострадавшую руку.

Мы снова ехали по Дороге — я чувствовал ее нутром, хоть голова и кружилась от лекарств и перенапряжения. Больше никто по вездеходу не стрелял, и непохоже было, чтобы за нами была погоня. Я не имел ни малейшего предположения кто на нас напал, но был очень недоволен собой и своими действиями. Алексей Мызин, побывавший в разных мирах, прошедший закалку многими трудностями и опасностями, снова повел себя как необстрелянный новичок, и если бы не Шварц, дернувший его за ногу, то валяться бы нерасторопному Проходимцу на той просеке со стрелой в сердце или ином жизненно важном органе. Как Пласт.

Я зажмурился и даже заскрипел зубами от навалившейся тоски и жалости к водителю. Я знал его всего несколько дней, но уже привык, сжился с этим черноглазым ворчуном. Вот бывает же так! Пласт словно чувствовал, что не нужно ему выходить наружу, пытался оградиться от страха, подтрунивая надо мной… И случилось то, чего он так опасался.

Как-то неправильно все складывалось, нехорошо. В принципе, даже не складывалось, а наоборот: рассыпалось, расползалось в разные стороны. И непонятных, странных происшествий становилось все больше и больше. Не такого путешествия я ожидал, не такие условия обещал мне Ангел… Лгун, щёголь драный… чтоб его подлые усики облезли!

Открылась дверь, в каюту вошла, скорее — ввалилась, Дженнифер. Лицо профессора кафедры биологии и биохимии напоминало застывшую маску. В бледно-голубых глазах застыло недоумение, а дурацкая натянутая улыбка исчезла напрочь.

— Какой ужас! — проговорила она, поймав мой взгляд. — Они убили маленького водителя!

Тут она заметила повязку на моей руке и охнула:

— Мой Бог! Мальчик, и тебя ранили?

— Нас преследуют? — спросил я вместо ответа.

— Преследуют? Кажется, нет…

— Значит, я могу поспать, что и вам советую, — сказал я и повернулся на правый бок, носом к стене.

Но поспать мне не пришлось.

Вездеход вильнул в одну сторону, потом в другую. Словно водитель не знал, куда ему поворачивать. Дженнифер плюхнулась на пол, а я ухватился здоровой рукой за стойку, упираясь еще и ногами, чтобы меня не вышвырнуло с койки.

Наконец машина остановилась. Я заглянул в иллюминатор, но ничего не увидел, кроме все тех же джунглей.

— Да что же это? — простонала Дженнифер с пола.

Я, не отвечая на вопрос, на который не имел ответа, встал с койки, перешагнул все еще сидящего на полу профессора кафедры биологии и биохимии в Университете штата Мичиган и направился в рубку.

Рубка встретила меня руганью: Шварц и Лебо, перекрикивая друг друга, доказывали что-то, не слушая доводов собеседника.

— Что тут у вас? — спросил я, опускаясь на откидное сиденье.

Впрочем, и так было все ясно: впереди, поперек дороги, лежало несколько огромных, опутанных ползучими растениями стволов.

— Завалили Дорогу, сволочи! — повернулся ко мне Шварц. — И совсем недавно завалили — иначе она уже очистилась бы.

— Нужно по джунглям уходить! — нервно сказал Лебо, враз растерявший всю свою чванливость.

— Да кто завалил? Аборигены? Жители джунглей с луками?

— Партизаны, скорее всего, — ответил Шварц и тут же накинулся на Жюля: — Ты понимаешь, что не пройдет по джунглям машина? Не-прой-дет!

— У них, кроме луков, еще и стволы имеются. Так что за стенками вездехода нам не отсидеться! Проходимец! — Лебо уставился на меня — лицо потное, глаза бегают… — Ты можешь увести нас обратно? Переход, которым мы сюда попали, он где-то рядом!

Я покачал головой:

— Я его не чувствую. Возмущения нет. Возможно, он активируется через какое-то время, но пока я ничего не могу.

— C'est revoltant![10] — простонал Лебо.

— Полезли! — рявкнул Шварц, тыча пальцем в лобовое стекло.

Из-за поваленных деревьев действительно высыпали какие-то оборванцы. У некоторых в руках были короткие луки, у других — самое разнообразное стрелковое оружие.

Лебо перекинул рычаги и тронул вездеход с места, пытаясь его развернуть. Град резких ударов по металлу, от которых заложило уши и заныли зубы…

— Не слушается! — взвизгнул Лебо. — Руля не слушается!

Шварц дернул меня за рукав, крикнул «За мной!» и шустрым колобком выскочил из рубки.

Лобовое стекло взорвалось брызгами осколков — попало автоматной очередью. Лебо, хрипя и зажимая окровавленный лоб ладонью, вывалился из водительского кресла и на полусогнутых тоже рванул из рубки.

Я спустился вслед за Шварцем к уже знакомому стенному шкафчику. Толстяк, пыхтя и сопя носом, снаряжал магазином короткую штурмовую винтовку.

— Держи! — сунул мне ствол. — Вот, магазины возьми! — закряхтел, вынимая что-то тяжелое, с большим барабаном…

Ага, многозарядный ручной гранатомет.

Толстяк поставил гранатомет возле трапа, ткнул пухлым пальцем:

— Давай вверх! Люк открой!

Я взбежал по лестнице — сзади яростно сопел Шварц, — навалился на поворотную рукоять, зашипел от тупой боли в раненом плече, дернул вниз тяжелую крышку…

Бах! Возле самого уха, блин!

Я только успел увидеть, как отваливается от проема люка оборванец, что пытался засунуть какой-то ствол внутрь. Шварц, вовремя выстреливший из своего автоматического пистолета, хлопнул меня по плечу и завопил в оглохшее ухо:

— Открой пластины вокруг люка! Прикрывай меня! Я снизу!

Я поднялся по лесенке, уперся спиной в откинутую крышку люка. Осторожно выглянул наружу, одновременно выставляя оружие, тут же нажал спуск. Винтовка забилась в руках, выпустив короткую очередь. Похоже, ни в кого не попал, но еще один из штурмующих, что успел забраться на крышу вездехода, торопливо спрыгнул вниз.

Высунувшись из люка, рискуя в любой момент схлопотать пулю, я зашарил руками по крыше, зацепил за скобу, потащил, поднимая невысокую металлическую пластину на петлях. Пластина щелкнула фиксатором, вставая на место. Потащил еще одну, потом еще, еще… Люк стал напоминать готовый закрыться цветок с шестью металлическими лепестками. Центром цветка была прорезь люка, в которой, словно сердитая пчелка, торчал я со своей штурмовой винтовкой. Пластины фиксировались не вертикально, а со скосом внутрь, словно танковая броня, чтобы попавшие в них пули давали рикошет вверх, а не били в плоскость.

Укрытие было неплохим: я, находясь в металлической коробке, мог стрелять через верх или, что еще лучше, палить в узкие бойницы, прорезанные в толстом металле. Прелесть укороченной винтовки я ощутил, когда легко прицелился, выставив ствол в бойницу, и мне ничто не мешало. Выпустив по короткой очереди во все стороны света, я добился того, чтобы никто больше не претендовал на крышу вездехода.

Единственным недостатком моего укрытия было то, что от щедрых попаданий пуль оно звенело просто невыносимо. От частых ударов по барабанным перепонкам в голове гудело, словно в церковном колоколе.

Я даже не услышал, как отвалилась дверь-трап и на сцене, словно центральное лицо постановки, появился Шварц с гранатометом наперевес.

Резкие хлопки. Частый грохот взрывов. Видимо, толстяк высадил сразу весь барабан, чтобы подавить нападающих плотностью огня. Я не видел его, но мог представить, как Фридрих Францевич, побагровев от натуги и выпучив водянистые глазки, садит во все стороны из гранатомета револьверного типа, а пухлые щечки прыгают при каждом выстреле вверх-вниз, вверх-вниз…

Красота. Хоть картину пиши. Или снимай ролик и на YouTube[11] выкладывай.

Частые взрывы и разлетающиеся осколки противопехотных гранат сделали свое дело: стрельба действительно приутихла. Так что я, убрав ладони от ушей, снова стал палить по джунглям, скорее всего, ни в кого так и не попав.

Что-то кольнуло в шею. Я непроизвольно ударил ладонью, пытаясь прихлопнуть вредное насекомое, и еще глубже загнал тонкую иглу с мягким венчиком оперения. По шее разлилось онемение, я попытался крикнуть, но глотка задубела, и ничего, кроме унылого хрипа, из нее не вышло. Руки стали отказывать: винтовка, лязгнув, рухнула вниз. Я попытался ухватиться за край люка, но пальцы соскользнули с металлической кромки, ноги ушли в сторону, и я тоже полетел вслед за винтовкой. Все ниже, ниже… почему-то не встречаясь с полом, словно пролетев сквозь него, сквозь поверхность Дороги, сквозь почву…

И устремляясь все дальше и дальше, прямо в недра планеты.

Глава 7

Итак, Джим, ты здесь.

Доктор Ливси

Туман плыл навстречу. Мутные, призрачные пряди, извиваясь и пульсируя, струились вокруг, смыкаясь позади меня. Больше ничего не было видно: только серое пространство и длинные тусклые космы тумана, переплетающиеся в запутанную, вытянутую вдоль моего пути паутину. Никаких источников света, но глаза как-то различали округу, хоть и всего на несколько десятков метров. Я посмотрел вниз, но не увидел земли: там также извивались туманные струи, что были лишь немногим светлее серой пустоты. Я шел по пустоте.

«Странно, что пустота имеет цвет, хоть и такой унылый, — подумал я. — Стоп! Да это же Переход!»

Как только я понял это, огромная масса надвинулась снизу, увеличилась в размерах, заполняя собой поле зрения, занимая половину мира. Она уже не приближалась ко мне — это я падал на нее. Падал без ощущения падения и без шума и давления ветра…

Я зажмурился, дернулся вверх, чтобы избежать столкновения. Безрезультатно, конечно. Это было глупо, хоть и являлось простой реакцией организма на неожиданно придвинувшуюся поверхность.

Что-то мягко толкнуло меня в подошвы. Тело почувствовало изменение пространства, давления, словно я находился в пустыне и вдруг резко скатился в глубокую, наполненную влажным воздухом ложбину. Уши заложило на секунду, а когда я сглотнул, то они наполнились тихим шумом: монотонный шелест, потрескивание, отдельные мокрые щелчки, всплески.

Нос заработал, передавая в мозг ароматы сырости, прелых листьев, мокрой коры, земли…

Я открыл глаза и ничего не увидел: вокруг была практически непроницаемая тьма. Практически, потому что можно было различить низкое небо, сеющее мелкий дождь. Хмурое ночное дождевое небо. Почти такое же темное, как черные силуэты древесных ветвей над головой.

История. Что я делаю в этом месте?

В голове было пусто. Никаких воспоминаний, никаких намеков на то, каким образом меня забросило в ночной дождевой лес. Нет, о поездке на Тераи я помнил, как и о некоторых событиях, там происшедших, но все это было туманным и размытым, словно произошло много лет назад…

Я немного постоял на месте, ловя лицом мелкие капли, оглянулся вокруг, пытаясь понять, в какую сторону мне идти. Промокнуть насквозь и замерзнуть в этом сыром лесу я не собирался, а значит, нужно было двигаться. Температура воздуха была не выше десяти-двенадцати градусов по Цельсию, а одет я был легко: джинсы да рубашка с оторванным левым рукавом. Так что скорейшее обретение какого-нибудь укрытия мне бы совсем не повредило. Возможно, где-то неподалеку было жилье или трасса, ведущая в город, как обычно бывает возле Переходов.

— Я оказался здесь, пройдя через Переход, — пробормотал я себе под нос. — Значит, это какой-то мир и здесь неподалеку должна быть Дорога. Только каким образом я очутился в Переходе?

Никто не ответил на мои слова. К тому же я совсем не ощущал Дорогу: не было привычного томления в районе солнечного сплетения. К этому чувству, немного беспокоящему вначале, легко привыкаешь, когда едешь по Дороге, и вскоре совсем перестаешь замечать. Но вот полное отсутствие этого томления ощущаешь сразу. Словно полную тишину после городского неумолчного шума.

Я пошарил по карманам, но не нашел ни спичек, ни зажигалки. Правильно: ведь зажигалка в куртке, а я снял куртку на Тераи из-за жаркого влажного климата джунглей… Оп-па!

Глаза заметили слабое свечение. Робкое, прозрачное, оно то появлялось, то пропадало, очерчивая контуры древесных стволов.

Я осторожно шагнул, стараясь не терять из виду этот дрожащий свет, тут же споткнулся и упал на вытянутые вперед руки. Ладони погрузились во влажную, прелую листву. Правая нащупала какой-то сук. Им я и стал проверять путь перед собой, когда поднялся и продолжил свой путь по направлению к светлому пятну.

Свет не исчезал. То вспыхивая, то угасая до робкого мерцания, он становился все ярче по мере моего продвижения. Все четче прорезались силуэты кустов и ветвей на его фоне. Наконец деревья расступились, и я вышел на небольшую полянку, освещенную небольшим костерком.

Возле костра, под натянутым от дождя тентом сидел человек и глядел в трепещущие лепестки пламени. При моем появлении он поднял голову, и я понял, что он меня увидел, хотя и смотрел только что на огонь. Его лицо показалось мне смутно-знакомым, я хотел было поздороваться, спросить, как пройти к ближайшему жилью…

Но слова замерзли в моем горле. Я узнал человека.

Это был Чермаш. Охранник транспорта. И он не мог сидеть рядом с костром: его около трех лет назад разорвали летающие твари Псевдо-Геи.

Я отшатнулся, чуть было не попятился назад, но Чермаш махнул мне рукой, приглашая присоединиться к нему. Этот жест, такой естественный и непринужденный, остановил меня, вдохновил отойти от мокрой стены леса и подойти к костру.

— Присаживайся, Проходимец, грейся, — сказал охранник. — Давай сюда, под тент. Совсем промок, как я погляжу…

Я присел под тент, рядом с ним. Протянул руки к огню, искоса поглядывая на освещенный костром профиль охранника.

Тот продолжал спокойно сидеть, иногда пошевеливая суком дрова в костре. Что за напасть такая? Сплю я, что ли?

— Иван, — осторожно сказал я, — что ты здесь делаешь? Ты вроде бы… — Я замялся.

— Умер? — белозубо усмехнулся Чермаш. — Ну да, есть такое дело. Знаешь, я даже стал забывать этот момент. Хватило впечатлений после.

В голове у меня снова стало пусто. Возможно, из-за того, что я боялся получить ответы на возникнувшие вопросы.

Какой-то шум послышался в лесу. Он становился все громче и громче, приближаясь. Отчетливо хрустели ветки, словно что-то большое медленно шло по направлению к поляне. Я закрутил головой, потом вопрошающе посмотрел на Чермаша, но тот оставался спокойным и даже не смотрел в сторону треска.

— Что я здесь делаю? — проговорил Иван. — Тебя вот жду. Причем давненько уже.

— Я должен был сюда прийти? — робко спросил я, уже понимая, что мне сейчас скажут: «Да все сюда приходят. Рано или поздно…»

— А это уже по твоему желанию, — пожал плечами Чермаш. — В принципе, тебе лучше Матвей про это расскажет.

— Матвей?

Шум все приближался. Мне показалось даже, что я различаю звук волочения чего-то тяжелого по мокрой листве.

— Это ему нужно было с тобой встретиться. Я-то просто напросился, чтобы тебя еще раз увидеть, — Иван улыбнулся. — Вот, увидел.

— Кто такой Матвей?

Я продолжал спрашивать, неотрывно глядя на черную стену леса, боясь даже предположить, что за зверь оттуда может появиться.

— Ну ты даешь, Алексей, — удивился Чермаш. — Ты что, своего Хранителя не знаешь?

— Да он вообще ничего не знает! — раздался низкий голос из леса.

Я вскочил, закрывая глаза от света костра, пытаясь что-либо различить среди мечущихся по стволам деревьев бликам. Что-то светлое, как мне показалось, мелькнуло, переместилось… и из леса спиной вперед вышел человек, что, пятясь, тащил за собой ветвистый сухой ствол.

— Ветки цепляются, не протащишь, — сказал он через плечо. — Пришлось окружным путем волочь. Ну, привет, Проходимец!

Я ошеломленно смотрел на улыбающееся светлобородое лицо. Вот, значит, как. Некоторые сны, оказывается, совсем и не сны. А может, и сны, но имеют продолжение. Только сны эти отчего-то намного реальнее, чем настоящий мир.

— Ну что, — произнес мой Ангел-Хранитель, — пришло время пообщаться?

Он был одет в легкую светлую куртку-ветровку, джинсы и ботинки на высокой подошве. Непокрытые русые волосы, стриженные «под пажа», были абсолютно сухи с виду, несмотря на непрерывный мелкий дождь.

Я уже встречался со своим Хранителем около года назад. Хотя, если учитывать, что Ангелы-Хранители все время незримо с нами, то встречу лучше назвать беседой. И тот разговор во многом изменил мою жизнь, поменяв, в первую очередь, меня самого.

Попав на Дорогу, я вдруг осознал необходимость веры. Молитва стала спасением в ситуациях, когда ни на что другое, как на Создателя, надежды не было. Самое интересное, что Бог отвечал, хотя многие, услышь они мои рассказы, убежденно твердили бы об удачливости и случайностях. Воистину, вера — личное дело каждого.

О том, что дар Проходимца дается человеку Богом, говорило немало людей, хотя не меньшее количество людей утверждало, что дело в мутации генов или пробуждении способностей, унаследованных от предков… Как мне кажется, нежелание воспринимать способности Проходимца как дар Божий исходило из страха, что придется быть признательными за этот дар. Ведь все мы любим быть независимыми и решать сами за себя.

Даже если это приведет к исполнению пророчеств Апокалипсиса.

Я же оставался при своем мнении, тем более — после нескольких разговоров в странных местах и при странных обстоятельствах.

В одной из своих молитв я попросил Бога направлять мою жизнь. После этого я не увидел особых изменений ни в мире, ни в себе, однако непроглядная тьма Переходов стала для меня намного светлее.

И еще после этого у меня пару раз получилось общаться с Дорогой.

— Я сплю? — спросил я у Матвея, чувствуя как что-то дрожит, вибрирует в моей груди. Как растекается по телу теплая боль…

— Спишь, — легко согласился Ангел.

Несмотря на утверждающий ответ, мне не стало легче. Я давно уже не считал сны игрой воображения, мимолетной прихотью мозга. Нет, я не листаю сонники и не пытаюсь разгадывать значение той или иной белиберды, что может сниться под утро, особенно если ужин был излишне плотным. Просто есть сны и СНЫ. И не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы их различать.

Ангел кивнул Чермашу на принесенное дерево, и Иван, выдернув из стоящего рядом чурбачка топор, занялся дровами.

— А знаешь, почему сон? — спросил Матвей, присаживаясь на освободившееся место рядом со мной.

Я покачал головой, глядя в голубые, несмотря на желто-оранжевое освещение, глаза Ангела.

— Не получалось до тебя достучаться. Я старался, но все без толку: ты был закрыт. И только во сне, когда воля человека частично отключена, я получил возможность с тобой переговорить.

Хранитель слегка толкнул меня локтем, шутливо подчеркивая свои слова, и продолжил:

— Видишь ли, человеку дана огромная власть. Намного больше, чем он может представить. У него есть свобода воли. У него есть право выбора. Право, которое делает его подобным Создателю. И если человек не хочет, он может не слышать призыв не только своего Ангела-Хранителя, но и Бога. В его власти оградиться от здравого смысла и свернуть на путь разрушения и угасания.

Ветер, прошумев по верхушкам деревьев, стряхнул вниз тяжелые капли. Град влажных ударов по тенту заставил меня поежиться и втянуть голову в плечи.

— Ты пошел не по тому пути, Проходимец.

Лицо Хранителя стало серьезным, даже суровым. Я напрягся, ожидая сам не зная чего. Чермаш, позабыв о дровах, застыл с топором в руках, прислушиваясь к разговору.

— Ты совсем недавно стал считать, что происходящее вокруг неправильно, нехорошо. И ты прав. Все действительно неправильно. И началось все с неверного выбора. Тебе не нужно было соглашаться на эту поездку, Алексей.

Я набрал в легкие воздух, желая ответить что-то, возразить… Но тут же понял, что возражать-то нечего. Сам влез. Никто под дулом пистолета не заставлял подписывать договор с контрабандистом. А ведь было какое-то смутное опасение, чувство тревоги…

Матвей спокойно наблюдал за мной, будто понимая внутреннюю борьбу, завязавшуюся внутри меня. А возможно, он просто прислушивался к голосу, который я не мог сейчас слышать? Пауза затянулась, даже Чермаш вздохнул специально громко — как мне показалось, — пытаясь разрядить повисшее в воздухе напряжение…

Наконец Ангел кивнул, словно соглашаясь с невидимым собеседником.

Или приняв какое-то решение.

Воздух дернулся, хлопнул, словно встряхнули огромный влажный целлофан. По поляне прокатилась концентрическая ударная волна. Что-то дернуло меня кверху, да так, что дух перехватило. Лес упал вниз, скрылся в мелькнувших на мгновение облаках. Вокруг беззвучно взревела гигантская, бешено вращающаяся карусель из звезд, радужных шаров, туманных сплетений, и я плыл, плыл среди завивающихся спиралей звездной пыли…

Хлоп! Новый удар!

На этот раз он был холодным: ледяной вал хлестнул по мне, захватил, завертел, вышвыривая из цветной карусели в голубой свет…

— Вроде приходит в себя, — прогромыхал гулкий, словно из железнодорожной цистерны, голос. — Добавьте еще!

Новый ледяной удар. Я обнаружил, что хриплю, хватаю ртом воздух, рискуя захлебнуться холодными струями. Голубой мир продолжал вращаться вокруг меня, словно бешеная карусель Вселенной до сих пор вертела мое мокрое, замерзшее тело. На голубом фоне возникло несколько темных, скачущих пятен.

— Поднимите его!

Отдающий распоряжения голос уже не громыхал, как прежде, хоть и остался низким и рокочущим. Чьи-то крепкие руки ухватили меня под мышки, за плечи и придали сидячее положение. От этого мир завращался еще быстрее, уходя куда-то вбок, так что мой желудок не выдержал, и меня вырвало кисло-горьким…

Тут же новая порция холодной воды обдала меня с ног до головы.

— Его рвет, это хорошо! — бодро прогромыхал голос. — А сейчас еще укольчик вкатим…

В правой, замерзшей руке появилось жжение. Чувство проступило, налилось силой, и скоро горячая волна прокатилась по моему телу… достигла головы, оживотворяя, останавливая кружение…

Темные пятна, прекратив вращение, слились в несколько человеческих голов. Прорисовались, обрели четкость лица, глаза.

— Ну вот, я же говорил! — удовлетворенно сказало угловатое лицо с покатым лбом, плавно переходящим в крупный нос. — Вот и порядок! Колодезная водичка хорошо стимулирует нервные центры.

— В тюрьму его! — решительно сказало другое лицо — смуглое и черноглазое, вдобавок перемотанное по лбу какой-то пестрой тряпкой. — Вы, доктор, тоже пройдите. Заодно за самочувствием его присмотрите. Но помните: я вас жду на вечернюю партию!

— Непременно, — улыбнулось грустной улыбкой угловатое лицо того, которого назвали доктором. Внешне этот доктор был здорово похож на голливудского актера Лайама Нисона: маленькие голубые глазки, породистый нос с практически отсутствующей переносицей, длинная фигура…

Крупные, костистые ладони легко подняли меня на ноги и, не давая упасть, повлекли в сторону низкой деревянной хижины, крытой пальмовыми листьями.

Пока меня вели, или, скорее, волокли, к хижине, я успел окинуть взглядом окружающий пейзаж. Несколько хижин на каменистой возвышенности. Пара хижин — двухэтажные. Возвышенность, скорее даже плато, окружена зеленой пеной джунглей. Метрах в пятидесяти от меня, в более низкой части плато, голубой сарделькой приткнулся вездеход, осевший на одну сторону. Кое-где между хижинами натянуты веревки, сушится белье.

Вокруг стояло несколько смуглых человек, обряженных в разноцветное тряпье. Наблюдают за мной и моим попутчиком. Вооружены. Блестят улыбками.

— Пригнитесь, — мягко пророкотал ведущий меня тип и заботливо наклонил мою голову, чтобы я не стукнулся лбом о притолоку низенькой двери. В хижине было темно, по сравнению с залитой солнцем улицей, так что поначалу глаза видели только плавающие светлые пятна. За спиной стукнула дверь, брякнул деревянный засов…

— Ложитесь сюда, на койку.

Человек, которого назвали доктором, помог мне опуститься на койку, покрытую сеном, вместо матраца, и застеленную грубым брезентом. Стянул с меня мокрую рубашку и джинсы, одел, словно ребенка, в чистую и сухую рубаху. Я не возражал, ощутив неподдельную заботу и участие. Вот только с чего они? Я вроде пленник…

— Думаю, вам лучше поспать. Вот только воды еще выпейте.

— А вы и вправду доктор?

— Доктор, врач, лекарь, медик… какая разница? — Доктор отошел куда-то. Зажурчала наливаемая вода. — Меня Лукой зовут.

Я приподнялся на койке. Лука! Лебо и Пласт говорили о том, что он должен был дожидаться нас в деревне недалеко от проезда. А еще…

— Алексей. Алексей Мызин, — я протянул руку. — Проходимец.

— Лука Кириакис, врач по профессии, бродяга по жизни, — Лука осторожно пожал мою ладонь, а затем вложил в нее металлическую кружку: — Ну-ка, пейте залпом! Здесь вода с адсорбентом: нужно вытянуть всякую дрянь, что бродит по вашему организму. Невкусно, но зато полезно.

Я выхлебал наполненную какими-то слизкими хлопьями воду. Вкус опилок, мела и мокрой бумаги обстоятельно поселился во рту. Глаза понемногу привыкли к полутьме хижины, и я мог рассмотреть ее скудный антураж: деревянные стены, такой же потолок, земляной пол. Единственное окно закрыто бамбуковой циновкой, скупо цедящей дневной свет. На колченогом столе — россыпь каких-то банок и коробок. Рядом — стул с брошенной на него рубахой. У дверей хижины стояло ведро с водой, которой, собственно, меня и поил Лука. Возле противоположной от меня стены разместилась еще одна койка, на которой лежал человек, с головой покрытый простыней. Компенсируя закрытое лицо, с другой стороны простыни торчали крупные голые ступни, навевая самые неприятные ассоциации. Доктор труп у себя держит, что ли?

Лука взял у меня кружку и приложил палец к губам, предупреждая вопросы, готовые сорваться с моих губ:

— Жюльен куда-то исчез. Нет, его не убили, просто пропал, скрылся где-то… Толстяк и дамочка живы, хотя и не могу сказать, что они абсолютно невредимы — царапин и гематом на них хватает. Их держат в другой хижине. Пласт мертв. Да вы и сами это знаете…

Доктор рассказывал, а его крупные, но ловкие пальцы быстро пробежались по моим ребрам, очевидно проверяя их целостность, повернули вправо-влево голову, оттянули нижние веки…

— Вон тот господин, — Лука кивнул в сторону накрытого простыней тела, — которого также навязали на мою шею, только раньше, — тоже жив и здоров, хоть и мертвецки пьян в данный момент.

Простыня немного пошевелилась, и могучий храп огласил хижину. Не труп. Явно не труп.

— А со мной что случилось?

— Отравленный дротик. Местные ловко плюются ими из духовых трубок. Яд берется у какой-то мелкой ядовитой рептилии и обеспечивает паралич дыхательных путей за пару секунд. Я удивлен: обычно от этого люди умирают… но в вашем случае обошлось. Меня позвали перевязать раненых партизан, и я заметил, что вы не только дышите, но и стонете, так что я решил провести вам терапию холодной водой.

Не знаю насколько здесь помогла холодная вода, но за то, что я не загнулся от местного яда, нужно было благодарить скорее вколотую мне в Новом Свете медицинскую смесь. Хотя, возможно, я и умер на какое-то время: ведь общался же и с Матвеем, и с Чермашем…

Лука присел ко мне на койку, протянул вторую порцию «воды с адсорбентом»:

— Пейте и слушайте, счастливчик. Здесь, на Тераи, по крайней мере — в этом полушарии, сплошная неразбериха. Режимы, царьки, вожди и диктаторы меняются с амплитудой кашля при простуде. Люди ложатся спать при одной власти, спят при другой, а наутро просыпаются при третьей, чтобы к ужину стать свидетелями нового переворота. Вот и сейчас в здешних местах очередная заварушка: кто-то прибрал к рукам власть, кто-то пытается ее отобрать… Вас, Алексей, захватил отряд местных революционеров, что из-за малочисленности и недостатка ресурсов ушли в партизаны. Командиром этих отважных герильерос[12] является Алехо де Вилья — умный и весьма оптимистично настроенный человек. Я вместе с вот этим господином, — Лука ткнул пальцем в сторону храпящей простыни, — были схвачены ребятами де Вильи около недели назад. Как оказалось, у них было достаточно раненых и просто больных, но не было врача, и мои услуги были оценены по достоинству. К тому же де Вилья — страстный любитель игры в шахматы. Он прознал про то, что я тоже владею искусством этой игры, и теперь каждый вечер мы обязательно устраиваем пару-тройку партий. Эти партизаны — если вы не являетесь их непосредственным врагом — довольно симпатичные и веселые ребята. Относятся к нам хорошо, кормят тоже неплохо, — Лука пригнулся к самому моему уху и продолжил тихим шепотом: — Так что, пока я лечу их болячки и проигрываю де Вилья две из трех партий, опасаться за свои жизни нам нечего. Выбраться же отсюда будет непросто: боевого народу у де Вилья хватает. Даже если умудримся ускользнуть из лагеря — догонят по джунглям в два счета. А там уже церемониться не будут. Могут повесить над муравейниками или окунуть в водоем с какими-нибудь тварями, погружая медленно, чтобы отъели сначала ступни, затем — по колено… Меня-то могут и помиловать, врач им нужен. Просто перережут сухожилия на ногах и будут возить с собой, как полную медицинских знаний голову с парой рук, умеющих штопать раны.

Я поежился, хоть в хижине и стояла духота. Перспективы, мягко говоря, были малоприятными.

— Да вы не волнуйтесь, Алексей, — успокаивающе пробормотал Лука, забирая из моих похолодевших пальцев кружку с недопитой жижей. — Поспите лучше. А я вам по пробуждении еще укольчик сделаю, и будете как новенький.

— Спасибо, доктор, — проникновенно сказал я, — теперь мне будут сниться только приятные и светлые сны!

— Кто там говорит про сны? — недовольно пробурчала простыня. — А сами спать не дают?

Голые ступни зашевелились и вяло потерли друг друга. Тело под простыней некоторое время совершало непонятные, и, на первый взгляд хаотичные, движения.

— Замуровали, демоны… — озадаченно проговорил человек под простыней, видимо совсем запутавшись.

Наконец простыня сползла, открыв моему взору тощую грудь и не менее тощий живот. Лицо и руки скрывались под футболкой с рукавами, которую, видимо, человек пытался снять через голову, да так и уснул, не доведя дело до конца.

— Лука, помоги! — умоляюще простонал человек. — Че-то я запутался совсем…

— Пить меньше нужно, — назидательным тоном произнес доктор и освободил человека от уз футболки.

Моему взору предстала опухшая физиономия под копной курчавых, темных, непослушных волос…

Санёк! Лапшич! Он-то здесь откуда?!

— Да напоили, сволочи, — страдальческим тоном пожаловался мой бывший штурман. — Я им говорю: «Русские умеют пить не хуже вас!» — а они — бряк! — бутыль с сивухой на стол… кружки наполнили… а кружки у них…

Голубые глаза Санька, бессознательно шарящие по хижине, зацепились за мое лицо, расширились, пытаясь сфокусироваться…

— Лука, а он… — Дрожащий палец Лапшича поднялся в моем направлении.

— Не снюсь я тебе, не снюсь, — успокоил я штурмана и сам удивился, сколько радости было в моем голосе. — Ты мне скажи: каким образом ты здесь оказался?

— Я? — искренне удивился Санёк. — Я же тебя ждал!

В голосе штурмана промелькнула истерическая нотка. Он попытался подняться, но лишь сел на койке, охнув и схватившись за голову.

— Доктор, помоги, а? У тебя же есть…

Лука вздохнул, порылся в куче хлама на столе и выудил из него пузатую флягу. Часть содержимого он вылил в кружку, долил воды, поболтал кружкой в воздухе, чтобы жидкости перемешались…

— Пей, но чтобы это — в последний раз!

Санёк принял кружку, выдохнул… и осушил емкость за три могучих глотка, отчего крупный кадык забегал по его тощей, покрытой щетиной шее, словно сказочный колобок по лесной тропинке… вернее — под ней.

«Я от бабушки ушел, я от дедушки ушел…» — промелькнуло в голове. Мозг шалит. Наверное, последствия отравления сказывались.

— Я здесь… — фу-ух! — я здесь потому, что меня наняли, — «объяснил» Санёк, вытирая влажный лоб.

— Нужен был хороший штурман, — сказал Лука. — Под рукой в Новом Свете был только он. Рекомендации ему дали хорошие: мол, специалист классный, только дисциплина хромает… теперь я вижу, как она хромает. Чаушев сказал, что вы с Лапшичем работали раньше, так что меньше будет проблем с ассимиляцией.

Я вздохнул. Меньше проблем — это еще бабка надвое сказала. Я действительно работал с Саней Лапшичем, когда только попал на Дорогу, но хочу ли работать с ним сейчас… Что-то мне подсказывало (скорее всего — опыт общения с этим непоседливым и зацикленным на себе человеке), что без него мне было бы спокойнее. Санёк постоянно жил в каком-то нереальном мире, откидывая совершенно детские выходки и мечась из стороны в сторону вслед за своими нелепыми целями и желаниями.

Хотя…

Хотя как штурман он был действительно хорош. Да и товарищем он был верным… гм, точнее — настырным.

— Мы добрались сюда с каким-то военным обозом, укомплектованным штатными Проходимцами, — продолжал Лука, не подозревавший о моих душевных колебаниях. — Попали в него благодаря, так сказать, некоторым связям: Зоровиц постарался. Поселились в этой деревушке, стали про обстановку в стране вызнавать, проводника для нашей цели подыскивать, то-сё… Но спокойно сидели недолго: нагрянувшие партизаны облюбовали деревушку как временный лагерь. Хорошо хоть не расстреляли с ходу — с них станется: в первые два дня они вырезали здесь половину жителей, изнасиловали практически всех женщин, кроме, разве что, старух и младенцев. Потом — заставили живых закапывать трупы за околицей. Сейчас успокоились, поутихли. Надоело им грабить, убивать… Мирно отдыхают, сил набираются…

— Веселые ребята? — Я не мог сдержать сарказма.

Лука молча развел руками.

— Что им жители сделали?

— Просто Алехо проведал, что в этой деревне когда-то останавливался отряд нынешнего правительства, а жители не разбежались, не сожгли хижины, не отравили источники… Словом, оказались недостойными великого революционного движения.

— Что ж, могу лишь порадоваться, что меня в эти дни здесь не было.

— Я два дня есть не мог после этой резни, — угрюмо буркнул Санёк. — Что не съем — выворачивает наизнанку. Так что действительно радуйся и Бога благодари.

— А вот зачем ты нанялся? Какого лешего полез в эту кашу? — спросил я штурмана. — Никак не пойму: у тебя ведь деньги были неплохие, ты хотел, помнится, квартиру хорошую прикупить, пожить в ней, побездельничать, а остальные деньги — в банк… Что, опять проигрался, как на Шебеке?

Санёк грустно покачал лохматой головой:

— Я их потратил. Квартиру-то я купил, а затем заказал коллекционную гитару — «Лес Пол»[13] производства шестидесятых. К ней — стек ламповый — «Мезу», как давно мечтал. Да еще «Хаммонд» настоящий с натуральными «Лесли-колонками». Ну и звука десять киловатт… Качественного, сам понимаешь. На барабасы и свет вот не хватило: цены здесь сумасшедшие, все приходится с Земли везти. Я слышал, есть еще в некоторых мирах производство достойных инструментов, но четких каналов поставки не нашел…

Я в изумлении смотрел на Санька:

— Лапшич, ты совсем рехнулся? Зачем тебе десять кило звука? Ты что, выступать собрался?! А жить где будешь?

Санёк возмущенно набрал в тощую грудь воздуха, но сразу сдулся, обмяк сморщенным резиновым шариком:

— Ни хрена ты не понимаешь, Лёха. У меня серьезная цель была: рок-клуб открыть. На Земле это только мечтой было, а здесь такие бабки привалили… Только местные инструменты никуда не годятся: здесь же нормальной электрухи не найти! — Санёк явно набирал обороты, глаза его загорелись нездоровым блеском, руки заелозили по коленям: — В Новом Свете все камерную музыку слушают, а об инди[14] и слыхом не слыхивали! Прикинь: чуваки вообще не знают, что такое британский рок!!! Я уж не говорю об электронщине! Из всех клавишных в Новом Свете — только пианино по домам, органы по церквам да пара роялей в оперном театре!

— И Радиохэд они не слушают, и Мэссив Аттак, и на концерте Мьюза ни разу не были, — с готовностью стал перечислять я.

Санёк снова сдулся — видать, похмелье еще хорошо давало о себе знать и гасило его легковоспламеняющуюся натуру. Иначе лекция о пользе качественной музыки была бы неизбежной.

— Злой ты, Алексей Павлович, — укоризненно проскрипел ссутулившийся штурман. — Да что с тебя, Проходимца, взять? Одна Дорога в голове…

Санёк укоризненно покачал головой, затем, очевидно вспомнив что-то, пожаловался:

— А еще эти партизаны у меня планшет отобрали. Сво-ло-чи. Я его тоже с Земли заказывал: не фигню какую-то — «Айпад» последней модели! Закачал на него всевозможные карты и маршруты известных миров плюс — заказанную с Земли же последнюю подборку фантастической литературы. Новый роман Бердникова, прикинь как жалко! Угробят ведь «Эпплу», партизаны долбаные! И какой я теперь штурман без компа?

— Что-то он вялый сегодня, — заметил Лука. — Мне так за неделю все уши прожужжал своими британскими группами. Наушники тыкал — послушать какие-то моменты как раз из этого, как его… Мьюза! Я послушал — визг один да параноидальное завывание…

— Это он еще вам лекцию о разрушающе-деградирующем воздействии шансона на мировоззрение, мораль и интеллект человека не преподал, — весомо добавил я. — Типа: «Блатняк — уничтожение всего светлого, доброго и разумного, что есть в человеке».

Санёк встрепенулся, выдавил из себя сиплое: «Ненавижу шансонщиков!» — и снова ушел головой в плечи, напоминая старого уставшего грифа: глаза полузакрыты, кадык щуплой, щетинистой шеи выпятился почти наравне с носом…

— Слушайте, Алексей, — Лука снова подсел ко мне на кровать, — вы сохранили лекарство? Ну для друга Чаушева?

— Оно осталось в моей куртке. А куртка — в вездеходе.

— Вот как? Выходит, дело немного осложняется… Что ж, — врач подмигнул мне и потер крупные ладони, — придется постараться проникнуть в вездеход. Насколько я знаю, команданте запретил растаскивать из него имущество. Это и хорошо, и плохо, так как там теперь стоит караул. Что ж, караул, что ли, не обманем? Иначе какой смысл мне добираться на Сьельвиван, если антивируса, с которым я должен работать, у нас не будет?

Я пристально посмотрел на врача. Ага, значит, я вез не просто лекарство, а антивирус… Выходит, Чаушев не все мне сказал. Хотя какая разница, какой именно препарат я доставляю? А вот участие врача в экипаже стало понятным. Ну что же, врач-специалист в небезопасном путешествии бывает очень даже полезен, что, в принципе, я уже и прочувствовал на своей шкуре.

— Пожалуй, я вас оставлю, — Лука взглянул на наручные часы: — Пора идти играть партию с сеньором де Вилья. Заодно своих клиентов среди партизан проверю. А вы постарайтесь без нужды не выходить из хижины, ладно? Иллюзия свободы — всего лишь иллюзия. И искушать наших герильерос лишний раз не нужно.

Я пожал плечами, поправил крестик за пазухой и замер: на моей шее должна была быть еще одна цепочка!

— Лука, подождите… вы не видели у меня на шее кулона? Ммм… что-то вроде металлического цветка?

Врач поднял бровь, кивнул:

— Было что-то такое. Один из партизан снял. Крест они не тронули, религиозные они тут все… Бога боятся.

— Бога боятся, а такое творят?

Лука пожал плечами:

— Так им же разъяснили, что революция — угодное церкви и Деве Марии дело! Что все грехи простятся, и они пойдут прямиком в рай… под покровом Царицы Небесной. Религия, знаете ли, — отличная мотивация для неумеющих думать. Прошли те времена, когда революционеры отвергали Бога. Нынешние умнее: они взяли Его на вооружение.

— Бедная Мария, — покачал я головой. — Она и думать не могла, что такое Ее именем твориться будет.

Врач хмыкнул, вернулся к столу и стал копаться в наваленных на него вещах.

Что ж, еще одну памятку о прошлой жизни я не сохранил. Хотя это, может, и к лучшему: с глаз долой — как говорится — из сердца вон. А то уж слишком грустные мысли мне этот цветок навевал. Хотя в этих воспоминаниях, кроме печали и горечи, было что-то еще… очень теплое, что ли?

Лука ушел, прихватив с собой небольшой саквояж, как я понял, с медицинским оборудованием. Санёк молча растянулся на койке, всем своим видом выражая оскорбленное величие. Я выпил еще воды, осторожно пощупал левое плечо, что и не думало болеть: повязка и загадочный шлот действовали великолепно. Я ощущал только легкое жжение и даже некоторую щекотку, словно в заживающих тканях бегали какие-то крохотные, практически невесомые существа. И эта щекотка была даже приятной: она словно служила доказательством того, что процесс выздоровления идет, продолжается…

Я тоже откинулся на койке, с удовольствием вытянув ноги. Отдыхать так отдыхать. А что дальше будет — все равно лучше думать на выспавшуюся, а не на кружащуюся голову.

— Лёха…

— Чё?

— А ведь не зря я все это купил?

Я какое-то время боролся с рвущимися с губ эпитетами… поборол, обуздал свои эмоции и спокойно, весомо так сказал:

— Не зря, конечно. Просто я завидую.

— Я так и понял, — умиротворенно проговорил Санёк, и через минуту его назойливый храп наполнил хижину.

Глава 8

И даже если революция не победит, всё равно все, и буржуи в том числе, будут носить мое лицо на майках!

Че Гевара

— Алексей, Алексей!

Сильная рука теребила меня за здоровое плечо, вытаскивая из омута крепкого сна, в который я провалился.

Я с трудом открыл глаза и уставился на будившего. Это был Лука. В хижине царил полумрак, в котором, как в густом супе, плавал вибрирующий храп Санька. Лицо врача, слабо освещенное стоящей на столе свечой, было спокойным — очевидно ничего экстренного не произошло.

— С вами команданте Алехо де Вилья хочет поговорить.

Я поморщился. Только ночных допросов мне не хватало!

— Я предупредил его, что вы ранены и спите, — извиняющимся тоном проговорил Лука, — но он сказал, что это ненадолго.

— Ладно, — обреченно пробормотал я, — пленным выпендриваться не годится.

Лука заботливо помог мне подняться и, придерживая за плечо, вывел из хижины.

Снаружи было темно и сыро. То ли небольшой дождь прошел, пока я спал, то ли ночная роса выпала, но почва и растительность были покрыты влагой, и кроссовки чавкали по мокрой глине. Кое-где в деревне, под навесами из пальмовых листьев, горели костры, у огня грелись люди, варили пищу. Слышалось негромкое бренчание гитары, тягучая, неторопливая речь. Залаяла встрепенувшаяся собака, послышался звук удара, и собака, взвизгнув, умолкла. Этакий живописный лагерь партизан. Хоть картину пиши: смуглые парни, полулежащие с автоматами и винтовками под рукой, блики огня на усатых, черноглазых лицах, песня на языке, до боли похожем на испанский, вьющаяся между столбами навесов…

Вот только округлый борт осевшего набок вездехода не вписывался в эту картину.

А над всем этим: пальмовыми крышами деревни, кострами, людьми, оружием, вездеходом, необъятными сырыми джунглями, и даже над обиженной собакой — раскинулось глубокое ночное небо, наполненное волнами звездного света. Загадочное. Глубокое. Равнодушное. Посрамляющее обилием количества звезд и Млечный Путь, столь ярко сияющий в украинской степи, и любой участок неба в любой точке земного шара.

Завораживающее небо. Гордое.

Вот только луны в нем не было. Даже жалкого тощего месяца. Или было время новолуния, или эта планета не имела спутника. А может, имела, да потеряла…

Так, размышляя, я вошел под обширный навес, закрытый с трех сторон от ветра стенами из циновок. Под навесом было светло: помимо света от открытого каменного очага, пространство озарялось еще и парой довольно ярких электрических ламп, питающихся, скорее всего, от аккумулятора. В центре, за столом, уставленным целой батареей бутылок и кувшинов, сидел тот самый человек, которого я видел рядом с Лукой, когда пришел в себя после холодного душа. Теперь на его короткостриженой голове не было пестрого платка. Полуприкрытые черные глаза внимательно следили за нами, и, хотя этот человек изо всех сил старался изобразить равнодушие на своем смуглом, довольно симпатичном лице, было понятно, что он очень заинтересован происходящим. Скорее всего это и был команданте Алехо де Вилья, вождь небольшого, но крайне отважного отряда партизан, борцов революции.

Интересно, а против кого эта революция вообще?

По обе стороны от сидящего за столом команданте Алехо стояли два рослых, одетых в камуфляжные рубашки и просторные штаны парня. Физиономии решительны, глаза подозрительно прищурены, челюсти вперед… Телохранители, как пить дать. Вот только в руках этих телохранителей покоились не пистолеты или револьверы, а внушительного вида штурмовые винтовки.

— Подходите, кабальеро, садитесь! — Голос у команданте был сипловатый, но, тем не менее, звучный. — Пальмового вина? Текилы? Может, пива?

— Благодарю, — ответил за меня Лука, присаживаясь на колченогий табурет и делая мне знак, чтобы я тоже присел, — но Алексею сейчас нельзя алкоголь. А вот я не откажусь: при здешней-то сырости…

— Глупости! — махнул рукой Алехо. — Когда раненому кабальеро вредил стаканчик пальмового вина?

Из-за циновок выскользнула гибкая девушка в простом белом платье, наполнила стоящие передо мной и Лукой глиняные кружки из кувшина, после чего исчезла, оставив легкий запах цветов и грустный взгляд темных бархатных глаз.

— За революцию! — Команданте поднял в воздух внушительного объема кружку и лихо опрокинул ее в рот.

Лука поддержал тост. Я молча пригубил пенящееся пальмовое вино. Оно было кисло-сладким и на удивление легко пилось, словно квас или ягодный морс.

— На вино не налегайте, — тихо шепнул мне Лука. — Оно очень обманчиво.

— Как ваша рука, кабальеро?

— Заживает, спасибо, — ответил я де Вилья, благодарно кивнув. — Могу я узнать…

Команданте разом поменялся в лице, черные глаза засверкали из-под насупленных бровей, верхняя губа, обрамленная щеточкой усов, приподнялась, открывая крупные красивые зубы.

— Здесь я задаю вопросы, кабальеро! Вы — мои пленники… и пленники революции! То что вы живы, целы и относительно свободны, не значит, что вы можете диктовать какие-либо условия мне — команданте де Вилья!

Смуглые парни, стоящие по обе стороны команданте, враз встопорщили усы и наставили на меня свои штурмовые винтовки. Еще бы из гранатометов прицелились…

— Вы мне нужны, вот в чем дело, — ослепительно улыбнулся де Вилья, разом отойдя от вспышки гнева. — Вы и ваш вездеход. Ну и Лука — врач он неплохой, надо признать. Слыханное ли дело — поднять на ноги человека, отравленного ядом гибы! Я понял: это был знак для меня, — команданте многозначительно прикрыл глаза и поднял к губам крестик, висевший у него на шее. — Иначе ваши кости давно бы уже растаскивали красные псы.

Кто такие красные псы, я не знал. Может, это были какие-то дикие звери, водящиеся в джунглях, а может, это было название этого самого партизанского отряда. Но на всякий случай я согласно кивнул и опустошил до дна кружку с пальмовым вином.

— Скажите, Алехо, — видите, вы тоже Алехо, как и я, — это еще один знак! — скажите, правда ли, что в вашей стране победила революция?

Я немного оторопел, но, тем не менее, сообразил, что к чему, и кивнул головой:

— Да, команданте.

— Значит, Лукас был прав! — торжествующе воскликнул де Вилья, обращаясь то ли к себе, то ли к стоящим по бокам телохранителям. — Значит, это происходит не только у нас!

Команданте лихо опрокинул кружку в революционную глотку и изящным жестом вытер усы.

— Как давно это было? Сколько времени прошло с тех пор, когда свежий ветер народного негодования скинул в пропасть диктат власть имущих?

— Ну-у… — я быстро прикинул, — больше девяноста лет.

— Почти сто лет!!! — Команданте был в полном экстазе. — Почти сто лет человек живет в стране, где победила революция! Скажите, как вам живется? Хорошо? Нет, наверное — просто отлично!?

— Да, неплохо, — выдавил я из себя, понимая, что рассказывать о сталинском терроре, железном занавесе, повальном дефиците и партийных взносах сейчас будет несколько неактуально. Как, впрочем, и о том, что Империя, порожденная революцией, давно рухнула, а осколки великого государства благополучно… э-э-э… хотя, скорее — неблагополучно — превратились в буржуазные страны. Ну почти все превратились. Ммм… почти буржуазные…

— Вот! — Де Вилья вдохновенно поднял к небу палец с обгрызенным ногтем. — Вот! — призвал он телохранителей и небеса в свидетели. — Давайте выпьем! За революцию во всех мирах!

Снова промелькнула белой тенью с глазами лани девушка, снова наполнились и опустели глиняные стаканы, и, наконец, команданте перешел к делу:

— Раз вы живете в такой стране, Алехо, вы должны понимать, как важно, чтобы революция победила. Чертовы политики опять загоняют наш свободолюбивый народ в бездну рабства и принуждения. Конечно же мы этого не допустим! — Команданте значительно замолчал и повел рукой, указывая на окружающую нас деревню: — Народ поддерживает нас, помогает чем может… Но для победы, как это ни прискорбно, нужны деньги, чтобы покупать оружие, припасы, платить людям…

Команданте сокрушенно покачал головой, всем своим видом показывая, что деньги — тлен, и он ни за что не прикоснулся бы к презренному металлу или, там, бумажкам, но раз революция требует…

Я смотрел на этого человека и не мог понять, кто передо мной. Де Вилья не был похож на сумасшедшего, но, похоже, свято верил в слова, что сам говорил. Однако этот человек, разглагольствующий о свободе для народа, сам уничтожал этот самый народ, вырезая и насилуя людей в деревне, где остановился. Вот такая странная и страшная изнанка светлых и человеколюбивых идей. Воистину, дорога в ад вымощена благими намерениями.

Команданте тем временем прочистил горло, пару раз кашлянув, после чего подозрительно взглянул по сторонам, словно готовясь вытащить из-под стола пару пригоршней бриллиантов.

— У меня есть информация, что в горах, неподалеку отсюда, есть старый город, полный чудес и сокровищ. Кое-кто считает это сказками, но я-то знаю, что это не так! — Де Вилья с тонкой усмешкой, адресованной всем глупцам, не верящим в легенды и сказки, впился взглядом в мои глаза: — Вы пойдете со мной, Алехо! Мне нужен человек, умеющий открывать Врата! Предание гласит, что попасть в тот город может только Проходимец с особым даром, и теперь у меня такой Проходимец есть!

Я ошарашенно опустошил налитый по края глиняный стакан. Вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Час от часу не легче!

— Лука мне много про тебя рассказал… — хитро прищурил черный глаз команданте. — Да еще вдобавок я получил вездеход, на котором можно вывезти сокровища из города через джунгли! И тогда я смогу купить для революции танки, вертолеты, ракеты, нанять солдат, специалистов, техников!

Де Вилья приподнялся, опираясь руками о стол, придвинул смуглое хищное лицо ко мне, явно пытаясь застать врасплох:

— Вот только куда делся еще один ваш человек, Проходимец?

Я недоумевающе покачал головой. А что я мог сказать? Жюльена я не видел с той поры, как он выскочил из рубки вездехода, и только мог догадываться, что с ним произошло.

— А с чего вы решили, что с нами был еще кто-то?

— И не пытайтесь меня обмануть, компаньеро, — прошипел команданте. — Сеньора Дженнифер рассказала нам о светлоголовом. Вот только кто он — непонятно. У двух моих людей за время захвата вездехода оказались перекушены шеи — кто это сделал? При этом один член вашего экипажа испаряется, закрыв намертво один из грузовых отсеков! Кто этот человек? Что он такое? Кого вы с собой везли?

Ага, ситуация немного прояснилась. Что ж, куда исчез Лебо, я не знал. Может, он в задраенном отсеке до сих пор сидит и в ус не дует… А вот кто мог отгрызть головы у доблестных партизан — догадаться было несложно. Маня продолжала защищать свою маленькую стаю… и мне оставалось только надеяться, что гиверу не зацепила ненароком какая-нибудь шальная пуля.

Я попытался вывести на лицо выражение полного недоумения и сокрушенно ушел головой в плечи.

— Не знаете? — недоверчиво переспросил команданте. Я вдруг заметил, что его смуглая кожа стала приобретать пепельный оттенок, а на висках и лбу выступил обильный пот. — Дьявол, не люблю непонятных происшествий. Вот и ваш толстяк клянется, что понятия не имеет… А мои люди недовольны. Пошли разговоры, что вы везли с собой дьявола, который теперь вырвался на свободу. Нашелся даже человек, который видел, как дьявол прыгнул от вездехода в джунгли. Этим болванам только подкинь тему для страхов…

Де Вилья понизил голос до полушепота, таинственно сверкнул глазами:

— Но что бы ни происходило — в город мы пойдем. Ведь там не только золото и прочие богатства. Не-ет… Еще говорят, что в этом городе есть оружие, которым можно победить любую армию. Лю-бу-ю!

Алехо попытался подняться, но его повело в сторону, и команданте был вынужден снова опереться руками о стол. Похоже было, что его язык все меньше повиновался владельцу:

— Что-то утомился… я сегодня. Думаю, немного сна… нам всем не повредит. Так что отсыпайтесь, кабальерос… завтра мы выдвигаемся! И если вы сделаете все как нужно… я… ммм… я отпущу вас и ваших друзей… целыми и невредимыми. Даже благодарность оглашу… от имени революции. Только вот не вздумайте пытаться бежать, сеньор Проходимец, вы же знаете как я поступаю с изменниками?

— Муравейники, погружение к пираньям, жилы на ногах, — пробормотал я, безуспешно пытаясь подняться на ватных ногах.

Проклятое пальмовое вино!

— Верно, — удовлетворенно кивнул команданте и вытер мокрый лоб. — А еще я могу проделать все это с вашими спутниками… а вы просто будете наблюдать… слушать их крики… крики в ночи… дьявол…

Взгляд команданте поплыл в сторону. Один из охранников приблизился, видимо желая помочь, но не решался прикоснуться к гордому командиру.

— Адьос, амигос… — слабо промямлил де Вилья. — Спокойных снов!

Лука подхватил меня под мышки и поволок из-под навеса.

— Какого ты ему наплел про меня?! — яростно прошипел я врачу. — Я же ничего не знаю про этот город, чтоб он провалился поглубже! Какие там еще Врата?!

— Не знаю какие там Врата, но благодаря им вы, штурман и Шварц с дамочкой все еще живы, — ответил Лука, продолжая тащить меня по глинистому склону. — Уфф, Алексей, я же предупреждал вас, чтобы вы не налегали на пальмовое вино! То штурмана вашего приходится таскать, то теперь вас…

— Команданте тоже развезло! — возмутился я. — А опыта у него поболе моего!

— Просто милая Контина в благодарность, что я вылечил ее младшего брата, согласилась добавить в кружку бравого революционера пару капель некоей жидкости, — жарко прошептал мне в ухо врач. — А как вы думаете, почему сеньор де Вилья оказался таким разговорчивым и выложил все свои цели и опасения?

— Жидкость способствует развязыванию языка?

Лука утверждающе хмыкнул и втащил меня в хижину.

— Главное, что все мы живы, — повторил врач, опуская мое тело на койку. — А вот у Контины люди де Вильи расстреляли всю семью, только брат остался. Девушка с удовольствием подмешала бы в стакан команданте что-нибудь покрепче, чем тот наркотик, что я ей дал. Но это слишком опасно: в случае смерти де Вилья нас могут просто расстрелять, безо всякого разбирательства. Так что пока будем ждать и думать… а там время покажет, как из этой ситуации выкрутиться. Даст Бог, продолжим свой путь без потерь.

— Неужели вы верите, что этот чокнутый революционер сдержит свое слово? — уже спокойней спросил я, снова перейдя на «вы». — Отпустит, когда найдем то, что он ищет?

— Не верю и не надеюсь, — пожал мое здоровое плечо Лука. — Я прагматик. И знаю, что можно ожидать от подобных людей. Насмотрелся за свою жизнь. Так что я предпочитаю ждать: время покажет, что дальше будет. Поиски кладов всегда были мутным, зыбким и опасным делом, полным всяких неожиданностей… даже для пламенных революционеров. Главное для нас — не упустить подходящий момент, когда он подвернется. Спите, Алексей, набирайтесь сил. Они вам понадобятся. А на досуге можете поразмыслить, как нам выкрутиться из этой ситуации. План какой-нибудь составить… Потом поделитесь.

Лука улыбнулся открытой… слишком искренней и открытой улыбкой, как мне показалось.

— Спокойной ночи.

— Спокойной, — пробормотал я в широкую спину врача. Вот те на: неужели доктор кривит душой? Что-то он задумал, эскулап греколицый. Незадача… Теперь придется присматривать и за ним, чтобы не выкинул какой-нибудь фортель в самый неподобающий момент. И все на мою голову. С Саньком, что ли, посоветоваться?

Я попробовал встать. Не получилось: ноги все так же отказывались мне подчиняться, хотя голова была довольно трезвой. Тогда я вытащил из добавочного кармашка джинсов зажигалку, которую партизаны не удосужились у меня спереть, и перевел рычажок газового клапана на максимум.

Щелк! Хижина осветилась слабым дрожащим светом. Я посмотрел на лицо спящего напротив штурмана, что мирно посвистывал своим вздернутым, делающим его лицо немного глуповатым носом. Санёк что-то пробормотал сквозь сон, поелозил ногами…

Раскаленный метал зажигалки ожег мне палец. Я отпустил рычажок, и хижина снова погрузилась во мрак. Нет, посвящать в мои подозрения Санька не стоило: еще сболтнет что-нибудь лишнее, балабол. А вот Лука все-таки интересный экземпляр…

Он не отреагировал на крест, а ведь должен был, если он действительно человек князя Чаушева. Хотя возможно, что попросту не счел нужным выказывать свой интерес к кресту и моей личности. Кто знает, какие инструкции ему в тайной полиции могли дать?

Я откинулся на койке, прикрыл глаза. Что ж, будем думать…

— Не всегда, когда человек думает, он принимает правильные решения. Даже когда очень старается думать.

Костер горел, потрескивая и разбрасывая искры. Влажно шумели остатками жухлой листвы деревья. Иван Чермаш рубил сучковатый ствол на дрова, смачно хакая с каждым ударом топора. Темное небо все так же сыпало мельчайшей водяной пылью, и казалось, что мой разговор с Ангелом-Хранителем не прерывался. Просто я отвлекся немного, отключился от реальности речи Матвея, чтобы увидеть быстрый — буквально на доли секунды! — сон. Сон про лагерь партизан в джунглях, про встречу с Лукой, Саньком, команданте Алехо де Вилья…

Я взглянул в лицо Матвею, но не увидел ни оттенка иронии. Скорее грусть, некоторую печаль.

Печаль из-за моей глупости. Глупости человека, пошедшего не по тому пути. Просто свернувшего не в том месте, где нужно. И попавшего в очень большие неприятности.

— Откуда мне было знать? — вяло спросил я, внутренне уже зная ответ. — Откуда я мог знать, что не нужно соглашаться на предложение Зоровица?

— Знаешь термин «человек, водимый свыше»?

Я кивнул:

— Такой человек делает намного больше, чем другие. Кажется, это еще называют талантом или… харизмой?

— Именно, — Хранитель повел широкими плечами, провел ладонью по аккуратной бородке. — Люди, как сотворенные по образу и подобию, имеют право выбора и сами решают, как им поступать. Но Творец, в отличие от людей, всегда знает как лучше. И ты, сделав выбор без вопроса, на самом деле лишил себя выбора. В своих молитвах ты просил хранить тебя от всяких напастей? Знаю. Просил. Так почему ты не спросил, как тебе поступить? Ведь гораздо проще не выбираться из опасной ситуации, а не дойти до нее, вовремя свернув…

— Это недостаток веры, — мрачно пробормотал я. — Я не привык регулярно спрашивать совета у Того, Кого не вижу. Гораздо проще пытаться все уладить самому…

— Верно, — довольно кивнул Матвей. — Настолько не привык, что отгородился даже от своего сердца, хоть оно, будучи вразумляемо свыше, не раз пыталось подсказать тебе верное решение. Как и сердце Пласта, кстати.

— Почему Бог не говорит более явно? — Упоминание о погибшем водителе сильно меня задело. — Почему не вмешивается в происходящее? Ведь Он всемогущ?

Чермаш, закончив рубить дрова, подбросил несколько сучьев в костер и осторожно подсел к нам под навес, застыл, прислушиваясь к разговору.

Матвей покачал головой, грустно глядя на меня, словно на глупого школьника, так и не выучившего простой урок:

— Подарив человеку материальный мир, Творец подарил ему и всю власть в нем. А подарки не забирают обратно, Алексей. Человек, как хозяин своей жизни, сам решает, что произойдет, хоть и часто при этом ошибается, заставляя страдать также и других. А Творец… Творец, хоть и имеет план оптимального развития событий, вмешивается в жизнь человека только тогда, когда тот сам Его попросит. Это и есть закон молитвы, Проходимец. А также — это принцип свободной воли.

Я молчал, переваривая услышанное. Этот простой ответ поставил все на свои места в моем мировоззрении. Стали понятны все нестыковки, давно не дававшие мне покоя: «Если Бог всемогущ и так любит людей, то почему Он допускает войны, эпидемии, нищету, угнетение, несправедливость?» Теперь понятно, почему. Потому, что человек сам это допускает. Вот только понимает ли человек, что тот груз ответственности за происходящее, что он всегда привык взваливать на кого угодно, даже на Бога, на самом деле всецело лежит на его плечах и на его совести?

У кого, конечно, она осталась.

Хранитель грустно улыбнулся:

— «Просите — и получите, ищите — и найдете, стучите — и отворят вам». Творец не имеет права распоряжаться не в Своем доме. Но Он всегда готов помочь навести в нем порядок. Материальный мир — мир человека. Творец сдал его в аренду, как сдают квартиру. И теперь, чтобы что-то сделать в нем, пусть и в благих целях, Сам Бог должен получить согласие арендатора. Иначе Он будет нарушителем закона, что невозможно в принципе. Потому Творец и не воспрепятствовал человеку, когда тот решил познать зло, предоставляя ему полное право выбора, чтобы человек оставался полноценной личностью. Вот только как будет расплачиваться человечество за разоренную квартиру, когда подойдет к концу срок аренды?

Матвей встал:

— Тебе пора взрослеть, Проходимец. И если ты все еще хочешь навести порядок в своей жизни и во всем доме — ты знаешь, к Кому нужно обратиться за помощью.

— А Дорога? — встрепенулся я. — Она для чего?

— Помнишь самые первые слова к человеку, Алексей?

Словно кто-то развернул перед моими глазами страницу, и слова сами легли на язык:

— «Плодитесь и размножайтесь и населяйте Землю».

— Именно. В плане Творца было распространение человечества не только по Земле, но и по всей Вселенной. Дорога — путь для этого. Как используется этот путь… Что ж. Для того и существуют Проходимцы и Инспекторы, чтобы менять положение вещей, когда начинается беззаконие. Опять же — если они этого хотят. А не тратят полученные свыше таланты по своему эгоистическому разумению.

Хранитель внимательно посмотрел мне в глаза. От его синих, словно светящихся изнутри глаз шли волны тепла, понимания и сочувствия.

— Скажи мне, Алексей… Ты хочешь?

Я улыбнулся… и тут же спрятал улыбку, осознавая, что вышла она кривой. В районе сердца и солнечного сплетения нарастала щемящая боль от понимания своей ущербности и слабости. Зачем мне какая-то ответственность? Почему я должен исправлять ошибки других? Я не просил этого!

Или… просил?

— Ладно, — проговорил я, ощущая, как принятое решение зажгло какой-то огонек в груди. Крохотный, но яркий, он постепенно наполнял меня светом. Медленно, сантиметр за сантиметром, этот свет разгонял тьму сомнений и усталости, освобождая от тяжести, что так долго пригибала меня к земле. — Ладно. Похоже, пришла пора начать правильно молиться.

Глава 9

Вот в такую же ночь

И туман

Расстрелял их

Отряд англичан.

Сергей Есенин

Очень хотелось есть.

Даже во сне я ощущал тоскливые призывы пустого желудка, который почти сутки не получал ничего, кроме адсорбента и пальмового вина.

Не знаю, сколько времени я проспал: пару раз, с трудом открыв глаза, я видел только темноту, сквозь которую доносилась звуковая какофония, напоминающая треск гигантских цикад. Этот сухой, цокающий треск был щедро разбавлен хрипом пары десятков испорченных водопроводных кранов. Иногда в этот хрипяще-стучащий ансамбль сольной нотой ввинчивался тонкий вибрирующий визг. Очевидно, то были звуки активности ночных джунглей, но обдумать происходящее я не успевал, снова проваливаясь в объятия глубокого, тягучего сна. Во сне я отчего-то жутко замерз, словно не в тропиках был, а в холодильной камере, но сон не отпускал, не давал подняться и поискать какое-нибудь покрывало потолще. Так я и мучился, внутренне порываясь встать, но не в силах разорвать липкие оковы сна. Потом почему-то стало теплее: очевидно, одеяло само пришло ко мне. Оно было толстым и тяжелым, а также закрывало только верхнюю часть тела, оставляя ноги мерзнуть. Зато грело оно отлично, и я с блаженством расслабился, уже добровольно уходя в пучину сна. Вот если бы еще есть не хотелось…

Снова меня разбудил вибрирующий пронзительный дискант, чем-то напоминающий крик обыкновенного земного петуха, подпустившего в голос оперного вибрато. Не понимаю, зачем люди держат животных, которых нельзя выключить, словно будильник! А вообще, эту крикливую тварь сварить бы с лучком и лавровым листом, а потом употребить с хреном или горчицей…

Я поднял голову и уткнулся носом в круглое, поросшее густым мехом ухо. Ухо возмущенно дернулось, и его заменили черный усатый нос и блестящие глаза.

Маня! Так вот почему мне было и тепло, и тяжело. Надо же, нашла меня! Хотя чему тут удивляться? Столько раз я убеждался, что гивера ни за что не хочет бросать свою маленькую стаю, упорно находя меня даже в других мирах.

— Манька, морда ты моя ненаглядная, — хриплым спросонья голосом пробормотал я, поглаживая пушистый мех.

Гивера одобряюще фыркнула, затем пискнула еле слышно, словно прося дать ей еще поспать, и снова передо мной появилось ее круглое ухо.

Я осторожно спустил тяжеленькое пушистое тело с себя на койку, затем сел, с трудом расправляя затекшие и замерзшие ноги. Было действительно холодно: я не удивился бы, если б узнал, что ночью выпал снег. Прямо на зеленую кипень джунглей. Брр!

Есть хотелось все сильнее.

Серый, мрачный свет робко струился через круглую дыру в нижней части двери, знаменуя следующий день и обозначая место, где вошла гивера. На койке, стоящей напротив моей, никого не было, даже простыни. Видимо, штурман уже «усвистал» куда-то. Хотелось бы надеяться, что это не его «свистнули».

Н-да…

Ежась и зябко вздрагивая, я обошел хижину в тщетной попытке найти хоть что-то съестное, прошел к дверям, осторожно выглянул наружу… И словно уткнулся носом в серую стену: густой туман плотно залил окрестности, так что ничего нельзя было различить и в паре шагов. Прямо декорации к какому-то ужастику по произведениям Стивена Кинга. Вот сейчас как надвинется из серой мути девочка с огненными глазами… ммм… верхом на лангольере!

В тумане что-то шевельнулось. Проявилась колышущаяся тень, надвинулась… Я непроизвольно попятился, когда на меня выплыла длинная фигура в белом саване. По спине пробежали холодные мурашки…

— Ну и холодина! Тумана еще этого до хренищща… — пробормотала фигура, и я понял, что это Санёк, закутанный в простыню.

Настроение у штурмана, как мне показалось, было отвратительным. Он постоянно неразборчиво бормотал что-то и опасливо оглядывался, словно за ним следовал кто-то крайне неприятный.

— Ты чего такой напряженный? — спросил я его.

— Я облегчиться пошел, — процокал зубами Санёк. — Ну забрел за крайнюю хижину — ты же знаешь, что далеко за лагерь отходить нельзя — патрульные пристрелят! — присел под деревом, сижу, размышляю, туман глотаю… И тут слышу — идет что-то по джунглям.

— Что-то или кто-то?

— Что-то, — свистящим шепотом утвердил Санёк. — Человеком это быть не могло, хоть и походило на него немного: фигурой, походкой… Но слишком крупное, тяжелое как для человека. Хотя пытается ступать осторожно, все равно земля вздрагивает при каждом шаге. Да еще и шипит, клацает на ходу… зубами, что ли? Самое главное, что патрульные — ни гугу. Словно сквозь землю провалились. Или дрыхнут все, или…

Я хотел было сказать, что с похмельной головы и не такое может привидеться, но взглянул в трезвые и встревоженные глаза штурмана и передумал шутить. Мы с Саньком достаточно хлебнули горькой каши вместе, чтобы я мог различать, где долговязый штурман ваньку валяет, а где полностью серьезен.

— Густой туман, патрулей не видно… Драпануть бы, раз случай такой выпал, — мечтательно протянул Санёк. — Да вот припасов и оружия нет, и вдобавок хрень какая-то вокруг деревни лазит! Разве попытаться вездеход угнать? Чухнуть через туман — Дорога рядом — не догонят!

В словах штурмана было рациональное зерно: туман действительно давал прекрасное прикрытие для побега. Единственное «но» — завал на Дороге. Вряд ли партизаны были настолько любезны, что соизволили его разобрать. И если бы нам хорошо окрестности знать…

— Нужно предупредить Луку, Шварца и Дженнифер, — решился я. — Мы с тобой вряд ли справимся с вездеходом, да еще у него шасси с одной стороны повреждено, насколько я вчера днем рассмотрел.

— Шасси вчера вроде чинили, — неуверенно протянул Санёк. — Пара партизан копалась, но сделали ли… А попытаться с вездеходом стоит. На своих двоих по джунглям далеко не уйдем. Догонят в два счета.

— Уходить будем по воде, — раздался голос из тумана.

— Черт, — дернулся Санёк, — Лука, ты подкрадывайся как-то заметнее, что ли!

— А какой смысл тогда подкрадываться? — хмыкнул врач, пытаясь пройти в хижину.

— Стой! — Я схватил его за рукав. — Я первый зайду!

Но Лука уже пятился от дверей, сопровождаемый Маниным шипением.

— Манька, тихо, это свой! — Я погладил готовую прыгнуть гиверу по напряженной холке. — Лука, пусть она тебя понюхает, привыкнет. А то от тебя лекарствами пахнет, раздражает…

— Хорошенькое дело, — пробормотал врач, бочком протискиваясь мимо Мани, что подозрительно следила за его движениями. — Хорошенькое дело! Это же гивера! Я слышал про нее, но все-таки… вот так…

Лука скрылся в хижине, завозился там, очевидно укладывая вещи.

— Такой феномен! Нет, ну надо же! Ходит за ним следом! Это нужно изучить… — донеслось изнутри.

Санёк переглянулся со мной, пожал плечами и плотнее запахнулся в свою простыню.

Наконец Лука снова появился в дверном проеме, с битком набитым мешком в руках и жестким рюкзаком-ящиком военного образца на спине.

— Я же не могу оставить свою аптеку, — сказал он, словно извиняясь, а затем ткнул мне мешок: — Здесь одежда. Я договорился вчера, чтобы забрать ваши, Алексей, вещи из вездехода. Одеваться будете потом, на воде, а сейчас — ходу, ходу! Кстати, как ваша рука? Не ноет, не дергает? Жара нет?

Я отрицательно покачал головой:

— Свербит только, словно постоянные мурашки. Почесать хочется…

— Хорошо, — кивнул Лука. — Нормально сгибается в локтевом суставе? Вот и славно. Шлот — чудесное лекарство, если можно называть эту сложносоставную субстанцию лекарством. Все же постарайтесь руку не нагружать. И, пожалуйста, соблюдайте молчание! Стоп!!!

Лука придвинулся ко мне, выдернул из рук мешок, ткнул его Саньку:

— Несите-ка его вы, Александр! А господин Проходимец пусть возьмет на руки своего чудного зверя. Надеюсь, зверь будет не против.

— Это еще зачем? — спросил я, подзывая Маню тонким шипением сквозь зубы.

— Видите ли, — конфузливо проговорил Лука, — я полчаса назад раскидал по лагерю кусочки отравленного мяса, чтобы собачки не помешали нашему отходу. Так что следует принять меры предосторожности по отношению к гивере.

Я тут же подхватил на руки Маню, что и не думала возражать против такого обращения, но наоборот — перевернулась у меня на руках на спину, чтобы я почесал ее желтое сытое брюшко. Я и почесал, с грустью размышляя, что не отказался бы от мяса, раскиданного по лагерю Лукой… правда, если бы оно не было отравлено.

Мы с Саньком нырнули вслед за врачом в белый, влажный кисель. Так как на зрение полагаться было неразумно, я перехватил одной рукой Маню, словно малого ребенка, и вцепился за конец ремня, свисающего с рюкзака Луки. Тут же Санькины пальцы впились в подол моей рубахи, так что с нашей идущей гуськом троицы вполне можно было бы писать картину «Побег слепцов».

Правда, художнику пришлось бы обзавестись даром видеть сквозь туман.

Несмотря на то что Лука торопился, быстро идти не получалось. В случае, если бы кто-то из нас оступился, поскользнулся на мокрой траве или попросту каким-нибудь образом нашумел, побег наш принес бы очень печальные результаты. Мне оставалось только восхищаться, как ловко вел нас врач, огибая препятствия и избегая встречи с патрулями партизан. Пару раз мы миновали крупные объекты, смутно темнеющие сквозь туман. Скорее всего, это были хижины. На наше счастье, все местные собачки позарились на бесплатное угощение и ни одна не подала голос. Что ж, чревоугодие — смертельный грех.

Как ни странно, я в этот момент не испытывал к ним ни капли жалости или сочувствия. Даже наоборот: меня восхитила предприимчивая смекалка и подготовленность Луки. Создавалось впечатление, что врач готовился к побегу заранее, продумывая план и подготавливая материальную базу. Хотя… нет, все же вещи он не собрал заранее. Возможно, он действительно — просто ждал подходящего случая. Такого, как этот туман.

Лука резко присел, так что ремешок его рюкзака вырвался у меня из пальцев. Я тоже присел, но медленней, чтобы не лишиться подола рубашки. Маня завертела головой, и я почувствовал, как напряглось ее теплое тело. В тумане передвигалась пара теней. Очевидно, смена караула. Несмотря на всю внешнюю бесшабашность, дисциплина в лагере герильерос была на высоте. Оставалось только радоваться, что команданте Алехо не догадался поставить часовых к нашей хижине по случаю такого тумана.

Тени остановились. Вряд ли из-за того, что нас заметили, — слишком уж были спокойны. Скорее всего — остановились поболтать и покурить.

До меня донесся неспешный тягучий говор, разгорелось и погасло световое пятно — прикуривают. Разговор все продолжался, хотя партизанам пора было бы и убраться с нашей дороги. Мелькнула горящая точка, пролетая мимо моего плеча. Я чуть было не шарахнулся в сторону, но вовремя сообразил, что это всего лишь окурок, запущенный не глядя, щелчком пальцев.

Прошла минута, вторая… Мои ноги стали затекать в неудобном положении. К тому же туман начал двигаться, несомый неуловимым ветерком. Над самой землей он стал реже, прозрачней, и можно было опасаться, что прозрачная зона поднимется еще выше.

Лука медленно повернулся на корточках, потянул меня за плечо.

— Помогите снять рюкзак, чтобы не брякнул, — еле слышно прошипел он мне на ухо. — Нужно избавляться от этих… Каждую минуту нас могут раскрыть, проверить хижину, натолкнуться на остальных… Времени слишком мало.

— Помочь с ними?

— Нет.

Я, все еще крепко держа гиверу левой рукой, правой придержал за низ пластиковый обтекаемый ящик. Лука осторожно освободился от лямок, мягко опустил рюкзак на землю и исчез в тумане.

Санёк осторожно потянул меня за подол рубашки, зашептал в ухо:

— Слышал? Кажется, еще кто-то разговаривает! В другой стороне…

— Слышал, — мрачно ответил я, — это у меня в животе урчит.

Прошла пара минут, прежде чем среди теней возникла суматоха. Я боялся, что кто-то из партизан крикнет, переполошит лагерь, но все прошло максимально тихо: негромкие звуки ударов по живому, хрип, мягкое падение тела…

Лука возник из тумана как гордый лев — на четвереньках. На его шее висела ободранная винтовка, видимо позаимствованная у врагов.

— Можно идти, — шепнул он, надевая лямки рюкзака. — Придут в себя только через пару часов. Я вколол им кое-что.

— Ну вы даете! — восхитился я шепотом. — Без шума, криков…

— Я же все-таки врач, — скромно шепнул Лука.

— Ага, а партизаны так и подставились под вашу иглу. Причем — совершенно добровольно.

— Ну я же все-таки военный врач.

Через пару минут мы достигли противоположного края деревни и сползли, пачкаясь в глине, по отлогому спуску. Из-за Мани, уже порядком оттянувшей мою левую руку, мне пришлось съезжать по склону на заднице, что вряд ли хорошо сказалось на моих джинсах. Как оказалось, склон заканчивался возле воды, и я благополучно въехал в темную жижу, остановившись только благодаря ухватившей меня за ворот руке.

— Что это вы, молодые, все спешите, спешите, — раздался над ухом тихий знакомый голос. — Несетесь куда-то, не щадя своей… гм…

— Фридрих Францевич, как же я рад вас видеть! — искренне проговорил я.

Несколько рук помогли мне взобраться на раскачивающийся деревянный борт. Я выпустил гиверу и осмотрелся.

Лодка была метров семь в длину, а то и больше, по крайней мере мне так показалось — нос и корма тонули в тумане. В ширину суденышко было всего около метра в самой широкой части, так что выглядело весьма неустойчивым. Скорее всего, оно было выдолблено из цельного ствола дерева, причем несколько досок, установленных поперек по всей длине лодки, служили распорками бортов, одновременно являясь банками.[15]

К моему удивлению, в лодке находилось немало людей. Помимо меня и Шварца, а также перебравшихся через борт Санька и Луки, здесь были два местных парня, помогающих прибывшим вскарабкаться в лодку. Среди пузатых мешков сидела Дженнифер, рядом с ней — та самая Контина, девушка, что вчера наполняла наши кружки пальмовым вином. На коленях у Контины ворочал широко распахнутыми глазами мальчонка лет семи-восьми, закутанный в несколько одеял.

Лука махнул рукой парням, и те начали орудовать длинными шестами, отводя лодку от берега. Осторожно, без всплесков.

Наконец течение подхватило суденышко и легонько понесло его среди истаивающих туманных струй. Один из парней положил шест и взял короткое весло с длинной лопастью в форме листа, направляя бег. Я не переставал удивляться: надо же, возле деревни протекает речка, а я ее не заметил, очевидно из-за холма.

— Прикинь, сбежали, — выдохнул сидящий рядом со мной Санёк. — Теперь бы еще подальше… вот блин!

Яркая вспышка прорезала туман. Грохнул взрыв. Рассыпались трели автоматных очередей. Я сначала испугался, но потом понял, что стреляют не по нам. Просто в деревне на вершине холма шел бой. Туман мигал световыми пятнами от выстрелов, еще пару раз грохнуло. Все, сидевшие в лодке, молча смотрели назад, даже парень с веслом перестал грести. Медленно проявилось желтое зарево, разрослось, окрепло… очевидно загорелась одна из хижин. По лицу Контины, судорожно прижимавшей к себе мальчонку, текли слезы. На холме лился свинец, рвался от выстрелов воздух, кричали и умирали люди…

Наша лодка легкой тенью уходила от всего этого, словно растворяясь во вновь сгустившемся тумане. Тихо и незаметно.

Света становилось все больше. Туман немного рассеялся, так что даже стали видны темные стены джунглей по обе стороны неширокой речки. Люди в лодке молчали, каждый оставаясь наедине со своими мыслями, и только мне не сиделось: мокрые джинсы и рубашка немилосердно холодили тело, а надежды на то, что сквозь туман проглянет солнце и высушит меня, было мало.

— Что ты вертишься? — недовольно пробормотал Санёк, когда я в очередной раз попытался найти хоть какую-нибудь одежду в лодке.

— Замерзаю, — признался я штурману, — мокрый насквозь…

— Посмотрите в мешке, что Александр нес, — посоветовал Лука. — Я туда положил кое-какие вещи из вездехода. Партизаны не успели его разграбить — Алехо запретил. Видимо, боялся, что утянут какие-нибудь полезные ему вещички. Так что партизаны не смогли, а я туда ночью пробрался тайком: прихватил что мог. Жаль, никакого оружия не нашел.

К счастью, в мешке нашелся и новый сухой комплект белья, и штаны из ткани камуфляжной расцветки, которые я натянул вместо промокших джинсов, и моя куртка из шкуры плазмозавра. Последней я обрадовался, пожалуй, больше всего, поскольку уже попрощался с ней, думая, что она останется в лапах партизан. К тому же в одном из потайных карманов куртки находился «Кото-хи», который мне мог весьма пригодиться в нынешних обстоятельствах, а в другом — тот самый «портсигар», который я должен был доставить по некоему адресу в Сьельвиване. Надев куртку, я с удовольствием ощутил, что оградился от холодной сырости, вот только сырые кроссовки неприятно холодили ноги. Ну это до первого костра, на котором их можно просушить.

Теперь, в камуфляжных штанах и футболке той же расцветки, торчавшей из-под кожаной куртки, я должен был выглядеть как какой-нибудь коммандос, только оружия в руках не хватало. А ствол в данной ситуации совсем бы не помешал.

— Ну крут, батенька! — восхитился Санёк, разглядывая мою экипировку. — В куртке не запаришься?

— Все-таки она лучше твоей простыни, — ласково ответил я штурману. — Ты мне лучше скажи: поесть у тебя ничего нет?

На лице Санька отразилось мучительное колебание, но он переборол себя и вытащил откуда-то из-за пазухи кусок вяленого мяса.

— Что-то вроде бастурмы, — извиняющимся шепотом пробормотал он. — Не фонтан, конечно, но…

Мясо было жестким, жилистым, чрезмерно высохшим и несоленым. Несмотря на это, я был рад ему, словно манне небесной. При всем моем старании, откусить от куска у меня не получалось, так что я засунул все мясо в рот и, обливая его слюной, стал неторопливо мять зубами, со стороны, скорее всего, напоминая запасливого хомяка, набившего полные защечные мешки зерна.

Звуки перестрелки, уже довольно ослабленные расстоянием, совсем стихли. Кто бы ни напал на лагерь партизан, он либо победил, либо удалился обратно в джунгли.

Лука о чем-то переговорил с парнями на веслах, и те, беззвучно загребая длинными остроконечными лопастями, направили лодку к берегу. Врач пару раз щелкнул пальцами, привлекая внимание, и продемонстрировал всем сидящим в лодке прижатый к губам указательный палец, требуя соблюдать тишину.

Берег приблизился… еще ближе… сейчас лодка ткнется днищем в дно…

Толчка не было. Я с удивлением увидел, как еле различимый в тумане нос лодки прошел в темную стену джунглей, нависших над водой. Оказывается, в этом месте была крохотная затока, почти до самой воды закрытая порослью. Все сидящие в лодке невольно пригнулись, когда облепленные мхом ветви и воздушные корни заскребли по бортам. Лодка, целиком скрывшись в затоке, остановилась: здесь ветки и корни образовывали что-то вроде плетеного свода, достаточно высокого, чтобы можно было сидеть выпрямившись. Затока была довольно обширна и целиком вмещала далеко не маленькую лодку. Тем не менее мы были не единственными, кто в ней обосновался: жизнь в этом скрытом от посторонних глаз месте кипела.

Темная вода у борта время от времени закручивалась небольшими водоворотами, и мне совсем не хотелось знать, что там проплывало. В переплетении ветвей над нашими головами что-то ползало, копошилось. Я с неудовольствием отметил, что по краю борта, совсем рядом со мной, деловито перебирает многочисленными ногами какая-то довольно крупная насекомая тварь. Дженнифер взвизгнула, когда рядом с ней на один из мешков упало что-то извивающееся, напоминающее оживший корень. Лука хлопнул нарушительницу тишины ладонью по губам, а другой рукой выбросил извивающуюся дрянь за борт. Затем врач снова прижал палец к губам, настоятельно требуя тишины.

Дженнифер больше не визжала: зажав ладонью рот, выпучив светлые глаза, профессор кафедры биологии и биохимии превратилась в восковую куклу, и только боязливые взгляды, которые она бросала на врача, говорили о том, что американка боится еще одной оплеухи.

Минуты текли одна за другой. Люди в лодке молчали, соблюдая тишину, и только Шварц посапывал коротким носом.

Мясо в моем рту постепенно размягчалось, уступая натиску слюны и зубов…

В тумане возникло несколько темных силуэтов, послышался плеск весел, негромкие голоса, и, одна за другой, три лодки прошли вниз по течению, минуя наш схрон. В лодках можно было различить фигуры гребцов и людей с оружием в руках.

