Брюс Ковилл

После третьего поцелуя

Привыкнуть можно ко всему. Даже к самому чудовищному и ужасному. Более того, со временем вы можете начать скучать по нему…

Брюс Ковилл — автор более чем девяноста книг для детей и молодых читателей, общий тираж его произведений перевалил за шестнадцать миллионов экземпляров. Среди них — международный бестселлер «Мой учитель — инопланетянин» («My Teacher Is an Alien») и популярнейшая серия «Хроники единорога» («Unicorn Chronicles»). В разные периоды жизни Брюс работал учителем, изготовителем игрушек, журнальным редактором, могильщиком на кладбище и продавцом кухонного оборудования. Он также известен как талантливый оратор и рассказчик. Симфонический оркестр города Сиракузы не раз обращался к нему за оригинальными историями, которые могли бы исполняться на концертах в сопровождении оркестра. Брюс Ковилл является основателем «Full Cast Audio» — удостоенной наград компании по выпуску аудиокниг. Она известна выпуском полных версий инсценировок, предназначенных для семейного прослушивания. Детские книги писателя были премированы более чем в двенадцати штатах, среди которых Вермонт, Коннектикут, Невада и Калифорния.

Брюс Ковилл проживает в городе Сиракузы, штат Нью-Йорк.

* * *

Я с отчаянной надеждой смотрела на брата.

— Ну пожалуйсссста, — выговорила я с мольбой. — Ещщщще вссссего один поцелуй…

Винд, содрогнувшись, отвернулся прочь, туда, где уходило за западный горизонт солнце.

Меня охватил ужас, ведь я могла утратить свой шанс. Я вытянула длинную шею, коснувшись его сильного плеча, и повернула голову так, чтобы ему было не избежать моего янтарного взгляда.

— Ну пожалуйсссста, Винд, — прошипела я снова. — Сейчас сядет ссссолнце, и мне уже не отделаться будет от этого облика. У нас осссстались минуты…

Сердце у меня так отчаянно колотилось, что вполне могло разорваться еще прежде, чем скроется солнце. Винд поцеловал меня уже дважды, совершив, без сомнения, подвиг. В данный момент я была чудовищно безобразна, а мое дыхание источало огненный жар. Но под покровом чешуй, за личиной клыков, яда и огня я оставалась все той же Мэй Маргрет — младшей сестренкой, которую он покинул через месяц после кончины нашей с ним матери. Вооружившись мечом и горячностью юности, он отправился завоевывать мир, меня же оставил по мере сил разбираться с новой супругой отца.

Которая меня в итоге и прокляла, заперев в отвратительном и ужасном обличье.

Я никогда не смогу забыть муки, сопровождавшие превращение. Мое тело едва смогло вынести боль, ведь каждой косточке в нем приходилось вытягиваться и насильственно выгибаться. Моя кожа так и горела, каждый внутренний орган, казалось, вымачивали в кислоте… Но эта пытка не шла ни в какое сравнение с истязанием духа, когда я увидела длинное, вьющееся кольцами драконье тело — свою собственную новую оболочку.

А как описать мое отчаяние и ужас, когда через час после превращения ко мне заглянула моя фрейлина Гленна и от смертельного страха выскочила с воплями вон!

Позже подобное повторялось тысячекратно, стоило только кому-нибудь увидеть меня.

Но как выяснилось, это было всего лишь начало моих злоключений. Менее чем через сутки после трансформации я обнаружила, что обладаю аппетитом вполне под стать своим новым размерам. Голод жег меня изнутри неутолимым огнем. Я расправила крылья и взлетела, ничто живое не могло спастись от меня…

Я честно старалась ограничиваться овцами и коровами. Это мне удавалось почти всегда.

Как же меня боялись!.. Как ненавидели!.. Как одиноко и больно мне было по вечерам, когда я обвивала кольцами Веретенный камень — гигантский каменный столб, высившийся среди утесов на морском берегу. Вскоре я объявила его своим насестом, своим домом. Или, быть может, это он призвал и принял меня, ибо я питала к нему особое чувство. Отсюда было удобно обозревать прибрежные земли — вдруг появится что-то, на что можно будет напасть. Но что гораздо важнее — с Веретенного камня я могла смотреть в море, на западный горизонт, в надежде, что мой брат вот-вот вернется и освободит меня от проклятия. Ибо, как сообщила мне мачеха, единственный способ расколдовать меня состоял в том, чтобы королевич Винд по своей собственной воле трижды поцеловал меня до заката в день своего возвращения.

Минуло время, и Винд наконец-то вернулся. Как выяснилось, его побудило к возвращению именно мое хищничество, и не мудрено, ведь я в таких количествах расправлялась с овцами и крупным скотом. Поэтому весть о моем разбое пересекла западное море, и Винд узнал, что в его родных местах завелся прожорливый дракон. И он вернулся, приготовив к бою свой меч и понятия не имея, что ужасное чудовище на самом деле было сестренкой, с которой он играл в детстве. Той самой, которую он когда-то клялся хранить и защищать до конца своих дней.