Плеск стих, прошло еще несколько минут, и Лука махнул рукой гребцам, показывая, чтобы они выводили лодку из затоки.

— Мы возвращаемся, — негромко проинформировал он меня и Санька. — Будьте готовы высадиться на берег.

— Зачем нам возвращаться? — удивился Санёк.

— Эта погоня была определенно за нами, — пожал плечами Лука. — Самое мудрое действие с нашей стороны — вернуться в деревню и посмотреть, что там произошло. Возможно, появится шанс разжиться оружием. А то с одной винтовкой на всех путешествовать как-то неуютно.

Санёк беспомощно оглянулся на меня, ожидая поддержки. Я развел руками, показывая, что не собираюсь спорить с врачом, и штурман, горько вздохнув, улегся на наваленные в лодке мешки, всем своим видом показывая, что не сделает ни шага в сторону деревни.

Мне самому не совсем нравилось то, что предложил Лука, но я соглашался в душе, что его затея имела рациональное зерно, хоть и была довольно опасной.

Лодка вышла из зарослей и медленно пошла вверх по течению, отталкиваясь от воды заостренными перьями весел.

Глава 10

Ну дела! Ночь была!

Их объекты разбомбили мы дотла!

Радиоотчет экипажа бомбардировщика

Оставив лодку метрах в трехстах от деревни, мы осторожно передвигались по узкой, петляющей в джунглях тропинке. Я шел сразу за Лукой, замыкали цепочку Шварц и один из местных парней, которого звали Пасо. Другой парень, имени которого я не разобрал, ушел вперед, чтобы предупредить нас, если на пути окажется засада. Оказалось, что этих парней партизаны насильно «завербовали» в свой отряд, угрожая подвесить их над муравейниками, если не согласятся. Так что они с готовностью согласились, когда Лука тайком предложил им бежать из деревни вместе с нами. К сожалению, оружия им не выдали, так что вооружены они были только веслами из очень твердого дерева. Острые на конце и заточенные по краям, эти весла могли быть очень серьезным оружием в рукопашной схватке, особенно в умелых руках. Однако я предпочел бы иметь в своих руках дробовик или пистолет-пулемет. А еще лучше — вообще не попадать ни в какую схватку.

Пока что я держал наготове «кинжал», не выпуская, впрочем, лезвия, и надеялся, что Маня, шастающая рядом с тропинкой и тревожно нюхающая воздух, поддержит меня своими зубами.

Туман, по-видимому, решил понемногу оставлять здешние места: он потек, разбившись на истончающиеся струи, задерживаясь в более сырых местах, практически исчезая на возвышенностях. Сквозь поредевшую пелену стал виден тусклый солнечный диск. Лучи его еще не могли полноценно прорваться к земле, но уже пригревали, поднимая температуру воздуха.

Лука, шедший передо мной, остановился и поднял левую руку. Правой он держал наготове винтовку, которую реквизировал у одного из партизан. Из-за зарослей возник парень, которого посылали вперед, что-то пробормотал врачу, после чего тот поманил остальных к себе.

— Фернан говорит, что деревня пуста, можно идти. Не теряйте бдительности и помните: партизаны или нападавшие могли оставить снайперов-наблюдателей, чтобы те прикрывали их отход. Могут быть и мины или растяжки. Так что будьте внимательны. Следите за джунглями, но и под ноги смотрите. Двигайтесь пригнувшись, и желательно, чтобы между вами и джунглями было какое-нибудь препятствие, что-то, за чем можно укрыться. Если на непонятное что-то натолкнетесь, вещь какую-нибудь, подозрительный предмет — не спешите поднимать или пинать ногой, лучше позовите меня. Кто знает, возможно, здесь какие-нибудь неприятные сюрпризы остались, вроде противопехотных мин. Так что глядите в оба!

Лука снова пошел вперед, а я мысленно хмыкнул: выходило, что Лука действительно военный врач, причем — не из тех, кто засиживался в тылу. Интересно, он больше военный или все-таки врач?

Деревня представляла собой унылое и жалкое зрелище: из десятка хижин только пара остались целыми, остальные в той или иной степени были повалены и разворочены взрывами. Три из них совсем сгорели, и черные пепелища до сих пор исходили дымком, распространяя удушливый запах гари и жареного мяса. К общему букету ароматов примешивался кислый привкус пороха и еще чего-то, практически неразличимого. Наверное, так пахла смерть.

И трупы, трупы…

Мертвые партизаны лежали повсюду, словно их подкосила неожиданная смертельная болезнь. Только вряд ли какая-нибудь болезнь оставляет на телах сквозные дыры или отрывает конечности.

Я первый раз наблюдал такую картину, хоть и насмотрелся за последнюю пару лет всякого. Даже и думать не хотелось, какая здесь будет вонь через пару дней, когда в теплом и влажном тропическом климате тела начнут активно разлагаться. Выглядывая из-за посеченного пулями ствола дерева на краю джунглей, я вдруг почувствовал, что мне совсем не хочется входить в эту наполненную запахом боли и смерти, деревню.

— Картина невеселенькая, невеселенькая… — пропыхтел за моей спиной Шварц. — Полагаю, задерживаться нам тут незачем. Осмотримся — и к лодке! Вот только куда вездеход подевался?

Место, где ранее стоял вездеход, действительно пустовало. Это было неприятным сюрпризом: у меня все еще оставалась надежда, что его можно починить и выбраться на нем в Сьельвиван, чтобы исполнить все-таки мой злополучный контракт. Конечно, гораздо хуже было бы, если бы я увидел его взорванные остатки, но и отсутствие вездехода не прибавляло хорошего настроения.

Маня уже ускакала в деревню, шныряла между трупами, что-то сосредоточенно вынюхивала…

— Есть не начнет? — опасливо поинтересовался Шварц.

— Гиверы не едят человечину, — успокоил я его, — брезгуют, что ли? А вот то, что она спокойно там бегает, означает отсутствие опасности.

— Полезный зверь, — пропыхтел Шварц и покатился вверх по холму.

Бродя между разрушенными хижинами и брезгливо осматривая трупы, мы со Шварцем собрали целую охапку оружия, боеприпасов, амуниции, снесли найденное на большой кусок брезента, после чего уселись рядом, отдыхая. Мне совсем не хотелось говорить: малоприятное зрелище как-то отбило у меня охоту разглагольствовать. По правде говоря, моим настоящим желанием было как можно быстрее убраться от этой деревни, наполненной запахами гари и смерти. Несмотря на пустой желудок, меня сильно мутило, и липкий озноб то и дело пробегал по вспотевшей спине. Не гожусь я для таких зрелищ, слишком нежная натура, наверное. Не приведи Господь, еще сниться будут эти искаженные болью лица, покрытые крупными розоватыми мухами…

Тяжело дышащий толстяк тоже молчал, то и дело прикладываясь к найденной им ребристой фляге, наполненной водой из чудом уцелевшего в одной из хижин кувшина. На коленях он держал небольшой ящик с довольно неплохим (по словам Шварца) набором инструментов. Очевидно, что ящик принадлежал мастеру-оружейнику из партизан и был оставлен им при бегстве из деревни. А возможно, мастер просто лежал среди мертвых и не мог оспаривать то, что его инструменты перешли в пухленькие руки Фридриха Францевича.

Лука тем временем бродил по окраинам деревни, что-то высматривая, переговариваясь с сопровождающими его Фернаном и Пасо. Особенно долго он топтался на месте, где стоял вездеход. Наконец врач соизволил подойти ко мне и Шварцу, отослав Фернана куда-то в джунгли. Пасо тем временем вооружился винтовкой, после чего взобрался на одну из уцелевших хижин, очевидно для караула.

— Не все понятно, конечно, но кое-какие зацепки есть, — проговорил Лука, присаживаясь на край брезента и прикладываясь к фляге с водой, которую ему протянул толстяк. — Партизан явно застали врасплох: их трупов больше трех десятков, а противников — ни одного. Часть партизан добралась до лодок и ушла вниз по течению: ну их-то мы как раз видели, когда сидели в затоке. Нападавших было до десяти человек, вот только некоторые из них оставили довольно странные следы — очень уж глубокие, да и размер их обуви чрезмерно великоват для людей.

— Экзоскелеты, — равнодушно проговорил Шварц.

— Вот как? — Лука с интересом взглянул на толстяка. — Может, еще и модель назовете?

— Модель не назову, — спокойно ответил Шварц, поглаживая лежащий у него на коленях ящик, — но это не Шебек и не Вариус — слишком примитивные конструкции использованы.

— Может, Пион? — подал голос я.

Шварц поморщился, покопался в куче оружия и подсумков, вытащил какую-то исковерканную деталь, блеснувшую серебристым металлом на изломе:

— Говорю же: примитивизм! — Толстяк передал деталь Луке. — Это оторвало от какого-то экзоскелета, очевидно при взрыве. На изломах — алюминиевый сплав. Не сложная керамика Шебека, не полиметаллическая смесь Вариуса — простой дюраль. Конструкция механизмов выказывает недалекость разработчиков. К тому же… — Шварц, кряхтя, поднял стреляную гильзу, покрутил ее в пальцах, а затем щелчком отправил в полет, — везде вокруг море разливанное стреляных гильз калибров 5,56x45 и 7,62x51.

— С гильзами согласен, — кивнул Лука. — Выводы?

— Америка или Европа, — важно проговорил Шварц, прикрывая глазки от осознания собственной значимости. — В любом случае, одна из стран блока НАТО. Гильзы не российского производства и явно не новосветского.

— Выходит, это… Земляне? — Я чуть было не сказал «наши», но вовремя поправился. Какие «наши», когда я к Земле, и тем более к блоку НАТО, не имею теперь никакого отношения, если не считать воспоминаний.

— Выходит, — Лука вернул флягу Шварцу и поднялся на ноги: — Пойдем, покажу.

Шварц пожал плечами, выудил из кучи оружия какой-то револьвер и пошел вслед за долговязой фигурой врача. Со стороны смотрелись они замечательно: высокая, угловатая фигура Луки и низенький, раздвинутый вширь, коротконогий Шварц. Просто-таки готовый дуэт для какой-нибудь легкомысленной кинокомедии. Вот только происходящее вокруг комедией отнюдь не являлось. Антураж не тот.

Немного поразмыслив, я поднял заранее облюбованный автомат, с виду — вылитый АКС-74, только назатыльник складного металлического приклада, обмотанного эластичной лентой, был заботливо смягчен амортизирующей накладкой, на цевье красовалась добавочная вертикальная ручка, да пистолетная рукоять была заменена более удобной, ухватистой, вырезанной из твердого дерева. Автомат модернизировался не заводом, а мастером-умельцем, но с любовью, а это лучше, чем серийная штамповка. Еще вчера я видел этот или похожий на него автомат в руках одного из телохранителей команданте Алехо. Хотя, скорее всего, именно этот: такого ремня с красиво вышитым узором я больше ни у кого из партизан не видел. Франт был телохранитель, да не спасло это его от преждевременной смерти. А вот автомат свой он в надлежащем порядке содержал: чистеньким, смазанным…

Откуда в одном из миров Дороги автомат Калашникова? Ну это просто: правительство каждой земной страны считало своим долгом сплавить на Дорогу устаревшее, залежавшееся на складах вооружение. Не всякий мир Дороги был плотно заселен: такие миры-полисы, как Шебек, были, скорее, исключением. К тому же не всякая миниатюрная страна в этих мирах могла позволить себе полноценные оружейные заводы и институты проектировки при них. Гораздо проще было купить готовое оружие. А где его больше всего производили, так что не знали, куда спихнуть залежавшееся на складах старье? Вот и катили через Переходы караваны, набитые АК-47, АКМ и прочим устаревшим железом, а также боеприпасами к нему. Да что оружие! Целые производственные линии шли в обмен на редкие элементы, алмазы, прочие ценности… Со стороны стран НАТО тоже везли капризные M-16, бельгийские FN-FAL с их английским клоном L1A1, Heckler & Koch G3 производства пятидесяти-шестидесятилетней давности…

На Дороге можно было встретить как ультрасовременные, высокотехнологичные изделия Шебека и Вариуса, так и винтовки времен Первой мировой — «мосинки» и «маузеры». Я сам лично видел охранника одной из заправок, одетого в пестрые шорты и бейсболку и гордо носящего на груди до боли знакомый ППШ с барабанным магазином. Картина еще та, конечно…

Известен случай, когда одна небольшая европейская страна за несколько автопоездов со стрелковым оружием купила у правительства одного из миров территорию, равную территории Франции. Свободной земли, видите ли, в этом мире было навалом, а вот стволов катастрофически не хватало.

В разных мирах оружейные заводики, а также кустари-умельцы клепали самые разнообразные клоны и гибриды огнестрельного оружия, а также боеприпасы к нему. Внешний вид и характеристики невообразимого разнообразия стволов ограничивались только фантазией производителей, но проще всего было просто копировать уже разработанные где-то модели.

Самыми же распространенными калибрами на Дороге были, конечно же, натовские 5,56x45 и 7,62x51, российские 5,45x39 и 7,62x54R, также 12-й калибр для гладкоствольного оружия да пистолетные 9x18 и 9x19. Эти боеприпасы было легче всего приобрести, так что разумные люди держали в кабинах своих грузовиков подходящие под них стволы.

Вот и я, покопавшись в куче самого разнообразного барахла, решил взять себе морально устаревший «калашников» как самый оптимальный для джунглей вариант.

Раз уж ничего лучшего не нашлось.

Привычно, как учили инструкторы и Земли, и Нового Света, я повесил автомат на шею, стволом вниз (так им можно быстрее воспользоваться, возникни опасная ситуация), и поплелся вслед за Лукой и Шварцем.

Идти оказалось недалеко: за окраиной деревни, там где холм поднимался еще выше, врач повел нас по редколесью, перемежавшемуся кустарником. Деревья здесь росли негусто — сказывалась каменистая почва холма. Пройдя несколько метров, Лука остановился у невысокой кочки. Сильный запах крови вдруг ударил в нос…

— Они все-таки оставили снайперов, — пробормотал Шварц, белея лицом.

Действительно, то, что поначалу выглядело как пара поросших зеленью кочек, оказалось на самом деле парой «снайпер плюс наводчик». Бойцы лежали в том же положении, в каком наблюдали за деревней…

Вот только голов у них не было.

Запах крови и жужжание мух. Два обезглавленных трупа, один из которых все еще обнимал снайперский комплекс. Но в прицел глядеть было явно нечем.

Меня, уже насмотревшегося сегодня на расстрелянные трупы, все-таки пробило, во рту забил фонтан слюны, и я тихонько отошел в сторону — поблевать желчью и непереварившимися остатками мяса.

Твою мать! И дернуло же меня согласиться на эту поездку!

— Скорее всего, это американский спецназ, — Лука ногой толкнул отдельно лежащую голову в каске. — Опознавательных надписей, как и знаков отличия, нет, но снаряжение и оружие говорят за себя.

— Кто мог такое сделать? — прохрипел Шварц, отворачиваясь. — Лука, побойтесь Бога! Так относиться к мертвым…

— Тот кто это сделал, справился одним ударом, — врач внимательно осматривал срез шеи. — Не представляю, какой ловкостью и силой нужно обладать… Здесь был мастер высшего класса: подкрасться незаметным к хорошо подготовленной снайперской двойке и ликвидировать бойцов, перерубив шею каждого одним ударом…

— Думаете, здесь был один нападавший? — выдавил я из себя, утирая рот.

— Один, — Лука протянул было руку к снайперскому комплексу, но отдернул ладонь. — И этот один не дурак: оба трупа заминированы. Причем очень качественно. Мы тоже не дураки: не будем их трогать, чтобы остаться целыми. Оружие, конечно, жалко…

— Может, стоит попробовать разминировать?

Врач усмехнулся:

— Вы переоцениваете мои способности, юноша. Я армейский врач в прошлом, а совсем не сапер. И знаю, что лучшее в такой ситуации — оставить все как есть… О, Фернан вернулся! Пойдем-ка вниз.

Я послушно стал спускаться вслед за Лукой. Фернан сидел рядом с кучей подобранного оружия и внимательно рассматривал видавшую виды самозарядную винтовку, лежащую у него на коленях.

— Транспорт ушел в сторону гор, — поведал он нам, не поднимая курчавой головы. — Вы хотите его догнать? Трудно будет.

— Что значит «трудно»?! — возмутился Шварц. — Это необходимо сделать! Шварц никогда не срывал доставку, ни-ког-да!!!

— Помолчите, Фридрих! — Лука присел на корточки напротив парня.

— Что-то еще?

— У них есть еще одна машина, — Фернан вяло махнул рукой, — она ждала там, дальше по дороге. Ехать они будут очень медленно: оранжевого пути там нет, дорога по просеке очень плохая, ее за время последнего восстания не чистили. Так что частые завалы, ямы, поросль…

— Ты знаешь, сколько у них человек?

— Больше двадцати, если считать по следам, но, может быть, больше. И там еще эти… — парень замялся, подбирая слова, — звери.

— Люди в тяжелых костюмах?

— Нет, четырехногие…

— Кони, может быть? — вклинился Шварц.

Фернан помотал головой:

— Они, наверно, тоже железные.

— Роботы? — хмыкнул Лука. — Только вот зачем им с собой шагающие роботы?

Я практически перестал слушать разговор, потому что краем слуха уловил странное жужжание в воздухе. На самолет или вертолет это похоже не было: звук был слишком тонкий, но явно механического происхождения. Пасо, вероятно, тоже услышал этот звук: парень приподнялся на своей крыше и вертел головой, глядя в небо.

— Лука, слышите?

Врач поднял голову, на секунду прислушался, а затем мгновенно вскочил на ноги:

— В джунгли, быстро! Оружие заберите!

Я схватил край брезента, на котором были свалены стволы и боеприпасы, Лука ухватился за другой, и мы поволокли тяжелую ношу к крайним зарослям.

Впереди нас мячиком подпрыгивал круглый тыл Шварца — когда нужно было, толстяк мог развивать вполне приличную скорость.

Звук приблизился, усилился, и Лука рванул брезент в сторону ближе стоящей хижины:

— Давай внутрь!

Мы вломились в полуразрушенную хибару, светящуюся от пулевых пробоин, втянули брезент внутрь, и тут же через залитый солнцем пустырь деревни промелькнула быстрая тень. Жужжание удалилось.

— Что это? — прошептал я, пытаясь что-нибудь рассмотреть из-за косяка двери.

— Беспилотный летающий аппарат, — Лука внимательно прислушивался, не выпуская из руки край брезента. — Сейчас у нас есть несколько секунд, чтобы добежать до деревьев.

У меня мелькнула мысль, что есть смысл переждать в хижине, пока беспилотник осматривает местность, но я решил, что врач лучше знает, что делать.

— Рванули!

Лука буквально поволок меня вместе с брезентом, так что мне пришлось поднажать. Мы втянули брезент под тень первых деревьев, растеряв около трети лежащих на нем припасов, и врач заставил меня залечь за переплетением корней, довольно высоко поднимавшимся над землей.

Я хотел было спросить у него, зачем нужна такая спешка…

И тут беспилотник вернулся.

Жужжание наросло. Я успел заметить только стремительный серебристый силуэт широко раскинутых тонких крыльев, мелькнувший над кронами деревьев. Ярчайшая вспышка ударила по глазам. Грохнуло, забило уши. Огненно-черное облако мгновенно возникло на месте деревни, разрослось, захватывая весь холм, подбираясь к джунглям…

Я уткнулся лицом в землю, прикрывая голову руками от нестерпимого жара, пронесшегося над головой. В голове промелькнула горячечным видением улица, залитая пламенем, сгорающие в огне крабопауки, тени от неземной военной техники, я корчусь за ступоходом огромного шагающего робота, еще не понимая, не осознавая, что там, в пламени, осталась Маня…

И над всем этим, под равнодушными розовыми облаками мертвого неба, медленно проплывает тяжелое бронированное брюхо летающего корабля…

Холодный влажный нос ткнулся в кисть руки, стирая нахлынувшие воспоминания.

— Маня?

Я поднялся, отряхивая лицо от налипшего мусора, постепенно осознавая, что нахожусь не в полуразрушенном чудовищной войной городе Пиона, а в джунглях Тераи. Я не один — рядом поднимался на ноги и отряхивался Лука. Маня, встав на задние лапы, вопрошающе заглядывает в глаза… И я жив и цел, если не считать расцарапанную щеку. Вот только от злосчастной деревни практически ничего не осталось: чадящее черным дымом пламя надолго поселилось на холме. Что ж, кремация — не самый плохой способ избавления от трупов.

— Напалм, — спокойно констатировал Лука, словно он то и дело попадал под разнообразные бомбежки. — Замели следы, так сказать. Все концы — в воду… вернее — в огонь.

Звук двигателя беспилотника истончился, стих вдали. Похоже, те, кто им дистанционно управляли, посчитали свою задачу выполненной.

— Не понимаю, Лука, а зачем этим амерам — если они все-таки амеры, — зачем им наш вездеход? Судя по оборудованию, даже по этому гребаному беспилотнику, они не пешком через Переход топали. Значит, транспорт у них есть… Какого лешего они тогда вообще на партизан напали?

Лука вздохнул, пожал плечами:

— Не имею ни малейшего понятия. Ты сам-то как думаешь?

Я отметил про себя, что врач перешел на «ты», но подчеркивать это не стал. Пребывание под бомбардировкой сближает людей.

— Может, они Дженнифер выручают? Мол, американское правительство не оставляет своих граждан даже в других мирах?

Лука покачал головой:

— Слишком быстро. Представь сколько времени нужно, чтобы организовать спасательную экспедицию с Земли. Да к тому же — откуда знать американскому правительству о неприятностях Дженнифер?

Действительно, я как-то забыл об огромных расстояниях, разделявших миры Дороги. Более того: сам я, будучи Проходимцем и довольно легко перескакивая через Переходы, как-то потерялся в масштабах, больше воспринимая каждое место, где оказался, как часть одного мира, словно бы по различным островам архипелага или по различным территориям земных материков путешествовал. То, что каждое новое место, каждый пейзаж, территория, ландшафт на самом деле является крохотной точкой на разных, практически свободных от людей планетах, не укладывалось в голове. Слишком большие расстояния, слишком необъятные масштабы. Слишком быстрое перемещение. Все слишком.

— Причем спасательная экспедиция будет стоить столько денег, что американское правительство предпочтет потерять профессора одного из своих многочисленных университетов.

— Хорошо, — не сдавался я, — а что тогда делают доблестные штатовские коммандос в этих местах? Нефть ищут?

— Нефть? — Лука усмехнулся. — А зачем им нефть? Разве ее перевезешь на вашу Землю через ваши непостоянные Переходы в достаточном количестве? Это же абсолютно нерентабельно!

Лука меня уел. Специально или нет, но уел. Я и не ожидал, что пренебрежительное отношение к Земле окажется таким болезненным для меня. Остались, значит, корни, остались…

— Давайте-ка лучше собирать остальных, вьючиться стволами да отходить к лодкам, — примиряюще сказал врач, снова перейдя на «вы». — Надеюсь, что никому не припалило напалмом крылышки?

Лука вышел из-под прикрытия деревьев и помахал какой-то тряпкой в воздухе. Через пару минут к нам присоединились Фернан и Пасо. Чуть позже прихромал Шварц. Пухлый коротышка повредил колено, когда убегал от атаки беспилотника, и был явно не в духе. Его маленькие прозрачные глазки угрюмо зыркали из-под насупленных бровей, но Фридрих Францевич держал рот на замке, и только яростное сопение выдавало высокую степень его внутреннего недовольства. Впрочем, плохое настроение и травмированное колено не помешали Шварцу активно воспротивиться, когда Лука решил оставить возле деревни часть вооружения.

— Берем все! — безапелляционно заявил он. — Я имею неплохой навык обращения с оружием, так что покопаюсь в этой куче на досуге и постараюсь собрать из разнообразного хлама несколько более-менее достойных стволов. Вот бы еще инструментов, инструментов… Кстати, никто не набрал какой-нибудь еды? Я вроде видел в деревне кувшины с зерном, вяленую рыбу…

— Да как-то аппетита не было возле всех этих трупов, — скорбно пробормотал Пасо. — А теперь вот…

И он махнул рукой в сторону ревущего пламени. По лицам остальных было понятно, что никто не успел прихватить чего-нибудь съестного, и теперь каждый жалел об этом.

— Понятно, — пропыхтел Шварц. — Все мы задним умом крепки. Кстати, Алексей, что это ваша гивера беспокоится?

Маня действительно вела себя странно: снова убежав рыскать в округе, она вскоре возвратилась и стала крутиться у моих ног, явно пытаясь привлечь внимание. Она даже пару раз деловито пискнула и поднялась на задние лапы, чтобы я наконец отреагировал.

— Чего тебе, морда? Есть хочешь?

Маня отбежала в сторону и остановилась, в нетерпении глядя на меня.

— Она что-то показать мне хочет, — пояснил я Шварцу и Луке. — Я пойду, гляну.

— Да что там может быть?! — наконец-то прорвало Шварца. — Нашла какую-нибудь дрянь…

— Маня дрянью не интересуется, — отрезал я и направился вслед за гиверой.

— Алексей, я с вами пойду, — сказал мне в спину Лука.

Я махнул рукой — мол, делайте что хотите! — и нырнул в заросли, впрочем держа автомат наготове.

Маня бежала не слишком быстро, давая мне возможность догонять ее, благо джунгли вокруг деревни не отличались особой густотой. Пару раз я хорошенько зацепился штанами за ветки каких-то особо колючих растений и еле освободился от них. Вот куртка, которую я так и не снял, меня снова не подвела: колючки бессильно скользили по ней, не в силах зацепиться. Шум и треск сзади меня свидетельствовали, что у Луки тоже не все так гладко с передвижением среди колючей флоры. Наверняка высокому врачу было труднее моего пробираться через заросли.

Наконец Маня остановилась и села рядом с каким-то пестрым предметом, лежащим возле основания большого растения, усыпанного бледно-зелеными цветами. Я, согнувшись в три дуги, чтобы не задевать крупные соцветия — кто знает, может, они ядовитые! — подобрался к гивере и обнаружил, что она сидит над трупом. Перемазанная кровью и грязью рубашка, повязка на голове, заострившиеся черты лица… очевидно, раненый сумел доползти сюда от деревни да и умер под этим цветущим кустом.

— И стоило за этим сюда идти, а, Манька? — устало выдохнул я. — Тебе трупов сегодня мало, что ты меня еще к одному притащила?

Маня гордо повела усами и выразительно на меня посмотрела. Что ей приглянулось в этом теле, бывшем при жизни одним из партизан команданте Алехо (если судить по одежде), — непонятно.

— Что там у вас?

Лука, кряхтя и загребая крупными ступнями, обутыми в потертые ботинки, подобрался ко мне.

— Еще один мертвый партизан, — недовольно ответил я и протянул руку к гивере: — Ладно, Маня, ты показала свою находку, теперь пойдем…

«Мертвый» партизан пошевелился и застонал.

Лука мгновенно оказался рядом, приподнял голову партизана, приподнял веко, пощупал пульс. Теперь я узнал этого человека: он часто крутился рядом с нашей хижиной, скалясь желтозубой улыбкой. Вот только сейчас в его оскале не было заметно жизнерадостности.

— Он ранен в бедро, — сообщил врач. — Рана рваная. Потерял много крови, но может выжить, если мы о нем позаботимся. Эх, почему у нас нет средств связи?! Сейчас бы вызвали ребят, чтобы его перенести…

— Вы собираетесь тащить его в лодку? — поинтересовался я.

Лука быстро взглянул мне в глаза, словно пытаясь понять, с какой мыслью я это сказал.

— Конечно собираюсь.

— Хорошо, — согласился я. — Мы действительно сможем ему помочь?

Лука ловко и быстро скрутил жгут из ветки и головной повязки. Наложил его выше раны, вертел палку, затягивая.

— Сможем, скорее всего. Хотя, кто знает, какую инфекцию он уже мог подхватить?

— Catete, — вдруг отчетливо произнес раненый. — Negro catete de muerte…

— Что он говорит?

— Бредит, наверное, — Лука щелкнул бляхой пояса и достал из нее крохотный шприц-тюбик, аккуратно ввел лекарство в шейную артерию. — Что-то про черного демона или духа смерти…

— Демон смерти? — переспросил я, чувствуя, как что-то беспокойно сжалось в груди.

— Он приходил, — пробормотал раненый — теперь уже на междумировом. — Он приходил, и с клинков его капала кровь. Весь черный… и огромные глаза…

Я переглянулся с Лукой, врач выразительно поднял брови.

— Он ищет тебя, Алехо, — рука партизана слабо ткнула мне в грудь. — Черный демон спрашивал о тебе, о Проходимце Алехо… Меня он не тронул — я все равно не жилец, а вот тебя он найдет… рано или поздно… от него не скрыться…

Ледяная струя пробежала по затылку, спине… в груди заныло: «Помнишь, помнишь?»

— Этот демон из тех, кто атаковал деревню? — недоуменно спросил Лука.

— Не-ет, — партизан улыбнулся, — то были люди, хотя пара из них носила металлические доспехи… Демон пришел после, спросил про тебя… а с клинков капала кровь… воды!

— Вы понимаете, о чем он говорит? — спросил у меня Лука, откручивая крышку у небольшой фляги.

— Вы же сказали, что он бредит!

— Нет. — Врач осторожно приложил горлышко фляги к губам раненого. — Похоже, наш партизан переговорил с тем парнем, что снес головы снайперской паре. Странный тип: так жестко расправиться со снайперами и отпустить этого партизана живым. Нелогично как-то. И то, что он определенно вас преследует…

— Демон! — прохрипел раненый, разбрызгивая воду. — Черный демон смерти…

Вода лилась из фляги на перепачканную щеку партизана. Глаза его остановились, медленно подернулись мутью, теряя выражение и живой блеск.

Лука медленно закрутил пробку, повесил флягу на пояс. Медленно перекрестился, с силой вдавливая пальцы:

— Упокой его душу, Господи. Все же он успел нам хоть что-то рассказать.

Поглощенный навалившимся чувством непонятной угрозы, я растерянно наблюдал за тем, как крупная голубая бабочка бесстрашно села на заострившийся нос партизана. Конечно, чего ей теперь бояться? Ведь то, что еще несколько минут назад было живым человеком, теперь стало просто частью пейзажа.

— Что-то серьезное, Алексей? — Лука осторожно тронул меня за плечо, заглянул в глаза. — Вы сильно побледнели. Вам понятно, о чем говорил умерший? Кто-то за вами гонится?

— Не понимаю, — пробормотал я. — И тот дурачок в гостинице, местный кликуша, ту же чушь нес: что какая-то смерть за мной гонится. Черная смерть. Я думал, это бред параноика…

— Что он говорил?

Я осторожно взглянул на Луку, опасаясь увидеть насмешку, но врач был внимателен и серьезен.

— «От нее не скрыться, тебя хочет, тебя ищет, шею твою чует, лезвия остры… — принялся вспоминать я и тут же осознал, что помню практически дословно весь тот бред, что нес криворотый Петенька. — Словно ночь она черна, глаза светятся, светятся — все видят! Кровь, кровь, много крови! Мясо горит, как солома…»

— Мясо горит, как солома, — задумчиво повторил Лука. — Очень похоже на нынешнюю ситуацию, вы не находите?

Я молча смотрел на врача. Мне не хотелось ничего находить. Мне хотелось находиться как можно дальше от этих джунглей.

— Пойдемте-ка к лодке, — предложил Лука, очевидно поняв мое состояние. — Кажется мне, что, чем дальше мы отсюда уберемся, тем лучше для нас будет.

И снова мы шли через джунгли, по узкой, петляющей в зарослях тропинке. Только на этот раз на каждом человеке висело по несколько десятков килограммов железа: Шварц все-таки настоял, чтобы мы взяли практически все стволы, что подобрали в деревне. Сумки и ящики с патронами весили еще больше. Так что с меня сошло семь потов, пока мы добрались до места, где нас должна была ждать лодка.

Лука с видимым облегчением спустил с плеча связку винтовок и тихонько свистнул, пытаясь подражать какой-то местной птахе. Ответом ему была тишина.

Я рухнул на землю рядом с сопящим, раскрасневшимся Шварцем. Толстяк задыхался и вытирал лицо грязным платком, но внимательно разглядывал русло реки. Река оставалась пустой, словно нас и не слышали.

Лука свистнул еще, потом еще — безрезультатно.

Лодки не было.

Глава 11

Больной, не занимайтесь самолечением! Врач сказал: «В морг!» — значит — в морг!

Ответственная медсестра

Минут пять мы сидели молча, восстанавливая дыхание. Очевидно было, что комментировать ситуацию никому не хотелось. Пасо и Фернан тоже не спешили поделиться впечатлениями, но растерянные взгляды, которые они бросали то на реку, то на нас, говорили сами за себя: парни также были подавлены произошедшим.

Бывают такие случаи, когда не знаешь что сказать: вроде и эмоций много, но слова не идут на язык, хоть ты тресни. В подобные моменты упадка и разочарования как раз и проверяется материал, из которого слеплен человек. Раскиснет — значит, слаб кишкой, не способен сражаться дальше, и, естественно, такой человек становится обузой для других. Тут все дело в отсутствии цели: многие будут бороться несмотря ни на что, если перед глазами есть то, за что они борются. А вот если цель исчезает…

Так что главное в такой ситуации — не поддаться унынию и не уйти в себя.

Лука первым нарушил молчание, попросив Пасо занять пост на стоящем у самой воды дереве. Командирские нотки пропали из голоса военного врача, что говорило о том, что и он крепко озадачен возникшей ситуацией.

Пасо закинул за спину винтовку и хотел было вскарабкаться по покрытому гладкой белесой корой стволу, но его удержал Фернан. Ухватив приятеля за руку, он с минуту потоптался на месте, а затем хмуро пробормотал:

— Мы уходим.

— Вот как? — практически равнодушно сказал Лука. — И почему же?

— Лодки нет, деревни нет, еды нет. Зачем нам оставаться с вами? Мы пойдем к ближайшей деревне, попробуем устроиться там работать. Оружие у нас теперь есть, так что нас примут: люди с оружием везде нужны.

Лука совсем поскучнел лицом, хотя я видел, что костяшки его крупных кистей, крепко сжатых в кулаки, побелели. Скорее всего, врач еле сдерживался, чтобы не вспылить или не сделать что-нибудь очень неприятное… для организма Фернана.

Очевидно, что Фернан это почувствовал, потому что он попятился к джунглям, левой рукой увлекая за собой Пасо и пытаясь одной правой снять с предохранителя «калашников».

Откровенно говоря, АК совершенно не приспособлен для каких-нибудь манипуляций одной рукой: автомат хороший для своего времени, надежный, но ни пострелять из него левше, ни вести огонь с одной руки, ни подготовить к стрельбе без помощи другой руки…

Похоже, что Фернан также понял, что не успеет ничего сделать, как его нашпигуют свинцом: ствол винтовки врача недвусмысленно уставился ему в живот. Парень побледнел так, что это было заметно несмотря на его смуглую кожу.

— Да отпусти ты их, Лука! — простонал Шварц, все еще отдуваясь. — На кой ляд они нам сдались? Мы и без них обойдемся неплохо. Да, неплохо! Лучше посмотри, что у меня с давлением, а то пульс зашкаливает, так что…

Лука пожал плечами, махнул рукой: «Проваливайте!»

Пасо было шагнул к оставленным на земле подсумкам с патронами, но замер: дуло пистолета, непонятно каким образом очутившегося в руке толстяка, смотрело ему прямо в лоб.

— Деточка, оставь все это, ладно? — ласково сказал Фридрих Францевич. — Вам хватит и того, что у вас уже есть. Не нужно быть жадными: вам и одной винтовки хватит за глаза. Так что опусти на землю автомат, вот так… Живы уйдете — и ладно.

Теперь уже Пасо потянул Фернана за плечо, и они быстро исчезли в джунглях.

— Шустрые ребятишки, — заметил Шварц, не спеша убирать пистолет. — Молодежь нынче… Палец в рот не клади!

— Что правда, то правда, — сокрушенно вздохнул Лука. — И что вы везли на самом деле?

— Что? — недоуменно вытаращился на него Шварц.

— Фридрих, мой дорогой, вот только не нужно пытаться убеждать меня, что из-за каких-то паровых турбин и запчастей к ним заварена вся эта каша!

Я с нарастающим недоумением заметил, что ствол винтовки, приклад которой врач так непринужденно держал под мышкой, направлен точно на толстяка. Шварц, в свою очередь, положил руку с пистолетом себе на колени, но видно было, что он тоже держит врача на мушке.

— Вы чего оба, охренели, что ли?! — поинтересовался я.

— Алексей, помните о своем задании, — отозвался Лука.

— Алексей, ты обязался доставить груз, — пропыхтел Шварц.

— Алексей, разумно будет исполнить свой долг! — с нажимом проговорил Лука.

— Ага, значит, все-таки на Чаушева работаешь, докторишка! — удовлетворенно процедил Фридрих Францевич. — Алексей, в той жалкой конторе тебе никогда столько не заплатят, сколько заплатит Братство!

Послышалось щелканье взводимых курков.

— Алексей, долг!

— Алексей, ты со мной?

— Я сейчас скажу Мане, и она вам жопы начисто пооткусывает! — искренне пообещал я и передернул затвор своего АК. — Ну-ка, быстренько стволы убрали, старики-разбойники!

— Гиверу я не учел, — пробормотал Лука и опустил ствол винтовки.

— Да, гивера — аргумент, весомый аргумент, — согласился толстяк, пряча пистолет за пазуху.

Маня сидела рядом со мной и недоуменно таращила свои черные глазенки: мол, при чем тут я, совсем не пойму?

Возможно, и хорошо, что не понимала. Люди не могут себя самих понять. Куда уж пытаться какой-то гивере!

— Мужики, вы там закончили? — раздался из прибрежных зарослей слабый, но знакомый голос. — Мне можно выходить?

На Санька было жалко смотреть: перепачканный, с мокрой и грязной простыней, свисавшей через руку, весь в каких-то репьях и растительных лоскутах, уцепившихся за одежду многочисленными крючками-колючками, он больше напоминал Болотную Тварь из одноименного фильма. Был такой старый фантастический боевичок, я смотрел его как-то в детстве…

Только, в отличие от Болотной Твари, наш штурман был в совершенно расстроенных чувствах. К тому же на его относительно чистом лбу пламенела свежая ссадина, и страдалец то и дело пытался ощупать ее, тут же вздрагивая от прикосновения.

— Убью ее, — с праведным, горьким гневом выпалил он, когда шлепнулся задом на песочек под деревом, и Лука принялся рассматривать его «налобное повреждение».

— Кого? — невозмутимо поинтересовался врач. — Алексей, вы бы поглядывали по сторонам: кто знает, кого еще может занести в эти места?

— Профессоршу, американку, пиндоску,[16] черт бы ее побрал, селедку тощую!!!

— Ее рук дело? — Шварц поднялся и стал копаться в куче принесенного нами железа.

— Думал — лоб мне проломила! — Санёк дернулся, непроизвольно пытаясь уйти от пальцев Луки: — Ай, да больно же! Я попытался разговорить ту симпатичную девчонку, что с малым была. Контакт уже налаживался — честное слово, я ей понравился! — как эта американская вобла просит меня передвинуть какой-то мешок! Я наклоняюсь, беру мешок…

— Пытался промывать рану? — Лука рассматривал Санькин лоб уже через какой-то миниатюрный монокуляр, который выудил из своего пластикового контейнера-рюкзака.

— Конечно! — Санёк попытался глубокомысленно сдвинуть брови, но зашипел от боли. — Ведь всякая грязь могла попасть! Так вот, я ей говорю: «Дамочка, куда класть-то?» — а она…

— Из фляжки?

— Откуда у меня фляжка? Из реки! Да я в эту поганую реку и свалился вместе с мешком, когда эта грымза меня рукояткой весла в лоб двинула! И главное, когда успела? Я даже дернуться не успел! Выплыл — середина реки, а лодка ушла вниз по течению… Пока добрался до берега, пока вылез — глина эта гребаная! — пока продрался через несколько сотен метров гадских колючек… Лоб саднило зверски, так я еще водицей поплескал…

— Поздравляю, — Лука снова стал копаться в своем контейнере, который, несомненно, являлся походной аптекой, полной всяких лекарств и инструментария.

— С чем? — опешил Санёк.

— Ты занес в рану личинки какой-то дряни, и они активно действуют, внедряясь под кожу. Не удивлюсь, если в скором времени они окажутся у тебя в глазах, а затем и в мозгу. — Лука покачал головой и с сомнением взглянул на штурмана. — Хотя что им там делать, в пустоте-то!

Лицо Санька медленно заливала зеленоватая бледность. Челюсть отвисла, глаза закатились вверх — штурман пытался рассмотреть собственный лоб. Затем его руки дернулись к голове…

«Л-лясь!» — широкая ладонь врача сбила руки штурмана в сторону, не давая прикоснуться ко лбу:

— Не тронь рану!

Лука был явно рассержен. Я понял, что следующая оплеуха может прилететь в Санькину щеку. Сбоку раздалось тихое хихиканье: Фридрих Францевич наслаждался представлением, одновременно рассматривая затворную раму от разобранного им автомата.

— Тебе было русским языком сказано: не спускать с женщин глаз!

— Я и не спускал! — По лицу штурмана я видел, что он вот-вот заплачет.

— Ага, на одну Контину пялился! Как ты мог пропустить удар веслом?! — Лука даже задохнулся. — Шварц?!

Фридрих Францевич развел испачканными оружейным маслом ручками:

— Женщины… Хе-хе. Они всегда с сюрпризом!

Лука задрал голову штурмана лицом вверх, я даже испугался, что Санькина тощая шея не выдержит, плеснул на лоб из какой-то бутылочки, затем залепил ссадину уже знакомым мне универсальным пластырем. Достал из бокса пневмошприц и вкатил в Санькину шею дозу чего-то, от чего штурман жалостно охнул. Швырнул шприц обратно в бокс и оттолкнул пациента:

— Иди с глаз моих, раненный в голову!

Даже я усмехнулся при этих словах, а Санёк, отодвинувшись немного в сторону, стал озадаченно ощупывать залепленный лоб.

Лука обессиленно прислонился спиной к стволу дерева и прижался затылком к коре. Теперь видно было, как врач вымотался: маленькие глаза ввалились, под ними залегли темные тени. На осунувшемся лице — усталая отрешенность…

Надо же, такой стальной с виду человек, а вот сдал…

Очевидно, все последние дни Лука жил на одних только нервах, пытаясь найти выход из создавшейся ситуации. И теперь, когда ситуация еще больше запуталась, ему нужно было время, чтобы собраться с силами.

— Лука, а Лука? — осторожно подал голос Шварц.

— Чего тебе? — практически не разжимая губ, процедил врач.

— Я ничего не знаю. Правда, ничего… Ни о грузе: если в него что-то и засунули, то без моего ведома, ни об американке — кто она, что ей нужно…

Шварц пересел поближе к врачу, вздохнул тяжело:

— Похоже, меня использовали втемную, Лука. Меня — Фридриха Шварца! Специалиста, профессионала! Гуру по различным махинациям и особо сложным ситуациям…

— Дурак ты, Фридрих, — так же через губы процедил Лука и неожиданно улыбнулся, собрав морщинки у маленьких глаз. — Дурак и недотепа! Каким был доверчивым олухом, таким и остался…

— А ты, а ты… — сразу взвился Шварц. — Тебя наняли следить за мной?

— Фридрих… — укоризненно протянул Лука.

— С каких пор ты продался тайной полиции?! Ты, конечно, всегда был бравым служакой: жизнь за княгиню и все такое…

— Ну, Фридрих, оставь…

— Но тайная полиция?! Кто мне все время жужжал, как ненавидит подлых и заносчивых контрразведчиков?

— Фридрих!

— Кто ныл, что они продыху нормальным солдатам не дают, мешают нормально исполнять свой долг?!

— Фридрих, в жизни всякое…

— А теперь ты работаешь на контору! Хотя ты давно якшался с этим капи…

— Фридрих, молчи!!! — Лука бросил быстрый взгляд на Санька, очевидно не желая, чтобы тот слышал лишнее: — Потом это обсудим, ладно?

Шварц умолк, но было заметно, что он удовлетворен тем, что вывел врача из себя.

Лука фыркнул носом, видно стараясь сдержать гнев, справился, шумно выдохнул и уже спокойным голосом обратился к Саньку:

— Ну, пациент, что ты свою головешку мусолишь?

— А личинки… они как? — страдальчески протянул Санёк, продолжая осторожно трогать пластырь на лбу.

— Сдохли все твои личинки. Но если жалко, можем собрать тебе на разводку: дряни вокруг хватает.

Санёк быстро вскочил на ноги и стал собирать с себя всевозможный мусор и колючки.

Тут Лука заметил, что я с улыбкой наблюдаю за происходящим под деревом:

— Проходимец, я же сказал вам: посматривайте вокруг, чтобы нас не застали врасплох! Ну что за люди: ни на одного нельзя положиться!

— Маня бдит, — я указал на регулярно нюхающую воздух гиверу: — Если она не почувствует, то я и подавно…

— Гиверу я не учел, — пробормотал Лука виновато.

— Да, гивера — это, конечно, довод, довод… — поддакнул Шварц.

Пару минут все молчали. И только Санёк что-то шипел сквозь зубы, отдирая очередной подарок флоры от одежды.

— Подобьем итоги, — наконец произнес Лука: — Вездеход в руках американцев, непонятно что забывших в этих краях. Уцелевшие партизаны уплыли вниз по течению, возможно — пытаясь преследовать нас, но скорее — удирая от американцев. Пласт мертв. Жюльен, как я подозреваю, тоже. Ваша Дженнифер, — Шварц недовольно поморщился при этих словах, — оказалась ловкой стервой и увела лодку со съестными припасами и, как я понимаю, взятыми в заложники братом и сестрой. Причем, заметьте, тоже вниз по течению. Американцы, к слову, тоже направились в низовья речки — туда ведет дорога, по которой они поехали. И я очень сомневаюсь, что они свернут с нее куда-нибудь: джунгли практически непроходимы для транспорта. Так что нам остается в такой ситуации? Я лично думаю, что нехорошо бросать девушку и мальчонку, после того как мы вытащили их из лап партизан. Да и порученное мне расследование не доведено до конца.

Лука расправил ссутуленную спину. Его щеки уже не выглядели такими бледными и ввалившимися. Врач знал, к чему ему нужно стремиться.

— Мне нужно позаботиться о том, чтобы вездеход и груз были доставлены на Сьельвиван, — пропыхтел Шварц. — Я с тобой, Лука, хоть ты и свински ведешь себя по отношению к старым знакомым…

Лука взглянул на меня. Шварц посмотрел на меня, Санёк, очевидно не до конца понимая, что происходит, тоже вытаращился на меня из-под своего пластыря…

И я просто кивнул головой.

Нет, у меня, конечно, было желание махнуть на все рукой, взять автомат, побольше патронов к нему и махнуть с Маней и Саньком в поисках ближайшего Перехода. Ведь на такие дела я не подписывался. Не было в моем уговоре с Ангелом Зоровицем пункта «Подвергаться смертельным опасностям в джунглях, а в случае похищения груза и транспортного средства отбить оные у похитителей хотя бы ценой собственной жизни». Но вот чувство, что, уйдя сейчас, как это сделали Пасо и. Фернан… Нет, так не годилось.

Что-то внутри меня противилось этому, словно смутно светящий сквозь туман красный сигнал светофора: видимости никакой, путь неясен, и ты можешь поехать на красный, плюнуть на запрет — ведь так удобней, проще. Скорее всего, никто даже не увидит, не поймет, что же произошло на самом деле, и никто тебя не осудит. Возможно даже, что ты спокойно проедешь этот ощущаемый только тобой сигнал запрета и покатишься дальше — ведь только ты решаешь, как поступить со своей жизнью, какой путь выбрать, но…

Но что-то внутри тебя говорит, что это опять будет неверное решение.

Поэтому я промолчал. Промолчал и просто опустил подбородок.

Мне показалось на миг, что при этом перед моими глазами мелькнуло лицо Хранителя, и на лице его, таком серьезном в последние наши встречи, была… улыбка?

Очевидно, что я, наконец, сделал правильный выбор.

Хотя и очень в этом сомневался.

Глава 12

Наша лодка ждала нас в Кингстоне чуть ниже моста; мы добрались до нее, погрузили на нее вещи и уселись сами.

Джером К. Джером

— Ни одной посудины в округе!

Лука выглядел совсем паршиво: перепачканное лицо осунулось, на нем резко темнели носогубные складки, небольшие, глубоко посаженные глаза покраснели и слезились. Видно было, что он очень устал и только силой воли заставляет себя не отключиться.

Я протянул врачу кружку с горячим чаем, и он со вздохом откинулся на кучу срезанных веток, покрытую куском брезента.

Новый лагерь был разбит в неплохом месте: в нескольких километрах от деревни, совсем недалеко от той заводи, где мы ранее прятались, река делала довольно крутой изгиб. Как раз на излучине реки, огибавшей каменистый участок берега, находилась небольшая лощинка, выходящая к самой воде. В этой-то заросшей буйной растительностью лощинке мы и остановились, предварительно расчистив место, выгнав мирно дремлющих в расселинах змей и обильно опрыскав камни каким-то репеллентом из аптеки Луки. Врач утверждал, что репеллент отпугнет любых насекомых, водящихся в здешних местах, но я все равно нервничал, опасаясь водящихся в сырости джунглей ядовитых гадов.

После того как мы нашли эту лощинку, Лука ушел искать лодки, причем не взяв с собой никого, чтобы не обременять себя заботой об еще одном человеке. Так что у меня, Шварца и Санька была возможность отдохнуть. Решив дежурить по два часа, мы со штурманом по очереди наблюдали за округой с кроны дерева, откуда делающая поворот река просматривалась по двум направлениям. Шварц, сославшись на возраст и комплекцию, не лазал на дерево, но по уши ушел в перебирание оружия, очевидно желая собрать из имеющегося в наличии хлама несколько сносных стволов.

Когда стало смеркаться, мы разложили небольшой костерок, для которого заранее собрали дрова, и вскипятили воду в большой консервной банке, также подобранной в бывшей деревне. Пить воду прямо из реки было бы полным безумием, а чай, как ни странно, нашелся в походной аптеке Луки. Врач, видать, был большим ценителем этого напитка, так что предусмотрительно положил вместе с лекарствами и перевязочными материалами пару плиток прессованного черного чаю.

Когда солнце стремительно опустилось за деревья, Маня ушла в джунгли, видимо желая поохотиться. Вернулся Лука, огорчил нас отсутствием лодок, но зато принес несколько мелких плодов, которые, как он заметил, ели местные жители. Ничего другого из растущего в джунглях мы не рискнули попробовать.

Плоды были терпкими и несладкими, но я был рад и им: мой желудок уже давно выл о своей пустоте, словно дикий волк голодной зимой.

Чай пили в молчании, прислушиваясь к вечернему хору, всевозможных жаб и тяжелым всплескам на реке. Если судить по звуку, то плескались какие-то пресноводные акулы, не меньше. Я даже попытался поднять идею о рыбалке, но Лука угрюмо отрезал, что мы не знаем, каких из местных представителей водной фауны безопасно есть, а какие будут рады отравить нас своим мясом, так что я замолчал.

— Ну чего ты такой мрачный, Лука? — добродушно проворчал Шварц, который из-за опустившейся темноты был вынужден прекратить свои упражнения со стрелковым железом. — Чайку глотни, подремли несколько часиков… жизнь другой покажется!

— Мне не дает покоя мысль, что мы можем упустить господ американцев, — признался Лука. — Фернан и Пасо утверждали, что вездеход и еще одна машина отправились по дороге, что ведет к горам. Но кто знает, куда они могут свернуть? Если мы не нагоним вездеход в самое ближайшее время, мы можем его вообще никогда не найти!

— Об этом не беспокойся, — пропыхтел Шварц.

— Что это значит? — Лука встрепенулся: — Ты что-то знаешь?

— Надеюсь, вам говорили, что Фридрих Шварц — специалист по сложным ситуациям?

Толстяк просто лучился самодовольством. Его круглое лицо с отросшей седоватой щетиной выражало крайнюю степень важной весомости.

— Фридрих, не тяни! — Лука был не в том настроении, чтобы петь рулады профессионализму своего старого знакомого: — В чем ты специалист, так это в сожжении нервных клеток у нормальных людей! Давай выкладывай, что тебе известно!

Шварц картинно вздохнул, бросив в сторону врача укоризненно-разочарованный взгляд. Лука взгляд проигнорировал. Тогда толстяк пожал круглыми плечами и засучил рукав на предплечье. На пухлом, покрытом черными курчавыми волосами запястье красовался аккуратный металлический браслет, сильно напомнивший мне многофункциональные браслеты Шебека.

— Как видите, — Шварц потрогал браслет, и над его поверхностью всплыла светящаяся проекция трехмерной карты местности с холмами, долинами, ниточками рек…

В углу карты веселым рубинчиком горела красная точка. Пухлый палец Фридриха Францевича завис над ней, акцентируя наше внимание.

— Он здесь. Вездеход. Как вы видите, он действительно движется к горам в низовье этой речки. Правда, карта весьма посредственная: делалась она не по спутниковым фотографиям, да и привязка к местности слабовата, слабовата…

Шварц победно взглянул на меня и Луку и погасил проекцию карты.

— Я установил на вездеходе несколько сканеров и датчиков, передающих зашифрованный сигнал, — пояснил он. — У меня есть принцип никому не доверять и заботиться обо всем самому, пока груз не достигнет адресата. Как видите, в этом случае перестраховка не помешала. К сожалению, в этом глухом мире нет искусственных спутников, так что точного расположения вездехода, а также картинки сверху нам не получить… Но, как говорится, чем богаты!

Я покивал головой, выражая свое почтительное восхищение. Шварц важно кивнул в ответ, принимая благодарность. Даже Лука заметно приободрился, расправил ссутуленные плечи и прояснился лицом.

— Ты старый пройдоха, Фридрих! Почему ты раньше не рассказал?

— Ну есть у нас Проходимец, теперь будет еще и пройдоха, — пожал плечами Шварц.

— Как партизаны его у вас не отобрали? — спросил я.

— Так его же просто так не снимешь, — хмыкнул Шварц. — Правда, был там один молодчик — такой добрый и вежливый молодой человек! — что предложил отрезать мне большой палец и стянуть браслет, но я объяснил господам партизанам, что это — добавочный блок к кардиостимулятору. — Шварц важно похлопал себя по левой стороне груди. — Мол, без него мое большое и благородное сердце остановится навсегда. А толку им в этом браслете никакого не будет. Благо их атаман, этот де Вилья, оказался рядом и запретил меня трогать… Вот так-то!

— А я-то думаю, почему команданте интересуется состоянием твоего сердца, — протянул понимающе Лука. — К слову, кроме сканеров ты наверняка весь вездеход подслушивающими жучками утыкал, а? Признавайся, старый черт!

Шварц с тонкой улыбкой развел руками, так что всем все было понятно.

«А Пласт с такой гордостью говорил, что вездеход не электрифицирован!» — с некоторой грустью вспомнил я шофера.

— Ты можешь прослушать, о чем они говорят?

Шварц грустно вздохнул:

— Господа угонщики, видимо, выковыряли все микрофоны. Хорошо хоть сканеры-передатчики они не смогли обнаружить, тем более что закрепил я их снаружи корпуса.

— Хорошо, — Лука шумно отхлебнул чай — видно было, что ему полегчало. — Хорошо, слышать их мы не можем, но знаем, где они находятся…

— Приблизительно знаем, — уточнил Шварц.

— Пусть приблизительно… но как мы их нагоним?

— Может, плот построим? — осторожно спросил я, запивая круто заваренным чаем кислый, вяжущий как недозрелая хурма плод.

— Это долго по времени, — поморщился Лука. — Необходимо знать, какие виды местных деревьев обладают достаточной плавучестью, нужно иметь пилы и топоры для их обработки, да еще плот слишком неуклюж и медленно движется…

— Юноша прав, — подал голос Шварц. — Юноша прав: нужно хоть что-то делать, иначе мы будем просто сидеть на месте. Завтра поищем на пожарище топоры, изготовим топорища и начнем искать подходящую древесину…

Я было хотел сказать, что бальза очень даже подходит под наши цели, но вовремя вспомнил, что мы не в джунглях Эквадора и даже не на Земле, так что здесь может не оказаться подобных деревьев.

— Лодка на реке!

Голос штурмана, несшего свой пост на дереве, был еле слышен из-за шума ночных джунглей. Многочисленная стайка каких-то местных горлопанов оккупировала ближайшие деревья и решила дать нам бесплатный концерт. Я никогда не слышал вживую, как орут земные обезьяны-ревуны, но, как мне показалось, здешние ночные вокалисты дали бы им сто очков вперед. Их ухающие вопли перекрывали даже наполняющий всю округу треск и скрежет, издаваемый, скорее всего, мелкими древесными лягушками, хотя это могли быть гигантские цикады или еще какая-нибудь подобная живность.

Лука вскочил, схватил винтовку, кивнул мне, и я, подхватив свой автомат, поспешил к берегу вместе с врачом.

По реке действительно что-то перемещалось, двигаясь вниз по течению. Я затаился за довольно крупным валуном, выглянул из-за него и мысленно поаплодировал Саньку: чтобы разглядеть в сгустившейся тьме темный силуэт на темной реке, нужно было обладать исключительным зрением. Или…

Ну надо же, совсем забыл!

Выругав свою забывчивость, я полез в один из скрытых карманов куртки, погладил его с определенной амплитудой и достал из разошедшейся в стороны подкладки тактические очки, доставшиеся мне от Имара. Гибкое оголовье удобно охватило затылок: «оправа» и застегивающаяся сзади единая дужка очков были эластичными и послушно повторяли контуры черепа. Джунгли сразу просветились, резче стали контуры деревьев, река заблестела под светом звезд. Ненавязчивые светящиеся линии прошлись перед моими глазами, сошлись на движущемся объекте. Внизу зоны видимости побежали цифры, указывающие расстояние до объекта и скорость его передвижения.

А силуэт меж тем разрастался, приближаясь довольно быстро, и вскоре можно было различить корпус длинной местной лодки. Над бортом шевелилась, орудуя веслом, человеческая фигура. Целеуказатель тактических очков с готовностью выделил ее светящимся контуром, помогая прицеливаться.

— Эй, на лодке! — крикнул Лука, перекрывая голосом ночной концерт джунглей. — Правь к берегу!

Фигура с веслом тут же замерла, а затем рухнула ничком, скрывшись за бортом.

— Нет, ну что ты будешь тут делать! — раздраженно пожаловался Лука. — Эй, лодочник, давай к берегу, иначе сейчас изрешетим твою скорлупку в пять стволов!

Я ухмыльнулся: в данный момент у нас было не больше двух работоспособных стволов, так как Шварц остался у костра, а Санёк на своем дереве был достаточно далеко для нормальной прицельной стрельбы. К счастью, человек из лодки этого не знал, так что вскоре фигура поднялась, и до нас донесся взволнованный, немного дрожащий голос:

— Si, senor, уо voy a la orilla![17]

— Что-то знакомое есть в этом голосе, — поделился я с Лукой. — Кажется мне, что я его недавно где-то слышал.

— Может, кто-то из партизан? — сделал предположение врач. — Эй, лодочник, давай пошевеливайся! Más rápidamente![18]

Лодка ткнулась носом в берег. Фигура замерла на месте, ссутулившись и подняв над головой руки.

— Откуда знаешь испанский? — восхищенно спросил я у Луки.

— Так, пришлось выучить на досуге когда-то, — неопределенно ответил врач и шагнул к лодке, держа фигуру на прицеле. — Выходи на берег, быстро!

Фигура вздохнула: было видно, как поднялись и опустились плечи, — и понуро шагнула на камни.

— Не стреляйте, сеньоры, — попросил все тот же голос, и я, наконец, вспомнил, кому он принадлежит.

— Не волнуйся, Чино, это Алексей. Алексей с вездехода!

— Сеньор Алехо! — В голосе Чино явно прозвучали нотки облегчения. — Сеньор, это вы…

Тощий тераинец подошел поближе и нерешительно остановился, переминаясь с ноги на ногу.

— А я думал, что тебя убили при нападении на вездеход, — сказал я, протягивая ему руку. — К сожалению, твои вещи у нас украли вместе с вездеходом, но я надеюсь, что у нас получится отбить его обратно…

Чино молчал, продолжая переминаться с ноги на ногу. Голову он опустил, так что я не мог различить его лицо даже через тактические очки.

— Что случилось?

— Не нужно вещи. Сеньор, вы лучше… вывезите меня отсюда, сеньор!

— Куда?

— Из этого мира, — Чино наконец поднял голову, глаза его странно блеснули: — Вы — Проходимец, вы можете, сеньор! А я заплачу, я могу работать…

— Да что с тобой случилось? Ты головой ударился, когда с вездехода сиганул? Зачем тебе в другой мир? Тебе же домой нужно было!

— У меня нет дома, сеньор. Спалили герильерос… а может, это и войска правительства были…

До меня стало доходить:

— Погоди, так это твоя деревня была тут рядом?

— Нет, сеньор. Моя выше по течению. Но ее тоже сожгли. После того как разорили. Там пустота теперь. Головешки…

— А жена? У тебя же были жена и дети? Вот же… — Я осекся.

Лука нагнулся к моему уху:

— Давайте-ка посадим его у костра и нальем чего-нибудь покрепче. В таком состоянии человек может вести себя неадекватно. Ему явно сейчас не помешает чаек с горячительной добавкой. Возможно, придется даже вколоть что-нибудь для успокоения. Так что вытащите с Александром лодку на берег повыше, чтобы ее не смыло водой, и подсаживайтесь к костру: спать лучше в тепле.

Костер горел, посылая черточки искр к звездам. Искры рвались к подобным себе высотным жителям, стремились, не зная, что их разделяет целое небо, летели в клубах дыма, словно в газовых туманностях… и таяли, не долетев до своих небесных родственниц какие-то тысячи и миллионы световых лет.

«Вот так же и люди, — шевельнулась в моей голове мысль. — Так и люди: стремимся к чему-то, думая, что цель рядом — вот она, ее видно, рукой подать! — и бросаемся в наполненную дымом пустоту… Да так и угасаем, остывая в полете, не долетев до мечты всего лишь бесконечность. И так горько осознать это именно тогда, когда ты, наконец, вырвался из общественного костра для свободного полета…»

Похоже было, что я вновь начал хандрить. И это было весьма не вовремя. Хотя, если здраво рассуждать, когда хандра бывает вовремя?

Я потянулся, хрустнув суставами, и привычно почесал повязку на плече. Моя раненая рука функционировала абсолютно нормально, и я не испытывал никаких затруднений или болезненных ощущений при нагрузках: таинственный шлот действительно творил чудеса.

Чтобы окончательно убедиться в этом, я покрутил кистью, предплечьем, затем плечом — рука работала не хуже здоровой. Я удовлетворенно хмыкнул и, испугавшись что сделал это слишком громко, оглянулся с опаской на мирно посапывающего в усы Чино. Тот спал как убитый: Лука подмешал ему в чай что-то до того сильнодействующее, что тощий тераинец отключился, не допив содержимое кружки до конца. Рядом с Чино тоненько храпел Шварц — толстяк улегся на брезент рядом с кучей оружия и укрылся свободным концом полотнища, так что другим места на брезенте не осталось. Санёк тоже дремал, закутавшись в полюбившуюся ему замызганную простыню, опершись спиной о склон оврага и положив на колени древнюю бельгийскую FN-FAL. Его всклокоченная голова склонилась на грудь, длинные ноги подобраны… Мерзнет, видать, штурман, несмотря на близкий огонь. Конечно, простыня — это даже не одеяло.

— Не спите, Алексей? — спросил меня Лука.

Врач сидел у костра, время от времени подкладывая в него сучья, что было нелишним: ночи в джунглях были на удивление промозглыми. Очевидно, сказывалась высокая влажность и отсутствие прямых лучей солнца, которые могли бы землю прогреть так, чтобы и ночью она отдавала тепло. К слову, когда температура воздуха упала, окружавший нас ночной хор джунглей притих и постепенно сошел на нет. Только иногда какая-нибудь живность пищала что-то невнятно, очевидно через сон, но затем снова наступала тишина, нарушаемая только плеском реки на камнях.

— Нет. Не сплю.

— Теперь у нас есть лодка. Можно спуститься вниз по реке, постараться нагнать партизан, американцев… Вот только хотите ли вы этого? Не передумали?

Я даже немного разозлился от этих спокойных слов. Создавалось впечатление, что Лука прощупывает меня, пытаясь выявить слабину, изъян…

— Я же сказал, что пойду с тобой и Шварцем.

— Я слышал, — невозмутимо подтвердил Лука. — Просто это сложно будет, очень сложно, Проходимец. С нашими-то ресурсами. Ведь у нас ни амуниции нормальной, ни еды, ни мощного оружия. Да и численность нашего отряда…

Что-то зашуршало по склону оврага, послышался мягкий, но довольно тяжелый шлепок. Лука встрепенулся, поднял ствол винтовки, но я остановил его, придержав руку. В круг света от костра вполз пушистый хвост, затем лапы, а потом и вся гивера, что, пятясь задом, волокла довольно крупную тушу какого-то зверя.

— Зато у нас есть Маня, — сказал я и сам удивился, сколько гордости прозвучало в моем голосе. — И с нами Бог.

Лука усмехнулся, собрав лучики морщинок у глаз:

— Ну гивера — это, конечно, довод.

Утро было не столь туманным, как прошлое, но сырости и холода в нем хватало. Удивительно, как могут быть холодны ночи в джунглях — местах, которые общепринято считать жаркими.

Лука расстарался и разделал тушку зверя, что притащила ночью Маня. Животное походило и на огромную морскую свинку, и на муравьеда одновременно, но было, безусловно, съедобно. Кусочки мяса, насаженные на прутья над углями сбоку от костра, издавали дразнящий аппетитный аромат, который и разбудил Шварца с Саньком.

— У нас мясо? — сонным, но исполненным недоуменного восхищения голосом пробормотал штурман и живо придвинулся к костру. — Кто-то уже успел поохотиться?

— Маня загрызла, — пояснил я, наблюдая за тем, чтобы ломти не подгорели. — Притащила поделиться. Теперь вон дрыхнет, отдыхает…

— Это просто замечательно, замечательно! — восхитился Шварц, втягивая воздух ноздрями короткого носа. — Алексей, ваша гивера не перестает меня приятно изумлять!

Завтрак прошел быстро: несмотря на то что мясо было несколько жестковатым и отдавало легкой горчинкой, умяли его моментально, невзирая даже на отсутствие соли. Один Чино ел вяло и неохотно: потеря жены и детей сильно подкосила тераинца. В черных, прежде таких живых, глазах затаилась тоска и обреченность. Чино рассказал, что умудрился уйти от партизан, после того как спрыгнул с крыши попавшего под обстрел вездехода. Несколько часов он полз через заросли, пока не добрался до реки, где в охотничьем тайнике раздобыл лодку с минимальным набором снаряжения. После этого он поднялся вверх по течению до своей деревни и нашел ее пустой и сожженной. Многочисленные обгорелые трупы говорили о том, что жители не успели убежать в джунгли при нападении и его жена и дети, скорее всего — тоже.

— Я хороший охотник, сеньоры, — тихо рассказывал тераинец, — я умею идти по следу, могу разыскать зверя или человека в самых диких и опасных местах Тераи. Но я не нашел никаких следов своей семьи. Скорее всего они погибли, как и все жители деревни. У меня не осталось ничего: ни родных, ни дома, ни вещей… Осталась только эта лодка. Я хочу уехать из этой страны и попытаться начать жизнь в другом мире, где нет партизан, правительственных карателей, охотников за головами, работорговцев и прочих злых людей. Вы возьмете меня с собой, сеньоры?

— Мы хотим настичь людей, которые украли у нас вездеход, — сказал я. — Ты можешь пойти своей дорогой: кто знает, возможно, ты и найдешь способ выбраться отсюда. Также ты можешь отправиться с нами. Вот только это будет опасным делом, так что решать тебе.

Чино задумался:

— Я пойду с вами, сеньор Алехо. Вы и сеньор Шварц были добры ко мне: я постараюсь помочь вам, чем только смогу. Только дайте мне оружие, чтобы я мог охотиться и сражаться.

Лука, внимательно слушавший разговор, вопрошающе поднял на меня глаза. Я кивнул, и врач, пожав плечами, стал копаться в своей походной аптеке.

— Выбирай любой ствол, — я ткнул пальцем в кучу оружия, сваленного на брезенте. — Думаю, что твои навыки охотника нам очень пригодятся. Ты хорошо знаешь реку?

— Я проходил все ее течение, — Чино вытащил из кучи оружия короткий карабин, щелкнул затвором, отложил в сторону, видимо чем-то недовольный. Взял еще одну винтовку, покрутил ее в руках, заглянул в дуло и, видимо удовлетворенный состоянием оружия, оставил ее у себя на коленях. — И дальше проходил немного, но сильно далеко не заходил. Туда далеко никто не заходит, сеньоры, — это Темные джунгли.

— Это что означает? — насторожил уши Санёк. — Там что-то не так?

— Никто не знает, сеньор, — потупил глаза Чино. — Просто в тех местах не принято охотиться. Люди стараются не заплывать дальше Алых Столбов. Подробностей никаких я не слышал, никто не рассказывал чтобы там побывал… Просто не принято проходить дальше, чем за Столбы, вот и все. Старики говорят: там смерть не из нашего мира. Джунгли там другие, сеньоры. Совсем другие.

— Если учитывать, что существовала экспансия не только с Земли… — начал Санёк.

— Погоди! — перебил я его: — Маня насторожилась!

Гивера действительно прервала свой утренний сон: она поднялась и внимательно смотрела в дальний конец оврага. Все положение ее напряженного тела, а также усиленно нюхающий воздух усатый нос говорили о том, что Маня чрезвычайно заинтересована чем-то в той стороне. Наконец гивера приняла какое-то решение, после чего кратко взглянула на меня и тихо зашипела.

Я знал, что таким образом она обычно предупреждает свою стаю об опасности. Какая именно проблема приближается к нам по оврагу — я не знал, но благоразумие говорило мне, что лучше отступить в безопасное место.

— Давайте-ка уходить побыстрее, — проговорил я, вешая автомат на грудь. — Маня зря не будет беспокоиться.

— Хорошо, — быстро ответил Лука. — Шварц, что из оружия мы берем?

— Все! — выпалил коротышка. — Я еще не успел разобраться, что нам пригодится, а что можно выкинуть. Так что тащим весь брезент!

Я не стал спорить: кивнув Саньку, я взялся за угол брезента и вместе со штурманом поволок его по дну оврага, благо оно было достаточно ровным. Шварц пыхтел следом, поддерживая задние концы брезента, чтобы оружие не съехало. Чино и Лука суетились, собирая консервные банки, остатки мяса, жестянки с патронами и складывая их в два одеяла.

Маня явно нервничала: взбегала то на один край оврага, то на другой, тявкала тревожно, замирала, вглядываясь во что-то, что мы не могли видеть…

Я сначала подумал, что мне показалось… но нет: к шуму волочения брезента прибавился еще какой-то звук, что нарастал, усиливался, очевидно приближаясь. Чино, очевидно, тоже услышал его: охотник побледнел и потянул Луку к лодке, другой рукой закинув за плечо куль с пожитками, сделанный из одеяла.

— Это Largo, сеньоры! Это Largo! Нужно спешить!

Возле реки тащить брезент было неудобно — мешали крупные камни, — так что Шварц и Санёк столкнули лодку в воду, забрались в нее, а я стал перекидывать им стволы по одному. Подбежали Лука и Чино, зашвырнули свой груз в суденышко и стали помогать мне с оружием. Маня уже скакала по всей лодке, испуская что-то среднее между лаем и мяуканьем.

Странный звук нарастал, становясь все громче и громче. Чем-то он был похож на струю щебня, непрерывно падающую на твердую поверхность. Камни под ногами слегка начали вибрировать, словно по дну оврага бежало немаленькое стадо бизонов, хотя как они могли там поместиться?

— Быстрее, сеньоры, в лодку!

Чино уже не умолял — он кричал в панике. Лука было поднял свою винтовку, но Чино толкнул его к лодке:

— Сеньор, это не поможет!

Наконец все забрались в лодку. Чино, бредя по колено в воде, оттолкнул раскачивающееся суденышко от берега и перевалился через борт:

— Гребите, сеньоры!

Заостренных весел было только два. Лука кинул деревянный лепесток Саньку, расположившемуся ближе к носу, и штурман стал активно грести, помогая Чино отогнать лодку как можно дальше.

В это время поросль, окаймлявшая овраг, заколебалась, посыпались камни, комья земли, и из оврага, заполняя его ширину целиком, высунулась огромная тупая уродливая морда.

Санёк что-то заорал, взбивая пену веслом. Шварц сдавленно хрюкнул, схватил первую попавшуюся винтовку и стал активно грести прикладом. Я так поступить не мог: АК, висевший у меня на шее, имел складной приклад из металлических трубок, так что грести им было невозможно, хоть и очень захотелось…

Гигантское — метра три в поперечном сечении! — бурое, усыпанное какими-то шевелящимися отростками тело довольно быстро выползало из оврага. Чудовищный червь или гусеница — кто знает?! — поднял переднюю часть своего длинного цилиндрического тела, что продолжало выползать из оврага; посреди огромной морды открылась длинная щель, расширилась, выпуская наружу бахромчатые фиолетовые перепонки, длинные штыри, какие-то тонкие, словно хлысты, щупальца.

— Падайте, сеньоры!!!

Что-то ударило по моей голове — словно дубиной оглушили. Уши резанула дикая боль, мозг словно сплющился в блин посреди черепной коробки…

Я рухнул на дно лодки, сжимая голову ладонями. Даже легкие, казалось, завибрировали, задрожали, грозясь разорваться от напряжения. В глазах разом потемнело, и я застыл, скрученный пароксизмом боли, неспособный предпринять что-либо, даже просто пошевелиться…

Второй невидимый шквал обрушился на мое скорчившееся тело, сотрясая, выкручивая суставы. Кости заныли от убийственной амплитуды неизвестной вибрации. Впрочем, голове уже стало немного легче, если не считать красных и черных пятен перед глазами.

Сквозь пятна и круги я рассмотрел, как Лука, перебросив руку с веслом через борт, умудряется грести лежа, чтобы отвести лодку как можно дальше от неизвестного чудовища. Санёк, находящийся на носу лодки, даже встал на одно колено и греб, держа весло двумя руками. Его лицо было перекошено диким оскалом, глаза панически выпучены, но штурман продолжал грести, и я с невыразимым облегчением почувствовал, как мерзкая вибрация покидает мое тело, как отпускает сдавленную неведомыми тисками голову, как боль уходит из ушей, оставляя только тоненький писк…

Через полчаса лодка, направляемая рукой Чино, уже прошла несколько километров вниз по течению: бег реки был довольно бойким, и добавочно грести не требовалось. Чино настоял, чтобы ему быть рулевым, так как только он хорошо знает речной фарватер. Никто и не возражал: древесные стволы и мели делали наш путь довольно опасным, и стоило положиться на того, кто имеет опыт в плавании по местным рекам.

Шварц, отмывший свое лицо от крови (у него от воздействия бурой твари лопнули сосуды в носу), снова стал копаться в оружейных деталях, что-то бормоча себе под пострадавший нос. Вообще-то толстяк намеревался умыться забортной водой, но взглянул на пластырь, украшающий лоб Санька, и воспользовался водой из фляжки.

Сам штурман, побледневший и осунувшийся, притих, скорчившись под одеялом посреди лодки, — наступила реакция. Он отлично показал себя, выстояв, когда другие сдались перед звуковым ударом, но сейчас, очевидно, расплачивался за свою стойкость.

— С ним все будет в порядке? — тихонько спросил я у Луки, что сидел недалеко от меня.

— С Александром? Думаю, да. А с чего ему быть не в порядке?

— Ну он на ногах остался. Значит, ему могло достаться сильнее от звукового удара.

Лука тонко улыбнулся:

— А вы невнимательны, Алексей…

Я поморщился:

— Лука, сколько можно обращаться ко мне на «вы»? К Шварцу и Саньку вы так не обращаетесь, почему же со мной такой официоз?

Лука снова улыбнулся. Очевидно было, что врача забавляет моя реакция.

— Видите ли, Алексей, Шварца я знаю очень давно. Мы выросли в одних и тех же кварталах. А Лапшич… Ну он так напоминает мне моего старшего сына — такой же долговязый оболтус. Обращаться же к вам на «ты» — язык не поворачивается. Наверное, сказывается армейская привычка: служащие в армии Нового Света Проходимцы всегда имеют офицерские звания. Так что прошу меня извинить. И о внимательности: вы могли бы заметить, что напавшее на нас существо использовало звуковые волны как оружие, и воздействие его особенно сказывалось на органах слуха. У вас, у меня, у остальных уши были ничем не защищены. А Александр…

— Я понял, — буркнул я. — У него же всегда в ушах «затычки»!

Действительно, сколько я помнил Санька, тот постоянно ходил в наушниках, слушая очередной «шедевральный альбом», «прикольный музончик» или «винтажную композицию», как он их называл. Подзаряжал он свой плеер от сооруженной какими-то умельцами системы, содержащей источник питания шебекского производства. Так что проблем в длительных путешествиях не испытывал. А вот его «Косс порта-про» приказали долго жить, не выдержав дорожных перипетий, так что Лапшичу пришлось перейти на взятые про запас вакуумные наушники, вставляемые в слуховой канал, в простонародье — «затычки». Наушники эти здорово изолировали носителя от звуков окружающей среды, так что привычка штурмана все время промывать себе мозг нотами и ритмами сослужила на этот раз добрую службу.

— Алексей, дайте-ка сюда свой автомат!

Я протянул АК Шварцу, и тот моментально разобрал его на составляющие части.

— Фридрих все тот же любитель оружия, — заметил Лука. — В свое время он занимался его контрабандой, а сейчас владеет парочкой оружейных магазинов в Новом Свете да и, как говорят, имеет еще пару точек в иных мирах. Составляет конкуренцию самому Никифору, представляете?

— Враки все это, — отозвался Шварц, не поднимая головы, — пустые выдумки, если говорить откровенно. С Никифором я веду совместное дело, мы оба заинтересованы в нем, а слухи о нашей конкуренции распущенны специально: они помогают торговле, являясь своеобразной рекламой…

— Я встречался с Никифором, — сказал я. — Интересный такой дедуган, к слову…

— Ладно о Никифоре, — перебил меня Шварц. — Давайте-ка лучше обсудим сложившуюся ситуацию, хорошо?

Услышав эти слова, даже Санёк высунул голову из-под своего одеяла:

— Блин, да давно уж пора бы!

— Итак, — важно начал Шварц, — что мы имеем?

— Лодку и четырех кретинов в ней, не считая несчастного проводника за рулем, — заметил Санёк.

— Хорошо подмечено, только не имеет никакой информативной ценности, — парировал по-русски Шварц, укоризненно качая головой. — Давайте-ка буду вначале говорить я. Причем советую перейти на русский язык — надеюсь, бедному Чино он незнаком. Значит, так: нас всех наняли переправить вездеход, оборудованный специальными двигателями и загруженный технической документацией, в искусственно изолированный мир. В этом мире эти двигатели, запчасти и чертежи имеют огромную ценность. Кроме того, Братство Контрабандистов желало возобновить движение через забытые Переходы, для чего наняло Проходимца с особым даром — открывать «уснувшие» участки Дороги.

«Ага, система проста: убиваем двух зайцев одним Проходимцем, — внутренне усмехнулся я. — Зоровиц в своем стиле. Впрочем, догадаться было просто: я открываю контрабандистам Переход на Сьельвиван, а дальше этим Переходом может пользоваться любой Проходимец Братства. И потекут товары рекой… и озолотится еще больше Ангел Зоровиц… Вот только зачем я своей шкурой так рискую?»

— Еще Братство нанимает специалиста по опасным перевозкам, — Шварц, говоря это, уперся вторым подбородком в грудь, изображая поклон. — А также военного врача со стажем, — Лука скромно развел руками, мол, «не обращайте внимания». — Только у этого врача было еще одно задание: проследить, что же в самом деле везут на Сьельвиван контрабандисты, — продолжил Шварц, укоризненно глядя на Луку.

— И что же? — спросил тот.

— В том-то и дело, что не знаю, — мрачно проворчал Шварц. — Но подозреваю, что что-то очень важное и секретное, иначе мне бы сказали. Возможно, этого не знал и Пласт, царство ему небесное…

— А Лебо? — спросил я, решив умолчать о том, что и у меня было еще кое-какое задание, помимо работы Проходимца.

— Если кто-то и знал, то это Лебо, — буркнул Фридрих Францевич. — Недаром он постоянно проводил время в грузовом отсеке. Значит, груз нуждался в постоянном присмотре. Но опасаюсь, что Жюль про него уже никому не расскажет.

— Я спрашивал о Лебо у партизан, — сообщил Лука, — они ни о чем не знают. Вообще не видели такого человека ни в вездеходе, ни возле него…

— Там что-то живое, — неожиданно ляпнул я.

Все, кто сидел в лодке, испуганно посмотрели на меня, после чего стали шарить взглядами по нависающим над рекой джунглям.

— Нет, — смущенно пробормотал я, — в грузовом отсеке вездехода было что-то живое.

— С чего вы это взяли, молодой человек? — недовольно проворчал Шварц. — Вы там были?

Я поколебался немного, не желая посвящать спутников в подробности моих взаимоотношений с Переходами.

— Давай, Лех, не тяни, — ляпнул Санёк.

— Я иногда вижу суть транспорта, который провожу через Переход, — выдавил я из себя. — Ну количество людей в этом транспорте, к примеру…

— Любопытно, — хрюкнул Шварц, — Лука, помнишь малыша Хьюго? Он утверждал, что видит Переход. Тогда как остальные Проходимцы говорят только о непроглядной тьме…

— Фридрих, подожди, — нетерпеливо отмахнулся Лука. — Так что же там было, в грузовом отсеке?

Я сконфуженно пожал плечами:

— Не было возможности рассмотреть. Просто свечение, которое дают живые объекты, находящиеся в транспорте. Это так… ну словно через инфракрасный сканер или тепловизор смотришь.

— Живых объектов было много?

— Несколько десятков, наверное. Они маленькие были и расположены ровными рядами. Я же не мог отвлекаться от Перехода, понимаете? Только сейчас я понял, что они так же светились, как люди или как Маня…

— Что это может быть, как ты думаешь? — обратился Шварц к Луке.

— Все что угодно. От донорских органов, до котят королевских кровей.

Врач отвечал шутливо, но было видно, что он не на шутку встревожен.

— И еще какой-то «черный демон» меня ищет, — брякнул я и рассказал остальным о словах умирающего партизана.

— Я думаю, что это может быть наемник, которому «заказали» Алексея, — поделился мыслью Лука.

— Какая прелесть! — «восхитился» Шварц. — Мало того что мы должны гнаться за теми, кто похитил наш вездеход вместе с неведомым живым грузом, так еще и наемный убийца рыщет по нашему следу! Нет, для старика Шварца это перебор!

«Если бы ты знал о моем задании от Чаушева — тайно доставить на Сьельвиван неизвестную посылку и поступить в распоряжение адресата посылки, ты бы еще не так раскудахтался!» — злорадно подумал я.

— Слушай, Лёха, а кто может послать за тобой киллера? — осторожно спросил Санёк. — Кому это ты так насолил?

— Да откуда мне знать?! Может, в МТК[19] никак не успокоятся, что я от них ушел?

Действительно, мой эффектный побег из осеннего Крыма, когда я, посадив на японский мотороллер свою сестренку и гиверу, скрылся через забытый Переход, не мог не разъярить руководство Междумировой Торговой Компании. Еще бы! Ведь от спецгруппы захвата ушел не простой человек, а Проходимец, завербованный Компанией! Да еще и сумевший открыть, а потом закрыть за собой Переход, причем — в новом месте! Это случилось, как я понимаю, первый раз за всю историю Компании и являлось прецедентом. А что, если и другие Проходимцы, рискующие своей жизнью за гроши, также постараются утереть нос этой жадной до прибыли организации?

Могла бы Компания послать наемного убийцу, чтобы умертвить беглого Проходимца? Нет, скорее они послали бы за мной несколько профессиональных групп, чтобы схватить и переправить на Землю дезертира, предателя, отступника… Переправить для показательного суда, дабы доказать свою силу и власть. Чтоб другим вольнодумцам неповадно было!

Да, шишки из МТК не стали бы посылать киллера. Это больше какой-то мафиозной структурой пахнет. А значит…

— Это могут быть те «якудзы» с Шебека! — Санёк проковылял на четвереньках поближе ко мне и зашептал в мое ухо столь жарко, что не слышал его, наверное, только Шварц, вжикающий напильником по металлу и тоненько напевающий себе под нос какой-то марш.

Что ж, штурман подумал о том же, что и я: наша команда должна была вывезти с проклятого Пиона сынка одного из мафиозных лидеров Шебека. Но мы не оправдали их надежд: Нэко — доверенное лицо этих самых «якудз» — попытался подставить нашу команду, но нелепо погиб, а закованный в боевые доспехи «мафиозный сынок» остался бродить между развалинами, в ожидании, что его или съест один из крабопауков, или пристрелит какой-нибудь житель этого сумасшедшего постапокалиптического мира.

Контракт мы не выполнили. Более того: мы просто исчезли, не отчитавшись перед грозными работодателями, следовательно — были достойны сурового наказания.

К тому же я заметил, что эти шебекские «якудзо» — крестные отцы весьма гордились своими славными древними традициями. Так что послать какого-нибудь техно-ниндзю за моей головой было очень даже в их стиле. Вот только…

— Не клеится, — прошептал я Саньку в оттопыренное ухо: — Они бы заказали всю нашу команду, а не одного меня. Почему именно я? Почему не ты, не Данилыч?

— Скажешь тоже! — Санёк поежился и передернул плечами: — Мы-то с Данилычем тут при чем? Брал на себя задание ты — тебе и отвечать! К тому же тот тип в панцире мог умудриться выбраться с Пиона. Возненавидел тебя, вбил в свою узкоглазую башку, что ты — виновник всех его бед, и преследует теперь…

— Пороги, сеньоры! — подал голос Чино. — Здесь лучше я сам поведу лодку, а вы обойдите вокруг по джунглям. Так лодка будет легче и сможет пройти над мелководьем.