Между прочим, ко времени его возвращения я разбойничала уже не так люто, как в былые дни. За это следовало благодарить одну деревенскую ведунью, звали ее Нелл. Эта мудрая женщина посоветовала отчаявшимся селянам: мол, оставляйте драконице молоко от семи коров каждое утро и вечер — и ее голод будет утолен. Она оказалась права, так что Винд по возвращении должен был встретить довольно-таки мирную картину. Правда, королева заблаговременно проведала о том, что пасынок ехал домой, и, конечно, страшно прогневалась. Я издалека чувствовала ее ярость. Как, впрочем, и любая живая душа в королевстве. От этой ярости шипели камни, а на деревьях сворачивалась листва. Правда, о причинах ее гнева я сперва не догадывалась. Я просто сидела на своем каменном насесте — и ждала.

И вот настал миг, когда я разглядела на горизонте корабль. Я вскинула голову, ощущая странное беспокойство. Что-то подсказывало мне, что я должна спуститься к воде и не дать кораблю причалить. Я почувствовала себя стражем, охраняющим от него королевство.

Еще прежде, чем это ощущение согнало меня с камня, моя мачеха наслала целое войско бесенят с наказом устроить бурю и отогнать корабль от берегов. Однако мой славный брат оказался куда умней, чем на то рассчитывала королева. Как я позже узнала, Винд заподозрил возможность колдовства и велел отделать свой корабль рябиновым деревом — надежным оберегом от злых чар королевы.

Я с восторгом и тревогой следила за тем, как орды визжащих бесенят бились в борт корабля, отскакивали, падали в воду и барахтались в ней, взывая к своей хозяйке о помощи и защите. Зрелище их поражения — ведь это были слуги моей ненавистной мачехи — наполняло меня восторгом. А тревога происходила оттого, что я ведь понятия не имела, кто был на том корабле, и побуждение оборонять наши берега делалось все сильнее.

Когда бесенята наконец оказались повержены, я в смущении спустилась к воде и поняла, что выбора нет: я должна была напасть на корабль. Я подлетела к нему, обвила своими кольцами и попыталась утянуть под воду.

В тот момент я очень плохо соображала и, совершенно не владея собой, по-прежнему не знала, кто же был на борту. Но рябиновая отделка выручила и тут: Винд вырвал его из моих когтей, и корабль быстро скрылся из виду. У него были отменные гребцы, и, прежде чем королева разобралась, что к чему, он благополучно высадился в бухте по соседству.

Вот тогда-то и произошло настоящее чудо. Как только мой брат, истинный наследник короны замка Арльсборо, сошел на берег, пали страшные чары, наведенные мачехой, и она больше не имела надо мной власти. Так что когда Винд приблизился ко мне с мечом в руках, готовый отрубить мне голову, я смогла обратиться к нему на человеческом языке. Наверное, странно и жутко звучал девичий голос, исторгаемый могучей грудью драконицы.

— Опуссссти меч, милый братец, — прошипела-прошептала я, — и оссставь мыссссль об убийссстве. Ибо я — сссестра твоя, Мэй Маргрет, и спассссет меня только твой поцелуй…

Сперва Винд уставился на меня в немом удивлении. Потом обозвал меня лгуньей и дьяволицей. Но когда я поведала ему общие тайны нашего детства, которые могла знать только его сестра, и никто, кроме нее, он понял, что я говорила сущую правду.

— Что же я должен сделать, чтобы разрушить заклятие? — спросил мой доблестный брат.

— Трижды поцелуй меня до ссссегодняшнего заката, и я вновь сссстану твоей ссссестрой…

Тут Винд побледнел, и кто бы его осудил за это! Я достаточно гляделась в зеркала прудов и тихих ручьев и вполне представляла собственное безобразие. Зубы как кинжалы, огненно-алые чешуи размером с воинский щит, сверкающие глаза… не говоря уже о голове, вдвое большей рыбачьей лодки-куругла. Но самым страшным был ужасающий жар моего дыхания. Как ни старалась я его сдерживать, оно все равно обжигало брату кожу. Винд был храбрецом, он забыл о боли и сразу поцеловал меня. Как мал был его рот по сравнению с моей чудовищной пастью!

И ничего не произошло, он только нажил себе волдырей.

Я снова обратилась к нему с мольбой, и он поцеловал меня во второй раз. Волдырей стало еще больше, он вскрикнул от боли…

Солнце между тем садилось, и с ним проваливались в небытие мои надежды. Винд опять повернулся ко мне, и тут уже я чуть не вскрикнула от вида его обожженной кожи. Меня удержала лишь мысль о том, что сотворит с ним огненный выхлоп из моих легких, если я закричу.

— Пожалуйста, братец… — прошептала я в последний раз.

У него чернела кожа, от волос шел дым, из глаз от боли текли слезы. Все-таки он подался ко мне и поцеловал меня в третий раз…

И тогда ужасная боль обрушилась уже на меня, ибо кости, кожа, каждая пядь моего тела внутри и снаружи опять претерпевали мучительную трансформацию, только в обратном порядке. Я съеживалась и уменьшалась, вновь становясь юной девушкой, которой когда-то была.

Еще несколько мгновений — и я, совершенно нагая, стояла перед своим братом. Он закутал меня в свой плащ, поднял на руки и понес в замок…

Но нам с ним некогда было отдыхать и лечиться, ибо еще одно дело оставалось незавершенным. Винд все проделал с легкостью и благородством, и волдыри не помешали ему. Взяв рябиновый жезл, он поднялся по винтовой лестнице в башню, где ожидала неизбежной расплаты наша с ним мачеха. Ему не потребовались заклятия, чтобы восстановить справедливость. Он всего лишь один раз ударил ее рябиновым жезлом. В эти мгновения я держала его за руку и ощутила такой странный рывок, как если бы из меня что-то выдернули. Позже я узнала, что меня таким образом покидала магия трансформации.

Глаза нашей мачехи страшно выкатились. Она вскрикнула — и сама начала преображаться. Рот расширился, кожа проросла бородавками, она стала уменьшаться… И вот перед нами сидела самая большая и мерзкая жаба, какую я когда-либо видела.

Мне захотелось схватить книгу потолще и немедленно пришибить гадкую тварь, но Винд удержал мою занесенную руку. Теперь я ему благодарна за это.

Жаба ускакала вниз по лестнице и скрылась из глаз…

Казалось бы, тут и сказке конец.

Но…

Представьте, мне стало недоставать огня, что жил во мне раньше.

Конечно, это произошло не сразу. И возможно, вообще не случилось бы, не реши Винд остаться и взойти на трон. Но вышло так, что вскоре после моего спасения наш престарелый и больной отец узнал о заклятии мачехи — как ни старались мы с Виндом оградить его от горестной правды. Осознав наконец, какую страшную женщину взял он когда-то в жены, отец так и не смог отрешиться от постоянных раздумий о жестокости, учиненной супругой над его дочерью, и постепенно разум несчастного помутился.

Нам с Виндом больно было наблюдать за его старческим угасанием. Мы ведь помнили, как во времена нашего детства он вел жесточайшую войну против соседнего королевства и вышел из нее победителем. Теперь от него осталась лишь тень. Как ни пытались мы взбодрить и утешить отца, через месяц он слег. А еще через несколько дней его не стало.

Винд, которого после смерти отца уже не называли королевичем, оставил былые мечты о путешествиях по всему миру. Он сделал то, что было его правом и его долгом, — принял корону.

Как я была счастлива!

На первых порах между нами водилась лишь дружба и родственная любовь, как тому и следовало быть, ибо мы были очень близки с самых первых дней жизни. Наши дни омрачало только одно. Его лицо — а прежде он был очень красив — так и осталось изуродовано шрамами от ужасных ожогов. Винд никогда, ни единого разу, не заговаривал об этом и меня не винил. Но я-то вздрагивала всякий раз, когда его видела. Не потому, что меня ранило его уродство, просто эти ожоги причинила ему я — и никто другой.

Как бы в насмешку, окружающие только и говорили, что о моей красоте. По их мнению, я лишь расцвела. Люди хвалили мои искрящиеся глаза, чистую розовую кожу и длинные, блестящие, темно-медные волосы. И лишь я знала, что все это были лишь внешние признаки той жизненной силы, которую я ощущала внутри. Такой вот неожиданный прощальный подарок от сброшенной драконьей личины.

Я вовсю пользовалась обаянием своей красоты, чтобы вернуть любовь и доверие замковых слуг. Гленна, моя фрейлина, первой перестала бояться. За ней вскорости последовали и остальные.

Прошел год, в течение которого Винд показал себя мудрым и справедливым правителем. Страна процветала, и жители королевства стали надеяться, что мой брат вскоре обзаведется невестой. Я полагаю, ни одна из окрестных принцесс не ответила бы ему отказом, невзирая на шрамы. Винд был обходителен, благороден, добр и — на мой взгляд — все такой же красавец, как и раньше. Однако женщины сведущи в жизни человеческих сердец куда более мужчин, и мой бедный брат, полагая свое изуродованное лицо необоримой препоной в делах любви, так и не понял, что у его ног было поистине все.

А еще женщинам отлично известно, о чем шепчутся на задних дворах. И до меня дошли слухи, что Винд якобы пробовал себя с разными женщинами, но ни одной так и не дал ребенка. А дело-де было в драконьем дыхании, лишившем его мужества.

Гленна пыталась оградить меня от людских пересудов, но я знала все, и эти слухи были мне как ножи в сердце.

Неженатый, бездетный, Винд обратил все свое внимание на меня… О, только не подумайте чего нехорошего! Мой брат просто решил, что, раз уж ему не суждено счастье супружества, я должна непременно его испытать. Королевству был необходим законный наследник. Однако, зная мою историю, ни один мужчина не отваживался сделать мне предложение. Мало ли — вдруг я снова стану драконицей! Конечно, вслух об этом не говорилось, поскольку Винд мог прогневаться. Но я-то понимала, отчего за мной никто не ухаживал.