Над водой действительно струился рокочущий шум: где-то впереди река, очевидно, сужалась и скакала по камням, поднимая на своем хребте белую гриву пены.

Лодка свернула к берегу, и я, взяв второе весло, стал помогать охотнику грести.

— Слушай, — не унимался Санёк, — может, ты еще где-то натворить чего успел? Может, в одном из миров умудрился попасть под какое-нибудь заклятие, и тебя действительно преследует какой-нибудь демонюка?

— Преследует, — согласился я. — Дать бы ему веслом по курчавой башке, чтобы отвязался!

— Злой ты, Проходимец, — Санёк поскучнел лицом и отодвинулся от меня, демонстративно отвернувшись.

Я не знал, кто и почему преследует меня. Но я во что бы то ни стало должен был довести дело до конца: Проходимец, не выполнивший условия контракта, надежно и надолго теряет хорошую репутацию. Людей, обладающих даром переходить из мира в мир, очень немного на Дороге, и они у всех на виду. Так что придется очень попотеть, чтобы восстановить утерянное, так парадоксально звучащее имя: «Честный Проходимец». Гораздо проще поднапрячься сейчас, чем впоследствии оттираться от клейма «неадекватный», «ненадежный», «гнилой»…

Лодка ткнулась носом между поросшими каким-то вислым мхом корнями. Лука и встрепенувшийся Санёк стали переносить вещи из лодки на берег: плавучая скорлупка должна быть максимально облегчена, чтобы Чино мог перевести ее через пороги.

Я тряхнул головой, отгоняя навязчивые мысли, и стал им помогать.

Что бы ни произошло дальше, мне нужно было держать себя в руках и стараться выйти сухим из всей этой ситуации: там, в мире с теплым названием Новый Свет, меня ждали сестра, мой новый дом и ласковое синее море.

Часть вторая

ПАДЕНИЕ

Глава 1

Придется бороться насмерть. Ты никогда не встречался с долами, красными убийцами?

Акела

После узости и пенного бешенства порогов река неожиданно расширилась, джунгли вместе с берегами расступились, открывая свободный обзор вдаль. Теперь широкая водная лента бежала по низине между невысокими пологими холмами, покрытыми темно-зеленым ворсом тропического леса. Пустошь светлого, белесого неба только кое-где прерывалась небольшими, растянутыми высотными ветрами облаками. Ничем не сдерживаемое послеполуденное солнце сверкало на небольших волнах, заставляя щурить глаза. Крупные, длиной в ладонь, стрекозы мелькали тут и там, шныряя над водой, вспыхивая в лучах солнца, словно разноцветные драгоценные камни. Несколько нелепых, кургузых птиц, быстро взмахивая короткими крыльями, миновали лодку и унеслись к далекой стене джунглей, заставив меня грустно вздохнуть: печенная над углями птица нашим желудкам точно бы не помешала.

— Алые Столбы, сеньоры! — Чино, сидящий на корме лодки, заостренным веслом показывал куда-то вперед, по курсу нашего движения.

Блеск солнечных лучей на воде не давал рассмотреть, на что же он указывал, так что я вооружился тактическими очками, поглощавшими всевозможные блики и излишнюю яркость тропического дня. Датчики очков внимательно следили за движением зрачков моих глаз, моментально реагируя на их напряжение. Нужно было только прищуриться, чтобы очки, подобно электронному биноклю, приблизили нужный мне сектор обзора.

В том месте, куда указывал Чино, река, по-видимому, снова сужалась. Берега, представлявшие собой каменистые россыпи, сходились совсем близко. Видна была пена бьющейся о камни воды. По обоим берегам реки, из немного поредевшей чащи джунглей то тут, то там торчали невысокие, но очень крутые скалы, напоминающие поднятые в предупреждающем жесте указательные пальцы. Скалы имели явный красноватый оттенок, так что было понятно, за что их прозвали Алыми Столбами. Холмы, усыпанные этими «столбами» становились все круче, а на расстоянии десяти-пятнадцати километров переходили в невысокие, кое-где лишенные растительности горы.

— Это там Темные джунгли? — недоверчиво спросил Лука, рассматривая залитые светом склоны холмов.

— Да, сеньор. Там Темные джунгли, там места, куда обычно не ходят люди… и там пролегает Древний Путь.

— Древний, говоришь? — хмыкнул Лука и жестом попросил у меня тактические очки. — И что в нем такого древнего?

— Его строили больше пятисот лет назад наши предки, когда этот край процветал, а там, в горах, стояли стены великих и богатых городов…

— Ну понесло нашего гида, — не удержался от комментариев Санёк. Штурман говорил на русском, чтобы Чино его не понял, но Шварц, все еще копающийся в своих железяках, недовольно хрюкнул, жестом показывая, чтобы Санёк заткнулся.

— Почему же этот край пришел в запустение? — продолжал интересоваться врач.

— Войны, сеньор, большие войны. Города начали воевать друг с другом, потом пришли люди из других миров и тоже стали воевать… Города пришли в упадок, жители бежали из этих мест. Так что теперь только некоторые смельчаки рыщут по этим горам, пытаясь найти спрятанные сокровища старых городов… Как, например, команданте Алехо.

Чино помолчал, подгоняя длинный челн ударами весла. Похоже, что за сегодняшний день не устал только он. Возможно, это было потому, что он несколько раз проводил лодку через перекаты на реке, в то время как остальные шли в обход по непролазным джунглям, да еще и несли на себе оружие и боеприпасы, которые были бы потеряны, если б лодка перевернулась где-нибудь на стремнине.

Бог миловал, Чино не подкачал: он благополучно провел лодку через все пороги и перекаты, после чего река расширилась, а мы получили возможность немного передохнуть.

— Дорога, по которой движутся люди, что украли ваш вездеход, недалеко отсюда выходит на Древний Путь, — продолжил излагать Чино, — так что вы можете попытаться перехватить их до того, как они углубятся в горы.

— Если они в них еще не углубились, — заметил Лука.

— Не углубились, — отозвался Шварц.

Толстяк в последние часы только и делал, что, закрепив на борте лодки небольшие тисочки, вжикал надфильками, щелкал затворами да время от времени рассматривал рубиновую метку на голографической карте. К тому же он умудрился использовать свой браслет как своеобразный тестер: очевидно, в нем были какие-то функции для калибровки оружия, так как Шварц многократно подносил его к различным деталям, исследуя их на предмет дефектов. После такой проверки несколько ствольных трубок попросту отправились за борт, очевидно не соответствуя требованиям толстяка.

Глядя на возню Шварца с оружием, я все больше утверждался в мысли, что Фридрих Францевич таким образом отвлекается от неприятных мыслей, обретая душевный покой в любимом занятии. Что ж, если и так, то такая польза — тоже польза.

— Как это ни странно, но, кажется, мы их обогнали, — Шварц снова сверился с проекцией карты и вернулся к своим тискам. — Во всяком случае ночью они, как и мы, не двигались с места. Да и днем задержек у них было немало. Все эти местные дороги, дороги…

— До темна успеем их перехватить? — В глазах Луки мелькнул огонек азарта. — А, Чино?

— Возможно, сеньор. Хотя до захода нам желательно миновать Алые Столбы.

— Почему?

— Красные псы, сеньор. Страшные животные.

— Алые Столбы, красные псы… не слишком ли много красного цвета? — недовольно заметил Шварц.

— В этих местах была большая битва, — Чино понизил голос, придавая своим словам торжественность и таинственность: — Тысячи и тысячи людей погибли. Старики рассказывают, течение реки было красным от крови. Вот скалы и впитали кровь, приобрели алый оттенок. Даже листья на деревьях, лианы, трава — все потемнело от пропитавшей землю крови. А потом здесь поселились красные псы. Говорят, их привлек запах крови, а также боль и страдание, окутавшие эти берега. Теперь на них никто не живет, не селится. Охотники тоже стараются обходить Темные джунгли стороной. Но сейчас бояться нечего, сеньоры: красные псы появляются только после заката. Так что нам просто нужно миновать эти скалы.

— Чего-то не очень вдохновляющая история, — поежился Санёк. — Спасибо, дорогой Чино, за то, что ободрил, поддержал боевой дух!

Чино ничего не понял: штурман говорил по-русски, но на всякий случай белозубо улыбнулся «сеньору в простыне». К слову, Санёк никак не желал расставаться со своей импровизированной накидкой, утверждая, что в ней прохладней, чем в футболке, к тому же она хорошо защищает от солнца. Вот и теперь Лапшич сидел словно под странным тентом: он засунул один край постиранной и просушенной на солнце простыни под свою любимую кепку-бейсболку, а другие края развел в стороны, пришпилив их к бортам лодки колючками какого-то местного кустарника. Сейчас Санёк хмуро перебирал патроны: Шварц посадил его и меня, чтобы мы рассмотрели каждый из нескольких тысяч патронов самых разнообразных калибров, рассортировали их, а выглядящие неподобающим образом — выкинули за борт. «Меньше осечек — больше шансов остаться в живых, если дойдет до огневого конфликта!» — так отрезал толстяк на нытье Санька, что нас заставляют заниматься ненужной работой.

— Самое лучшее ободрение — хорошее оружие! — Шварц наконец-то оторвался от своих железок и, облегченно вздохнув, протянул мне собранный и смазанный автомат: — Держи, Проходимец! Владей, коль ничего лучшего не имеем!

Я принял АКС-74, поблагодарил.

— Да Лёха на «калашах» помешан, — кинул реплику Санёк. — Даже на Пионе с АК бегал. Правда, ему тот автомат Никифор навернул: всяких прибамбасов навешал, прицелов…

— Прибамбасов, к сожалению, у меня никаких не имеется, — развел руками Шварц. — Но я перебрал все имеющиеся стволы и собрал несколько единиц, более-менее достойных того, чтобы из них стреляли. К примеру, этот АК собран из деталей от пяти… — нет, шести! — автоматов. Кое-что доведено до ума при помощи этого жалкого инструментария. К слову, боевую пружину я поставил тебе от РПК — послужит дольше.

— Спасибо, Фридрих Францевич, — еще раз поблагодарил я.

— Потом спасибо говорить будешь, когда живым домой вернешься! — важно заметил Шварц, но было видно, что толстяку приятно. — А теперь, детки… — Шварц начал перекидывать мне и Саньку магазины от «калашниковых» и FN-нок, обоймы от винтовок, подсумки и коробки, — теперь заполняйте все это патронами заранее: в бою это делать будет некогда. А весь остальной хлам — за борт!

И Шварц решительно стал бросать в воду части разобранного оружия. Через несколько минут от горы железного хлама на брезенте осталось только несколько мелких деталей, которые Фридрих решил оставить как ремонтный материал.

Лука с усмешкой глядел на происходящее, но было заметно, что он согласен с толстяком.

Саньку досталась штурмовая бельгийская FN-FAL, также собранная из нескольких единиц. Лука вооружился автоматическим карабином (к слову, он обработал его приклад ножом, подгоняя под свои требования, а затем обмотал тканью). Чино так и остался с выбранной ранее винтовкой. Шварц вычистил ее для охотника, смазал и даже что-то сделал с затвором, после чего тот стал работать мягче. Чино осмотрел обновленное оружие и остался доволен.

Для себя же «специалист по сложным ситуациям» оставил давно облюбованное двуствольное ружье. Отпилив стволы почти наполовину и оставив от приклада одну рукоять, он заявил, что лучшего оружия для ближнего боя в джунглях, чем короткий гладкоствол, не найти. Санёк было заикнулся, что не мешало бы и на его FN укоротить ствол, так как «винтовка больно длинная», но Шварц в ответ всплеснул натруженными руками, перепачканными оружейным маслом и металлической пылью, и Санёк отстал от него, поняв всю беспардонность своего заявления.

Свой револьвер Шварц также хорошо вычистил и смазал, очевидно опасаясь вездесущей сырости.

К слову, Лука также попытался привести в порядок какую-то старую «беретту», выисканную в железном хламе, но пистолет оказался в таком отвратительном состоянии, что врач, после неполной разборки обшарпанного и поржавевшего ствола, попросту отправил его вслед за остальным негодным железом — за борт.

Шварц очень сокрушался, что в деревне не оказалось гранат. То ли нападавшие их все с собой забрали, то ли у партизан их и до нападения было негусто, но даже ржавого запала мы не нашли.

Теперь мы были более менее нормально вооружены, так чтобы и от хищных зверей обороняться, и, при нужде, с двуногим врагом справиться.

— Стволы — это, конечно, хорошо, — высказал общую мысль Санёк. — Но мы же не будем их есть? А жрать-то хочется!

Есть действительно очень хотелось: целый день мы практически ничего не ели. Несколько мелких плодов, собранных Чино с какого-то куста на берегу реки, скорее раздразнили наш аппетит, так что голодное бурчание то и дело доносилось с разных краев лодки.

— Завтра попробуем поохотиться, сеньоры, — пообещал нам Чино. — А сегодня главное — миновать Алые Столбы.

— Охотиться с огнестрелом мы будем только после того, как вернем себе вездеход, — жестко сказал Шварц. — Дорога, по которой движутся наши загадочные друзья, близко. Глупо было бы выдать свое присутствие грохотом выстрелов.

— Чино, а ты бы мог сделать лук? — невинно спросил Санёк.

— Это возможно, сеньор Сандро, — охотник наморщил лоб и ткнул пальцем вперед. — Но, сеньоры, поймите: важнее всего — миновать Алые Столбы!

— Почему это так важно?

— Там река сужается, нужно быть внимательным, но главное — там норы красных псов.

— Ну с псами-то мы разберемся, я думаю, — самодовольно пробормотал Санёк, поглаживая приклад штурмовой винтовки.

Чино взглянул на него со странным выражением (так, брезгливо-жалостно, обычно смотрят на душевнобольного), но промолчал, очевидно оставаясь при своем мнении.

Солнце уже довольно низко спустилось к холмам, когда лодка добралась до того места, где река снова сужалась. Темная вода пенилась и прыгала, ударяясь о скалистые берега, но, повинуясь течению, все же протискивалась в тесное русло. Порогов, к счастью, здесь не было, но это не значило, что можно было сидеть в лодке ничего не делая: течение было очень быстрым, и в любой момент лодку могло понести на прибрежные камни. Так что все держали вырезанные ранее шесты наготове, чтобы упереть их в дно или оттолкнуться от скалы, если нас к ней понесет.

К счастью, Чино был мастером своего дела: он ловко провел лодку через стремнину, и она вошла в ровное, хоть и довольно быстрое течение реки, что стала извиваться между каменными Столбами.

— Ничего себе Столбы! — восторженно бубнил Санёк, вертя головой на все стороны. — Лех, хорошую зеркалку бы сюда, а? Вот фотки бы улетные получились!

— Ага, ты еще про то, чтобы их выложить ВКонтакте и Фейсбуке, вспомни, — ехидно заметил я.

Посмотреть действительно было на что: огромные скалы, словно пальцы неведомых великанов, поднимались со всех сторон, будто грозя закатному небу, а может — прося у него милости?

В диаметре эти симметрически правильные скалы были от пары метров до нескольких десятков. Высота также была различной: некоторые Столбы поднимались, на мой взгляд, до уровня пятнадцати-двадцатиэтажного дома, если не выше. Камень красноватого оттенка, освещенный лучами заходящего солнца, в самом деле налился цветом артериальной крови, оказывая сильное впечатление на непривычного к этому человека, а черные при таком освещении джунгли у подножия каменных великанов только подчеркивали этот неестественный цвет.

Я даже сцепил зубы и зажмурил глаза в какой-то момент, так как воспоминания о розовом бахромчатом небе Пиона, небоскребах мертвого города и черных волнах жуткого зимнего моря снова захватили мой разум, заставляя адреналин щедро выплеснуться в кровь.

Господи! Сколько мне еще страдать от этого навязчивого кошмара?

— Смотри-ка, они действительно алые! — Голос Луки вывел меня из ступора и заставил открыть глаза.

— Говорят, это пальцы павших ангелов, которых Всевышний заточил в аду, — с серьезной миной произнес Чино и перекрестился. — Ангелы, то есть уже демоны, хотели вырваться из ада, но не смогли, и только их пальцы вышли наружу, окаменев со временем.

Я заметил, что Лука также обмахнулся крестом и даже Шварц украдкой пропечатал грудь щепотью.

«Надо же, — удивился я про себя, — какая реакция на суеверную сказку! А на вид такие взрослые, умные дядьки…»

— А они красные от адского огня или из-за пролитой здесь крови? — с подвохом спросил Санёк, не любивший разговоров на религиозную тему.

— Конечно от крови! — Чино явно удивился недалекости Санька. — Да и войны здесь начались из-за того, что ад близко: зло прорывается наружу и попадает в души людей, от чего они начинают кипеть… А демоны, они ведь черные — это все знают. Вот только от крови и покраснели их пальцы… Значит, показывают, кто во всех этих смертях виноват!

Демоны — черные…

Я снова задумался о существе, преследующем меня. Умирающий партизан назвал его «демоном», но ведь демоны так не действуют — не отхватывают головы снайперской паре! Они обычно влияют на мир через человека, толкая его к преступным желаниям и мерзким поступкам… Хотя что я знаю о демонах?

Погоревать о пробеле в моем познании демонологии я не успел: Шварц вдруг хмыкнул и отчаянно закрутил лысоватой головой, пытаясь рассмотреть что-то в закатном небе.

— Что там такое, Фридрих, беспилотник?

Шварц несколько секунд не отвечал врачу, шевеля щеками и собираясь с мыслями.

— Нет, кажется, — неуверенно произнес он наконец. — Просто какая-то тень от Столба к Столбу пронеслась. Уж больно быстро, да я и заметил ее боковым зрением…

— Что вы говорите, сеньор! — Чино заметно заволновался. — Еще ведь рано для них!

— Это для кого рано? — забеспокоился Санёк. — Ты о ком, вообще?

— О красных псах…

— Они разве летают? Я думал, это собаки: бегают себе по берегам, лают…

— Сеньор, — укоризненно произнес охотник, — если бы они просто бегали, нам, в лодке, они были бы неопасны!

— Так! — Шварц зарядил стволы своего обреза, после чего поставил под рукой открытую коробочку с патронами. — Всем следить за небом! Проверьте оружие, держите запасные магазины наготове! Вот ведь какое дело получается…

— Не будем стрелять, пока на нас действительно не нападут, — заявил Лука. — Выстрелами мы себя обнаружим для тех, кто похитил наш вездеход. Так что стрелять только в крайнем случае! Чино, ты не мог предупредить заранее, что это летающие твари? По крайней мере можно было бы переночевать до Алых Столбов, раз уж эти псы охотятся ночью, и миновать это место на следующий день!

— Они разлетаются на много миль, сеньор, — возразил охотник. — Лучше уж миновать их сейчас, чем ждать, что они прилетят к нашему костру ночью.

— Эй, я тоже что-то видел! — дрожащим голосом заявил Санёк. — Ну и здоровая тварь!

— Ты ее хорошо рассмотрел? — Мне тоже стало неуютно при осознании того, что на лодку могут напасть неизвестные летающие существа. Довольно с меня Псевдо-Геи!

— Нет, не успел рассмотреть, — отозвался Санёк. — Слишком быстро движется и прячется за Столбами, гадина!

— Простыню убери, — напряженно бросил Лука.

— Что?

— Простыню свою убери! Привлекает внимание. Или ты думаешь спрятаться под ней и попросить: «Лети мимо!» — а красные псы тут же тебя послушают и пролетят?

Санёк что-то буркнул и, скомкав свою драгоценную простыню, сунул ее под брезент.

— Господин Проходимец, куда это вы смотрите?! — Лука, кажется, задался целью построить по струнке всех пассажиров лодки. — Всем следить за воздухом! За рекой и один Чино усмотрит.

Шварц недовольно хмыкнул при этих словах: очевидно, ему не по нраву пришлось, что врач взял на себя роль командира, но толстяк сдержался и промолчал.

Лодку довольно быстро несло течением: берега неслись мимо со скоростью бегущего человека, а то и быстрее. Вот только солнце тоже не медлило, и теперь его лучи освещали вершины только самых высоких каменных Столбов.

— Когда солнце сядет, красные псы выйдут на охоту, — зачем-то повторил Чино.

Мне стало понятно, что охотнику тоже не по себе. Что ж, тем хуже! Если остальные могли пугаться неизвестного, так как не знали, с чем им придется столкнуться, то охотник знал всю опасность нападения красных псов, и то, что он волновался, означало, что опасность эта не выдуманная.

Кстати, гивера, которая благополучно продремала все время, пока находилась в лодке, теперь была явно встревожена и сосредоточенно нюхала воздух, поставив передние лапы на левый борт лодки. Я погладил ее и ощутил, как напряжены крепкие мышцы под шелковистой шкуркой: Маня была готова действовать в любой момент, тоже считая, что сложившаяся ситуация опасна.

Теперь и я мог наблюдать, как в тени, ниже границы закатного освещения, время от времени появляются темные силуэты, перелетающие со Столба на Столб. Мне трудно было оценить размер тварей навскидку, но очевидно было, что это не чайки и даже не орлы: габариты этих шустрых существ внушали уважение. Движения их не напоминали хаотичное трепетание летучих мышей, но были мощны и грациозны. Я с радостью посмотрел бы, как красные псы охотятся и хватают добычу. Но только на экране телевизора. Созерцание этих летающих тварей непосредственно у себя над головой не доставляло мне никакого эстетического удовольствия, скорее наоборот: внушало страх за свою шкуру. Наверное, такое же чувство испытывают затаившиеся в ночной траве мыши, когда наблюдают за неслышным и плавным полетом совы. Не думаю, что они им восхищаются.

От созерцания перелетающих со Столба на Столб теней меня оторвал тяжелый, острый запах, напоминающий одновременно вонь зверинца и смердение разлагающегося мяса, приправленный пикантным оттенком аммиака.

— Их гнезда где-то здесь, — не удержавшись, шепнул я Саньку, на что тот судорожно кивнул головой.

— Внимание, сеньоры! — подал голос Чино.

Последний луч заката сорвался с вершины самого высокого Столба и ушел вверх, в глубину темнеющего неба. Как только это произошло, множество черных на фоне розового неба силуэтов сорвалось с потемневших Столбов и закружилось вокруг этих «пальцев великана» в многочисленных хороводах.

Внизу, в ложбине реки, было уже достаточно темно, чтобы опасаться милого визита этих силуэтов. Очевидно, такие мысли вертелись не только у меня в голове: напряжение в лодке перехлестывало через борта.

— Они не… нападают? — с надеждой пропыхтел Шварц, сорвавшись на хрип в слове «нападают».

— Возможно, недостаточно темно? А, Чино?

— Не знаю, сеньор Лука. Но лучше, если бы это было так. Еще немного — и мы достаточно удалимся от них, чтобы…

Громкий хрип прервал охотника. Развернувшись на звук, я почувствовал, что от моих ушей к копчику устремилась целая лавина ледяных мурашек: я действительно был напуган.

Тонкий но мощный луч осветил участок скалы и расщелину на ней. Из расщелины торчало несколько уродливых круглых голов с огромными фасеточными глазами. Блеснули зубы в самом невероятным образом распахнутых пастях, хрип усилился… и тут же смолк: твари спрятались от луча фонарика в руке Луки. Но я успел рассмотреть причину, по которой этих тварей прозвали красными: их короткая шерсть действительно отливала красно-рыжим оттенком. Злой, захлебывающийся лай указал и на то, почему их отнесли к псам.

— Это детеныши! Сеньоры, не стреляйте! Выключите свет!!!

«Если это детеныши, то каковы размерами их родители?!» — панически пронеслось в моей голове.

Лука послушно погасил фонарик, который, кажется, извлек из медицинского набора.

— У них пасти и вдоль, и поперек! — затараторил Санёк, захлебываясь словами. — Как лепестки цветов! В такую и голова поместится! Ох, елки-палки, и зачем я на эту гребаную поездку согласился? Идиот хренов! Сидел бы сейчас…

— Тишина! — Лука ткнул кулаком Санька в плечо, и штурман умолк.

«Я тоже „идиот хренов“, — мелькнуло у меня в голове. — Знал ведь, что не следует с контрабандистами связываться…»

— Снижаются, — прохрипел Шварц, игнорируя приказ о тишине.

Действительно, темные хороводы, кружащие вокруг Столбов, понемногу теряли высоту, опускаясь к реке, и, соответственно, к нам.

— Гребите, сеньоры!

Снова в ход пошли весла. Санёк попытался грести прикладом, но получил нагоняй от Шварца. Я, недолго думая, вырвал доску, распирающую борта, и стал грести этим импровизированным веслом. Борта в этом месте сошлись немного, но не настолько, чтобы как-то повредить лодке или ухудшить ее плавучесть.

— Давай-давай! — Шварц оглядывался выпученными глазками на кружащиеся силуэты. — Саша, не троньте доску, а то борта совсем схлопнутся!

— Тем нельзя, этим нельзя! Чем же грести-то?

— Простыней своей! — Лука скалил зубы в лихорадочной усмешке.

— Сами ей и гребите! Издевается он! А еще врач!

Лодка подпрыгнула на белом буруне между сузившихся берегов и выскочила на широкую воду. Река в этом месте делала плавный поворот в довольно широком, огражденном невысокими скалами русле.

— Вроде прошли, сеньоры, — неуверенно сказал Чино. — Миновали Столбы. Раз сразу псы не напали, значит…

И в этот момент кружащие сзади нас тени рухнули вниз.

Темные хороводы рассыпались на тонкие ручейки, в которых каждая крылатая тварь практически полностью сложила крылья и перешла в прицельное пике, моментально набирая скорость.

Я даже не успел схватить автомат: раскрытые пасти, напоминающие усеянные зубами цветы, горящие ненавистью глаза, направленные на меня длинные когти мощных лап — все это за долю секунды оказалось совсем рядом, и все, что я успел сделать, — вскинуть над головой доску-весло.

Удар!

Доску вырвало из рук, чуть не лишив меня ладоней. Перед носом лодки сильно плеснуло. Одновременно грохнуло так, что я, упав на колени, нырнул головой в плечи. Какой-то визжаще-хрипящий комок покатился по лодке, разбрасывая во все стороны клочья, вывалился за борт. Нажимая ударами воздуха, над головой мелькали крылья…

— Стрррел-ляааа!!!

Я сделал самое разумное, что возможно было в этой ситуации: схватил АК и, перекатившись на спину, стал бить короткими очередями в проносящиеся над бортами тени.

Ра-та-та! Ра-та! Ра-та-та-та!

Сменить рожок, благо их несколько под боком, заранее наполненные патронами — Шварц словно знал! Хлопанье огромных крыльев. Передернуть затвор, снова ствол в небо… не успеваю!

Грох! Грох!

Нацелившая когти в мою грудь гадина сбилась с траектории, ушла вбок, обрызгав меня чем-то влажным. Еще раз спасибо дяде Шварцу. На этот раз — за своевременную огневую поддержку.

Ра-та-та! Ра-та-та! Ра-та!

По лицу ударил кончик крыла, резкий визг, хриплый крик (визжал крылатый, орал я).

Лодка ударилась обо что-то носом, подпрыгнула, завертелась, опасно кренясь. Стрелять стало практически невозможно, но тени мелькали, и я продолжал всаживать в сумерки скупые очереди, предпочитая, чтобы между мной и тенями стояла прерывистая преграда вспышек огня, бьющего из окон дульного тормоза. Мелькающие в свете выстрелов силуэты с когтистыми лапами под брюхом движутся словно бы рывками — сказывается эффект стробирования. И это придает происходящему эффект ненатуральности, кинематографичности.

Ра-та! Ра-та-та! Ра-та-та-та!

Отщелкнуть рожок, отшвырнуть его в сторону, чтобы не путался между полными, вставить новый, рыская по сторонам выпученными глазами, ударить ногой в мокрую зубастую морду, появившуюся над бортом…

Лодка снова задрожала от ударов, борта ходили ходуном.

Ра-та-та-та-та!

Еще один рожок опустел.

Я лихорадочно быстро сменил рожок, в очередной раз посетовав про себя, что не было возможности смотать изолентой магазины попарно, что увеличило бы скорость перезарядки, передернул проклятый правосторонний затвор, поднял ствол и…

И не выстрелил.

Тени уже не метались прямо над бортами лодки — они поднялись выше и, покружившись немного, уносились куда-то, растворяясь в сгустившемся мраке.

Я осторожно приподнял голову над расщепленным краем борта (то ли твари погрызли, то ли дробь из обреза Шварца поработала), всмотрелся в окружающую тьму. Действительно отступили.

Во внезапно опустившейся тишине стали слышны тихие ругательства и кряхтенье. Стало быть, я не один остался в лодке.

Вспыхнул острый луч фонарика, осветил лодку вдоль, заставив меня болезненно сморщиться.

— Погаси, погаси свет! — Судя по голосу, это сипел Шварц.

— Уже погасил. Вроде все на месте. Как, все живы-здоровы?

— Живы — это точно, — отозвался на вопрос врача Санёк. — А вот здоровы… Кто как, а мне теперь кошмары будут не один год сниться. Ф-фух! Неужели отбились?

— Вроде да, — Лука решил продолжить опрос: — Как вы, Алексей?

— Порядок, — с трудом прохрипел я. — Вот только голос сорвал и мокро подо мной как-то…

— Немудрено, — заметил Санёк, — если так орать! Не одни связки не выдержат. Кстати… — штурман замялся, — и подо мной мокро. Это что, мы на пару с Лёхой обмочились? Так многовато жидкости как-то…

— Лодка пробита, сеньоры, — подал голос Чино. — А красные псы полетели за другой добычей.

— Это за какой же? — поинтересовался Шварц. — За более сговорчивой? Эх-х!

Толстяк крякнул в темноте, словно поднимал что-то тяжелое. Лодка накренилась на правый борт, затем выпрямилась. Что-то тяжелое с плеском упало в воду.

— Слушайте, сеньоры!

Воцарилась тишина, сквозь которую пробились звуки отдаленных автоматных очередей. Вот басовито застучал пулемет, вот посыпались хлопающие выстрелы из дробовиков…

— Да там целый бой идет! — изумленно воскликнул Санёк. — Неужели псы напали на…

— Это было бы очень хорошо, — фыркнул Шварц. — Если эти летающие твари проредят ряды наших оппонентов, то я буду им только благодарен, несмотря на то что они порядком нас потрепали!

— Смотрите — зарево!

Я побродил глазами в округе и действительно заметил легкое сияние вдалеке, левее и выше курса нашего суденышка. Сияние то разрасталось, то практически гасло, словно кто-то баловался верньером осветительного прибора.

— Огнемет, — констатировал Лука.

— Ты думаешь? — встрепенулся Шварц.

— Определенно. Наши враги гораздо лучше нас подготовились к возможным местным неприятностям.

— Эй, воды-то прибавилось! — испуганно заметил Санёк. — Хлюпает!

— Немедленно к берегу! Александр, вычерпывайте воду!

— Чем?!

— Панамкой своей!

Действительно: лодка быстро набирала воду. Скорее всего она повредила дно, ударяясь о подводные камни, натыканные по руслу. Когда все отстреливались от крылатых псов, суденышко было предоставлено самому себе и, как все плавсредства, не замедлило этим воспользоваться, просадив днище. Пытаясь рассмотреть состояние долбленки, я вспомнил о тактических очках, пошарил по карманам, но не нашел. Тогда я встал на колени и стал елозить руками в воде, покрывавшей дно лодки, пытаясь вслепую нашарить бесценный прибор.

Плеск воды и пыхтение возвестили о том, что мои спутники отчаянно гребут, направляя потяжелевшую от воды лодку к берегу.

— Алексей, что вы там ищете? Лучше помогите спасти от воды патроны!

— Очки потерял, — ответил я Шварцу. — Боюсь, за борт выпали.

— За борт выпала только ваша гивера, — ответил из темноты Шварц. — Вот, передайте ему…

Санёк, который был ближе ко мне, сунул в мою руку знакомый предмет. Ага, значит, очки во время атаки крылатых были у Шварца. То-то он так активно садил из своего обреза, не боясь зацепить тех, кто в лодке.

Я защелкнул дужку очков на затылке и стал осматривать поверхность реки в поисках Мани. Несколько несомых водой крупных пятен я отбросил — это были тела красных псов, которым не повезло при атаке. А вот небольшой силуэт, наискось движущийся к берегу, запросто мог быть гиверой.

Я увеличил изображение, которое графика очков, проявляя заботу, тут же подчеркнула красным, и облегченно выдохнул. Это действительно была гивера. Активно работая лапами, она вскорости должна была достигнуть прибрежных камней, так что мне беспокоиться было не о чем.

Я забрал у Санька консервную банку, которой тот вычерпывал быстро прибывающую воду, и штурман кинулся помогать Шварцу защищать от воды патроны. При помощи брезента и крепких слов они справились с этим немаловажным делом, а вскоре и лодка ткнулась носом в расселину между двумя камнями.

Наш водный путь закончился.

Глава 2

Пропала собака, живущая в нашем дворе…

Родион Газманов

Наполненная на четверть водой лодка медленно ушла вниз по течению. Я невольно проводил ее взглядом. Где-нибудь это длинное, хрупкое суденышко наткнется на очередной камень и развалится; а может, успеет набрать воды до этого и мирно затонуть на глубине, чтобы медленно разлагаться, лежа на дне и вспоминая былые времена, лучи солнца и быстрый бег над поверхностью…

Я передернул плечами — напряжение, скрутившее нервную систему, медленно уходило, и теперь на меня накатила мелкая противная дрожь.

— Алексей, вы в порядке? У вас озноб…

— Я в порядке, доктор. Переволновался просто. Теперь отпускает.

Лука хмыкнул, еще раз осветил меня узким лучом своего фонарика и отошел в сторону.

— Сеньоры, нам лучше уйти как можно дальше, — бубнил Чино. — Спрятаться, дождаться дневного света…

— Боеприпасы нужно завязать в одеяло, — заволновался Шварц. — Не оставлять ни одного патрончика! Они нас, ребятушки, еще выручат, выручат!

— Лех, ты в очках, может, первым пойдешь? — кинул идею Санёк.

— Можно, — согласился я. — Ловушек на тропинке никаких не должно быть?

— Нет, сеньор Алехо, — не согласился Чино. — Вы по джунглям не ходили, опыта нет. Вы и то, что прямо перед носом происходит, не заметите. А очки ночного видения — хорошо. Вот и идите замыкающим, смотрите по сторонам, может, опасность какую-нибудь заметите. Только не спешите стрелять прежде времени, чтобы не сделать хуже. И пусть нас хранят Пречистая Дева и Святой Мигель!

Из зарослей вынырнула взъерошенная мокрая Маня, фыркнула, мяукнула, приветствуя меня, и тут же принялась яростно вылизываться.

Я наклонился к гивере и почесал ее за круглым ухом. Сколько раз Маня спасала мою жизнь, защищая свою маленькую стаю, — не перечесть. Теперь, бегло оглядев гиверу, я с облегчением отметил, что она не пострадала — никаких видимых ран я не обнаружил. Маня, несмотря на присущую ей отчаянную храбрость, заботилась о сохранности своей шкурки трепетно и со старанием.

— Надо идти, сеньоры! — в очередной раз воззвал к здравому смыслу Чино.

— Ну тронулись, тронулись! — пропыхтел Шварц, взваливая на свою спину куль из одеяла, наполненного боеприпасами.

Чино вел нас по какой-то неприметной тропке, где нам то и дело приходилось пригибаться под нависшими ветвями деревьев. Как объяснил охотник, тропу эту протоптали какие-то местные твари, отличающиеся довольно высоким ростом, так что нам очень повезло, что мы на нее наткнулись. На других тропах, проложенных менее рослыми зверями, нам бы пришлось идти на четвереньках или прокладывать дорогу местными аналогами мачете — длинными, расширяющимися к концу ножами. Таких ножей, подобранных в теперь сожженной деревне, у нас было два. Причем высоким качеством они не отличались — металл клинков был мягким и к тому же поржавел изрядно.

Тропинка имела множество изгибов: виляя между стволами деревьев и огибая валуны торчащих то тут, то там невысоких скал, она никак не желала идти прямо. Утоптанный множеством лап или копыт слой опавшей листвы мягко пружинил под ногами. Струи ночного тумана вились между черными и серыми (в отображении очков) скалами, стволами и корнями. Смесь множества запахов заполняла обоняние, заставляя сознание интенсивно работать, придумывая, что же именно могло так пахнуть.

Я шел замыкающим в нашей короткой цепочке. Непрерывно оборачиваясь и поглядывая на иногда мелькающее меж веток небо, в страхе, что в спину или в голову вцепится какая-нибудь тварь, я несколько раз споткнулся о какие-то корни или камни, после чего решил довериться Мане. Гивера неторопливо трусила рядом со мной и не выказывала никаких признаков беспокойства, так что я тоже приказал отбросить все страхи и дать покой своим взведенным до предела нервам.

Оказывается, не одному мне было не по себе в ночных джунглях. Действительно, мои спутники не имели тактических очков, впрочем, как и любых других приборов ночного видения, так что я был в намного лучшем положении, чем они. Пялиться без толку в темноту зарослей ночного тропического леса было наверняка очень неприятно.

Для меня же окружающий мир был раскрашен всеми оттенками серого, словно на экране древнего черно-белого телевизора. И только цветные нити целеуказателей да подсвеченные красным силуэты разной мелкой живности, ползающей и порхающей в ветвях и на земле, расцвечивали унылую картинку. Но жаловаться мне не приходилось, ведь мои прежние тактические очки окрашивали поле зрения в желтый цвет, что было еще непривычнее.

— Как-то здесь тихо, — отметил Лука через полчаса пути. — Насекомые трещат, а вот всяких ночных ревунов да квакальщиков не слыхать…

— Это Темные джунгли, сеньор, — ответил идущий впереди Чино через плечо, — здесь мало животных — все боятся красных псов. Впрочем, это хорошо: так нам идти безопаснее.

— Ну эту же тропинку кто-то проложил! — возразил Санёк.

— Это сато карапачо, сеньоры. Они не боятся красных псов.

— Карапачо, карапачо, — бормотал Лука, — это похоже…

— На них доспехи, щиты… — принялся объяснять охотник.

— Ага, броненосцы!

— Си, сеньор, можно и так называть, — согласился Чино.

— И большие эти ваши сато карапачо? — поинтересовался Санёк. — Их едят? А они сами кого-то едят? Ну людей, например…

— Их едят, они же питаются листьями, травой, плодами…

— Вот и славно! — обрадовался Санёк. — Пусть попадется нам на тропинке такой карапачо и мы быстренько сделаем из него карпаччо![20]

— Я не знаю, что такое «карпаччо», сеньор Алехандро, но с сато карапаччо лучше не встречаться на одной тропе, — ответил охотник. — Они легко выходят из себя, а их панцирь не так-то и легко пробить. Пули просто отскакивают, соскальзывают в сторону. Одному такому зверю — а они редко ходят по одному, сеньор! — не составит труда втоптать весь наш отряд в листья. У сато есть еще одна особенность: они приходят в ярость от вида огня и запаха дыма. Так что пока никаких костров, зажигалок, спичек, сигарет. К счастью, эта тропа довольно стара — видите, как она заросла с боков и сверху? Так что будем надеяться, сеньоры, что сато на ней нам так и не повстречаются, и мы не попадем им на рога.

— Ах, так у них еще и рога имеются… — потерявшим задор голосом протянул штурман. — Что же это за хрень — броненосцы с рогами! Где такое видано?

Мне тоже очень не понравилась нарисованная моим воображением картина: закованная в панцирь туша, увенчанная спереди рогами, а то и несколькими парами рогов. Судя по высоте растительности над тропинкой, животные немногим были ниже человека, а то и выше, если учитывать, что тропа уже заросла.

Санёк все еще бурчал что-то себе под нос, когда Чино резко остановился, подняв руку вверх:

— Скоро мы подойдем к Древнему Пути, сеньоры.

— Ты уверен, что мы обогнали воров? — уточнил врач.

— Нет, сеньор Лукас, не уверен. Но дорога, выводящая на Древний Путь, сильно испорчена, да еще имеет много поворотов. Так что будем надеяться, сеньоры…

— Я надеюсь, ребятушки, что снова стрелять нам не придется, не придется, — пропыхтел Шварц. — Но кто знает? Так что соблюдаем осторожность и попытаемся оборудовать для наших друзей-натовцев теплый прием.

— И как ты думаешь этот прием устроить? — поинтересовался Лука.

— Ну можно устроить завал из стволов деревьев, — протянул Шварц. — Или обвал сообразить, раз места тут гористые…

— Маня беспокоится, — оборвал я «специалиста по сложным ситуациям».

— Что?

— Гивера что-то учуяла, — повторил я. — Скорее всего, это что-то идет нам навстречу по тропинке.

Маня действительно вытянулась в напряженную струну, усиленно нюхая воздух. Затем она фыркнула озадаченно, словно не разобравшись в запахе, и встала «сусликом», поводя своими круглыми ушами. Странно, так она делала, если пыталась что-то услышать или рассмотреть. Неужели обычно острый нюх подвел гиверу?

— Вы слышите? Идет кто-то!

— Странное что-то, сеньоры, — неуверенно пробормотал Чино.

— Карпаччо? — испуганно шепнул Санёк.

— Нужно покинуть тропу, — пыхнул Шварц.

Лука утвердительно кивнул, затем, видимо поняв, что в темноте его могу видеть только я, зашептал, немного пригнувшись:

— Давайте-ка разойдемся по обе стороны тропки, чтобы, если что, взять врага в «клещи».

Через пару секунд на тропе никого не было. Я залег за поросшим мхом камнем, стараясь не думать о ползающей в листве живности. Автомат я держал наготове, заранее передвинув предохранитель в режим автоматического огня. Рядом со мной растянулся Санёк.

Топот, услышанный нами ранее, нарастал, стала ощущаться дрожь земли, сотрясаемой тяжелыми ударами. Вскоре я стал различать странное жужжание, побрякивание и свист, сопровождающие грузные шаги.

— Знаешь, — шепнул мне в ухо штурман, — мне кажется, что это та же тварь, что вокруг деревни в тумане бродила. Как пить дать она же! Только раньше она не брякала. Смотри, она кого-то тащит!!!

Я осторожно выглянул из-за камня, и тактические очки тут же услужливо выделили красным контуром темный силуэт, передвигающийся в нашу сторону. Высотой это существо было более полутора метров: четыре ноги, довольно быстро несущие массивный с множеством выступов корпус, полное отсутствие головы, странные отростки, торчащие вперед и в стороны… рога, что ли?

Что-то неправильное было в походке этого существа. Казалось, это движутся две пары человеческих ног, словно бы два человека несли один тяжелый и громоздкий груз. Но это явно были не люди, а цельный организм, хотя и человек там присутствовал. Причем человеческое тело болталось на боку существа, словно кто-то желал оседлать странное животное, но не смог, да так и повис, нелепо и беспомощно.

Вот животное споткнулось, качнулось в сторону, довольно ловко восстановило равновесие и снова возобновило свое движение. Человеческое тело на боку безвольно качнулось. Чем ближе существо приближалось, тем больше странных подробностей бросалось в глаза и… Стоп! Да это же…

— Это робот, — шепнул я Саньку. — Кажется, его никто не сопровождает, кроме тела на боку, — может быть, это раненый без сознания. Не высовывайся, но прикрой меня, если что — я попробую остановить его без стрельбы.

Санёк кивнул и… передернул затвор своей винтовки.

Клац-клац.

Четвероногий механизм тут же остановился. Что-то лязгнуло, корпус робота развернулся к нам, и тут же загрохотали установленные на нем пулеметы. Яркие вспышки пламени прорезали ночь. Пули секли ветки и рикошетили от камней. Из зарослей на противоположной стороне тропинки ударили оба ствола Шварцева обреза, но дробь, естественно, не причинила механизму никакого вреда, так что толстяк добился только того, что робот перенес огонь в его сторону.

Воспользовавшись этим, я прыгнул к засыпающему тропинку гильзами механизму и подкатился под него. Освещенное вспышками пламени «брюхо» и «ноги» робота были бронированы, видимо, с расчетом устоять и перед взрывом гранаты, и перед автоматной пулей, но против «Кото-хи» у них шансов не было.

В два удара я подрубил шарнирный механизм передней «ноги», затем ударил по второй… Механизм завалился вперед и вбок, взрывая тропинку струями свинца, лихорадочно дергая изуродованными конечностями. Я рванулся в сторону, но все-таки получил в бок задней «ногой», от чего отлетел на полтора метра в сторону. Удар прошел вскользь, да и куртка его здорово смягчила, но бок тут же онемел, так что я испугался, что у меня сломаны ребра. В глазах потемнело, несмотря на тактические очки…

Крепкие руки подхватили меня, помогли подняться на ноги, деловито расстегнули куртку, ощупали.

— Смотри-ка! — прокричал мне в ухо Лука. — Совсем как живой!

Кого доктор имел в виду — меня или робота, — я не понял. Механическая туша действительно напоминала агонизирующего зверя: она продолжала биться на тропинке, задними конечностями разнося в щепки нижние ветви деревьев. Во все стороны летела земля, камни, ошметки, листьев. Пулеметы робота молчали — очевидно закончился боезапас, но подходить к брыкающемуся механизму все равно было опасно.

Я покрепче сжал рукоять, из которой торчали тридцать пять сантиметров светящегося лезвия, и, морщась от боли в боку, направился к безумствующему роботу.

— Погоди!

Лука опередил меня, зажег фонарик, освещая металлическую тушу, поднял ствол своего карабина, помедлил, прицеливаясь…

Бах! Бах! Бах!

Несколько выстрелов в упор сделали свое дело: робот затих. Из развороченных винтовочными пулями электронно-механических внутренностей посыпались искры, завоняло паленой изоляцией…

— Не стрелять! — из зарослей вывалился Чино. — Сеньоры, нас же услышат!

— Чино, ты сдурел? — Лука легонько шлепнул охотника по лицу: — Опомнись, тут грохота столько от пулеметов, что вся окрестность разбужена давно.

— И до сих пор в ушах грохает, — пожаловался Санёк. — Дядьки, да это же «Дог»! Ну собака по-английски. Вспомогательный робот американской разработки. Я еще на Земле документалку про военных роботов смотрел — там практически таких же железяк показывали. Этот робот, правда, понавороченней будет, какая-то новая версия…

Штурман нервно крутил головой, переминался на месте, определенно не решаясь приблизиться к застывшему роботу. Шварц, выпросив у Луки фонарик, уже осматривал механическую тушу.

— Свалился прямо на тело, так что если человек и был жив, то теперь уже вряд ли, — пропыхтел толстяк, дергая какую-то деталь механизма. — Только нога из-под корпуса торчит и ботинок определенно военный. Кто-нибудь, пройдите вперед по тропинке дозором — вдруг сюда еще кто-нибудь направляется. Не мог же этот «теленок», или, как там, Александр, собака? Дог? Не мог же этот «Дог» самостоятельно по джунглям разгуливать! Хотя… похоже, блок связи в нем был поврежден еще до нашего нападения, так что…

Лука снял ботинок со злосчастной ноги, пощупал щиколотку, пытаясь уловить пульс…

— Действительно умер, — резюмировал он и, прихватив с собой Чино, отправился было дальше по тропинке, как вдруг замер, прислушиваясь, и поднял руку, прося тишины.

— Это не просто в ушах шумит, слышите? Стреляют где-то!

Шварц перестал пыхтеть и звякать металлом, так что сразу стало слышно приглушенную расстоянием стрельбу.

— Да там целый бой идет! — заволновался толстяк. — Вот только знать бы, где это «там»!

— Это за скалами, на Древнем Пути, — отозвался Чино. — Джунгли и скалы съедают звук…

— Далеко туда идти? — Лука нетерпеливо перебирал большими ступнями. — Ведь если это наши «друзья» с кем-то схватились, то у нас есть шанс под шумок отбить свой вездеход! Ну, Чино! Соображай быстрее, охотник!

— Примерно… как от реки сюда идти, — выдохнул Чино.

— Так, стволы в зубы — и вперед!

— Погоди, неугомонный! — Шварц снова полез к туше робота. — Да посветите кто-нибудь! Нужно же понять, с кем и с чем мы имеем дело.

— Это так важно?

Толстяк на вопрос врача только раздраженно фыркнул.

— Александр, останься с Фридрихом, — быстро распорядился Лука, — остальные — за мной! Впрочем… Алексей, идите первым, у вас ночное зрение, как-никак.

Бег по виляющей между деревьями и каменными глыбами тропинке никак нельзя было назвать увлекательным и приятным занятием. То Лука, то Чино спотыкались о какой-нибудь выступ, падали с угрозой повредить голову или конечности, шипели что-то сквозь зубы — один на испанском, другой на русском и, кажется, латыни, — после чего снова кидались вперед по неровной, усыпанной жухлыми листьями ленте. Мне, конечно же, было легче — я-то видел, куда я бегу и куда ставлю ноги, но и у меня вскоре стало запирать дыхание. Еще пару десятков метров — и я натолкнулся на лежащее на тропинке тело.

— Скорее всего, кто-то из сопровождения робота! — крикнул догнавший меня Лука, подхватил с земли штурмовую винтовку убитого и закинул ее за плечо. Также врач поднял каску, которую тут же напялил себе на голову. — Давайте вперед, время не ждет!

Я перепрыгнул через тело и побежал дальше, удивляясь отсутствию брезгливости у Луки. Хотя он врач — ему привычно.

Вскоре к нам присоединился Санёк, крикнувший, что Шварц нас догонит, если только мы сбавим темп или остановимся. Так как останавливаться никто не собирался, то, скорее всего, догонять толстяку придется долго.

Минут через пять или семь лихорадочного галопа тропинка еще больше завиляла из стороны в сторону, а затем, как и полагается тропинкам, по которым бегут задыхающиеся люди, круто пошла вверх. Скорость бега сразу упала вполовину, а то и на две трети, дыхание сбилось окончательно, и я понял, что Шварц догонит нас только под утро, если раньше не задохнется насмерть. Под ногами стали осыпаться мелкие камни, так что пришлось закинуть автомат за спину и хвататься руками за каменистые выступы и корявые ветки кустов, чтобы не покатиться вниз по уклону. Бегущая неподалеку от меня Маня легко прыгала с камня на камень, а затем вообще взбежала на ствол увитого лианами дерева и исчезла из виду. Хорошо ей, древолазающей, с такими-то способностями. А вот мне — карабкаться и дышать, глядя за что хватаюсь руками, чтобы не цапнуть колючую ветку или, еще веселее, — затаившуюся змеюку. И как здесь робот прошел?

— Алексей! — окликнул меня Лука. — Осторожнее!

Я и сам понял, что подъем закончился и тропинка выходит на открытое пространство. Стрельба сделалась оглушительной — определенно мы приблизились к месту боя. Какие-то полосы света бродили по небу, гасли, снова появлялись. Сквозь переплетение джунглей мелькали частые вспышки, веером рассыпались трассеры очередей. Из-за перегиба тропы вдруг разлилось яркое мерцающее зарево, отчего тени стали еще темнее, и погасло, мигнув пару раз. Путь я продолжил на четвереньках: медленно преодолел последнюю пару метров, с всхлипами хватая воздух пересохшим ртом, затем вообще лег на живот, несколько раз протяжно вздохнул, успокаивая дыхание, и осторожно заглянул за крупный валун.

Святые небеса!

— Вот это каша! — прохрипел мне в ухо подползший к валуну Санёк. — Мы что, туда пойдем?

Я не отвечал штурману, завороженный картиной ночного боя. Поросль джунглей перед нами уступала огромному пустому пространству, вымощенному плоским камнем, словно городская площадь где-нибудь в Европе. Посреди этой площади стояла парочка автомобилей (ну да, определенно — разновидность американских «хаммеров», причем один — с солидным прицепом) и наш утраченный вездеход. С крыш машин били пулеметы и лучи нескольких прожекторов, от вездехода тоже мелькали вспышки очередей и бухала парочка дробовиков.

Практически весь этот свет и огонь были направлены в небо. Мои тактические очки захватили множество движущихся силуэтов, и я покрепче сжал автомат, когда понял, что вижу.

Сотни, а может даже тысячи летающих тварей — тех самых красных псов, — кружили над вездеходами чудовищной каруселью, срывались вниз, пытаясь на пикировании ухватить хоть кого-то из своих двуногих врагов, разбивались о крыши вездеходов… Мостовая вокруг машин была густо усыпана трупами и бьющимися в агонии телами животных, но это не останавливало нападающих. Несколько пылающих костров указывали на то, что люди отбивались не только при помощи пуль. Тут без огнемета объемного действия или гранат с напалмом не обошлось. Треск выстрелов и визг атакующих псов создавали такой шум, что я даже не сразу услышал, что Санёк что-то говорит мне, и повернул голову только тогда, когда штурман дернул меня за рукав.

— Что?

— Кто с земли, говорю, нападает? — проорал Санёк. — Почему они дальше не едут?

Я помотал головой, изображая недоумение… и только сейчас понял, что замощенная камнями площадь — и не площадь вовсе, а огромная, раскинувшаяся метров на сто в ширину, дорога. Дорога эта, плавно заворачивая влево, дальше таяла в ночной темноте, очевидно подымаясь в горы. Вот, значит, какой этот Древний Путь, о котором говорил Чино. Кто же построил этакое чудо? Кому хватило рабочих ресурсов и терпения, чтобы… впрочем, это подождет, а вот кто сделал такой милый завал из древесных стволов, перекрывая путь машинам, — это уже злободневней.

От вездехода отделилась фигура, похожая на человеческую, но слишком громоздкая, от фигуры, прямо вверх, поджигая мечущихся в воздухе тварей, метнулась струя огня, вильнула пламенным зигзагом, превратилась в пылающее облако, погасла. Тлеющими угольками сыпались на брусчатку Древнего Пути тушки красных псов, догорали вокруг, застилая обзор вонючим дымом…

— Чувак в экзоскелете! — возбужденно завозился рядом со мной Санёк. — Во, круть!

Я вздохнул, усмехнулся про себя. Это как раз совсем не «круть». «Круть» была, когда я в боевом робоскафандре, которому все земные разработки и в подметки не годились, несся по развалинам Пиона, увиливая от обстрела летающих машин. Но Саньку совсем не нужно было об этом приключении знать — расспросами замучает: что я чувствовал, как управлял, чем стрелял… А затем начнет представлять, как бы он сам, будь он на моем месте, ловко управлялся бы с роботом-носителем да косил врагов пачками…

Кстати, была бы у меня сейчас такая боевая единица, как тот носитель, я б разметал в два счета и американцев, и летающих псов, и вон тех, что устроили длинный завал через весь Древний Путь, мешая проехать «хамми» и вездеходу. Из-за завала редко, но настойчиво стреляли по вездеходам, не давая людям выйти из машин и растащить преграду. Засада — иначе не скажешь.

— Партизаны, чтоб их приподняло да шлепнуло, партизаны дорогу перекрыли! — просипел слева от меня срывающийся голос.

Шварц! Надо же, догнал! А я был такого плохого мнения о его физической форме… Впрочем, сипел и кашлял толстяк так, словно задался целью выплюнуть в джунгли свои измученные легкие. Тяжело ему, с его-то весом и короткими ножками.

Лука потянул меня за ногу, увлекая вниз. Следом за мной сползли и Шварц с Саньком. Только Чино остался наблюдать за творящейся на Древнем Пути катавасией.

— Что делать будем, господа? — поинтересовался врач, когда мы все оказались ниже уровня боевых действий и грохот выстрелов стал чуть тише. — Пока завал держится, наши друзья-воришки не тронутся с места, но, как только они его минуют, — поминай как звали! — нам их уже не догнать!

— Нам. Нужен. Вездеход, — с нажимом на каждое слово пропыхтел Шварц.

— Не, ну я в то пекло не полезу! Думаю, и у остальных головы на плечах имеются! — Вытаращил глаза Санёк. — Мы и пару метров не пробежим — посекут из пулеметов!

— У меня есть их маячок, — сказал толстяк, доставая из кармана небольшую плоскую коробочку. — Чего вы вытаращились? Опознавательный маячок для системы сканеров типа «свой-чужой». По нему можно и раненого найти, и в бою определить, кто на твоей стороне, а кто враг…

— С робота снял? — догадался Лука. — И что нам это дает?

— Если сумятицы станет еще больше, тогда кто-то из нас может попытаться пробежать к вездеходу и попасть внутрь: своему-то они двери откроют!

— План безумный, конечно, — задумчиво сказал Лука, — но…

— Хорошо, а что дальше этот человек станет делать? Перебьет всех, кто в вездеходе? А если там человек десять?

— Погодите, Александр! — Лука распахнул свой медицинский рюкзак и стал в нем копаться. — Вот, не думал что пригодится, но эта штука сильно облегчит нам задачу.

— Что это? — Шварц подозрительно уставился на контейнер из прозрачного пластика, размером с большой палец. Больше всего он напоминал закрытую с двух сторон пробирку, в которой мягко покачивалась желтоватая маслянистая жидкость.

— Кое-какая эфирная смесь, — ухмыльнулся Лука. — Вдыхание ее паров вызывает довольно сильную эйфорию. Используется для прекращения паники в закрытых помещениях типа кинотеатров или концертных залов. Человек, пробравшийся в вездеход, просто разобьет ее, и весь экипаж окажется небоеспособен… мне так кажется.

И врач протянул контейнер мне.

— А почему…

— Все правильно, — Шварц тут же сунул маячок ко мне в карман, затем снял с головы Луки каску и надел ее мне на голову: — У тебя обыкновенное сложение, а меня или Луку по фигуре сразу вычислят. К тому же у тебя куртка и очки, бегаешь ты хорошо, а управлять вездеходом, кроме тебя, никто не умеет: это ты столько времени проводил в кабине, так что была возможность научиться!

Я ошарашенно переводил взгляд с одного лица на другое. На всех читалась одно: «Да, Алексей, только ты, больше некому!» Бред какой-то!

— Я же в английском разбираюсь как в балете! — сделал я отчаянную попытку. — Впрочем, нет — в балете больше. А вдруг окликнут?

Попытка провалилась.

— Ты что, дорогой? — с удивленной улыбкой просипел Шварц. — В мирах Дороги все на межмировом разговаривают!

Что-то холодное и влажное потыкалось мне в ладонь: это Маня сообщила о том, что она снова рядом.

— Ладно, — пробормотал я, — только Маньку подержите, пока я бегать буду. А то кинется следом, подумают — зверь гонится за их солдатом да полосанут из пулеметов!

Окружающие меня попятились.

— Ты уж как-то сам разберись со своей гиверой, — выразил общее мнение Санёк.

— А эта… эйфория… я ведь тоже ей подвергнусь?

Лука поманил меня ближе, а затем прижал к моей шее пневмошприц.

Пш-шик!

Я непроизвольно скривился. Больно, зарраза!

— Должно сработать как антидот, — как-то неуверенно пробормотал врач. — Только постарайся не напрягаться около часа: эта штука здорово давление поднимает, ну плюс еще некоторые побочные эффекты…

— Это как же не волноваться? — спросил я ошарашенно. — В таких-то обстоятельствах?!

— Ну…

— Сеньоры, что-то происходит! — подал голос откуда-то сверху доселе молчавший Чино. — Что-то приближается!

— Значит, мне пора, — устало пробормотал я. — Куда подгонять вездеход?

— Сюда и подгоняй, как можно ближе, — Лука протянул мне штурмовую винтовку, поднятую у трупа. — А «калашников» оставь, слишком заметный автомат, американцы с такими не бегают.

Я кивнул, покрепче сжал цевье какой-то очередной модификации М-16 и «гусиным шагом» двинулся вверх, к перелому тропинки.

Когда я поднялся к заветному валуну, из-за которого было так удобно наблюдать за происходящим на Древнем Пути, земля под ногами уже ощутимо вздрагивала. Даже сквозь треск выстрелов стал слышен гул, что нарастал подобно снежной лавине. Что могло производить подобный звук — я предпочитал и не думать. Единственным моим желанием стало почему-то — оказаться как можно дальше от здешних мест и никогда в жизни больше не видеть тропические заросли. Очевидно, не только я испытывал похожие чувства: стрельба со стороны машин и от завала стала утихать, а затем вовсе сошла на нет. Даже летающие твари поднялись повыше, а их «птичья карусель» потеряла свою стройность и рассыпалась на несогласованные потоки.

— Низкочастотное звуковое давление! — проорал мне в ухо присевший рядом со мной Лука. — Нервы могут начать сдавать, постарайся держаться!

— Я бы держался, — пробормотал я сквозь зубы, — если б было за что! А то ни одной держалки в округе…

Гул стал вовсе невыносимым: создавалось впечатление, что моя голова распухла, словно воспаленный, готовый прорваться нарыв. Я, вспомнив о последствиях атаки огромного червяка возле реки, вытащил из кармана куртки вакуумные наушники от плеера и заткнул ими уши. Сам плеер у меня экспроприировали партизаны, причем вместе с наушниками. Но у меня вошло в привычку держать при себе запасные «затычки», на случай, если у первых порвется провод, или случится еще какая проблема. И надо же — случилась, как раз тот случай.

Наушники помогли, но не сильно: низкочастотные вибрации все равно проникали через кости черепа, но мне стало полегче. По тому, как прикрыл глаза и запрокинул голову Лука, мне стало понятно, что ему-то точно не по себе. Врач вставил пальцы в уши, пытаясь хоть как-то оградиться от болезненной звуковой волны… и в этот момент это случилось.

Нарыв лопнул.

Из темной стены джунглей, прорвав ее, словно стрижи — паутину между ветвями, вырвались массивные приземистые туши. Впрочем, приземистыми они были только с расстояния в сотню метров, а так их высота достигала двух — двух с половиной метров. Во все стороны полетели ветки, щепки, ошметки и даже стволы деревьев. Целый участок тропического леса длиной метров в пятьдесят-шестьдесят будто взорвался, породив тяжелые, разъяренные туши. Существа, похожие на странных, покрытых пластинами костяной брони носорогов, вооруженных, к тому же, еще несколькими парами длинных и увесистых рогов на лбу, на пару секунд остановились, обозревая открывшийся перед ними вид, а затем снова кинулись вперед.

Несколько особей бросились яростно топтаться по горящим тушкам красных псов, уничтожая все признаки огня. Другие задрали рогатые, украшенные костяными воротниками, напоминавшими твердые зубчатые уши, головы, и моя голова снова попыталась взорваться от новой звуковой атаки. Но, впрочем, мне повезло: похоже было, что основной удар звука пришелся на небо, в котором метались обескураженные красные псы. Целый ливень трепыхающихся, визжащих тел рухнул на Древний Путь. Некоторые псы пытались удрать, дотянуть до своих гнезд, но, очевидно, потеряли ориентацию и поэтому летели в абсолютно разные стороны, в том числе — вертикально вверх и вниз. Совсем недалеко от валуна, за которым мы с Лукой прятались, добавляя к скорости падения усилия крыльев, в брусчатку врезался оглушенный красный пес, да так, что только брызги в разные стороны полетели.

Звуковое давление немного ослабло, так что я, выглянув из-за валуна, успел увидеть, как несколько рогатых туш с задранными чешуйчатыми хвостами перевернули оба «хаммера», после чего прожекторы, светившие с их крыш, погасли. Подброшенный ударом массивной рогатой башки, улетел в сторону джунглей боец в экзоскелете, извергая в полете струю огня из своего огнемета. Ударился об ствол дерева и рухнул, запылав еще одним веселым костром. Один из зверей тут же принялся топтаться по нему, так что я мог только порадоваться, что не вижу подробностей этой сцены. Кто-то из сидевших за завалом партизан догадался выстрелить в выползавшего из машины американца, отчего около полудюжины зверюг кинулись к завалу и в пару секунд разметали его подчистую. Словно былинки, вспорхнули в воздух огромные бревна и те, кто были за ними. Разъяренные животные гонялись за мечущимися людьми и топтали их, несмотря на впивающиеся в бронированные шкуры пули. Дымный шнур, повисший в воздухе, засвидетельствовал наличие у кого-то из людей гранатомета. Граната врезалась в одного из животных и взорвалась, разбрасывая во все стороны клочья брони и мяса. Раненый зверь завалился на бок и взревел подобно иерихонской трубе, так что я испугался, что вся округа треснет и провалится в тартарары. От этого оглушительного вопля остальные животные окончательно разъярились: они многотонными ядрами стали кататься по всей округе, снося все на своем пути, словно гигантские взбесившиеся кегельные шары. Стволы деревьев от завала были перемолоты в щепки, оба «хаммера» окончательно растоптали, причем произошло то, что следовало при этом ожидать.

В одном из «хаммеров» — том, что с прицепом, находились запасы горючего, а может быть, и напалма.

Бу-ух!!! Воздух качнулся.

На месте топчущихся по смятой в блин машине животных вырос огромный огненный пузырь, заливший ярким светом всю округу. Пламя разлилось в стороны, испуганные животные, облитые горючей смесью, огненными кометами носились по Древнему Пути, сталкиваясь друг с другом, издавая панический рев…

Кто-то хлопнул меня по плечу, выдернул наушник из уха:

— Пора!!!

Голос Луки едва пробился через какофонию звуков, хоть врач и кричал мне в самое ухо.

— Только не волнуйся! Не напрягайся! И дыши поглубже, когда раздавишь контейнер!

«Веселенькое дело! Он сам-то понимает, что говорит?!»

Я выхватил взглядом вездеход — и как он целым остался?! — и, не оставляя себе времени на размышления, кинулся к нему, размахивая над головой американской штурмовой винтовкой.

Рогатые чудовища не трогали меня. Похоже было, что они ошеломлены морем огня и горящими сородичами, так что мне приходилось только следить за тем, чтобы мой путь не пересекался с траекторией движения этих живых бульдозеров. К тому же животные явно были ослеплены, а мои тактические очки максимально сглаживали все перепады яркости, давая мне тем самым немалое преимущество. Не знаю, кто разрабатывал это электронно-оптическое устройство (кстати, не раз спасавшее мне жизнь), но, когда выпадет спокойная минутка, обязательно напишу ему благодарственное письмо. Даже если это целый научный отдел трудился — мне не жалко, пусть радуются моему письму.

Дурацкие мысли как занесло, так и выдуло из моего мозга, когда я был вынужден прыгнуть в сторону, чтобы избежать массивных лап очередного рогатого чудовища. Впрочем, совсем от столкновения я не ушел: толстый, покрытый крупными костяными плитками бок задел меня чуть-чуть… но этого было достаточно, чтобы я ощутил себя жабой в свободном полете.

Плюх! Я шлепнулся, аж зубы лязгнули, покатился по гладким булыжникам Древнего Пути и остановился наконец, уткнувшись во что-то довольно массивное. С трудом перевернулся на спину, задыхаясь и ощущая, что бешено колотящееся сердце вот-вот пробьет грудную клетку…

Когда вьюга светящихся снежинок рассеялась перед глазами, а легкие все-таки смогли распрямиться и вдохнуть наполненный гарью воздух, я обнаружил прямо перед своим лицом огромную пластинчатую морду с костяными «ушами», уходящими, как мне с перепугу показалось, за пределы моего периферийного зрения. Морда шумно засопела, принюхиваясь, и мне оставалось только надеяться, что бронированному чудовищу моя туалетная вода придется по вкусу… Вот незадача! Неправильное сравнение…

Зверь озадаченно фыркнул, обдав меня целым фонтаном мелких брызг. Где на этой костяной морде глаза — я предпочитал не видеть, чтобы не встретиться с ними взглядом… мамочки! Язык!!!

Серая морда словно раскололась на четыре части, выпуская на волю какую-то темную гибкую колбасу с уплощенностью на конце. Колбаса эта прошлась по моей куртке, зацепила руку, которой я предпочитал не шевелить, обслюнявила плечо и убралась в четырехсекционную пасть, из которой несло кислым, теплым дыханием — словно из пивоварни пахнуло.

Чудовище словно не могло понять, что я такое и что со мной нужно делать. Я тоже растерялся не зная, что предпринять: пытаться уползти, надеясь, что огромная туша почему-то обо мне забудет, или продолжать прикидываться ковриком, который здесь давно уже лежит.

Рогатая голова, очевидно, соображала быстрее, чем безрогая: я только охнул, когда увидел, как массивная нога с мозолистой подошвой поднимается вверх с очевидным намерением размазать непонятную загадку, то есть — меня. Я и о Боге не успел подумать, как нога, напоминая тяжелый серый копр, двинулась вниз.

Я просто закрыл глаза.

Хлоп!

Удар был не сильным. Да и не удар вовсе, а словно небольшой пакет с картофелем на грудь положили. Затем раздалось знакомое шипение.

Я открыл глаза. Это действительно была Маня.

Гивера стояла передними лапами на моей груди и шипела, повернув голову в сторону оторопевшего гиганта, что пятился назад, продолжая поджимать ногу, словно боясь ожечься об раскаленную печь.

— В-вяу! — грозно мяукнула Маня, делая вид, что сейчас кинется на огромную серую тушу.

— Му-у, — совсем по-коровьи пожаловалось страшное чудовище, наконец опустило ногу и стало пятиться еще быстрей.

Остальные животные, азартно топчущие остатки внедорожников, очевидно, тоже заволновались. Обмениваясь беспокойным мычанием, они понемногу переместились к противоположному краю Древнего Пути, так что я смог приподняться и немного прийти в себя.

— Ай, Манька, знать она сильна! — восхищенно пробормотал я, глядя на невозмутимую гиверу, которая, как ни в чем не бывало, стала чесать задней лапой свою мохнатую глотку.

Мягкое низкое ворчание. Темный силуэт заслонил от меня пламя одного из догорающих костров. Я вздрогнул, ожидая увидеть нового монстра, но увидел вездеход, медленно движущийся в моем направлении.

Ноги еще плохо держали меня, но я собрался с силами и поплелся в сторону голубого двойного вагона. Через тактические очки он казался таким же серым, как и покидающие Великий Путь, растворяющиеся в темных джунглях животные.

Я жадно глотал влажный воздух. Сердце бросалось на ребра, словно разъяренный тигр — на прутья своей клетки. Отчего-то бросило в жар, словно я тоже, как и рогатые твари, попал под струю пылающего топлива. Кстати, где моя винтовка? Я потерял ее, когда… э-э-э… И что за дрянь мне вколол Лука?! Вот сдохну теперь в нескольких шагах от вездехода…

К моему счастью, вездеход остановился, не проехал мимо. Опустилась вниз дверь-трап, хлынул тусклый свет тамбура…

— Help! — жалобно и хрипло попросил я у маячивших в проеме силуэтов.

Крепкие руки, затянутые в камуфляжную ткань, ухватили меня под мышки, втянули по ступенькам трапа в вездеход, помогли утвердиться на ногах. Я старался держать голову опущенной, чтобы лицо оставалось скрытым тенью от каски, которая — ремень оказался крепкий! — до сих пор была на моей голове. Вот если бы мысли в этой самой голове перестали путаться…

— Это не из наших! — проговорил знакомый женский голос. — Это… Поднимите ему голову!

За моей спиной хлопнула поднятая дверь-пандус, запирая внутреннее пространство вездехода. Это мне и было нужно.

С меня сорвали каску, задрали голову лицом к свету. Я широко улыбнулся, увидев изумленные глаза Дженнифер Мирич, бросил взгляд вправо-влево, отметив пару крепких парней в камуфляже американского образца, тогда как еще кто-то держал мои руки заведенными за спину. Что ж, это облегчает мне задачу.

— Hello, — произнес я радостно, — какая неожиданная и приятная встреча!

Узкогубый рот Дженнифер недовольно скривился — ей встреча определенно была неприятна. Что ж, человек предполагает, а Бог располагает…

— А я за вездеходиком пришел, — продолжил я вежливо, тем временем нащупывая пальцами правой руки небольшой контейнер, спрятанный за обшлагом левого рукава. — Увидел, что он здесь — вот радость-то! — и сразу прибежал забрать. А вы накатались уже?

Профессор Университета штата Мичиган что-то прошипела сквозь сжатые губы, и тут же здоровенный армейский кулак совсем невежливо врезался в мое солнечное сплетение, куртка сильно смягчила удар, распределила его по всему телу, но я выпучил глаза, разинул рот, как рыба на берегу, и согнулся, повиснув на поддерживающих меня руках. Играть так играть до конца, жаль, Станиславский не видит…

Шлеп! Шлеп! От двух весомых оплеух аж искры из глаз посыпались, голова мотнулась, из глаз брызнули слезы. Я, продолжая картинно хватать ртом воздух — пусть думают, что мне совсем худо! — пальцами вытащил из левого рукава куртки небольшой предмет и уронил его на пол.

— Rise! — бросила Дженнифер. — Встань!

Я встал, моргая сквозь слезы, чувствуя, как ярость поднимается во мне, так что даже уши зачесались от желания влепить пощечину этой надменной профессорше. Хотя профессорше ли? Тут определенно военщиной попахивает. Сердце прыгало, застревая где-то в районе горла, глаза стала застилать багровая пелена…

«Тихо, Лёха, спокойно, твоя сила сейчас не в оплеухах. Давай-ка вдох, медленный выдох. Еще вдох…»

— Не накатались, значит, — резюмировал я, овладев собой. — Так бы и сказали, а то драться сразу…

Стоящий сзади меня человек воскликнул, очевидно заметив капсулу на полу, потянул меня в сторону… Медлить было нельзя, так что я, бросив взгляд вниз, изо всех сил ударил подошвой по контейнеру.

Меня все же оттолкнули, но было поздно: на полу, в небольшой лужице жидкости, лежали лишь осколки пластика, и влажное пятно быстро высыхало, испаряясь.

— Что это?!

Лицо у Дженнифер было перекошенное, белое, в глазах — ужас. Я решил добавить остроты в это пикантное эмоциональное блюдо:

— Аллах акбар, дорогая!

Глава 3

Леопольд! Не принимай больше «озверин»!

Мыши

Один из парней в камуфляже бросил кулак в мою сторону, но я, уйдя вниз, перехватил его руку и толкнул на того, что был за моей спиной. Красная пелена в доли секунды застлала глаза, жар, ярость, безумие ударили в мозг, и я потерял контроль, утонув в багровой волне. Что-то мелькало в этой кровавой мути, какие-то лица, силуэты. Вроде бы кричали люди, да, кажется, и я сам кричал… Словно сквозь ватные тампоны протолкнулись в сознание хлопки выстрелов, удары в грудь, снова мелькание силуэтов, лиц…

Когда я немного пришел в себя, то увидел, что стою среди слабо шевелящихся тел, которые еле помещались в небольшом тамбуре, громоздясь друг на друге. И хотя дыхание все еще со свистом вырывалось из легких, но сердце уже не стремилось из грудной клетки, стучало тише, ровнее. Вот только людей на полу было как-то много, на несколько человек больше, чем до того, как я отключился. Наверное, кто-то прибежал на звуки драки и нарвался на… на что?

Я с тупым недоумением посмотрел на свои покрытые кровью кулаки: костяшки пальцев были разбиты, кисти отекли, одеревенели. Перевел взгляд на забрызганные красным стены… Мамочки, что же здесь произошло?

Слабый стон привлек мое внимание: в углу, на полу, скорчившись и пряча лицо в ладони, сидела Дженнифер. Я шагнул к ней, протянул руку, желая поднять, помочь…

«Профессор кафедры биологии и биохимии» взвизгнула, прянула в сторону и, оскальзываясь и ударяясь о стены, убежала на четвереньках вверх по лестнице. Только вот двигалась она как-то вяло, словно спросонья. Эдакое заторможенное четвероногое…

Значит, газ подействовал. Причем не на меня. И это хорошо, а со странностями разберемся позже, по ходу действия.

Я последовал вслед за Дженнифер, подобрав валяющийся на ступеньках дробовик. Ух ты, кажется, Remington-11-87! Крутая автоматическая американская пушка, специально разработанная для армии, снабженная коллиматором и подствольным фонарем…

Стоп! Не туда мысли пошли, совсем не в ту сторону. Очевидно, газок и до меня добрался, а значит…

Я вернулся к дверям и, морщась от боли в разбитых кистях, отвалил их вниз. Влажный воздух джунглей, наполненный гарью и еще целым букетом запахов, ворвался в вездеход, изгоняя отравленную газом внутреннюю атмосферу. Одновременно с воздухом в вездеход вскочила бурая быстрая тень, и я чуть не выпалил от неожиданности, но реакции не хватило. Как говорил один мой знакомый: «Я не успел испугаться, а потом было уже поздно».

— Маня, ты сегодня у меня молодец, — пробормотал я обнюхивающей слабо шевелящиеся тела гивере. — Давай все же закончим наши дела, хорошо?

Маня фыркнула заинтересованно и пошла вслед за мной вверх по ступенькам, к рубке. Мимоходом я двинул прикладом «винчестера» по лбу одного начавшего подниматься вояку. Еще начнет бузить, глотнув свежего воздуха, а, как говорят в Одессе: «Оно мене надо?!»

Рубка вездехода была девственно чиста, я имею в виду — от людей. Вот только из каюты напротив доносились сиплые, сдавленные рыдания. Похоже, Дженнифер оплакивала свою горькую псевдопрофессорскую участь. Вот и ладно, лишь бы не мешала!

Я достал из кармана куртки перочинный нож и, разложив его, загнал лезвие в щель под дверь каюты. Надеюсь, этот импровизированный клин не даст Дженнифер выйти из каюты и сделать мне какую-нибудь очередную каку.

— Маня, стереги лестницу! — попросил я гиверу, а сам уселся в кресло водителя и попытался вспомнить, какие рычаги использовал покойный Пласт, чтобы привести в движение свою «Голубую мышь». Возле рычагов и рукояток были надписи, но язык, скорее всего, был французским, а в нем я был ни бум-бум, так что приходилось полагаться на память и сообразительность. Кстати, похоже было, что бравые американские вояки постарались оборудовать кабину под себя: несколько приборов с широкими дисплеями были прицеплены вокруг штурвала, а парочка — прилеплена при помощи силиконовых присосок прямо на лобовое стекло. Экранчики приборов ярко сияли, прорезая полумрак кабины.

Налепили «Айподов», блин! Тут и так черт ногу сломит, так еще и эти электронные фиговины светятся, отвлекают! Эх, будь это земная машина, можно было бы быстро разобраться, а тут, с этими непонятными реверсами для двигателей… Так, похоже, что вот это…

Я потянул за один из рычагов. Вездеход дрогнул и покатился задним ходом. Откуда-то снизу раздался отборный мат. Я быстро перекинул рычаг обратно, в среднее положение, останавливая «Голубую мышь».

— Маня, свои! — крикнул я гивере, опасаясь, что она будет слишком ревностно охранять лестницу. — Иди сюда!

Из-за моей спины послышались мелкие тяжелые шаги, сопровождаемые яростным пыхтением.

— Алексей, ты уж если не подогнал транспорт, как мы договаривались, так хотя бы не трогался во время посадки пассажиров! — возмущенно просипел Шварц, вваливаясь в рубку.

После этого коротышка рухнул в соседнее кресло и принялся тяжело отдуваться.

— Позвольте спросить, уфф! Вы что с теми людьми внизу сделали, милостивый государь? Хотя, уфф, уфф! Хотя если судить по состоянию ваших кистей, то вы их забили кулаками до бессознательного состояния. И я никак не могу, не могу взять в толк, как вам это…

— Где остальные? — перебил я толстяка.

— Чино и Александр вяжут жертвы твоей неумеренности внизу, — снова перешел на «ты» Шварц, — а Лука мечется в округе, ищет уцелевших, все про Контину с ее братцем бормочет. Вот только… боюсь, он окажется ни с чем… да, ни с чем!

Шварц забормотал что-то себе под короткий нос, а я вновь погрузился в исследование органов управления вездеходом. Эх, Данилыча бы сюда — вот тот бы сразу разобрался, что к чему. Опыта у него…

— Что, сработал газок?!

В рубку вошел Санёк, опустил откидное сиденье и устало плюхнулся на него.

— Вымотался совсем, — пожаловался он мне. — Еще и этих амеров вязать… Я говорю Луке: «Давай их за борт повыкидываем, и все», — а он: «Это пленные, это пленные…» Ему бы только кого-то лечить, блин! Хорошо хоть в запасах вездехода какая-то липкая лента нашлась, так что мы их типа скотчем вязали. Лука сейчас Дженнифер допрашивает. Все про Контину пытает.

Санёк прикрыл глаза и вздохнул:

— Ладно… главное, что эти «карпачистые» твари в свои джунгли убрались. Вот уж с кем не хотелось бы снова встретиться!

«Это ВЫ, милый друг, с ними встретились?! — усмехнулся я про себя. — Что же тогда про меня говорить?»

Внизу лязгнул трап, простучали металлом шаги по лестнице.

— Все, — раздался сзади голос Луки. — Здесь некого больше спасать.

— А Контина? — подал голос Санёк. — С ней что?

— Нет, скорее всего, Контины. Дженнифер сказала, что ее в одном из внедорожников везли. Как заложницу, как проводницу… и на всякий случай. А брата еще раньше оставили по дороге. В каком-то поселке, что ли. Ладно хоть пацан жив остался.

— Жалко, красивая девушка… — прожужжал в повисшей тишине Санёк.

Лука помолчал, а затем проговорил мрачным, почти замогильным тоном:

— Поехали, Алексей.

Я положил — уже более уверенно! — разбитую кисть на рычаг тяги, оттянул его назад до упора, затем передвинул ручку реверса из нейтрального положения на передний ход.

— Куда едем?

— Вверх, в горы, — пропыхтел Шварц. — По этому самому… по Древнему Пути, будь он неладен!

Я щелкнул тумблером, включая фары. Пространство перед вездеходом ярко осветилось, и я поежился, когда подумал, что на этот свет могут снова прибежать «ушастые носороги», которых, по-видимому, уже не было в округе. И слава Богу, что не было.

Так, теперь рычаг тяги немного вперед… чем-то это напоминало управление самолетом.

Трансмиссия подхватила крутящий момент, и вездеход плавно тронулся, качнулся, перекатился правым передним колесом через какое-то невысокое препятствие… мне очень хотелось надеяться, что это не труп. Я развернул машину и не торопясь повел ее по середине широченной мостовой. Вибрирующий гул от качения колес с мощным протектором по булыжной мостовой проник даже в кабину. Неуютно как-то: теперь вездеход хоть за несколько километров услышать можно. Что ж, остается надеяться, что наши враги глухие все без исключения.

На мои ступни улеглась Маня, заворочалась, прижимаясь к ногам, устраиваясь поудобнее. Что ж, педалей в этом полужелезнодорожном транспорте нет, так что пусть…

Ба-ба-бам!!!

Лобовое стекло взорвалось брызгами стеклянных осколков, по кабине словно дюжиной ломов замолотили. Со свистом вырвался откуда-то сжатый воздух, погас свет тусклой лампочки из дверного проема за спиной…

— Стреляют, гони!!! — завизжал Шварц, пригибаясь и выставляя в окно свой обрез.

Бум! Бум! Два ярких снопа пламени.

Я, оглушенный и ослепленный, толкнул тягу от себя. Вездеход рванулся вперед, быстро набирая скорость. Из темной стены джунглей мелькали вспышки, по нам стреляли из нескольких стволов, так что каждую секунду пуля могла найти…

Дум-дум-дум-дум!!!

Вездеход дернулся, словно ему дали хорошего пинка. Пинали, несомненно, сзади, но вот кто?!

— Тяжелый пулемет!

Я бросил взгляд назад и увидел, что в рубке уже никого нет, кроме меня и Шварца.

— За дорогой смотри!!!

Я вцепился в руль, хоть куда уже крепче, завилял тяжелой тушей «Голубой мыши», пытаясь уйти от очередей. Потом, отреагировав на мелькнувшую в голове мысль, выключил фары, благо тактические очки позволяли мне вести вездеход и без света. Пусть теперь те, кто нас обстреливают, целятся впотьмах. Тут же полоса крупных смертоносных светляков пронеслась мимо, ушла в небо, следующая выбила фонтанчики искр из брусчатки… сейчас зацепит…

Больше очередей не было.

Древний Путь плавно заворачивал влево, понемногу поднимаясь вверх, и я, теперь стараясь вести вездеход возле самой обочины, понемногу успокаивался, хоть и продолжал хватать воздух ртом.

В рубку ввалился кто-то, икнул так, что перекрыл гул двигателей и шум врывающегося через разбитое лобовое стекло воздуха.

— Ах-хренеть!!! — потрясенно выдохнул Санёк и снова громогласно икнул. — Или у меня в голове помутнение, или…

— Что там было? — недовольно буркнул Шварц, предупреждая мой вопрос.

— Да джипы какие-то с пулеметами сверху. И где они взялись, сволочи? А тот, черный, как прыгнет сверху, как…

— Земные американские джипы? — удивился Шварц. — Их же не было в отряде! Разве что…

— Это не американцы, — в кабину втиснулся Лука, устало облокотился на металлический косяк двери. — Это местные машины. Национальная армия какой-нибудь ближайшей республики.

— Подожди! — влез Санёк. — Ты про черного расскажи! Как он голову…

— С чего армейцам на нас нападать? — возразил Шварц. — Они…

— Они могли принять нас за герильерос, — пояснил Лука. — А может, у них военное положение и приказ палить во всех на Древнем Пути — кто знает? Хотя Чино говорил, что в этих местах людей днем с огнем не сыщешь, а сейчас здесь такое столпотворение, что сато карапаччо бегать негде…

— Что за черный? — тихо пробормотал я.

Однако Лука услышал мое бормотание.

— Вот что, господа, — сказал он, закрывая за собой дверь в кабину. — Пришло время нам поговорить откровенно. Да и Алексею руки обработать не помешало бы. Болят ведь ужасно? — Я хмуро кивнул. — Ну вот. В кабине тесновато, конечно…

Шварц фыркнул:

— Хорошо, тогда давайте соберемся в каюте и поговорим приватно, а так как останавливаться нам нежелательно, посадим за руль кого-нибудь другого.

— Остается только Чино, — недоуменно заметил я. — Но он же не в зуб ногой…

Лука похлопал меня по плечу, в голосе скользнула улыбка:

— Вот Чино-то нам и нужен.

Через несколько минут мы действительно собрались в каюте, оставив за рулем развязанную для такого дела Дженнифер. Впрочем, ноги, ввиду отсутствия педалей и присутствия подлой сущности профессора, так и не освободили от липкой ленты. За спиной Дженнифер, с моими тактическими очками на носу и револьвером, наставленным на профессорский затылок, стоял Чино. Охотник указывал направление пути и следил, чтобы американка его придерживалась. Хотя что там указывать — Древний Путь, лениво изгибаясь своей широченной плоскостью, уходил в горы, не оставляя выбора. Еще, памятуя о коварном характере Дженнифер, я посадил в кресло рядом с ней Маню, предварительно попытавшись растолковать зубастому существу, что Чино хороший, а Дженнифер — не очень. Маня, внимательно выслушав меня, тут же ответственно уснула. Гивере было абсолютно по барабану, кто там, по нашим человеческим меркам, плохой, а кто хороший. Если не трогают ее и ее маленькую стаю — то есть меня — вот и ладно.