Разочаровавшись и отчаявшись, мой брат, мой спаситель, мало-помалу превратился в моего палача. Я не думаю, чтобы он в полной мере осознавал, что творит, и подавно не задумывался о причинах собственного поведения. Он просто взялся ежедневно пилить меня, указывая, как и в какую сторону я должна измениться, чтобы наконец привлечь мужское внимание.

Я, управлявшаяся с замковым хозяйством со времени смерти нашей с ним матери! Я, хранившая все ключи, пока отец не привел мачеху! Я, несшая в себе огонь, постичь который ни одному мужику не дано…

Я, впрочем, подозревала, что никто не сумел бы выдержать это пламя в брачную ночь…

Желание постепенно вызревало во мне.

Сперва я ощущала его лишь по ночам, когда мне снилось, будто я вновь распахивала крыла и парила над землею и морем, и небо надо мной полыхало мириадами звезд, уходя в непредставимую вышину… В этих сновидениях я то взмывала до самой луны, то стремительно бросалась вниз, чтобы подхватить овцу либо корову, и тогда у меня на зубах упоительно хрустели их кости, а в горло лилась горячая кровь…

Я просыпалась, запутавшись в мокрых от пота простынях, с трудом понимая, что было реальностью, а что — сном.

Это тянулось несколько месяцев, обретая особую силу в мои урочные дни. Если верить Гленне, в такие периоды я становилась решительно невыносима.

Мы с Виндом уже не раз цапались то по одному поводу, то по другому, но пламя вспыхнуло в тот день, когда, усаживаясь завтракать, он мне сказал:

— Я наконец-то нашел тебе мужа, Мэй Маргрет. Весной ты выйдешь замуж за государя Данбара.

— Брат, — сражаясь с внутренним жаром, ответила я. — Мне не требуется никакого мужа. И кто дал тебе право распоряжаться моей рукой?

Он холодно ответил:

— Я распоряжаюсь ею по праву твоего родича и твоего короля, и никто мне не указ.

— А я за тобой такого права не признаю!

Голос Винда задрожал:

— Королевству нужен наследник, Мэй Маргрет. Поскольку мне зачать его не дано, продолжение рода должно быть возложено на тебя.

Каждое его слово было полно вины и стыда за то, что сам он наследника так и не породил. На мгновение это отняло у меня дар речи, а сердце наполнилось болью за брата. Но потом он заговорил снова, и вот что он мне сказал:

— Или ты забыла, сестрица, кто избавил тебя от личины драконицы?

Вот тут меня охватила такая ярость, что на время я даже разучилась дышать. Могла ли я думать, что однажды он использует свой подвиг как оружие против меня же! Мое сердце затопила раскаленная ярость, я вскочила на ноги и бросила в него чашу с вином, которую держала в руке.

Что было потом, я просто не помню. Я потеряла сознание. И не пресловутая женская слабость была тому виной. Наоборот, мне кровь бросилась в голову, слишком стремительно, слишком горячо.

Как выяснилось, побывав в шкуре драконицы, очень трудно стать обычной девицей…

Последующие несколько недель оказались очень тяжелыми. Мы с Виндом только и делали, что сражались из-за моего замужества. Я без конца напоминала ему, как дружно мы невзлюбили Данбара, когда были детьми и тот приехал к нам в гости, сопровождая отца. Мы оба тогда сочли его глупым, вредным и донельзя избалованным.

Но Винду было все равно. День тянулся за днем, я бушевала и уговаривала, молила и торговалась — в общем, билась как могла. Одного только я ни под каким видом не пускала в ход — не пыталась добиться своего с помощью слез.

Что бы я ни делала, мой брат оставался тверд, точно Веретенный камень, мой прежний насест.

Еще я весь тот месяц старательно давила в себе драконьи желания. Но всякий раз, когда я выходила из себя — а происходило это, понятно, нередко, и каждая новая вспышка ярости оказывалась хуже предыдущей, — эти желания вновь просыпались во мне, обретая небывалую силу и глубину.

И в итоге я сделала то, о чем долгое время даже не помышляла. Я отправилась проведать Нелл. Деревенскую ведунью, ту самую, что когда-то посоветовала односельчанам умерить мой голод ежедневными приношениями молока.

Дождавшись ночи, я завернулась в крестьянский плащ, что по моей просьбе принесла мне верная Гленна, и выскользнула из замка. Мне очень хотелось взять Гленну с собой, но тайну, о которой мне хотелось посоветоваться, я не могла доверить ни единой живой душе. Кроме старухи Нелл.

И я пустилась в путь в одиночестве.

В прежние времена такое ночное путешествие не на шутку испугало бы меня. Но, побывав драконицей, я обнаруживала в себе немыслимую прежде отвагу.

Старая Нелл обитала в замшелом низеньком домике на опушке королевского леса. Она была морщинистой, сгорбленной и одноглазой в придачу. Как бы то ни было, она тотчас увидела и не просто узнала меня, но сразу обо всем догадалась.