— Лука, а как ты понял, что Дженнифер знает как управлять вездеходом? — спросил я. — Хотя сам догадываюсь: присмотрелась, пока с нами ехала.

— Такая гадина! — возмущенно ляпнул Санёк. — Вот уж… и хорошо, что ты ей по роже заехал, Лёха! Мало вот только!

Шварц фыркнул:

— Фи, бить женщину!

— А отчего она от тебя так шарахалась? — спросил у меня Санёк. — Что, только из-за одной пощечины?

Я хмыкнул и обратился к Луке:

— Я так и не понял, что здесь происходило, после того как я раздавил ампулу.

— Давай-ка я тебе руки обработаю, — вместо ответа сказал Лука, открывая свою аптечку. — Садитесь рядом.

— Может, шлотом лучше? — тихонько кинул реплику Шварц.

— Шлотом я вам дыры посерьезнее буду заделывать, — отрезал Лука. — Нечего драгоценное лекарство расходовать на пустяки.

Он стал смазывать мои разбитые костяшки какой-то мазью, от холодного прикосновения которой мне сразу полегчало, а то не сжать, не разжать кулаки — так опухли и ныли кисти.

— Дженнифер подтвердила, что нападение на деревню американцы сделали с целью захвата транспорта, то есть — нашего вездехода, — по ходу дела рассказывал Лука. — Оказывается, наша шустрая тетя действительно является профессором кафедры биохимии в Мичигане, вот только она еще и работала на какую-то американскую контору, связанную с исследованиями феноменов Дороги. Что конкретно заинтересовало землян в этих местах — она отказалась говорить, ну, впрочем, и ладно. Нам не до этого сейчас.

Лука достал рулончик какой-то эластичной ленты и стал туго бинтовать мои кисти. Его нормальный тон сменился занудным медицинским брюзжанием:

— Теперь насчет газа. Тот газ, что я тебе дал, снижает активность нервной системы. Человек попросту становится заторможенным, вялым, время реакции и восприятия происходящего увеличивается. Тут сказывается влияние некоторых соединений на кору лобных долей… хотя ладно. Пропустим. Так вот, ты, Алексей, оказался защищен от воздействия этого газа, но только доза коктейля, что я тебе вколол, оказалась великовата, каюсь. Так, говоришь, терял контроль над собой? Выброс адреналина, ярость, прочие признаки гипервозбужденности?

— Хорошо возбудился, — хохотнул Санёк, — пятерых коммандос голыми руками в фарш измолотил! Так это тете Дженни еще повезло, выходит? Отделалась оплеухой и испугом?

— Ты же слышал — они вялые были, — отрезал я.

— Вы занимались рукопашным боем? — поинтересовался Лука.

— Совсем немного: месяца четыре в подготовительном лагере Межмировой Торговой Компании (про тренировки с инструкторами Тайной военной полиции Нового Света я, понятно, решил умолчать).

— Похоже, что в стрессовой ситуации мозг выдал на-гора все, что когда-либо было в него вложено, — удовлетворенно сощурился Лука. — Естественная реакция.

— Дженни теперь тебя каким-то демоном считает, — веселился Санёк. — Причем почему-то исламским! Шайтан ты, Лёха!

«Ага, значит, сработало мое „Аллах акбар!“, — с удовольствием подумал я. — Вот вам пример удачной и своевременной импровизации».

— К слову, о демонах, — произнес Лука. — Мне кажется, пришло время разобраться, что за существо преследует Алексея. Насколько я понял, он сам ничего не понимает. Так, может, мы, старые бродяги Дороги, что-нибудь сообразим? А, Фридрих?

— Погодите, — растерялся Санёк, — так выходит, тот черный тип, что снес башку пулеметчику на джипе, — демон, что гонится за Лёхой? Дядьки, что за хрень такая, а?

— Что ты видел? — мрачно буркнул Шварц.

Санёк затараторил, не сводя с меня выпученных голубых глаз:

— Ну я вылез с винтовкой из люка на крыше вездехода. Гляжу — за нами прут два открытых джипа и лупят из пулеметов на верхней раме. Фонарей на них — до фига. Я хотел ответить из винтовки, да хрен бы попал — глаза засветило, — а тот, черный, вдруг прыгает с дерева на ближайший к джунглям джип, махнул чем-то, и — хрясь! — голова у пулеметчика улетела на фиг, кровища — вверх! Черный резко пулемет развернул и во второй джип как засандалит! Тот в сторону, перевернулся, покатился кубарем, только обломки полетели… Черный по нам пару раз лупанул, но очереди мимо прошли — ты вездеходом вилять начал. Потом все фары погасли — ничего больше не увидел.

Шварц и Лука молча переглянулись.

— Фридрих Францевич, — несмело пробормотал я, — вы то, что Петенька говорил, помните?

— Ну… это про черную смерть-то? Про кровь…

«Помнит-помнит, не хуже тебя, Лёха, запомнил всю ту ахинею, что юродивый нес. Вот только ахинею ли? Если смотреть, так сказать, в разрезе последних событий, то… Ох, непрост, Петенька, непрост!»

— Этот человек, или… гм… существо, действительно преследует Алексея, — резюмировал Лука. — Еще возле сожженной напалмом деревни он выпытывал у раненого партизана про Проходимца Алехо.

— Погоди, так это этот самый черный демон головы снайперскому расчету снес? — засопел носом Шварц.

— Скорее всего, — хмуро ответил Лука. — Партизан говорил, что «с его клинков капала кровь»…

— А Петенька говорил, что смерть идет за моей шеей, — проговорил я, чувствуя ледяные мурашки в затылке.

Санёк осторожно потянул меня за рукав:

— Лех, это… ты где такую фигню себе подцепил? За что тебя преследуют?

Я покачал головой. Хотелось бы знать, что за напасть за мной увязалась, да никаких вариантов не возникало.

— Если это существо не физического плана, а… так сказать… духовного, то возникает несколько версий… — глубокомысленно изрек Шварц.

— Какой же это дух, если он головы рубит?! — удивился Санёк. — Хотя, если он, как близнецы в «Матрице», материализуется когда нужно атаковать…

— Алексей, ты в каком-нибудь мистическом деле не был замешан? — Это уже Лука подключился. — Может, под проклятие какое попал?

— А никаких культовых сооружений не осквернял? — пыхтел Шварц. — Может, какому-то тайному ордену дорогу перешел?

— Или он, как Хищник, на время невидимый становится? — гнул свое Санёк. — О! Может, это проекция…

У меня в голове завертелась целая карусель воспоминаний, разговоров, картин… Было что вспомнить: зато короткое время, что я провел в путешествиях по мирам Дороги, мне пришлось во многих перипетиях побывать и со многими людьми испортить отношения. Даже начиная с земной Междумировой Торговой Компании, которую я наверняка очень обидел тем, что сбежал с Земли, отказываясь на нее работать. Так что, не соблюдя контракт, я являлся, практически, дезертиром. А таковых в МТК ой как не любили…

— По крайней мере мы знаем, что кому-то понадобилось предупредить Алексея об опасности, — заметил Лука. — Это если не брать чисто сверхъестественный вариант развития событий: проклятие, демон смерти, пророчествующий блаженный… еще бы святую воду и меловой круг с молитвословом для полноты добавить!

— Или буддийских лам да колдунов-некромантов! — выпалил Санёк, но, поняв, что шутка не к месту, сконфуженно отвернулся.

— Лука, ты же знаешь, это может быть не шуткой, — серьезно проговорил Шварц, абсолютно не обратив внимания на глупости Санька. — Я на многие вещи насмотрелся за свою жизнь и могу с твердостью утверждать: с потусторонним шутить опасно!

В этот момент наступила полная темнота. Небольшая лампочка, скудно освещавшая каюту, погасла.

— Что за черт? — возмутился Шварц.

— Аккумулятор сел? — сделал предположение я. — Хотя здесь же генератор от двигателей!

В этот момент двигатели заглохли. Вездеход качнулся, так что я потерял равновесие на койке и налетел на человека, что сидел справа от меня. Насколько я помню, это был Санёк. И, насколько я понял, мы больше не ехали.

В коридоре, за дверью, что-то громко лязгнуло, затем еще раз, уже потише.

Бум!

Казалось, вся каюта вздрогнула от удара в дверь.

— Это ОНО! — шепотом, от которого заложило уши, прошептал Санёк. — Это демон за Лёхой пришел!

— Как же он внутрь вездехода попал? — спросила темнота голосом врача.

— Так он же демон! — резонно ответил Санёк.

Бум! Бум! Бум! Три новых удара.

Щелк-щелк — определенно взведены два курка обреза Шварца. Я, вспомнив о последствиях от грохота выстрелов в ограниченном пространстве, решил открыть рот, но обнаружил, что нижняя челюсть у меня уже и так отвисла. Совсем рядом с моей головой кто-то передернул затвор. Наверное, Лука.

Тук-тук-тук.

Так тихо и вежливо…

— Что же это за демон такой, что стучится в дверь?

— Сейчас мы проверим, что это за демон! — рявкнул в ответ на мою реплику Шварц.

Лязгнул отодвигаемый засов. Дверь медленно отворилась, пропуская зеленоватое свечение от…

— Демон!!! — охнул Санёк.

Существо, стоящее по ту сторону двери, действительно можно было назвать демоном: довольно высокая, выше среднего роста, фигура, которой пришлось пригнуться, чтобы поместиться под низеньким потолком площадки. Практически полное отсутствие шеи — вместо головы какой-то горб, вырастающий прямо из широченных плечей… и — свечение! Тонкие полоски по всему телу неизвестного человекоподобного существа светились слабым зеленоватым сиянием, напоминая какой-то сложный узор или, даже больше, кровеносную систему.

Существо начало медленно поднимать верхнюю конечность, на нас пахнуло чем-то влажным, даже не сыростью — скорее свежестью, словно мы оказались на поросшем лесом берегу реки.

Что-то пискнуло в каюте. Возможно, Санёк. Хотя это мог быть и я.

— Стоять! — рявкнул Шварц. — Мозги вышибу!

— Да я и так стою, господа, — вежливо сказало чудовище.

Глава 4

Ангелы… демоны… Про них написать, что ли?

Дэн Браун

Чудовище повозилось с передней частью головного горба — с тем местом, где у многих антропоморфных чудовищ обычно находится морда, фыркнуло пару раз и грустно вздохнуло.

— Никак не могу это с себя снять, — поделилось оно своей печалью.

— Жюль, ты, что ли? — осторожно спросил Шварц.

— Я, месье Шварц.

— Ты как… каким образом вот в это… в самое? А? И где ты, вообще…

Чудовище, вернее, Жюльен Лебо, наш пропавший второй водитель, пожало широченными плечами:

— По глупости.

Из-за его спины послышался стук — кто-то ломился из рубки, которая оказалась закрытой.

— Это я закрыл, — повинился Жюльен. — Заглянул туда осторожно. Смотрю — Чино стволом в голову Дженнифер тычет. Я подумал, что он захватил вездеход и заставляет профессора его вести, куда ему нужно. Вот я и захлопнул дверь, ножом ее заклинил. Потом слышу — вы разговариваете в каюте, стал к вам ломиться… Это что?

Хруст и скрежет вскрываемого металла неприятно прошелся по ушам.

— Наверно, Маня дверь из кабины грызет, — сказал я. — Пусти-ка…

Лебо развернулся и, повозившись, что-то вытащил из-под низа двери, ведущей в рубку. Я шагнул мимо него и осторожно приоткрыл дверь, буквально на несколько сантиметров.

— Маня, все хорошо. Со мной все в порядке. Это не чудовище, это Жюльен. Помнишь Жюльена?

В щель фыркнуло, засопело.

— Чино, у тебя все в порядке? — на всякий случай поинтересовался я.

— Все в порядке, сеньоры.

— Жюльен, ты пока в каюту зайди, — посоветовал я Лебо. — Не дай Бог — кинется… Хорони тогда тебя в этой образине…

— Погоди, ты как в вездеход попал? — нервно поинтересовался Шварц из темноты. — Там что, трап отвален?

— Да я никуда и не выходил, вообще-то.

Оказалось, что Лебо стал жертвой своего решения использовать груз, который тайно перевозился на Сьельвиван. В заднем, закрытом от всех, кроме Жюльена, отсеке, в специальных контейнерах плавали в жидкости зародыши биологических скафандров неизвестно чьей разработки. Кроме зародышей, в отсеке был и «взрослый» скафандр, находящийся в так называемой «спячке». Лебо должен был присматривать за ними, а когда электроника контейнеров откажет из-за перехода на Сьельвиван — поддерживать определенную температуру какими-то химическими реактивами да добавлять подкормку в жидкость. Кому именно и для чего перевозились эти скафандры — Жюльен не знал. Его тоже использовали втемную, как и остальных, просто его «слой темноты» был повыше нашего, то есть моего, Луки и Шварца.

Когда вездеход остановился перед завалом и оттуда повалили партизаны, Жюльен, недолго думая, активировал «спящий» комбинезон. Он знал как это сделать — его проинструктировал неизвестный заказчик, сказав, что скафандр можно использовать в крайнем случае, при серьезной угрозе для груза. Вот только Лебо что-то напутал, а может, просто не дождался, пока биологическая система выведет из себя сонную смесь. И в результате через несколько секунд после того, как лицевая мембрана скафандра затянулась, Жюльен потерял сознание и проспал в своем скафандре и в своем отсеке все то время, что мы его не видели. Дверь в отсек была выполнена из особо прочных материалов и запиралась специальными замками, так что ни партизаны, ни земляне-американцы не смогли за нее проникнуть.

— Наверное, та смесь, что заставляла скафандр находиться в спячке, не выветрилась, вот мне и пришлось ей надышаться: ведь я дышу через его систему дыхания. — Жюльен потыкал заключенным в толстую оболочку пальцем в бугор на широких плечах. — Вот только несколько минут назад я и очнулся, хотя голова до сих пор гудит.

«Так вот какие еще живые существа были на борту вездехода при переходе на Тераи! — подумал я. — Что ж, одной загадкой меньше».

Когда в каюте зажгли небольшую ацетиленовую лампу, все смогли разглядеть новую внешность Лебо. Выглядел он не так уж страшно: такая себе массивная пародия на человеческое тело. Поверхность скафандра напоминала темную, неровную кору какого-нибудь дерева, вот только кору мягкую и к тому же покрытую светлыми прожилками, которые и светились в темноте зеленоватым сиянием. На бугре, скрывавшем голову Лебо, прожилки учащались, утолщались, сплетаясь в хитрый, причудливый узор. Очевидно, там были какие-то органы передачи видео, так как Жюльен убеждал нас, что прекрасно все видит, и даже лучше, чем без скафандра.

— Вот только снять это с себя я пока не могу, — упавшим тоном поведал нам Лебо. — Не знаю как. Буду надеяться, что адресат груза имеет об этом представление.

— Вот и ходи таким уродом, если мозгов не хватило! — раздраженно и совсем невежливо сказал Шварц. — Я-то думал, что в этом твоем отсеке какие-то контрабандные ценности хранятся. Ну на крайний случай — особые чертежи, на которые нет разрешения. По крайней мере мне так намекали.

— Погоди-погоди, — перебил толстяка Лука, — что, совсем никак не открывается костюм? Но ведь как-то мы тебя слышим! Значит, все должно быть предусмотрено… н-да, только подумал, а как же ты есть будешь?

Жюльен вздохнул:

— Вот это меня и пугает. Я чувствую ужасный голод, если откровенно говорить.

— Неудивительно, — фыркнул Шварц, — столько суток без еды! Тут каждый…

— Он был в спячке, так что ничего страшного, я думаю, — перебил Лука. — А вот как костюм питается? Не за счет носителя, хочется верить?

Жюльен охнул и снова начал щупать свой надплечный бугор.

— Мы ехать дальше будем? — спросил я, поглаживая Маню, которую в целях безопасности я так и не спускал с колен. — За нами вроде погоня была… И почему все-таки света нет? Проводка перегорела?

— Электричества вообще нет, сеньоры, — в забитую людьми каюту просунул голову Чино и заломил брови в грустной гримасе. — Очки ваши, сеньор Алехо, не работают, все светящиеся приборы погасли вместе с ними.

Печально. Отказ очков огорчил меня, так как я привык полагаться на них в экстремальных ситуациях.

— Мы не на Сьельвиване, как это может произойти? — задумчиво пробормотал Шварц. — Стоп, а почему двигатели заглохли? Они же без электрического зажигания должны работать!

— Дженнифер их заглушила, сеньор, — сказал Чино. — Очки погасли, дверь закрылась… Сеньора что-то нажала и остановила вездеход, моторы заглохли. Она хотела схватить мой револьвер, но я ударил ее по голове, и… нет-нет, сеньоры, она жива! Просто сеньора без сознания! А то, что здесь иногда ни радио, ни двигатели не работают, так это Древний Путь, такое тут бывает…

— Заводи! — распорядился Шварц. — Кто знает, кто за нами гонится? Двигатели теперь, без электростартера, трудно будет запустить?

— Нетрудно, — проговорил Лебо, — только нужно будет наружу выйти.

— Наверное, ацетиленовые фары придется зажечь?

— Я неплохо вижу в темноте, — сказал Жюльен. — Так что я подготовлю двигатель, а потом поведу вездеход, раз уж вы говорите, что за нами кто-то гонится.

Лебо, громоздкий и объемный в своем скафандре, встал с койки и направился к выходу, грузно топая.

— Александр, сходи с ним, прикрой на всякий случай, — распорядился Лука. — А я наверх, на крышу — попробую оттуда осмотреться.

— Я тоже наружу выйду, — решительно сказал я. — Скорее всего, Переход рядом — может, почувствую? Иначе как прикажете понимать отключение электричества?

Шварц поморщился:

— Ну вот только басен о вирусе, пожирающем электричество и могущем заразить любой мир через Переходы, не нужно, не нужно!

Лука первым вышел из каюты, лязгнул лестницей, ведущей на крышу, но тут же крикнул из коридора:

— Профессор исчезла! Наверное, вылезла в окно!

«А ведь и правда могла, — мелькнула у меня мысль. — Лобовое стекло как раз пулями разбито — беги, не хочу».

— Нет, ну что за гадина такая! — возмутился Санёк, когда он, я и Шварц заглянули в опустевшую кабину. — Чино, ты бы ее посильнее приложил, что ли! И гиверу нужно было оставить сторожить, а то только и знает, что дрыхнуть у Лёхи на коленях!

Резкий женский крик донесся снаружи. Так орать могла только очень напуганная или даже испытывающая сильную боль женщина.

Все обиды были забыты. Загрохотав по лестнице, лязгая затворами, я, Шварц и Санёк кинулись наружу. В тамбуре нам пришлось пробежаться по ногам связанных американских коммандос, что тихо сидели, облокотившись на металлические стены, — свободного места, чтобы пройти, не было. Я на ходу поднял валяющуюся между пленниками каску и напялил ее себе на голову. Так, на всякий случай.

Отвалив дверь-трап, мы выскочили в практически непроницаемую тьму тропической ночи. Никакой луны в небе и в помине не было, правда, звезд на небе хватало, но их света было катастрофически мало, чтобы можно было что-то рассмотреть.

— Рассредоточиться! — хрюкнул Шварц. — Держаться ниже к земле!

Я юркнул за переднее шасси вездехода, упал на одно колено, зигзагом стал оглядывать местность, сопровождая взгляд стволом «калашникова». Все без толку, тьма кругом. И только полоса джунглей на противоположной стороне Древнего Пути была еще темнее.

«А Маня осталась в вездеходе, — подумал я. — Всегда так: то лезет куда не надо, то, когда я в ней так нуждаюсь, спит себе без задних ног и ухом не ведет, что член ее маленькой стаи в опасности».

И тут вспыхнул свет.

Яркий луч, исходящий из ослепительной точки, ударил по глазам, заставив меня зажмуриться от рези в глазах. Я сморгнул слезы и еще больше скрылся за шасси, благо оно довольно далеко отстояло от корпуса. Неужели мы снова попали в засаду?!

— У меня есть предложение!

Громкий голос заставил меня вздрогнуть. Ровный, лишенный всяких эмоций, он звучал так, словно говорил не человек, а какое-то бездушное существо. Обладающее очень сильной глоткой.

— Прежде чем выслушать ваше предложение, нам хотелось бы знать, от чьего лица оно выдвигается! — крикнул в ответ Шварц.

Свет немного стал мягче. В его сияние неторопливо шагнула фигура, до этого бывшая невидимой под прикрытием темноты. Но, несмотря на то что теперь фигура стояла в освещенном пространстве, она оставалась антрацитово-черной, словно поглощая весь падающий на нее свет до последнего лучика.

— Ох ты, ё! — выдохнул где-то недалеко от меня Санёк. Судя по звуку, он лежал прямо под брюхом вездехода.

Вот именно: «Ох ты, ё!» У меня тоже в этот момент перехватило дыхание.

В луче света стоял тот самый «демон смерти». Точно такой, каким его описывали. Черный, словно сотканный из бархатистой, истаивающей по краям силуэта тьмы. Тело как у человека, если не считать некоторых ньюансов, голова тоже смахивала на человеческую. Вот только лица было не разобрать — одно черное пятно. И на этом пятне — узкие, горящие алым светом глаза.

Я — человек верующий. Атеистом меня невозможно назвать, особенно после всего того, что случилось со мной на Дороге, после всех видений, разговоров с Ангелами, явного сверхъестественного руководства… В Бога я верил, существование дьявола не отрицал, но вот насчет демонов, особенно таких, какими их любят изображать авторы фэнтезийных романов… Как-то не пришлось с ними сталкиваться, что ли.

И вот столкнулся.

— Предлагаю обмен, — все так же безапелляционно и безжизненно произнесло существо.

Вот блин, так и хотелось назвать его «демоническим»!

Демон протянул руку и втащил в луч света Дженнифер.

Выглядела профессор кафедры биологии и биохимии как-то странно: руки прижаты к телу, словно женщина была связана, но ни веревок, ни скотча видно не было. Безвольно опустившись на колени, профессор так и застыла, даже не пытаясь сбросить черную, словно курящуюся темной дымкой пятерню с плеча. Лицо Дженнифер — перекошенная бледная маска — выражало столько ужаса, что его хватило бы на трех героинь хичкоковских фильмов. С отвисшей нижней губы профессора струилась струйка слюны, хорошо видимая в ярком свете. Вытаращив остановившиеся глаза, женщина тихо, безумно мычала, словно была не в состоянии произнести хоть одно слово:

— Ыгы-ы, ыыыы…

Кошмар какой-то.

У меня в голове мелькнул целый рой мыслей об одержимости, об изгнании бесов, но тут же испуганно улетел, согнанный ревом Фридриха Францевича:

— Что тебе нужно?!

«Вот незадача, похоже, у Шварца нервы тоже на пределе», — лихорадочно подумал я, ощущая, как ледяной ручеек распространяется от затылка к вискам и дальше, вдоль позвоночника, опускаясь все ниже, ниже…

— Мне нужен Алексей Мызин, Проходимец по прозвищу Проповедник, — равнодушно сказало существо…

И я обмер. В голове пронеслось: «Приплыли. Вот оно. Все как и говорил Петенька… Чтоб ему пусто было, кликуше недоделанному!»

— А вы уверены, что обращаетесь по верному адресу?!

Наивный Шварц! Конечно же этот черный сгусток в форме человеческого тела уверен. Он просто знает. Как знают, например, Ангелы.

Вот только странно, что Хранитель Матвей, когда я с ним общался, ни одного слова не сказал мне об этом существе. Неужели не посчитал нужным? Или сам Матвей, Чермаш, костер, поляна — все это горячечный бред воспаленного мозга?

— Мне нужен Алексей Мызин, Проходимец по прозвищу Проповедник, — терпеливо произнес «сгусток». — Иначе ваша спутница лишится головы прямо у вас на глазах.

Демон протянул вторую руку, и из его ладони выросло черное, курящееся тьмой лезвие.

— Ну и убивай ее, на хрен! — пискнул из-под вездехода Санёк. — Нам она тоже не нравится!

Демон словно бы заколебался после этих слов, даже переступил на месте ногами.

«Неужели он удивлен?» — предположил я мысленно, но Черный снова заговорил, и голос его был холоден, размерен и равнодушен, как и раньше:

— После нее придет и ваш черед.

Над моей головой колыхнулся воздух, массивная фигура с горбом вместо головы на один миг мелькнула перед глазами, ударила ногами о брусчатку, прыгнула вбок. Длинные хлысты брызнули в сторону демона, оплетая, извиваясь…

Жюль! Вот это он…

Пространство качнулось. По ушам ударило, словно при взрыве шумовой гранаты, хоть никакого взрыва и не было: просто воздух на доли секунды стал видимым, вывернулся прозрачными кольцами. Вся туша вездехода вздрогнула, качнулась, словно невидимая рука отпустила ему чудовищную оплеуху. В ушах запищало противным, утончающимся тоном.

«Грох!» — в борт вездехода врезался, безвольно разбрасывая вокруг длинные щупальца, биологический скафандр Жюля. Я, открыв рот, зажав ладонями уши, тупо пялился на происходящее, даже не пытаясь вмешаться.

Лебо оттолкнулся от борта, тонкие щупальца-плети втянулись в его скафандр. Откуда-то из массивных плеч вырвались, мелькнули две туманные полосы, но так и не достигли черной фигуры.

Ву-ум! Новый невидимый удар.

Жюля, сделавшего несколько шагов вперед, смяло словно тряпичную куклу, вбило под днище вездехода, который даже подвинулся на метр от такого мощного толчка. Заорал благим матом, перекрывая даже писк в ушах, перепуганный Санёк…

Если бы я находился на открытом месте, то вряд ли уцелел. От травм меня уберегло шасси, принявшее на себя воздушный удар. Но и я был на время выведен из строя, застыл на четвереньках, тупо мотая головой, пытаясь вытрясти из ушей остатки противного писка.

Шли секунды, ничего не происходило. Я, постоянно сглатывая, чтобы освободить заложенные уши, осторожно выглянул из-за колеса и увидел все тот же черный, струящийся дымом силуэт демона. Дженнифер все так же стояла на коленях рядом с ним. И черное лезвие до сих пор было направлено на ее шею.

— Я жду, — невозмутимо проговорил демон.

Ударил, словно плеть по нервам, выстрел. Стреляли с крыши вездехода.

«Значит, Лука», — подумал я, наблюдая как на долю секунды тьма, что заполняла пространство в виде человеческого тела, вдруг выплеснулась из этой формы, крутнулась выгнутой плоскостью, а затем снова заняла прежнее положение. Даже рука на плече Дженнифер осталась на своем месте.

— Это глупо, — равнодушно произнес демон. — И выстрел из дробовика будет еще большей глупостью. И бросок гранаты.

Сдавленно выругался Шварц, который, очевидно, собирался пустить в ход и дробовик, и гранату.

Что-то скользнуло по обшивке вездехода и металлически брякнуло по мостовой недалеко от меня.

Карабин Луки. Что же произошло с врачом? Эх, хоть бы Маня не кинулась на эту черную тварь, а то останусь без гиверы…

— У, с-сука! — проскулил из-под днища Санёк. — А такого не хочешь?!

И не успел я хоть что-то предпринять, как он выполз из своего укрытия и медленно пошел по направлению к черному силуэту.

— Верую! — орал во все горло штурман. — В Триединую Пресвятую Троицу, в Сына Божьего! Верую! В искупление кровью непорочного агнца! В тайну евхаристии и другие таинства Церкви! Верую! В то, что Христос дал власть человеци изгонять духов бесовских! Верую!

Санёк орал и орал, наступая на черную фигуру, которая — вот чудо! — немного попятилась и даже спрятала лезвие обратно себе в руку.

— Сгинь, лукавый! — завопил штурман, вдохновленный оказанным им эффектом. — Сгинь, пропади, рассыпься!!!

Странные звуки разнеслись над Древним Путем. Сначала я даже не понял, что это. Санёк тоже опешил, остановил свое наступление, попятился. Черный силуэт стоял, приложив одну из рук к голове. Этот набор звуков мне что-то напоминал, что-то знакомое…

Демон смеялся.

Холодно, бездушно.

Обычно смех всегда окрашен в какие-то эмоциональные тона, пусть даже в злобные. В этом же отсутствовали эмоции напрочь. Полное равнодушие, абсолютное отсутствие чего-либо человеческого. Только звуки.

Создавалось впечатление, что этот холодный смех исходит не от черной фигуры в световом потоке, но все пространство за ее спиной вздрагивало от мертвого хохота. Хохота над жалкими глупцами, которые попытались противостоять, надеялись противиться необоримой силе. Это было так же глупо, как с крышкой от кастрюли в руке пытаться остановить снежную лавину в горах. И лавина была бы такой же равнодушной исполнительницей закона земного притяжения, как этот демон — закона своего поиска.

Поиска меня.

Заскрипела, закрываясь, дверь-трап. Захлопнулась с громким лязгом. Кто-то закрыл ее. Или что-то…

Теперь мы были отрезаны от вездехода, если не считать люка наверху и разбитого лобового стекла. Хотя какой смысл прятаться от демона за металлической обшивкой?

И какой смысл бегать от того, кто тебя все равно догонит?

Я встал с колена, еще раз сглотнул, чтобы разгрузить уши, и шагнул из-за колеса, снимая с шеи ленту автоматного ремня.

— Тебе нужен я, — АК упал на камни Древнего Пути, обиженно лязгнув. — Вот он я. Алексей Мызин. Проходимец по прозвищу Проповедник. То, что тебе нужно.

Санёк, что стоял немного впереди, замер, жалко на меня поглядывая. Шварц яростно сопел откуда-то из-за вездехода. Демон тоже стоял неподвижно, молча, не предпринимая ничего.

Я сделал шаг, другой…

Бог знает зачем я это делал. Наверное, потому, что ничего другого не оставалось.

Еще шаг…

Черный силуэт оттолкнул безвольно упавшую на бок Дженнифер и тоже шагнул ко мне навстречу.

Источник яркого света сдвинулся в сторону, так что теперь не слепил меня, и я мог видеть демона словно в луче сценического прожектора. Контуры его тела очищались, становились четкими, будто кожа черного существа вдруг перестала испарять тьму. Вот мутная дымка исчезла совсем, открывая блестящую чешую, словно сотканную из странных, вогнутых, напоминающих параболические антенны шестигранников. Демон поднял руки, покрытые такими же чешуйками, и коснулся своей безликой головы, словно протирая несуществующее лицо.

Я остановился, разглядывая его, — а что мне еще оставалось?

Черное блестящее существо шагнуло еще и еще, продолжая держать руки в районе шеи. За моей спиной всхлипнул Санёк, очевидно не в силах сдержать брызжущие через край эмоции…

Я же просто ждал, пока Демон сам подойдет ко мне, чувствуя, как наваливается на меня усталость от всего, что произошло со мной за последние дни.

Черный шагнул еще и оказался совсем рядом. Ростом он был на целую голову ниже меня и казался даже хрупким, несмотря на округлые наросты на плечах и возле запястий.

Излучающие алый свет глаза вдруг погасли. Покрытая черной, вогнутой чешуей голова распахнулась лепестками, словно цветочный бутон. Водопад черных волос рухнул на черные плечи, и карие, внимательные глаза заглянули в мои зрачки:

— Видишь, мы все-таки встретились.

Глава 5

На поле танки грохотали,

Машины шли в последний бой…

Стихи военного корреспондента

— Привет, Лё-ша, — добавила Ками. — Вот я тебя и нашла наконец.

Фразу, которую произнес после этого Санёк, он, несомненно, почерпнул из фантастически разнообразного ругательного лексикона шоферюг Дороги, да еще и приукрасил, пожалуй. Изглаголив — по-другому и не назовешь! — эту монументальную тираду, штурман, окончательно обессилев, плюхнулся тощей задницей на брусчатку Древнего Пути, да так и остался сидеть, открыв рот.

— Здравствуй, Са-ша.

Когда-то Ками — красивая, ладно скроенная уроженка Шебека — оказалась со мной в одной команде. Вместе с ней мы прошли через огонь и воду, вытаскивая друг друга из-под обстрелов, из челюстей хищных тварей, и, нужно признаться, я привязался к смелой и яростной в бою, но такой милой и заботливой в общении со мной девушке. Симпатия явно стремилась перерасти в более сильное чувство, но углублению наших взаимоотношений мешали некоторые сложности.

Во-первых, шебекчанка была младше меня почти на десять лет и, следовательно, даже младше моей сестры Люськи. Да и пусть, в принципе, такая разница — полная ерунда, но иногда Ками казалась мне сущим подростком.

Во-вторых, меня всегда пугала простота девушки в отношении к умерщвлению представителей рода человеческого. Для яркой девушки-полукровки, в чьей внешности весьма гармонично соединились европейские и азиатские черты, убить человека было как мне — комара прихлопнуть. В принципе, ее для этого и натаскивали, взращивая в одном из мафиозных кланов Шебека. И надо сказать, достигли великолепных результатов. Так что сближаться с профессиональным убийцей — не мешало бы хорошо подумать, а?

Последним, и решающим фактором являлось наличие у меня красавицы-невесты, ожидающей своего ненаглядного Проходимца в одном из миров Дороги.

Так что на несмелые проявления симпатии со стороны Ками я отвечал деланым равнодушием, а сам постоянно боролся с двойственным чувством в душе. Вот такое гадство.

Все это прекратилось в один дождливый вечер, когда оказалось, что моя невеста не дождалась своего жениха и вышла замуж за другого — богатого и влиятельного. В этот же вечер Ками исчезла, оставив мне на память кулон из серебристого металла.

Я не видел эту взбалмошную девчонку почти год и даже и не думал повстречать вновь, но, похоже, Тот, Кто писал сценарий моей жизни, решил все по-своему и снова свел наши сюжетные линии.

Теперь, глядя на очаровательную мордашку Ками, я ощутил, что моя нервная система совсем пошла в раздрай. Хотелось наорать на всех, пнуть какого-нибудь американского спецназовца, настучать себе же по голове и всыпать лозиной своенравной шебекчанке по…

Гм. Ну, в общем, всыпать.

Глаза девушки сияли словно два черных бриллианта, ровные зубки блестели в очаровательной улыбке. Она даже носик сморщила от удовольствия.

— Какое же ты все-таки чудовище, Ками! — с чувством проговорил я.

Теперь Ками наморщила и лоб, пытаясь понять подтекст моих слов.

— Что не так, Лё-ша?

— Ты зачем Луку убила?

Ками продолжала недоуменно смотреть на меня.

— Ага, — подал голос Санёк. — И спроси еще у нее, что за новый имидж у нее такой? А то чуть не обделался, пока шел…

Из-под вездехода раздался осторожный голос Шварца:

— Ребята, вы ее точно знаете? Алексей, зачем она за тобой гналась?

Я, не слушая никого, уже шагал к вездеходу. Подергал дверь, постучал по ней…

— Открывай! — сказал я подошедшей Ками.

Ками пожала плечами:

— Ломать?

— Как закрыла, так и открывай!

Ками смотрела на меня как на умалишенного. Под ее взглядом мне стало как-то не по себе. Представилось вдруг, что все происходящее — фарс. Хорошо поставленный кошмар. Может быть, я все еще нахожусь под воздействием отравленной стрелы, и все, что происходило за последующие дни, — горячечный бред?

— Это не она, сеньоры!

Голос исходил откуда-то сверху. Одновременно с голосом зажглись фары вездехода, зашипели, фыркнули, ровно заработали двигатели. И буквально через пять секунд с крыши сорвалась и взмыла вверх осветительная ракета, называемая в просторечье «лампой», застыла в вышине, заливая окрестности бледно-розовым светом. Такая «лампа», в отличие от ракет с парашютом, может висеть в воздухе и пять, и больше минут, пока горячий воздух от ее горения будет наполнять купол из жаропрочной пленки.

— Чино! — Шварц уже стоял рядом со мной и Ками, стараясь, впрочем, чтобы между ним и девушкой стоял я. — Чино, что это значит?

— Это моя работа, сеньоры, — спокойно ответил охотник, и только по небольшому напряжению в голосе я понял, что ему немного не по себе. — Всего лишь «Еl asunto familiar».[21] Видите ли, Алехо де Вилья — мой сводный брат. Он делает свою работу, я выполняю свою…

— Ох, — выдавил все еще сидящий на брусчатке Санёк, — охренеть! Да что это за фигня творится?!

— Маня, — позвал я. — Манька!!!

— Ваша гивера спокойно спит, — «утешил» меня Чино. — Она скушала слишком много мяса, пропитанного соком муавы, так что сон длительностью не меньше суток ей обеспечен. Советую и вам отдохнуть до того времени, пока сюда прибудет Алехо со своими людьми. Конечно, вы можете бежать в джунгли, но, поверьте, мы вас найдем.

— Отойдите, — проговорила Ками, ловким движением собирая волосы. Черные, покрытые параболическими чешуйками лепестки поднялись с ее плеч и закрыли голову. Зажглись алые глаза на чешуйчатом лице…

Шварц шарахнулся в сторону, даже я невольно отшатнулся от «демона», что так долго мучил мое сознание.

— Да, и не пытайтесь ломать дверь, — снова зазвучал голос охотника: — Ваш врач у меня в заложниках. Пришлось, конечно, воткнуть ему дротик в ногу и сволочь из люка… но особенно он не пострадал. Сейчас он связан и сидит, прислонившись к входному трапу, так что будьте умницами, сеньоры! К тому же я позаботился и прицепил к дверям гранату… ммм… прямо за поясницей сеньора Луки. Наконец, я всегда могу от вас уехать…

Вездеход качнулся, словно Чино доказывал свою возможность скрыться на вездеходе. Затем качнулся еще раз и еще…

Темная, словно покрытая бурой древесной корой со светлыми прожилками рука высунулась из-под днища, ухватилась за обшивку, подтянулась. Затем появились широченные массивные плечи с покатым бугром посредине, в том месте, где должна быть голова.

— Жюль! — Шварц по широкой дуге обогнул Ками и кинулся к выкарабкивающемуся из-под вездехода биоскафандру. — Жюль, ты в порядке?

— Merde, — Лебо, наконец, вылез из-под днища целиком. — Diable!

— Это ваш человек? — Ками снова открыла лицо. — Я надеюсь, не сильно ему навредила?

Я хотел было съехидничать на тему «с чего бы это Ками такая заботливая, неужто выполнила норму убийств на сегодня?», но тут Жюльен, по-видимому забыв все слова на межмировом, двинулся по направлению к девушке:

— Putain! Je vais te casser la gueule![22]

— Ну-ну-ну… — Шварц повис на одной из верхних конечностей скафандра. — Жюль, остынь. Нам сейчас нельзя ссориться! — Толстяк повернулся ко мне: — А вы, Алексей, после расскажете о своей подруге. Подробнейшим образом. Под-роб-ней-шим!

— Что сказал этот человек в биокостюме? — спросила у меня Ками.

— Тебе этого лучше не знать, — быстро проговорил я, помня о некоторой горячности девушки. Еще башку Жюлю отхватит… Хотя где там у него голова под этим горбом?

— Мы так и будем здесь стоять? — спросил до сих пор сидящий на мостовой Санёк. — Сейчас же чертовы партизаны привалят!

— Shiiit!

«Ну вот, нам только английских ругательств не хватало для полной космополитичности!» — устало подумал я, оборачиваясь.

Профессор кафедры биологии и биохимии в Университете штата Мичиган медленно брела на четвереньках, пытаясь, по-видимому, уйти как можно дальше от нашей компании. Получалось это у Дженнифер плохо: руки и ноги не слушались, подгибались, так что профессор то и дело тыкалась высоконаучным лицом в камни Древнего Пути.

— Ты с ней что сделала? — тихонько спросил я у Ками.

— Парализующий игломет, — пожала чешуйчатыми плечами девушка.

Замерцала и погасла совсем низко опустившаяся «лампа». Практически в тот же миг с крыши вездехода вылетела вторая, повисла, медленно плывя с воздушным потоком. Значит, мы уже больше пяти минут толчемся у закрытых дверей. Шварц колобком подскочил ко мне, ткнул коротким пальцем в грудь:

— Алексей, что делать будем? Мы уже больше пяти минут толчемся у закрытых дверей!

— Ситуация хреновая, Фридрих Францевич!

— Это я и сам вижу! — вскипел коротышка. — Партизаны на подходе. Что может твоя подруга? Мы можем ей доверять?!

— Не советую ничего предпринимать… — завел свою песню Чино.

— Я много чего могу, — обворожительно улыбнулась Ками. — У меня с собой модуль боевой поддержки.

Девушка повернулась к джунглям, луч, бьющий оттуда, практически угас, осталось только легкое свечение, обозначившее плывущий в полуметре над землей предмет. Предмет этот направлялся к нам и напоминал собой боб около двух с половиной метров в длину, ощетинившийся целым набором непонятных выростов. За модулем шел человек. Сначала я не понял, кто это, но, когда человек шагнул в свет от фар вездехода, я с удивлением увидел Контину в камуфляжных штанах и безрукавке. Одежда и лицо девушки были перепачканы, на щеке — свежая царапина. Однако она все равно была привлекательна.

— Вот те на! — присвистнул Санёк. — А Лука тебя уже похоронил! Ты как?

Контина потупила глаза и старалась держаться поближе к Ками.

— Я вытащила девочку из перевернутой машины, — равнодушно сказала шебекчанка. — Подумала: вдруг пригодится как информатор, для обмена или как заложница.

— Скажи еще, что как запас провизии ее с собой взяла! — ляпнул я.

Ками подобралась, миндалевидные глаза сузились:

— Она тебе дорога?

Вот, блин!

— Она, похоже, дорога моему другу, что сидит на гранате за этой дверью.

— Хватит болтать! — взревел Шварц. — Оружие к бою и отходим к джунглям! Алексей, пусть твоя подруга прикрывает тыл!

— Никуда вы не пойдете! — заорал с крыши вездехода Чино. — Иначе я расстреляю врача! И военных в придачу!

Вверх одна за другой взлетели еще две «лампы» — очевидно охотник совсем разнервничался. Стало совсем светло, так что видимость увеличилась до километра, словно на небе несколько лун светили.

— Что же это за фигня? — расстроился Санёк. — Лёха, ну что делать?!

Если бы я знал!

— Сюда едет техника, — вдруг сказала Ками. — Тяжелая техника, больше пяти единиц, с ними еще другие…

— Откуда она знает? — спросил почему-то у меня Шварц.

— Я послала несколько видеодатчиков в обе стороны по дороге. Те, что позади нас, засекли передвижение колонны техники.

— Партизаны? — предположил затравленно озирающийся Санёк.

— Вряд ли, — пропыхтел Шварц. — Эй, Чино! У партизан есть бронетехника? Машины пехоты, например?

— Если б были, нам ваш вездеход был бы без нужды! — откликнулся охотник. — А в чем дело?

— Да сюда танки какие-то едут!

Чино замолчал, видимо переваривая услышанное.

— Подождите, сеньор Шварц, — наконец крикнул он, — это правительственные войска, скорее всего!

— Ну и что?

— Ну я готов пересмотреть условия, — неуверенно проговорил Чино. — Алехо не успевает подойти, вот я и думаю…

Что-то ввинтилось в воздух, пронеслось мимо и ударилось в камни мостовой. Вспышка. Резкий, сухой грохот взрыва ударил по ушам, заставляя пригнуться, осколки камня стегнули по вездеходу, несколько из них задели меня, но куртка в который раз защитила своего хозяина.

— Чино! Открывай дверь!!!

— Это танки? Это танки? — спрашивал неизвестно у кого лежащий на мостовой и прикрывающий голову руками Санёк.

Приближающийся стрекот объяснил, откуда и кто нас атакует. Утыканное навесным вооружением брюхо мелькнуло над нами, грохот двигателя и свист винтов удалились, потом снова стали приближаться.

— Идет на второй заход! — крикнул Шварц. — Чино! Открой…

Трап с лязганьем откинулся. В проеме появилась тощая фигура охотника.

— Сеньоры, сеньоры…

Шварц взлетел вверх по трапу, саданул Чино в живот и тут же, крюком — в висок. Охотник завалился в вездеход. Фридрих Францевич оглянулся на секунду:

— Алексей, в кабину!

Ками толкнула меня к дверям, куда уже успели прошмыгнуть Санёк и Жюль, несший на широченном плече Контину:

— Давай, Лё-ша!

— А ты?

Ками нетерпеливо отмахнулась, ее фигура вновь потеряла четкость, чешуя задымилась черными струями…

На этот раз вертолет ударил из системы залпового огня. Неуправляемые ракеты взрыли мостовую Древнего Пути, и на прямой траектории огненного шквала стояла только стройная черная фигурка с размытым контуром.

Пространство вывернулось винтом, черный пузырь мелькнул на доли секунды, пожирая ярость ракетного роя. Я рухнул на мостовую, зажимая уши, успев только заметить, как взрывом одной из ракет снесло откинутый трап. Меня снова уберегла куртка и, как ни странно, американская армейская каска, которую я так и не снял.

К счастью.

Вертолет было пронесся мимо, но два бледно-голубых всплеска выметнулись из модуля Ками и настигли винтокрылую машину. Пару мгновений казалось, что никакого вреда «крокодил» боевой поддержки не получил, но тут машина окуталась сеточкой голубых молний, вильнула в сторону и стала буквально разваливаться налету. Вспучился сияющий пузырь: распыленное в воздухе топливо вспыхнуло, и части вертолета, выпав из огненного шара, усыпали мостовую, словно свидетельство наказания безумцев, дерзнувших покуситься на Древний Путь.

Оглушенный и ослепленный, я стоял, разинув рот. Что-то скользнуло по моей щеке. Рука Ками.

Девушка еще раз провела рукой, лишенной чешуйчатой перчатки, по моему лицу, затем настойчиво потянула меня в вездеход:

— Пойдем, Лё-ша!

Я выпрямился и на нетвердых ногах зашагал к лишенному трапа дверному проему. Жалобный крик заставил меня оглянуться. Дженнифер, все так же на карачках, ковыляла к вездеходу. На искаженном лице профессора сменяли друг друга стыд, боль, отчаяние, мольба…

Я подошел к американке, помог ей встать. С другой стороны ее подхватила снова надевшая перчатку Ками. Так мы и подошли к вездеходу, волоча на себе профессора. Вот только трапа-то не было…

— Лёха, ты совсем офигел? Она же, тварь пиндосская, нам такое устроит, только оклемается! Она же…

— Вот и присмотришь за ней, — устало бросил я Саньку. — А сейчас помоги ее затащить.

Штурман просто задохнулся от возмущения, открыл было рот, но натолкнулся на взгляд Ками и сразу сник:

— Хрен с вами, идиоты, давайте грузите эту змею…

Дженнифер мешком перевалилась через топорщащийся рваным металлом порог. Ками отбежала к своему модулю, повозилась несколько секунд и тут же вернулась, неся в руках светлый ящик размером с солидный кейс.

— Медицинский набор и немного оружия, — девушка зашвырнула ящик в вездеход, в один миг забралась внутрь сама и почти сразу же вытолкнула оттуда безвольное тело одного из американских солдат.

— Умер от взрыва, — пояснила она мне и протянула руку: — Давай, Лё-ша!

— А модуль?

— Останется действовать в автономном режиме. Бронетехника на подходе, он нас прикроет. Давай руку!

Санёк тоже уцепился в меня, и через секунду я был в вездеходе. Переступая через связанные конечности уцелевших коммандос, я поднялся на площадку у рубки, заглянул по ходу в каюту где меня встретили большие, влажные глаза Контины. Бледный как мел врач раскинулся на нижней койке, а девушка, сидя на краю постели, нежно поглаживала изящной ладонью его неподвижную крупную кисть, что-то приговаривая по-испански. Контина поймала мой взгляд, покривила губы в слабой улыбке и снова склонилась над Лукой.

«Вот оно как бывает», — безо всякого удивления отметил я про себя, развернулся и направился в рубку. Следом за мной проскользнула Ками, встала за моей спиной, когда я уселся в кресло водителя.

— Давай вывози нас отсюда, — ворчливо сказал Шварц из соседнего кресла. — Александр!

Санёк просунул голову в кабину: глаза бегают, на физиономии непонятная гримаса.

— Живо наверх, будешь наблюдать с крыши, очки вот возьми, у Чино забрал…

И Шварц протянул штурману мои тактические очки.

— Нет уж, — я перехватил руку толстяка, — мне вездеход сейчас вести впотьмах, так что очки у меня останутся.

Санёк скривил физиономию пуще прежнего, исчез, но вместо него тут же появилась уродливая фигура Жюльена.

— Охотника связал, — буркнул он, даже сквозь скафандр излучая неприязнь к стоявшей тут же Ками. — Пойду в свой отсек, посмотрю как там груз.

— Ничего с твоим грузом не сделается, — отрезал Шварц. — Ты лучше за пленниками последи. Еще освободятся, не дай бог, опять попытаются вездеход захватить. А мне уже надоело его возвращать.

Я надел очки, выключил фары и освещение в кабине и тронул вездеход с места, стараясь разогнать его как можно быстрее. Снова загудели двигатели, зашумели колеса по мостовой Древнего Пути.

— Маня где? — спросил я у Шварца, который на этот раз вооружился одной из американских штурмовых винтовок, выставив ствол наружу, через разбитое лобовое стекло.

— Здесь, под ногами, — фыркнул толстяк. — Я убрал ее с кресла, чтобы не мешала. Чино, видать, не пожалел снотворного, когда добавлял его в мясо, так что спит твоя гивера и вряд ли в скором времени проснется.

— Ну и пусть спит, так даже спокойней. Ками!

— Да, Лё-ша?

— Ты можешь объяснить, что ты здесь делаешь? И что это за имидж у тебя такой? Откуда такой модуль?

— Я тебя искала, — девушка положила руку мне на плечо. Я даже дернулся, но, скосив глаза, увидел, что в ее пальцах зажат тот самый кулон на цепочке, который забрали у меня партизаны.

— Ты не сберег его, — укоризненно произнесла Ками. — А в нем передатчик, указывающий твое расположение.

Вот те раз!

Ками разжала пальцы, и кулон соскользнул мне на колени.

— Меня сбило с толку то, что партизаны его у тебя отняли. Пришлось изрядно пометаться по этим джунглям. Эти местные… «Diabolo! Santa Maria! La sangre de Cristo! Los santos Apóstoles!»[23] — истерическим тоном передразнила девушка. — Вот основные фразы, когда я у них про тебя спрашивала. Что за глупый народ!

— Возможно, они так на твой внешний вид реагировали? — осторожно спросил я, памятуя о «религиозном подходе» Санька.

— Ну я же не все время режим защиты включала, — возразила Ками. — Он же массу энергии требует!

Шварц хмыкнул из своего кресла, и я с ним полностью был согласен. Действительно, необязательно истекать дымными черными струями — для местных жителей вполне достаточно чешуи с головы до ног и красных светящихся глаз.

— Ты меня искала, — я все пытался связать воедино ниточки причин и следствий. — Искала зачем? Попугать?

— Мне тебя заказали.

— Ага! — торжествующе хрюкнул Шварц.

— Я надеюсь, ты не продешевила? — не сдержал я сарказма, продолжая внимательно вглядываться в Древний Путь.

— Не беспокойся, за тебя обещали хорошую плату, — фыркнула девушка, и я, хоть и не видел лица Ками, ясно представил озорные огоньки в ее миндалевидных темно-карих глазах.

— Так вот почему ты так старалась…

— Если бы я не успела первой, то тебя мог найти кто-нибудь еще. Заказ был свободным — его мог взять любой незанятый наемник. Учитывая внушительность суммы вознаграждения, стоит считать, что по твоим следам идет немало специалистов своего дела.

— А кто, кто заказал? — беспокоился Шварц.

Ками повела на толстяка бровью. Раньше я у нее такого жеста не замечал.

Что же, это было красиво.

— Обычно, когда делают заказ на убийство, особенно — свободный заказ, клиенты хотят оставаться инкогнито, — невинно сообщила девушка. — Но о вашей экспедиции знали, так что я получила ваш приблизительный маршрут и предполагаемое время появления в контрольных точках…

Опаньки, приехали!

— Дело становится все интереснее, — проворчал Шварц.

«Выходит, Чаушев был прав, когда говорил, что есть силы, заинтересованные в том, чтобы эта поездка не состоялась. И я оказался крайним в этой считалке на выбывание, — уныло подумал я. — Лёха-Лёха, ты опять протупил, брат! Снова умные дяди играют тобой как пешкой!»

— Неужели Зоровиц с Чаушевым увлеклись шпионскими играми? — сделал предположение Шварц. — Иначе с чего кому-то заказывать Проходимца? Послали какую-то инфернальную деву, право дело! Скажите, гм… скажите, милая девица, откуда у вас такие технологии? Принцип действия брони основан на поглощении энергии, как мне кажется?

— Это не должно вас касаться, милый старичок, — отпарировала Ками.

Фридрих Францевич засопел словно паровой котел с неисправным предохранительным клапаном. Очевидно, обращение «старичок» Шварца никак не устраивало.

— Видите ли, Мефистофелева дамочка, мой возраст…

Глухие, гулкие удары заставили умолкнуть «специалиста по сложным ситуациям». Что-то происходило позади, в тех местах, которые вездеход уже покинул.

— Модуль ведет бой с бронетехникой, — сказала Ками изменившимся голосом.

Шварц оглянулся на нее и отпрянул. Мне некогда было оборачиваться — я следил за дорогой, — но можно было догадаться, что девушка снова закрыла лицо черной чешуей и через системы костюма наблюдает за действиями своего модуля. Удары участились, прокатилась россыпь мелких хлопков — ну просто отзвуки праздничного салюта, очень схоже.

— Что там? — пропыхтел Фридрих Францевич.

— Слишком много, слишком, — ровным тоном произнесла Ками. — Я и не думала, что сюда направляется целая армия! Машины какие-то допотопные, но количество… Лё-ша, если хочешь, я передам тебе изображение.

Я не успел ничего ответить или просто сообразить, как на фоне подсвеченного очками Древнего Пути мелькнули какие-то надписи, и перед глазами тут же развернулась полная световых вспышек картина. Я даже шарахнулся назад, ударившись затылком о подголовник кресла, а руки непроизвольно вывернули руль влево, чтобы избежать столкновения с ринувшейся на меня тупорылой мордой бронетранспортера. Вездеход тут же занесло.

Панический вопль Шварца отрезвил меня, заставив вывернуть руль обратно, снова подрулить в сторону заноса, а затем попросту сорвать очки, чтобы сориентироваться в рычагах управления вездеходом.

— Прекрати это! — Я сбросил скорость и выжал рычаг тормоза.

Вездеход подпрыгнул, правыми колесами слетев с брусчатки. Еще немного, и он вмазался бы в стену джунглей, но нас выручил поперечный размах Древнего Пути, как, впрочем, и широченная колея[24] вездехода.

Я с шумом выдохнул, провел ладонью по лицу. В кабине царил полумрак, особенно густой после тактических очков. Сами очки лежали у меня в ногах, испуская частые вспышки света, и в отблесках этих вспышек я разглядел встревоженное лицо Шварца.

— Вы как, Алексей?

— Устал до безобразия, — признался я. — Как-то разом навалилось… Кажется, руки поднять трудно. Такие вот дела. Может, вы дальше поведете?

— Прости, Лё-ша, — тихо произнесла из-за спинки кресла Ками. — Глупо получилось.

Я промолчал, не желая ничего говорить. Тело действительно захлестнула волна слабости, завладела каждой частичкой, поволокла куда-то, перед глазами поплыли цветные круги…

Пшик!

Я поначалу даже не отреагировал на укол в шею, но легкое жжение быстро разрослось, охватывая все большие территории, заставляя тело скорчиться от огня, разлившегося в мышцах. Кажется, я даже задергался в судорогах, хватая воздух ртом. Наконец огонь отступил, мышцы стали расслабляться, и я снова принял сидячее положение. В ушах завибрировал возмущенный вопль Шварца:

— Ты что творишь?! Что ты ему вколола?

— Это поможет продержаться еще несколько часов без отдыха, — спокойно ответила Ками.

— А затем?

— Он уснет. И надолго.

— Как надолго? — не унимался толстяк. — А если мы к Переходу подойдем? А если нас нагонят к тому времени?!

— Ладно вам, — пробормотал я, трогая вездеход с места. — Сейчас мне действительно лучше. Только… Ками, убери картинку из очков. А то мелькание раздражает.

Что-то колыхнулось в пространстве. Словно бы Древний Путь глубоко и резко вздохнул, сбрасывая накопившееся за века напряжение.

— Модуль, — сдавленно произнесла Ками.

— Что «модуль»? — вскинулся Шварц.

— Просто держитесь.

Круговым движением Ками выпрыгнула из-за спинки кресла и уселась мне на колени лицом к лицу. Руками и ногами девушка крепко обхватила меня, вцепившись в кресло у меня за спиной, прижимаясь щекой к левой щеке.

Вездеход тряхнуло. Словно гигантская ладонь шлепнула по корме машины, мягко придавая ускорение. Я думал, что это все, но ладонь великана снова завладела транспортом и на этот раз повлекла его назад. Колеса вертелись, проскальзывая по брусчатке, но не могли сопротивляться могучей силе, что тянула нас все быстрее и быстрее, заставляя покрышки визжать от усиливающегося трения. Я, зарываясь лицом в копну волос Ками, все тянул и тянул рычаг ускорителя, краем глаза наблюдая, как мимо бокового стекла кабины проносятся сорванные неведомой силой ветви деревьев. Вибрирующий гул за кормой вездехода, возникнув незаметно, все нарастал и нарастал, пока не охватил все, заглушая прочие звуки, передавая вибрацию через рычаги управления. Наконец двигатели вездехода взрыкнули свободно, машина рванулась вперед, очевидно освободившись от невидимого мощного захвата. Наступила тишина, нарушаемая только дыханием Ками в мое левое ухо.

— Ками…

— Держись, — шепнула в ухо девушка.

Пространство снова содрогнулось. Вездеход получил такой удар, что каждая гайка в нем взвизгнула от боли. Багровая пелена застлала мне глаза, сердце прыгнуло куда-то в горло, и я ощутил, как машина падает в какую-то бездонную пропасть, вращаясь в полете, словно лавровый лист в кипящем бульоне.

Хрясь! Колеса ударились обо что-то, снова потеряли поверхность… Новый удар! Яростный порыв ветра ожег правую сторону лица, принялся стегать его волосами Ками. Навалилась тяжесть, причем — как-то сбоку. Удары посыпались один за другим, бешеная тряска, скрип и визг металла… нас определенно тащило куда-то… движение замедлялось, замедлялось…

Глава 6

Мы подписали с германской Стороной пакт о ненападении.

Молотов

Это значит, что правим будэт тот, кто нападет пэрвым.

Сталин

Вездеход качнулся последний раз и замер. Что-то потрескивало в навалившейся тишине, что-то стучало по металлу, словно вдруг пошел легкий град. К общей картине звуков, таких тихих после недавней какофонии, примешалось тихое тонкое шипение, словно бы кто-то спускал воздух из надувного матраца. Это шипение назойливой стрункой вливалось в шум у меня в голове, добавляя какую-то прямо издевательскую нотку.

«Колеса пробиты, — автоматически отметил я. — Интересно, а у нас „запаски“ в достаточном количестве есть?»

Наконец я открыл веки, и первое, что я увидел, была тонкая пульсирующая жилка на шее Ками. Девушка все так же сидела на моих коленях, вжимая меня в спинку кресла, и я вдруг подумал, что находиться в таком положении не так уж и плохо. Скорее даже, очень неплохо, и можно было бы посидеть так подольше…

Ками повернула голову. Ее миндалевидный, красивой формы глаз с тревогой взглянул на меня, пухлые губы шевельнулись:

— Лё-ша, ты в порядке?

— Все нормально, спасибо, — пробормотал я, сквозь шум в ушах думая о том, что отрастил порядочную щетину, тереться о которую щекой — удовольствия мало. Особенно с такой бархатистой кожей, как у Ками. И еще почему-то мне показалось, что я не сижу, но лежу на спине, несмотря на то что мы с девушкой до сих пор находились в кресле.

— Нужно попытаться завести двигатель и двигаться дальше, — продолжал мямлить я. — Нас могут догнать…

Тут я осекся, потому что до меня дошло: у кабины вездехода не было крыши. Словно плохим китайским консервным ножом ее отхватили, оставив клочья рваного металла, лоскуты какого-то уплотнителя, пучок жалких проводов и трубок…

— Нас уже никто не будет догонять, — ответила девушка и легонько вздохнула, пощекотав дыханием мое ухо: — Некому догонять.

Мы снова замолчали, словно собираясь с силами. Я, во всяком случае, именно так и делал: самочувствие у меня было отвратительное.

Странное бубнение донеслось откуда-то совсем рядом. Стихло. Возобновилось с новой силой. Ками, наконец, слезла с моих колен, мазнув напоследок тяжелой прядью волос по лицу. Я не успел погрустить по этому поводу, как мой взгляд уткнулся в какой-то морщинистый оранжевый шар, которому совсем нечего было делать в рубке. Шар занимал примерно половину пространства кабины, слабо колыхаясь и испуская тонкое шипение, а также бубнеж. И — вот те на! Оказывается, мое кресло было сорвано со своего основания и лежало задней стороной спинки на полу, заклиненное какой-то погнутой трубой. Я, кряхтя от боли в боках, поднялся на ноги, с трудом разогнул шею и огляделся.

Через отсутствующую крышу виднелось тусклое мутно-розовое небо и освещенные слабым утренним светом скалы, покрытые редкой растительностью. Большего я рассмотреть не сумел, так как немилосердно ноющая шея не давала мне долго задирать голову.

Вездеход стоял если не на колесах, то на днище, с наклоном (моряк бы сказал «с дифферентом») на корму и немного на правый борт. В кабине царил полный хаос, даже рулевое колесо было сорвано с места и отогнуто в сторону на изуродованной рулевой колонке. Шварца внутри не было видно. Весьма вероятным было то, что он попросту выпал через отсутствующую крышу. Я бы, может, огорчился по этому поводу, если бы у меня не шумело так сильно в голове и не болело тело.

И этот непонятный шар…

Я еще раз попытался осмыслить, что же это за явление, но мозг напрочь отказывался работать, так что пришлось оставить его в покое.

Послышалось царапанье когтей, и из-под шара выползла Маня. Гивера виновато взглянула на меня, смущенно фыркнула и тут же растянулась возле моих ног, прикрыв глаза. Я, испугавшись, что Маня ранена или — не дай бог! — подыхает, наклонился к ней, но тут же понял, что гивера просто спит, ровно посапывая усатым носом. Видимо, то снотворное, которым ее угостил Чино, еще не потеряло свою силу.

Ками, еще раз пристально взглянув на меня и гиверу, словно просканировав, ударом ноги выбила заклинившую дверку и нырнула в вездеход. Я, косясь одним глазом на колышущийся и свистящий шар, вскарабкался на кресло, приподнялся, придерживаясь за рваный металл, чтобы рассмотреть, есть ли крыша над остальным корпусом вездехода. Крыша была, хоть и порядком побитая, расчерченная бороздами и вмятинами. Даже верхний люк оказался на месте, причем он был заперт, что меня немало порадовало, так как я мог явно представить вылетающего из него Санька, что при такой болтанке было очень даже возможно. Хватит того, что Шварц…

— Шорт!

Явное слово выделилось из бубнения, загадочный оранжевый шар задергался еще сильнее, что-то выпячивалось из него, лезло изнутри, словно бабочка из куколки…

Я озадаченно смотрел как поверхность шара натянулась каким-то твердым предметом, образовывая конус на верхней своей части.

Бах! Я даже подпрыгнул от неожиданности, потерял кресло под ногами и оказался на полу, довольно ощутимо ударившись коленом о злополучную гнутую трубу.

Конус прорвался, словно маленький вулкан. Из его вершины высунулась рука, сжимающая дымящийся револьвер. Шварц!

Остатки воздуха вырвались из шара, и его оболочка, облепив фигуру толстяка, превратила его в оранжевую скульптуру, воздевающую оружие над головой. Прямо статуя войны и возмездия. Правда, довольно-таки располневшая.

— Черт! Да поможет мне кто-нибудь или как?! — гневно проревел вдоль своей руки Фридрих Францевич, не имея другого отверстия для выхода голоса.

Подняться, вытащить из ножен на поясе «Кото-хи» и вскрыть распадающуюся под льдистым лезвием оранжевую оболочку было делом нескольких секунд. Выбравшаяся из «куколки» красномордая «бабочка» была не слишком очаровательна на вид, к тому же — изрядно разозлена.

— Что произошло?! — раздул багровые щеки Шварц, размахивая револьвером с угрозой задеть меня по носу. — Что все это значит?!

— Э-э-э… вы были в оранжевом шаре…

— Я знаю! — огрызнулся Фридрих Францевич. — Это мой спасательный жилет! Шебекское чудо, шебекское чудо… Черт! Отвалил за него такую сумму, а систему заклинило! Если бы не револьвер, я мог задохнуться!

— Вы могли бы превратиться в мокрое пятно, если бы не этот жилет, — спокойно проговорила Ками за моей спиной.

Шварц умолк, но продолжал свирепо свистеть носом. Потом его щеки вдруг налились бледностью, и толстяк покачнулся. Я поддержал его, помогая опуститься на жалкие остатки жилета.

— Как там… остальные? — раздельно пробормотал он. — Все это… — Шварц мотнул рукой в направлении исчезнувшей крыши: — Все…

— Все живы, — Ками встала на колени рядом с толстяком, лицо которого как-то враз осунулось, сдулось, подобно его оранжевому шару-жилету, покрылось густой сеткой морщин. Стало видно, что Шварцу уже далеко за пятьдесят, что он устал… и даже… хоть мне и не хотелось этого признавать…

Сломлен?

Девушка протянула Фридриху Францевичу флягу, тот резко приложился к ней, закашлялся, припал еще раз губами к горлышку, после чего протянул изрядно опустевший сосуд мне. Я даже не успел поднести флягу к губам, как Ками выхватила ее у меня и, защелкнув колпачок, отставила в сторону.

— Алкоголь, — пояснила она мне. — Тебе нельзя, у тебя много химии в крови, только навредит.

Я пожал плечами:

— Ну а воду-то мне можно? Что, кстати, с остальными? Санёк, Лука…

— Санёк живее всех живых, — штурман, припадая на одну ногу, ввалился в кабину, взглянул на дыру вместо крыши, присвистнул:

— Дела-а… Это что же мы, совсем здесь застряли?

— Первый раз, — пробормотал Шварц, распространяя вокруг себя благоухание коньяка, — первый раз!

— Что? — недоуменно спросил Санёк.

Теперь я разглядел основательный кровоподтек на его левой щеке, напоминающий крест с укороченной с одной стороны поперечиной. Щека вспухла и кое-где сочилась капельками крови.

— Не обращай внимания, — потянул я Санька за рукав. — У него отходняк. Ты как уцелел?

— Это вы уцелели, — криво ухмыльнулся Санёк и тут же поморщился от боли в щеке. — А я, когда увидел что на нас настоящий ураган катится, успел захлопнуть люк и запрыгнуть в каюту. Хорошо, что там одеял, подушек и всякого хлама до фига, а то бы побились все…

Но я и так ощутил себя в стиральной машине, — добавил он, осторожно присаживаясь, при этом стараясь держать прямой поврежденную ногу.

— Лука как?

— Цел, хотя и без сознания. Контина тоже цела, — штурман вздохнул при упоминании имени девушки. — Нас выручило то, что в каюту приперся этот ваш француз и приволок на себе эту чертову американку. Вот из-за того, что в каюте людей было битком, мы и не болтались по ней слишком. Да и Лебо свои щупальца выпустил, оплел всех, удерживал. Хотя… — Санёк осторожно дотронулся до своей щеки и снова скривился: — Я приложился о стойку койки порядком да еще и ногой застрял где-то. Колено болит — страх. Еще связки потянул, пожалуй. И все та же нога. Ками, ты мне нервы не отключишь, как в тот раз, в пещере?

«А ведь это было больше года назад, хотя кажется, что чуть ли не вчера», — подумал я, наблюдая, как Ками, закатив штанину, исследует колено Санька. И сразу вспомнились зеленое замогильное освещение, ливень, грязь, грохочущие шаги гигантских многоногих чудовищ, косматые твари, отцепляющиеся от их животов и несущиеся к нам…

И над всем этим, за извергающими потоки воды облаками, — огромная, чуть ли не в четверть небосвода, луна.

Да, покидала нас Дорога, покидала…

— Что это грохнуло? — спросил я у Ками, глубоко вздохнув пару раз, чтобы разогнать нахлынувшие воспоминания. — Ты сказала, что некому за нами гнаться. Твой модуль взорвал грузовик с боеприпасами? Или сам рванул? Хотя нет: непохоже это на простой взрыв.

— Поставка сорвана, сорвана… — ни к кому не обращаясь, протянул Шварц, нащупал отставленную Ками флягу, откинул колпачок, присосался…

— Это гравитационная бомба, — ответила мне Ками. — Принцип действия прост: затягивает все, что поблизости, к себе, а затем — взрыв, высвобождение массы энергии. Кажется, она использует при этом материю, затянутую в эпицентр… не знаю точно. Жалко, что пришлось пожертвовать боевым модулем — он бы нам пригодился в дальнейшем, — но модуль все равно бы погиб. Там столько бронетехники было, да еще пара воздушных машин огневой поддержки подтянулась… Вот и пришлось рвануть бомбу. Теперь в том месте воронка в километр диаметром. А может быть, и больше.

— Первый раз я не довез товар, сорвал поставку… первый раз, — пьяно бормотал Шварц, изумленно тараща бесцветные глазенки. — Я, Фридрих фон Шварц, специалист по доставкам… гордость…

— Радиации нет? — опасливо спросил Санёк.

— Нет, — тряхнула головой Ками. — Я же говорю: бомба гра-ви-та-ци-он-на-я. Ни химии, ни вредных излучений. По крайней мере — за пределами эпицентра.

— Мне доверяли, — гнул свое Фридрих Францевич, — а теперь…

— Гравитационная… это вроде коллапса сверхновой, что ли? — блеснул эрудицией штурман. — И откуда у тебя такая хреновина?

Санёк осторожно согнул и разогнул ногу, на его изуродованном кровоподтеком лице расплылась недоверчиво-счастливая улыбка: «Не болит!»

— Откуда? Прихватила на память… хм…

Ками сосредоточенно проговорила: «Хре-но-ви-ну», — затем забрала флягу у Шварца и тут же отшвырнула ее в сторону:

— Все выпил! Ох и дедуля!

— Да, я дедуля! — пьяно согласился Шварц. — У меня возраст! И за этот возраст ни одной поставки не было сорва…

Ками, не дослушав его, вышла из кабины. Хотя теперь, ввиду отсутствия над ней крыши, можно было говорить: «Вошла в вездеход».

— Совсем раскис наш колобок, — резюмировал Санёк. — Знаешь, Лёха, а ведь я тоже мог бы раскиснуть. Блин, такое творится, что у кого угодно крыша поедет! Не поверишь, у меня даже отвращение к оружию возникло: никакого желания в какую-нибудь компьютерную стрелялку поиграть. А ты ведь помнишь, как я любил это дело! — Штурман покачал головой, разом поскучнев лицом: — Да, война — это мерзость все-таки, что ни говори. Только вот за последние пару-тройку лет столько всего произошло, в таких мясорубках побывал… что я… закалился, что ли? И теперь вот сам себе удивляюсь, но ничего — держусь.

«Ничего ты не закалился, Саня, — грустно подумал я. — Вон и в глазах растерянность со страхом пополам плещется, и уголок рта нервно дергается… Конечно, не сломался ты, но на пределе, на пределе… Да и я что-то устал».

Я действительно чувствовал себя не ахти. Шум ушел из головы, но его сменила какая-то апатия, сродни изможденности. Вставать с металлического пола не хотелось: так бы и сидеть, раскинув ноги, прислонившись спиной к стенке, да смотреть в наливающееся красками небо. Мне явно не помешали бы несколько часов хорошего сна. А лучше — часиков двенадцать. Вот только кто мне их даст… Скорее всего, я сам не позволю себе расслабиться в такой сложной ситуации, когда неизвестно, в каком состоянии вездеход, где мы находимся и, вообще, есть ли выход из этой…

Хотя выход обычно всегда есть.

Я ухватился покрепче за любимую кривую трубу, подтянулся, ощущая дрожь в ослабевших руках, подогнул под себя ноги и наконец-то поднялся.

— Ты, может быть, посидел бы, отдохнул еще, а, Лех? — неуверенно пробормотал Санёк.

— Ага, щас отдохну, — иронично пообещал я и побрел внутрь вездехода.

«А все-таки хорошо, что Ками с нами, — мелькнула в голове запоздавшая мысль. — Нужно будет ей как-то об этом сказать».

Возможность сделать это появилась тут же: Ками вышла мне навстречу, положила руки мне на плечи, останавливая, заглянула в глаза широко распахнутыми черными глазищами, а затем и вовсе взяла мое лицо в руки, словно желая поцеловать. Тонкие, но сильные пальцы пробежались, поглаживая, по ушам, надавили на виски, на причелюстную зону…

Краем глаза я заметил изумленную рожу Санька: штурман лупил голубые гляделки, силясь понять, что это сейчас происходит. Ну и пусть смотрит… Бог с ним…

Миндалевидные глаза приблизились, разрослись, поглощая весь мир. В моем теле наросла сладкая истома, ощущение рук и ног исчезло, я не мог шевельнуть ни пальчиком, утопая в черных глазах…

— Саша, помоги мне его уложить, — услышал я сквозь бархатную тьму голос Ками. — Пусть поспит немного.

И, еще не отключившись окончательно, проваливаясь в восхитительный мрак, я услышал раскатистый и мощный…

Свой собственный храп.

— Не верю я… вот не верю! — Санёк был тверд и непреклонен. — Этой стерве не верю ни на грамм, ни на вот столечко! — И штурман практически сжал указательный и большой палец, показывая, что его доверие к Дженнифер стремится к нулю.

На совещании, посвященном актуальному вопросу «Что, блин, делать дальше?!», царило полное разногласие. Собрание состоялось снаружи, у борта вездехода. Причем собравшиеся расселись кто на чем, не брезгуя и отломанными гравитационной волной ветвями. В совещании не хватало спящего до сих пор Шварца и Жюльена Лебо, отправившегося в своем скафандре разведывать наш дальнейший путь. Зато вместо них, к величайшему негодованию Санька, присутствовала американская сторона, представленная изрядно помятой Дженнифер.

Думаю, у меня был не лучший, чем у профессора, вид: несчастного и измученного Проходимца разбудили, не дав поспать и трех часов. Если бы не какая-то медицинская гадость, которой обколола и напичкала мой организм Ками, я бы вообще не встал. К счастью, у шебекчанки была припасена аптечка, содержимое которой помогло мне не только встать на ноги, но и довольно-таки адекватно мыслить.

Теперь Ками с абсолютно невозмутимым видом (будто вовсе не она несколько часов назад одними лишь прикосновениями к вискам и шее отправила меня в объятия Морфея!) сидела на ветке рядом со мной, не внося ни слова в разгоревшуюся дискуссию. Я тоже не встревал в разговор, занятый тем, что украдкой разглядывал очень даже привлекательный объект — профиль Ками. За всеми перипетиями и встрясками прошедших дней я как-то и забыл, насколько девушка красива, так что теперь тайком любовался одновременно и мягкими, и смелыми чертами ее лица. Насколько я знал, матерью Ками была аристократка из азиатского мира Шебек, а отцом — неизвестный белый, или, как говорили на Шебеке, гайдзин. Азия и Европа столь гармонично сложились в чертах и фигуре шебекчанки, что создавалось впечатление искусственности этой красоты, как будто девушку специально рисовали для журнала японских комиксов. Вот только страшная это была красота. Зная сущность Ками, любоваться ее красотой лучше на расстоянии.

Санёк, заметив мои косые взгляды на девушку, раздраженно нахмурился и слегка пнул мою ногу, призывая поддержать его точку зрения. Я смущенно улыбнулся ему и изобразил внимание на своем лице.

Острую тему поднял Лука, тоже достаточно пришедший в себя для участия в совещании. Врач стоял на том, чтобы подключить пленных к ремонту вездехода. В ином случае при таком фронте работ Лебо в одиночку потратит не один месяц на оживление «этой груды металла», как выразился врач. Кроме Жюльена, никто из нас не разбирался в автомеханике, а одному из американцев довелось работать какое-то время в гараже, да и другой, похоже, имел дело с моторами.

К слову сказать, из пятерых штатовских спецназовцев в живых остались только двое. Тело одного из коммандос, убитого на месте взрывом, еще раньше выбросила Ками. Другой выпал в дверной проем, когда вездеход швыряла и переворачивала гравитационная волна. Его даже попытались искать, но безуспешно: Древний Путь, заваленный вырванными с корнем стволами деревьев и засыпанный камнепадами, представлял собой настоящий хаос, найти в котором что-либо не представлялось вероятным. Еще один вояка сломал не только ребра, но и шею, так что, глядя на него, я по-настоящему осознал всю ценность той защиты, что оказала мне Ками. Остальные двое американцев (действительно крепкие, тренированные ребята) отделались испугом, синяками и разбитыми лицами. Одного из них звали Дэйв (просто Дэйв, без фамилии), другого — Валентин Харп. Причем Харп откликался только на фамилию: видимо, свое имя ему почему-то не нравилось.

Теперь Дэйв и Харп должны были помогать Жюльену в восстановлении вездехода, и мне очень хотелось верить, что это у них действительно получится.

— Не, ну что за фигня?! — негодовал Санёк, морщась и дергая заклеенной пластырем щекой. — Здесь, вообще, есть хоть один адекватно мыслящий человек?

— Нам нет смысла пытаться что-либо против вас предпринимать, — сухо откаркала Дженнифер. — Задание мы провалили, своего транспорта у нас нет, местность мы не знаем — штурман погиб, Проходимец тоже отсутствует. Если попадем в руки партизан — нам крышка. С другой стороны, вам не помешают несколько пар рабочих рук… ну и оборона будет крепче.

Санёк негодующе вылупил голубые глаза:

— Не, ну вы слышали, что она несет! Оборона! Значит, оружие им дать! А может, проще самим… вон с той горы спрыгнуть? Чего они на нас силы и патроны будут тратить?!

— Лапшич, помолчите, — досадливо поморщился Лука. — Мы просто заключим союз на какое-то время. Как я понимаю, наши с госпожой Дженнифер интересы не пересекаются, кроме того, что ей с ее людьми нужно попасть на Сьельвиван. Для чего, кстати?

Профессор биологии и биохимии надулась брезгливой жабой.

Лука укоризненно, словно нашкодившему ребенку, улыбнулся и покачал головой:

— Госпожа Дженнифер, госпожа Дженнифер… зря вы так, зря! Мы к вам со всей душой: простили ваши проказы, шпионаж, предательство, захват вездехода…

Наш врач сейчас напоминал лису из пресловутой басни, ласково уговаривающую «голубушку» спеть что-нибудь. Во всяком случае, Дженнифер подходила на роль побитой жизнью вороны как никто. Ее покрытая синяками физиономия, изгвазданная одежда, растрепанной паклей торчащие волосы и усталый взгляд откровенно вызывали жалость. По крайней мере — у меня.

— Мы даже не выпытываем, что вы разыскиваете в этих Богом забытых джунглях, — продолжил Лука. — А ведь разыскиваете, а?

Дженнифер презрительно фыркнула и отвернулась.

«А ведь крепкая тетка, — размышлял я. — Другая бы давно расклеилась, „потекла“ от таких физических и моральных нагрузок. А эта ничего — держится. Правда, косится диковато на меня и на Ками, но это, пожалуй, до времени. Вот отдохнет, придет в себя — поплачем еще, что Санька не слушали».

Штурман как раз склонился к моему уху:

— Блин, Шварц в отрубе, наделаем без него ошибок!

«А ведь наделаем!» — мелькнула мысль.

Фридрих Францевич действительно крепко спал, обнимая продолжавшую дрыхнуть под воздействием снотворного Маню, и обильно извергал в пространство каюты алкогольные пары. К моему разочарованию, «специалист по сложным ситуациям» вчистую спасовал перед очередной проблемой. Возраст, наверное, сказывался.

Теперь в нашей разношерстной группе командование взял на себя Лука. Вроде бы он и не объявлял об этом громогласно, но ощутили это все.

Врач, внешне слабый (и бледный как мел, к тому же), но собранный и твердый внутри, сидел на куртке, опираясь спиной о шасси вездехода. Контина, не оставляющая его ни на секунду, так бы и держала руку Луки, но, видимо, стеснялась «большого общества».

Я, в свою очередь, нагнулся к уху Ками:

— Можно что-то сделать?

Ками кивнула, не меняясь лицом, встала и вскарабкалась в вездеход. Вскоре из дверного проема один за другим спрыгнули оба коммандос. Американцы, бросая хмурые взгляды исподлобья, вытащили из вездехода труп своего незадачливого товарища.

— Вон туда отнесите. — Ками легко соскочила на землю, указала на валявшийся метрах в десяти от вездехода ствол дерева. — Усадите.

Американцы посадили труп, оперши его спиной о дерево. Ками достала из какого-то отсека на своем костюме ярко-желтый шнурок, вернее, тонкое, не толще спички, гибкое кольцо, надела его на шею трупа. Кольцо тут же сжалось, плотно охватив шею.

— Это материал с памятью, — невозмутимо объяснила Ками и отошла в сторону от трупа. — Такие же я надела им, — девушка кивнула на напряженных коммандос.

Теперь я обратил внимание на то, что на шеях американцев красуются тонкие желтые полоски.

— Теперь внимание, — Ками указала пальцем на труп. — Допустим, это тело попытается каким-либо образом навредить Лё-ше, Са-ше или сделать еще что-либо нехорошее. Захватить оружие, например…

Я не до конца понял, что произошло, но голова трупа просто упала ему на колени. Это было так неожиданно, что смахивало на злую шутку, цирковой номер, пропитанный черным юмором. Вот только резкий и противный хруст показал, что голова была отделена не заранее, а именно тогда, когда Ками указала на труп пальцем.

Дженнифер что-то шикнула, а оба американских парня, побледнев и выпучив глаза, вцепились пальцами в свои шеи, как будто пытаясь удержать головы на плечах.

Ками деловито подошла к обезглавленному трупу, нагнулась и подняла с обрубка шеи какой-то красный диск размером с крупную монету. Встряхнула рукой. Из ее пальцев, словно из ладони фокусника, вывалился все тот же шнурок. Вот только теперь он был окрашен в цвет крови. И фокуснику никто не аплодировал.

— Материал с памятью и управляющими элементами, — снова проговорила Ками, подходя к нам и перебирая в пальцах гибкое кольцо. — Он срабатывает по сигналу с моего костюма или если его попробуют снять, повредить или… — Шебекчанка пристально взглянула в глаза Дженнифер, от чего та отшатнулась. — Или если меня убьют. Так что лучше не пробовать.

Ками практически повернулась к Дженнифер спиной, но затем одним ловким и быстрым движением набросила кольцо на шею профессора. Та завопила что-то, впилась ногтями в кожу, но было поздно: кольцо сузилось и сидело очень плотно.

— Сука! — прохрипела Дженнифер, с ужасом и ненавистью глядя на невозмутимую девушку. — Боже мой, какая…

— Молодец! — громогласно объявил Санёк. — Ками, ты не перестаешь меня удивлять!

Ками взглянула на штурмана как на пустое место и снова присела рядом со мной.

Мне показалось или ее полные губы еле заметно улыбались?

— Итак, вопрос решен, — прокомментировал произошедшее Лука. — Ребята помогают нам отремонтировать вездеход, мы доставляем их куда-нибудь… можем оставить здесь — по вашему желанию, молодые люди! — и снимаем, гм… ошейнички. Идет?

— Вы доставите нас на Сьельвиван, — сдавленным голосом проговорила Дженнифер. — И снимете ошейники. Там и разойдемся.

— Да что там, на Сьельвиване, медом помазано? — удивился Санёк. — Вам-то что там нужно?

Дженнифер затравленно зыркнула на штурмана и непроизвольно покрутила головой — ошейник действовал ей на нервы.

— Лебо возвращается, — вдруг сказала Ками.

В этот момент темный силуэт перемахнул через корпус вездехода и с тяжелым ударом приземлился возле нас.

— Оф-фигеть! — восторженно выпалил Санёк. — Ты прыгать научился!

Горб между плечами скафандра запульсировал, и передняя его часть лопнула, разошлась мембраной, открывая лицо Жюльена. Глаза Лебо возбужденно сверкали, тонкие губы кривились в улыбке.

— Ага, — добавил Санёк, — не только прыгать…

— Дальше пути нет, — Лебо продолжал улыбаться, словно говорил нам что-то очень приятное. — Там пропасть и огромный мост или что-то такое. Мост поднят с противоположной стороны, отсюда его не опустить.

— А чего так лыбишься? — не выдержал Санёк.

— Я могу есть! — выдохнул Лебо. — Кажется, я разобрался, как управлять костюмом! Тут есть такие выросты на уровне рта, если трогать их языком, включаются различные…

— Фу, — скривился штурман, — выросты!

— Пропасть широкая? — деловито осведомился Лука, не обращая внимания на восторги водителя.

— Километр где-то. Возможно, больше. Облака очень мешают.

— Спуститься и подняться можно? А обойти? А перебросить канат?

На каждый вопрос врача Жюльен отрицательно крутил головой. В конце концов с его лица сошла счастливая улыбка, и он повернулся к Ками:

— Э-э-э… мада… мадемуазель, ваш костюм может летать?

Ками даже не удостоила Лебо взглядом:

— Нет.

— Эх, вертолет бы, — вздохнул Санёк.

— Вертолет не поможет, — пожал огромными плечами Лебо: — В ущелье очень сильный ветер — облака несутся как бешеные. Насколько я разбираюсь в авиации, полеты там невозможны.

«Эге, поэтому ты и предложил Ками полетать, — подумал я. — Глаз да глаз за всеми вами нужен, ребята. А то сюрпризов не оберешься».

— Сеньоры, — раздался какой-то мятый голос из проема в боку вездехода, — сеньоры, на другую сторону можно перебраться только одним способом!

— Это что еще такое? — возмутился Санёк. — Я ж ему пасть затыкал!

— А ну-ка, молодчики, тащите его сюда, — распорядился Лука.

Оба американца, бурча что-то себе под нос, спустили из вездехода обмотанного липкой лентой Чино, посадили его, оперев спиной о борт. Охотник, хоть и спеленатый по рукам и ногам, умудрился прогрызть липкую ленту на рту и теперь жужжал через рваную дыру:

— Я могу вас провести, сеньоры! Только услуга за услугу: я показываю вам путь, вы меня отпускаете… э-э-э… с карабином и припасами.

— И этому пушку в руки давай! — вздохнул Санёк. — Мы что, сами дорогу не найдем?

Ками шагнула к охотнику и одним движением сорвала липкую ленту с его лица, улыбнулась уголком рта, когда Чино зашипел от боли, повела плечом, отошла…

— Только эту сеньориту ко мне не подпускайте, bueno?[25] — покривил губы Чино. — Когда я покажу вам дорогу, вы сами поймете, что не нашли бы ее ни за что.

— А с противоположной стороны можно опустить мост? — поинтересовался я.

— Он раньше только оттуда и управлялся, — заверил охотник. — Вот только сейчас механизм заклинен, так что нужна взрывчатка, чтобы разблокировать его…

— Ну, — Лука хлопнул себя по коленке, — попробуем?

— Еще и ему доверять?! — снова взвился Санёк. — Вокруг меня одни идиоты, что ли?

— У тебя есть еще такие желтые шнурки? — спросил я у Ками.

Девушка молча подошла к Чино, из ее руки мгновенно выскочил черный клинок. Охотник было шарахнулся, но Ками в один миг рассекла ленту на его ногах, после чего подняла одну ступню и надела на нее желтое кольцо. «Материал с памятью» тут же плотно охватил щиколотку.

— Не сбежит, — лаконично прокомментировала свои действия шебекчанка. — И говорить будет. Можно еще один на обе руки надеть, но идти трудно будет.

— Ты где этой хрени нагребла? — протянул Санёк.

— Распродажа была, — прищурила карий глаз Ками.

Глава 7

Вот поселимся в пещерах, и будут называть нас «пещерными»!

Лев и медведь

Пропасть изумляла.

Глубину гигантского разлома, прорезавшего скальные породы, нельзя было прикинуть даже на глазок — дна попросту не было видно. Расстояние до противоположного края действительно было больше километра. Крутые скалы из темного камня, словно зубчатый забор, вздымались вверх, уходя много выше, чем тот циклопический карниз, на который выходил Древний Путь.

Пропасть завораживала.

Текущие в ней, словно шуга при ледоставе, облака были в нескольких сотнях метров ниже нас. Они стремительно плыли, все время меняя форму, обдирая бока об острые клыки каменных стен, тая, вливая свои туманные тела друг в друга. Все это происходило настолько быстро, что создавалось впечатление огромных волн, стремительно бегущих вдоль скалистых берегов, несущих на себе кашу из облачного льда.

Пропасть пугала и манила.

Мельтешение облаков, игра света на темных гранях скал и невероятная глубина давили на психику, обольщали, тянули за сердце и толкали в спину, уговаривая расслабиться, отключить волю, шагнуть в наполненную воздушными призраками пустоту. Ледяной ветер врывался в рот, резал глаза, обжигал щеки. Его порывы, вместо того чтобы отрезвлять, утомляли так, что терялись остатки здравого смысла и хотелось закончить свое пребывание на склонах этого ущелья как можно быстрее. Пусть даже и полетом к его дну.

Но самым изумительным в пропасти был мост. Титаническим каменным пальцем возвышался он над карнизом на противоположном краю пропасти, словно грозя жалким безумцам, дерзнувшим забраться в эти места. Мост был довольно далеко от нас и вдобавок на полкилометра ниже, но даже отсюда размеры этого сооружения поражали и внушали трепет своей грандиозностью.

Разум отказывался верить, что этот невероятно огромный каменный монолит, торчащий практически параллельно стене ущелья, был действительно творением человеческих рук и мог опускаться, перекрывая всю ее более чем километровую ширину.

— Сумасшествие какое-то! — утомленно выдохнул Санёк, когда мы отползли от края скального карниза и спрятались от ветра за массивной каменной глыбой. — Я видел Гранд-каньон… по видео правда, но он и в подметки не годится этой, этой… а мост, вы видели мост?!

Лапшич умолк, хватая воздух побледневшими губами.

— Я же говорил, сеньоры, что туда не перебраться, — Чино старался перекричать шум налетевшего с другой стороны порыва ветра. — Без меня вы не найдете дорогу! Вон там, — палец охотника ткнул куда-то вниз, где свистел ветер и бежали облака, — там невидимый мост на другую сторону, и вы никогда его не найдете, если я вас не поведу.

Я внимательно посмотрел в точку, указываемую Чино, но не увидел ничего, кроме несущихся обрывков облаков. Санёк тоже уставился в ту сторону, потом взглянул на меня и покачал головой. Возможно, он был прав: Чино потихоньку сходил с ума.

Ками ухватила охотника за шиворот и поволокла от края пропасти. Выглядело это нелепо: невысокая девушка в костюме из крупных черных чешуек тащит за ворот длинного нескладного мужика, который намного больше своей конвоирши, но, тем не менее, ужасно ее боится.

Мы пошли вчетвером: Чино, Ками, Санёк и я. Лука слишком плохо себя чувствовал, чтобы идти куда-то далеко, и Контина не желала отходить от него ни на шаг. Жюльен же был нужен для ремонта вездехода и присмотра за американцами. К тому же он пообещал сделать все возможное, чтобы ускорить рост и активацию хотя бы одного-двух биоскафандров, а такие одежки нам очень бы не помешали. Ну а Шварц никуда не годился в силу своего похмельного сна.

Я должен был идти вместе с Чино, так как был Проходимцем и мог почувствовать присутствие Перехода на Сьельвиван. Немного хромающий Санёк заявил, что он не простит себе, если не увидит пропасть, да и вообще, ему «нравится экстрим». Я было попробовал оставить возле вездехода Ками, но шебекчанка заверила, что ее участие в попытке пробраться на ту сторону пропасти прибавит шансов этой авантюре. Да и за Чино нужно кому-то приглядывать.

Говорила она это тихим голосом, обращаясь только ко мне, и я, покоренный странным жалобным выражением в глазах девушки, согласился. После этого Ками моментально обрела свой прежний независимо-отстраненный вид. Так кошка, подобострастно выпрашивающая кусок мяса, тут же делается презрительным и гордым существом, как только его получит.

Шебекчанка отдала Луке крохотный пульт управления «ошейниками» американцев, так что я мог быть спокойным: они будут паиньками.

Чино повел нас обратно по Древнему Пути. Вообще, ходить где-то, кроме как по дороге, здесь было крайне затруднительно. Россыпи камней, острые ребра скал, колючие горные растения — все это громоздилось друг на друга, осыпалось, грозило зажать и вывихнуть лодыжку, цеплялось за одежду, стоило лишь шагнуть с Древнего Пути, который в этих местах представлял собой не мостовую, не тщательно уложенные и подогнанные друг к другу булыжники, а высеченную в скалах ровную поверхность. Оставалось только восхищаться трудолюбием рабочих, прорубивших широкую дорогу в твердом камне, невзирая на невероятно тяжелые условия.

Ну или здесь поработала какая-то техника.

Пройдя более полукилометра от пропасти, охотник свернул в заросли невысокого и крайне колючего кустарника, который с радостью принялся истязать дураков, попавших в его объятия. Продравшись через когти древовидного истязателя, мы оказались на небольшой каменной насыпи у подножия испещренной трещинами скалы.

— Отдых пять минут, — скомандовал я. — Чино, куда дальше идем?

— Вот путь на ту сторону, — охотник ткнул в неширокую, с рваными краями щель, по виду ничем не отличающуюся от множества других извивающихся в скале трещин.

— Ты уверен? — Санёк плюхнулся на более-менее ровный камень и тяжело перевел дух. — Мне кажется, что эта дырка ничуть не лучше остальных. Кто поручится, что она нас куда-то вообще приведет, кроме как под хороший обвал?

Штурман вытянул пострадавшую ранее ногу и откинулся спиной на скалу, пристроив на коленях бельгийскую укороченную FN-SCAR с подствольным гранатометом, коллиматорным прицелом и лазерным целеуказателем. Он прихватил ее из трофеев, доставшихся от американцев, сменив этим навороченным штурмовым комплексом также бельгийскую устаревшую FN-FAL. К слову, Лапшич обзавелся еще и камуфляжной формой, найденной в вещах запасливых американцев. Поверх формы он напялил на себя легкий бронежилет, а на жилет — американскую же разгрузку, до предела набив ее многочисленные карманы магазинами и гранатами к подствольнику. Любимую бейсболку Санёк заменил «стетсоном»[26] защитного цвета. В поясной кобуре штурмана, заявившего, что «крупный калибр рулит», покоился Colt Python под патрон 357 Magnum — здоровенный револьверище из полированной нержавеющей стали. Револьвер этот принадлежал Дэйву, который расстроился — его ствол, явно очень любимый, перешел к потенциальному врагу! — но поделать ничего не мог. На мое же робкое замечание, что ствол тяжеловат, наверное, Лапшич снисходительно прищурился и обрезал: «Шедевры не тяготят!»

Вооруженный до зубов и выряженный в камуфляж, с длинноствольным «Питоном» на бедре и «ковбойской» шляпой на голове, Санёк выглядел необычайно круто, если не считать того, что на его щеке красовался пластырь, скрывая опухшую скулу, рукава слишком широкой рубашки смешно топорщились по бокам плечных лямок разгрузки, а тощие щиколотки стыдливо выглядывали из-под коротковатых камуфляжных штанов. На ногах Лапшич оставил свои изрядно потертые голубые кеды, заявив, что в горах удобнее обуви не найти. Теперь штурман отчаянно мерз, так как футболка с бронежилетом и разгрузкой плохо защищали его от ледяного ветра. Небольшой рюкзак с пайком и патронами тоже вряд ли особо прибавлял тепла.

Я же был одет все в те же изрядно перепачканные штаны, кроссовки и футболку, в которые переоделся еще в лодке. Поверх футболки я напялил свою любимую куртку, не раз спасавшую мне жизнь, и теперь из ее нагрудных карманов торчали изогнутые магазины, так как из оружия я взял все тот же привычный мне АК. Если, конечно, его можно было назвать «автоматом Калашникова». Дело было в том, что, когда я закинул на плечо АКС-74, Санёк с умным видом заикнулся было, что разумнее в нашем случае взять оружие с унифицированным боеприпасом, чтобы иметь возможность обмениваться магазинами, на что я огрызнулся, что ему стоит лучше целиться и экономнее стрелять, дабы не расходовать зря патроны. На наш спор (спорили мы на межмировом языке) обратила внимание Дженнифер и, как ни странно, предложила внимательно поискать между раскиданными по вездеходу припасами, так как американцы взяли с собой несколько автоматов Калашникова, использующих натовский патрон. Реквизировав вездеход, штатовцы плотно набили все его доступные углы разнообразнейшей всячиной, перегруженной с разбитых в столкновении с герильерос машин. В том числе и боеприпасами. Даже разобранный экзоскелет имелся. Теперь, после дикой тряски и ударов, все снаряжение было хаотически разбросано и смешано, так что приходилось повозиться, прежде чем что-нибудь найти. Сначала я не очень поверил Дженнифер, но, когда из месива вещмешков и патронных ящиков был извлечен целехонький автомат, я тут же отложил свой АКС-74 в сторону.

Раскопанный агрегат был красавчиком: общим видом напоминая АК, он имел все удобства и прелести штатовского оружейного производства. Дженнифер пояснила: зная про трудные условия тераинских джунглей, командование распорядилось снарядить группу, помимо бельгийских SCAR'ов, еще и несколькими 108-ми «калашами», созданными под патрон 5,56 мм NATO. Впрочем, профессор кафедры биологии и биохимии наотрез отказалась разъяснить, что же это за командование послало их группу на Тераи и с какой именно целью.

Штатовские оружейники трудолюбиво увешали российские стволы эргономичными рукоятками, телескопическими прикладами, планками пикатинни и прочими «приблудами», тем самым сразу подняв неплохие и надежные стволы до мирового уровня. Прикинув, что, в отличие от моего АК, российско-американский гибрид был пристрелян, я повесил его на шею, после чего кинул несколько пачек патронов 5,56 NATO в свой рюкзак. В принципе, я совсем не был против этого калибра, так как качество натовских патронов было неизмеримо лучшим, чем у 5,45, и можно было не волноваться, что выстрела не будет из-за элементарного брака, допущенного расхлябанным российским производителем. И патриотизм тут ни при чем. Я, к слову, совсем не патриот той части Земли, которая раньше была территорией Советского Союза. И возвращаться туда уж никак не собирался. Скорее, я потихоньку становился патриотом Дороги. А на Дороге качественное оружие очень немаловажно.

Чино мы тоже загрузили по полной, повесив на него разряженный дробовик и объемный рюкзак, где, кроме еды, воды и взрывчатки, находились несколько десятков метров прочного тонкого троса с системой карабинов.

Дробовик нам достался также от американцев. Это был тот самый тактический Remington-11-87, из которого один из бравых коммандос пытался укокошить меня в вездеходе. Хорошее семизарядное автоматическое ружье, снабженное коллиматорным прицелом и подствольным тактическим фонарем. Ковыряясь среди россыпи коробок с патронами, я обнаружил пачку с непонятной мне маркировкой. Дэйв, один из коммандос, пощупал желтый ошейник на своей широченной шее и хмуро сообщил, что в картонной упаковке — осколочно-фугасные гранаты двенадцатого калибра. Я с удовольствием уложил эту пачку и пару пачек с картечью ноль-ноль в свой рюкзак, чтобы у Чино не возникло желания попытаться зарядить дробовик и использовать его по назначению, направив против нас.

Кроме этого, я засунул в один из карманов куртки семь патронов с картечью, чтобы иметь возможность быстро зарядить дробовик, буде возникнет такая надобность. Посетовав, что ничего более легкого и компактного нет, я прихватил в качестве запасного оружия армейский девятимиллиметровый FNX-9, который был намного легче Санькиного «Питона». Я бы с радостью вручил Ками какую-нибудь снайперскую винтовку, но таковых в американском арсенале, разбросанном по вездеходу, не оказалось. Сама же шебекчанка не взяла себе ни одного из стволов, видимо надеясь на встроенное в ее чешуйчатый костюм оружие. Что ж, вольному воля. Я, зная ее адекватность в вопросах уничтожения ближнего и дальнего своего, предпочел не думать, каким образом она станет осуществлять это самое уничтожение, предоставив девушке идти налегке. Впрочем, кто знает, каков вес костюма, который она на себе таскает?

— Так почему именно эта трещина? — настаивал Санёк, не открывая глаз.

— Я ходил здесь один раз, — хмуро ответил охотник, покосившись на Ками, которая делала вид, что не слушает разговор, и сладко в этот момент потягивалась.

Вообще, смотря на шебекчанку, нельзя было сказать, что она продиралась вместе с нами через колючки и карабкалась по каменным насыпям. Ее чешуйчатый костюм даже не припал пылью, словно все частицы грязи тут же соскальзывали с его поверхности, не успевая зацепиться. Она ровно дышала, в отличие от остальных, что усиленно хватали ртами воздух, и только легкий румянец указывал на то, что девушка несла физические нагрузки.

— Чего это ты тут лазил? — грубо бросил Санёк. — Джунглей мало?

— Один знакомый охотник сообщил, что открыл дорогу на другую сторону ущелья. Мол, землетрясение помогло. Вначале ему никто не верил, считая что старый, да к тому же излишне любящий пульке[27] балабол просто пытается заработать болтовней еще на один стаканчик. Мне же в далеком детстве рассказывал мой дед, которому в свое время рассказал его дед… Одним словом, сеньоры, очень давно мост был опущен, так что смельчаки могли перебираться на другую сторону. Вот только с той поры мост поднят, а потом возле Древнего Пути расплодились красные псы, так что здесь мало кто бывал.

Чино кивнул на трещину в скале:

— Раньше ее не было, скорее всего. Старый пьянчужка оказался прав: землетрясение открыло новую дорогу, без участия поднятого моста. Несколько групп людей, поверивших охотнику, пытались попасть на другую сторону, но прошли лишь немногие, в том числе я.

— И чего вы туда лезли? — хмуро пожал плечами Санёк.

— Вы слышали о Старом Городе? — осторожно спросил охотник. Он говорил через силу, морщась, словно жалея о том, что рассказывает нам свои сокровенные тайны.

— Какой еще…

— Погоди, Саш, — оборвал я брюзжание штурмана. — Это тот город, о котором говорил команданте Алехо?

Чино кивнул, снова поморщился, словно хватил несколько глотков уксуса:

— Брат всегда стремился туда попасть — это здорово помогло бы делу революции. Я сам не верю во всю эту революционную чушь, но семья есть семья, так что мне пришлось ему помогать. Мы разработали план по захвату транспортных средств, чтобы у нас была возможность вывезти сокровища, которые мы, возможно, найдем в Старом Городе. Хотя, есть ли они там — кто знает? Впрочем, Алехо был в этом уверен. Нужны были грузовики, а у нас их не было: в последнее время государственные войска здорово потрепали наш отряд. Мы не хотели угонять военные грузовики — это вызвало бы не только преследование, но и массу вопросов, зачем они нам нужны. Могла начаться глобальная облава, чего нам совсем не было нужно. Так что я с попутным обозом отправился через Переход в Новый Свет, чтобы проникнуть на подходящий транспорт и быть, так сказать, «запасным вариантом», если транспорту удастся избежать засады.

Тем временем брат со своим отрядом попытались отбить несколько машин у этих, ну которых вы сейчас держите в плену… — Чино покачал головой, опустил плечи. — Получили такой отпор, что потеряли половину отряда. Бойцы рассказывали, что это был какой-то ужас: кругом трупы, море огня и летающая машина бьет по джунглям сверху. Захватить транспорт не удалось, только повредили один или два автомобиля в ходе боя… Пришлось брату с остатками отряда отсиживаться в той самой деревне, предварительно утихомирив жителей.

— Ох и твари же вы! — Санёк с ненавистью смотрел на съежившегося охотника. — Мало вас амеры побили. Надо было, чтобы и вторую половину отряда!

Чино пугливо взглянул на Санька, оглянулся на Ками, но девушка стояла с каменным лицом, никак не реагируя на услышанное.

— Продолжай, — сказал я, уже понимая, что будет рассказывать Чино.

— Тогда брат устроил засаду в другом месте, — Чино явно было не по себе. — Захватил ваш вездеход. Я же, покинув вас во время захвата, решил не показываться вам на глаза — мало ли что?

— Осторожный. Стратег, блин! — иронично протянул Санёк.

— Когда вы бежали из деревни, на нее напали эти ваши амери… канцы. Скорее всего, они не прекращали следить за нами, так что, когда в деревне появился ваш вездеход, они решили разом разобраться с двумя проблемами: и партизанам насолить, и заполучить вездеход, чтобы восполнить нехватку транспортных средств. Брат с небольшой группой улизнул из деревни и ушел вниз по течению на лодках, а я остался рыскать в округе, в надежде снова найти вас, а там уж действовать по обстоятельствам. Ну вот и нашел…

Чино замолчал, очевидно считая, что сказал достаточно. Но я так не считал:

— С чего вы с братом взяли, что этот ваш дурацкий город действительно существует?

Чино вскинул на меня глаза, в которых моментально разгорелся живой огонек:

— Потому что я стоял под его стенами.

— Что-что? — встрепенулся Санёк. — Ты точно был на той стороне? Что там? Ты видел город? Там по-настоящему какие-то сокровища?

Чино пожал плечами, и это могло означать все что угодно.

— Чино, — подключился я, — там действительно есть город?

— Я видел только стены, — разлепил губы охотник. — Что за ними, я не знаю. Могу только сказать, что это очень большие стены. И ход к этим стенам начинается с этой щели.

— Да здесь все гигантское: горы, дорога, пропасть, мост. Я скоро начну комплексовать из-за своих размеров, — делано пожаловался Санёк.

Чино поднялся с камня, на котором сидел, поправил ремень дробовика на плече:

— Говорят, люди в древние времена были больше.

— Погоди, — я снял дробовик и рюкзак с плечей охотника. — Мы пойдем через пещеру? Тогда стоит поменять оружие. Дай-ка сюда дробовик и отойди в сторону, милый охотник-партизан.

Я выдернул магазин из автомата, проверил отсутствие патрона в стволе и протянул АК Чино:

— Теперь понесешь его. Давай-ка дробовик сюда.

Загнать патроны в трубчатый магазин дробовика было делом нескольких секунд. Я распихал патроны двенадцатого калибра по карманам куртки и наполнил ими специальный фиксатор на дробовике. После этого я положил рожок от «калаша» в свой рюкзак, туго затянул шнуровку горловины и защелкнул клапан. Чино, хмуро поглядывая на мои операции, повесил пустой АК себе на плечо стволом вниз.

— В пещере лучшее оружие — дробовик, — пояснил я Саньку свои действия. — Картечь не дает таких опасных рикошетов, как автоматная пуля, к тому же в закрытом пространстве дробовик эффективнее любого другого стрелкового оружия, это факт.

Санёк хмыкнул, прищурился из под полей «стетсона» и погладил ствол своего SKAR, из чего стало ясно, что я ни в чем его не убедил.

Ками хотела первой пойти в расщелину, но я попросил ее идти за охотником:

— Так ты и за Чино присмотришь, и меня с Саней прикроешь в случае опасности.

Ками понимающе кивнула и выразительно взглянула на Чино.

Тот поправил лямки рюкзака, включил налобный фонарь (также из запасов американцев) и шагнул к трещине:

— Не спешите, сеньоры, здесь аккуратно нужно идти.

— Выходит, я замыкающим пойду, — резюмировал Санёк, и непонятно было, удовольствие или неудовлетворение прозвучало в его голосе.

Трещина была узкой. Такой узкой, что приходилось протискиваться боком, а в некоторых местах буквально извиваться, продвигая тело дальше. Тощему Чино это было нипочем: охотник, подтягивая за собой рюкзак и автомат, протискивался довольно шустро и, если бы Ками не сдерживала его, давно б ушел далеко вперед. Возможно, ему этого и хотелось. Затеряться где-нибудь в ответвлениях расщелины, а потом спокойно покинуть свое укрытие, когда мы пройдем мимо, — что могло быть проще? Но юркая, несмотря на скафандр, шебекчанка, передвигавшаяся между двух каменных стен словно таракан в щели, не выпускала его из виду, постоянно напоминая, что в любой момент может активировать желтый обруч на ноге охотника.

Мы же с Саньком выкладывались на всю. Несмотря на то что Лапшич не отличался богатырским сложением, ему здорово мешала разгрузка и легкий бронежилет под ней. Моя куртка тоже не придавала мне стройности, так что попыхтели мы со штурманом изрядно, пока пытались догнать наших шустрых попутчиков. Санёк даже пытался снять с себя мешающие вещи, но сделать это в таком ограниченном пространстве было невозможно. Пару раз я так серьезно застревал, что испытывал приступ клаустрофобии, и только помощь штурмана, буквально проталкивавшего меня через узкие места, не дала мне предаться отчаянию. В свою очередь я старался вытаскивать Санька из «душегубок», как он именовал тесные ловушки.

— Ненавижу, уфф! Ненавижу такие места! — кряхтел Санёк, дергаясь в очередной «душегубке».

— Чего ты там? — спросил я, когда Лапшич уж сильно долго ерзал на одном месте.

— Шляпа упала, — донеслось из темноты.

— Фонарь включи, — посоветовал я. — А я свой выключу.

Здесь действительно было очень темно. Скудный свет, вливавшийся в расщелину снаружи, уже давно потерялся за многочисленными поворотами. У Чино, идущего впереди, был налобный фонарь, а Ками, снова закрывшая лицо чешуей шлема, похоже, пользовалась какими-то сканерами своего костюма. Я прицепил небольшой светодиодный фонарик на пояс, чтобы лучше видеть, куда ступать. Третий, и последний фонарик был у Санька, но я не разрешил его включать, чтобы не расходовать заряд батареек: кто знает, сколько времени мы проведем в этих пещерах? Эх, тактические очки бы сюда! Но очки были безнадежно сломаны, буквально раздавлены при аварии вездехода, так что приходилось довольствоваться обыкновенными фонарями. «Хорошо хоть не с факелами, — угрюмо подумал я, шаря по поясу, — все же светодиоды намного практичней и эффективней!»

Я нащупал выключатель, выключил свет. Сразу воцарился кромешный мрак — видимо, Чино с Ками ушли так далеко от нас, что даже отсветы их фонарика не могли проникнуть к нам, запутавшись в лабиринте поворотов и выступов этого узкого, грубого и шершавого каменного лабиринта.

Санёк продолжал возиться. Вспыхнул ослепительный луч его фонаря — штурман пыхтел и вертелся на месте.

— Да что там у тебя?!

— Шляпа, говорю, упала. Поднять не могу, согнуться не получается.

— Ты бы еще мексиканское сомбреро напялил!

— Я ее здесь не оставлю!

Санёк покряхтел еще немного и, когда я, плюнув в сердцах, начал продвигаться к нему, удовлетворенно крикнул:

— Порядок! Я ее стволом винтовки подцепил!

Что-то тронуло меня за плечо. Я дернулся, лихорадочно оборачиваясь, нащупывая кнопку включения фонаря, дернулся еще сильнее от вида горящих алым светом глаз — блин, никак не привыкну! — поцарапал щеку о каменный выступ… и наконец-то щелкнул кнопкой.

— Ками! Девочка, пожалей мои нервы, хватит подкрадываться!

Чешуйчатое забрало разошлось в стороны, в рассеянном свете блеснули лукавые черные глаза:

— Все в порядке, Лё-ша? В чем задержка?

— Уже ни в чем. Почему ты Чино оставила?

Ками улыбнулась уголком рта, потянула из моей руки дробовик:

— Давай я понесу. Тут недалеко осталось.

Слепя лучом своего фонаря, вплотную приблизился Санёк, возмущенно засопел носом:

— А Чино?

— Никуда не денется, — девушка стрельнула глазами и ловкой змейкой заскользила по расщелине. Блин, и как ей это удается? Хотя… мне показалось или ее скафандр слегка «дымился», каким-то образом помогая своей хозяйке проходить тесные места?

Действительно протискиваться оставалось недалеко. Буквально через пару десятков метров, включавших в себя не менее пяти изгибов и резкий поворот, я вывалился в свободное пространство, после чего устало опустился на довольно ровный пол карстовой пещеры. Выпавший следом за мной Санёк чуть не потерял равновесие, но удержался и даже сделал попытку поискать комфортное место для своей задницы. Не найдя мягких диванов, он вздохнул и приземлился рядом со мной.

Небольшую пещеру неправильной формы заливал свет от фонарика Чино. Или охотник, или Ками догадались направить луч на белую поверхность выхода кварца, который хорошо отражал и рассеивал свет. В этом спокойном свете неподвижно сидел Чино и совсем не спокойно вращал выпученными глазами. Присмотревшись, я увидел, что на голове у охотника лежит небольшой плоский обломок скалы.

— Это он чего — медитирует? — вяло поинтересовался Санёк, кивая на напоминавшего индуистского идола Чино.

— Я сказала ему, что это — химическая граната. — Ками сняла с темени охотника камень и отшвырнула его прочь. — Если бы Чино пошевелился, то она бы сработала, и он умер бы через несколько минут ужасных мучений — плоть сползла бы с костей.

Чино хмуро проводил взглядом отброшенный камень, примиряясь с мыслью, что его попросту надули, механически почесал желтый браслет на щиколотке, после чего обратился ко мне:

— Алехо, я требую, чтобы за мной приглядывал кто угодно, но только не эта сеньорита.

— Вот именно поэтому она и будет продолжать за тобой приглядывать, мой дорогой партизанский засланец, — добродушно проговорил я. — Так надежнее.

— Сколько нам еще через эти норы лезть? — поинтересовался Санёк.

— Долго, сеньоры, — огорошил его Чино. — Правда, идти будет легче, но в некоторых местах — намного опаснее.

— Это еще что? — возмутился штурман. — Ты ничего об опасностях внутри пещер не говорил! Что там — обвалы?

— Люди говорят, большие Сторожа. Я их не видел, слава Марии, когда шел здесь в прошлый раз, но слышал, и не раз.

— Чего? Какие «сторожа»?

— Ну уж не бородатые дедуганы с двустволками, наверное, — я с трудом поднялся, тряхнул головой. — Пойдем, пока я не уснул.

— Не, ну как это не дедуганы? Вернее… вот блин! Погодите! — Санёк явно был расстроен и озадачен. — А кто же тут водится, в пещерах? К кому мы в зубы лезем?

Я повернулся к штурману, проникновенно заглянул ему в глаза:

— Санечка, дорогой мой человек, скажи, по какой причине ты пошел с нами, а не остался возле вездехода? Крутил бы себе гаечки или барахло разгребал. Тихо, мирно, безо всякой опасности…

— Ну… — Санёк явно замешкался с ответом, что-то прокручивая в своей кучерявой башке. — Помочь же хотел. Да и люблю я экстрим, горы… ты же знаешь!

— Ты такой экстрим любишь, который твоему заду практически ничем не грозит, — мило улыбнулся я. — Признайся, облегчи душу — тебе ведь влом было возиться с ремонтом вездехода?

— Влом, — хмуро пробормотал Санёк. Потом спохватился и поспешно добавил: — Я ж не разбираюсь в механике ни шиша! В компах — да, а в этих гайках… только обузой был бы! Болтался без дела под ногами. И вообще, какие-то все выводы у вас неправильные. Опять напридумали обо мне невесть что.

— Искренний ты мой! — восхитился я. — Сама честность и самоотвержение! Вставай, бери винтовочку в белы ручки и топ-топ ножками, программист экстремальный.

Санёк непонятно зыркнул на меня из-под бровей, бросил украдкой взгляд на Ками, поднялся, кряхтя…

— Идем, что ли?

— Сеньоры, сначала лучше кому-то одному идти, — подал голос Чино. — Пусть один неслышно прокрадется, разведает. Так тише будет. Я в прошлый раз в одиночку пробрался, а до меня целая группа пропала — может, шли шумно да на Сторожей нарвались. Человек пятнадцать просто исчезли без следа…

Так, новые подробности. Час от часу не легче.

— Так что это за хрень? — обеспокоенно спросил Санёк.

— Простите, сеньор?

— Эти «сторожа» что собой представляют? — перевел я вопрос Санька. — Это люди, животные, механизмы?

— Не знаю, сеньор Алехо, я же говорю: не видел их. Только слышал звуки, что они издают, да шум от передвижения. Еще они испускают голубой свет — я видел отблески в тоннеле. Если станет слышно что-то такое, просто любой шум, или увидите голубой отблеск, то лучше всего затаиться, выключить свет и не издавать ни звука. Я так делал и остался жив, как видите, достигнув невидимого моста.

— Ты о нем все время твердишь, — проворчал Санёк, — а можешь объяснить толком, что за хрень такая этот твой мост? И почему он невидимый? Сказки про Индиану Джонса? Я-то думал, что мы по пещеркам до дна ущелья спустимся, а по другим поднимемся…

— Я не могу объяснить, — уныло проговорил охотник. — Сами увидите, сеньоры, когда дойдем.

— Тебя мы, естественно, вперед одного не отпустим, — вслух задумался я. — Дорогу знаешь только ты, так что не будем давать тебе возможность улизнуть. В принципе, вся история про Сторожей может оказаться просто уловкой, чтобы избавиться от одного из нас: пойдет человек на разведку да и угодит в какую-нибудь ловушку. Так что пойдем все вместе, но один человек будет двигаться немного впереди, чтобы предупредить остальных, если натолкнется на что-нибудь странное. Санёк на эту роль не годится — забьет уши затычками да за музыкой все забудет. Шучу, конечно. Ками останется с остальными, как главная сила, прикрывающая группу. Так что я пойду.

Ками враз напряглась, на ее лице мелькнуло недовольство. Санёк же, вяло изобразив возмущение и оскорбленность, снова плюхнулся на пол пещеры.

— Как дальше идти? — Я, включив фонарик на стволе дробовика, посветил узким лучом в глаза Чино. — Слишком запутанный маршрут? Ты не ври мне, партизан, иначе Ками с тобой поговорит.

Девушка мигом оказалась рядом с Чино, возникшее из ее запястья черное лезвие коснулось виска охотника. Упала прядь волос…

— Там дальше начинается лабиринт переходов, — быстро ответил Чино, с ужасом глядя на отрезанный локон, лежащий около его ноги. — Держитесь правой стороны большого тоннеля, никуда не сворачивайте, пока не увидите крест, сделанный копотью, — это старый знак, я им руководствовался. Если все тихо и спокойно, просто сверните и двигайтесь дальше, не окликайте остальных. Двигайтесь по узкому ходу, и вы придете к невидимому мосту, что ведет на ту сторону ущелья. И ради Христа, не пользуйтесь радиосвязью!

«Что-то мне эта ситуация напоминает, — подумал я, вспомнив мир Псевдо-Геи. — Как бы здесь не водились, вместо летающих, подземные твари, живо интересующиеся радиоволнами».

Впрочем, бояться этого не стоило: ни у кого из нас не было рации. Вот разве что костюм Ками…

— Ты излучаешь в каком-нибудь диапазоне? — спросил я у шебекчанки. — Радиоволны? Электромагнитные волны?

Ками отрицательно покрутила головой.

— Лё-ша, давай я первой пойду, — попросила она.

— Пойдешь-пойдешь, — проворчал я, внезапно почувствовав непонятную нежность к этой маленькой, но очень смелой девушке. — Вот устану красться, и пойдешь тогда.

Девушка удержала меня за руку:

— Подожди. Тебе пригодится способность видеть в темноте.

— У тебя есть тактические очки! — восхитился я.

Ками покачала головой, усадила меня на каменный выступ и принялась копаться в кармане рюкзака, который всю дорогу тащил на себе Чино.

— Са-ша, посвети, — попросила она, достав из рюкзака футляр размером с ладонь. — Лё-ша, подними лицо вверх.

Санёк заинтересованно подошел, включил свой фонарь.

— Это что?

— Не свети ему в лицо, — девушка щелкнула футляром и приблизила к моим глазам странную панель с выемкой посредине и двумя сложносоставными дисками, части которых вдруг пришли в движение, осветились зеленоватым сиянием…

— Не бойся, не шевелись, не закрывай глаза. Это не вредно.

Рука девушки легла на мой затылок, нежно, но крепко удерживая голову, второй рукой Ками прижала панель со светящимися дисками к моим глазам, и сразу стало понятно, зачем выемка посреди этого прибора, — она повторяла форму носа. Зеленое сияние усилилось, многочисленные легкие уколы россыпью мелких мурашек пробежали вокруг глаз, по векам. Я непроизвольно моргнул, но веки словно замерзли, так что закрыть глаза не получалось, что-то коснулось глазных яблок, свет стал мигать с разной интенсивностью…

— Что…

Пальцы на затылке шевельнулись лаская, успокаивая.

— Сиди спокойно. Прибор сканирует твои глаза. Сейчас создается оптимальный вариант линз.

— Что за линзы? — Санёк пыхтел прямо мне в ухо, так что я нащупал его рукой и отпихнул в сторону.

— Гляди, пихается!

— Это универсальные линзы длительного ношения. Подбираются индивидуально под человека, учитывая особенности строения глаз и даже состав секрета выделительной системы. В этих линзах улучшается зрение в темноте, также они должны защищать твои глаза от слишком яркого света…

— Там есть электроника? — встревожился я. — На Сьельвиване они выключатся, хорошо, если глаза не повредят!

Пальцы снова погладили затылок.

— Там какая-то сложная биокристаллическая структура с многоуровневой памятью. Никакой электроники.

Наконец мои глазные яблоки освободились от легких прикосновений, еле ощутимые иголочки последний раз пробежали по моим распахнутым векам, и зеленый свет погас.

Ками сняла прибор с моего лица, и я увидел… одни лишь расплывающиеся пятна разных оттенков.

— Не переживай, через несколько минут пройдет, — заверило меня одно из светлых пятен. — Зрение настроится. Саша, перестань светить ему в лицо.

— Это что за технология, откуда? — Штурман все-таки выключил свой фонарик. — Оттуда же, откуда и костюм? Лех, ты видишь нормально? Что видишь?

— Да все я вижу, — я с удивлением наблюдал, как окружающие меня предметы прорисовываются из мути, становятся необычно резкими, четкими, объемными. — Отлично вижу.

— Ага, вот как… а на глазах их совсем и не видно. Никаких признаков, что ты линзы нацепил… — Штурман помялся: — А мне можно такой прибамбас заколдырить?

— Прибор одноразовый, — девушка отшвырнула потерявшую свечение панель. — Вряд ли получится зарядить в него составляющие элементы. Да и не доберемся до производителя.

— Блин, какие сложности, — Санёк явно был огорчен. — Ладно. Хоть кто-то в нашей компании будет нормально видеть.

— Сань, у тебя же стопроцентное зрение, — примиряюще проговорил я. — Хорошо хоть у Ками в арсенале одни линзы оказались. Спасибо.

Ками помолчала немного:

— Я везла их тебе в подарок, Лё-ша.

Глава 8

Нелепую, странную вижу картину —

Подводную лодку в степях Украины!

Удивленный поэт

Мы уже около получаса медленно шли по ровному полу, старательно обходя или перешагивая все, что могло зашуметь, будучи сдвинутым с места. Я — впереди, Ками с охотником-партизаном и Саньком — метрах в пятидесяти сзади. Кроссовки отлично помогали сохранять тишину, сзади тоже не доносилось ни звука, так что у меня даже появилась надежда, что мы сможем пройти через эти пещеры, не потревожив странных «сторожей», которыми нас так пугал Чино.

Подземный ход, куда вывел нас охотник, действительно напоминал большой туннель, просверленный в скальной породе огромным горнопроходческим комбайном. Практически круглый в сечении, если не считать плоскую нижнюю часть, он имел около двенадцати-пятнадцати метров в поперечнике, что впечатляло и поневоле внушало уважение. Пол туннеля представлял собой монолитный камень, не был усыпан гравием или еще чем шумным, так что нужно было просто поглядывать под ноги, чтобы не пнуть небольшие камешки, очевидно отколовшиеся от свода.

От главного туннеля отходили многочисленные «отнорки» — круглые лазы величиной чуть меньше роста человека. Причем расположены они были не только возле пола, но и на стенах, на потолке… Что могло скрываться в этих ответвлениях — не хотелось и представлять, хотя некоторая искусственность таких геометрически правильных провалов наталкивала на мысль о работе механизмов… ну или трудолюбивых насекомых, прогрызших себе лазы в каменной толще. Правда, не хотелось бы мне повстречаться с термитами, которые, словно трухлявое дерево, прогрызают монолитный гранит…

Тишина стояла гробовая: ни падания капель, ни свиста ветра, ни осыпающихся камешков. Звук дыхания казался оглушительным, я даже слышал шум крови в ушах. Каждый шаг приходилось делать осторожно, перекатывая вес с пятки на носок. В который раз я возблагодарил небо за свои «Найки», ведь, не будь на мне мягких кроссовок, я не смог бы шагать так тихо.

Так я и шел, контролируя свои движения и стараясь беззвучно выдыхать невидимые в темноте облачка пара — холод был собачий. А дышалось, кстати, совсем неплохо: воздух был сухим и холодным, без запахов сырости и пыли — видимо, сказывалась вентиляция через систему «отнорков». Вот и хорошо, хоть что-то положительное. Еще бы Манька рядом была, эх…

Я привык доверять Маниным нюху и слуху: гивера уж точно бы предупредила меня о приближении какой-нибудь опасности. Да и ее голубые, прогрызающие даже сталь зубы здорово прибавили бы мне уверенности в этом непонятном и таинственном месте. Вот только Маня сейчас спала глубочайшим наркотическим сном в вездеходе, так что мне приходилось полагаться лишь на свой слабый человеческий слух.

Чтобы не привлекать постороннего внимания, я заклеил стекло своего фонарика полупрозрачным медицинским пластырем, нашедшимся в американской аптечке, умерив тем самым яркое сияние светодиодов до мутного рассеянного света, по мощности сравнимого с зажженной сигаретой. Поначалу было очень неудобно, но глаза очень быстро привыкли, и буквально через несколько секунд я мог разглядеть камешки у себя под ногами. Наверное, это все-таки линзы Ками сработали. Кстати, я совсем не ощущал их на глазах, словно никаких линз и не было, но вот видеть в темноте помогали они изрядно.

Я подошел к очередному боковому ходу, провел пальцами, затянутыми в перчатку, по ровному срезу — вон, даже каменные слои видно, разноцветные жилы, зернистый рисунок камня, пересеченный идеальным краем «норы».

Каждый раз, когда в правой стене тоннеля появлялся круглый лаз, я внимательно осматривал его края, но нарисованного копотью креста не было видно. Однажды мне попалась какая-то тряпка, темным пятном лежащая на полу, и я старательно обошел ее стороной, опасаясь какой-нибудь ловушки. Вот тронешь такой безобидный кусок ткани, а где-то сработает сигнализация или попросту рванет настороженная граната, что терпеливо дожидалась своего времени под этой вот тряпочкой… Кто знает, какие неприятные сюрпризы могут ожидать неосторожного путника в этих уж слишком похожих на искусственно созданные объекты местах? Раз уж тут люди пропадают. Хотя верить Чино…

Подумав, я все же не стал уходить далеко от подозрительной тряпки — вдруг штурману ударит в голову пнуть темный клубок. Подождал, присев на корточки, пока ко мне приблизится мутное пятно света от затененного фонарика Чино. Ками, идущую немного сбоку от остальных, не было видно, так как ее костюм поглощал практически все излучения, не отбрасывая бликов и оставаясь бархатно-черным, сливаясь с тьмой тоннеля.

Девушка вынырнула из темноты неожиданно, хоть я и ждал ее появления. Присела рядом, распустила лепестки шлема:

— Что-то случилось?

— Просто хочу спросить Чино, сколько еще идти до его креста.

— Уже скоро, сеньор, — охотник присел рядом, включил фонарик, заставив меня поморщиться. — Совсем скоро. Видите? — Чино указал на бесформенный клубок тряпки. — Это моя рубашка. Я бросил ее, когда шел обратно в прошлый раз. Она пропиталась кровью и была ни на что не годна.

— Ты был ранен?

— Да, сеньор Алехо, несколько царапин, но кровоточили они обильно.

— Кто же тебя ранил?

Чино вздохнул:

— Меня хотел убить человек, не желавший, чтобы кто-то, кроме него, знал путь до города. У него не получилось.

«Понятно, — подумал я. — Значит, получилось у нашего охотника-партизана».

Из темноты, белея пластырем на щеке, надвинулся Санёк, тут же плюхнулся на пол, прокряхтел:

— Нога снова болит, мочи нет. Ками, ты ничего не можешь с этим сделать?

— Могу пристрелить, — сухо сказала шебекчанка.

— Злые вы все, — буркнул Лапшич. — Ушел бы я от вас, да нога, блин, болит… че за тряпка?

И не успел я ничего сказать, как штурман ткнул стволом винтовки в темный клубок.

— Ты сдурел?! — прошипел я, толкая Санькин SKAR в сторону.

— А че?

— Мало ли что это может быть! А если под тряпкой растяжка?

— Ну, Алексей Павлович, что-то вы совсем умом поплохели. Какая, на хрен, растяжка в этом фиг когда заброшенном тоннеле?

— Саня, ты дурак, — устало пробормотал я. — Есть же такая привычка, которая многим могла сохранить жизнь, если бы они ей обладали. И имя ей — ПРЕДОСТОРОЖНОСТЬ.

Санёк буркнул что-то про нервы, которые кое-кому лечить нужно, поднялся, опираясь на винтовку и держась за больное колено:

— Пойдем, что ли?

— Погодите! — Чино с напряженным лицом прислушался и тут же выключил свой фонарик. — Сеньоры, впереди шум.

— Ничего не слышу, — удивился Санёк.

— Меньше слух наушниками убивать нужно, — отрезал я. — Ками, что там?

— Пока ничего не вижу.

Девушка схватила дернувшегося в сторону охотника за щиколотку и сняла с нее желтый обруч.

— На всякий случай, чтобы не сработал нечаянно, — пояснила она, закрыла шлем и неслышно ушла в темноту.

Чино вздохнул, с видимым облегчением потер ногу. Наверное, неприятно, когда каждое мгновение можешь лишиться ступни.

Я тоже выключил свой фонарик: мало ли что. Ведь существа, водящиеся в этом тоннеле, живущие в непроницаемой тьме, могут обладать сверхчувствительным зрением. Хотя могут быть и совершенно слепыми.

Теперь и мой слух уловил легкое позвякивание, словно кто-то чайной ложкой мешал чай в металлической походной кружке. Звук был очень тихий, смягченный расстоянием, но он появлялся вновь и вновь, так что списывать его на звон в ушах не было причины.

— Как думаешь, что это? — Санёк, по-видимому, тоже расслышал подозрительные звуки.

— Дедуганы с двустволками чай помешивают, — съехидничал я. — Сейчас молока добавят, баранки размочат и зачмокают, захлюпают на весь тоннель… Чино, это твои «сторожа»?

— Нет, сеньор. Те по-другому шумят.

— А ты слышал раньше такие звуки?

— Нет, сеньор. Таких в прошлый раз не было.

— А ты был там, дальше? Там такой же тоннель? — не отставал я от охотника.

— Дальше тупик, сеньор Алехо. Через сотни две шагов от хода с крестом тоннель заканчивается. Я доходил до тупика, но ничего и никого там не видел…

— Ну, блин! Ведь явно металл звякает, — прошептал Санёк.

И я так и не понял, чего больше в голосе штурмана — боязливости или любопытства. Во всяком случае, он щелкнул предохранителем своего SKAR'а, явно готовясь к боевым действиям. Вот незадача, а мне так не хотелось поднимать пальбу! Хоть бы Санёк не выстрелил сдуру…

— Сань, поставь опять на предохранитель, — шепнул я Лапшичу.

— А мало ли что припрется из темноты? — резонно ответил мне Санёк. — Во всяком случае, я буду готов заранее.

— Сеньор Алехо прав, — вмешался Чино, — тут лучше не стрелять. Оружие может просто не помочь.

— Что, снова сато карапачо? — зло огрызнулся Санёк.

Новый щелчок.

— Вот видишь, ты иногда бываешь разумным, — «похвалил» я штурмана.

— Ни хрена, — непонятно ответил Санёк.

— Что «ни хрена»?

— Я просто взвел подствольник!

Чино аж задохнулся при этих словах, а я грешным делом подумал, что не стоило все-таки брать с собой такого неуравновешенного типа, как Александр Лапшич, чтоб ему жилось хорошо! Остался бы в вездеходе да барахло разбирал или гайки крутил — спокойней было бы.

Во тьме проявились алые точки «глаз» Ками. Санёк, слава богу, не выстрелил. Девушка села рядом со мной и раскрыла шлем:

— Пойдем, Лё-ша, тебе будет интересно на это взглянуть. Свет не зажигай, я поведу тебя за руку. Остальные оставайтесь здесь. Саша, держи Чино на мушке, чтобы не сбежал, — браслет пока не надеваю. Кстати, Чино, ты бывал за кольцами?

— Какими кольцами?

Чино был настолько удивлен, что даже не назвал Ками «сеньоритой».

— Какими кольцами? — Охотник явно нервничал. — Там, за входом с крестом, просто тупик, тоннель кончается ровной скалой…

Девушка издала неопределенный звук, словно сомневаясь в компетентности охотника, а особенно — в его памяти.

— Пойдем…

Я, повинуясь руке Ками, осторожно двинулся дальше по тоннелю. Ощущение было странным: существо с горящими глазами увлекает меня в кромешную тьму по дырчатому тоннелю. Прямо мистический роман какой-то. Что-то из Данте или, скажем, Булгакова… Вот только под демонической «шкурой» был не злобный адский дух, а девушка, которая прошла через несколько миров, чтобы быть со мной рядом. Хотя неизвестно, что хуже.

«Алексей Павлович, контролируйте свои чувства! — строго приказал я себе. — Вам ли не знать, голубчик, что это за девушка, и как просто она лишает людей жизни! Да проще с гремучей змеей связаться, чем с такой вот миловидной куколкой!

Хотя, — возразил я сам себе, — по отношению ко мне она весьма лояльна, нужно признать. Даже вот эти линзы на моих глазах, ведь шебекчанка явно сказала, что везла их как подарок. Гм, и по какой причине эта милая забота? „С каких дел“, как говорят в Одессе…»

Я мельком задумался о том, что и раньше девушка оказывала мне некоторые знаки внимания, хотя к остальным представителям мужского пола являла, в основном, равнодушие…

Или агрессию. Причем с летальным исходом для несчастной цели. Так почему же ко мне такая милость? Дело в простой симпатии, так сказать «друга верное плечо», или…

Перемена окружающей обстановки отвлекла меня от мыслей. В тоннеле появились своеобразные кольцевые барьеры высотой около полуметра. Они опоясывали тоннель точно места смычки в канализационных трубах, еще раз подтверждая его искусственное происхождение. Теперь приходилось карабкаться через полуметровые препятствия, которые шли друг от друга на расстоянии около тридцати метров. Когда я перелез через первый барьер, то обратил внимание, что сделан он из сероватого металла. Будто распорное кольцо, поставленное для того, чтобы стены не рухнули внутрь каменной трубы. Хотя, в принципе, я мог и ошибаться насчет их назначения — это вполне могли быть чехлы над силовыми кабелями, декоративные элементы или, попросту, уплотнительные кольца для гигантского поршня, а может, для чудовищного червяка, не приведи Господь.

Мы дошли до разветвления тоннеля. Я не оговорился — это были не крупные ходы, подобные тем, что ранее усеивали стены, а именно разветвления: сбоку, под косым углом, в тоннель вливался точно такой же по размерам тоннель, вот только стены его были не из камня, а выложены плитами странного цвета.

— Это что, композитная керамика? — хмыкнула Ками, ковыряя выросшим из ее руки черным лезвием светло-кофейную поверхность. — Я до этого места не доходила — издалека наблюдала.

— И что это значит? — поинтересовался я. — Ну керамика? И что ты наблюдала?

Девушка взглянула на меня с насмешливой искоркой:

— Ну что это не пещера, прогрызенная какой-нибудь землеройкой, а рукотворный объект.

— Это я и сам вижу! — огрызнулся я. — Зачем было меня сюда тащить?

Ками покачала головой:

— Совсем устал. Вижу — вымотался. Ничего, надеюсь, далеко они не могли забраться. Не спрашивай, — девушка приложила пальцы к моим губам, — сам все увидишь.

Я хотел было заспорить, что не устал, что могу пройти десять раз по столько, что еще о-го-го… но не стал, понимая, что это прозвучит глупо. Тем более что я совсем и не чувствовал себя на «о-го-го».

Тоннель, по которому мы шли, явно начал подниматься вверх: подъем не был крутым, но все же ощущался при ходьбе. Вот огромная каменная труба с металлическими кольцами плавно свернула влево, затем еще раз, словно гигантская винтовая лестница, потом еще, и я заметил, что мрак стал уже не таким непроницаемым, как был вначале. Вдалеке разгорался, пульсируя, свет. Он чем-то напоминал маяк с фонарем оранжевого цвета, который светит заблудившимся во тьме кораблям. Рядом с первым маячком появился второй, добавляя свои вспышки в общую пульсацию. Веселые отсветы бродили по стенам тоннеля, освещая его камень и контрастно выделяя на розовом камне кольца барьеров и черные круги ходов, словно следы от гигантского дырокола.

Ками потянула меня вниз, заставляя сесть на корточки. Сама она легла на локти и поползла, передвигаясь с завидной легкостью и проворством. Когда я последовал ее примеру, то вдруг понял, что ползти мне никуда не хочется: как только я оказался на животе, то тут же ощутил, как измотали меня последние дни. Усталость, казалось, только и ждала, чтобы я прилег, и атаковала меня с мощью реактивного шебекского танка, буквально вдавливая в каменный пол, туманя мысли, закрывая глаза…

«Вот блин, — подумал я, — там, впереди, находится что-то неизведанное, возможно опасное, возможно невероятно интересное, а у меня ни грамма адреналина в крови, и веки слипаются, как у месячного котенка».

Внутренне встряхнувшись, я сжал зубы и прополз вслед за Ками несколько метров до очередного кольцевого барьера. Девушка, осторожно выглядывая из-за этого укрытия, дала мне знак, чтобы я сделал то же самое.

Странная картина предстала перед моими глазами. Больше всего ЭТО напоминало дохлого кашалота, висящего по центру тоннеля, вдоль его вектора. Причем «кашалот» был перевернут на спину, так что растопыренные грудные плавники торчали к испещренному отверстиями потолку. Туша была около пятнадцати метров в поперечном диаметре, а сколько метров в длину — мне было не рассмотреть. Над «кашалотом», вынесенные на небольших штангах, весело вспыхивали проблесковые маячки, подобные «мигалкам» на земной строительной или уборочной технике. Вокруг, бегая по стенам и по полу тоннеля, суетились странные приземистые механизмы, напоминающие своими членистыми телами полуметровых мокриц, установленных на паучьи лапы. Иногда они пробегали по кольцам-барьерам, при этом и возникал тот странный металлический звук, который издалека напоминал помешивание чая в металлической кружке. Только сейчас этот звук был неизмеримо громче, да и источников было больше.

«М-да, целый полк дедуганов — любителей чая, — непроизвольно подумал я. — Санёк точно не простит мне, что его глаза не видели этого зрелища».

И только сейчас, приглядевшись, я увидел, что туша очень медленно двигается по тоннелю. Скользит над полом, словно на силовой подушке. Хотя, возможно, это так и было.

Ками потянула меня за рукав, привлекая внимание, а затем поползла прочь, возвращаясь к Саньку и Чино. Я бросил еще один взгляд на странного «кашалота» и его спутников, после чего последовал за ней.

— Что это, Лё-ша? — спросила шепотом девушка, когда мы оказались за вторым поворотом тоннеля и вспышки проблесковых маячков превратились в туманные рассеянные блики, дававшие все же достаточно света, чтобы разглядеть лицо собеседника.

— Я не знаю, Ками, — ответил я совершенно искренне. — Возможно, подводная лодка, возможно, еще что-то… Хотя, блин, какая подводная лодка в горах! Как я понимаю, механизмы, что бегали вокруг, это обслуживающие роботы. Надо же, а я считал, что Тераи — довольно отсталая в развитии планета. Ты видела где-нибудь еще такие механизмы? Может, на Шебеке?

Девушка отрицательно покачала головой:

— Они старые, Лё-ша. Очень старые. Композит, из которых они сделаны, окислился и потерся, словно им много сотен, а может и тысяч, лет.

— Вот те на! — удивился я. — А мне показалось, что это просто окрас такой — под сереньких мокриц. Однако, несмотря на свою старость, бегают они достаточно живо.

— Они могут ремонтироваться, — пожала плечами Ками. — Менять запчасти, внутреннюю механику, электронику… А корпуса старые остаются. Вот только участвуют ли люди в этом процессе? Кстати, вот эти кольца могут быть излучателями поля, чтобы поддерживать транспортируемый груз по центру тоннеля. Мои датчики определяют энергетическую активность внутри колец, особенно ближе к «подводной лодке», как ты ее прозвал. Несомненно руководствуясь богатым морским опытом.

Девушка улыбнулась и ехидно прищурилась, явно поддевая меня.

«Ками шутит! — оторопело подумал я. — Мир точно сошел с ума!»

— Как думаешь, могут эти роботы быть теми «сторожами», о которых говорил Чино? Дедуганами с двустволками?

Ками снова блеснула зубами в полумраке, вызвав во мне сумасшедшее желание поцеловать эту улыбку. Рехнулся я, что ли?! Может, усталость сняла предохранительные барьеры в сознании? Или длительное воздержание таки оказывает свое воздействие на нервную систему и работу мозга?

Что-то загудело в той стороне, где находились Санёк и Чино. Ками подскочила как ужаленная, лепестки шлема захлопнулись вокруг ее головы, закрыв лицо черной маской с демоническими алыми глазами.

Целовать девушку отчего-то расхотелось. Да и Ками, метнувшись в темноту, избавила меня от странного смешения чувств, кипящего в моем мозгу.

Мы бежали, перескакивая через полуметровые барьеры колец, причем Ками легко перепрыгивала их, словно всю жизнь занималась бегом с препятствиями, а я опирался на правую руку и перебрасывал уставшее тело через мерзкие, отвратительные наставленные каким-то идиотом на нашем пути преграды. В таком темпе мы одолели изрядное расстояние, миновали разветвление тоннелей, причем я существенно отстал от скакавшей легким кузнечиком девушки, пробежали еще несколько сотен метров…

Когда я догнал шебекчанку, она заглядывала за поворот тоннеля, присев за очередным кольцом-барьером. Я также высунул голову за металлический край барьера, но ничего не увидел, кроме какой-то светлой массы, слабо отражающей все больше тускнеющие отблески маячков. Эта масса заняла место тьмы тоннеля, ничем опасным от нее не веяло, вот только…

Что за фигня?! Она же перекрывала нам путь назад, полностью замуровав тоннель!

Похоже, что и Ками не особо была обрадована новыми обстоятельствами. Она открыла свой шлем, чтобы иметь возможность разговаривать со мной, и ее глаза уже не блестели так оживленно, как раньше. Или это «кашалот» со своими маячками уже настолько удалился от нас, что света стало слишком мало?

— Мы в ловушке, Лё-ша, — устало проговорила девушка, присаживаясь и облокачиваясь спиной на боковую плоскость металлического кольца. — Теперь я понимаю, почему Чино не прошел дальше: тогда створ, еще до колец и бокового тоннеля, был закрыт, так что охотник просто уткнулся в тупик, после чего вернулся и пошел через проход с крестом.

Так как никакого подозрительного шевеления вокруг не замечалось, то я перелез через барьер кольца и подошел к так некстати появившейся преграде. Зажег фонарик, содрав пластырь со стекла, чтобы выпустить на волю яркое сияние светодиодов. Действительно, преграда оказалась просто стеной все из того же розоватого гранита, будь он неладен. Я раздраженно стукнул кулаком по камню и искренне пожалел Санька, которому теперь долгонько придется дожидаться нашего возвращения.

— Что, пойдем вперед? — спросил я у Ками, когда вернулся к все еще сидящей возле кольца девушке. — Может, этот тоннель в конце концов к поверхности идет? Заодно можем разведать и тот, боковой тоннель…

Ками одним движением поднялась на ноги:

— Ты чувствуешь? Слышишь?

Не услышать этого не мог даже Санёк, врубивший звук в своих наушниках на максимальную громкость: тот же самый гул и вибрация, что сопровождали закрытие каменного створа! Ками рванула в спринт с места, да так, что мне и мечтать не приходилось ее догнать. Свет от моего фонарика бешено прыгал по тоннелю, демаскируя нас, но в этот момент мне было не до осторожности. Разом запыхавшись, глотая холодный воздух раззявленным ртом, я изо всех сил отталкивался подошвами от каменного пола тоннеля, стараясь не отстать от девушки… И чуть не сбил ее с ног, в последний момент свернув в сторону.

Ками стояла перед огромным диском из сплошной скалы, что завершал свою работу — поднявшись из пола, он быстро перекрывал тоннель, и лишь щель в пару метров отделяла его верхний край от потолка. Вот она стала совсем узкой… Со странным тупым звуком диск своей плоской вершиной, что минуту назад была частью пола, коснулся свода тоннеля. Из нескольких отверстий на потолке дохнуло потоком воздуха. Вибрация прекратилась. Мы были окончательно замурованы.

Глава 9

Я знаю, кто я и кем могу быть, если сделаю выбор.

Мигель де Сервантес Сааведра

— И что нам теперь делать? — тупо спросил я, не ощущая никаких эмоций, кроме усталости.

— Сесть и отдохнуть. А лучше лечь и отдохнуть.

Девушка тут же грациозно опустилась на пол, откидываясь спиной на злополучную преграду, легко вздохнула и посмотрела на меня:

— Присаживайся, Лё-ша. Отдых — разумное решение.

Я не стал возражать. Скинув лямки рюкзака, я устало плюхнулся рядом с Ками и с наслаждением вытянул ноющие ноги.

— Тебе необходимо поспать, — с серьезным видом резюмировала шебекчанка. — Иначе организм даст сбой. И это будет серьезной проблемой.

— Ну и вколешь мне какой-нибудь стимулятор, — вяло пошутил я.

— Вся та химия, которой я тебя напичкала, не очень полезна, — пожала плечами Ками.

— Что, печень сдаст?

— Нет, просто тело загонишь, если будешь долго сидеть на коктейле из стимуляторов. Они-то достаточно безвредны, но вот истощение… Некоторые дурачки так и сжигают себя, прельстившись обманной выносливостью. Ведь обмен веществ и отдых никто не отменял…

Она так и сказала — «дурачки». По-русски, а не на межмировом, если кто не понял. Раньше я от шебекчанки таких выражений не слышал. Определенно она делала успехи в освоении великого, могучего, правдивого и свободного языка. Вот только зачем?

— Слушай, Ками, — перебил я ее, — ты расскажешь мне, наконец, где тебя носило и как ты умудрилась раздобыть такую амуницию?

— Видишь, я же говорила, что ты устал, — Ками подтянула к себе мой рюкзак и стала в нем копаться. — Когда ты уставший, то начинаешь грубо разговаривать. Дай-ка лучше фонарик — ничего не вижу без шлема.

Смотри-ка, какие наблюдения за моей персоной! И с чего бы в самом деле? Нет, я положительно утомился, раз раздражаюсь на пустом месте. И еще, еще…

Говорят, что спелеологи, ушедшие в свои любимые пещеры, плохо спят первое время. Организм выбивается из привычного ритма смены дня и ночи, морально давит толща камня над головой, плюс — странные и мистические явления, имеющие место именно глубоко под землей, где все так жутко и таинственно для хрупкого человеческого разума.

Возможно, мне помогло то, что я не впечатлительный спелеолог, восторженно окунающийся в лоно Земли, а может, и то, что мой вымотанный организм просто не понял, в каких глубинах горного кряжа он находится. Во всяком случае спал я как младенец. Не тот, который просыпается пять раз в два часа, оглушая измученных родителей ревом голодного тираннозавра. Нет, я был примерным младенцем, сопящим в две дырочки и пускающим счастливые пузыри из вывернутых губ. Ну а всякие мистические проявления не случились, видимо, из-за боязни горных духов приблизиться к демонического вида девушке, охранявшей мой сон, словно грозный но заботливый ангел смерти.

Когда я вынырнул из забытья, моя посвежевшая голова лежала на коленях Ками, а тонкие, чуткие пальцы массировали мои виски, иногда слегка царапая кожу ногтями, изгоняя остатки тягучего, словно хорошее сгущенное молоко, сна. Так бы и лежать, ощущая бодрящую нежность от капели профессиональных прикосновений. К сожалению, Ками уловила, что я проснулся и притворяюсь, так что волшебные пальцы в последний раз пробежались по моему лицу, словно прощаясь, и тут же исчезли. Вспыхнул свет фонарика, бессовестно режущий глаза даже через зажмуренные веки, и я с кряхтеньем поднял голову:

— Ты придумала, каким образом мы отсюда выберемся?

Только то, что я еще не до конца проснулся, извиняло мой капризный тон и наполнявший этот тон смысл. Произнеся эту тупую и эгоистическую фразу, я тут же пожалел о сказанном и опасливо взглянул на невозмутимую Ками, достававшую из рюкзака немудреную снедь.

— Сперва нам нужно подкрепиться, Лё-ша.

Девушка открыла две банки концентратов из американского армейского рациона, добавила воды из фляжки, затем порошок картофельного пюре и повернула ключи на дне банок, активируя режим разогрева. Через несколько минут потянуло довольно приятным запахом, так что у меня ноздри зашевелились от предвкушения. Желудок предательски квакнул, напоминая, что в него давненько — полдня?! Может, больше?! — ничего не попадало.

Ками за время разогрева консервов развела в колпачке-стакане от фляжки концентрат апельсинового сока и распечатала пачку галет.

— Вот как, — промычал я с набитым ртом, — а янкесы неплохо питаются. Так и воевать можно, с таким-то пайком! Хотя наша тушенка все-таки лучше. Слушай, пока жуем, расскажи все-таки о себе, а? А потом я о себе расскажу…

Ками потягивала сок из металлического стаканчика и поглядывала на меня странным взглядом, в котором мне вдруг померещилась нежность и… сожаление, что ли?

Я даже есть перестал.

— Значит, так, — я отставил в сторону банку и отложил одноразовую вилку. — Раз ты молчишь, то я объявляю голодовку.

Ками улыбнулась своей чарующей улыбкой и пододвинула банку обратно ко мне:

— Ну зачем такие жертвы? Расскажу, раз просишь.

Я немедленно возобновил поглощение пищи, а девушка, отпив еще сока, принялась рассказывать:

— Мы расстались с тобой после новосветского бала.

— Ага…

— Не перебивай.

Я не стал озвучивать свои воспоминания. Во всяком случае, Ками в тот вечер ушла, и я не видел ее до прошлой ночи.

— Я покинула Новый Свет и отправилась гулять по мирам. Кое-какие деньги у меня были, а когда кончились, я стала делать то, что у меня хорошо получается, — Ками скромно потупилась. — Стала охотником за головами.

Еще бы!

— Я вступила в гильдию наемников, за полгода заработала себе отличную репутацию, и мне стали поручать выполнение очень серьезных и высокооплачиваемых заказов. Я даже на Шебеке побывала…

На Шебеке… Вот куда-куда, а на Шебек Ками соваться не стоило: отношения с неким мафиозным кланом этого мира у меня да и у нее были основательно подпорчены. Можно сказать — испорчены напрочь. А люди, руководящие этим кланом, — дяди очень серьезные и проступков не прощающие.

— И как? — осторожно поинтересовался я. — Не возникло желание остаться на родине?

Ками повернула и наклонила голову, откинула прядь волос. На ее стройной шее красовался все тот же сложный иероглиф, говорящий о том, что она полукровка и не имеет права быть полноценным гражданином ее мира.

— Ты как-то сказал, что я могу гордиться своей печатью, как символом независимости от прогнившего строя Шебека. Вот я и решила остаться независимым человеком.

Я молчал, не зная, что сказать на это.

Ками улыбнулась, поправила волосы изящным жестом:

— Карьера моя пошла в гору. Мне даже стали предлагать побороться за место в совете клана. Представляешь, какой успех? Но совсем недавно появился новый заказ — на тебя. Деньги, как я уже говорила, приличные. Кто заказчик — не знаю, но кто-то серьезный — это точно. Наемники оживились, даже начали делать ставки на то, кто из них быстрей до тебя доберется. Передо мной стал выбор: или оставить все как есть и жить дальше жизнью элитного наемника, или найти тебя и предупредить.

Я поежился. Как-то неприятно осознавать, что кто-то неизвестный, но очень влиятельный спустил на тебя целую свору гончих, каждому из которых справиться со мной — раз плюнуть.

— И? Ты решила…

Ками пожала плечами:

— Я навела о тебе кое-какие справки через Братство Контрабандистов, после чего забралась на склад нашего клана и запаслась кое-каким оборудованием. Видимо, верхушка клана задумывала какое-то серьезное дело, если раздобыла вооружение и оборудование у Разных.

Я присвистнул. Разные! Эту цивилизацию еще называют Вариусом. Мифические существа, живущие где-то на окраинах миров Дороги и обладающие технологиями намного превышающими все, что мог предложить даже такой технически развитой мир, как Шебек. Вот только представителей Вариуса никто не видел в глаза: они вели все торговые дела через цепь посредников, причем ломили безумные цены за свой товар и никогда не показывались общественности сами. Существовало мнение, что они и не люди даже, потому и скрываются, чтобы не вызвать отторжения у человечества. Хотя, по здравом размышлении, если они не люди, то почему производимая ими продукция рассчитана именно на людей? Каждая молекула в изделиях Вариуса была приспособлена, откалибрована под использование человеком. Качество и надежность вкупе с невероятными возможностями, удобством и комфортом в малейших деталях этих идеальных не просто вещей — произведений искусства. Разные производили все: от бытовых мелочей до летающих аппаратов. К слову, наручный силовой излучатель «Удар», не раз выручавший меня из неприятностей и оставленный мной в сейфе новосветской гостиницы «Севастополь», тоже был произведением Вариуса. Если, конечно, верить хитрому старому греку Никифору — владельцу подпольной оружейной лавки.

При всех достоинствах продукции Разных у нее было несколько недостатков. Первым являлась абсолютная непригодность к ремонту: при невероятном уровне надежности, техника все равно иногда приходила в негодность. А попытки разобрать что-нибудь из поломавшегося (к слову, такие попытки чаще делались специалистами, стремящимися разобраться в принципах работы чудных приборов) приводили к самоуничтожению «ремонтируемого» объекта. Между прочим, посредники Вариуса и подробнейшие инструкции к товару неоднократно предупреждали о таком результате, а покупатель должен был подписать договор, в котором он обязывался не пытаться разобрать приобретаемую вещь, чем бы она ни была. Существовали даже несколько авторизированных пунктов приема отработавшей свое продукции, но их было мало, и они, в основном, простаивали: как уже упоминалось, изделия Разных практически не ломались.

Вторым недостатком (в основном, с точки зрения военных) было то, что Вариус не продавал оружия. Средства обороны — да. Производили ли Разные какие-нибудь смертоносные штуковины для своего пользования — неизвестно. Скорее всего, что да. Но купить средство для уничтожения ближнего и дальнего своего у таинственных гениев было невозможно.

Третьим недостатком была цена. Не каждый миллионер Дороги мог позволить себе приобрести что-либо изготовленное в мире Разных. Значит, организация, принявшая в свои ряды Ками, действительно была очень богата, раз раскошелилась на такие приобретения.

— Это вещи, произведенные на Вариусе? — не удержался я, осторожно тронув вогнутые чешуйки, покрывающие руку девушки. — Но ведь Разные не продают оружие!

Ками неопределенно пожала плечами:

— Я просто использую метаморфный набор инструментов этого скафандра. Ведь любая вещь может быть оружием: главное, как мы с ней обращаемся, — фраза из какого-нибудь «Пути меча»?

Ками в ответ смешливо глянула на меня и продолжила:

— Я прибыла в Новый Свет, но тебя там уже не было. Через контрабандистов я узнала куда ты направляешься и кинулась в погоню. Мне нужно было найти тебя раньше, чем какой-нибудь другой наемник…

— Могу себе представить, каким образом добыты сведения у контрабандистов. Что можно было сделать с Ангелом Зоровицем, чтобы он выложил тебе маршрут?

— Я побрила его, — Ками выпустила из нарукавья черное матовое лезвие, нарисовала в воздухе затейливую кривую. — Сняла его противные усики.

Я подавился соком. Хотелось надеяться, что мою изрядно запущенную щетину, которую уже можно называть бородкой, она не считает противной.

— Знаешь, мне все равно трудно было бы найти тебя, — сказала чуть смущенно Ками, — но тогда, год назад, перед моим отъездом из Нового Света я побывала в вашем храме. У вас нет монастырей Шамбы, да и не тянуло меня никогда к религии, но у меня был лишний час — автопоезд, с которым я хотела ехать, задерживался, заняться было нечем, а в нескольких кварталах от станции стоял большой белый храм… Я брела по улице… Одним словом, меня завело в него обычное любопытство.

Ками снова удивляла меня. Я мало знал о религии Шебека, капитан Икева Джангат, он же — князь Чаушев Евгений Викторович, немного просветил меня насчет местных верований. По его словам, в социуме Шебека существовала единая религия, вобравшая в себя множество дальневосточных культов. Сам Шебек был заселен разнообразными выходцами из Азии, но главенствовала там, как мне показалось, японская культура. Причем со всеми ее преимуществами и недостатками, превозношением культурного наследия, неприязни к чужакам и собственной вариацией якудзы. Свято чтя традиции, Шебек обогнал многие миры технологически. Ну разве что кроме Вариуса. Огромные многоярусные мегаполисы полностью скрывали острова Шебекского архипелага (планета была практически полностью покрыта водой), а продукты, для выращивания которых необходимы большие поверхности грунта, завозились из соседних миров.

Так вот, в единую религию Шебека входили и буддизм, и конфуцианство, и мистические учения Тибета, и почитание Солнца… даже индуистские отголоски имелись. Но главным объектом поклонения был некий Шамба, мудрец, достигший какого-то там величайшего просветления и приведший в незапамятные времена предков шебекцев в их новый мир. Теперь же современный Шебек, пропитанный духом технократии и цифровых технологий, тем не менее прилежно соблюдал свои странные обряды, и я как-то даже стал жертвой одного из них, наевшись культовой пищи в высотном ресторане «Тангура». Как оказалось, сами шебекцы давно не едят это адски острое блюдо, но неизменно ставят его на стол то ли в память о Шамбе, то ли как дань уважения к духам предков…

А что касается Ками… Ками, насколько я помнил, совсем не отличалась религиозным рвением и ничем не выказывала своих духовных убеждений, кроме, разве что, любви к оружию.

— Было раннее утро, но священник был уже на месте, — продолжала «нерелигиозная девушка». — Он подошел ко мне, когда я рассматривала такую странную машину со множеством труб и педалей, назначение которой мне до сих пор непонятно.

«Ага, — соображал я. — Значит, шебекчанка забрела или к католикам, или к протестантам, раз в церкви был орган. Хотя, принимая во внимание то, что в Новом Свете разнообразные направления христианской веры смешались в какой-то усредненный агломерат конфессий, это могла быть и православная, и греко-католическая церковь».

— Он подошел ко мне со спины, и я его не услышала! — В глазах Ками было неподдельное восхищение. — Бывший наемник, наверное. Он спросил, в чем я нуждаюсь, я ответила, что зашла полюбопытствовать, а затем…

Девушка вздохнула и слегка подняла красивые брови.

— Затем он сел за машину с трубами и заиграл. Это было что-то, Лё-ша. В этой мелодии было что-то такое, что вывернуло мою душу и вытряхнуло из нее все содержимое прямо на ковровую дорожку. Я сидела в кресле первого ряда и плакала, как плакала только в детстве, убежав от проклинающих меня, незаконнорожденную, рыбацких детей. После этого музыка изменилась. Она закружилась, зажгла в моей внутренней пустоте огонек надежды, и я… я так ярко вспомнила о тебе…

Я смущенно заерзал на месте. Подобных слов от девушек я еще не слышал… да и не думал, что услышу. Зная обычные привычки Ками, когда она, будучи такой очаровательной и нежной внешне, за косой взгляд могла сломать конечность не так посмотревшему на нее человеку или попросту засунуть ему куда-нибудь активированную гранату; помня внезапно прорывающуюся из ее милых глаз ярость, когда возникает стойкое желание оказаться где-нибудь подальше (а желательно — за два мира!) от смертельно опасной фурии, и вот теперь — такие признания…

— Священник перестал играть и сказал мне, что эту музыку написал композитор, живший на Земле много лет назад. Живший в твоем мире, Лё-ша. Не знаю, кем был этот человек, но его ноты что-то изменили во мне, словно перекроили.

Ками убрала фляжку в рюкзак, предварительно глотнув из нее. Ее движения были плавными и рациональными, как всегда. Легкая улыбка чуть изгибала полные губы.

— Он сказал мне, что я хочу пойти неправильным путем. Что мне есть для чего жить. И что мне нужно быть свободной в своих решениях. Музыка все еще звучала внутри меня, так что я сделала то, что совсем не собиралась делать: тогда, год назад, я вернулась в гостиницу и оставила в номере конверт для тебя. Вот с этим самым медальоном.

Девушка подняла к моим глазам кулон из светлого металла, изображавший расцветший бутон сакуры. Видимо, она все же нашла его после крушения вездехода.

— Я носила его с гордостью, Лё-ша. Это отличительный знак элиты наемников из клана «Морские змеи». По его сигналу мы всегда могли найти друг друга, даже если кулон находился на другой стороне планеты. Вот и я тебя отыскала на Тераи, хоть кулон с тебя и сняли партизаны. Надень его снова. Я не хочу, чтобы ты опять потерялся.

Я взял кулон, стал вертеть цепочку в пальцах, пытаясь разобраться в нахлынувших на меня мыслях, чувствах…

— Когда я, разыскивая тебя, вернулась в Новый Свет, — тихо проговорила Ками, — то не удержалась и снова зашла в тот же большой белый храм, но там был совсем другой священник, а когда я стала спрашивать его о Стефане, он сказал, что таких исполнителей у них никогда не было…

— Ты сказала «Стефан»? — быстро переспросил я. — Как он выглядел?

— Такой широкий, светловолосый. У него еще синие-синие глаза, заглянув в которые понимаешь, что этому человеку можно доверять без оглядки и сомнений.

— Если только это человек, — пробормотал я. — Ай да Хранитель…

— Что ты сказал, Лё-ша?

— Да так, ничего. Просто мысли вслух. Так что это был за храм? Говоришь, большой и белый? Но с органом и креслами в несколько рядов?

— И с большими колоннами, — уточнила Ками, улыбаясь.

— Никак не возьму в толк, что же это… Погоди! — Меня вдруг осенило. — Говоришь, этот храм в нескольких кварталах от станции? Какой станции, в какой части города?

— Недалеко от реки.

Я не смог сдержать дурацкую улыбку.

— Милая, это не храм, это концертный зал. По-моему… нет, не помню чьего имени, но не Чайковского, это точно.

Ками покрутила головой, потянулась, словно гибкая, сильная кошка:

— Неважно, что это. Я рада, что послушала тогда Стефана, и рада, что догнала тебя. Надеюсь, ты не против, Лё-ша? Мы можем работать в одной команде — у нас это неплохо получалось и раньше. Ну и я пригляжу за тобой, чтобы какой-нибудь наемник не добрался до твоей головы…

— Да, — рассеянно пробормотал я, — моя голова мне почему-то дорога.

Ками помолчала немного, искоса поглядывая на меня, словно сомневаясь в том, нужно ли ей говорить следующие слова.

— И знаешь, та музыка до сих пор сохранилась в моей душе, — наконец проговорила девушка. — Просто сейчас она звучит громче.

Я без колебаний надел цепочку на шею.

Глава 10

Умереть под комбайном — это скучно.

О. Бендер

До свода тоннеля было далеко. Мне было бы все равно, сколько до него метров, ярдов, саженей, но в стенах тоннеля, на том отрезке, где мы с Ками были заточены, совсем не было тоннелей-«отнорков». А в потолке они были. Целых три. Вот только ни лестницы, ни лебедки с выстреливающейся кошкой, ни самых простых крыльев у меня не было. Да и у Ками тоже.

— Дай мне веревку, — сказала Ками, будто твердо зная, что делает.

Мне бы ее уверенность.

— Ты говорил о том, что Разные не продают оружия, — вдруг вспомнила девушка.

— Это всем известно, — подтвердил я, хотя в голове тут же промелькнула ехидная мыслишка: «Как же, не продают! Видимо, заплатили им побольше, вот и все дела».

— Этот костюм — скафандр для работ в особо агрессивной среде, — прогнала мои циничные размышления Ками. — Я повторюсь, но многие вещи можно использовать для уничтожения себе подобных, Лё-ша. В том числе и этот скафандр, с его силовой защитой, и ту спасательную капсулу, которую я отправила сражаться с танками, и, конечно же, гравитационную бомбу, что так жестко прикрыла наше бегство. А ведь она предназначена для проведения горных работ.

— А клинки в твоих рукавах?

— Они созданы совсем не для того, чтобы отхватывать людям головы, поверь. Это просто одни из многочисленных инструментов, формируемых скафандром. И, скорее всего, Разные и думать не могли, что их будут использовать именно как орудие убийства. Впрочем, как и «ошейники» из материала с памятью. А теперь отойди, пожалуйста, за следующее кольцо.

Я повиновался и, убравшись за полуметровый барьер кольца, наблюдал из-за него, посвечивая фонариком, как «скафандр для работ в особо агрессивной среде» снова потерял свои четкие очертания, задымился черными струями, а затем, оттолкнувшись от пола волной искривленного пространства, взмыл к своду тоннеля. Ками рыбкой нырнула в наполненную тьмой прорубь на каменном потолке, и буквально через минуту оттуда вывалился моток веревки, разворачиваясь в спасительную нить.

Когда я попытался захватить веревку ногами и подтянуться на руках, то стало понятно, что мои скромные навыки лазанья по гимнастическому канату здесь совсем не пригодятся: тонкая и скользкая бечевка совсем не годилась для подобных упражнений, так что я неуклюжим мешком попросту крутился на ее незакрепленном (не за что было) нижнем конце, одолевая каждый сантиметр ценой огромных усилий.

— Просто держись крепче, Лё-ша! — донесся до меня крик Ками. — Я сама тебя вытяну!

Веревка задрожала и, рывками сантиметров по тридцать, стала поднимать меня к черному зеву «отнорка». Мне оставалось только намотать на предплечье веревку и раскачиваться, подобно спеленатой мухе из развешенных на паутинках запасов паука. К счастью, меня в черный зев на потолке втягивал не какое-нибудь восьмилапое и многоглазое паукообразное, а очень даже милая и заботливая девушка.

Хотя в иных случаях некоторые из девушек бывают хуже пауков. Консервируют свою жертву, спеленав ее почище паука, и — прощай мечты о свободных полетах над… гм… нет, лучше воображать себя не мухой, а пчелкой над цветочком. Или шмелем — так точнее будет, если учитывать мой пол.

Когда я миновал срез тоннеля, то обнаружил многочисленные выщерблены, усеивавшие гранитные стены «отнорка». В свете фонарика, снова висевшего на моем поясе, весело играли свежие грани сколов, доказывая, что появились они совсем недавно. Очевидно, Ками поднялась по вертикальной каменной норе не с помощью силовых полей своего скафандра, а впиваясь в гранит черными клинками. И теперь, скорее всего, вручную подтягивала мой немаленький вес. И как она это делает?

Я снова попытался помочь девушке, отталкиваясь ногами от гладких стен каменной трубы, но Ками прикрикнула сверху, чтобы я прекратил раскачивать веревку. Пришлось смириться.

Труба, пройдя вертикально несколько метров, стала плавно изгибаться. Еще пара метров — и я увидел Ками. Девушка лежала на спине, головой от меня, упираясь в пол подошвами согнутых в коленях ног и выбирая веревку короткими, сильными рывками. Как только появилась такая возможность, я распластался по изогнутому дну трубы и пополз, словно толстая жаба. Наконец труба стала горизонтальной, я достиг Ками. Девушка лежала, раскинув в стороны руки, и тяжело дышала.

— Не думал, что такое возможно, — промямлил я, чтобы хоть как-то скрыть свое смущение. — Как ты смогла меня вытащить? Да еще со всей амуницией?

— Костюм снабжен целой системой усилителей и компенсаторов, — Ками с шумом выдохнула. — Фф-фуу! Но это, конечно, не полноценный киберскафандр с полной мускулатурой, так что пришлось потрудиться. Считай, что ты весил в пару раз легче.

Я посчитал. Вместе с набитым рюкзаком, курткой и прочей одеждой плюс — пистолет и дробовик… килограммов на пятьдесят пять выходило, а то и больше. Это если поделить надвое. Многие девушки поднимут на веревке мешок с цементом на высоту семи, если учитывать и длину вертикального хода, этажей? А тут было поболее мешка с цементом.

— Ладно, — Ками, наконец, отдышалась и встала на ноги. — Пойдем. Надеюсь, этот ход нас куда-нибудь да выведет.

— А я за Саню беспокоюсь, — поделился я опасениями. — Ему хватит ума, вместо того чтобы вернуться к вездеходу, попереться к мосту через лабиринт. Да еще и Чино с ним! Без ошейника!

Ками, которой рост позволял идти не сгибаясь, просто пожала плечами и двинулась вперед. Я, пригибая голову и посвечивая по сторонам фонариком, последовал за ней.

Ход не был идеальной прямой: он вилял из стороны в сторону, поднимался то вверх, то вниз, один раз даже повернул назад, но тут же начал опускаться довольно крутым штопором, так что приходилось держаться за стены, чтобы не покатиться по уклону. Иногда этот неширокий тоннель пересекался с еще более узкими ходами, иногда — с такими же как он сам. Ками шла, никуда не сворачивая из нашего тоннеля, руководствуясь только ей известными соображениями. Я не задавал вопросов, полностью доверившись девушке. Да и не было у меня в голове никаких рациональных мыслей, так что мне оставалось только держать язык за зубами и перебирать ногами.

Пару раз Ками останавливалась и прикладывала палец к тому месту на шлеме, где положено быть рту. Тогда я тушил фонарик, и в полной темноте мы ждали чего-то, стараясь не шевелиться и не издавать никаких звуков. В третий раз, когда мы пережидали неизвестную опасность, я почувствовал дрожание камня, что-то дробно застучало, и странное гибкое механическое тело, поблескивая вырывающимися из-за многочисленных члеников синими отсветами, пересекло наш ход и исчезло в метровом отверстии в полу. Ничего не говоря друг другу, мы пошли дальше, но я вытащил из кармана кусочек пластыря и заклеил линзу фонарика, разом убавив интенсивность излучаемого им света. Наконец Ками придержала меня, выставив назад раскрытую ладонь, ушла вперед и вернулась лишь минут через пять. Распахнула лепестки шлема:

— Там впереди — большой зал. Его можно пересечь, но не шуми слишком. Похоже, что там никому до нас нет дела.

— Что значит «никому»? — удивился я. — Там что, кто-то есть?

Ками загадочно улыбнулась:

— Сам все увидишь.

Я действительно «сам все увидел». И посмотреть было на что.