— Добро пожаловать, Мэй Маргрет, — сказала она. Голос у нее был скрипучий, как у многих, кто большей частью молчит. — А я-то гадаю, не случится ли, что ты ко мне однажды заглянешь…

Тогда я со стыдом поняла, что мне давно уже следовало бы ее посетить и должным образом отблагодарить за мудрый совет, когда-то данный крестьянам. И ответила, покраснев:

— Я поистине осрамила свой дом и свой титул, придя к тебе так не скоро.

Нелл прикрыла зрячий глаз и тихо проговорила:

— Полагаю, ты посетила меня не затем, чтобы спасибо сказать.

Румянец стыда стал свекольным. Я сказала:

— Прости меня, добрая женщина. Я здесь, чтобы вновь обратиться к твоей мудрости.

Ее глаз раскрылся и блеснул жадностью.

— И ты готова мне заплатить?

— Конечно, — ответила я.

Я, похоже, сотворила ужасную глупость, не посетив ее гораздо раньше, но уж совсем беспросветной дурой я не была! Я принесла ей серебряную чашу, извлеченную из моего приданого. Это было легко, ведь мои мечты лежали отнюдь не в области замужества.

Я развернула чашу, и Нелл счастливо вздохнула.

— Входи же, входи, — прокаркала она. — Садись у огня.

В маленьком домике было темновато. Нелл делила свое жилище с кошкой — некрупной и опять-таки темной. Со стропил свисали пучки сушеных трав. Другие сушились на единственном столике. Их тонкий аромат наполнял воздух, отчего в домике пахло куда приятней, чем я рассчитывала.

Старуха неуклюже проковыляла к очагу. Я старалась не пялиться на нее, но ее хромота от меня не укрылась.

— Деревянная, — невесело усмехнулась она и постучала по своей правой ноге.

Она предложила мне табурет, на другой села сама. И не стала извиняться передо мной за бедность обстановки.

Какое-то время длилось неловкое молчание — я тщетно подыскивала слова, не зная, с чего начать. В итоге первой заговорила Нелл. Окинув меня пронзительным взглядом, она осведомилась:

— Так значит, огонь горит в крови, госпожа?

Я даже вздрогнула. Откуда она могла знать, что со мной происходит? Я так и спросила ее:

— Как ты догадалась?

Бабка довольно грубо фыркнула.

— Да тут и гадать не о чем, дорогуша. Я с самого первоначала боялась, что так оно и случится. Нельзя примерить шкуру дракона и сбросить ее, чтобы совсем следа не осталось. А ты в ней ходила куда дольше, чем следовало бы. Теперь ты вновь в человеческой коже, но кровь… Кровь у тебя нынче совсем не та, что раньше была!

— И что же мне с этим делать?

Она поднялась с табурета. Каждое движение причиняло ей явную боль, но при всем том старуха вдруг показалась мне выше ростом и куда могущественней прежнего.

— Только в игры не играй со мной, девочка, — сказала она. — Ты же совсем не об этом хотела спросить старую Нелл.

Я даже отшатнулась — ошеломленная и слегка напуганная.

Она пригвоздила меня к месту своим единственным глазом.

— Ну?

Я покачала головой и опустила глаза, не в силах выдерживать ее взгляд.

— Ну хорошо, — сказала она. — Начнем все сначала и не забудем, что правду говорить на самом деле легко. Так зачем ты пришла?

Я помедлила, подыскивая самые правильные слова. Но я знала со всей определенностью, что именно меня сюда привело. Знала и то, как мне следовало поступить.

— Я думаю… — прошептала я. — Мне кажется, что я хочу опять стать драконицей…

— Это уже что-то, — с удовлетворением сказала она. — Но уверена ли ты, девочка? «Я думаю», «мне кажется» — этого недостаточно. В этот раз обратной дороги уже не будет. Если превратишься — останешься драконицей навсегда!

Эти слова несказанно смутили меня. В последнее время мое желание так захватило меня, что я и думать не думала о возвращении в человеческий облик.

Нелл правильно истолковала мое смущение.

— Ступай домой и подумай еще, Мэй Маргрет, — сказала она. — Если через месяц будешь чувствовать себя так же, возвращайся, побеседуем снова.

Я поставила серебряную чашу на пол возле своего табурета. Нелл одобрительно кивнула, потом наклонила голову и произнесла:

— Сделай еще одно доброе дело, девочка. Не велишь ли прислать мне немного муки и масла из кладовых замка? То-то пригодились бы…

— Конечно, — ответила я.

Она улыбнулась.

— И пусть их сюда принесет тот мальчик, Уильям.

Я удивилась:

— Уильям?..

— Он красавчик, глазу приятно, — пояснила старуха и захихикала так, что у меня мурашки по коже пошли.

Она вытолкала меня за дверь.

На другой день я разыскала Уильяма. Я, конечно, знала его. Он начал работать у нас после того, как его батюшка, государь Макраэ, впал в немилость и лишился земель во время войны. Уильям в самом деле был красивым парнем и, кажется, был очень благодарен нашей семье за великодушие. Я рассказала ему о просьбе старухи, надеясь про себя, что не ввергну его тем самым в неловкое положение. Уильям, однако, с радостью пообещал исполнить мое поручение, и я перестала о чем-либо беспокоиться.

У меня других заноз было навалом.

Меня, в частности, так и подмывало рассказать Винду о том, что было у меня на уме, но я не смела, ибо предвидела, что он меня не поймет. И эти его шрамы! Всякий раз, когда я косилась на брата, я ощущала себя предательницей, ведь я мечтала вернуть себе облик, от которого он меня освободил такой страшной ценой. Но что я могла поделать со сновидениями, которые возвращались каждую ночь, делаясь все более яркими и манящими?

Сколько раз я просыпалась — какое там на мокрых подушках! — стоя на парапете замковой башни, словно собираясь взмыть в небо. Вот как!

Только крыльев у меня больше не было.

Я на всем серьезе задумывалась, как бы выдержать дни, оставшиеся до срока, назначенного Нелл.

Как бы во сне не выпрыгнуть с башни да не разбиться о камни под обращенной к морю стеной!..

Винд, конечно, замечал, что я была сама не своя. Трудно было не заметить. Он и так и этак заговаривал со мной, но я по-прежнему не решалась открыться ему. И это стало еще одной стеной между нами, отъединяя меня от самого близкого и дорогого человека всей моей жизни.

Но самое худшее, что подготовка к свадьбе уже началась. Пережить замужество я не надеялась, и возвращение драконьего облика казалось мне единственной лазейкой к спасению.

Пора было кончать! Я сделала выбор!

По крайней мере, я так думала. Но тут к нам припожаловал государь Данбар, и я увидела, что несносный мальчишка из нашего детства успел превратиться в видного молодого мужчину. У него были льняные волосы и синие глаза, а лицо такое чистое и хорошее, какое на моей памяти было только у Винда. Прежде, чем я его изуродовала.

А каким он обладал обаянием! Он пробыл у нас неделю и все это время шутил со мной и поддразнивал, и мое странное прошлое, казалось, его нисколько не волновало. На прощание он даже сорвал с моих губ поцелуй… Честно сознаться, я не очень-то и противилась. Более того, я обнаружила, что плотски желаю его. Желаю со страстью и яростью. Это удивило меня, хотя чему тут дивиться, ведь со времени трансформации все мои желания обрели многократную силу.

Вот уж действительно — огонь в крови разгорелся!

Плохо лишь то, что Данбар был не единственной моей мечтой. Мою душу раздирало на части.

И вот истек месяц, и я снова пришла к домику старухи Нелл, но не потому, что сумела однозначно выбрать свой путь. Я просто решила, что только ей смогу исповедоваться в своих противоречивых желаниях.

— А я уж и не надеялась, что вновь увижу тебя, — открывая дверь, сказала ведунья. Отвела с лица длинные седые пряди и, пронзительно взглянув на меня единственным глазом, добавила: — Чую, уверенности ты так и не обрела. Не разобралась, по какой дорожке направляет тебя сердце. Ну ладно, заходи, поболтаем…

Когда мы уселись у очага, Нелл сказала:

— Я могу сварить тебе снадобье, которое снова сделает тебя драконицей, но не навсегда, а лишь на время, так что нет нужды делать окончательный выбор прямо сейчас. — Пожала плечами и добавила: — Кто знает, может, на том твое сердечко и успокоится…

— Да! — обрадовалась я. — Пожалуйста, свари его для меня!

Она отвела глаза, потом проговорила извиняющимся тоном:

— У меня есть почти все, что для этого требуется…

Я переспросила:

— Почти?

Бабка вздохнула.

— Последнюю составляющую ты сама должна будешь мне принести…

— Что же это такое? — спросила я, начиная бояться: мне очень не понравилось, как она произнесла финальную фразу.

Нелл заломила руки и виновато сказала:

— Поскольку изначальное заклятие было наложено твоей мачехой, мне нужно кое-что от нее для нового зелья…

— Полагаю, — сказала я с облегчением, — в ее комнате в башне еще валяется какая-нибудь одежда…

— Ты неверно поняла меня, — сказала старуха. — Мне нужно что-нибудь от нее самой.

До меня не сразу дошло, что она имела в виду. Я ведь привыкла думать о мачехе как об умершей, хотя на самом деле это было не так.

— Но она ведь в жабу превратилась, — вырвалось у меня.

— Наслышана, — сухо ответила Нелл. — Однако это ничего не меняет. Без частицы ее плоти снадобье не будет завершено. Тебе известно, где она обретается?

— Откуда же мне знать? Когда Винд стукнул ее рябиновым жезлом, она ускакала прочь, и с тех пор никто ее не видал…

— Все одно, если хочешь превратиться, надо тебе ее разыскать.

— А если найду… Что именно тебе принести?