Огромный, просто чудовищный, метров пятьсот в ширину и где-то столько же, если не больше, в длину зал. Слабое освещение из немногочисленных источников, множество теней, пролегших в густом, словно заполненном пылью или паром воздухе. Толстые, хаотично разбросанные колонны подпирают высокий потолок, обросший клубками и гирляндами кабелей, каких-то механических щупалец, рваных металлических рукавов…

Весь зал был битком набит разнообразнейшими механизмами, некоторые из которых напоминали небольшие мостовые краны, обвешенные какими-то непонятными приспособлениями, суставчатыми клешнями, опять же — пучками шлангов. Другие механизмы вообще не были похожи ни на что: несуразные, но как-то очень практично сконструированные, они неподвижно стояли в настоящем море металлического хлама, что усеивал все видимое пространство пола. Лишь некоторые из них работали, довольно медленно передвигаясь среди металлической свалки, они что-то монтировали в слабоосвещенном секторе зала. Иногда оттуда мелькали вспышки света, очень похожие на контактную сварку, но с зеленоватым оттенком вместо синего. Вокруг работающих механизмов суетились уже знакомые мне полуметровые «мокрицы» на гибких паучьих ногах. Они бегали в хаосе хлама, подносили к медлительным гигантам какие-то детали, сновали по лохматым от кабелей и труб колоннам, исчезая и появляясь из таких же отверстий, как то, откуда мы с Ками сейчас наблюдали за залом. Я обратил внимание на торчащий из кучи мусора предмет, похожий на огромный бак с лопастями. Наконец я догадался, что вижу часть такого же «кашалота», как тот, которого «мокрицы» транспортировали по большому тоннелю.

Как ни странно, в зале было довольно тихо. Движущиеся механизмы не взревывали моторами, не зудели усилиями сервоприводов, не грохотали пневматическими инструментами. Только негромкое позвякивание да легкое шипение, сопровождающие вспышки зеленоватого цвета.

— Это какой-то сборочный или ремонтный цех! — шепнул я Ками, стараясь не высовываться из-за обреза нашего тоннеля.

— Причем работает едва ли пять процентов его агрегатов, — заметила девушка. И добавила по-русски: — Разруха еще та.

— Что будем делать?

— Согласно компасу, нам нужно на противоположную сторону этого зала, если уж мы хотим добраться до края пропасти.

Интересно, как мы это сделаем!

— А мы не хотим найти выход из этих пещер и ходов, расположенный поближе к вездеходу? — осторожно спросил я.

Ками не успела мне ответить, как каменные стенки тоннеля задрожали и из-за наших спин дунул ветер, словно воздух выжимался движущимся в нашу сторону поршнем.

Ками, недолго думая, толкнула меня вниз, прочь из тоннеля, благо хлам, усеивавший пол зала, пологой насыпью поднимался до самого входа. Я скатился на несколько метров вниз, лишь каким-то чудом не разбив голову и не напоровшись задницей на тонкие изогнутые штыри, торчащие то тут, то там из металлического мусора. Моя верная куртка смягчила многочисленные удары, голову, как я уже сказал, мне удалось сберечь, а завершилось мое кувыркание в клубке гофрированных шлангов, больше похожем на фантастического осьминога с кожей из сиреневатого пластика.

Бдщщщ! Шланги шуршали, словно прибрежная галька, только в несколько раз громче, и я, выпутываясь из их шумных объятий, успел подумать, что тишину мы давно нарушили, осталось только ждать комиссию по поиску нарушителей спокойствия.

В тот момент, когда я все же вырвался из шелестящего сиреневого плена, над моей головой что-то хлопнуло и удлиненное, поблескивающее серебром и синенькими огоньками тело, пролетев несколько метров по воздуху, врезалось в целый курган металлического и пластикового мусора, разбрызгивая волну мелких деталей. Пожужжав какое-то время, тело затихло, практически полностью зарывшись в лоно свалки. Насколько я понял, диаметр этого тела полностью соответствовал диаметру тоннеля, по которому мы пришли, действительно превращая его в подобие поршня.

— Груз без адресата, — проговорила Ками, появившись над моим «осьминогом» и протягивая руку, чтобы помочь мне выкарабкаться.

— Что ты имеешь в виду? — Я поднялся вслед за девушкой на довольно высокий курган, где замер, кося взглядом на возящуюся неподалеку серую «мокрицу», очевидно не обращающую на нас ни малейшего внимания.

— Это процесс, Лё-ша. Процесс, запущенный очень давно, но сейчас существующий только потому, что некому было нажать на выключатель. Посмотри, — Ками указала на хлам у нас под ногами, — вся эта гора сложена из таких же модулей доставки, как тот, что только что прибавился к остальным.

Я присмотрелся. Действительно весь курган состоял из припорошенных пылью удлиненных членистых капсул. Некоторые из них были разбиты, и из дыр в серебристом пластике вываливались целые россыпи каких-то мелких деталей.

— Где-то механизмы производят части, потом отсылают их сюда вот в таких контейнерах, — Ками пнула ногой бок членистой капсулы. — Только вот эти детали уже никто не ждет. Нет тех, кто бы собирал из них нечто когда-то очень нужное, а сейчас, очевидно, бесполезное. Процесс продолжается, хотя и не имеет смысла. Пойдем, Лё-ша, мои датчики показывают гравитационное возмущение, и я, кажется, поняла, что представляет собой тот «невидимый мост», о котором говорил Чино.

— Главное, чтобы участники процесса нас не трогали, — опасливо пробормотал я, пробираясь вслед за девушкой сквозь горы хлама.

Мы ныряли под опоры замерших «кранов», откуда на нас сыпалась какая-то труха, пробирались сквозь завалы частей и деталей, перелезали через застывших «мокриц», наваленных друг на друга. Побитое временем оборудование иногда реагировало на наше присутствие, дергаясь или сыпля искрами при приближении, иногда нет. Странная суставчатая конструкция отползла с нашего пути, немилосердно скрипя сочленениями. Тройка «мокриц», деловито тащившая куда-то огромную, метра три в диаметре, бухту серого шланга, остановилась, шевеля механическими придатками, словно пропуская нас, уступая нам дорогу.

— Кто бы ни строил все это, кто бы ни программировал — это были люди, — сказал я Ками. — Видишь, как к нам относятся? Как к хозяевам на этом производстве. Вот только в голову взять не могу, где же те Сторожа, которыми так пугал нас Чино? Или он придумал их, чтобы сбить нас с толку?

— Возможно, сторожевые автоматы находятся на периферии этого объекта, — трезво рассудила Ками. — А мы видим сейчас только сборочных роботов. Хотя может быть и так, что вся охранная система вышла из строя. Причем недавно, раз здесь пропадали люди.

— Будем на это надеяться, — я с восхищением разглядывал огромный корпус по крайней мере внешне завершенного «кашалота». По рыбообразному, отливающему темным фиолетом, словно баклажан, телу суетливо бегали совсем уж маленькие механические паучки. Словно доводкой занимались.

В этой части зала все было не так уж плохо. Завалов частей и «сдохших» роботов не наблюдалось, «мокрицы» деловито сновали туда-сюда, позвякивая и разгружая капсулы с деталями. Два не до конца собранных корпуса «кашалотов» зависли в лучах света над полом, и над ними трудились вполне работоспособные «краны», подхватывая висящие прямо в воздухе части, устанавливали их на место, вспыхивали уже знакомые мне зеленоватые молнии…

— Антигравитация, — прокомментировала Ками. — Удобная вещь для сборочных работ. Не подходи ближе, а то воспаришь.

Сказала она это вовремя: я слишком засмотрелся на копошащихся в недрах «кашалота» мелких роботов и чуть было не вступил на переплетающиеся на полу барьеры из знакомого по тоннелю металла. Здесь барьеры были не выше двадцати сантиметров толщиной, но зато их было много, так что, рассекая пол во всех направлениях и пересекаясь друг с другом, они занимали немалое пространство вокруг «кашалотов».

Пули ударили меня в бок, когда я повернулся к Ками, чтобы обратить ее внимание на что-то, что очень напоминало рубку с креслами в недостроенной верхней части корпуса «кашалота». Короткая автоматная очередь. Скорее всего, это был какой-нибудь скорострельный снайперский комплекс, вроде российского «винтореза». Куртка снова спасла меня, не пропустив куски металла в мой организм и распределив силу удара по поверхности всего торса и рук. Несмотря на это я все равно потерял равновесие и кувыркнулся с опоры «крана», на которой до этого стоял. Упал и перекатился вбок, лихорадочно пытаясь сглотнуть — уши заложило от давления. Это компенсирующая подкладка куртки довольно сильно обжала тело.

В зале грохотали очереди. Пару раз даже резко хлопнули подствольники, заставив меня еще какое-то время посидеть за опорой, — получить осколок в голову мне как-то совсем не хотелось. Насколько я понял, стреляли с противоположной стороны зала.

У меня был только дробовик, поэтому смысла ввязываться сейчас в перестрелку не было никакого, разве что отвлечь на себя внимание. Однако в кого же неизвестные стрелки палят?

Темной тенью возникла рядом со мной Ками. Распахнула шлем, мельком оглядела, даже, словно ненароком, провела ладонью по боку, в который попали пули.

— Надо же, — прокричала девушка, чтобы перекрыть гулкое эхо от выстрелов, прокатывающееся по залу, — такая примитивная технология, если это можно технологией назвать, а работает!

Я не успел обидеться за свою куртку, как Ками потащила меня куда-то вбок. Опора, за которой мы сидели, вдруг пришла в движение и, скрипя и воя невидимыми механизмами, переместилась метров на пять в сторону. Затем начала двигаться другая опора — «кран» двигался в сторону все больше разгорающегося боя.

— Да кто там воюет?!

— Партизаны, — лаконично ответила Ками, шаря глазами по сторонам. — Давай-ка вон за тем корпусом пробежимся, и — к погрузочному створу.

— А с кем они воюют? — Я старался не отставать от девушки, пригибаясь за штабелем ящиков, сквозь полупрозрачные стенки которых виднелись какие-то металлические кишочки. Среди кишочек бродили огоньки приятного оранжевого цвета, но присматриваться было как-то не с руки. — Ками, с кем воюют? Не с ремонтниками же?

— Для этого здесь должны быть охранные механизмы, — Ками резко вильнула в сторону, огибая усеянный цилиндрическими отростками шар, подозрительно напоминающий силовую установку из старых фантастических фильмов. — Давай бежим! Пока створ работает!

Уклоняясь от проносящихся в воздухе металлических щупалец и грузных «крановых» опор, мы выскочили на широченный наклонный пандус, свободный от каких-либо роботов или приборов. В конце пандуса, там где он заканчивался широченным проемом в отливающей синевой стене, воздух дрожал, словно пандус был раскаленной поверхностью. Жара, впрочем, я не чувствовал. Ками добежала до колеблющейся прозрачной стены и обернулась, поджидая меня. Я нагнал ее, хватая воздух загнанными легкими, и тоже обернулся, влекомый любопытством.

В центре зала бушевала буря. Строчки многочисленных трассеров густо перечеркивали воздух. Плясало пламя — какое-то оборудование неспешно горело, не стремясь распространять пожар дальше. Под увешенным кабелями и шлангами потолком перекатывались клубы черного дыма. С шипением протянулись две дымные струи гранатометов, впились в довольно бодро шагающий «кран». Грохнуло. Заскворчало. Я увидел, как взлетели обломки, обрывки механических щупалец. Тут же деловито захлопали подствольники. Как я понял, какие-то люди в упор расстреливали механических сборщиков. «Мокрицы» же и «краны» продолжали двигаться по направлению к стрелявшим, причем автоматные очереди не причиняли никакого вреда их корпусам. Похоже, это поняли и неизвестные стрелки — снова протянулись дымные шнуры гранатометных выстрелов. Затем полетели ручные гранаты. Определенно термобарические. Один из «кранов» словно споткнулся о взрывы, рассыпал ворохи искр, потерял равновесие и рухнул на разбегающихся в стороны «мокриц». Мне их даже жалко стало, словно механические рабочие были живыми существами. Ками сказала, что нападавшие были партизанами, возможно и они. Вот только за каким чертом им понадобилось палить по невинным сборщикам?

— Всё, Лё-ша, уходим, — Ками стала подталкивать меня в сторону колеблющегося воздуха. — Похоже, те самые Сторожа прибыли.

Из клубов дыма под потолком мелькнули веера голубоватых лучей, ощупали хаотический беспорядок зала, пропали. И тотчас сверху стали падать, отблескивая сиреневыми боками, странные механические существа, напоминающие толстых трехметровых лохматых гусениц. Вот только «волоски» на этих существах были толщиной с руку человека и постоянно шевелились, словно «гусеницы» были весьма раздражены происходящим в зале.

Несколько человек (кто — не рассмотреть) вскочили на куче хлама, швырнули в «гусениц» гранаты. Волосатые сиреневые механизмы шустро метнулись в сторону от взрывов, напомнив своим единством стайку рыбок. Одна из «гусениц» вдруг выпустила из торца белую, толстую, закрученную переплетающимися шнурами молнию. Когда я проморгался, чтобы ушла с сетчатки глаз фантомная тень от сияния молнии, осевшая вершина кучи светилась тусклым заревом расплавленного металла. Что произошло с людьми — я предпочел не думать.

Следующие несколько секунд воздух был наполнен рычащими пучками молний, огненными всплесками и криками ужаса людей, понимающих, что через мгновение они сгорят заживо. Ками не стала ждать окончания этого жуткого действия: она толкнула меня в грудь, так что я, отступив на пару шагов, вдруг ощутил, как мои ноги теряют опору. Сердце прыгнуло к горлу от ощущения падения, я судорожно взмахнул руками, выронив дробовик, который повис в полуметре от меня, медленно поворачиваясь на одном месте. Поверхность пандуса удалялась, подернутая дымкой шевелящегося воздуха. Ками, зависшая рядом, протянула руку и подтянула меня к себе, хотя, возможно, и она точно так же притянулась ко мне. Волосы девушки, попав в силовое поле, вдруг начали жить самостоятельной жизнью, окружив ее голову шевелящимся пушистым облаком. Обнявшись, сопровождаемые верным дробовиком, мы наблюдали, как «гусеницы» деловито шастают по расплавленным завалам, как несколько из них устремились в дальний конец зала, преследуя людей, которые, скорее всего, проникли в этот гигантский сборочный цех через сеть «отнорков», подобно нам. Мы поднялись уже метров на тридцать, и я даже стал опасаться, что мы можем врезаться в потолок. Но тут казалось бы нерушимая тьма в проеме за нашими спинами стала бледнеть, расплываться, пропуская лучи солнца. Возможно, это были какие-то хитрые ворота, а может, и имитация, голограмма, должная скрыть огромный провал, в который нас несло силовое поле.

Ками тронула мою щеку, привлекая внимание. Я посмотрел назад и оцепенел, увидев как группа из пяти человек бежит к пандусу, преследуемая двумя сиреневыми «гусеницами». Механические Сторожа — я теперь не сомневался, что это именно они, — не стреляли своими перекрученными молниями, возможно, только потому, что могли задеть практически собранные корпуса «кашалотов» и многочисленные сборочные конструкции вокруг них. Кто бы ни программировал этих сиреневых существ, он явно дураком не был. И это, в данном случае, работало на руку убегающим людям. Это также работало на руку Саньку, бегущему в этой пятерке рядом с Чино. Непонятно было, что штурман потерял в компании партизан, но в этот момент я всем сердцем желал, чтобы люди спаслись от своих механических преследователей.

Одна из «гусениц» взвилась в воздух, огромным прыжком преодолев около десяти метров. Ее «волоски»-руки, казалось, лишь едва задели одного из бегущих, но тот сразу споткнулся и полетел в веере красных брызг, теряя срезанную голову. Несмотря на расстояние, меня замутило от увиденного, и удержать рвотные рефлексы мне помогла только мысль, что извергнутая блевотина повиснет тут же, рядом со мной.

Один из бегущих — широкоплечий здоровяк — резко обернулся и выпалил на бегу из небольшого гранатомета, типа российской «мухи» или «шмеля». К моему удивлению, как, впрочем, и к удивлению здоровяка, граната попала прямо в центр «гусеницы», только что лишившей головы его товарища. Трехметровое сиреневое тело забилось, сыпля искрами и расшвыривая в стороны мелкий хлам. Вторая механическая тварь шарахнулась в сторону, дав людям возможность достигнуть зоны энергетического поля. Перед тем как нырнуть в дрожащее марево, люди немного замешкались, но здоровяк, догнав остальных, прыгнул в поле нисколько не задерживаясь. Санёк и Чино последовали за ним, а вот четвертому партизану не повезло: уцелевшая «гусеница» испепелила его ослепительным жгутом, очевидно не опасаясь, что в этом месте ее молния причинит вред оборудованию. Человек исчез в яркой вспышке, и только какие-то черные ошметки медленно поплыли вслед за Саньком, также попав в силовое поле. «Гусеница» же, постояв немного на месте, тут же отправилась обратно к центру зала, словно она честно выполнила требующуюся от нее работу.

И в этот момент мы с Ками и дробовиком «въехали» в мутную стену, сквозь которую слабо светили оранжевые солнечные лучи.

Облака кипели. Облака неслись сломя голову. Облака яростно бросались на невидимый, но неподдающийся их натиску силовой тоннель. Он, подобно незримой нити, протянулся между скалистых берегов наполненной ветром и облаками реки, связывая их подобно призрачному мосту.

Когда пропасть разверзлась под нашими ногами, я задохнулся от высоты и величия развернувшейся картины. Заснеженные пики гор, иногда мелькающие в разрывах драных облачных полотнищ, колоссальные стены, уходящие вверх и вниз на необозримые высоту и глубину. Одна из стен была ярко-оранжевой, залитой лучами заглянувшего в ущелье закатного солнца. Другая, утонувшая в тени, окрасилась в иссиня-черные тона.

Иногда облака закрывали все поле зрения, оставляя для глаз только пустующую трубу силового тоннеля, несущую нас к противоположной, темной стене ущелья.

Санёк, плывущий в силовом поле рядом с Чино, помахал нам с Ками рукой. До него было около полусотни метров, так что я даже рассмотрел, что штурман широко открывает рот в попытке докричаться до нас. Но силовое поле как-то странно проводило звуковые волны, так что до моих ушей дошло лишь какое-то мутное завывание. Зато Чино все отлично услышал, и услышанное, как видно, ему не очень понравилось: нога охотника врезалась в бок Саньку, заставив штурмана отлететь в сторону на пару метров, где он и завращался — медленно, плавно, словно в патоке, но бешено размахивая руками.

Здоровяк с гранатометом внимательно посмотрел в нашу сторону, затем его рука извлекла из заплечного захвата длинное тело гранаты и отправила ее в ствол. К сожалению, гранатомет оказался не одноразовым. Я дернулся в сторону дробовика, в тщетной попытке поймать оружейный ремень. Бесполезно. Лишних полметра иногда играют весьма существенную роль.

Здоровяк широко улыбнулся, видя мою бесплодную попытку, затем стал излишне долго прицеливаться, явно желая помучить нас ожиданием неминуемого.

— Ками! — рявкнул я прямо на ухо девушке. — Ты можешь что-нибудь сделать? Прихлопни этого урода!

Ками поморщилась от звона в ухе и проговорила, не отрывая глаз от гранатометчика:

— Ничего не нужно делать, Лё-ша.

Я аж задохнулся от этих слов. Снова хотел дернуться к дробовику, но в этот момент здоровяк выстрелил.

Дымный шнур резво протянулся на первые пару метров от гранатомета, но затем граната замедлилась, словно попав в невидимый глазу кисель. Наконец она повисла, окутанная облаком дыма, совсем недалеко от стрелка. Здоровяк выпучил глаза, замахал руками, словно пловец, очевидно пытаясь каким-то образом убраться подальше от своего смертоносного подарка, но не преуспел в этом деле: граната взорвалась, нашпиговав тело гранатометчика осколками и откинув его в сторону взрывной волной, где он и остался вращаться, окруженный розовым облаком крови. Остальные осколки, ослабленные действием силового поля, повисли вокруг, образовав большую сферу и не причинив больше никому вреда. Некоторые из них все же достигли Санька и Чино, но их энергия была настолько поглощена полем, что пробить кожу, а тем более одежду, они не могли. Во всяком случае, я не заметил, чтобы охотник или штурман были ранены. Испуганы — да, но целы. Зато дробовик оказался ближе ко мне настолько, что я смог дотянуться до лежащего в воздухе ремня и завладеть, наконец, оружием.

Тем временем Санёк, благодаря все той же взрывной волне, которая поднесла его к Чино, умудрился вцепиться в охотника и теперь яростно обменивался с ним тумаками. Я очень хотел бы ему помочь, но не имел ни малейшей возможности. Ками, встретившись со мной взглядом, покачала отрицательно головой:

— Я не хочу пользоваться гравитационными излучателями костюма, так как не знаю, к чему это может привести. Ты заметил, что мы немного спустились?

— Нет, — у меня в затылке снова побежали мурашки ужаса. — А что, спустились?

— Мне кажется, что силовое поле тоннеля теряет мощность.

Эти слова меня совсем не утешили. Бросив взгляд вперед, я увидел, что до скальной стены и до проема, куда уходил тоннель, совсем немного — пара сот метров. Относительно недалеко от проема начиналось основание вертикально стоящей каменной плиты гигантского моста. Если нас донесет до конца силового тоннеля, то до моста останется не так много, тем более что, как мне показалось, карниз, прорубленный в скалах, как раз соединял мост с проемом.

— Вниз смотри, — в голосе Ками чувствовалось напряжение.

Облака, до этой поры довольно плотно застилавшие поле зрения, разошлись, чтобы открыть нашим взглядам дно ущелья. Несмотря на довольно большое расстояние и искажение от силового поля, мне удалось рассмотреть, что было там, внизу. Дно ущелья не было россыпью каменных глыб, там не густели джунгли и не текла река. Дно ущелья отливало темным фиолетом многочисленных разбитых корпусов. Это были те самые «кашалоты», которых собирали автоматы в злополучном цеху, что остался в скалах на другой стороне ущелья. Изуродованных падением корпусов было много. Даже не десятки — сотни, может быть, даже тысячи. Очевидно, они падали сюда давно, забивая пространство между сужающимся книзу ущельем. Сколько лет они падают сюда? Какова толщина этого слоя? А трудолюбивые автоматы продолжают изготавливать детали и собирать никому не нужные корпуса, может, подводных лодок, может, космических кораблей, и весь их кропотливый труд — напрасен…

Грустно. И страшно — высота все-таки сумасшедшая, и разделять участь злосчастных «кашалотов» как-то совсем не хотелось.

Только я подумал об этом, как в следующее мгновение почувствовал Дорогу. Ее голос был далеким и слабым, но он настойчиво зазвучал у меня внутри, так что я вдруг понял: Дорога там, внизу, и она грустит под многотонными завалами из сиреневых туш. Грустит, словно живое существо, лишенное свободы и солнца. Печалясь, вспоминает те времена, когда она исполняла свое предназначение, неся на себе самые разнообразные повозки и автомобили, катящиеся через Переход из мира в мир.

«Я постараюсь тебе помочь, — мысленно обратился я к невидимому оранжевому полотну. — Сделаю все возможное, чтобы вернуться и освободить тебя от завалов. По тебе вновь покатят транспорты, и ты не будешь одинока. Каким образом и где возьму для этого средства — не знаю. Но обещаю попытаться, так что уж ты дождись меня».

Несколько секунд тишины. Я с недоверием прислушивался к собственному сердцу. Затем грусть, легкой струйкой вливающаяся в меня из-под таких далеких завалов, стала сменяться робкой надеждой. Кажется, я был услышан.

И тут мы с Ками резко провалились на несколько метров вниз. Я только потрясенно выдохнул, непроизвольно цепляясь за плечи девушки. К счастью, наше падение тут же замедлилось, и мы продолжили движение к большому, с девятиэтажный дом, проему-створу в стене ущелья. По краям створа горели тусклые огни, образуя правильный горизонтальный овал. В цепочке огней темнели редкие промежутки, на что Ками обратила мое внимание:

— Смотри, думаю, что это излучатели силового тоннеля. Работают, как видишь, не все, так что поле в некоторых местах ослабло и не могло выдержать такие массивные объекты, как те машины, что валяются внизу. Будем надеяться, что нас оно выдержит. Если не угодим в «брешь».

В этот момент я увидел боковым зрением какое-то движение. Тело гранатометчика, следовавшее за нами как привязанное, довольно быстро поплыло вниз, затем дернулось, очевидно пересекая границу силового поля, и камнем рухнуло вниз, вскоре пропав из видимости. Чино, заметив это, наградил штурмана еще одним тумаком, а потом, изо всех сил оттолкнувшись, разорвал объятия, и оба разлетелись в разные стороны. Впрочем, Санёк чуть было не последовал за гранатометчиком: скользнув вниз, выпучив глаза и разинув рот, Лапшич чуть было не вывалился из тоннеля, но его дернуло в сторону возле самого края поля, и он набрал значительную скорость, так что через несколько секунд догнал нас с Ками. Очевидно, движение по периметру тоннеля происходило намного быстрее, чем в его середине.

— Ловите меня! — отчаянно завопил штурман, протягивая растопыренные ладони.

Я попытался вытащить из рюкзака веревку, но только придал себе и Ками вращательное движение, от которого мне сделалось как-то нехорошо. Небо сменялось стеной ущелья, стена — усыпанным «кашалотами» дном, а то — снова небом, пока рядом не мелькнули огни излучателей и мы с Ками не опустились на синеватые плиты створа. Нас протащило еще немного вперед, волоча по плитам, но тут же отпустило, и мы, наконец, остановились, продолжая держаться друг за друга.

Я лежал на спине, наблюдая растрепанные волосы Ками на фоне тускнеющего неба. Они никак не хотели улечься после воздействия силового поля, и облака словно путались в непослушных прядях.

Девушка расположилась у меня на груди, пристально глядя в темноту створа поверх моего лица. Мне же в этот момент хотелось, чтобы она смотрела не куда-то, а мне в глаза. И желательно, улыбалась. Да так, чтобы из сердца, потихоньку опускающегося из горла на положенное ему место, исчезла ледышка ужаса перед высотой и падением.

Наконец — есть Бог на небесах! — Ками перевела взгляд на меня, и ее губы растянулись в мягкой улыбке. Это была не широкая озорная усмешка, блестящая белыми зубами, но мне сразу стало спокойней, нежное тепло закралось в сердце и принялось топить мерзкий лед.

— Вы чего валяетесь?! — Сиплый, надсаженный голос несомненно принадлежал Саньку, хоть и далек был от его обычного тембра. — Где этот ублюдочный партизан?!

Штурман прохромал к краю створа, крякнул, наклонился вперед, сопротивляясь действию силового поля, упрямо отодвигавшего его назад.

— Не видать, — в голосе Лапшича отчетливо сквозило разочарование. — Свалился, что ли, гад!

Санёк развернулся и поплелся в противоположном направлении.

— Ты это куда собрался? — окликнул я его, видя как сутулая Санькина спина тает в темноте створа.

— Хочу хотя бы стены этого гребаного Старого Города увидеть! — раздраженно откликнулся штурман.

— Вернись, дурак! — рявкнул я из лежачего положения. — Тебе мало впечатлений?

Лапшич театрально застонал, словно я вонзил ему смоченный ядом кинжал под лопатку, однако же вернулся. Встал в паре метров от нас, сверля меня и девушку негодующим взглядом:

— Вы тут долго валяться собираетесь?!

— Я же не спрашиваю, каким это образом ты оказался в плену у Чино!

— Ну да, я дурак невнимательный! Отвлекся… Он и хряпнул меня ногой в бок, потом вырвал ствол… А партизаны, оказывается, совсем недалеко от нас были: видимо, следом шли. У них с собой собака была — мелкая такая шавка. Она нас и вынюхала, тварь! Потом мы брели, брели по каким-то лабиринтам из тоннелей. Ныряли из дыры в дыру, из дыры в дыру…

Ками фыркнула, поднялась, напоследок мазнув меня волосами по лицу. И мне совсем перехотелось подниматься и куда-то ее отпускать. Так бы и уснуть, зарывшись лицом в запах ее волос, чтобы через сутки проснуться совсем другим человеком — бодрым, свежим… И пусть Санёк все глаза об нас обломает. Плевать!

— Нам нужно опустить мост, — деловито пробормотала девушка, одним махом разрушая мои мечты.

И нам с Саньком пришлось с ней согласиться.

Ветер ревел как оглашенный, хватая за одежду, обжигая лицо, толкая в бок, — все, чтобы сбросить в пропасть три хрупких человеческих существа, настырными букашками ползущих по скальному карнизу. Здесь, на карнизе, лишенные защиты силового тоннеля, мы ощутили всю мощь и ярость ледяного вихря, что промораживал насквозь, выдувая из тело тепло и дыхание. Ками наверняка не ощущала холода в своем костюме и закрытом шлеме, а вот нам с Лапшичем досталось крепко. Ветер унес ковбойскую шляпу Санька, а ведь тот умудрился пронести ее даже через силовой тоннель. Теперь кудрявые волосы штурмана развевались заиндевевшими прядями, и мне не хотелось и думать, насколько холодно его голове. Сам я, спрятав, чтобы не улетела, бейсболку, замотал голову запасной футболкой, которую на всякий случай сунул ранее в рюкзак.

Мы брели по карнизу, согнувшись и пряча лица, стараясь при этом держаться как можно ближе к каменной стене ущелья, так как всего в нескольких метрах правее нас разверзлась пропасть двухкилометровой глубины. На карниз мы попали через небольшой ход рядом со створом силового тоннеля. Санёк сначала хотел пойти вглубь створа, чтобы посмотреть место, куда должны были доставляться темно-фиолетовые «кашалоты», но ход был перекрыт такой же плитой, какие делили тоннель на участки на другой стороне ущелья. Пришлось нам лезть в боковой «отнорок», и он через несколько метров вывел нас на плоскость карниза. До основания моста действительно было совсем недалеко. Если не учитывать сильнейший ветер и жуткий холод.

Промерзшие насквозь, мы добрели, наконец, до циклопической серой плиты. Огромное сооружение, будто вырезанное из сплошной скалы, вблизи оказалось состоящим из какого-то полимера или керамики и только цветом напоминало камень. Возле моста ветер немного стих, давая нам послабление, так что можно было перевести дух и осмотреться.

— Не понимаю, как эта громадина опускается, — прогудел Санёк через замерзшие губы. — Где механизм?

— Внутри скалы, очевидно, — мои губы также плохо слушались. — Ты не знаешь, куда полезла Ками?

Девушка действительно выпустила из рук черные крючья и, уцепившись ими за скалу, заглядывала куда-то вниз, за край карниза. Затем она повернула голову с сияющими в сумерках алыми глазами и поманила нас рукой, подзывая к себе.

Мы с Саньком переглянулись, встали на четвереньки и поползли к зияющей пропасти. Здесь снова бесновался ветер, обжигая холодом лица, но он не помешал нам рассмотреть небольшую, огражденную перилами площадку в паре метров под нами. Одна из стоек перил была толще остальных, и на ее боковой поверхности виднелась рукоять небольшого рычага.

Не успел я осознать, что это именно то, что должно включить механизм опускания моста, как девушка соскочила вниз. Ветер тут же понес ее прочь от стены, но Ками, уцепившись одним из крюков за камень, описала кривую и приземлилась точно в центр площадки. Ее рука дернула за рычаг, и тот послушно отошел в сторону.

— Ни хрена не происходит! — жалобно проорал мне на ухо Санёк. — Не работает! Может, это совсем не тот…

Скала под нами мелко задрожала, откуда-то из глубин горной гряды послышался, нарастая, низкий гул, словно где-то шел тяжелый подземный поезд. Циклопическая полуторакилометровая плита моста пришла в движение, невыносимо медленно опускаясь на невидимых шарнирах.

— Получилось! — взвизгнул Санёк, вновь обретший голос. — Получилось, Лёха! Блин, аж слезы…

Лапшич осекся, глядя куда-то вдоль каменного карниза. Я, удивленный переменой в поведении штурмана, тоже посмотрел туда, готовый увидеть обвал, снежную лавину, наконец, испускающих голубые лучи Сторожей, разъяренных кощунственным нарушением покоя моста…

Но на карнизе, буквально в десяти метрах от нас, стоял Чино. Охотник сутулился под порывами ветра, жалко щурился и часто моргал, пытаясь освободить глаза от выжимаемых ветром слез. Губы его шевелились, он говорил что-то, но что — было не разобрать. Наконец охотник оперся левым плечом о скалу и поднял на правое короткую трубу гранатомета. Как он умудрился добраться до него, летя в силовом тоннеле, — оставалось загадкой. Но я не стал ломать над этим голову, так как лицо Чино сморщилось еще сильнее и от полыхнувшего огнем гранатомета в нашу сторону рванулся дымный шнур с ярким шаром ракетного выхлопа на конце.

За долю секунды до того, как граната ударила в скалу возле наших ног, Санёк рванул меня в сторону площадки, расположенной внизу, ноги потеряли опору, и ветер радостно подхватил нас, тут же отбросив от стены пропасти.

Мы промахнулись мимо площадки.

Откуда-то сверху раздался жалкий хлопок взрыва, но тут же все звуки прекратились, перекрытые яростным ревом воздушных потоков. Они хлестали в лицо, выворачивали веки и разом забили мне легкие, затолкнув обратно рвущийся из груди панический вопль.

«Как „кашалоты“, разобьемся как „кашалоты“», — мелькнула в мозгу такая ненужная сейчас мысль.

В этот миг черная рука вцепилась в мое плечо, сжав до острой боли. Алые глаза, сияющие на чешуйчатом лице, приблизились ко мне, заслоняя мелькающие мимо скальные уступы и перекошенное лицо Санька с раззявленным в немом крике ртом.

Ками прыгнула вслед за нами.

Черные пластины разошлись в стороны, ветер тут же стал рвать и трепать черную гриву волос, женские губы прижались к моему уху, перекрыв треск и рев воздушных потоков, и спокойный мягкий голос произнес:

— Я не расстанусь с тобой вновь.

Обнявшись, словно близкие родственники, мы неслись, вращаясь, к заваленному фиолетовыми обломками дну.

И оно было уже совсем близко.

Часть третья

СОЛОМКА

Глава 1

Море, море — мир бездонный…

Юрий Антонов

Удар и был, и его не было. После такого затяжного падения любого человека должно было расплющить в лепешку, пусть даже внизу ждала взбитая перина трехметровой толщины. А при столкновении с водной поверхностью — ууу! — оторванные конечности гарантированы, не считая подкожного фарша из костей и внутренних органов. Даже если этот человек — олимпийский призер по прыжкам в воду. Ускорение, силу тяжести, площадь, массу тела и поверхностное натяжение жидкости никто не отменял. Так что единственным верным результатом моего длительного падения мог быть только рваный блин, колыхающийся во взбитой пене на радость рыбам и чайкам.

Ан нет, получается, что не так. Вообще, складывалось ощущение, что я, не прорывая снаружи водяной поверхности, просто разом оказался на глубине, словно материализовался там, раздвинув своим телом молекулы жидкости.

Жидкости, надо сказать, довольно соленой.

Я невольно хватанул ртом, отчего вода с готовностью хлынула в желудок и легкие. Задохнулся, мысленно вопя, так как горло свело судорогой, да и кричать водой вместо воздуха как-то сложно. Панически замолотил руками и ногами, пытаясь вырваться к светлеющей недалеко поверхности, и…

Поверхность оказалась светлым песчаным дном.

Как ни странно, это немного отрезвило меня. Раз есть дно, значит, поверхность воды в противоположном направлении. И очень хотелось верить, что до нее не полсотни метров, иначе одним утопленником станет больше. Задрав голову, я увидел серебристую изнанку мирно перекатывающихся водяных валов. Хвала Всевышнему, недалеко!

Несмотря на то что глаза начала застилать багровая пелена, а легкие разрывались от боли, мне хватило ума сбросить лямки рюкзака, освобождаясь от лишнего груза. С силой оттолкнувшись от дна, я загреб руками, и через пару секунд моя голова оказалась над водой, после чего я принялся выкашливать соленую жидкость из легких.

Волны поднимали и опускали измученное тело, то отдаляя, то приближая к серому, покрытому пленкой рваных облаков небу. Любопытствующая крупная птица спикировала из выси и тут же шарахнулась в сторону, испуганная надрывным кашлем неудавшегося утопленника. Дура. Лучше бы вытащила меня из воды.

Как оказалось, до берега было относительно недалеко — метров пятьдесят, по крайней мере мне так показалось. Прибой лениво ломался на песчано-галечном невысоком берегу, так что с выходом на сушу проблем не предвиделось. Плавал же я всегда хорошо, и заплыв на полсотни метров меня не пугал, даже несмотря на усталость и сковывающую движения одежду. Тем более, температура воды была не критической — градусов пятнадцать-семнадцать выше нуля. И в более холодной приходилось барахтаться, когда запутанные рыболовные снасти по весне доставал. А вот оружие придется бросить: пистолет с обоймами и патроны к исчезнувшему дробовику тянули меня ко дну, равно как и кроссовки. Пытаясь выковырять пистолет из кобуры, я вдруг открыл еще одну приятную особенность своей куртки: от воздействия влаги ее подкладка слегка надулась, поддерживая меня на воде подобно спасательному жилету. Повысившаяся удельная плавучесть позволила мне оставить в покое пистолет и неуклюже — раздувшаяся куртка все же немного мешала — погрести к берегу.

Колыхаясь на волнах, я не забывал время от времени повыше высовываться из воды, разглядывая поверхность моря в поисках Ками и Санька. Я не знал, попал ли я в соленые объятия сам или же умудрился захватить с собой штурмана и шебекчанку, но о том, что они могли расплескаться кровавой кашей по дну ущелья, я предпочитал не думать.

Дорога перенесла меня сюда, отозвавшись на обещание освободить ее от кладбища разбитых кораблей. Именно Дорога, соединявшая паутиной оранжевых лент необозримое количество миров, а вовсе не я, Проходимец Алексей Мызин, человек, обладающий даром переходить из мира в мир через россыпь Переходов.

В этот раз я оказался бессилен что-либо предпринять. Паника свободного падения в многокилометровую пропасть не оставила мне шансов. Поэтому в голове и вертелась беспокойная мысль о том, что Дорога могла запросто закинуть в этот мир только меня, не обращая внимания на моих спутников: мало ли людей гибнет каждый час на ее оранжевом полотне в стольких-то мирах? Что значат еще две жизни?

Преодолев несколько метров по соленым валам и не увидев никаких признаков присутствия Ками и Санька, я вдруг заметил странное свечение под собой. Свет пульсировал: разгорался, затем почти гас, чтобы опять засиять еще ярче. Несмотря на все желание поскорей достигнуть берега, я лег на воде лицом вниз, пытаясь рассмотреть, что же в глубине происходит. Мне совсем не хотелось, оставшись в живых после затяжного падения в пропасть, попасть под винт подводного аппарата или оказаться ужином какого-нибудь электрического ската, так что оглядеться не мешало.

Где-то в пяти-шести метрах подо мной, а значит, у самого дна, расширялось и сжималось светящееся золотистое облако. Внутри облака билось что-то непонятное, темное, стреляющее в стороны синеватыми молниями, не покидающими, впрочем, пределов золотистого сияния. Что это было за явление или существо — я не знал. Главное, что ему не было дела до Проходимца Лёхи Мызина, барахтавшегося в раздутой куртке на поверхности моря.

Как ни странно, под водой мои глаза видели довольно сносно. Нет, не так хорошо, как в воздушной среде, но и не было обычной, когда плывешь без маски или очков, мути. Наверное, это была работа контактных линз, подаренных мне Ками.

Ками!!!

В золотистом облаке мелькнул человеческий силуэт, просто проявился на долю секунды, но на сетчатке моих глаз словно отпечатались контуры изящной, такой знакомой фигуры. Синеватые молнии истончились, исчезли совсем, оставив после себя веер слабых искр, золотистое сияние стало меркнуть, и я решился. Несколько мощных вздохов, чтобы прокачать легкие, слабое головокружение от гипервентиляции — и я, загребая изо всех сил руками и ногами, стал ввинчиваться в воду, борясь с тянущей меня наверх курткой. Когда я добрался к распластавшейся на дне темной фигуре, сияние, окутывавшее ее, практически исчезло, только крохотные искорки пробегали иногда по черным чешуйкам скафандра. Я ухватил девушку за талию, тут же получил легкий удар тока, отпрянул, вскрикнув от неожиданности. Крик самодовольными пузырями тут же устремился к поверхности, а я, переборов страх, снова ухватился за чешуйчатую талию, прижал левой рукой девушку к себе и, загребая правой и ногами, устремился к поверхности, страдая от боли в ушах и легких. Отяжеленный шебекчанкой, я всплывал дольше, чем в одиночку, так что у меня даже искорки замерцали в глазах, прежде чем голова прорвала водную поверхность и разинутый рот отправил в исстрадавшиеся легкие поток свежего влажного воздуха.

Боже мой, какое же это счастье — дышать!

Ками в скафандре весила немало, так что я лег на спину и, придерживая девушку за «подбородок» шлема, интенсивно погреб к берегу. Меня беспокоила неподвижность Ками, в голове метался страх, что она уже захлебнулась в своей чешуе и я буксирую труп. Причем по всем правилам спасения утопающих. Этот страх заставлял меня все больше напрягать силы, так что я в скорости изнемог и понял, что так и сам могу утонуть. Пришлось расслабиться и передохнуть несколько секунд, поле чего я захватил побольше воздуха и снова погреб к такому близкому, но такому недосягаемому берегу.

Когда мои ноги коснулись дна, я уже снова успел нахлебаться воды, и силы… нет они не были на исходе. Сил не было совсем.

На карачках (идти в колышущемся прибое на ослабевших ногах не получалось), буксируя за собой Ками, я выполз на песчано-галечный берег, словно древнегреческий герой, победивший очередную гидру и прихвативший чешуйчатый трофей с собой. Ну чтобы повесить на стену между головой Медузы Горгоны и шкурой Немейского льва, а то что-то место пустует. Непорядок.

К слову, о древнегреческих героях: я как-то совсем не испытывал победного подъема чувств и сладостного прикосновения лаврового венка. Скорее, я ощущал себя несчастным, которому пришлось своими руками вычистить Авгиевы конюшни. Причем без использования тяжелой и легкой уборочной техники.

Выхаркав остатки морской воды из многострадальных легких, я склонился над девушкой в бесплодных попытках снять с ее головы дурацкий черный шлем, который — я был в этом абсолютно уверен! — специально сопротивлялся мне, перед этим пропустив сквозь себя максимально возможное для утопления количество воды. Из принципиальной вредности.

Когда я, оцарапав все пальцы о черные чешуйки, отчаялся, так что готов был подобрать булыжник гальки покрупнее и колотить им о треклятый котелок, из глубины моей сущности исторгся наполненный мукой стон:

— Господи, да помоги же мне!

Шумел прибой. Мерзко кричали птицы.

В уголке памяти слабо шевельнулось воспоминание. Поерзало червячком и развернулось, подталкивая к действию.

Идиот! Забыл про «Кото-хи»!

Я расстегнул куртку, выпустив на волю целый водопад морской воды, и принялся лихорадочно гладить подкладку. Как оказалось, нужды в этом не было: потайные карманы и так были открыты, очевидно что-то сбилось в работе подкладки. Я вытащил из кармана ножны с «Кото-хи», выдернул из них молочно-белую рукоять и замер, пораженный новой мыслью.

А что, если мы с Ками все же попали на Сьельвиван, и вся эта свистопляска с ее скафандром, а также отказ подкладки моей куртки — все это из-за исчезновения электричества? И «Кото-хи», мой верный кинжал, столько раз спасавший мне и другим жизнь в сложных ситуациях, сейчас всего лишь украшенная металлическими вензельками рукоять из белого камня? Кто знает, по какому принципу работает это чудо забытых технологий…

Скафандр Ками слабо дернулся.

Я не стал более размышлять и нажал на металлический цветок, украшавший гарду «кинжала». Шипение вырастающего из рукояти льдисто-светящегося лезвия вызвало целую бурю адреналина в моей крови. Я тут же приставил «кинжал» к чешуйчатой шее скафандра, осторожно надавил, боясь вместе с чешуйками перехватить и нежное горло девушки. Никакого результата. Я сильнее надавил на десятисантиметровую рукоять «Кото-хи», затем еще сильнее, стараясь проткнуть острием непослушные чешуйки.

Пшикнуло. Воздух то ли вырвался из скафандра, то ли ворвался в него — мне было неважно. Главное, что внутрь шлема не попала морская вода, чего я так боялся. Остро запахло горелым. Я чуть было не шарахнулся прочь, представив обугленный труп внутри скафандра, но в запахе гари были лишь синтетические нотки, так что я продолжил орудовать «кинжалом», вскрывая скафандр, словно консервную банку. Хрупкое на вид, словно отлитое из светящегося изнутри стекла лезвие резало материал скафандра с трудом, что меня, признаться, удивило: даже закаленная сталь легко поддавалась моему «кинжалу». Из чего же умельцы-Разные скроили этот костюмчик?

Разрез за разрезом, я, налегая на рукоять, обошел шлем по кругу, для чего пришлось перевернуть словно бы окаменевшее тело шебекчанки. Наконец я осторожно стянул шлем с Ками, опасаясь оцарапать ее лицо рваными краями. Сильнее пахнуло гарью. Блестящим водопадом рассыпались по гальке черные, с едва уловимым каштановым отливом волосы…

Лицо девушки, несмотря на смуглую, загорелую кожу, было бледно-синеватого оттенка, и у меня мелькнула мысль, что Ками умерла от удара током. Кто знает, где могло закоротить этот треклятый костюм!

— Господи, — испуганно пробормотал я, — неужели я повстречал ее снова для того, чтобы потерять навсегда? Ты не должен забирать ее у меня, слышишь? Не забирай ее!

Бог, конечно же, ничего не ответил на мое испуганное бормотание, зато я вспомнил, что у жертв поражения током язык может запасть и перекрыть горло, вызывая удушение. Разжав зубы Ками, я ухватился за ее язык и потянул на себя. Затем полез пальцем поглубже в горло, заметил, что пальцы в песке, и вытер их об штанину. С языком и горлом вроде бы все было в порядке. Тем не менее пульс на шее девушки не прощупывался. Следующим действием было искусственное дыхание. Без толку. Тогда я принялся резко давить Ками на грудную клетку, чтобы заставить легкие и сердце работать. Скафандр поддавался плохо, не прогибаясь от нажатий, так что я принялся лупить Ками по груди с размаху, а под конец, совсем отчаявшись, поднялся на ноги и рухнул на девушку, плечом целясь в грудь, но попав куда-то в область живота.

Руку пронзила резкая боль, так что я завыл от обиды и бессилия.

Дурацкая жизнь! Дурацкая Дорога, что перенесла нас прямо в море! Дурацкий я, что не мог ничем помочь близкому мне человеку!

Ками издала слабый стон и открыла глаза.

— Лё-ша, — проговорила она слабо.

Я подполз поближе к ее лицу и ощутил как мои губы растягиваются в идиотской улыбке.

— Как ты? Как себя чувствуешь?

Ками улыбнулась мне в ответ и сказала явно невпопад, очевидно сказывались последствия шока:

— Знаешь, я никогда не видела у тебя таких счастливых глаз. Они просто лучатся радостью, честно… О… Переверни меня на бок, быстрее!

Словно металлический манекен, я перекатил девушку. Ками тут же вырвало, затем еще раз.

— Ф-фуу… Возвращай обратно.

Девушка поморщилась, сделала несколько жевательных движений и сплюнула в сторону:

— Странно. Отчего-то у меня довольно сильно болит живот. Вроде отравление дымом, а тут… ну словно я пропустила хороший удар на тренировке. Ты не знаешь почему? Да и песок отчего-то на языке…

Мы лежали на усыпанном крупной галькой песке и просто смотрели в серое, истыканное темными птичьими силуэтами небо. Небу это не понравилось, и оно брызнуло мелким дождичком, избавляясь от наших настырных взглядов.

— Ощущения были ужасные, — тихо делилась со мной Ками. — Скафандр дергается сам по себе, все системы словно взбесились, на забрале одни помехи… Затем все потухло и меня словно льдом сковало — пальцем пошевелить не могу. И вонь горелой электроники… Хорошо, я задыхаться стала и сознание потеряла довольно быстро. А могла и с ума сойти.

— Хорошо, что все хорошо закончилось, — пробормотал я, не зная, что еще сказать.

Ками повернула голову:

— У тебя глаза такие… жалостливые. Не переживай, все уже прошло. И еще раз спасибо.

— Нам бы переодеться не мешало, — угрюмо проворчал я, чтобы скрыть чувства. — Или костерчик какой развести — я же промок насквозь. Холодно, блин… И почему нас не выкинуло в более теплом месте?

— Ну, — слабо улыбнулась Ками, — значит, давай выковыривать меня из этой скорлупы, пока я снова не захлебнулась. На этот раз — пресной водой.

— А как, вообще, этот костюм снимается? — осторожно поинтересовался я, не обрадованный перспективой ковыряться в плохо поддающейся «кинжалу» черной чешуе.

— По сигналу носителя. Здесь хитрая система, что-то вроде диффузии, так что части костюма срастаются друг с другом. Вот только вся электроника отказала, и я невылупленной бабочкой себя чувствую, — хмыкнула Ками.

— Нужно говорить «невылупившейся», — рассеянно поправил я ее.

Девушка нахмурила брови, но тут же улыбнулась.

— Все равно, ощущения кошмарные. Удивительно, но что-то словно высосало все энергоблоки скафандра подчистую, не помогла никакая защита. Все, что могло, перегорело, хоть скафандр сопротивлялся. К тому же похоже, что, выходя из строя, части костюма спаялись повсеместно. Ни рукой, ни пальцем пошевелить. Вот-вот мариноваться начну в этой гари.

Я вздохнул в эгоистическо-усталой тональности и потянулся за лежащим рядом «Кото-хи». Впрочем, мои пальцы еще не успели ухватиться за рукоять «кинжала», как девушка встрепенулась и завертела головой, очевидно к чему-то прислушиваясь:

— Кричит вроде кто-то…

— Ничего не слышу, — я напряг слух, но прибой сводил все усилия на нет. — Может, чайки?

— Нет, не птицы… — Ками задергала головой, а затем перекосила рот вбок, широко распахнув глаза.

— Что, судорога?

— Какая судорога? Я тебе показываю, с какой стороны крик доносится! Вон с той части пляжа…

И Ками снова перекосила лицо, собрав губы в указующий же мок.

Я поднялся, сжимая «кинжал» в руке. Порыв ветра действительно донес до меня какой-то крик. Вроде женский…

— Баба какая-то кричит, — грубо проворчал я. — И чего ей не молчится?

— Пойди, проверь.

— Не хочу тебя оставлять в таком состоянии, — искренне ответил я. — Ты же как младенец спеленатый.

Ками надула щеки, в самом деле став похожей на пупса, потом, не выдержав, выпустила воздух, рассмеялась:

— Иди-иди. Я, в отличие от младенца, могу членораздельно ругаться, так что не пропаду.

— Может, пистолет оставить? — Я вдруг вспомнил, что вооружен.

— И чем я буду на спуск жать, зубами?

Бредя по пляжу на подгибающихся ногах, я с вялым недоумением размышлял над переменами, которые произошли в девушке. Странно, но в ней действительно жизни прибавилось, какой-то внутренней свободы. Если раньше это была замкнутая в себе система для убийства и членовредительства, то сейчас Ками мало чем отличалась от, например, моей сестры Люськи. Нет, конечно, внешне они были абсолютными противоположностями: голубоглазая, светловолосая сестренка, с женственными, мягкими чертами, и — кареглазая, со смелым разлетом бровей на смуглом лице, Ками. Но вот искренний смех, умение радоваться жизни не задумываясь о трудностях завтрашнего дня, живость и непосредственность молодого, здорового организма делали их похожими. Хотя молодые и полные жизни девушки все немного сходны по своему мировоззрению. Разве что цели они ставят перед собой разные…

Я споткнулся о выброшенную морем корягу, еле удержался на ногах и снова побрел в сторону крика, хлюпая мокрыми кроссовками. По пути мне попался небольшой ручеек, сочащийся из какой-то трещины в скале. Значит, проблемы с пресной водой не должно было возникнуть, даже если нам придется провести под этими скалами какое-то время. А вот что делать с холодом?

Было действительно холодно: ветер не мог продуть куртку, но вовсю отрывался на облепленных мокрыми штанами ногах. Меня била крупная, накатывающая волнами дрожь, и в голову то и дело лезли мысли об электрокамине, кружке горячего чая с ликером и пушистом пледе. Единственно, что меня грело, так это воспоминание о глазах Ками. Ни одна девушка не смотрела на меня таким теплым, заботливым взглядом, полным каким-то искренним внутренним светом. Ни одна. Даже…

В самом начале своих скитаний по Дороге я был влюблен. Полностью, без сомнений и колебаний, пронеся чувство через лед, пламя и кровь, часто выживая одной мыслью о той, что ждала меня.

Сейчас я вспоминал о красавице из мира Геи без внутренней боли, просто с легкой грустью. Удивительно, что я так долго был влюблен в нее, стремился увидеть, планировал долгую счастливую жизнь вместе. Она не дождалась своего Проходимца, вышла замуж за другого. Вот такая вот старая как мир история. И мне, как и многим до меня, было больно и очень горько.

Эта девушка умерла для меня, будучи вычеркнутой из моей жизни, словно неудавшиеся строки из рассказа. С нею умерли мои планы, цели, желания, оставив в душе большую и болезненную дыру. Но я выжил, поболев какое-то время. И даже стал старше и мудрее внутри. Пустота заполнилась новым смыслом. Горечь потери смылась прощением. Христос учил людей прощать, и в этом есть глубочайшая мудрость: когда мы прощаем, то не просто освобождаем нашего обидчика, но, в первую очередь, освобождаемся сами. К тому же, положа руку на сердце, я должен был признать: сейчас все было проще из-за того, что миндалевидные, умные и такие милые глаза Ками были рядом. Вот такой я, оказывается, эгоист.

Эгоист, кряхтя и сопя, перебрался через утонувший наполовину в песке ствол дерева — топляка, принесенного приливом, и остановился, вглядываясь в прибрежную линию. Чем-то она неуловимо напоминала берег Англии: высокий известковый обрыв с зелеными волнами покрытых травой холмов наверху и узкой полосой пляжа внизу. Ветер, волны, птицы, моросящие дождем низкие облака, которые, казалось, катятся по верхней кромке обрыва… Ни следа человека. И криков также не было слышно.

Я приложил ладонь козырьком к глазам, всматриваясь в море. Может, с лодки кричали? Какая-нибудь местная рыбачка Соня?

— Ну и куда вы пялитесь, Алексей Павлович? — ворчливо проговорил кто-то у меня за спиной.

Я резко повернулся и узрел Санька, сидевшего под самым стволом дерева. Штурман явно замерз: на бледном лице ярко выделялись фиолетовые губы и желтоватые белки глаз.

— Фу-ух, — выдохнул я. — Ты тоже здесь. Живой, целый? А чего под деревом лежишь?

— Да холодно зверски, — простучал зубами Лапшич. — От ветра укрылся. Знаешь, кажется, мне сейчас холоднее, чем там, в горах.

— Это от того, что ты промок, — заметил я. — Чего костер не развел?

— Ни спичек, ни зажигалки, — проклацал зубами Санёк. — А Ками здесь?

— Здесь-здесь… Ты б пробежался, что ли…

— Лех… — Санёк прокашлялся, покрутил головой, словно собираясь с мыслями. — Слушай, это же Дорога, верно? Ну то что мы не разбились, а оказались здесь, в воде? Это ты нас закинул?

— Это Дорога, Сань. Вот только никуда я нас не закидывал. У меня во время падения мозг напрочь отключился. Похоже, что Дорога все решила сама.

— Не, — не поверил Санёк. — Дорога сама не решает и ничего не делает. Она ж — немыслящая структура! Иначе за несколько тысяч лет кто-нибудь да вышел с ней на контакт…

— Значит, это воля Божья.

— Ну что ты из крайности в крайность! — поморщился Санёк. — Тебя в твоих скитаниях по голове часто били? А то все тебя чего-то в духовные сферы заносит.

Я пожал плечами, взобрался на самую высокую ветвь топляка, замер, вглядываясь в пляж.

— Слушай, ты не видел здесь женщину? На берегу или в лодке… Мы с Ками слышали, что баба какая-то кричала, а где она — ума не приложу. Может, все-таки чайка?

Санёк негодующе вылупил на меня глаза:

— Так это я орал.

Глава 2

Мы красные кавалеристы, и про нас

Былинники речистые ведут рассказ…

Бравые буденновцы

Мы перетащили Ками к дереву, неплохо при этом согревшись, насобирали мелких веток, набросанных по пляжу, настрогали «кинжалом» щепы и разожгли костер моей зажигалкой, к счастью не испортившейся от морской воды. За толстым стволом топляка, защищавшим от ветра, да еще и с излучавшим тепло костром можно было жить. Даже несмотря на время от времени брызгавший дождик. Развесив на ветвях вещи и оставив Санька следить, чтобы они не загорелись от костра, а заодно ковырять «кинжалом» костюм Ками, я поспал пару часов, а проснувшись, размялся и снова отправился в воду. На этот раз — чтобы отыскать рюкзак штурмана. Санёк утверждал, что он оказался в воде совсем недалеко от берега и, сбросив рюкзак, выбрался на сушу прямо напротив дерева. Стало быть, если я немного поныряю, держа ствол как ориентир, то смогу обнаружить рюкзак.

Нырять было холодно, но я был раздет до трусов, да еще и регулярно бегал к костру — греться. Конечно, существовала некоторая угроза подхватить пневмонию, но сейчас я предпочитал об этом не думать: содержимое рюкзака было важнее. Никто из нас не знал, в каком мире мы сейчас находимся и как далеко от населенных мест. На песке пляжа не было видно ни одного человеческого следа, не считая наших, а в море не наблюдалось ни судна, ни паруса. Конечно, я подозревал, что мы все-таки на Сьельвиване, потому что скафандр Ками потерял весь запас энергии, хотя, по идее, должен был функционировать в средах намного более агрессивных, нежели морская вода… но твердой уверенности все-таки не было.

Полчаса ныряния окончательно вымотали меня, но результат был налицо: рядом с костром лежали Санькин рюкзак, разгрузка и бронежилет — все, что штурман скинул в воде.

Я насухо растерся высохшей футболкой, после чего снова повесил ее сушиться, а на голое тело накинул куртку, которая, как ни странно, также просохла, словно шкура плазмозавра, из которой она была сделана, совсем не впитывала воду. Впрочем, как и хитро устроенная подкладка. Куртка нагрелась изнутри от костра, так что натянуть ее было сущим блаженством. Вот только штаны до сих пор были влажными, хоть и горячими, так что я, натянув их, сел поближе к огню, чтобы продолжать сушку.

В спасенном рюкзаке Лапшича, кроме армейского пайка, пары универсальных аптечек, ненужных сейчас патронов 5,56 (винтовки-то не было), коробки двенадцатого калибра к дробовику и пары гранат к подствольному гранатомету, оказался тот самый кольт «Питон» из нержавеющей стали, что принадлежал когда-то Дженнифер, чертовой американке, которая здорово подставила нас в предыдущем мире.

— Чино его мне в рюкзак сунул, после того как обезоружил, — поделился Санёк, вертя в руке блестящий револьвер. — Сказал: «Сам неси свою пукалку». Коз-зел!

— Ты бы его протер и высушил, — заметил я, кивнув для примера на разобранный FNX-9.

Все детали своего пистолета я тщательно протер и заботливо разложил возле костра на разрезанное пополам бревнышко. Потом смажу. На счастье, в рюкзаке штурмана обнаружились и масленка, и оружейный спрей. Ржавчина — не шутка. А оружие всегда должно быть в порядке, это одна из заповедей Дороги. Хорошо хоть пистолет состоял наполовину из пластика, наполовину из нержавеющей стали, а патроны к нему были со специальным покрытием, вроде напыленного тефлона, должного противостоять сырости тераинских джунглей. Здесь американцы, от которых мне достался ствол, постарались на славу.

— А чего бояться? — хмыкнул Санёк. — Это же нержавейка!

— И нержавейка ржавеет в морской воде, — терпеливо заметил я, выкладывая сухпаек из Санькиного рюкзака. — Ладно, Бог с тобой, лентяюга, откладывай игрушку и давай ковыряй доспех нашей Жанны д'Арк дальше.

— Сам сказал: «Просуши, нержавейка ржавеет», — тут же спохватился Санёк, которому, похоже, совсем не улыбалось снова пыхтеть над доспехами шебекчанки. — Кстати, пожевать чего-нибудь бы не мешало…

— Пожуем, когда Ками освободим, — отрезал я, хотя в желудке предательски заурчало.

— Я могу ее покормить, — с готовностью пододвинулся Санёк. — Кстати, такой костюм на какое белье надевается?

Я хмуро взглянул на штурмана, и его ажиотаж как рукой сняло. Молча сел разбирать свой блестящий револьвер. Чувствует, зараза, что довел человека до каления.

— Не напрягайся так, Лё-ша, — Ками мило улыбнулась, ямочки на щеках. — Поешьте все же.

Я мигом оттаял от ее улыбки, выдохнул и налег на рукоять «Кото-хи». Просто разрезать костюм было мало — нужно было разделить его на такие составляющие, которые можно было бы безболезненно снять с девушки. А так как каждая деталь плотно сидела на теле Ками, то и работы хватало. Хорошо хоть «кинжал» не тупился от работы, оставаясь все таким же безупречно острым. Я даже проверил это, разрезав несколько окатышей прибрежной гальки.

Вообще, хорошо бы было выловить и мой рюкзак, да вот только, в отличие от штурмана, я не запомнил никаких ориентиров на берегу, когда вынырнул. Да и далеко от берега это было, плюс глубина… Можно было бы попытаться ориентироваться по следам на песке, где я выполз, но, ныряя за Ками и буксируя девушку к берегу, я в конце концов мог выбраться на берег совсем не по тому вектору, по которому плыл вначале. Искать долгое время в холодной воде… Тут и месяц можно без результата пробарахтаться.

— О чем думаешь, Лё-ша? — Ками с улыбкой смотрела мне в лицо. — У тебя брови нахмурились.

— О своем рюкзаке, — признался я.

— Даже и не думай, — теперь и брови девушки нахмурились.

— Не буду, — улыбнулся я.

Наконец удалось освободить правую руку девушки. Ками отреагировала на это весьма оригинально: сразу ухватила меня за воротник куртки, притянула к себе и поцеловала.

У меня аж дух захватило. Поцелуй Ками был таким горячим, крепким и нежным, что отрываться от ее упругих губ как-то совсем не хотелось. Девушка сама оттолкнула меня, улыбаясь и хитро глядя лучащимися светом глазами.

— Ну вот, асисяй развели… — пробормотал Санёк уныло.

Я виновато глянул на штурмана, после чего перевел взгляд на Ками.

— Это за то, что снова спас мне жизнь, — с серьезным видом пояснила та. — У нас на Шебеке спасителя называют одзином и считают, что обязаны ему до конца жизни или пока не вернут долг.

— Ну ты мою шкуру тоже не раз спасала, — грубовато ответил я, конфузясь. — И в пропасть за мной прыгнула…

Ками снова ухватила меня за воротник, Санёк картинно застонал, но девушка не поцеловала меня, а тихо прошептала на ухо:

— Я не расстанусь с тобой вновь, помнишь?

Это были слова, которые она сказала мне в свободном падении, когда воздушные потоки трепали роскошную гриву ее волос. Эти слова прожгли мне душу и что-то перевернули в сердце, так что мое отношение к девушке поменялось…

И поменялось, похоже, навсегда.

— Конечно, я помню, Ками.

— Американцы не перестают меня удивлять, — пробубнил Санёк с набитым ртом. — Как можно класть в набор пайка фасоль? Еще бы гречневую кашу положили!

Я равнодушно пожал плечами, не собираясь спорить. Нелюбовь Санька к гречке мне была давно известна, впрочем, как и нелюбовь к жареному и вареному салу. Вот теперь, оказывается, что штурман не жалует и фасоль со свининой в томатном соусе.

— Перчик бы сейчас фаршированный, да сковородочку жареной картошки… — продолжал разглагольствовать Лапшич. — А затем — чашечку ароматного, заваренного в турке кофе, а не этого поганого американского кофеинсодержащего концентрата. Вот тогда бы все было душевненько…

— Фасоль оскорбляет твои духовные убеждения? — не поняв, удивленно спросила Ками.

Девушку успели освободить лишь от верхней части костюма, так что ее живот и ноги до сих пор были заключены в черную скорлупу скафандра, и выглядела она сейчас довольно забавно. Я усадил Ками спиной к стволу дерева, чтобы она могла есть, и помог надеть мою футболку — девушка под скафандром была в тонкой майке, совершенно не защищавшей от холода, но зато порадовавшей Санька.

— Боюсь, она оскорбит убеждения духовые, причем не мои, а ваши, — блеснул Лапшич.

— Но ведь ты ее ешь, — заметила Ками. — Ты же ешь фасоль.

— Да оставь ты его, — не выдержал я. — Балабол недобитый.

Нужно было признаться, американский паек был действительно невкусным. Не в том смысле, что отвратительным, нет — он попросту не имел вкуса. Спасало только то, что все основательно проголодались, так что и фасоль с мясом, и заваренный в огромной металлической кружке Санька кофе, и галеты — все было съедено подчистую. Я было хотел ограничить рацион, не зная, когда мы еще умудримся разжиться провизией, но, подумав, махнул рукой: чего-нибудь придумается. Важнее было решить, в какую сторону двинуться, ведь сидеть на берегу и просто мерзнуть, ожидая у моря погоды, было бы глупо. Вот только куда пойти? Море, да скалы, да полоска песка в две стороны.

Я уже успел переговорить об этом с Ками и Саньком, причем штурман тут же высказался за то, чтобы искать людей, какое-нибудь жилье, а Ками заявила, что при сильном волнении пляж наверняка захлестывает волнами до самых скал. Эта мысль еще больше утвердила меня в решении как можно скорее искать подходящее для подъема вверх место.

А насчет транспорта с командой, оставшегося в горах Тераи… Похоже, Лука и Шварц застряли там надолго. Особенно если до них доберутся партизаны или правительственные войска. Чтобы добраться до них и также переправить на Сьельвиван, мне нужна была Дорога. А ее присутствия я почему-то не ощущал. Возможно, потому, что она находилась под водой. Возможно, что ее присутствие было в этих местах неполным, сдвинутым то ли во временной, то ли в энергетической составляющей… Такое я уже наблюдал около трех лет назад, когда на Шебеке меня перебросило с гоночной арены в океан прямо во время соревнований. Просто Дорожный Переход проявился на какую-то долю секунды и снова ушел за грань мира, ждать своего часа.

Сейчас же мне оставалось приложить все усилия для того, чтобы найти другой Переход в этом мире, каким-то образом добраться до оставленного на Тераи вездехода и перегнать его сюда. Милая и простая задачка, особенно если учитывать факторы партизанской войны на Тераи и то, что этот дурацкий, пожирающий электричество Сьельвиван сейчас был в полной блокаде. О, кажется, я упустил вопрос финансов! Уточню: у нас их не было. Совсем.

Боже, и почему я снова оказался таким идиотом, что добровольно влез в патовую ситуацию? И ведь нужно же было согласиться на предложение Зоровица сделать «легкий вояж со всем положенным комфортом»! Вот, получите и распишитесь, комфорт налицо: мокрая одежда, пронизывающий ветер и узкая полоска песка под скалами в две стороны!

Ками прервала мое самопоедание, отставив в сторону консервную банку:

— Вы слышите? Гул какой-то…

— Может, гром? — предположил Санёк. — Я ничего не слышу.

— Нет, это не гром, — пробормотал я. — Он нарастает и больше похож на…

Из-за скального выступа, перегораживающего пляж в сотне метров от нас, расшвыривая в стороны песок и воду, выметнулось несколько всадников.

— Ни фига себе, — удивленно выдохнул Санёк.

Я тоже замер с кружкой у рта, наблюдая, как с десяток лошадей со странно одетыми людьми на спинах несутся к нам, стремительно вырастая в размерах. То, что нам угрожает опасность быть растоптанными, я понял не сразу, а вот Ками отреагировала мгновенно:

— За дерево, Лё-ша!

Прыгать за дерево не было времени, так что я просто упал с этой стороны ствола и постарался забиться под него, подтягивая Ками за собой. Санёк, шустрым зайчиком метнулся к скальной стене, после чего принялся карабкаться на уступ.

Первый конь перемахнул ствол с ходу, засыпая нас мокрым песком и пеплом растоптанного костра. Некоторые всадники пустили лошадей по мелководью, в обход дерева, другие же попросту перескочили ствол, словно барьер на скачках с препятствиями. Перед глазами промелькнуло несколько перетянутых подпругами лошадиных животов, упертые в стремена подошвы… Последний из всадников, крупный чернобородый мужчина, осадил своего коня, подняв настоящую волну мокрого песка. Оскаленные зубы коня и бешеные глаза всадника уставились на меня и Ками. Фасоль внезапно похолодела у меня в желудке, когда я увидел ствол довольно внушительного карабина, направленного на нас.

— Qui etes-vous? Vous etes malade? Snapdragon?[28]

Похоже было на французский язык, но я не понял ни слова, только интонация указывала, что нас о чем-то спрашивали.

Всадник оскалился не хуже своего коня и нажал на курок. За долю секунды до этого Ками крутнулась и подбросила вверх закованные в чешую скафандра ноги. Выстрел и удар пули прозвучали одновременно. Лошадь взвизгнула и встала на дыбы, когда отрикошетившая пуля оставила на ее бархатной, покрытой клочьями пены шкуре кровавую полоску. Всадник помянул какую-то Марию и ударил коня шпорами, погнав его через воду, в обход дерева.

Когда топот копыт стих, я осторожно поднял голову над стволом — пляж был пуст, и только взрытый песок показывал, что по нему сейчас галопом промчались кони. Подняв и усадив Ками, я сунул ей в руки «Кото-хи», после чего стал собирать разбросанные и втоптанные в песок вещи.

— Это что такое было?

Санёк осторожно сползал с уступа, стараясь держать в поле зрения утес, из-за которого выскочили всадники.

— Уроды какие-то, — в сердцах сказал я. — Причем больные на всю голову. Снова придется вещи от песка промывать…

К счастью, разобранный и разложенный для просушки пистолет копыта прыгающих через дерево коней не зацепили — очевидно, он лежал слишком близко к стволу. Я тут же принялся собирать бельгийско-американскую стрелялку, так как не хотел оказаться безоружным, когда в следующий раз на меня наставят ствол карабина.

— Я не понял, он не попал, что ли? — напряженным голосом допытывался Санёк.

— Нет, — огрызнулся я. — Просто Ками умеет отбивать пули задницей.

Санёк оторопело уставился на девушку, которая, как ни в чем не бывало, принялась пилить свой доспех «кинжалом». Она разрезала верх «ступней» и теперь принялась за «голенища» нижней части скафандра.

— Ками, не прими в обиду, — промямлил я, понимая, что оказался груб. — И задница у тебя очень даже милая…

— И пули отбивает неплохо, — фыркнул Лапшич.

— Спасибо, Лё-ша, — Ками подняла на меня невинные глаза, в черной глубине которых плескались лукавые искорки. — Ты начинаешь говорить мне… э-э-э… комплекты?

— Комплименты, — снова встрял Санёк. — Это вроде французского происхождения слово. На межмировом оно не звучит.

— И зачем на Изначальной Земле столько языков? — вздохнула Ками. — Хорошо, мальчики, мне кажется, это уже можно снять. Помогите мне.

Мы с Саньком ухватились за ступни ее скафандра, а девушка, извиваясь, словно уж на сковородке, выползла из разрезанных чешуйчатых «штанов». К моему смущению, на ней не оказалось брюк, а были тонкие светлые лосины, обтягивающие красивые стройные ноги девушки словно вторая кожа. Ками распрямилась с видимым облегчением, начала было разминать ноги, но бросила взгляд на нас и натянула пониже мою футболку. Санёк вздохнул с сожалением, мол, спектакль закончен, и принялся стряхивать песок со своего рюкзака.

— Сдается мне, что они за кем-то гнались или от кого-то убегали, — поделился он мыслью.

— Если так, то почему ни впереди их, ни сзади никого не было?

— А может, погоня еще появится. Кстати, ты видел их одежду? Маскарад какой-то. Такое впечатление, что соединили современную одежду с камзолами и прочей средневековой ерундой! Я даже сабли у них рассмотрел. Плюс кони… Слушай, мы что, действительно на Сьельвиване? Я-то думал, что здесь царит пар…

— Возможно, коней тоже используют, почему бы нет? — рассеянно проговорил я, так как в данный момент меня больше интересовала мысль, во что бы одеть Ками. Дождик то переставал, то припускал вновь, ветер тоже не хотел успокаиваться, так что замерзнуть можно было в два счета. Конечно, можно отдать девушке свою куртку, а самому потерпеть, но вот где взять штаны?

Я повернулся к девушке и увидел, что она вытаскивает из нижней части скафандра какую-то ткань. Ткань оказалась измятыми, но, тем не менее, целыми брюками.

— Пришлось вылезти из них, чтобы выбраться из скафандра, — весело сморщила носик Ками. — Жаль, что больше ничего нет с собой из одежды… Нет-нет, Лё-ша, не снимай куртку, мне не холодно: мои майка и лосины — термобелье, так что не замерзну. Вот только с обувью у меня проблемы, но, как говорит Данилыч, «Где наша не пропадала?».

Ками натянула брюки и принялась кромсать «кинжалом» внутренности скафандра.

Я вернулся к наполнению обоймы патронами (ранее я их вылущил для просушки), загнал обойму в рукоять FNX, передернул затвор и поставил пистолет на предохранитель. Теперь у нашего миниатюрного отряда была хотя бы одна единица оружия. Если не считать моего «кинжала», конечно. Три обоймы по семнадцать девятимиллиметровых патронов, это много или мало? Знать бы, что впереди нас поджидает…

Удивительно, как быстро я привык, что оружие всегда со мной. Без ствола на Дороге начинаешь чувствовать себя неполноценным, не готовым защитить ни себя, ни других. Среди людей, в каком месте они бы ни обитали, всегда найдутся личности, горящие желанием завладеть вашей собственностью или собственно вами. Тем более на Дороге, где на просторах необжитых миров о законе зачастую приходилось только мечтать.

Каких-то пару лет назад я и не думал о том, что скоро в моих руках побывает великое множество разнообразного оружия, включая силовое, а вот теперь гляди — ни шагу без ствола.

Санёк тем временем заново распалил костер и засунул остаток вещей в рюкзак, чем немало меня удивил — обычно штурман все делал из-под палки.

— Патронов к «Питону» нет, — пожаловался он мне, наблюдая, как я сую свой девятимиллиметровый в подмышечную кобуру под куртку.

— Может, у местных купишь.

— Может, местные из кремневых самопалов стреляют! — нахмурился Лапшич. — Откуда у них 357 Magnum?

— Вряд ли из кремневых, — возразил я. — У того бородача карабин нормальный был, скорее всего — многозарядный. Так что найдем что-нибудь. Вот только где нам деньги взять?

— Может, продадим куски скафандра? — хмыкнул Санёк.

Я непроизвольно бросил взгляд на девушку и увидел, что она при помощи моего «кинжала» пытается отсоединить от торса раскуроченного скафандра жесткий плоский наспинный рюкзак, который, конечно же, припаялся к нему, как и остальные детали. Помочь Ками было делом пары минут, после чего она вытряхнула содержимое рюкзака на Санькину разгрузку. Настоящий дождь разнообразнейших мелочей хлынул на пятнистую ткань, и Ками принялась копаться в этой россыпи, откладывая в сторону необходимое.

— Сумочки девушек, как обычно, поражают своей вместительностью, — глубокомысленно заметил Санёк. — Ты что, выкидываешь это?

— Все электронные приборы не работают, — тонкие пальцы Ками быстро разобрали какие-то баночки, коробочки, цепочки, браслеты, рассовали их по карманам разгрузки. — Я возьму твою разгрузку, Са-ша?

— Бери. Рюкзаком обойдусь.

— Что решаем с обувью?

— Не беспокойся, Лё-ша, — девушка положила на плоский камень кусок подкладки скафандра и поставила сверху свою миниатюрную ступню. Лезвие «Кото-хи» быстро очертило пятку, аккуратные пальчики. Когда Ками подняла ногу, на камне лежало что-то, напоминающее стельку для обуви.

— Заготовка для подошвы, — пояснила шебекчанка. — Вырежу еще несколько, склею вместе для толщины и наклею снизу сложенную веревку. Затем добавлю верх. — Она поболтала в воздухе тюбиком с колпачком странного вида: — Это универсальный клей для ремонтных работ, годен и для твердых, и для пластичных соединений, нужно лишь вот здесь колпачок повернуть… Я за полчаса склею себе терпимую и, главное, непромокаемую обувь — ткань подкладки пропускает влагу только в одном направлении. Такую обувку и за пару лет не сносить: только веревочную подошву меняй…

Меньше чем через час мы уже шли в ту сторону, откуда прискакали всадники, рассудив, что лучше избежать новой встречи с ними. Возможно, что там, откуда они прискакали, есть рыбацкая деревня, а может, даже порт.

За нашими спинами остались сложенные в кучку ошметки скафандра Ками, над которыми красовался шлем, надетый на длинную палку, а еще выше красовалась вырезанная с помощью «Кото-хи» на скалах надпись:

Лука, Шварц, мы все трое живы (Ками, Саша, Лёха), постараемся добраться до жилых мест. Пошли туда…

Надпись заканчивалась стрелкой, указывающей, в какую же мы именно сторону отправились, а также дата, взятая с моих водонепроницаемых механических часов. Выглядело это по-детски, но было достаточно информативно. Да и что нам было добавить к написанному? То, что это Сьельвиван, было понятно — ни один электроприбор не работал. Но у нас не было карты этого мира и астролябии, чтобы определить место, где мы очутились. Часы на моей руке показывали четыре часа, но это было время Нового Света, находившегося на расстоянии неизвестно скольких световых лет от Сьельвивана. Нам не было известно, на материке или на острове мы находимся или какое время года сейчас царит в природе. Даже солнце не проглядывало через серую пелену облаков, словно сговорившись с прочими обстоятельствами.

Ветер доносил до нас соленые брызги прибоя, шумел где-то вверху, очевидно путаясь в ветвях растущих высоко на скалах деревьев. Надрывно кричали чайки…

Все, что нам оставалось, — это идти по влажному песку пляжа и надеяться на лучшее.

Глава 3

И корь, и дифтерит у них,

И оспа, и бронхит у них,

И голова болит у них,

И горлышко болит.

Перечисление симптомов

Берег понемногу заворачивал влево, и мы, следуя узкой полосой пляжа, тоже шли левее. Я заметил это не сразу, но, когда оглянулся, не увидел того утеса, что мы обогнули минут пятнадцать назад. Санёк шел, задрав голову, ища место, где можно было бы вскарабкаться на скалы, но вертикальная серо-белая стена пока не давала нам никаких шансов. Я тоже всматривался в скалы, но не забывал глядеть и на море, где могло показаться судно, и на загибающуюся полоску пляжа, а еще с восхищением поглядывал на мелькающие веревочные подошвы Ками. Чуть более чем за полчаса девушка умудрилась склеить себе пару мокасин, которые выглядели очень даже презентабельно, и я ни за что бы не сказал, если бы не знал, что они сделаны из подкладки скафандра и альпинистской веревки.

— Что-то не так, Лё-ша? — Ками обернулась и заметила, что я смотрю на ее ноги.

— Я поражен твоим мастерством, — признался я. — Для меня это недосягаемо и непостижимо, честно говорю…

Ками рассмеялась, ткнула меня в плечо, но было видно, что ей приятно.

— Мой приемный отец, кроме рыболовли, подрабатывал тем, что шил обувь, — призналась она. — Вот я и наловчилась, помогая ему. На самом деле, без твоего «Кото-хи» я бы не справилась.

— Все равно я восхищен, разрешаешь быть восхищенным?

Ками улыбнулась, хотела что-то ответить, но тут же наморщила нос:

— Ты чувствуешь запах?

Я не чувствовал ничего, но ветер дунул немного с другой стороны, и на меня пахнуло… Нет, это был не запах, это была настоящая вонь, сладковатая вонь разложения.

— Чем-то пахнет вроде? — У Санька притупленный нюх, так что в таких случаях я ему немного завидовал.

— Рыба, наверное, гниет, — попытался найти я ответ. — Выбросило морем, вот и воняет…

— Это не рыба. Уж запах гниющей рыбы мне хорошо известен. — Ками нахмурилась. — Это плоть животного или человека.

Это был человек. Минут через пять мы дошли до того места, где лежал труп, вцепившись в песок скрюченными пальцами.

Санёк, взглянув на тело, тут же отбежал в сторону и нагнулся, ухватившись за выступ скалы. Его вырвало. Меня тоже замутило от вида посиневшего, перекошенного в жутком оскале лица, струек почерневшей, тянущейся изо рта, носа и глаз крови, неестественно раздувшейся шеи…

И главное, запах… Ужасное зловоние разлагающейся плоти, кисло-сладкие, тяжелые, липкие оттенки. Казалось, вонь оседает на коже, остается в носу, поселяется в легких, в гортани…

— Что это за хрень? — простонал от скалы штурман. — Что с ним такое? Он ведь не просто умер?

У меня в голове вертелась мысль, что просто умирают только столетние старички во сне, с улыбкой на покрытых старческим румянцем щеках, но я отогнал ее, не произнеся вслух.

— Может, какое-то химическое оружие? — предположила Ками. — Состояние лица и шеи явно нездоровые, умер, как видимо, в муках, так что…

— Или химия, или болезнь. Думаю, что нам лучше идти в обратном направлении, — поделился я новой мыслью. — Недаром те всадники так увлеченно скакали отсюда.

— И побыстрее, — Санька, по-видимому, до сих пор мучили рвотные спазмы.

Я повернулся к Ками за ответом, но девушка пристально вглядывалась в море. Взглянув в ту же сторону, я увидел небольшое судно, выкрашенное в черный цвет, довольно быстро движущееся к нам и оставляющее за кормой густой шлейф темного дыма.

— Что-то мне это не нравится, — Санёк уже отошел метров тридцать от нас и теперь повышал голос, чтобы перекричать порывы ветра. — Мы будем ждать, пока они подойдут?

Я не знал, как правильно поступить в этой ситуации. Конечно, мудрее было дождаться судна и попытаться выяснить у команды, что здесь происходит, но предчувствие подсказывало: нам стоит побыстрее убраться с этого места.

Тем временем на судне взвился белый дымок, через долю секунды до нас докатился звук выстрела, и одновременно с ним скала, недалеко от Санька, брызнула каменным крошевом.

— «Болванкой»[29] выстрелили, — прошептал я, наблюдая как штурман несется к нам сломя голову.

— Эт-то че за хрень?!

— Спокойно, Саня, нас, похоже, предупреждают о чем-то…

Я не отрывал глаз от судна, что было уже совсем рядом. Небольшой катер, что-то вроде земного прибрежного сторожевика. Привод определенно винтовой — колес не видно, — а вот двигатель паровой, вон труба-то как дымит.

Катер не стал подходить близко. Метрах в ста пятидесяти, может чуть больше, он повернул вдоль линии берега. На палубе, ухватившись за поручни, стояли люди и глядели на нас, но лиц не было видно — их скрывали странные глухие намордники и очки над ними, делавшие людей похожими на длинномордых, лупоглазых собак. Пара человек застыла у небольшого орудия на носу судна, еще несколько суетились у выкрашенной в белую краску шлюпки. Снова грохнуло, потом еще раз, еще… Снаряды впивались в прибрежные скалы, выбивая вихри осколков и белую пыль. На этот раз это были не «болванки», и грохот взрывов заставлял меня морщиться и зажимать уши руками.

— Похоже, знакомиться с нами не собираются, — пробормотал я, глядя уже на корму катера.

Судно прошло немного дальше того места, где в скалу врезался первый снаряд, и от него отвалила шлюпка с гребцами. Когда я сделал в ту сторону несколько шагов, с кормы катера ударила винтовка, и пуля звонко отскочила от скалы в нескольких метрах впереди.

— Лё-ша, не нужно, — проговорила Ками, беря меня за руку.

— Нет, ну нас явно не пускают назад, — поделился я своими соображениями.

— И чего мы вечно в какую-то хрень вляпываемся? — горестно воззвал штурман.

— Подобное притягивается подобным, — я нашел в себе силы пошутить, хотя сердце давно уже билось где-то в районе желудка или еще ниже.

Шлюпка ткнулась в берег, люди в намордниках бодро соскочили в воду, но вытаскивать свою посудину не стали, оставив одного человека в ней. Затем они завозились у низа скалы, в клубах пыли, передавая из шлюпки какие-то довольно крупные ящики. В это время несколько винтовочных стволов смотрели на нас с катера, не давая подойти к работающим на берегу.

— Мне кажется, будет разумным отойти подальше, — произнесла Ками неживым голосом.

Санёк непонимающе взглянул на нее, но девушка уже пошла по берегу, увлекая меня за руку. Штурман пожал плечами и пошел следом, все время оглядываясь.

— Лех, ты, вообще, понимаешь, что здесь творится?

— Не совсем, но, кажется, начинаю догадываться.

Люди на берегу прекратили свою работу, попрыгали в шлюпку и стали усердно грести к катеру. Тонкая струйка дыма потянулась от места их работы.

— Зажмите уши и откройте рот, — посоветовал я, поняв, что это значило. — А еще лучше — давайте укроемся вон за тем выступом.

Земля вздрогнула. Ударная волна пролетела над пляжем, заставляя скалы осыпаться мелкими камнепадами. Крупные осколки камня, настоящие булыжники, посыпались вокруг, словно град-переросток. Обняв Ками, я накрыл свою и ее голову курткой, как будто это могло нам помочь при падении каменной глыбы. Санёк приткнулся рядом, застыл, опустив голову меж тощих коленей. Затем округу заволокла каменная пыль, и мы закашлялись из-за першения в горле. Взрывы прекратились, но грохот и треск от рушащихся скальных пород звучали еще несколько минут. В ушах звенело. Земля продолжала содрогаться от могучих ударов, словно гигантские многотонные кенгуру затеяли скачки на морском берегу.

Когда шум осыпающихся камней наконец стих, я высунул голову из-за скального выступа и увидел сквозь клубы оседающей пыли, что лодку уже начали поднимать на борт катера.

Берег было не узнать. Там, где только что тянулась линия песчаного пляжа, громоздился завал из дико вздыбленных каменных пластов. Скалы обрушились длинным языком, уходящим в море на десятки метров. Все вокруг было покрыто налетом белой пыли, что проникла, похоже, во все щели на одежде и мерзко скрипела на зубах.

Умно сработано. Профессионально. Взрывали именно в том месте, где иссеченные скалы нависали над узкой полоской пляжа. В ином случае такой обширный эффект вряд ли был бы достигнут.

— Перекрыли. Наглухо, — пробормотал я, вспомнив слова дражайшего украинского президента. — Теперь, скорее всего, выставят пост по ту сторону завала.

— Ты это о чем? — Санёк отплевывался от пыли и не понял смысла крылатой фразы. — Какой пост? На хрена им здесь перекрывать?

— Чтобы не выпустить то, что не должно быть выпущено.

И я непроизвольно взглянул на лежащий в паре десятков шагов от нас труп, превращенный каменной пылью в белую куклу.

Бухта открылась неожиданно. Скалы сначала приблизились к линии прибоя, так что нам пришлось шагать по колено в бьющейся пене, обходя довольно большой утес, а затем резко ушли влево, открывая обзор на обширную водную поверхность и панораму города за ней. Полукольцо темных гор, катящиеся через перевалы облака, свинцовая вода бухты… Мрачноватая и неуютная картина, если говорить откровенно. По крайней мере первое впечатление не добавило в мое сердце жизнерадостности. Может быть, потому, что в нем довольно надежно поселилось дурное предчувствие.

Горловина бухты представляла собой плавный широкий зигзаг: тот самый утес, который нам пришлось обходить, закрывал ее с моря, так что издалека можно было и не рассмотреть, что среди береговых скал есть проход во внутреннюю акваторию.

На рябой от ветра поверхности бухты было совсем немного судов, все — мелкие, причем практически все они стояли в центре бухты, словно боясь приблизиться к ее берегам, так что линия причалов была полностью открыта и хорошо просматривалась. Город уступами спускался к причалам, докам и длинной набережной, живо напомнив мне крымские городки, вот только размером он был значительно крупнее. Здесь, судя по размаху, могло жить до трехсот тысяч людей, а то и больше, смотря какая заселенность. А у морских портовых городов заселенность обычно высока: легко найти работу, много приезжих.

Город был невысок — в два-три этажа, и, подобно горам и бухте, тоже мрачен, несмотря на то что многие здания были построены из светлого камня. Возможно, этому виной была пасмурная погода, заливающая округу серым оттенком, возможно — темные многочисленные дымы, поднимающиеся над крышами и упирающиеся в хмурое небо, будто стараясь поддержать его, удержать от падения. И это были совсем не печные дымки.

— У них там пожары, что ли? — Санёк, снова замерзший из-за промокшей одежды, клацал зубами, словно кастаньетами.

— Да нет, Саш, это они от болезни отгораживаются.

— Ты все же думаешь, что там эпидемия? Может, Ками права и это применение химического оружия?

Я вздохнул, пожал плечами, ощущая, как в животе медленно растет холодной и тяжелой ледяной глыбой предчувствие чего-то очень нехорошего. Впрочем, почему предчувствие? Скорее — полнота осознания, что один хитрож… желтый работодатель, наниматель, заказчик — как хотите! — опять провел за нос тупого, наивного, недальновидного Проходимца. Чаушев вручил мне серебряный бокс-«портсигар», сказав, что там лекарство для его хорошего друга, который срочно в нем нуждается. И никак не намекнул, что друг болен не один, а весь его город охвачен какой-то мерзкой болезнью, от которой у людей раздувается горло и синеет лицо, а кровь так вообще хлещет из всех имеющихся отверстий. И — да! — болезнь, скорее всего, смертельная и крайне заразная. Это уж совсем нетрудно понять. Достаточно взглянуть на труп бедолаги рядом с завалом.

— Смотри, — я ткнул пальцем в сторону лежащего на боку небольшого парохода со сбитой трубой и болтающимися за бортом сходнями. Пароход был совсем недалеко от нас, так что невооруженным взглядом были видны все подробности. — Смотри, вот это судно пыталось покинуть гавань, и его попросту расстреляли и пустили бы на дно, но оно село на банку рядом с горловиной бухты. Почему? Не затем ли, чтобы не выпустить на волю изолированную в этой долине заразу? С той же целью и пляж завалили. Между прочим, я считаю, что наши знакомцы-всадники были именно с этого издырявленного корыта. Ну не на лошадях же они переплыли эту бухту, в самом деле!

— Ну да, — поддакнул штурман. — Здесь километра три… или даже больше. Так что делать будем?

Вид у Санька был достаточно растерянный. Я и сам ощущал себя не в своей тарелке, да и было из-за чего: перспектива войти в город, где, скорее всего, разразилась эпидемия какой-то чумы, совсем не радовала. Оставаться же на скалах — тоже не выход.

Пока я вглядывался в усеянный дымами городской пейзаж, Ками решительно направилась к расстрелянному пароходу.

— Сань, посиди здесь, — я пошел вслед за девушкой.

— И чем мне заняться?

— Считай дымы над городом.

— Нет никакой необходимости идти со мной.

— Нет никакой необходимости вообще туда идти.

Ками остановилась, прищурилась, окидывая меня взглядом:

— У меня в крови противовирусный коктейль, ввела перед тем, как перейти на Тераи.

— Мне тоже Шварц что-то такое колол…

Ками нахмурилась:

— Лё-ша, ваши жалкие сыворотки даже сравнивать нельзя со специальным набором для шебекского спецназа.

— Ага, и микробы дохнут на расстоянии десяти шагов от тебя, — я взял девушку за руку. — В таком случае я постараюсь держаться к тебе поближе.

Ками фыркнула, слегка сжала мою ладонь и осторожно высвободила руку.

— Ладно, иди. Только не мешай мне, что бы я ни делала.

— Да боже упаси!

Ками ухватилась за толстый канат, свисающий с палубы парохода, и стала подниматься вверх при помощи одних рук. Я наблюдал за ловкой и сильной шебекчанкой, пока она не исчезла за краем борта, и только после этого стал карабкаться по канату. Если бы я мог, как и девушка, подниматься только при помощи рук, я бы сразу последовал за ней. Карабкаться, впрочем, было легко — борт был сильно наклонен, так что, упираясь в него ногами, я довольно быстро поднялся вверх, но чувство неудовлетворенности собой прочно поселилось где-то в районе затылка. Возможно, что это был взгляд наблюдающего за нами от скал Санька.

Перемахнув через борт, я вынужден был ухватиться за его край — палубу здорово перекосило, так что двигаться по ее влажной поверхности было скользко даже в кроссовках. Ками в это время возилась возле шлюпбалок, на которых криво повисла довольно вместительная шлюпка. Сама палуба, вернее ее поверхность у противоположного, заваленного вниз борта, представляла собой полный хаос из набросанных ящиков, мешков, бочек… Вся эта масса, съехавшая к левому борту из-за крена парохода, была щедро сдобрена намокшим сеном и конскими яблоками.

Несколько отверстий в борту не были единственными повреждениями парохода: палубные надстройки оказались сплошь измочаленными попаданиями снарядов, целых стекол в иллюминаторах практически не сохранилось, а рубки на этом дырявом корыте вообще не осталось — ее снесли начисто.

— Выходит, что всадники действительно были с этого судна!

Ками бросила взгляд в мою сторону, кивнула. И вновь занялась обследованием рубчатого деревянного днища шлюпки.

Я, держась за борт, стал двигаться к ней. По пути мне показалось, что я заметил какое-то шевеление в мешках у противоположного борта, пригляделся, но ничего не заметил.

Запах на пароходе был неприятный. Гарь от котлов — скорее всего, люки в машинное отделение были открыты, — ароматы конского навоза, мокрого сена, еще чего-то резкого и прогорклого. Наверное, это был запах взрывчатки из искореживших пароход снарядов. Слава Богу, мертвечиной не воняло.

— Нам нужна шлюпка, чтобы добраться до берега, — Ками закончила с осмотром днища и протянула ко мне руку, чтобы помочь до нее добраться. — Эта вроде цела, так что есть шанс до прилива спустить ее на воду.

— Мы уплывем?

— Не думаю, что тот катер выпустит нас из гавани. Нам придется плыть в сторону города, если только не найдем подходящего места для высадки в другом месте бухты.

— Кстати, а где команда парохода? — вспомнил я. — Не всадники же управляли кораблем? Я, конечно, не спец в местном колорите, но одежда всадников ничем не напоминала морскую форму.

— Кто-то там, — Ками кивнула на свалку из сена, мешков и ящиков, где раньше я заподозрил какое-то шевеление. — А другие где-то еще на корабле. Так что держи пистолет наготове и дай мне «Кото-хи», пожалуйста.

Слабый стон прервал девушку. То, что я принял за один из мешков, вдруг приподнялось и двинулось по наклонной палубе к нам, оказавшись человеком, вставшим на четвереньки.

— Эй, дядя, с тобой все в порядке? — Я осекся, увидев багровые полосы из глаз ковыляющего к нам человека. Низ лица у него был сплошь залит темным, а красные от крови зубы ощерены в жутком оскале.

— Ыыв-гыыы…

— Эй, не приближайся к нам! — Я стал оглядываться в поисках какого-нибудь шеста, которым можно удержать сопящего сквозь кровавые брызги человека на расстоянии, но ничего подходящего не увидел.

Рука Ками скользнула мне за пазуху и выдернула из кобуры пистолет. Я попытался было возразить, но резкий хлопок выстрела прервал мои слова. Ползущий к нам мужчина дернулся и сполз вниз по палубе с дыркой во лбу, оставляя на лакированных досках кровавый размашистый след.

— Какого…

— Ты согласился не мешать мне, — Ками вернула мне пистолет рукоятью вперед. — Или ты предпочел бы оказаться закашлянным кровью? Дай все же «Кото-хи».

Я потрясенно уставился на девушку. Люди убивают заразных больных обычно из боязни заразиться. Чувства при этом должны перехлестывать через край. Ками же была абсолютно спокойна, деловита. Словно мимоходом муху прихлопнула.

И внутри меня снова зашевелились страх и… — да! — даже легкое отвращение. С таким чувством обычно люди смотрят на ядовитую змею, зная, что она носит смерть в своих зубах.

Ками тем временем перерезала какой-то трос, потянула другой и качнула шлюпку в сторону борта.

— Тяжелая. Не знаю, сможем ли мы перевалить ее за борт.

За бортом послышалась возня, тяжелое сопение, и я автоматически наставил пистолет на появившуюся оттуда голову. В этот момент я как-то забыл про человеколюбие. Но, в отличие от Ками, мною руководил примитивный страх.

К счастью, лицо, выглянувшее из-за борта, не было залито ничем, кроме обильного пота.

— Ты чё это в меня стволом тычешь? Чё у вас тут происходит?

Санёк перевалился через борт и присвистнул, окидывая взглядом всю картину:

— Ни фига се! А это чё, — палец штурмана ткнул в сторону кровавой полосы, заканчивающейся трупом, — к вам лез?

— Старайся не подпускать к себе окровавленных людей, — хмуро пробормотал я.

— Они лезут? Чтобы укусить? Заразить?

Я промолчал, налегая вместе с Ками на борт шлюпки. Нам, даже с помощью присоединившегося к нам Санька, ни за что не удалось бы перевалить ее с палубы, но то, что суденышко было подвешено на шлюпбалках, сыграло свою роль: когда тяжелый корпус миновал фальшборт парохода, Ками полоснула «кинжалом» по тросам, и шлюпка рухнула на мокрый песок.

К счастью, высота бортов парохода не превышала четырех-пяти метров, и шлюпка, проехав по наклоненному, утыканному заклепками металлу, оказалась на песке без каких-либо повреждений. Санёк хотел было пошарить по трюму парохода, но я кивнул ему на окровавленный труп, и штурман живо оказался на песке возле шлюпки.

— И как мы допрем ее до воды? — обеспокоенно поинтересовался он.

— Прилив, — лаконично бросила шебекчанка, забираясь в лодку и поднимая с ее дна весла. — Держи.

Санёк принял весла не возражая, что ясно свидетельствовало: штурман напуган. Да это и так было видно по крупным каплям пота на его висках.

Я взял вторую пару весел и вставил их штыри в уключины. Четыре весла всегда лучше, чем два.

— Попробуем выйти из бухты?

Ками пожала плечами:

— Если получится. Ветер будет противный, да и прилив навстречу…

— Странные здесь приливы, — голос Санька был явно напряжен, хоть штурман и пытался не подавать виду, что взволнован. — На Земле все это происходит утром и вечером, а здесь…

Лапшич замолчал, очевидно поняв, что в его словах как раз и заключается ответ.

Первые пенные волны, обтекая корпус парохода, стали добираться до шлюпки. Пароход качнулся, протяжно заскрипел, словно жалуясь, осознавая, что этот прилив — последний в его пароходной жизни. С такими дырами в бортах не поплывешь, не поплывешь…

Шлюпка приподнялась на длинном пологом валу, снова села на днище, передвинувшись на пару метров. Я уперся веслом в песчаное дно, чтобы волны не толкали ее дальше на мель, и она всплыла. Какое-то время мы с Саньком не могли попасть в ритм, путаясь веслами и мешая друг другу, но затем я начал считать вслух, и дело наладилось. Под протяжное «раз-два!» мы обошли все более раскачивающийся и кренящийся набок корпус парохода и вышли на открытую воду.

Ветер сразу стал толкать шлюпку в сторону от горловины бухты. Сила прилива тоже старалась отнести нас к пустым причалам, но мы с Саньком изо всех сил приналегли на весла, и наше хрупкое суденышко, зарываясь носом в пенные гребни, медленно пошло к краю мыса у выхода из бухты.

— Дав-вай, — хрипел я, откидываясь назад с каждым гребком, — зайдем за мыс — легче будет.

— Почему бы нам не поплыть вдоль пляжа, по которому мы сюда пришли? — выдохнул Санёк.

— Потому что там сторожевое судно. Один выстрел из пушки — и мы на дне!

Санёк что-то прохрипел, стараясь не выбиться из темпа гребли. По-видимому, что-то непечатное.

Ками потянула меня за плечо, привлекая внимание:

— Прекращай грести, Лё-ша! Нужно поворачивать!

Я возмущенно — ведь почти догребли до мыса! — обернулся и тут же подавился готовыми сорваться с языка возражениями. Из-за вожделенного мыса медленно выдвигалась огромная серая масса с правильными и резкими очертаниями.

Мои весла зарылись в воду, гася движение шлюпки:

— Саня! Табань! Разворачиваемся влево!

Санёк тоже возмущенно обернулся, тут же затравленно всхлипнул, так что слышно было даже через шум волн и ветра, и принялся усердно загребать правым веслом.

Масса, все выдвигавшаяся и выдвигавшаяся из-за мыса, все больше обрастала подробностями и деталями, теперь уже не оставляя никаких сомнений в своем назначении: это был военный корабль. Странные обводы корпуса и необычные надстройки на палубе не могли сбить меня с толку: только судно, созданное как оружие, могло иметь такие жесткие, хищные очертания. Показавшаяся орудийная башня напрочь разбила все сомнения.

Скорее всего, это был крейсер. Возможно — оборудованный паровыми турбинами. Из трех скошенных назад приземистых труб валил черный дым пополам с паром. Во всяком случае, это было быстрое и грозное судно, предназначенное топить другие, в том числе военные, суда. О скорлупках, вроде нашей шлюпки, и говорить нечего.

— С чего вы взяли, что они будут в нас стрелять? — сомневался Санёк, тем не менее усиленно гребя к берегу. — Может, им до нас совсем и дела нет?

Словно для того, чтобы развеять все сомнения, с палубы крейсера ударила пушка. Это не был главный калибр орудийных башен — скорее вспомогательное орудие, что-то вроде зенитки. Однако попадания снаряда и такого незначительного калибра для нас было бы достаточно. Если бы в нас, конечно, попали.

— Мазилы хреновы! — выпучив голубые гляделки, завопил Санёк и даже подпрыгнул на своей скамье, когда снаряд пролетел над нашими головами и зарылся в волны в десятке метров впереди по ходу шлюпки.

Я же, непроизвольно втянув голову в плечи, словно это могло мне помочь при попадании снаряда, не прекращал грести к причалам бухты. Ками завозилась за моей спиной, словно что-то сооружая, затем она выдернула весло из моих рук. Я обернулся и увидел, что девушка сняла лопасть с весла и вставляет саму палку в какую-то трубу.

— Что она делает? — крикнул вновь принявшийся грести Санёк.

— Парус будем ставить! — догадался я и кинулся помогать шебекчанке крепить к составной мачте верхний блок и устанавливать ее в гнездо почти на самом носу шлюпки. Парус лежал тут же, рядом с парой бухт тонкого троса, представляя собой моток серого неопрятного брезента.

— Хоть парус, хоть мотор прицепите, — все равно от пушки не убежишь!

Санёк, конечно же, был прав. Вот только по нам больше не стреляли. Словно команда крейсера исполнила свою работу, не выпустив нас из бухты, а стараться попасть в болтающуюся на волнах шлюпку — зачем выстрелы тратить?

Зато, вместо мелкого орудия, что до этого палило по нам, ударили орудия двух башен главного калибра. Огромное облако огня и дыма рванулось от крейсера, грохот ударил по ушам и по всему организму, так что я на какие-то мгновения потерял власть над телом: попросту отнялись конечности.

К счастью, стреляли не по нам.

Хриплый вибрирующий рев летящих снарядов располосовал небо над нами. Мне показалось, что вся шлюпка задрожала в такт этому жуткому протяжному хрипу рвущих воздух стальных, наполненных взрывчаткой остроносых труб.

Единственным судном, стоящим у пустых причалов, была средних размеров парусная яхта с изящными обводами и двумя слегка наклоненными назад мачтами. Скорее всего, это была частная яхта, принадлежащая какому-нибудь местному богатею, и стоила она наверняка кучу денег.

До сегодняшнего дня.

Теперь на месте стройного судна возник вихрь из щепок, обломков и огня, к которому прибавились каменные осколки из разнесенной снарядами причального бона. Когда последние щепки упали в воду, а облако дыма унесло ветром, от яхты не осталось ни следа и только изуродованный попаданиями бон курился беловатыми струйками.

Потеряв дар говорить и двигаться, мы с Саньком пялили глаза на то место, где только что была яхта, и совсем не заметили, когда Ками потянула за трос, поднимая парус.

Парус хлопнул, вырывая меня из состояния ступора, напоминая о том, что нужно что-то делать. Я хотел было помочь девушке закрепить брезентовое полотнище, но Ками отправила меня на корму — работать рулевым. Я установил в уключину на корме свое второе весло и направил шлюпку, которую начало разворачивать боком к волнам, по направлению к одному из причальных бонов. Парус снова хлопнул, шлюпка легла на другой галс и немного накренилась, набирая скорость. Ками подтянула конец паруса, закрепила трос и села рядом со мной.

Снова громыхнули орудия крейсера. Снаряды, подняв высокие фонтаны брызг и обломков, легли в середине группы мелких судов, что скучковались посреди бухты. Несколько посудин разнесло в щепы, другие перевернулись. Уцелевшие стали лихорадочно ставить паруса и отходить под прикрытие небольших скалистых островков слева от нас. Больше крейсер не стрелял: его длинная серая тень миновала горловину бухты и скрылась за скалами.

Санёк, невидимый мне из-за разделяющего нас паруса, что-то проговорил, но я не обратил внимания — переводил дыхание. Ведь каждый следующий выстрел с крейсера мог быть нашим.

Прошла минута, пять минут… Все было тихо, только ветер гудел да волны плескались. Между скалами горловины бухты появилось и встало на якорь небольшое сторожевое судно — может быть, то самое, экипаж которого взрывал берег. По-видимому, преследовать нас никто не будет. Да это и невозможно глубоко сидящему в воде крейсеру — сядет на мель рядом со злополучным пароходиком, как пить дать. К тому же с таким изгибом горловины бухты стволы его орудийных башен могут целить только в одном направлении — в конец линии набережной и причальных бонов, где и стояла яхта. Вряд ли получится даже город нормально обстрелять.

Я вздохнул, зачерпнул холодной соленой воды и, плеснув на лицо, активно потер щеки. Затем повернулся к Ками.

Девушка, вцепившись побелевшими пальцами в мокрое дерево борта, смотрела куда-то вбок, вздрагивая от крупной, накатывающей волнами дрожи. И взгляд ее глаз мне очень не понравился. Нехороший такой, остановившийся взгляд.

Я пододвинулся ближе и обнял шебекчанку, поддавшись заполнившей сердце удивительной нежности. Словно что-то поменялось во мне, когда я увидел, что непробиваемая, отважная, яростная в бою Ками — тоже девушка, которая, как и все женщины мира, нуждается в том, чтобы ее обняла заботливая, крепкая мужская рука.

Ну, по крайней мере, иногда нуждается.

И еще я надеялся, что моя рука для этого достаточно крепка.

— Слушай, — брякнул я первое, что пришло мне на ум, — как ты умудряешься такой маникюр поддерживать? Ногти… словно ты только что из салона вышла! В чем фокус?

Девушка автоматически подняла ладонь и взглянула на идеальной формы ногти, в которые, такое впечатление, можно было смотреться.

— Это не мои ногти, — проворчала она. — Я заменила родные на имплантаты из специального полимера со сложной молекулярной решеткой. На Шебеке хватает специальных клиник.

Ками нарочито поскребла ногтями по дереву борта, снимая тонкую стружку:

— Теперь ими можно веревки резать… Или горло. Еще один инструмент в арсенале. А что, не нравятся?

Шебекчанка специально пыталась быть грубой, но меня радовало уже то, что она зашевелилась, отвлеклась от своего ступора.

— Очень нравятся. И вообще, у тебя очень красивые руки… — И я, сняв ее руку с борта, стал разминать замерзшие пальцы.

Ками робко взглянула мне в глаза из-под прилипшей ко лбу мокрой челки, и я улыбнулся ей, чувствуя как из моего сердца уходит страх, сменяясь желанием защищать, оберегать, хранить эту необыкновенную, доверившуюся мне девушку.

— Хорошо, что ты рядом, — тихо, почти неслышно произнес я, почти желая, чтобы Ками этого не расслышала, но понимая, что говорю сейчас абсолютно искренне.

Однако девушка расслышала. Возможно даже — прочитала по губам. Во всяком случае ее карие глаза вновь наполнились удивительным теплом, как тогда, на пляже. Дрожь практически прошла, и лицо Ками казалось так рядом… ее губы…

— Эй, вы чего, совсем охренели?! — взорвал замерший мир резкий и такой несвоевременный голос Санька.

Надо же, а я и не замечал, какой мерзкий у нашего штурмана голос.

— Вперед смотрите, отмороженные!!! Мы сейчас в пирс врежемся!

Я, спохватившись, переложил импровизированный руль, Ками потянула за трос, и шлюпка, благополучно разминувшись с ниспадающим к воде концом причального бона (по незнанию обозванного Саньком «пирсом»), скользнула вдоль его каменной «щеки».

Мокрой грудой съехал на дно шлюпки парус, Санёк, кряхтя, вскарабкался на край бона, подтянул нос суденышка, привязал канат за каменный столбик, кажется их кнехтами называют. Я подал штурману рюкзак, перелез на бон сам, подал руку Ками. Девушка, конечно же, могла одним движением оказаться наверху, но с благодарностью взглянула на меня, принимая помощь.

Ветер дул все сильнее, нагоняя волны, бросая брызги над боной. Бухта совсем потемнела, только белые барашки мелькали то там, то здесь на ее свинцовой поверхности. Я повернулся спиной к брызгам и застыл, глядя на мрачный город с пологими столбами дыма, на пустынную набережную и захлестываемые волнами пирсы и боны. Впрочем, не совсем пустынную: в самом начале нашего бона стоял одинокий человек и пристально глядел на нас, держа наперевес длинноствольное ружье.

Глава 4

Да это же зомби!

Ричард Касл

Зомби не бывает!

Кейт Беккет

Человек просто стоял и ждал, когда мы подойдем. Ствол его ружья не поворачивался в нашу сторону, так что я стал успокаиваться, хотя ладонь с рукоятки пистолета за пазухой куртки так и не убрал. Внешность человека не производила особого впечатления: этакий пожилой сутулый дядька. Худощавый, хоть над штанами и круглится аккуратное пузико. Рост средний, плечи покатые. В клочковатой, растрепанной бородке — седина. На вид ему было лет за шестьдесят, скорее даже ближе к семидесяти. Я мог бы сказать, что он немного похож на Шона Коннери, но основная схожесть состояла, главным образом, в лысине. Одет этот старик был в довольно узкие, усеянные пятнами брюки и затертую длиннополую куртку, что когда-то имела черный цвет, а теперь вылиняла до грязно-серого. Длинную шею украшал белый стоячий воротник, а через плечо свисала пузатая сумка на ремне.

— Вы от Чаушева? — спросил он дребезжащим, словно трамвайное стекло без уплотнителя, голосом. — Привезли посылку?

Вопрос прозвучал на межмировом языке, хоть и с забавным акцентом. Я вышел немного вперед:

— Я от Чаушева. Посылка у меня.

Бородач, встрепенувшись, протянул руку, чуть ли не подпрыгивая от нетерпения. Я отрицательно покачал головой:

— Я передам ее вам после того, как увижу адресата посылки. Вы отведете нас к нему?

Старик всмотрелся в меня живыми карими глазами, подвигал губами, отчего зашевелились его неухоженные усы:

— Молод, молод… Впрочем, Евгений кого попало не пошлет. Что же, пожалуйте в Мадрель, господа! Не могу сказать «Добро пожаловать», так как доброго сейчас в нашем городе практически ничего не осталось. Впрочем, я забыл представиться: Ленуар Жимон, патер Единой церкви и доктор медицины по совместительству.

Старик замер, пристально глядя на нас, словно ожидая какой-то реакции. Затем пошевелил усами и добавил:

— Можете, если ваши вероубеждения вам позволяют, называть меня «отец Ленуар».

Я действительно оторопел: Ленуар Жимон, на первый взгляд, уж никак не казался больным человеком. Для чего же я вез ему лекарства? Вопросы вертелись на языке, но меня опередил Санёк:

— А что в городе происходит? Отчего блокада? Война?

Ленуар Жимон поморщился, словно хлебнул уксусу:

— Эпидемия, господа… и дама, — он поклонился в сторону Ками. — Львиный зев, мерзкая заразная болезнь. Лекарства от нее нет, а из заболевших выживают процентов десять, а то и меньше.

— Давно началось? — Я отодвинул назад поменявшегося в лице Санька.

— Пару месяцев. Власти завалили перевалы и поставили войска, чтобы не выпускать заразу из города. Некоторым удалось уйти морем, так что теперь и бухту заблокировали. Последним пытался бежать барон Руфус с его людьми — вон пароход на мели лежит, — кривой с крупным ногтем палец священника ткнул в сторону полузатопленного приливом парохода. — Да только сторожевой катер их изрешетил. А теперь и охотника пригнали — не выберешься. В бухту он не войдет — горловина мелковата. Вот и лупит по набережной, когда прилив и можно пройти возле горловины.

Ленуар так и сказал: «охотника», а не «крейсер». Впрочем, как я понимал, ничего от этого не менялось. И пушек в артиллерийских башнях меньше не стало.

— Ваш барон Руфус все-таки жив, — пробормотал я. — Умудрился ускакать по пляжу. Скажите, гм, господин Жимон, а признаки заражения этим вашим «львиным зевом» случайно не посинение лица и кровотечение изо рта и глаз?

— Уже видели? Кровотечение — первый признак. Затем лицо синеет, шея раздувается, а лицо искажается гримасой, похожей на морду рычащего льва… отсюда и название. И… да, можете звать меня еще «патер Жимон».

Бородач стал еще более серьезным, обвел нас взглядом:

— Вы сами-то как смогли в бухту пробраться?

— На пароходе видели одного, — я не стал говорить о том, что Ками пристрелила этого бедолагу, — да еще одного на пляже, уже мертвого. Кстати, господин Жимон, вы не подскажете, где бы нам раздобыть одежду, а то девушка наша…

Патер встрепенулся, закинул свое ружье, оказавшееся довольно старой двустволкой с горизонтальным размещением стволов, на плечо и укоризненно покачал головой:

— Простите старого грешника, только о себе думаю. Пойдемте скорее ко мне. Там и посылку передадите, если уж вам здесь неудобно.

— Может… — робко подал голос Санёк. — Может, лучше в город не входить? Зараза все-таки, а здесь — ветер с моря…

— Скоро вечер, начнет дуть ветер с гор, — пожал плечами Жимон. — Все зловоние будет на берегу, а мой дом расположен довольно высоко над городом, так что… Кстати, если вы были ближе чем тридцать шагов от больных или трупов и ощутили характерный запах, то, скорее всего, на вас уже забрались разносчики инфекции. Я же предлагаю вам воспользоваться моими возможностями по предотвращению болезни, тем более что вы привезли необходимые компоненты.

Я переглянулся с невозмутимой Ками и белым, как барашки на волнах, Саньком, пожал плечами и пошел вдоль набережной вслед за неторопливо шагающим священником.

На душе у меня было гадко.

Улица была довольно кривой и узкой, иначе с самого верхнего края ее можно было бы увидеть море. Сложенные из камня, покрытые штукатуркой и окрашенные в светлые цвета двухэтажные дома, высокие окна с закрытыми ставнями, мощеный тротуар, скрипящие на ветру вывески — все напоминало старую Европу, если бы здесь не было так безлюдно. Двери некоторых домов были заколочены досками, калитки и заборы, огораживающие садики, завалены различным хламом, специально наращены по высоте. Видимо, местные жители старались максимально оградиться от посетителей. Кое-где из-за крыш, заборов струился дым — люди боролись с заразой как могли. Ветер раздувал клубы дыма, и городской воздух представлял собой сизый, с резким запахом гари туман, недостаточный, чтобы радикально ухудшить видимость, но раздражающий глаза и горло, так что то и дело тянуло на кашель. Многочисленный мусор, мешки, ящики, брошенная телега — все указывало на отсутствие уборки улиц; да еще видно было, что жители в панике покидали свой город, бросая малоценные вещи. Возле дверей многих домов красовались кресты, нарисованные на стенах красной краской. Судя по тому, что эти двери были заколочены досками или заперты на навесные замки, красный крест означал зачумленность дома.

Теперь, когда набережная скрылась за несколькими изгибами улицы, дуновение ветра с бухты потеряло свою силу, запутавшись между причудливыми фасадами домов. Дым стал гуще. Неприятный сладковатый запах и запах гари, прочно поселившиеся в городе, стали набирать силу.

— Однако, воняет, — пожаловался Санёк, нервно оглядывая фасады домов, словно боясь увидеть источники зловония. — И какого лешего нас сюда занесло? Пусто как…

— Люди сидят по домам, боятся выйти на улицу. Может, какой дом и вымер полностью — кто знает? В гости теперь не ходят… — неторопливо повествовал Ленуар Жимон. Впрочем, глаза старого ученого живо рыскали по задымленным проулкам, словно он опасался неожиданного нападения. — Поначалу лекари пытались совладать с заболеванием, но почти все сами заразились да вымерли. Теперь даже трупов никто не убирает… Когда болезнь только появилась, городские власти пытались поддерживать порядок: рисовали кресты на домах, где были больные, и приставляли к ним сторожей, чтобы инфекцию не вынесли на улицу, похоронные команды выволакивали трупы, грузили на телеги и вывозили на окраину города, где и закапывали. Зараженные вещи сжигали, а опустевшие дома заколачивали. Мэр запретил всякое собрание, даже общие служения в церквах, чтобы зараза не распространялась. Теперь мэр умер, но горожане и сами по себе стараются ни с кем не общаться.

Жимон закашлялся, махнул рукой в сторону гор:

— Когда армия перекрыла перевалы, отчаявшиеся люди хлынули в порт, но путь к бегству по воде заперли сторожевые катера и охотник, стрелявшие в любое приблизившееся к выходу из бухты судно… Государство позаботилось о полном карантине.

Трупов на улице пока видно не было, но атмосфера уныния и отчаяния плотно заполняла город, накрывала его невидимым, но подсознательно ощутимым куполом. Хотелось бежать отсюда сломя голову, чтобы вырваться из-под гнетущей завесы, ощутить жизнь, глотнуть свежего, не заполненного заразой воздуха…

— Никогда раньше у нас такого не бывало, — монотонно продолжал Жимон. — Не местная это болезнь. Потому и не знаем как ее лечить. Были вроде бы попытки разобраться, институт Сардоны подключился… вот только результат вышел печальный: исследователи сами заразились, после чего их сожгли вместе с лабораторией, не заходя внутрь. Подозревают, что инфекцию завезли с материка.

— С материка? — удивился я.

— На Сьельвиване существует несколько развивающихся государств, — зачастил Санёк, поравнявшись со мной и Жимоном. — Несколько небольших и слабых разбросаны по единственному материку, а то, на территории которого мы находимся, располагается на большом острове, размером в половину Австралии примерно. Оно также называется Сьельвиван, и неизвестно, что раньше нарекли этим названием — остров или планету. Возможно, что и одновременно.

— Вообще-то, наш мир называется Либертате, — заметил Жимон. — Вот только об этом редко вспоминают.

— Это вроде как раньше Россию Московией называли, — блеснул знаниями штурман. Видно было, что он готовился к этой поездке и проштудировал, хотя бы и поверхностно, всю доступную информацию об этом мире.

— Погоди, Саш, — урезонил я его. — Простите, господин Жимон, кто же виновен в эпидемии?

— Полагают, что болезнь завезли с Альзавира. Этот южный остров с нездоровым душным климатом славится отвратительными инфекциями.

— А материк?

Жимон вздохнул:

— Вторая версия источника инфекции — Бритланд. С этим маленьким государством, состоящим практически из одного города, у Сьельвивана постоянная вражда. Несколько раз дело доходило до войны, но заканчивалось ничем: война невыгодна нашему государству, слишком дорого. Сейчас наш флот полностью контролирует пролив между островом и материком, так что угрозы нападения нет, хоть напряжение между государствами и присутствует. А вот вероятность диверсии существует всегда. Завезти заразных клещей в портовый город — раз плюнуть. Если зараза охватит остров, то и воевать не нужно: бери вымершие земли голыми руками…

Я хмыкнул, подумав, что зараженные смертельной болезнью территории — вряд ли удачное приобретение, но спросил о другом:

— Вы сказали «клещи»?

— Мелкие существа, рассмотреть которых можно только под микроскопом. Разносятся с пылью, водяными частицами на огромные расстояния. Угодив на кожу, разбредаются по телу. Естественно, попадают и в рот, и в другие полости… Местные медики думают, что они сами — причина болезни, но я, — Жимон гордо встопорщил свою и так растрепанную бороду, — я разобрался, что виноват вирус, который этими крохами переносится. Этот вирус невозможно рассмотреть в оптический микроскоп, а электронных у нас, по причинам местного характера, нет, но по косвенным признакам…

— Люди в проулке, — Ками, шедшая сзади, тем не менее видела больше, чем мы, увлеченные беседой.

Из арки впереди вышли несколько человек и медленным шагом пошли нам навстречу. До них оставалось метров тридцать, в воздухе плавала дымка, но то, что с этими людьми был какой-то непорядок, бросалось в глаза сразу: странные, вялые движения, опущенные лица, безвольно болтающиеся руки…

Что-то эта картина мне напоминала: раскачивающиеся ссутуленные фигуры, бредущие по узкой, мрачной улице… Где-то я уже подобное видел, и похоже было, что не у одного меня появились аналогичные ассоциации.

— Это че такое? — проблеял Санёк, пятясь вниз по улице. — Это же зомби какие-то!

— Они больны львиным зевом, — Жимон щелкнул курками своего древнего ружья. — В некоторых случаях, когда инфекция поражает ранее всего мозг, человек не умирает скоропостижно, но пребывает в состоянии, которое сродни болезни бешенства у животных. Помутнение рассудка, неконтролируемая агрессия… Точного диагноза нет, да и откуда ему взяться? Народ называет таких людей ревунами. И держаться от них следует подальше: бывает, не обратят внимания, а бывает, что и кидаются… Гм, даже чаще кидаются, чем нет.

— Может, обойдем их? — Санёк уже кричал, уйдя вниз по улице шагов на пятьдесят.

— Вот в переулки лучше не соваться, — покачал головой Жимон. — Там ревунов как раз больше бывает. Возможно, что от света прячутся — глаза-то воспалены… Да! Как я понимаю, у вас есть какое-то оружие?

Я достал пистолет, снял его с предохранителя.

— Это все? — Брови Ленуара поползли вверх. — Вы определенно должны мне рассказать, как с такими малыми запасами умудрились добраться до…

В этот момент один из ковыляющих нам навстречу людей поднял синюшное, залитое кровью лицо и издал странный, отвратительный звук, похожий на рычание водопроводной трубы:

— О-о-ууу-хррр…

Двое других отозвались похожими звуками, а четвертый опустился на колени и привалился плечом к стене дома.

От этих рычаще-гудящих воплей меня морозом по спине продрало, сердце сразу ухнуло куда-то вниз живота, а палец чуть было не нажал на спусковой крючок пистолета.

— Вот за это их и зовут ревунами! — пояснил Жимон. — Ближе чем на десять метров не подпускайте, чтобы кровь на вас не попала. И не бойтесь стрелять: они уже практически не люди и все равно умрут через пару дней, а вот беды успеют натворить изрядно!

— Лёха, вали их в голову! — блажил Санёк, стоя на несколько домов ниже по улице.

— Это необязательно, — крикнул Жимон и выпалил из своей двустволки.

Гах! Гах! Выстрелы оглушили меня, рука дрогнула, и моя первая пуля ушла мимо цели. Однако вторая и третья попали именно туда, куда я целился: раскачивающаяся фигура, идущая крайней справа, дернулась и медленно завалилась на бок. Тем временем Жимон что-то бормотал, ковыряясь в своей сумке. Очевидно — искал патроны.

Ружье священника было заряжено дробью, скорее всего — мелкой, и особого вреда на расстоянии двадцати шагов она не причинила. Ревун, в которого стрелял патер, лишь провел рукой по обезображенному лицу и внезапно перешел на бег. Другой оставшийся на ногах ревун последовал за ним.

— Ками, Жимон, давайте назад!

Я попятился, всаживая пулю за пулей в темные, залитые кровью силуэты. Какие-то из девятимиллиметровых пуль попали в цель, какие-то — нет. Трудно попасть в бегущего человека, особенно когда он сильно раскачивается на бегу. А бегущих к нам ревунов шатало изрядно. Один из них сбился с бега, вильнул в сторону и свалился за деревянную бочку, стоявшую у стены дома. Другой, получив пару пуль в грудь, тем не менее продолжал бежать, пока вылетевшее из-за моей спины ружье не попало ему под ноги. Ревун споткнулся и полетел кубарем вниз по улице, я шарахнулся в сторону, и тело, миновав меня, врезалось в стену выступавшего из общего ряда дома.

— Забыл, забыл, вот память проклятая! — дрожащим голосом пробормотал Жимон. — Не положил патроны в сумку…

Ками, так ловко швырнувшая отобранное у старика ружье, подошла ко мне и протянула руку, словно желая отереть что-то с моего лица, но патер ухватил девушку за талию и потащил в сторону:

— Не прикасайтесь, вы не видите, что ли?!

Ками нахмурила брови, я даже испугался, что Жимон сейчас покатится вниз по улице, но Санёк, приблизившийся ко мне на несколько шагов, выставил вперед палец и испуганно выдавил:

— Кажется, попало…

— Что попало? — Я вытащил запасную обойму, собрался вставить ее в пистолет, но заметил крохотные красные точки на кисти руки.

— Вы, главное, не волнуйтесь, — бормотал Жимон, копаясь в своей пузатой сумке. — Сейчас быстренько почистим вас обеззаразим… Вот плохо, конечно, что лицо…

Я провел рукой по лицу и уставился на покрасневшую ладонь. Плохо дело. Хуже некуда.

Похоже было, что катящийся по улице человек окатил меня брызгами своей заразной крови. И это значило…

Жимон уже надел на лицо странную маску, похожую на собачью морду. Такие маски были на людях, что взрывали прибрежные скалы. Очевидно, они должны были обеспечить защиту от заразы, только вот насколько они были эффективны?

— Ребята, не подходите ко мне, — Ками тут же шагнула вперед, упрямо сжав губы. Я шарахнулся прочь от девушки, выставляя перед собой руки: — Ками, пожалуйста, я тебя прошу!

Жимон что-то пробубнил под своей маской, очевидно соглашаясь с моими словами.

Я залез за пазуху куртки, погладил подкладку особым образом, считая движения, и достал из открывшейся щели потайного кармана серебряный «портсигар».

— Какой код? Цифры какие набирать?!

— Один, пять, восемь, восемь, — пробормотал Жимон сквозь маску.

Я покрутил крохотные валики с цифрами на торце «портсигара», и тот, щелкнув, раскрылся. Внутри, занимая все пространство, лежал обтекаемый пенал из полупрозрачного пластика. Сквозь пластик были видны несколько ампул с какой-то жидкостью. Священник с готовностью протянул пакет, распахнул его, и я закинул в целлофановый раструб доставленную по назначению посылку.

— Значит, так, доставку я выполнил. А теперь я попрошу вас…

— Нет, мой дорогой, — Жимон завязал пакет и упрятал его в свою пузатую сумку, — теперь буду говорить я! Вот в этих ампулах, — старик похлопал по боку сумки, — лекарство от львиного зева. Я послал одному моему знакомому в Новом Свете инфицированную кровь с просьбой найти лекарство от инфекции. После отправки стало известно, что наш мир изолировали, а потом и город взяли в карантинную осаду. Мой курьер не вернулся назад… я и не надеялся на то, что лекарство прибудет, но каждый день выходил на набережную, чтобы не пропустить возможных гостей. И вот вы…

— Так чего ты стоишь и треплешься?! — Санёк явно был взбешен: — Давай вколи и Лёхе, и нам это лекарство или дай выпить — не знаю как оно принимается — там же на нас всех хватит!

Жимон опасливо обхватил сумку руками:

— Что вы, что вы! Это же не готовая сыворотка, а культура для дальнейшего размножения! Ее нельзя тратить: она может спасти весь город!!!

Патер повернулся ко мне, стянул с лица маску. В расширившихся глазах — смятение:

— Я постараюсь, я успею… Вы побудете в изолированной комнате в моем доме…

— Ками, — пробормотал я, понимая — мне уже мало что светит, — Ками, идите с дедом, защитите его. Постарайтесь — пусть все сделает быстро. Сейчас самое важное — получить лекарство, поняла?

Ками упрямо поджала губы, всем своим видом показывая, что она сделает как нужно, но потом вернется.

А ведь вернется, не отстанет. И до конца со мной будет. Господи, что же так тяжело-то?

— Саш, — я перешел на русский, чтобы девушка не поняла, о чем говорю, — присмотри за Ками. Я спрячусь… — Мои глаза нащупали за крышами высокий шпиль, что-то вроде колокольни, острым клинком врезающейся в темнеющее небо. — Я поищу какой-нибудь ствол и буду ждать тебя с готовым лекарством в здании со шпилем. Если ничего не выйдет — не приходи, понял? И девчонка пусть не знает, где я.

— Черт. Вот черт, — беспомощно пробормотал Санёк.

— Ты лучше не чертыхайся, а начинай молиться. Хотя бы так же, как когда Ками отгонял.

Я попытался усмехнуться, но мой юмор никто не поддержал.

— Блин, Лёха… — Санёк мялся, словно не зная, какие подобрать слова. — Не, ну что за хрень такая! О!

Штурман просветлел лицом, словно ему на ум пришла спасительная мысль. Он скинул рюкзак, перевернул его и, вжикнув молнией, запустил руку в карман, о существовании которого я и не догадывался.

— Эта штука тебе поможет! — Санёк кинул мне какой-то небольшой предмет, и я автоматически поймал его. — Шварц говорил, что это просто панацея!

Я с недоумением рассматривал небольшую, размером с книгу брошюрного формата плоскую коробку, сделанную из зеленоватой керамики. Это же… шлот!

— Фридрих Францевич дал ее мне, сказал — ты знаешь, что делать с этим лекарством. Он что-то еще бормотал, но я ни фига не понял из его пьяного бреда. Я и забыл про эту коробку…

— Саш, спасибо, конечно, но это панацея для лечения ранений, травм, а не от вирусных инфекций.

— Все равно бери! А вдруг подействует?

Я взглянул на штурмана: брови домиком, губы кривятся, щека поехала вниз…

— Спасибо, Саш.

И сунул коробку за пазуху.

— Аптечку возьмешь?

— И аптечку давай. А сгущенки нет у тебя?

Санёк отвернулся, сердито закинул рюкзак за плечи.

Ками тем временем подозрительно щурила глаза, прислушиваясь к непонятной речи, и я успокаивающе кивнул ей, перейдя на межмировой:

— Пойду, посмотрю, что в городе и как. Поищу какое-нибудь оружие. Чувствует мое сердце — стволы нам еще понадобятся. Господин Жимон, а оружейный магазин в городе присутствует?

Священник быстро закивал, отчего маска совсем сползла с его лица:

— Есть, лавка… вон в той части города, рядом с рынком. Но она же закрыта…

— Нам, казакам, нипочем, что бутылка с сургучом, — подмигнул я, стараясь улыбаться. — Давайте-ка ваши притирания, оботрусь, приведу себя в порядок. Они надежно обеззараживают? Вот и хорошо. Да не подходите, киньте, я поймаю!

— Вы собираетесь туда пойти? — Жимон перекинул мне увесистый флакон, обмотав его тряпкой. — Но ведь скоро стемнеет! Мародеры, ревуны выйдут на улицы. А фонари некому зажигать, фонарщики разбежались… А что у вас в той коробке? Еще ампулы?

— Ками, патера в охапку и бегом делать лекарство, — перебил я старика. Постарался улыбнуться пободрее: — Буду ждать в оружейной лавке. Может, шлотом обмажусь, чтобы время не терять.

Я положил на брусчатку пистолет, добавил запасную обойму патронов. Основательно полил неизвестным мне, но очень резко пахнущим снадобьем оружие, потратив на это около трети флакона.

— Оружие возьмите себе, а я постараюсь чем-нибудь разжиться. Сколько у меня времени, патер?

Жимон замешкался, шевеля губами:

— Часа два, иногда три до первых симптомов. Потом четыре часа до потери сознания… и смерть где-то еще через час-полтора. У разных людей болезнь проистекает по-разному. Бывает, что и сутки человек держится, а иной и за пару-тройку часов сгорает. Сердце, печень не выдерживают нагрузки. Но мы успеем сделать, не беспокойтесь…

— А если зараза пойдет в мозг?

Патер хмуро посмотрел на меня и перекрестился:

— Тогда вы протянете несколько суток, может неделю. Каким-то образом инфицированный мозг не дает наступить кризису болезни. Только это уже будете не вы. Не человек. Хотите совет?

— Ну?

— Молите Бога, чтобы зараза обошла мозг стороной.

Глава 5

И при всем этом я не выпил ни капли рому!

Джек-Воробей

Ближе к центру города мусора было больше. Небо потемнело сильней, и на узких, связанных корявыми каменными лестницами улочках воцарился полумрак. Уже несколько раз откуда-то из-за домов раздавался вибрирующий клокочущий крик, похожий на стон водопроводных труб, но самих ревунов пока не было видно. В отличие от трупов.

Грязными, согнутыми свертками они стали попадаться то тут, то там, в основном — под стенами домов, словно умирающие старались в последний момент попасть в жилище, в общество людей. Как будто хотели поделиться своей болезнью.

Кроме человеческих тел на улице хватало и трупов животных: дохлые крысы, собаки, два раза я обходил разлагающиеся туши лошадей… Вот только кошек видно не было. Возможно, что их болезнь не брала, но, скорее всего, кошки, почувствовав недомогание, уходили болеть в какие-нибудь укромные уголки, где и подыхали, добавляя свою тонкую нотку в общий смрад разлагающихся тел.

Воняло жутко.

Тяжелый сладковатый запах смерти пропитал все вокруг. Я бы не удивился, если бы мне сказали, что и камни насыщены этим отвратительным ядом, от которого желудок то и дело дергался в рвотных позывах. Я в самом начале пути оттер лицо, руки и куртку от капель крови ревуна, использовав флакон патера Жимона, а теперь, пропитав тряпку едко пахнущей жидкостью, прижимал ее к лицу, пытаясь перебить зловоние разлагающейся плоти. Мелькнула мысль, что неплохо бы и рот прополоскать этим снадобьем, на случай, если я вдохнул микрокапли зараженной крови, но от нее пришлось отказаться: так можно было умереть еще быстрее, спалив гортань и дыхательные пути.

Еще несколько раз я слышал вибрирующие крики ревунов, но доносились они явно издалека, так что пока беспокоиться не было смысла. Также сумерки прорезались отголосками редкой пальбы. Стреляли, если судить по характеру звуков, из охотничьих ружей и пистолетов. Автоматных очередей не было слышно. Проверять кто в кого стреляет и из-за чего мне совсем не хотелось. Достаточно было того, что представало моим глазам.

Так вот как выглядит город, пораженный чумой. Что ж, про это лучше читать в книжках, чем видеть воочию: трупы, красные кресты на стенах, заколоченные двери и окна, черный дым, вьющийся между домов…

Мне даже думать не хотелось, сколько боли, горя и разочарования скрывали стены домов. Сколько людей сходили с ума от страха, обнаружив у себя первые симптомы, сколько матерей голосили над мечущимися в горячечном бреду детьми или — еще хуже — сколько детей плакали в запертых домах над телами умерших родителей. Богатые и бедные, сильные и слабые, старые и совсем молодые — эпидемия косит всех подряд, невзирая на возраст, общественное положение или толщину кошелька. Воистину, болезни — проклятие, распространяемое врагом рода человеческого, и только абсолютно безжалостное, обладающее извращенным, безумным мышлением существо могло придумать такую участь своим оппонентам.

Несколько раз мне попадались куда-то спешащие люди с завешенными тряпками лицами. Каждый — с каким-либо оружием в руках и мешком за плечами. Двое даже катили тяжело нагруженную деревянную тележку. Очевидно, ходили за провизией в продовольственные лавки. Возможно — мародеры. Во всяком случае, моя не обремененная никакой ценной ношей личность не вызывала у них никакого интереса. Когда же я попытался расспросить у людей с тележкой где располагается рынок, один из них мигом поднял лежащий сверху груза крупнокалиберный ствол, будто предназначенный для охоты на слонов, и наставил его на меня.

Я сразу поднял обе руки вверх, демонстрируя отсутствие оружия и недобрых намерений, после чего люди с тележкой прокатили мимо, лавируя между мусорных куч. Вот незадача-то!

— Я же просто спросил, где рынок! — крикнул я вдогонку паре с тележкой, но тут же осекся, поняв, как подозрительно выглядит человек, задающий вопрос, ответ на который должен знать любой горожанин. Скорее всего, те люди подумали, что у меня уже мозги воспалились, раз позабыл, где находится всем известное место.

На мое счастье, улица, по которой я брел, вывела меня как раз на торговую площадь. Рынок был небольшим, если считать по земным меркам, конечно. Ряды уступами спускались от довольно большого выступа скалы, скорее даже утеса, который, очевидно, горожане решили не сносить из-за нерентабельности этого процесса. К моему удивлению, рынок был довольно чистым: видимо, его раньше регулярно убирали, а затем, когда пришла эпидемия, торговцы попросту не вышли на свои места, предпочтя переждать опасное время сидя по домам. Что ж, умно. Только вот еще разумнее было бы бежать сломя голову из зачумленного города… гм… разнося заразу еще дальше.

Что ж, я не мог винить правительство, осадившее это гнездо инфекции. Если болезнь не поддается лечению, ее нужно изолировать.

Так размышляя, я бродил вокруг открытых рядов, присматриваясь к окружающим рынок домам, в одном из которых должна была быть оружейная лавка. Дома, в отличие от рынка, выглядели плачевно: практически все двери в них были выбиты, под стенами — мусор, кое-где рассыпана мука, какие-то крупы… Видно было, что здесь основательно потрудились мародеры. Один дом вообще сгорел, и до сих пор его обугленные стены курились еле различимым в сумерках дымом, а в оконных провалах мерцало зарево углей. Огонь не перекинулся на другие здания, видимо, только из-за того, что загоревшийся дом стоял под самым утесом и был отделен от других небольшой речушкой, запертой в огражденном невысоким парапетом русле.

— Очень надеюсь, что сгорела не оружейная лавка, — пробормотал я в закрывающий лицо платок и сам удивился, как одиноко звучит мой голос среди пустынного рынка.

К сожалению, не совсем пустынного: за прилавками что-то завозилось, затем раздался хрип, от которого у меня похолодало внизу позвоночника, и я заметил темную, скрюченную фигуру. Сначала мне показалось, что это крупная собака, но потом я разглядел человека, двигающегося в мою сторону на четвереньках и подволакивающего при этом одну ногу. Этого еще не хватало!

Я быстрым шагом ринулся прочь, благо ползущий человек не мог равняться со мной в скорости, но слова, произнесенные слабым голосом, заставили меня остановиться:

— Monsieur, je vous en prie, aidez-moi…[30]

Я ничего не понял, так как на французском знал лишь пару ругательств, выученных по фильмам, но человек за моей спиной тут же перешел на межмировую речь:

— Месье, я прошу вас… я умоляю…

Как бы то ни было, на ревуна это не было похоже. Я повернулся и присмотрелся к лицу опирающегося на руки человека. Линзы — подарок Ками — здорово помогали. К тому же красноватые блики из дверного проема догорающего дома подсветили бледное лицо без всяких признаков крови или уродливой гримасы, характерной для больных львиным зевом.

— Месье, я не болен, вы можете подойти: заразы нет…

Как же, знаем такие песни! Только подойдешь, а тебя — хап! Неважно как, главное что — хап!

Тем не менее я немного приблизился к подозрительному человеку. Возможно, потому, что отчаяние и страдание в его голосе были слишком естественны для притворства.

— Что с ногой?

— Мародеры, месье. Подстрелили и ограбили. Я уполз в торговые ряды, попытался перевязать, но кровь все равно идет…

— Давно?

— Еще светло было. Я пришел поискать продуктов, и вот…

Я подошел еще ближе. Действительно, нога человека была перемотана какой-то темной тряпкой, похоже разорванной курткой. Судя по бледному лицу, раненый потерял много крови… Вот блин! Да он же совсем мальчишка!

— Месье, мне нечем заплатить вам, но если вы поможете мне добраться до моего дома…

Я, еще раз оглядев рыночную площадь — безлюдье и тишина, — склонился над раненым. Действительно: паренек лет пятнадцати-шестнадцати, не больше.

— Как зовут?

— Кристиан, месье… Кристиан Клавье.

— Далеко живешь?

— Улица Руж, это верхний конец города, знаете?

Парнишка осекся, сообразив, что это вряд ли нужные сейчас слова.

— Вот что, Кристиан, — я присел над откинувшимся на спину раненым, — тащить тебя так далеко я не буду. Лучше давай расположимся в одном из домов и попробуем справиться с твоей раной, хорошо?

Парень кивнул.

— И скажи, это оружейная лавка сгорела?

— Нет, винный склад… Оружейная лавка недалеко отсюда… несколько домов…

— Понятно. Ты уж молчи лучше, не трать силы.

Я ухватил парня за подмышки и потащил, пятясь, вдоль разграбленных магазинов. Раненая нога волочилась по брусчатке, и Кристиан стонал от боли, но никакого другого способа транспортировки я предложить ему не мог: найди я какую-нибудь тележку, парня все равно бы трясло немилосердно. Да еще и время на поиски тратить…

К тому же мне не нравились согнутые тени, что появились со стороны улицы, по которой я пришел к рынку. Тени не проявляли особой агрессивности, но понемногу ковыляли в нашем направлении, вызывая естественную в таких обстоятельствах тревогу. Это, конечно, могли быть совершенно безобидные рыночные бомжи, но мы были не на Земле, а местные бомжи наверняка первыми перемерли от заразы, захватившей город.

Я тащил мальчишку, вывернув шею, чтобы видеть путь, пристально вглядывался в вывески на домах и внутренне молился, чтобы оружейная лавка не оказалась разграбленной. Такие магазины обычно укрепляют больше, чем склады овощей, так что шанс был, хотя, если ее уже разграбили, то какой смысл в моей молитве?

Один дом, другой…

Тени стали увеличивать скорость своего перемещения, словно не желая упускать меня с моей ношей из поля зрения, Я также ускорился, стараясь держать дистанцию. Тени, раскачиваясь и прихрамывая, надбавили еще…

В конце концов я взвалил Кристиана на плечо и побежал, усиленно перебирая полусогнутыми ногами и истекая потом от напряжения.

Еще один длинный склад, двери выбиты, под ногами захрустела какая-то крупа, затем что-то зачавкало. Господи, только бы не поскользнуться!

Магазин с разбитыми витринами, среди осколков стекла валяются рулоны ткани — мимо!

Оглянулся назад, снова выворачивая шею: тени движутся не отставая, настойчиво меня преследуя. Ходу, Лёха, ходу!

Уличное кафе, очевидно, здесь перекусывали торговцы и пропускали стаканчик грузчики. Возможно, что за этими, теперь поломанными и перевернутыми, деревянными столиками заключались сделки по купле и продаже, краснощекие мамаши поили лимонадом и кормили пирожными своих непоседливых детишек, но теперь здесь все разбито, разгромлено…

Мимо!

Дыхание рвет легкие, ноги подкашиваются, в голове — красноватый туман. Кажется, что кровь вот-вот порвет жилы на висках и брызнет тугими фонтанчиками.

Держись, Проходимец, держись…

Двухэтажное здание с окрашенным белой краской балконом, между перил торчит оголенная нога, по форме — женская…

То ли бордель, то ли просто гостиница при базаре, а может, еще что, — бегу мимо!

Слабость накатывает все сильнее, такое впечатление, что тело просто отказывается двигаться дальше. Я буквально продавливаю себя через заполненный вонью воздух, что вдруг стал плотным, словно круто сваренный кисель. Худенький Кристиан давит словно туша на пару сотен килограммов. Чего же я такой слабый-то а? Может, и впрямь заболел, заразившись этим самым львиным зевом? Так чего же я бегу? Чего тащу этого парня? Какой смысл?

Сзади доносится низкое хрипение, и я продолжаю бежать. Глаза заливает едким потом, у меня мелькает мысль, что это, может быть, и кровь потекла — я же заражен…

Какое-то темное здание, тоже двухэтажное. Окна на втором этаже разбиты, в первом этаже окон нет, но в обшитых досками стенах — проломы, крыльцо разнесено в щепу, вывеска валяется на земле…

Тоже мимо! Хотя…

Стоп!

Вывеска, на которую уже ступила моя нога, была небольшой и без особых изысков: два скрещенных ружья на белом фоне — просто и понятно. Оружейная лавка!

Если бы на моих глазах не было линз, подаренных мне Ками, я вряд ли бы разглядел эмблему, нарисованную на затоптанной грязными ботинками доске. Присмотревшись к дому внимательнее, я заметил, что за первой, вырванной с петлями деревянной дверью скрывается вторая — металлическая, и главное, уцелевшая, а в проломах дощатых стен виднеется массивная каменная кладка. Целехонькая, между прочим. Такую только тротилом взрывать, причем — долго и нудно. Значит, мародеры здесь были, да ушли ни с чем. Что ж, будем надеяться, мне с моей ношей повезет больше.

Я кулем свалил Кристиана на остатки крыльца. Парень вскрикнул и, похоже, потерял сознание от боли, но это сейчас было не важно. Важнее было как можно скорее расстегнуть ножны с «Кото-хи», выпустить светящееся льдистое лезвие из рукояти, оглянуться…

Быстро движущиеся, сопящие тени были совсем рядом — полсотни метров, может чуть больше. Я запустил лезвие «кинжала» в щель между дверью и косяком, бывшим толстенной стальной балкой, повел вниз… «Кото-хи» наткнулся на какое-то препятствие, я поднатужился, перерезая его, затем преодолел еще одну преграду, и… дверь еле заметно подалась, не сдерживаемая больше языками замков. На дверной пластине была литая металлическая ручка, так что распахнуть тяжелую створку и втащить обмякшего парня в темноту за проемом было делом двух секунд. Хрип и сопение раздавались совсем рядом, когда я потянул на себя дверь, отгораживаясь от преследователей. В следующий момент стальной лист вздрогнул от удара — кто-то из преследователей врезался в дверь, окончательно закрывая ее. Нас с Кристианом спасло то, что створка двери открывалась наружу и у вырвавшегося вперед преследователя не хватило ума вставить в щель ногу. Однако в этом был и недостаток: я не мог помешать открыть дверь просто забаррикадировав ее чем-то тяжелым изнутри. Я уперся ногой в косяк, изо всех сил таща дверную ручку на себя, и лихорадочно зашарил свободной рукой по поверхности стального листа. Пальцы нащупали спасительный силуэт массивного металлического засова, который я тут же задвинул, основательно прищемив кожу на ладони. В дверь продолжали ломиться, но она даже не вздрагивала от толчков снаружи, только металл глухо отзывался на удары. Можно было быть спокойным: если кто-то действительно захочет взломать этот стальной монолит, то ему понадобится пушка.

Ну или «Кото-хи».

— Ура предусмотрительным и добросовестным оружейникам, — слабо прохрипел я, сползая на пол рядом с лежащим Кристианом. — Низкий поклон и благодарность. И слава Тебе, Господи, что не оставил…

Прежняя мерзкая мысль снова всплыла в мозгу: «Ты заражен львиным зевом, парень. И жить тебе осталось всего ничего. Так зачем все эти потуги и трепыхания? За что благодарить Бога?»

— А вот и хрен тебе, — пробормотал я во тьму, царившую в оружейной лавке, хотя обращался, главным образом, к страху, поселившемуся внутри меня. — Знаю эти все твои упаднические мысли и настроения. И не из таких ситуаций выходили да домой возвращались. Еще потрепыхаемся!

Словно в ответ на эти слова, за дверью раздался разочарованный вибрирующий рев. И хотя его громкость и была приглушена несколькими сантиметрами стали, по моей спине, обгоняя ручейки пота, пробежала волна ледяной дрожи.

Рядом со мной тихо простонал Кристиан — очевидно пришел в себя.

— Месье, месье…

— Лежи уж.

— Ревуны, месье…

— Не достанут нас ревуны.

Я с трудом поднялся и побрел вглубь лавки, выставив перед собой руки и пытаясь отключиться от возни за дверью. Будем считать, что это кошки скребутся, просятся, чтобы их пустили в теплый дом, а я не пускаю их: нечего там, наказаны!

Сейчас важнее были не те, кто снаружи, а те, кто мог оказаться внутри дома. А вдруг хозяин лавки тоже тронулся умом, получив заразу в мозг? И ждет теперь где-нибудь, затаившись в темноте, истекая кровью из глаз и тихо сипя раздувшимся горлом…

Меня передернуло. Нет, в герои фильмов ужасов я не гожусь. Да и не любил я эти, зачастую дешевые, киноподелки никогда. Не видел в них смысла. Как будто в нашей жизни настолько мало страшного, что нужно добирать недостающие эмоции, просматривая вечерком очередной ужастик и пугаясь, пугаясь, пугаясь до сладкой сердцу дрожи, до подпрыгивания с икотой, когда кот решит понюхать твою голую пятку… Я считаю так: хочешь пугаться, не хватает адреналина — иди работать на опасную работу. А если хочешь еще больше экстрима — закидай какое-нибудь важное государственное лицо или уголовного авторитета (зачастую это одно и то же) яйцами или помидорами — на твой вкус. И молись, чтобы охрана промахнулась, а в участке тебя били не до группы инвалидности…

— Месье…

— Да что ты там?! — Я натолкнулся в темноте на какой-то выступ и здорово зашиб плечо.

— Справа от двери висела лампа.

Я потер ноющее плечо, помянул чью-то маму и попытался вернуться к двери. Споткнулся о Кристиана и вдруг понял, что различаю предметы в темноте, которая уже и не темнота вовсе — так, полумрак предрассветный. Очевидно, линзы на моих глазах каким-то образом перестроились, просветляя тьму. Что ж, не помешает… то есть — как раз вовремя. Чтобы осмотреться.

Помещение оружейной лавки было разделено пополам высоким, мне по грудь, прилавком со стеклянной витриной и калиткой. Стена за прилавком ломилась от развешенных на ней ружей, патронташей и голов различных животных. За стеклом витрины красовались револьверы, ножи и всякие оружейные мелочи. Можно было бы подумать, что это просто охотничий магазин, но ящики, виднеющиеся за дверью, ведущей в другую часть дома, определенно были армейского производства, да и маркировка на них специфическая… Так что содержались там явно не гражданские ружьишки. Я открыл калитку и зашел за прилавок. Изнутри он, оказывается, был обшит железными листами. Что ж, правильный подход со стороны хозяина лавки. А вот с моей стороны будет разумным прикрыть свой тыл.

Я закрыл заднюю дверь и, используя какое-то ружье как рычаг, сдвинул оружейный шкаф, баррикадируя ее. Ружье, конечно, было испорчено, но надеюсь, хозяину лавки сейчас не до этого.

Теперь можно было не бояться, что кто-то нагрянет из другой части дома. Я открыл витрину и взял один из револьверов, выбрав тот, рядом с которым лежала коробка патронов. Повезло: патроны действительно подходили по калибру.

Когда я, вернувшись ко входной двери, снял со стенного крюка лампу и нагнулся над Кристианом, тот вдруг шарахнулся от меня, судорожно задышав.

— Ты чего, дурачок? — Я присел на пол рядом с парнем и стал обшаривать карманы в поисках зажигалки — лампа, судя по запаху, была керосиновой.

— Э-э… месье… у вас, это… глаза светятся!

— Ярко?

— Н-не очень…

— Значит, переживать не о чем, — я наконец-то нащупал зажигалку и крутнул колесико, радуясь про себя, что догадался взять зажигалку не с пьезоэлементом. Тогда уж щелкай не щелкай, а искры не дождешься. Не на Сьельвиване, где все электрическое дохнет.

Вспыхнул длинный язычок огня. Линзы умерили его неожиданную яркость, и я, запалив зажигалкой фитилек, надел стеклянную колбу на резервуарчик с керосином и подсунул зажженную лампу к жмурящемуся парню:

— Сейчас тебя штопать будем, страдалец.

Нога у Кристиана действительно была в плохом состоянии: пуля оставила большую дыру в мышцах бедра и, очевидно, задела кость. Впрочем, пуля нащупывалась с обратной стороны бедра, и, когда я нажал на это место, парень просто взвыл от боли.

Я распечатал универсальную аптечку — спасибо, Саня! — и для начала вколол Кристиану прямо в бедренную мышцу обезболивающее, а затем специальную смесь, применяемую при ранениях. Что в нее входило, я не знал, так что приходилось довериться изготовителям аптечки. Затем, за те несколько минут, пока подействует обезболивающее, я снова прогулялся по лавке, теперь уже с лампой, и вернулся к парню с новыми находками: початой бутылкой спиртного напитка (по запаху — коньяк, причем очень даже неплохой) и длинным ружейным шомполом. Кроме того, я наполнил водой из стоящего на прилавке графина тончайший пакетик с прозрачной иглой на одном конце и желтоватым порошком внутри — тоже из комплекта аптечки.

Пакетик превратился в продолговатый пузырь с длинной трубкой, заканчивающейся все той же иглой, а порошок мгновенно растворился в воде, окрасив ее в приятный оранжевый цвет. Пузырь я повесил на крюк, раньше там висела лампа, а иглу ввел парню в вену левой руки, приклеил ее пластырем, после чего отрегулировал крохотным зажимом скорость поступления жидкости. Кристиан лежал на правом боку, дыхание его было ровным. Я вымыл руки коньяком, приказал парню зажать зубами ножны от «кинжала» и, полив кожу спиртным, осторожно вскрыл ногу, используя «Кото-хи», там, где прощупывалась пуля. Лезвие «кинжала» рассекло плоть без сопротивления. Прокалив на огне шомпол, я ввел его в начальную рану и вытолкнул пулю из разреза под отчаянное мычание своего пациента.

Дальше было дело шлота. Я натолкал бурую кашицу в обе раны, свел их края и залил медицинским клеем из тюбика, после чего обмотал ногу лентой универсальной повязки. Та сразу приклеилась к коже и изменила начальный белый цвет на розовый. Работает. Потому что — без электричества.

Хорошенько приложившись к бутылке и закашлявшись от количества градусов в ее содержимом, я сунул окровавленную деформированную пулю к носу перевернутого на спину Кристиана:

— Держи. На память.

Парень выпустил из зубов ножны, взял пулю и протянул другую руку к бутылке.

— Э нет, тебе сейчас это не нужно. Это мне, для успокоения нервов. А ты лежи себе… Все необходимое течет в твое тело по вот этой трубке. Иглу не вытаскивай только, ладно?

— Да, месье, я же понимаю — это капельница. Вы… вы доктор?

— Не-ет, — я еще раз приложился к бутылке, а затем, растворив таблетку питательного концентрата в остатках воды в графине, запил спиртное, также дав глотнуть и парню. — Доктор не я, а та кашица, что я натолкал в твою ногу, и вот эта аптечка. Кто произвел ее составляющие — не знаю. Наверное, очень умные и умелые люди. А я… просто меня долго и настырно учили обращаться с ней. Сначала на Земле, на базе обучения, принадлежащей Межмировой Торговой Компании, будь она неладна… затем инструкторы Тайной военной полиции Нового Света… Затем… все те случаи на Дороге, когда…

Свет керосиновой лампы превратился в мутное пятно и поплыл куда-то вбок. Мне вдруг стало очень уютно на твердом дощатом полу.

— Слуш-шай, — пробормотал я, пытаясь улыбнуться, — вот потеха-то будет, если мы тут прячемся, возимся, ш…штопаем друг друга, а наутро окаж-жется, что оба больны львиным зевом…

— Нет, месье. Я не могу быть больным: я уже переболел и остался жив. Я и бабушка Элен. Вся остальная семья умерла…

— Да? Приз… прискорбно, — я держался на грани сознания, изо всех сил стараясь не провалиться в омут беспамятства. — Тогда возьми этот ревове… ммм… револьт… короче, ствол. Возьми и, если увидишь, что я превращаюсь в зомби — грохни меня!

И я, всхлипнув, ткнул рукой с бутылкой в грудь:

— Сюда, прямо в сердце!

— Месье! Я…

— Молчи… Просто… просто бабушка Элен больше не должна плакать, понял?

И я рухнул в радушно распахнутые объятия сна.

Глава 6

Раз, два, три, четыре, пять —

Скажем без подвоха:

Раз, два, три, четыре, пять —

Жадность, это плохо.

Умные, наученные жизнью пираты

Я висел в воздухе над объятым пламенем городом. Узкие улицы, каскадом опускающиеся к набережной, церковный шпиль, рыночная площадь… Это был Мадрель со своим горным кольцом и закрытой от штормов бухтой. Мадрель, но не такой, каким я увидел его в день прибытия на Сьельвиван.

Жидкий огонь разливался по узким улицам, дома рушились в огненных смерчах, церковный шпиль вспыхнул как свеча, и металл крыши потек от ужасающего жара. В таком аду выжить не мог никто. Горели зеленые деревья, горел камень пирсов и бонов… Горела даже вода в бухте.

Я поднял взгляд и увидел движение в затянувших небо черно-красных, подсвеченных снизу пожаром клубах дыма. Что-то огромное опускалось вниз, мерно взмахивая широкими крыльями. Блестящая, словно ртуть, чешуя отразила багровое зарево, змеиная шея грациозно изогнулась, и я на миг поймал полный злобы и ненависти взгляд черных, словно высасывающих окружающий свет глаз. Взгляд соскользнул, словно чудовище поняло, что сейчас я не в его власти, и из разинутой гигантской пасти ударил жгут ярчайшего пламени, словно перевитого черными жилами. Там, где этот жгут вонзился в город, сначала возникло черное облако, а затем вспыхнуло настоящее озеро огня. Дома оплавлялись, будто были сделаны из воска, и, стреляя струями дыма и искр, уходили в клокочущую лаву, не оставляя никакого следа.

Дракон торжествующе взревел, и этот металлический рев был похож на вопль больного львиным зевом ревуна, только усиленный в тысячу раз. Даже окружающие город горы вздрогнули от этого грохочущего, наполненного ненавистью и яростью звука. Вздрогнули — и словно стали ниже, будто съежились, и вжались в планету от ужаса.

Я и сам оцепенел, боясь, что дракон обратит на меня внимание, пыхнет своим одновременно черным и сияющим пламенем, скинет взмахом крыла в огненное озеро внизу.

— Это зверь жадности, — раздался сзади меня голос. — Сначала он принес тьму эпидемии, теперь несет пламя уничтожающего пожара.

Я сделал слабое движение, желая посмотреть, кто говорит со мной, но не смог: глубина гнева и скорби, пронизывавших голос, чуть не стерла меня в порошок, превратив в ничто, в межзвездный вакуум.

— Тебе незачем Меня видеть, — произнес голос. Теперь он звучал мягче и… словно бы изнутри меня? — Ты же не Савл на дороге в Дамаск.

— Что мне делать? — пробормотал я.

— Хороший вопрос, заданный вовремя.

Если ты хочешь, чтобы этого всего не произошло, то ты должен слушать свое сердце.

Оно уже достаточно мягко, чтобы принимать правильные решения.

Решения, лишенные эгоизма.

— А чума? Я же заражен чумой, этим львиным зевом!

— А кто тебе сказал, что «рыкающий лев» имеет над тобой власть?

Дракон, облетев пылающий город, приблизился было ко мне и говорившему со мной, но тут же отпрянул и заколотил крыльями, взвихривая наполненный дымом и огнем воздух, удаляясь все дальше…

— Он боится, — пробормотал я.

— Он боится, потому что Я с тобой.

А Я с тобой потому, что ты решил работать в Моей фирме.

То, что ты видишь, не является Моей волей, но произойдет, так как люди сами допускают это, отказываясь исполнять свои обязанности.

И не стало истины, и удаляющийся от зла подвергается оскорблению.

И Я увидел это, и противно было очам Моим, что нет суда.

И видел, что нет человека, и дивился, что нет заступника.[31]

Так что давай, выполняй свою работу, Проходимец, делай то, к чему призван, и спасешь себя и других.

Разбудил меня аромат кофе. Хорошего такого молотого кофе, правильно приготовленного, вызывающего желание поскорее его попробовать. Еще к запаху кофе примешивались некоторые приятные нотки, которые явно издавались яичницей с беконом и поджаренным хлебом.

Откуда взяться таким запахам в оружейной лавке — я не знал. Одним из вариантов, пришедших на ум, было то, что зараза уже поразила мой мозг, и я брежу, а на самом деле это не ароматы пищи и кофе, а вонь гниющего мяса…

Так, стоп. Если я мыслю, значит, существую. Тем более что Говоривший со мной сказал, что зараза не имеет надо мной власти. И я склонен доверять словам, исходящим из компетентного источника.

А что может быть компетентнее Бога?

Я открыл глаза и уставился на окрашенный в белый цвет дощатый потолок. Ага, значит, я до сих пор в оружейной лавке, причем лежу на полу, а под моей головой — самая настоящая подушка. И откуда столько света?

— Вы проснулись, месье?

Я, покряхтев от боли в разбитом теле, приподнялся на локтях. Кристиан, одетый в великоватую для его исхудавшего тела одежду, улыбаясь, смотрел на меня от прилавка. Курчавые волосы парня были влажными, а карие глаза светились радостью. Ага, значит, подушка — его рук дело.

— Мне кажется, — пробормотал я озадаченно, — что я до сих пор сплю.

— Завтрак готов, месье. Вы же будете завтракать?

Упоминание слова «завтрак» заставило меня подняться на ноги. К великому моему облегчению, ноги слушались меня, хоть и было ощущение, что после завтрака они не отказались бы поспать еще несколько часов. Вместе с остальным организмом, разумеется.

Теперь я видел, что шкаф, которым я вчера задвинул заднюю дверь, отодвинут и из дверного проема потоком льется яркий свет.

— Как ты себя чувствуешь, как нога? — Я прошел за прилавок и отметил про себя, что парень не промах: на полу была целая лужа оружейной смазки, и это позволило шкафу легче скользить по доскам.

— Это просто чудо, месье! За одну ночь я словно заново на свет родился! Я даже могу ступать на ногу! Она немного побаливает, но слушается.

Конечно, шлот может творить чудеса, но я видел, что Кристиан все же бледен и за стеночку держится, держится…

— Я нашел на втором этаже плиту и немного продуктов, — продолжал трещать Кристиан. — И приготовил скромный завтрак.

— Вот и хорошо. Вода в доме есть? Хочу умыться. Давай так: я буду есть, а ты покушаешь лежа, хорошо?

Кофе был действительно отменным, хлеб удовлетворительным, а яичница горячей и в меру приправленной перцем и какой-то ароматной травкой. Бекона парень тоже не пожалел. Я уничтожал вкусную снедь и слушал болтовню Кристиана, сидя за столом в небольшой комнатушке второго этажа. Очевидно, оружейник здесь ночевал, если задерживался в лавке допоздна. Хотя, если он был холостяком, то, может, и жил постоянно.

— Хлеб совсем засох, так что пришлось греть его в сковороде под крышкой, полив водой, чтобы он стал мягким. Если бы было время, я бы приготовил вам буйабез… — сокрушался паренек, которого я все-таки заставил улечься на узкую койку. — Но нет рыбы и…

— Кристиан, — я допил последний глоток кофе и повернулся к узкому, словно бойница, забранному толстой решеткой окну, — Кристиан, ты не знаешь, ночью кто-нибудь к лавке приходил? Может, парень, возможно, девушка. Меня не звали?

Кристиан потупился:

— Я сам недавно только встал, месье. И кажется, никого из нормальных людей не было. Ревуны вот до сих пор стерегут дверь… Да вы сами посмотрите в окно!

Странно. Насколько я понимал, пораженный инфекцией мозг ревунов вряд ли был способен на такое действие, как «подстерегание добычи». Впрочем, можно было допустить, что, потеряв свою цель, они просто остались на месте потери. Раз уж новые раздражители отсутствуют.

А вот если считать, что они это делают осмысленно…

Неприятный холодок пробежал по моей спине.

Кто толком знает, как действует эта проклятая зараза! Если ревуны обладают какими-то остатками разума, тогда…

Тогда ситуация куда как хуже, чем представлялось до этого! Я ткнулся носом в решетку и рассмотрел пару шевелящихся силуэтов, прячущихся от лучей утреннего солнца в тени перевернутой телеги. Рынок был все так же пуст, и утренний ветерок гнал над торговыми рядами клочья жидкого дыма.

— Месье, чтобы я понял, когда именно вас будут звать, вы скажете мне свое имя?

Ничего не ответив парню, я сел обратно за стол и задумался, глотнув прямо из турки остатки кофе. Выходило, что ни Санёк, ни Ками за мной не приходили. Это могло означать две вещи: они меня не нашли, что вряд ли, и…

И патеру Жимону не удалось создать лекарство.

Возможно было и то, что ребята тоже могли заразиться, а раз патер не сделал лекарство, то…

— Кристиан, ты знаешь, где живет патер… мнэ-э… Ленуар Жимон?

— Конечно, месье! Улица Каменщиков, совсем недалеко от Цветочной улицы, где стоит наш трактир «Горная козочка». Эх, если бы не чума…

— Ты можешь объяснить, как туда пройти?

Парень разом подобрался, зыркнул на меня карими глазищами:

— А зачем вам патер? Вы ведь…

— Что?

— Ну… вы ведь не за ним пришли?

— Ты это о чем?

— Ну… — Кристиан явно колебался. — У вас глаза ночью светятся, нож металл режет… Меня вот за ночь вылечили, имя не говорите… Вы не…

— Да не черт я, не черт, — невольно улыбнулся я. — Я просто друг патера. Пробрался вот в город, а здесь — чума. Старик ждет меня, переживает, наверное. Бороду свою теребит…

Кристиан еще больше переменился в лице и вдруг наставил на меня револьвер. И где он его прятал?

— Месье. Патеру Жимону тридцать пять лет. И он каждый день тщательно бреется. Он же священник Единой церкви.

Я словно пулю в желудок поймал. Если нас встретил не патер Жимон, то кто? И почему он патером назвался? А с Саньком и Ками что сейчас?

— Слушай, Кристиан, — я осторожно подбирал слова, — я не черт, не дьявол и не британский… гм, не шпион Бритланда! Я ношу на шее крест, — я продемонстрировал крест, — и не собираюсь убивать вашего дорогого патера. Я просто курьер и должен был доставить ему посылку, но, похоже, меня обманули.

Револьвер покачивался в слабой руке Кристиана.

— Патер Жимон еще и врач. Он искал лекарство, чтобы лечить львиный зев. Он предупредил меня: сказал, чтобы я внимательно следил, не появятся ли какие-то странные люди у нас в городке. Потому что должны прибыть его друзья, но могут появиться и люди, которые хотят его убить.

— Так вот я друг, Кристиан.

Парень недоверчиво покачал головой:

— Откуда мне знать?

— Я же тебя вылечил.

— Вы же сказали, что вы не врач!

— Вот блин горелый! — Я начинал терять терпение. Саньку и Ками могла угрожать опасность. Кто знает, в какую ловушку мог завести их тот подозрительный дед! А этот мальчишка упрямится…

— Видишь ли, Кристиан…

Рывок! Выстрел!

Пуля ударила меня в бок. В следующую секунду я выхватил револьвер из руки Кристиана и зашвырнул его в угол комнаты:

— Дурак!

— А говорили — не черт…

Парень не сводил глаз с моего целого бока.

— Да не черт я! Это просто куртка такая! Слушай, возможно, что твоему обожаемому Ленуару сейчас грозит опасность. Лекарство, которое может спасти весь ваш город, а возможно что и страну, в руках обманщика, а ты палишь в человека, который хочет все это изменить к лучшему и вдобавок вчера спас тебе жизнь!

Кристиан глубоко вздохнул и с обреченностью в голосе проговорил:

— Перекреститесь.

Я вздохнул еще глубже, рука дернулась ко лбу… Вот незадача! Чуть было не перекрестился как православный! Если здесь что-то вроде католицизма, а похоже, что так, то мальчишка точно меня за Сатану посчитает.

Я твердо вдавил щепоть сначала в левое, затем в правое плечо и закончил внизу грудной клетки.

— Может, тебе еще «Символ Веры» прочитать и поклясться на Библии, что не желаю зла твоему пастору? Или будешь меня святой водой опрыскивать?

— Патеру, — парень явно просветлел лицом. — Хорошо, я вам верю.

— Так как пройти к его дому?

— А он часто живет не в доме, а в пристройке церкви Святого Мишо. Я объясню вам, как туда добраться.

— Лучше нарисуй.

Через полчаса я шагал по рыночной площади. Плечи оттягивал битком набитый боеприпасами рюкзак, в руках я нес помповый дробовик, на ремне — автомат Калашникова. Да-да, АКМ, как и патроны к нему, нашлись и в этой оружейной лавке. Поистине гордость берет за российского производителя. Автомат был не первой свежести, но хорошо ухожен и в достойном состоянии. Не китайская поделка — уже неплохо. Также в лавке обнаружился ящик с брикетами взрывчатки, уже укомплектованной шнурами с детонаторами. Это была моя артиллерия. На роль компактного оружия я взял пару револьверов и немного патронов к ним, хоть и колебался в своем выборе — не люблю я барабанные трещотки, их слишком долго перезаряжать.

Я вколол себе перед выходом пару шприц-тюбиков стимулятора из аптечки. Не знаю, какие энергетики в него входили, но кровь просто кипела, бурля в мышцах. Язык перекатывал во рту брикет питательного концентрата — я был заряжен, словно кролик-энерджайзер.

Ревуны, выползшие мне навстречу из-под телеги, встретились с двумя зарядами картечи, после чего больше они не ревели, а я доложил в дробовик недостающие патроны из поясного патронташа. Кристиан, пялящий глаза из дверного проема, только кивнул и захлопнул дверь, когда я повернулся и махнул ему рукой. Звякнул, закрываясь, засов. Молодец, парень.

Я сказал Кристиану сидеть в лавке, пока я за ним не вернусь, и не открывать никому дверь. Если что — палить из окон второго этажа. В ответ паренек взял с меня обещание, что я навещу его бабушку Элен и побеспокоюсь, чтобы у старушки было все необходимое. Пришлось пообещать.

Утром дыма в городе было меньше, так что солнечные лучи практически беспрепятственно ласкали рыночную площадь, и только редкие тени пробегали по ее пустым рядам. Возможно, что некому было поддерживать дымокуры, а может, жители, отчаявшись, просто махнули на них рукой, как на бесполезное средство, не способное остановить распространение инфекции.

Во всяком случае, мне сейчас на это было наплевать. Как, в принципе, и на инфекцию. Теперь я ее не боялся. Совсем.

Дело было в том, что я вспомнил о прививках, сделанных мне перед отъездом из Нового Света. Чаушев, пославший меня отвезти лекарство, несомненно относился к категории людей, готовых практически на все, чтобы достичь цели. Но сволочью, как ни странно, он при этом не был. У него были характерные для офицера времен царской России понятия о чести и долге, так что младенцев в пасть Ваала[32] он кидать бы не стал, скорее сам бы прыгнул. Вот и в моем случае: он недосказал всей правды, понимая, что Проходимец Алексей Мызин вряд ли согласится доставить посылку в охваченный эпидемией город, но спокойно повезет лекарство одному больному человеку. Тем не менее я уверен, что Чаушев сделал все нужное, чтобы упомянутый Проходимец не заразился и не умер при этой доставке. И фельдшер Тайной военной полиции, делая мне серию прививок, наверняка ввел и средство против львиного зева.

Так что: «Нам не страшен серый волк, серый волк, серый волк!»

Напевая про себя песенку трех поросят, изменив «серого волка» на «львиный зев», я, сверяясь с рисунком Кристиана, быстрым шагом преодолел несколько улиц, бегом, чтобы не дразнить ревунов, которые могли там затаиться, проскочил пару проулков и, наконец, добрался до довольно уютного, если не считать мусора и догорающих кострищ, сквера. Это была самая высокая часть города, дальше шли сады и виноградники, среди которых изредка выглядывали крыши низеньких одноэтажных домиков. А над всем этим нависал изогнутый горный хребет, снизу покрытый темной зеленью леса, а сверху испещренный светлыми пятнами и полосами скал.