Нелл улыбнулась, показывая два или три оставшихся зуба.

— Подойдет любая частица. Конечно, навряд ли она добровольно расстанется с лапкой или даже с одним пальчиком. Ты, конечно, сможешь поторговаться, но вряд ли сумеешь предложить достаточно высокую цену…

Должно быть, на моем лице отразилось отчаяние, ибо старуха расхохоталась.

— К счастью, милочка, — сказала она, — тебе и пальчик у ней отрывать не придется. Хватит будет и тряпки, которой ты проведешь у нее по спине. Я и оттуда смогу извлечь достаточно сути, чтобы сварить мое снадобье… — Она помолчала, потом заговорила вновь. — И вот еще что…

— Да?

— Смотри сама не коснись ее. Не то все волшебство спутается.

Я брела назад в замок Арльборо, чувствуя себя потерянной и одинокой. Исполнение требования Нелл выглядело невозможным, я ведь понятия не имела, куда делась изгнанная королева. Правда, у меня была надежда: я рассчитывала на замковых слуг. Я достаточно была с ними знакома, чтобы знать: слухи для них были что хлеб насущный. Если королеву-жабу вообще возможно было найти, с какой-либо информацией только слуги способны были помочь.

И следующим же вечером, когда по завершении всех дневных забот замок начал успокаиваться, я засела на кухне с главной кухаркой и поварятами.

Какое-то время я просто слушала их разговоры, выжидая случая упомянуть о королеве. Сперва кухонная болтовня касалась лишь домашних делишек. Какую-то служаночку застукали с парнем, которому она слишком много позволила… ну и далее в том же духе. Однако потом подала голос одна из молодых кухарок. Ее звали Ханна, в детстве мы нередко вместе играли.

Ханна упомянула о происшествии, случившемся, когда «госпожа была еще драконицей» — так она выразилась. Сказав так, девушка запнулась, и в кухне воцарилась неловкая тишина. Но я просто рассмеялась и ободрила ее:

— С тех прошли уже месяцы, Ханна. Впрочем, раз уж ты упомянула о том времени… Знаете, одна вещь не дает мне покоя!

— И что же это, госпожа? — спросила Ханна, явно обрадованная, что я не вменила ей в вину некстати вырвавшиеся слова.

— Я все гадаю, куда скрылась старая королева, когда Винд обратил ее в жабу?

Кухня вновь погрузилась в глубокую тишину. Женщины украдкой переглядывались.

— Да ладно вам, — сказала я, постаравшись, чтобы голос прозвучал ровно и весело. — По глазам вижу, что все-то вы знаете! Ну и где она?

Мне ответила главная стряпуха.

— Она бродит в глубоких погребах замка, госпожа. Это всем известно.

В ту ночь я очень плохо спала. У меня сердце сжималось от мысли, что все это время мачеха была совсем рядом с нами.

Как выяснилось, королева-жаба обреталась не так уж и близко, как утверждала кухарка. В тот вечер, когда я наконец набралась храбрости и отправилась разыскивать ее в подземелья, я вполне в том убедилась.

Готовясь к вылазке, я перво-наперво приготовила фонарь и к нему — четыре свечи с фитилями из сердцевины камыша. Одну я зажгу сразу, а три остальные будут висеть у меня на поясе про запас. Еще я на всякий случай захватила с собой рябиновый жезл, я ведь не знала, какими остатками могущества располагала бывшая королева. В дополнение я еще и опоясалась кушаком, сплетенным из тонких рябиновых веточек. Я надела его под одежду, чтобы мачеха сразу не увидела мой оберег.

Дождавшись, чтобы все заснули, я пробралась на кухню. Оттуда вел ход на нижние уровни. Сначала я попала в погреба, где хранился эль, корнеплоды и солонина в бочках. Ниже этих погребов располагалась темница. Там-то, как я подозревала, и таилась венценосная жаба.

Ступени лестницы, уводившей в темницу, оказались влажными, словно на них лежала роса. Стена — не кирпичная, но вырубленная в скальном массиве — была сырой и прохладной на ощупь. В темноте не раздавалось ни звука, лишь потрескивал фитилек в моем фонаре. Я шла бесшумно — это умение тоже досталось мне с драконьих времен.

Когда я достигла подземной тюрьмы, по коже у меня побежали мурашки. Неверный свет фонаря озарял цепи, свисавшие со стен. Я увидела жуткие орудия пыток, аккуратно разложенные на полусгнившей деревянной подставке. В очаге, на котором некогда калили железо, лежали давным-давно остывшие угли.

Это зрелище пробудило во мне очень неприятные воспоминания. Я вспомнила один вечер, когда мне было лет десять и мы с Виндом прокрались вниз вот по этим самым ступенькам, подначивая и беря друг дружку на «слабо». Спускаясь, мы услышали чье-то всхлипывание, полное такой боли, что я чуть не повернула обратно. Винд оказался покрепче, и я — чтобы не давать ему повода позже дразнить меня трусихой — осталась с ним. Мы вместе одолели ступени и заглянули за угол.