По дороге на меня никто не напал, никто не привязался, разве что несколько ставен приоткрылись, и боязливые взгляды мазнули по моей увешанной оружием фигуре, чтобы снова спрятаться за створками. А вот на углу сквера я был вынужден отпрыгнуть в сторону, чтобы не быть раздавленным фыркающим клубами синего дыма автомобилем, что пронесся мимо с характерным дизельным ворчанием и укатил по улице. Автомобиль тот напоминал старые американские пикапы первой половины прошлого века, являя собой громоздкую и немного несуразную конструкцию на покрашенных белой краской колесах. Ага, значит, здесь действительно не только на лошадях да на силе пара ездят — дизель тоже в ходу. Я проводил взглядом кузов, наполненный какими-то большими ящиками и затянутый темным брезентом, пожал плечами и продолжил свой путь, тем более что до моей цели было совсем недалеко: посреди ряда домов светлым пятном выделялось характерное строение, которое я без колебания отнес к обрядовым сооружениям. То бишь это была церковь. Над стрельчатой крышей здания возвышалась звонница, увенчанная пирамидальным шатром, но колокола ее молчали, да и широкие двустворчатые двери главного входа были закрыты и негостеприимно заперты толстой полосой металла. Я пересек сквер, прошел к церковным дверям, по обе стороны которых росли причудливо изогнутые вечнозеленые деревца, потрогал огромный висячий замок на железной полосе…

— Pas de service divin.[33]

Низкий, чуть с хрипотцой голос, прозвучавший совсем рядом, заставил меня вздрогнуть и панически оглядеться. Впрочем, особой опасности носитель сиплого голоса не представлял: это был бродяга в потрепанной одежонке, сидевший, упираясь спиной о ствол, под одним из вечнозеленых деревьев. Я не заметил его, так как человек находился в тени, а его желто-бурые лохмотья сливались по цвету с корой дерева. Да и отвлекся я, рассматривая церковь.

— Что ты сказал?

— Служение отменили, церковь закрыли, — продолжал человек уже на межмировом. — Мэр приказал закрыть, чтобы, значит, зараза не распространялась среди людей. Приказал, а сам помер. Вон его заместитель покатил мимо тебя на самоходе. Вроде в сторону Дороги направился. Значит, пытается через перевал перебраться, да зря это, не пропустят.

— А ты откуда знаешь, что не пропустят?

Я опустил ствол дробовика и пригляделся к говорившему со мной. Человек как человек: лицо загорелое, совсем даже не синее, резкий нос крючком, светлые усы, твердый подбородок. Лет пятьдесят, на первый взгляд. Одет в овчинный кожух шерстью внутрь и синие потертые штаны. На ногах — низкие сапоги из мягкой кожи, голову украшал выгоревший картуз. Из-за торчащей на швах и отворотах кожуха шерсти мне и показалось, что на человеке лохмотья.

— Так войска там, все оцепили. Оба перевала и даже козьи тропы. А знаю, потому что овец там пасу. Пастух я здешний, Катуш мое имя. Я видел, как солдаты стреляли в людей, что хотели уйти отсюда через горы. Всех убили.

— Ты сказал «Дорога», — я уселся на площадку перед церковной дверью. — Специально ударение поставил или…

— Специально, — кивнул пастух. — Это именно старая Дорога, месье, оранжевая. Раньше по ней я в другие земли стада перегонял для продажи — хорошее дело было, прибыльное. Мой брат был Проходимцем — он проводил меня и овец бесплатно. А лет двадцать назад Дорога перестала людей пропускать, закрылась. Брат на той стороне остался. Городу много баранины не нужно, вот и оскудели мои стада… А брат через год вернулся и сказал, что Дорога пропускает только в одну сторону — отсюда. Он добирался на Сьельвиван через другие Переходы, очень долго.

— А здесь чего сидишь?

— Хотел патера Жимона проведать, да его дома нет. Я слышал, что церковь закрыли, но дай, думаю, схожу, посмотрю: может, патер все же здесь, раз его дом пустой… Да, видишь, и здесь заперто. Я услышал — самоход едет, вот и спрятался под дерево. Ведь и пальнуть могут с самохода — долго ли по такому времени? Где же патер-то? Я ему свежего сыра принес, хотел еще раз просить ко мне в горы перебраться, там-то заразы нет…

И Катуш недоуменно уставился на меня светлыми, почти белыми глазами из-под своего картуза.

Я тоже смотрел на честное и открытое лицо пастуха: этот человек, рискуя жизнью, спустился в зачумленный город, чтобы увести патера от опасности. Или он очень религиозен, или патер его близкий друг.

— Хороший человек патер Жимон?

Пастух выбрался из-под дерева, вытащил оттуда же большой мешок и старое ружье с длиннющим стволом.

— Он очень хороший человек, месье. Добрый. Людей лечил бесплатно, помогал как мог. Я тоже хотел ему помочь…

— Слушай, Катуш, я тоже очень хочу помочь патеру Жимону. Меня зовут… н-да, Алексей длинновато… короче, зови меня Лёха. Так вот, я привез патеру лекарство, но другой человек назвался патером Жимоном, взял лекарство себе и увел с собой моих друзей. Теперь я ищу настоящего патера. Может, нам поискать его вместе?

Пастух важно выслушал меня, кивая крючковатым носом. Похоже было, что он все понял и обмыслил. Вон как своими светлыми глазами меня сверлит. Неглупый человек этот пастух, ой не глупый…

Катуш еще раз обвел меня взглядом, после чего закинул за плечо свой мешок и протянул крупную, коричневую от загара ладонь:

— Хорошо, месье Лёха, будем искать вместе.

— Кстати, у патера есть борода? — спохватился я, желая проверить слова Кристиана.

— Нет, конечно, — подозрительно уставился на меня пастух, — он же патер!

— А у того, кто обманул меня, была.

— Видно, что вы не из наших мест, месье Лёха.

Я грустно вздохнул и поднял брови:

— Эт точно.

Прикинув все «за» и «против», я все же решил начать поиски патера с церкви. Кто знает, вдруг в ней найдутся какие-то зацепки? Проверим церковь, а потом можно и в близлежащие дома стучать, опрашивать соседей — кто что видел, слышал. Если, конечно, нам откроют. Потом можно отправиться к патеру домой и там тоже поискать, стучаться, опросить…

Катуш провел меня в узкую калитку между зданием церкви и соседним домом, и, миновав узкий и темный проход, мы оказались на заднем дворе. Небольшая пристройка, в которой мог быть патер, смотрела на нас пустым дверным проходом: дощатая дверь была выбита и валялась внутри помещения. Во дворе царил хаос: цветочная клумба разрыта, розовые кусты, выдернутые с корнями, валялись под ногами, пузатые бочки, очевидно сложенные раньше в пирамиду, раскатились по всему двору, кто-то не поленился даже снять несколько рядов черепицы с края крыши пристройки, и керамические изогнутые плитки, битые и целые, звучно хрустели под ногами. Небольшая голубятня, стоящая на крыше, была распахнута, и, насколько я видел, в ней не было ни одного голубя.

Оставив пастуха осматривать двор, я осторожно проверил жилое помещение, состоящее из кухни, пары комнат и крохотного чулана. Внутри не было ни души, если не считать шарахнувшуюся от меня пеструю кошку. Вся небогатая мебель была перевернута, на полу — мусор и осколки битой посуды. Одна из комнат, по-видимому, была химической лабораторией или что-то в этом роде: повсюду осколки реторт, пробирок, прочих емкостей. Изуродованный перегонный куб, какие-то приборы, состоящие из путаницы медных трубочек, поломанный микроскоп. Резкий, даже едкий запах лекарств. Груды книг на полу, в некоторых местах половицы сорваны, шкафы отодвинуты от стен, а в самих стенах пробиты широкие дыры, что наводило на мысль о поисках каких-то сокровищ.

Я, обойдя прочие помещения, остановился перед дверью, ведущей из пристройки в церковь, когда, хрустя черепками посуды, подошел Катуш. На честном лицо пастуха застыла угрюмая мина:

— Беда с патером, месье. Вы видите, что тут творится.

— Пойдем, посмотрим в церкви.

Эта дверь не имела замка, благодаря этому она, скорее всего, и уцелела. Я отворил створку стволом дробовика, осторожно заглянул внутрь — пустота, полумрак… Осторожно вошел, в любой момент готовый кинуться в сторону и открыть огонь…

В церкви действительно никого не было. Зато, как и в доме, повсюду, даже вокруг алтаря, были следы лихорадочных поисков. Дыры, сорванная обшивка, перевернутые скамьи. Деревянная резная исповедальня — та вообще была разбита на куски. Особенную жалость вызывал раскуроченный орган: я всегда с уважением и трепетом относился к профессиональным музыкальным инструментам, считая их произведениями искусства, а здесь — выломанные клавиши, разбитая коробка, погнутые трубы…

Минут через десять, когда окончательно стало понятно, что ни патера, ни каких-либо зацепок мы не найдем, Катуш вдруг хлопнул себя по лбу, отчего его картуз чуть было не слетел с головы:

— Погребок, месье!

Пастух кинулся в одно из подсобных помещений, заполненное старыми скамьями и прочим хламом. Видно было, что здесь тоже велись поиски, но Катуш, по-видимому, знал что-то, о чем не ведали неизвестные грабители: он стал вытаскивать из подсобки одну за другой старые скамьи, передавая их мне. За скамьями последовали разбитые ящики с разнообразным хламом, дряхлые, стертые метлы, охапки поношенного тряпья…

Чихая от пыли, пастух торжествующе топнул ногой по одной из каменных плит пола:

— Здесь! Об этом погребке мало кто знает. Патер хранит здесь вино. Хорошее вино, месье…

Катуш покопался в углу комнатки и торжественно вытащил из остатков хлама ржавый ломик, вставил его плоский край в выемку между плитами, закряхтел от натуги… Я кинулся помогать — навалились вдвоем — толстый ломик начал гнуться. Пришлось добавить металлический толстый прут, явно бывший когда-то церковным шпилем. Наконец плита поддалась, пошла вверх с неожиданной плавностью. На ее показавшемся торце оказался желоб-выемка, за который можно было удобно ухватиться. Створка с гулким ударом была отвалена в сторону. Как оказалось, нижняя сторона ее была толстым стальным листом, имеющим грубые, но надежные и хорошо смазанные петли, а также массивный засов. Мы словно дверцу сейфа открыли, облицованную камнем. Весила эта дверца чуть ли не больше двух центнеров, и открыли мы ее только благодаря петлям, импровизированным рычагам и тому, что засов не был задвинут.

Я сунулся было заглянуть в открывшийся четырехугольный зев, но оттуда вдруг прогремел такой мощный рев, что меня словно отбросило в сторону:

— А ну давайте, отродье филистимское, лезьте! Сейчас вы, мерзость хананейская, получите все казни египетские и обрезание крайней… э-э… головы!!!

— Патер, патер! — взволнованно крикнул Катуш. — Святая Дева, хвала тебе! Живой!

— Ага, — пророкотало из погреба, — слышу вопль праведного. Надеюсь, это не «глас вопиющего в пустыне»! Ты один, Катуш?

— Патер Жимон, — осторожно вклинился я в эту религиозную перекличку, — здесь есть еще один благочестивый… гм… благой вестник. Я…

— Соглядатай?! — взревел подвал. — Пес иерихонский!!!

— Я вам должен был доста…

— Написано: «Не оставайтесь должными никому»! — перебил меня голос из-под пола. — А ты, овца паршивая, племя иродово, слово Божие не соблюдаешь…

— Сам ты свинья навуходоносорская! — сорвался я. — Саул из загаженной пещеры! Говорят тебе: Проходимец я, с посланием от Чаушева. И если ты, выхухоль фарисейская, получаешь кайф от сидения в этом гробу окрашенном, так я тебя снова плитой прихлопну — и ори псалмы до второго пришествия!

Воцарилась тишина.

Я посмотрел на вытаращенные глаза белого, как стена, к которой он прислонился, Катуша и покачал головой:

— Ваш патер что, совсем рехнулся на религиозной почве?

Глаза пастуха стали еще больше, а рот сжался в куриную гузку.

— Да не свихнулся я, — пробурчал недовольный бас, и из четырехугольной дыры показалась макушка головы со щетиной на месте когда-то выбритой тонзуры. — Просто решил от безделья перепробовать сорта вин, что у меня хранятся, а вино, как известно, глумливо…

— А сикера[34] буйна, — поддержал я подвального жителя, подавая ему руку.

Вдвоем с Катушем мы вытащили священника из подвала. Патер был тяжел, что неудивительно: будучи ростом чуть ниже меня, то есть около метра семидесяти пяти сантиметров, он в плечах был шире почти в два раза, отчего казался квадратным. Рука, вцепившаяся в мою ладонь, по толщине могла соперничать с бедром стоящего рядом пастуха. И, скорее всего, бедро бы проиграло.

От слегка покачивающегося святого отца явственно несло вином, а на потертой сутане свободного места не было от мокрых и уже высохших пятен. Тем не менее правая рука, в которой патер держал какой-то ствол совершенно монструозного вида, ничуть не дрожала, а прищуренные голубые глаза на круглом, румяном лице цепко обшарили все особенности моей внешности. Священник сопел, размышляя, прикидывая что-то, затем он опустил свой чудовищный самопал, и поросшие щетиной щеки дрогнули в скептической улыбке:

— Ну, здравствуй, Проходимец. От Чаушева, говоришь… Что же, не спешил капитан, не спешил… Ладно, голубь, давай посылку.

И подобная лопате ладонь протянулась ко мне, требовательно шевеля пальцами.

Глава 7

Доконд пан иде? Опаментайсе, пан!

Ксендзы Морошек и Кушаковский

Рассказывать пришлось долго. Не удовлетворившись кратким пересказом событий, внезапно протрезвевший патер Жимон потребовал начать с самого начала — с подробностями. Его интересовало все: что говорил Чаушев, когда отправлял меня в путь, как вели себя члены команды во время приключений в джунглях Тераи, каким образом я умудрился открыть Переход на Сьельвиван и что видел в городе. Особенно он выспрашивал меня о Ками — я даже испугался, что он в припадке религиозной подозрительности обвинит ее во всех неприятностях нашего пути, объявит ведьмой и потребует аутодафе,[35] но обошлось.

— Благодарение Богу, ситуация проясняется, — пробормотал священник, когда я замолчал, чтобы перевести дух. — Не переживайте так, месье Проходимец, — мы успеем спасти ваших друзей.

Я вскочил. Действительно, последние полчаса я места себе не находил, переживая, что трачу время зря с этим странным человеком в залитой вином сутане.

— Не торопитесь, э-э-э… сын мой — вы ведь исповедуете христианство? — не торопитесь, мы все успеем. Давайте-ка я введу вас в курс дела.

Я, скрипнув зубами, уселся на небольшую бочку, хотя внутри меня распирало желание бежать, стрелять, что-то делать…

Мы находились в том самом подвале, в котором ранее отсиживался патер. Подвал этот был, прямо сказать, небольшим, причем практически все свободное место занимали поставленные друг на дружку бочки, а также стеллажи стеклянных и глиняных бутылок. Несколько окороков свисали с потолка на массивных крючьях. Очевидно, существовали какие-то вентиляционные отдушины или трубы — воздух в этом небольшом подпольном помещении с грубыми каменными стенами был довольно свеж, хоть и пропитан винным духом и ароматом копченого мяса. Небольшая масляная лампа с закопченным рефлектором, свисая с одного из крюков, давала скудный свет, которого едва хватало, чтобы рассмотреть лица собеседников. Священник настоял, чтобы наш разговор состоялся в этом месте, причем он потребовал опустить каменную плиту за собой, отгораживая нас от ушей возможных недоброжелателей. Крышка подвала, кроме того, что она являла собой бутерброд из толстого стального листа на петлях и верхней каменной плиты, имела и другие особенности: я обратил внимание на толстую резиновую прокладку, идущую по нижнему краю металлической плиты. Когда подвал закрывался, наверх не должно было проникать ни звука, ни света от лампы, ни запаха. Настоящий бункер, что там говорить.

Патер потянулся к одной из полок, взял оттуда покрытую пылью и паутиной глиняную бутылку, протер краем сутаны, протянул мне. Затем отрезал широким ножом толстый кусок от копченого окорока, добавил краюху хлеба и тоже протянул на деревянной дощечке, словно на тарелке:

— Подкрепитесь немного, Проходимец, пока слушаете.

— Меня Алексеем зовут.

— Хорошо, месье Алексей, — патер наклонил голову. — Так вот. Когда львиный зев стал распространяться, я попытался связаться с моими знакомыми врачами из других городов.

— Каким образом?

— Голубиная почта, — пожал плечами патер. — Врачи отписались: ничем они мне помочь не могли, кроме как посоветовать бежать из города. Люди заболевали один за другим, я набрал образцов заразы и даже разобрался, что разносчики инфекции — клещи. На большее моих знаний и возможностей не хватало. Тогда я послал пару гонцов, но они не вернулись, так как перевалы уже были заблокированы. Катуш, в очередной раз заглянув ко мне в гости, сообщил, что военные патрули появились в горах повсюду, а дороги забаррикадированы. Мне это показалось странным: всего лишь несколько человек больны, а правительство уже пригнало войска, словно заранее знало об эпидемии. Морской охотник тоже появился за пару дней до первого случая заболевания. К тому же в бухте оказалось на удивление мало судов, словно некоторые избранные люди, заранее осведомленные о происходящем, поспешили покинуть город до начала блокады. И охотник их пропустил, хотя позже потопил другие суда. Затем, когда я уже послал за помощью к Чаушеву, распространился слух, что я ищу лекарство от инфекции, и ко мне нагрянули гости. Перед этим неизвестно куда пропали оба моих помощника по медицинской части, так что поводов для подозрений было предостаточно. И вывод напрашивался один: скоро придут и за мной. Для такого случая у меня было припасено убежище, про которое мало кто знал. На подпертую крышку подвала я заранее навалил различный хлам, так что, когда я прополз под ней, спустился вниз и выбил подпорки, куча рухляди и старой мебели рухнула, отлично замаскировав тайник. Здесь я и сидел, молясь и ожидая посылки из Нового Света.

Я хмыкнул, вытащил «Кото-хи» и аккуратно отрезал светящимся льдистым лезвием горлышко у бутылки, не желая возиться с пробкой. Катуш пристально следил за моими действиями, а священник удовлетворенно кивнул:

— Вижу, что вы действительно не из нашего мира.

Я откусил от ароматного ломтя мяса и пробурчал, жуя:

— Заразу распустили специально? Для чего?

— У наших городов статус независимых республик, управляемых городским советом. В каждом городе свои законы, полиция, система управления… Градоначальник, он же губернатор, по сути является правителем крохотного государства-провинции, которая может или поддерживать, или игнорировать политику, ведомую сенатом и королем нашего острова. Губернаторов выбирают голосованием городского совета и старшин ремесленников, после чего этот выбор подтверждается указом короля. Сместить же губернатора не может никто, даже его величество, разве что городской совет выкажет недоверие своему градоначальнику, но это бывает чрезвычайно редко.

— Ага, — я отхлебнул весьма недурного вина, очень хорошо подходящего к копченому мясу, — что-то вроде древнегреческих городов-полисов. Вот только, как я понял, своих вооруженных сил у ваших городов нет.

Патер кивнул:

— Кроме полиции и морских патрулей от пиратов. Армия же и флот — это прерогатива столицы. Но каждый город может отказаться давать рекрутов, если что не так. Хотя столица всегда найдет рычаги давления на города, если будет такая прихоть.

— Думаете, эпидемия — один из рычагов? Ваш город в чем-то провинился?

— Думаю, все проще… и хуже в то же самое время.

Священник вздохнул, развел руками:

— «Корень всех зол — сребролюбие», знаете ли… Хотя, как я понял, сын мой, вы отчасти сведущи в Святом Писании. Что очень полезно для Проходимца.

Я промолчал в ответ, не желая посвящать патера в то, что Библию, которую я иногда читаю, мне подарил прожженный контрабандист.

— Мадрель стал пересечением нескольких интересов, — продолжил священник. — Во-первых, правительство столицы недовольно тем, что наш городской совет критикует действия сената, касающиеся последней войны с Бритландом, и отказывается поддерживать ресурсами и людьми дальнейшие военные действия. И другие провинции к этому прислушиваются.

Во-вторых, кое-какие влиятельные лица, как я понимаю — заинтересованные откатами с военных поставок, распускают слухи, что Мадрель готов впустить в свою бухту вражеский десант.

В-третьих, на территории нашей провинции найдены некие полезные ископаемые. Очень и очень ценные, к слову. По общей конституции острова Сьельвиван, они полностью принадлежат городу, а совет Мадреля, с абсолютной поддержкой горожан, решил, что мы сами своими силами будем разрабатывать эти горные сокровища.

— Короче говоря, делиться город не захотел, — я допил вино и поставил бутылку на пол: — Как ваш Мадрель еще не стерли с лица острова?

— Очень скоро это произойдет, — священник горько улыбнулся. — Недавно мой старый друг, служащий при дворе, сообщил, что королем подписан приказ о бомбардировке города зажигательной смесью «ради уничтожения очага смертельной инфекции». Еще раньше по всему острову вышли газеты с фотографиями больных и даже ревунов. Все спланировано очень тщательно. Мадрель просто выжгут, и ни одна провинция не подаст голоса против — все боятся львиного зева. До сих пор в горах был сильный ветер, препятствующий воздушным судам, но с сегодняшнего дня ветер переменился, и завтра-послезавтра корабли Воздушного флота Его Величества перевалят через горы.

— Голуби весть принесли? — севшим голосом просипел я.

— Они самые. Так вы нам поможете?

Я откашлялся:

— Как я понимаю, вам нужно вернуть лекарство, которое перехватил тот бородатый дед.

— Даже если я сделаю сыворотку на основе этого лекарства, бомбардировку города не отменят, вы же должны понимать!

— Тогда как я могу вам помочь? Швырять «кинжалом» в ваши «воздушные корабли»? Я даже не знаю, что они такое!

— Вы Проходимец.

— И что?!

— Вы смогли проникнуть сюда через Дорогу, вы сможете вывести население из города.

— Это абсурд! Я проник сюда каким-то чудом!

— Чудом и выведете!

— Даже если рядом с вашим городом есть Переход — я не смогу перевести такое количество людей, даже если буду переходить туда-сюда несколько месяцев подряд! Здесь же десятки тысяч! Я просто сдохну от усталости! Тем более что эти люди больны — вы не забыли? Зачем разносить заразу по другим мирам?!

— У нас нет другого выхода!!!

Мы с патером уже орали, стоя друг против друга. Катуш забился в какую-то щель, явно не желая попасть под горячую руку. Наконец патер схватил меня за грудки и проревел мне в лицо:

— Мадрель, сильно разбогатев за последние годы, забыл про Бога, погряз в жадности, распутстве и прочих пороках! Львиный зев не просто так появился на его улицах: Бог убрал Свою руку от развратившейся области, и силы тьмы смогли действовать беспрепятственно! День и ночь я молился Христу, прося послать избавление для этого города. Я плакал и кричал к Спасителю, чтобы Он отозвался. Вчера я выбился из сил! Моя вера иссякла, голос осип, а руки опустились, и я принялся пить! Я даже открыл засов на люке в подвал, чтобы люди, жаждущие моей смерти, могли до меня добраться. И вот теперь, — патер встряхнул меня, словно собака — тряпку, — теперь, когда я вижу, что Бог ответил, послав тебя, ты говоришь, что ничем не можешь помочь?!

Я покачал головой.

Руки священника ослабли, и он рухнул на бочку, отпустив мою куртку. Я тоже сел напротив него, откинулся на стеллаж с бутылками, прикрыл глаза. В памяти промелькнул пылающий город, дракон с серебристой чешуей в завихрениях черно-багрового дыма… «Зверь жадности». Теперь мне стало понятно это название.

Я согласился на этот «легкий вояж» не думая о последствиях. Я не довез до получателя груз, оставил команду и потерял девушку, которую только что обрел. Вдобавок я оказался в зачумленном городе, который через день сожгут с летающих кораблей. Что я, обыкновенный человек, пусть и с даром Проходимца, мог сделать в такой ситуации?

Как ни странно, я знал ответ.

— Как вы смогли послать письмо в Новый Свет?

Священник встрепенулся, поднял залитое слезами лицо:

— У Катуша есть брат…

— Ага, точно-точно, он же Проходимец, верно? Вы послали его брата с письмом?

— Я провел его вокруг постов, месье, — проскрипел Катуш из-за бочек. — Мы знали, что он вернется только через год, а то и больше, но раз такое дело…

— Вы же знаете, что Переходы на Сьельвиван перекрыты людьми, — устало пробормотал священник. — То, что вы здесь, — уже чудо Божье.

— Катуш, ты сможешь отвести меня к этому Переходу?

— Вы хотите покинуть Сьельвиван, — с горечью сказал священник.

— Нет, я хочу привести сюда помощь, — твердо произнес я.

Патер Жимон поднял голову, и в скудном свете масляной лампы я увидел, как зажглись надеждой его глаза.

— Я догадываюсь, кто мог похитить ваших друзей и лекарство. Паскаль Префонтан, лекарь графа Лепажа, подходит под это описание. Я давно подозреваю, что граф, явно поддерживая политику Мадреля, на самом деле работает на двор… После того как я отослал письмо Чаушеву, пропали оба моих помощника-лаборанта, о чем я, кажется, уже упоминал. Если их похитили и допросили, то… Понимаете, Алексей, один из помощников — церковный служка по совместительству — знал о письме и о том, каким шифром открывается серебряный «портсигар». Этот «портсигар» как-то мне подарил Чаушев, и я хранил в нем набор мелких медицинских инструментов. Я послал его назад капитану, чтобы тот уверился, что письмо не поддельное, а Чаушев, как видите, послал мне лекарство именно в этом «портсигаре»…

Патер Жимон осекся, очевидно увидев выражение моего лица, и заторопился:

— Хорошо-хорошо. Ваши друзья, я помню. Мы немедленно выступаем. Особняк графа расположен гораздо выше города, так что он может остаться нетронутым при бомбардировке. Скорее всего, ваши друзья тоже там. Подобраться туда будет трудно, но я думаю, что Катуш поможет нам в этом.

Катуш вступил в круг света от лампы и согласно кивнул.

Особняк был хорош. Расположенный на высоте примерно полукилометра над уровнем моря, он доминировал над городом, и подобраться к нему было возможно только по единственной посыпанной гравием дороге. Два этажа, облицованные розоватой мраморной плиткой, утопали в зелени, и только обширная терраса, окруженная портиками, была полностью открыта лучам солнца.

Мы с Катушем лежали в кустах на вершине небольшого утеса близ этой самой террасы. Точка эта была выше особняка, так что и терраса, и плоская крыша дома великолепно отсюда просматривались. Взобраться на утес было непросто, но пастух оказался хорошим проводником, а я был не новичком в лазанье по скалам, так что нам это удалось без особых проблем. Патера мы оставили в роще несколькими десятками метров ниже, наказав ему ничем не выдавать себя и не соваться в драку, так как он единственный, кто может сделать лекарство из того материала, что мы собирались вернуть вместе с «портсигаром».

Ветра практически не было, солнце слегка пригревало, муравьи нас не беспокоили, так что лежать на утесе было несложно. Особого движения в особняке не было заметно, разве что какой-то человек иногда появлялся на террасе, окидывал взглядом окрестности и снова пропадал минут на пять. Сколько же там людей может быть внутри?

Информации у меня было — мизер. Подозрения патера Жимона да примерное расположение помещений особняка… Маловато.

Запросто могло оказаться, что этот граф Лепаж вообще ни при чем, и мои друзья находятся совсем в другом месте, а я собираюсь нагрянуть в этот мирный, усаженный цветами уголок с оружием и серьезными претензиями. Хотя… что-то слишком мирно в этом особняке, даже дымокуров нет, в отличие от прокопченного города, а морда охранника, регулярно появляющегося на веранде, была уж чересчур безмятежной. Эх, разведка, разведка, как ты мне нужна! Подкупить бы какого слугу, что ли? Только как и чем?

Я повернулся к Катушу, чтобы спросить пастуха про варианты добычи информации, но тот ткнул пальцем в особняк, и я замер, потому что на крыше дома появилась группа людей, среди которых я увидел… Ками!

Шебекчанка, одетая в алый, пестрящий золотой вышивкой халат, шла странной, неуверенной походкой, словно была пьяна. Голова запрокинута, лицо — бледное, руки связаны за спиной, густые волосы заплетены в косы и уложены на голове… Какой-то худощавый тип в бежевом костюме-тройке направлял ее движение, удерживая за плечо. Двое других мужчин, вооруженные карабинами, очевидно охранники, зыркали по сторонам, пока Ками и сопровождавший ее тип не скрылись в надстройке в дальнем конце крыши. Когда стеклянная дверь в надстройку закрылась, а тяжелая занавесь за ней задернулась, охранники обменялись парой фраз и разбрелись по сторонам крыши, причем я явно видел улыбку на усатой роже одного из них. И чего лыбится, сволочь?

Все сомнения были рассеяны. Вид беспомощной Ками резанул по душе раскаленной пилой. Желание действовать, бежать, стрелять, рвать негодяев голыми руками охватило меня с такой силой, что пришлось перевести дыхание и зажмуриться, чтобы немного успокоиться.

— Ты действительно хорошо стреляешь? — задал я Катушу немаловажный вопрос.

— Месье… — Пастух обиженно посмотрел на меня и погладил длиннющий ствол своей винтовки. — Я волка, когда он шастает вокруг стада, в глаз бью, шкуру не порчу…

— Понятно. Значит, будешь лежать здесь и следить, чтобы никто не зашел мне за спину. Эх, тебе бы «винторез» или еще что-нибудь бесшумное — дистанция самая подходящая. Ну да ладно, хватит мечтать…

Я пополз в сторону и спустился с утеса под прикрытием скалистого выступа и пары чахлых деревцев. Отсюда не было видно головы охранника на крыше, а значит, будем надеяться, и он меня не мог видеть.

Из оружия я взял с собой дробовик и один из револьверов. Автомат пришлось оставить Катушу, так как тащить на себе столько железа было слишком тяжело и неудобно. Тем более, охотник мог неплохо прикрыть меня из него, если не успеет перезарядить свою «оглоблю».

Стараясь не шуметь, я добрался до кладки основания под террасу, вскарабкался наверх и затаился под прикрытием одного из трех портиков, пережидая явление охранника. Тот, как обычно, вышел из широкой застекленной двери, окинул взглядом округу, уделяя внимание, главным образом, дороге к особняку, и исчез внутри дома. Теперь я, практически на четвереньках, чтобы не показать спину из-за невысоких декоративных кустов, усыпанных бледно-желтыми цветами, обогнул террасу по краю и вплотную подобрался к дому. Здесь была небольшая дверь, которую я рассмотрел еще с утеса. И конечно же, эта дверь была заперта.

Я достал «Кото-хи» и привычно пустил его в ход, перерезая язычок внутреннего замка. Потянул на себя круглую ручку — дверь подалась мягко, без скрипа. Спасибо прислуге, смазали. Теперь осторожно прикрыть дверь, дробовик — за спину, револьвер — в руки, и потихоньку, потихоньку…

Я спустился от двери по лестнице в десяток каменных ступенек и оказался в угловом изломе длинного коридора. Судя по звяканью и стуку ножа по дереву, в противоположном его конце была кухня. Я заглянул в рукав коридора за поворотом и увидел нижний марш лестницы, ведущей на первый и второй этажи. Но до этой лестницы было метров двадцать коридора и не меньше четырех дверей, две из которых были приоткрыты. Скорее всего это были комнаты для слуг и подсобные помещения. В любой момент оттуда мог кто-то выйти и обнаружить мою персону, а я очень этого не хотел. Не стрелять же мне в слуг из-за того, что их господин — сволочь, похитившая моих друзей?

Несколько секунд я прислушивался, но шум из кухни перекрывал остальные звуки, так что я решился, свернул за угол и пошел по коридору, ведущему к лестнице. В этот самый момент стукнула дверь и громкие голоса возвестили меня, что по крайней мере два человека идут от кухни к углу коридора. Делать было нечего, и я рванул к лестнице, радуясь, что на мне мягкие кроссовки и мой спринт практически беззвучен. Я взлетел вверх по ступенькам в тот самый момент, когда мои негаданные преследователи показались из-за угла. Успел.

Присев на площадке между маршами лестницы, я подождал немного, успокаивая колотившееся от возбуждения сердце, а затем осторожно выглянул из-за лестничных перил — в коридоре было пусто. Очевидно, люди свернули в одну из дверей. Вот и славно.

Я достал из-за пазухи кожаный валик, набитый шерстью, — импровизированный глушитель — и надел его заранее проделанной дырой на ствол револьвера. По крайней мере у меня был один приглушенный выстрел. Теперь — вверх, вверх!

Застекленные двери, ведущие в холл первого этажа, я миновал без проблем: охранник как раз выходил на террасу, так что я просто прошмыгнул мимо двери, надеясь, что в холле больше никого нет, кто бы мог заметить мой силуэт. В этом чертовом особняке было слишком много света и стеклянных дверей. Мне бы сейчас больше пришлось по вкусу, если б этот дом был средневековым замком, где много тени, всяких ниш и гобеленов, за которыми так удобно прятаться… так нет же! Сплошной хрусталь люстр, стекло широченных окон и дверей и светлые тона не только стен, но и картин, их украшавших. Даже ковра, могущего заглушить шум моих шагов на мраморной лестнице, не было!

Впрочем, чего ныть: меня до сих пор никто не заме…

Я поднял голову и столкнулся с недоуменным взглядом мужчины в бордовой ливрее, смотрящего на меня с верхней площадки лестницы. Слуга, скорее всего. Я уже приготовился к тому, что сейчас поднимется крик, но слуга, злорадно ухмыльнувшись, стал поднимать в моем направлении ствол пистолета. Очевидно, он не понял, что в моих руках револьвер — кожаный валик скрывал металл, — а дробовик, висящий на ремне за спиной, слугу не пугал: не успею снять.

Глухо бухнуло. Слуга изумленно посмотрел на облачко шерсти вокруг направленного на него разорванного конца валика и повалился на перила площадки. Я испугался, что он конвульсивно дернет спуск своего пистолета, но ослабевшая рука умирающего выпустила рукоять, и оружие брякнулось на камень пола.

Повезло.

Вообще-то, я не очень хороший стрелок. Вернее, не виртуоз этого дела. Да, стреляю я сносно и из многих видов оружия, но вот попасть от бедра из непривычного мне револьвера да еще и с толстым валиком на стволе — больше случайность, чем умение.

Я не стал оттаскивать слугу в сторону и пытаться замаскировать его шторой или кадкой с каким-нибудь растопыренным растением. Кровавый след все равно останется. Мое же дело — как можно быстрее добраться до Ками и Санька.

Дверь на второй этаж оказалась сплошной, без всякого стекла. Я осторожно отворил ее и прислушался. Как ни странно, никакого переполоха, криков… Очевидно, мой приглушенный валиком выстрел не был услышан или не обратили внимания. Вот и славно. Найти бы теперь лестницу на крышу…

Я шагнул в коридор, на этот раз — затемненный, и повернулся, чтобы рассмотреть проем двери справа, напротив. Дверь была приоткрыта, и из щели падала полоса света. Этот поворот меня и спас.

Сильный удар, который должен был размозжить мне голову, попал мне полевому плечу. Я упал, перекатился и выпалил в сторону человека, наносившего удар. Раз, другой, третий… Грохот выстрелов наполнил коридор. Кто-то выскочил из двери в другом его конце, но тут же заскочил обратно, видимо не желая попасть под шальную пулю, а может, просто за оружием побежал.

Я вскочил, человек, бивший меня, сползал по стене, в руках — короткий карабин. Видимо, охранник услышал выстрел, затаился за дверью и захотел взять меня в плен, оглушив прикладом. Что ж, ему не повезло: подкладка моей куртки распределила удар, так что особого вреда он мне не нанес. Но если бы не куртка, плечом я бы двигать уже не сумел. Из двери в другом конце коридора снова кто-то выглянул. Я выстрелил два раза в ту сторону и отшвырнул опустевший револьвер, так как перезаряжать не было времени: по лестнице надвигался топот множества ног. И не думаю, что их обладатели попросту решили поприветствовать меня. Я поднял карабин охранника и заложил его за фигурные ручки створок двери. Какое-то время мои преследователи повозятся с ним, что даст мне время…

Выставив вперед пистолет слуги с лестничной площадки и стреляя вдоль коридора, я кинулся к противоположному его концу. Пусть громко, терять мне уже было нечего, но зато возможные стрелки за дверями по обе стороны коридора задумаются, прежде чем высунуться под пули. Из-за одной из дверей, мимо которых я пробегал, раздался совершенно звериный вопль, но меня сейчас не волновал какой-то там крик, и я пробежал бы мимо, если б не разобрал слова вопля:

— Лё-о-ха-а-а!!! Лё-о-о-ха-а-а-а!!!

Я круто повернулся, ударил подошвой в дверь. Та распахнулась, сбив с ног какого-то человека. Из глубины комнаты грохнул выстрел, но я уже всадил две пули в человека, сжимавшего кургузый револьвер, — сказались месяцы тренировок. Упал, перекатился, обрушив какой-то стеллаж с рюмками, уронил пистолет с отскочившим на задержку затвором — пуст. Вскочил, скидывая с плеча дробовик, и… еле удержался от выстрела, увидев перед собой перекошенную улыбку Санька.

Штурман, сидя в узком кресле, протягивал ко мне связанные тканевым ремнем руки:

— Лёха-а… блин, ты крут! Я так и думал, что это ты в коридоре палишь! Я им так и говорил: «Все равно Лёха придет и вам ваши же жопы на голову наденет!» А они, они…

— Спасибо, что предупредил наших врагов, — выдохнул я и смазал ладонью по Санькиной роже — раз, другой, третий!

— Все! Все! — Лапшич вертелся в кресле ужом, пытаясь уклониться от пощечин. — Я уже пришел в себя, психиатр хренов, хватит!

Я развернулся и выпалил из дробовика в проем двери. Появившийся там человек ахнул и завалился на спину. Кажется, у меня какое-то чутье пробилось от напряжения — вон что творю…

Я захлопнул дверь и, чтобы забаррикадировать ее, сдвинул тяжелый шкаф, не чувствуя веса. Кровь бурлила и стучала в виски. Казалось, мышцы сейчас начнут работать сами по себе — такая энергия наполняла меня.

Санёк, несмотря на то что его руки были связаны, выбрался из своего кресла и пинал человека, которого я ударил дверью. Я присмотрелся к скрюченной фигуре и узнал того самого деда, что притворялся патером Жимоном.

— Погоди, Саня, ты же убьешь его! — оттолкнул я штурмана обратно в кресло.

Санёк обиженно заорал, болтая ногами, о том, какой гад этот самый дед, но я, не слушая его, поднял бородача с пола и поставил на ноги.

— Где лекарство?! — заорал я в перекошенное от боли лицо. — Что вы сделали с девушкой?!

Дед попытался что-то прохрипеть, но тут же завалился на меня, выпучив глаза. От шкафа, перекрывающего дверь, полетели щепки — кто-то стрелял сквозь дверь из коридора. И мнимому Жимону не повезло.

— Гребанная коромыслом хренотень!!! — Я вспомнил любимое ругательство одного знакомого водителя. — Как мы теперь найдем лекарство?!

— Отойди от дверей, Лёха! — орал Санёк, сваливаясь за кресло. — И развяжи меня, наконец!

Я, получив пару пуль в куртку, добрался до Санька и освободил его руки от ремня, благо тот не был завязан, а держался пряхой.

— Из соседней комнаты есть выход в коридор? — Я кивнул на небольшую дверь.

— Не, там даже окон нет. Лаборатория какая-то…

— Ага, значит, будем выбираться через окно.

— Нас опоили чем-то, — бормотал Санёк, рыская глазами по сторонам. Увидел валяющийся на полу револьвер, схватил, взвел курок. — Чертов священник напоил заряженным какой-то дрянью вином, когда привел в этот особняк. Я еще подумал: ни фига себе домик! Вот это здешние попы живут…

— Это не поп, Сань, он притворялся.

— Так и думал, что это подстава! Мне сразу стало плохо, а Ками… Она умудрилась уложить несколько мужиков, когда они кинулись к нам из двух дверей. Одному вроде глотку ногтями рассекла… И как это у нее получилось?

— У нее не свои ногти, имплантаты какие-то…

— Ну? — Штурман удивленно повернулся ко мне. — А я думаю, как она этакий «французский маникюр» умудряется поддерживать!

— Дальше-то что?

— Дальше? Дальше ее все же скрутили, связали по рукам и ногам. Я смутно помню — голова кругом, все плывет перед глазами, но вроде какой-то мужик появился. Сказал, что отдает меня доктору — пусть лекарство испытывает. А девчонку, когда очнется, привести к нему. Ему, мол, нравится таких дикарок укрощать.

Меня аж подбросило от мысли, что в эту самую минуту какой-то уродский граф насилует связанную и одурманенную Ками. Я вскочил из-за кресла и высадил ногой окно.

— Ты куда?! — завопил Санёк.

— Наверх! — Я заставил себя остановиться и пробежаться глазами по комнате. — Так, у тебя револьвер есть, вон на стене ружья висят, патронташ — отобьешься. Заодно попытайся найти лекарство, думаю, дед его где-то здесь держит.

Когда я рассматривал особняк с утеса, то заметил, что на уровне второго этажа здание окружал карниз. На него-то я теперь и выбрался через разбитое окно, усиленно стараясь не смотреть вниз, — хоть высота стены была небольшой, но с этой стороны она переходила в довольно крутой обрыв высотой метров пять-шесть. Дальше шла каменистая осыпь, потом — склон, поросший кустами и корявыми деревьями. Короче говоря, у меня совсем не было желания ощутить на себе прелести падения, а затем качения кувырком.

Я осторожно, лицом к стене, шажок за шажком передвигая ноги по узкому выступу карниза, шел от окна в сторону балкона. Идти было недалеко, меньше десятка метров, но через несколько микроскопических шагов пот уже обильно струился по вискам и спине, а сердце бухало так, словно хотело оттолкнуться от шершавой стены и отправить меня в короткий свободный полет. Нет, боязни высоты у меня никогда не было, просто… я опасался с нее упасть.

Из покинутого мною окна донесся панический вопль Санька: штурман орал что-то про инфекцию, про уколы, но я его уже не слушал, полностью переключившись на передвижение и удержание равновесия. Немало помогал «кинжал»: я вонзал его в стену под углом вниз, располагая плоскость лезвия горизонтально, и это добавляло мне еще одну точку опоры.

Наконец левая рука ухватилась за парапет балкона. Я выдохнул и перебрался в более безопасное место, снял дробовик со спины. Пока я обескрыленной мухой полз по парапету, меня не то что подстрелить — сосновой шишкой сбить можно было без особых проблем. Несколько медленных вдохов-выдохов, чтобы успокоить нервы, проверить патроны в дробовике, — я от страха не помнил, зарядил ли его перед вылезанием в окно, — все, теперь можно идти.

Я, с помощью «Кото-хи», вскрыл дверь и тихонько приотворил ее. В просторной комнате с громоздким столом по центру и двумя высокими креслами у камина никого не было. По пальбе и крикам, доносившимся из коридора, было понятно, что дверь в комнату с Саньком еще не взята приступом, так что штурман пока находился в относительной безопасности. Через высокую, покрытую красноватым лаком дверь я проник в смежную комнату, тоже пустую, и, наконец, выглянул из нее в коридор. Винтовая лестница на крышу была совсем рядом, и я шмыгнул к ней, надеясь, что никто из осаждающих Санькину дверь людей не взглянет в эту сторону. Сделав два витка по лестнице, я совсем скрылся от глаз людей в коридоре, но тут же чуть не кинулся назад, так как в проеме люка на крышу появился торс человека, смотрящего вниз. Человек что-то крикнул, очевидно после яркого дневного света не разглядев меня в полумраке лестницы, я невнятно вякнул в ответ и выпалил из дробовика. Человек исчез, а я, рывком преодолев несколько ступенек, разогнулся, выныривая над краем крыши, готовый тут же или стрелять, или нырнуть вниз…

Ствол карабина смотрел мне прямо в лоб. Я чуть было не спустил курок, но ствол опустился, а державший карабин человек покачнулся и рухнул на крышу. Только тут до меня дошло, что я слышу эхо от раскатистого выстрела — Катуш не подкачал, прикрыл меня с утеса.

Второй охранник, тот, в которого я выпустил заряд картечи, корчился рядом, зажимая руками окровавленное лицо, — очевидно, картечины прошли вскользь, не повредив череп. Мне было неприятно смотреть на мучающегося человека, и я, отведя взгляд, пинком отшвырнул подальше валяющиеся рядом карабины — выстрел в спину был бы еще более неприятным для меня. Впрочем, можно было надеяться, что Катуш будет продолжать прикрывать меня с утеса.

Я захлопнул крышку люка и рывком затащил на нее тело убитого пастухом охранника, после чего кинулся к дверям надстройки. Крыша загудела под ногами: теперь плевать было на маскировку, и я, оказавшись у надстройки, прыгнул вперед, пробивая плечом стекло двери. Перекатился в водопаде осколков, каким-то чудом умудрившись не запутаться в шторах за дверью, прянул вбок, уходя из-под воображаемого огня, и вскочил на колено, водя стволом дробовика по помещению.

Внутри был мягкий полумрак, напитанная запахом парфюмерии духота. Тяжелые портьеры закрывали широкие, почти во всю стену, окна. Слабо мерцали свечи в подсвечниках по обе стороны кровати. Даже линзы не помогли бы мне, ворвавшемуся с солнечного света, если бы кто-то притаился в тени и захотел продырявить мою голову. Но никто в меня не стрелял. Никто не бросался с желанием раскроить череп. На покрытом пушистыми светлыми шкурами полу валялись мужская одежда и алый, расшитый золотом халат. Круглились раскатившиеся из перевернутой вазы фрукты… Сначала мне показалось, что в комнате вообще никого нет, но душный воздух, в котором среди запахов духов сквозила кислая нотка, говорил о другом.

Это был запах крови.

— Ками? Девочка, ты здесь?

Я осторожно, держа на мушке кровать и приоткрытый массивный шкаф, стал обходить комнату по периметру. Из-за огромной, занимающей чуть ли не половину комнаты кровати показались обнаженные мужские ноги. Граф, а это, скорее всего, был он, лежал ничком, уткнувшись лицом в пропитанный кровью мех. Еще дальше, в тени от шкафа неясно зашевелился какой-то силуэт, повернул ко мне голову. Я напряженно вглядывался в скрытое в тени лицо, не убирая палец с крючка, одна из свечей в подсвечнике затрещала, мигнула несколько раз и вспыхнула ярче. В трепещущем свете появилось лицо Ками — бледное, обрамленное распушенными волосами. Глаз не видно из-под черных прядей…

Сердце стукнуло и замерло, стремительно ухнув вниз. Я сглотнул и попятился, дробовик задрожал в ослабевших руках. Нет! Боже, нет, нет, нет!!!

По подбородку девушки обильно струилась кровь, стекая из приоткрывшегося рта.

Львиный зев.

Глава 8

На этом свидетельстве есть подпись короля.

Элизабет Суон

Да, но, к сожалению, без моей подписи оно недействительно.

Лорд Беккет

Иначе меня бы и след простыл.

Элизабет Суон

Бывают в жизни случаи, когда нам нужно делать непростой выбор. Непростой, потому что приходится выбирать между плохим и очень плохим. Плохо было уйти, оставив зараженную, скорее всего — уже безумную девушку в этой пропитанной смертью комнате, но и…

Никому не пожелаю того чувства, которое я испытал, когда увидел залитый кровью подбородок Ками. Тупая боль заполнила сердце, я понял, что не успел, что опоздал еще этой ночью, когда, налакавшись коньяка, сладко спал в оружейной лавке, думать не думая о том, что болезнетворные бактерии мерзкой заразы плодятся, делятся, распространяются по телу той, которая стала мне дороже всех остальных людей во всех мирах Дороги.

Я знал, что уже ничего не смогу сделать: болезнь перешла в крайнюю стадию. Я даже не нажму спусковой крючок для выстрела милосердия, пусть и буду корить себя за это всю оставшуюся жизнь. Хотя… какая там жизнь после такого?

Пусть уж кто-то другой. Пусть не я. И пусть прилетают воздушные корабли, заливают огнем этот проклятый город, сжигают дотла. Кремация — не самый плохой способ похорон.

А я, уже выгоревший внутри — до углей, до пепла! — отправлюсь в Новый Свет и попытаюсь как-то жить дальше, если это будет возможно.

— Прости, девочка, — прохрипел я, несмотря на то что пораженный инфекцией разум Ками вряд ли отреагирует на мои слова.

Девушка сплюнула кровью, мотнула головой, сбрасывая с глаз волосы, и тихо произнесла:

— За что, Лё-ша?

Почувствовав, что враз ослабевшие ноги подгибаются, я опустился на пол, тараща глаза на странные движения обнаженной Ками, которая, как оказалось, просто пыталась встать, несмотря на связанные за спиной руки и…

— Может, ты поможешь мне?

Я с трудом поднялся и на подгибающихся ногах, воротя морду в сторону, подошел к кровати. Так и есть: одна из щиколоток девушки была привязана к кроватной ножке.

— Ты… — Я поднял валяющийся на полу халат.

— Не суй мне эту тряпку — тьфу, тьфу! — отвяжи ногу!

— Ты…

— Я в порядке, — Ками продолжала отплевываться. — Просто не было другого выхода, кроме как перегрызть этому уроду горло.

Сердце прыгнуло вверх и застряло в горле, глаза защипало, свет свечей расплылся: не львиный зев! Не львиный зев!!!

— Ты не одета, — выдавил я, пытаясь сглотнуть застрявший в районе кадыка ком.

— Лё-ша, оставь халат. У меня все равно руки связаны!

Я бухнулся на колени, в один миг выхватил «кинжал» и перерезал веревку возле щиколотки. Ками тут же переступила через связанные руки, протянула мне запястья.

— Фу-ух!

Девушка крутнулась, заворачиваясь в сдернутую с кровати широченную простыню, затем кинулась к низкому столику, схватила валяющуюся рядом бутылку и отбила горлышко о ребро столешницы. Пенная струя ударила ей в лицо. Ками фыркала, утиралась простыней, вылила остатки шампанского в рот, шумно пополоскала, выплюнула. Отбила горлышко у второй бутылки…

Я сидел на кровати, тупо глядя на ее действия. В голове мелькали кровавые пятна, обнаженное тело Ками, почему-то — бледно-желтые цветы с кустов на террасе… Девушка, отмыв лицо, отшвырнула бутылку, и в одно мгновение я оказался у нее в мокрых, пропахших вином объятиях.

— Ты пришел! Лё-ша, ты пришел за мной!

— Ты сумасшедшая. Как ты ему горло…

— А что было делать? Руки связаны. Эта тварь стала разводить и привязывать ноги… — Ками вздрогнула, еще крепче прижалась ко мне. — Хорошо хоть в голове прояснилось достаточно, чтобы ухватится зубами. Меня и не такому учили… Хотя мерзко, конечно. Теперь, кажется, никогда рот не отмою.

Гах!!!

Оглушительно грохнул взрыв, определенно — на крыше. Посыпались осколки стекла, оставшиеся в разбитой двери. Ками в один миг оказалась возле завешенной ковром стены у изголовья кровати, сдернула с ковра две коротких сабли, похожих на абордажные кортики, швырнула на кровать.

— Уходим отсюда!

На меня снова напало оцепенение: девушка сорвала с себя простыню, в один миг натянула рубашку графа, которая была ей до колен, подхватила клинки. Глаза горят сумасшедшим огнем…

Я выглянул из-за косяка разбитой двери — никого, только дымится пролом, зияющий на месте закрытого мною люка, — охрана взорвала его вместе с лежащим сверху телом. В это же время из пролома показалась чья-то голова, с утеса ударил выстрел, и голова исчезла. Попал Катуш или нет — я не увидел, но он не пускал охранников наверх, это уже было хорошо.

Не успел я ничего предпринять, как Ками промчалась мимо меня и прыгнула в темную дымящуюся дыру. Я заорал, побежал к пролому, из которого выплеснулся хор яростных воплей, захлопали выстрелы…

Прыжок. Еле удержавшись на разбитых взрывом ступенях, я побежал было вниз, но споткнулся о валяющееся на лестнице тело, перескочил, наткнулся на второе, третье… Вся лестница забрызгана кровью, словно по ней, кромсая охранников, пролетел гигантский стальной вентилятор, включенный на полную мощность. Мощный кислый запах с привкусом железа…

В коридоре лежало еще три тела. Я пробежал расстояние до комнаты, где оставил Санька, в две секунды. Двери в комнату были раскурочены, в самой комнате — какой-то багровый кошмар. Санёк снова сидел в кресле со связанными руками и с ужасом пучил глаза на Ками, стоящую в залитой кровью рубашке посреди груды тел. С опущенных клинков сабель падали красные тягучие капли.

Какая-то фигура показалась в дверях в смежную комнату, ахнула, увидев чудовищную картину. Я не успел развернуть ствол дробовика, как светлая молния мелькнула из выброшенной руки Ками, и фигура завалилась с саблей, торчащей из грудной клетки.

— В-вашу мать! — подал голос Санёк. — Так и обмочиться можно… Это же… Это… Лёха, ты на глаза ее посмотри! Она…

Санёк понизил тон, как будто из-за этого Ками его не услышит.

— Лёх, она нас заодно не покромсает?

Я хотел было как-то подбодрить штурмана, но не находил слов. Ками тем временем подошла к телу в дверях и с хлюпающим звуком выдернула клинок.

— Ну… по крайней мере, они этого заслуживали, — продрожал голосом Лапшич. — Я не могу ее осуждать. Не могу…

Штурман явно боялся обращаться к девушке напрямую, поэтому говорил о ней в третьем лице.

— Ты нашел ампулы? — спросил я его.

— Нашел, — закивал Санёк, — только…

— Что «только»?

— Только ни фига это не антивирус!

— Ты можешь говорить по-человечески?!

— Наверное, лучше буду говорить я.

Голос — уверенный, спокойный — исходил из смежной комнаты. Ками молниеносно развернулась в сторону дверного проема — сабли провернулись в ее кистях.

— И придержите свою дикую даму, — потерял примерно половину уверенности голос. — Пожалуйста. Меня не нужно убивать. Вам же не нужно.

— Ками, погоди, — я взял девушку за плечо. — Мне кажется, этого типа нужно выслушать.

Девушка едва заметно кивнула, уронила одну из сабель на пол и тут же подцепила ногой револьвер, в долю секунды подкинула, поймала и наставила на дверной проем. Я тоже взял двери на прицел.

— Может, меня отвяжете? — робко попросил Санёк.

Я нетерпеливо мотнул головой, и штурман обреченно вздохнул.

— Я выхожу, молодые люди.

Из дверей, медленно и осторожно двигаясь, показался мужчина лет сорока, одетый в серый костюм-тройку довольно элегантного покроя. На шее — жемчужного цвета платок, рыжеватые, слегка вьющиеся волосы удлиненными локонами обрамляют румяное, бритое лицо с крупными, простыми чертами. Вот только зеленые глаза, цепко выхватывающие детали происходящего в комнате, были ой как не просты.

Мужчина оглядел общую картину, словно не замечая наставленные на него стволы, слегка поклонился Ками. В этот момент я испугался, что девушка нажмет спуск, но обошлось…

— Великолепная команда, — наконец проговорил рыжеволосый. — Я нанял бы вас за любые деньги, но, как я понимаю, это предложение сейчас будет неуместным?

— Где? — перебил я его. — Где сыворотка, антивирус, лекарство, или что там было в этих ампулах…

Рыжеволосый господин пожал плечами и медленно (Ками тут же перетекла ему за спину) поднял ладонь с лежащей на ней какой-то карточкой.

— Как я понимаю, вам важнее будет прочитать, что здесь написано. Эта визитная карточка лежала в «портсигаре» под ампулами.

Я кивнул на чудом оставшуюся целой тумбочку:

— Положи туда и отойди в сторону.

Рыжеволосый повиновался.

Я поднял кусочек картона. Пробежал глазами. Затем медленно перечитал, втискивая информацию в сознание.

Ленуар, прости, антидота получить не удалось. Наши медицинские светила требуют добавочные материалы: исходный, еще не измененный генетически вирус. Еще нужна кровь человека, перенесшего болезнь и выжившего — для анализа выработавшихся антител. Также желателен чистый, без примеси мутаций боевой штамм, каким он вышел из лаборатории. И еще: вирус создавался не у вас. Здесь работали генетики на службе у военных структур, причем это уровень Шебека или, по крайней мере, Нового Света.

Посылаю тебе лекарство, способное «усыпить» львиный зев на несколько недель. Месяц — в лучшем случае. Помни: одна ампула — один человек. Повторная инъекция толку не даст.

Береги моего Проходимца.

Почерк принадлежал Чаушеву, так что сомнений быть не могло.

— Может, теперь поговорим? — Рыжеволосый еще раз обвел взглядом комнату и поморщился: — Только, желательно, не в компании трупов.

— Поговорим здесь. — Я уселся в продырявленное пулями кресло, стоящее рядом с креслом Санька, продолжая держать ствол дробовика в направлении серого костюма. — Выкладывай.

Господин в сером костюме пожал плечами:

— Вы утомились. Ладно, понимаю. Дело в том, что я послан из столицы для урегулирования вопроса с развитием эпидемии львиного зева. У меня есть довольно обширные полномочия и указания, но есть и право принимать самостоятельные решения, что может быть использовано для нашей взаимной выгоды.

Я, одной рукой контролируя дробовик, другой вытащил «Кото-хи» и перехватил им веревки, которыми был привязан к соседнему креслу Санёк. Штурман облегченно вздохнул и подобрал с пола карабин одного из зарубленных Ками людей.

— А мне казалось, что этот вопрос должна будет урегулировать горючая смесь, сброшенная с воздушных кораблей…

Рыжеволосый, внимательно проследив за манипуляциями с «кинжалом», перевел взгляд на мое лицо и с нажимом произнес:

— Так было раньше. Сейчас же ситуация изменилась. И я думаю, мне есть что вам предложить.

— Переоценка ценностей? Или у вашего парламента спонтанный приступ человеколюбия?

— Все гораздо проще. В столице вчера зарегистрированы несколько случаев заболевания львиным зевом.

Солнце клонилось к горам, и его диск походил на раскаленное в горне ядро, которое небесный пушкарь собрался закатить в свою огромную пушку. Кричали какие-то мелкие птицы, очевидно чувствуя будущую перемену погоды. Что ж, ветер, дующий над перевалом навстречу воздушным кораблям, должен был вот-вот утихнуть, и тогда…

Я смотрел на далекие, окрашенные солнцем в оранжевые оттенки крыши Мадреля и удивлялся, каким мирным сейчас выглядел этот город. Будто не лежали на его улицах трупы жертв львиного зева, а другие его жертвы, с воспалившимся от инфекции мозгом, не бродили, хрипло подвывая, по его подворотням. Даже курящиеся то тут, то там дымокуры не нарушали спокойного вида, напоминая дымки от разожженных заботливыми хозяйками кухонных плит.

Несколько раз от города доносились звуки выстрелов, но и они, искаженные и смягченные расстоянием, не вызывали тревоги. Хотя, весьма возможно, я обязан был своему ровному настроению общей усталости организма.

Мы сидели на террасе перед виллой, расположившись на вынесенных из дома стульях. Мы — это я, Санёк, Ками, рыжеволосый господин в сером костюме и патер Жимон, которого привел наконец-то покинувший пост на утесе Катуш. Теперь пастух со своим длиннющим ружьем расположился на крыше дома, продолжая наблюдать за окружающей обстановкой. Весь уцелевший служебный персонал покойного графа Лепажа был заперт в подвале на огромный замок и, скорее всего, находил утешение в обширной коллекции изысканных вин.

Избежавшая подвала (благодаря знакомству с патером) служанка подала на круглый столик вино, оливки, сыр, ветчину и какие-то сладости. Я было попросил чаю, но служанка, шмыгнув покрасневшим от слез носом, объяснила, что такого напитка в доме графа не употребляли, так что мне пришлось удовольствоваться несколькими чашками кофе. Ками, стреляя глазами то в меня, то в рыжеволосого, пила мелкими глотками молочный напиток собственного приготовления. Она смешала в высоком фужере молоко, яйца, еще какие-то ингредиенты, принесенные служанкой, и добавила несколько капель из крохотного флакона. Что это была за жидкость — я не знал. Хотя очень надеялся, что не наркотик. Несколько таких флакончиков было в вещах из контейнера на спине ее скафандра. Ками отыскала свои вещи в доме покойного графа и рассовала по многочисленным карманам позаимствованной у какого-то охранника (скорее всего — тоже мертвого) жилетки, надев ее поверх мужской рубашки. Также девушка оделась в просторные штаны синего цвета, а на ногах ее были все те же самые сделанные из подкладки скафандра мокасины. Теперь, с револьвером за поясом и лежащей на коленях саблей, Ками походила на отъявленную пиратку, готовую в любой момент сорваться в яростный и беспощадный абордаж.

Во всяком случае, рыжеволосый тип в сером костюме поглядывал на нее с опаской, словно на сидящего смирно, но способного в следующую секунду вцепиться в его глотку зверя. Что ж, я не мог его за это осуждать.

Лапшич сидел, закутавшись в пестрое одеяло — его немного знобило, — и усиленно атаковал блюдо с ветчиной, очевидно пытаясь при помощи обильной еды утихомирить разгулявшиеся нервы.

Патер Жимон выдул бутылку белого вина, заев его несколькими ломтиками острого мягкого сыра, и первым прервал тягостное молчание:

— Итак, месье анонимус, вы говорите, что в столице эпидемия?

— Называйте меня месье Лиссэ, — наклонил голову рыжеволосый. — Эпидемии нет, только единичные случаи, но их не удалось сохранить в тайне, так что во Вьерне паника.

— Почему-то я не испытываю никакой радости от вашего присутствия, — пробормотал вслух патер.[36]

Лиссэ, не обращая внимания на высказывание священника, обратился ко мне:

— Я являюсь советником при министерстве безопасности Сьельвивана и имею довольно широкие полномочия, чтобы заключить с вами некоторый договор. Сюда я прибыл для того, чтобы получить от графа Лепажа лекарство от львиного зева, которое он обещал раздобыть. Сейчас, когда во Вьерне вот-вот разразится эпидемия, правительство будет цепляться за любую возможность ее избежать, и, думаю, у меня есть что вам предложить, если вы согласитесь…

— Ваш богомерзкий парламент и слабоумный, погрязший в пьянстве и разврате Карл сами виноваты! — выпалил, брызгая слюной, патер Жимон. — Кто забросил в Мадрель львиный зев?! Кто приказал Лепажу, жалкому сластолюбцу и прихвостню двора, чтобы тот перехватил пришедшую мне посылку?!

Я наступил разошедшемуся патеру на ногу, заставляя его замолчать.

— Львиный зев был ошибкой, — кивнул Лиссэ. — Иметь саму болезнь, использовать ее не имея лекарства от нее — безумие. Все равно, что открыть ящик Пандоры и ждать, что вырвавшиеся оттуда силы будут повиноваться руке, поднявшей крышку. Я был против такого радикального и неконтролируемого средства, так что даже попал в опалу, как противник решений высочайшей власти. Ирония в том, что именно меня послали разбираться в ужасных последствиях этой ошибки. — Лиссэ наклонил голову в сторону патера: — Кстати, виновных нашли, они уже наказаны.

— Знаем каких виновных нашли, — проворчал Жимон, отворачиваясь. — Ничего не значащих пешек отправили на эшафот, тогда как…

— Что дальше? — прервал я патера. — Вы сказали, что у вас есть предложения к нам?

— По этой записке понятно, что в Новом Свете ищут антидот львиного зева, — невозмутимо сказал рыжеволосый. — Для этого, как мне помнится, нужны кое-какие материалы. Если вы поможете мне раздобыть эти материалы, а после привезете из Нового Света лекарство, то я уполномочен обещать вам солидное вознаграждение. Очень солидное, поверьте мне. Королевская награда.

Санёк встрепенулся и с надеждой посмотрел на меня, но я проигнорировал его взгляд.

— Почему мы?

Лиссэ широким жестом обвел нашу компанию:

— Вы — готовая команда для этой цели. Вас знают в Новом Свете, и ваши знакомые, надо полагать, не последние по значимости люди этого мира. Затем среди вас есть Проходимец, необходимый для быстрого перемещения по Сьельвивану и между мирами. Проходимец, который смог прорваться сюда, тогда как Сьельвиван находится во внешней блокаде! Это хорошая характеристика, месье Лёша, — рыжеволосый поклонился мне, словно отдавая дань моему профессионализму. — Еще я вижу здесь специалиста по медицине, — поклон священнику, — и воин, настоящий ассасин, способный проделать всю опасную часть задания и защитить остальных членов команды.

Хлоп! Лиссэ попытался поклониться Ками, но клинок сабли, плашмя ударивший его по плечу, прервал этот жест.

Я скосил взгляд: Санёк даже приподнялся, ожидая, что рыжеволосый назовет и его, но господин в сером костюме промолчал. Ками медленно убрала саблю от плеча Лиссэ, тот едва заметно сглотнул и перевел дух.

Что ж, я мог его понять. После зрелища мясорубки внутри виллы…

— Что-то внутри меня говорит, что нам лучше отказаться, — проговорил я, пристально глядя на слегка побледневшего советника министерства безопасности. — Если ваше правительство настолько цинично, что упрочняет сферы своего влияния, используя эпидемию, то кто поручится за нас, если мы все-таки достанем лекарство?

— Начнем с того, что, когда вы достанете лекарство, вы встанете перед выбором: помочь ли вам десяткам и сотням тысяч человек спастись от львиного зева или ничего не делать и жить дальше с целыми городами мертвецов на совести.

При этих словах патер Жимон засопел носом и с жалким выражением взглянул в мою сторону. Я и сам уже понимал, что выхода у меня нет, что мне придется делать все возможное для спасения этого проклятого Сьельвивана и ради своей совести…

Но кое-какая догадка, зашевелившаяся в моем мозгу, заставила меня продолжать упорствовать:

— А если мы вообще не сможем добиться получения лекарства? Не достанем нужных материалов, например?

Лиссэ плавно, очень медленно, протянул руку и взял Санька за запястье. Перевернул кисть тыльной стороной вниз, так что стал виден зажатый в пальцах штурмана кусок ветчины. Затем отодвинул вверх по руке рукав:

— Посмотрите внимательно на его кожу, господа.

Патер Жимон охнул, и его взгляд стал еще жалостливее.

Я уже и сам увидел легкую сыпь на нижней стороне предплечья штурмана. И она подтвердила мне мою догадку:

— Львиный зев?

— Начальные симптомы, — пробормотал Жимон. — Посинение лица, кровь изо рта и глаз будут позже, если только…

Он мог не договаривать. Я и сам понимал, что вторым вариантом развития болезни может быть заражение мозга. И в этом, втором случае Санёк станет ревуном. Существом с воспаленным мозгом и неконтролируемым желанием нападать на всех и каждого.

— Ваш человек заражен несколько часов назад, хоть и не ощущает этого. Я потребовал, чтобы медик графа вколол ему привезенное вами лекарство, — это приостановит процесс на три, максимум четыре недели.

— Какой благородный поступок! — не удержался я. — Неужто из великодушия?

Лиссэ пожал плечами:

— Это правильное вложение средств.

«А Санёк — залог того, что мы, раздобыв все необходимое для лекарства, вернемся с ним на Сьельвиван, — угрюмо подумал я. — Интересно, а что будет залогом соблюдения договора со стороны Лиссэ? Санёк-Санёк, как же тебя угораздило подцепить эту заразу!»

У меня внутри разрасталось чувство усталой отрешенности. Разум все настойчивей захватывало желание бросить все, и… пусть события катятся своим чередом без шестеренки по имени «Проходимец Алексей Мызин»! Заигравшиеся в вершителей судеб народов и городов правящие уроды, почему я должен расхлебывать результаты ваших непомерных амбиций и жажды власти и наживы?

Кукиш, аккуратно мной сложенный и поднесенный под нос советника министерства, не произвел на того впечатления.

— Это символ согласия? — невозмутимо поинтересовался Лиссэ. — Скорее всего — нет. Что ж, вы делаете ошибку…

Острие сабли, оказавшееся у самого кадыка советника, оборвало его речь. Лиссэ осторожно втягивал носом воздух, поглядывая на застывшую полосу стали, и постепенно терял свою невозмутимость.

— Вы обяжете меня, если отзовете свою дикарку.

— Ками, еще раз вякнет — укороти его на голову.

Девушка просто кивнула и, убрав клинок от горла советника, одним движением переместилась ему за спину, где и застыла, держа саблю в отнесенной назад и вниз руке. Лиссэ бросил взгляд через плечо и принялся массировать свой кадык, не произнеся больше ни слова.

Патер Жимон крякнул и застыл, воздев очи к небу. Губы его едва заметно шевелились, очевидно произнося молитву. Что ж, это лучше, чем мешаться с высокопарными фразами.

Санёк попытался выдавить что-то из себя, но добился лишь невнятного сипа. Его рука так и лежала на столе тыльной стороной вниз, словно штурман пытался отречься от нее, просто оставить на столешнице со всей скрытой в ней заразой.

Я встал и заходил взад-вперед перед парапетом террасы, стараясь не смотреть ни на курящийся дымом город, ни на исходящего страхом Лапшича. Да, я все решил — это однозначно. Но комедию стоило поломать, чтобы набить цену. Хрен я им буду работать бесплатно. Хотите услуги Проходимца? Платите по завышенному прейскуранту.

— Ладно, — наконец произнес я. — Какие гарантии?

Советник скосил глаза на стоящую у него за спиной, подобно дамоклову мечу, девушку.

— Говорите, — поморщился я, — ваша голова нам еще пригодится. Хотя бы в роли заложника.

— Ваш человек останется здесь…

— Это понятно. Да и не повезу я с собой носителя смертельной инфекции!

— Вот как… — Лиссэ блеснул глазами, очевидно приходя в себя. — Значит, вы согласны?

— Возможно, — я плюхнулся на стул и сделал несколько глотков белого вина прямо из бутылки, причем практически не почувствовал вкуса. — Возможно, я согласен. Причем я приму предложение не из-за спасения вашего ублюдочного парламента или короля. Мне людей жалко. И если мы согласимся, меня интересуют гарантии того, что когда мы привезем решение ваших проблем, то не окажемся на эшафоте, как диверсанты, которые и завезли-то львиный зев на многострадальный остров. Знаем такие сценарии. Проходили не раз, изучая курс истории.

— Хорошо! — Лиссэ хлопнул в ладоши, сунул руку за пазуху и замер от прикосновения стали к шее. — Я просто хочу достать ваши гарантии, — примиряющим тоном сказал он.

Ками позволила советнику вытащить из-за пазухи тубус из твердой кожи, и Лиссэ, размотав обвивавший тубус шнурок и сняв колпачок, извлек из него свернутый в трубку документ:

— Указ его величества, Карла Восьмого, короля Сьельвивана, подписанный рукой его величества. Персоной, заявленной в приказе, должны были быть не вы, а граф Лепаж, но имя не прописано — оставлены пустые графы.

Лиссэ чуть ли не со священным трепетом развернул трубку договора, провел пальцем по многочисленным печатям.

Старается, гад, играет. Станиславский бы поверил.

— Это назначение на пост губернатора Мадреля. Вам, как человеку извне, может быть непонятна вся значительность этого поста… нет? А, вы уже просвещены насчет специфики наших реалий… Что ж, это облегчает дело. Так вот, этот указ невозможно отменить. Если вы представите его парламенту, то даже король не сможет его опротестовать. Тем более что губернаторы провинций имеют иммунитет, и снять их с поста своей властью король не может. Кроме того, люди на подвластной им земле провинции подсудны только губернатору и городскому суду, что является гарантией для ваших друзей…

Рыжеволосый советник перевел дух, прочистил горло, вопрошающе поднял щетинистые брови:

— И как, вы согласны?

Губернатор Мадреля. Насколько я понял, если учитывать систему самоуправления здешних провинций, это было намного круче, чем пост губернатора какого-нибудь штата в США. Арнольд свет Терминаторович бы позавидовал. Реальная власть, широчайшие возможности.

Я протянул ладонь. Лиссэ вложил в нее документ, оставив в своих руках длинный кожаный тубус со свисавшим с него на шнурке колпачком. Я повертел лист из толстой бумаги перед глазами, пожал плечами и передал его патеру Жимону, чтобы тот проверил подлинность указа. Священник просто-таки впился глазами в расписанный завитушками и утыканный печатями документ.

— Вот как, — пробормотал он. — Вот как… Действительно, это абсолютная гарантия тому, чье имя будет вписано в документ. Есть подписи городского комитета, старшин, судей… Они расписались, хотя здесь даже нет имени, на которое выдан указ. Боже, неужели все настолько продались?

— Все хотят выжить, — снисходительно проговорил советник. — Им всем была предоставлена возможность покинуть город до того, как началась эпидемия. И всем им было обещано восстановление в своих правах и должностях, когда город отстроят заново.

— После чего? — вскинулся священник.

— После пожара, который должен был уничтожить львиный зев.

— А теперь? Придут ли воздушные корабли?

Лиссэ многозначительно покривил губы:

— Вы и это знаете. Нет, в бомбардировке Мадреля зажигательной смесью теперь нет смысла. Львиный зев, как я вам говорил, уже в столице. Что ж, как я понял — вы согласны на мои условия?

Все взгляды скрестились на мне. И только Санёк продолжал с ужасом рассматривать свою испятнанную сыпью руку.

Да ладно, Лёха, ты же уже все решил! Чего тянуть время, думать, искать какие-то другие способы выбраться из сложившейся ситуации! Тебе не нужно это проклятое губернаторское место, тебе не нужна власть в этом приморском городишке, и тебя не волнует, что какой-то там Карл может лишиться своего трона из-за разлившейся по стране эпидемии. А что же тебя волнует, Проходимец? О чем ты мечтаешь? Об усадебке на теплом морском берегу в Новом Свете? О мирах-узелках, разбросанных по оранжевой паутине Дороги? О темно-карих, миндалевидных глазах под смелым разлетом бровей?

Ками. Она смотрела на меня с ожиданием, продолжая держать руку с саблей на отлете. Она примет любое мое решение — без осуждения, без сомнений. Она согласится с моим выбором, потому что когда-то согласилась выбрать меня, а затем согласилась оставить свою прошлую жизнь и быть со мной. Это я прочитал в ее глубоких, так хорошо отражающих блики света глазах. И именно из-за этих темных глаз, из-за их выражения, я сделал выбор, за который мне не будет стыдно. Я не альтруист, скорее эгоист. И сейчас мой эгоизм состоял в том, что я заботился о будущем.

Потому что я собирался год за годом смотреть в миндалевидные карие глаза. Смотреть, осознавая, что имею полное право это делать. Смотреть, не боясь увидеть в них отражение человека, оставившего десятки, а может быть и сотни, тысяч людей без надежды на спасение.

Надежды, которой они заслуживали.

Эпилог

А рыцарь… Рыцарь всегда на распутье дорог.

Ланцелот

Когда я кивнул, патер Жимон перекрестился, а Санёк заплакал. Ками продолжала смотреть на меня, и мне показалось, что в ее глазах, кроме согласия и сочувствия, промелькнуло что-то. Даже не чувство — тень чувства.

Боль? Страх потери?

Я не успел рассмотреть — советник при министерстве безопасности удовлетворенно кивнул и оглянулся на саблю девушки:

— Теперь мне остается сделать вот что… гм, только не нужно меня рубить вашим клинком, мадемуазель…

Советник поднял кожаный тубус к небу (я, догадавшись о его намерениях, жестом остановил Ками) и резко дернул за свисавший с него шнур с колпачком. Хлопнуло, словно Лиссэ воспользовался большой новогодней хлопушкой. Вот только вместо тучи разноцветного конфетти из тубуса с шипением вырвалась ярко светящаяся ракета и, оставляя за собой дымный хвост, вонзилась в закатное небо.

— А теперь будем ждать, — скупо улыбнулся советник. — Пост, караулящий на перевале, должен был заметить сигнал и передать его дальше. Ветер, хоть и ослабел, все еще противный, но не настолько, чтобы четырехмоторный корабль воздушного флота его величества не смог одолеть перевал. Поднимутся повыше, затем спустятся и заберут нас. Думаю, что вам нужно будет подготовиться к путешествию, а это лучше делать во временной ставке короля Карла. Как? Я что, не говорил вам? Его величество еще вчера покинул Вьерн и находится в полевом лагере, расположенном в отдалении от городов и опасности заражения львиным зевом. Нам, конечно же, придется пройти трехдневный карантин, перед тем как отправиться в Бритланд…

Лиссэ еще говорил что-то, разъяснял, расписывал. Я не слушал его — я впился взглядом в лицо подошедшей ко мне Ками. Девушка с легкой тревогой заглянула в мои глаза, мягко улыбнулась:

— Ты сделал правильный выбор, Лё-ша. Этот путь тяжел, но это верный путь. И я буду с тобой рядом…

С крыши дома грянул выстрел, прервав все разговоры на террасе, даже всхлипывания Санька.

Катуш, вскочив на ноги, указывал дымящимся стволом ружья в сторону города.

Я поначалу не понял, что же увидел пастух, но вгляделся и разобрал движущиеся на дороге темные точки. Каждая точка являлась человеческой фигурой, их были десятки, сотни…

Они шли не только по дороге — некоторые брели прямиком через поля и виноградники, но основная масса все же придерживалась утоптанной земли.

— Люди все-таки бегут из города, — пробормотал рядом со мной патер Жимон. — Только куда они пойдут? Перевалы перекрыты…

— И правильно, что перекрыты, — сухо проговорил рядом со мной Лиссэ. — Скажите спасибо за отмену бомбардировки города. Люди, по глупости своей и обостренному страхом эгоизму, готовы разнести заразу по всему свету, лишь бы самим убраться из неудобного места.

— Это не люди, — сказал я глухо.

— Что? — не понял меня рыжеволосый советник. — Как не…

Вибрирующий, булькающий, похожий на хриплый стон водопроводной трубы звук донесся до террасы. Через секунду его подхватили еще несколько голосов, которые даже с натяжкой трудно было назвать человеческими. Со щек Лиссэ моментально схлынул румянец, советник даже отшатнулся от парапета, словно сам звук мог ему навредить.

— Это… — произнес он неуверенно. — Это… они…

— Это ревуны, — сказал я. — Похоже, что львиный зев решил занять новые территории.

Ками встала вплотную ко мне, положив руку на плечо:

— Они смогут забраться сюда?

— Не знаю, малыш…

«Малыш». Что-то определенно произошло между нами. Какая-то новая связь, новый уровень чувств. Это зрело незаметно, постепенно, а затем просто сделалось реальностью, словно так было всегда.

Что ж, меня это устраивало.

С крыши что-то крикнул Катуш, теперь указующий перст в виде длиннющего ствола его ружья был направлен на горный хребет, ломаной линии которого практически касался нижний край солнца. Из-за этой такой темной на фоне сияющего неба стены вырастал какой-то округлый предмет. Такой небольшой на расстоянии, он наверняка был огромных размеров, если сравнивать с редкими деревьями, растущими на каменных склонах скал. Чем-то он напоминал алюминиевый огурец, бока которого отсвечивали неяркими бликами. «Огурец» медленно перевалил горный хребет и, словно набравшись сил, плавно пошел вниз, создавая впечатление скольжения на салазках. Минута, другая… Теперь было видно, что он движется не по скалам, а над ними. Стали видны вертикальные и горизонтальные стабилизаторы на хвостовой части, «кожура» разделилась на сегменты, можно было различить выпуклости в его нижней части, светлые круги вращающихся винтов…

Дирижабль изменил траекторию движения и направился к вилле. Теперь был слышен рокот его двигателей, очевидно работавших вовсю — звук форсируемого дизеля вряд ли с чем спутаешь.

Я перевел взгляд на приближающихся по дороге ревунов. Лиссэ подал мне небольшой, инкрустированный костью бинокль:

— Вы не туда смотрите! Вон, глядите, капитан приветствует нас с мостика!

Оттолкнув его руку с биноклем, я развернулся и обнял Ками, зарылся лицом в ее волосы. Мне определенно нужно было это сделать, как былинному богатырю — коснуться земли. Чтобы набраться сил. Чтобы найти хоть немного душевного покоя перед новым путем, который — никаких сомнений — будет трудным.

Мой вояж закончился. Теперь пришло время сразиться с драконом, имя которому — Львиный Зев. И у него не одна, и даже не три головы, а легион. Потому что выпустила этого дракона на свободу не злая колдунья, но человеческая гордыня и алчность.

А они гораздо хуже всякой колдуньи или ведьмы.

Что ж, Господи. Я не знаю, гожусь ли на роль драконоборца — скорее нет, чем да. Ведь драконоборцы не должны иметь страха, сомнений, упрека, а должны иметь длинный меч, красавца-коня, верного пса и преданного оруженосца… Их сердца горячи и полны отважной решимости, помыслы чисты, а на руках повязаны платки златокудрых и синеглазых красавиц-принцесс.

Моя же красавица выглядела пиратка пираткой, ее глаза и волосы были черны, и она не вышитый платок повязала на шлем своему горе-рыцарю, не шелковый шарф на шею, а подарила контактные линзы, чтобы, значит, рыцарь получше глазками видел. И в сердце у рыцаря — смесь обреченной усталости и горькой боли от человеческой несправедливости. Вместо длинного меча — «Кото-хи», вместо пса — затерявшаяся в другом мире синезубая гивера, оруженосец скулит от жалости к себе, а насчет коня…

Мне иногда кажется, что конь — это я сам.

Во всяком случае, умом от него не отличаюсь.

Хотя нет. Вряд ли у коня на уме такой водоворот сомнений, сожаления, злости на самого себя — неудачливого Дон Кихота, снова пытающегося сражаться с ветряными мельницами…

Но есть что-то, что заставляет меня снова подниматься и брать в руку изломанное копье решений. Что-то спрятанное глубоко внутри, какой-то маленький огонек надежды, протянутый, подобно тоненькой серебряной нити, к лучшему, чистому и прекрасному миру: тому миру, где воздух наполнен светом, а живое море поет удивительные, переворачивающие душу песни… Это чувство, выжившее посреди обмана, лжи и жестокости, несмотря на всю их силу в человеке; это чувство, так часто удерживавшее меня от малодушных или продиктованных жаждой наживы поступков…

Чувство, которое даже не есть чувство, но является, скорее, состоянием души, образом жизни, вектором, направленным в сторону от эгоистической, испорченной натуры человека…

Это то, что называется Надеждой.

Помоги мне, Боже, — во мне так мало любви.

Помоги мне, Боже, — во мне иссякла вера.

Лишь надежда на то, что эти две снова воспрянут в моем сердце, помогает мне снова взбираться на Росинанта и искать своего дракона.

Дракона, которого мне просто необходимо убить.

Примечания

1

Об этих и других приключениях Алексея Мызина вы можете прочитать в книгах «Проходимец по контракту» и «Ставка на Проходимца».

2

В княжестве Нового Света существует две столицы: летняя — Александрийск и зимняя — Павлоград. Великая княгиня переносит двор в одну из них согласно времени года.

3

Hammock — американский музыкальный дуэт, играющий в редком стиле трансцендентного шугейза, являющегося смесью эмбиента и пост-рока.

4

Задрайка (морск.) — устройство для плотного закрытия (задраивания) судовых иллюминаторов, крышек люков, горловин, водонепроницаемых дверей и прочего. Состоит из откидного болта, затяжного обушка и кольцевой ручки или затяжного барашка с ушками.

5

Пустынный орел — пистолет американского производства, очень большой и грозный с виду, но крайне непрактичный. Голливудские продюсеры обожают влагать эти монструозные стволы в руки киногероев.

6

Эдгар Райс Берроуз (1875–1950) — один из популярнейших американских писателей, создатель «Тарзана», а также «Марсианского цикла».

Луи Анри Буссенар (1847–1910) — французский писатель, автор приключенческой литературы.

7

Карбидная лампа — лампа, где источником света служит открытое пламя струи сжигаемого ацетилена, который, в свою очередь, получается из химической реакции карбида кальция с водой.

8

Ну как дела, ребята? (Англ., амер. жарг.) Букв. — «Как катимся?».

9

Вот черт! (Фр.)

10

Черт знает что! (Фр.)

11

YouTube — сервис, предоставляющий услуги видеохостинга (сайт, позволяющий загружать и просматривать видео прямо в браузере, таком как Opera, Internet Explorer и др.).

12

Герильерос (исп.) — повстанцы, партизаны. От «герилья» — партизанская война.

13

Les Paul — известная модель электрогитары американской фирмы Gibson, Mesa Boogie — ламповый гитарный усилитель, Hammond — легендарный электроорган.

14

Инди-рок — направление в британской рок-музыке.

15

Банка (морск.) — сиденье в шлюпке, лавка. Также банкой называют небольшую мель.

16

Пиндосы — пренебрежительное прозвище американцев.

17

Да, сеньор, я иду к берегу! (Исп.)

18

Быстрее! (Исп.)

19

Междумировая Торговая Компания (МТК) — официальная земная организация, занимающаяся торговлей с иными мирами, а также заботящаяся о том, чтобы рядовые граждане Земли не знали о существовании Дороги и иных миров.

20

Карпаччо — тонко нарезанные кусочки (их толщина не должна превышать 2,5 мм) сырого мяса, приправленные классическим соусом из соли, перца и оливкового масла с лимонным соком или уксусом. Популярное итальянское блюдо.

21

Семейное дело (исп.).

22

Шлюха! Я тебе сейчас морду набью! (Фр.)

23

Дьявол! Святая Мария! Кровь Христова! Святые апостолы! (Исп.)

24

Колея (техн.) — расстояние межу правым и левым колесами автомобиля, расположенными на одной оси.

25

Хорошо? (Исп.)

26

Стетсон — ковбойская шляпа, была изобретена Джоном Стетсоном в 1860-х годах.

27

Самогон.

28

Кто вы? Вы больны? Львиный зев? (Фр.)

29

Болванка — не имеющий взрывчатого вещества снаряд или снаряд с неактивированным взрывателем.

30

Месье, я прошу вас, помогите мне… (Фр.)

31

Библия, Книга пророка Исайи, 59 глава, 15 и 16 стихи.

32

Ваал, он же Молох, — языческий бог финикийцев. Идол Ваала представлял собой металлическую раскаленную статую, в пасть которой бросали живых младенцев, пытаясь задобрить божество, получить от него нужную поддержку.

33

Нет богослужения (фр.).

34

Еврейская водка.

35

Сожжение на костре, практикуемое средневековой церковью.

36

Лиссэ (liesse) (фр.) — всеобщее веселье, радость.

Content

Илья Бердников
ВОЯЖ ПРОХОДИМЦА

Пролог

Часть первая ЗНАТЬ БЫ…

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Часть вторая ПАДЕНИЕ

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья СОЛОМКА

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Эпилог

Примечания