Там нас ждало зрелище до того кошмарное, что мы тут же повернулись и опрометью рванули обратно.

Мы никогда потом об этом даже не заговаривали…

Даже странно, что такого рода пытка проводилась в дневное время. Казалось бы, это должно было быть тайное, сугубо ночное предприятие. С другой стороны, в подземельях замка царила вечная тьма, так какая разница, ночь или день стоял на дворе?

Мой фонарик отбрасывал дрожащие тени, и так легко было заново услышать вопли предателей и вражьих подсылов, попадавших сюда во время войны.

Так легко было увидеть их тени, таившиеся по темным углам и только ждавшие случая напасть на меня.

И ведь именно эти углы я должна была обшарить, если вправду надеялась отыскать королеву.

Пахло здесь сыростью и грибами и еще чем-то, куда более мерзким. Я начала поиски… Спустя час, к моему большому разочарованию, о королеве-жабе по прежнему не было ни слуху ни духу. Зато я обнаружила еще одну дверь. Я было собралась открыть ее, но тут свеча в моем фонаре затрещала и собралась погаснуть. Я быстро сняла с пояса вторую и зажгла ее от огарка. Когда она как следует разгорелась, я открыла дверь.

Глупо, если подумать. Жаба все равно не смогла бы эту дверь одолеть. Но и уйти, не обследовав каждый дюйм подземелья, я не могла.

«А может, кто-нибудь открыл ей дверь», — подумала я с содроганием.

Мне захотелось бросить поиски и уйти, эта мысль грызла меня, точно голод. Но другая и более сильная часть моего разума призывала продолжить.

Гадая про себя, на какую глубину простирался подземный мир замка, я шагнула через порог и оказалась на узкой винтовой лестнице. Она изгибалась до того круто, что в поле зрения было всего лишь несколько футов. Сырость так густо покрывала ступени, что я то и дело оскальзывалась и вынуждена была идти очень медленно.

Минуло, казалось бы, всего несколько минут, но вот и вторая моя свеча подозрительно затрещала.

— Только не теперь! — яростно прошипела я и встряхнула фонарь.

Пламя вроде выправилось, но прежней силы не обрело. Я нахмурилась. Было похоже, что эта свеча догорит куда быстрей первой.

Напомнив себе, что я потратила уйму времени на обыск темницы, тогда как просто пересечь ее займет всего несколько мгновений, я зажгла третью свечку и продолжила путь.

Когда лестница наконец завершилась, я увидела, что стою на берегу водоема. Был это крохотный пруд или большое подземное озеро, сказать я затруднялась. Свет фонаря все равно далеко не распространялся.

Подняв его повыше, я рассмотрела у себя под ногами каменный карниз футов пять шириной. По обе стороны простиралась водная гладь. Сперва я двинулась вправо, но карниз скоро кончился. Я повернулась и пошла обратно. Минуя вход на лестницу, я сообразила, что его легко будет проскочить при возвращении. Сняв башмаки, я оставила их у входа.

Одолев шагов тридцать по мокрому камню, холодившему мои босые ступни, я увидела лодочку. Кто пригнал ее сюда? И откуда? Следует ли мне с ее помощью пересечь водоем?..

Я пошла было дальше, но скоро опять достигла места, где вода подходила к самой стене. Тогда я вернулась и забралась в лодку. Я только молилась, чтобы мой фонарь подольше не гас, и уверяла себя, что в случае чего вполне смогу одолеть обратный путь и впотьмах. Укрепив фонарь на носу, я села грести. В детстве мы с Виндом частенько баловались на ближайшем озере, так что обращаться с веслами я научилась — к превеликому возмущению нашей матери, когда она об этом узнала.

Сделав всего несколько взмахов, я начисто перестала видеть скалу, от которой отчалила. Я оглянулась через плечо…

Там простиралась черная пустота, показавшаяся мне бескрайней.

Все остатки здравого смысла во мне буквально криком кричали, призывая немедленно повернуть назад. Но меня гнала вперед жгучая страсть, делавшая невозможным возвращение с середины пути. Я гребла и гребла вперед. Мой фонарь продолжал ровно гореть. Это и радовало меня, и вселяло тревогу, ведь я была отнюдь не уверена, что последняя оставшаяся свеча продержится так же долго.

И вот как раз когда я уже подумывала, а не прислушаться ли к слабому голосу разума, убеждавшему меня повернуть, я оглянулась и увидела впереди огонек. До него было не особенно далеко. Руки уже начинали болеть, но я удвоила усилия, пересекая черную гладь. Я забралась гораздо дальше, чем рассчитывала, и боялась даже думать о том, как стану возвращаться обратно, но цель была слишком близка, чтобы так вот все бросить. Я то и дело косилась через плечо, убеждаясь, что огонек действительно приближался. И вот наконец мои весла прочертили по скалистому дну, а еще через мгновение киль лодочки со скрипом въехал на камень.

И в этот же миг моя свечка погасла.

Наверное, я могла бы зажечь последнюю, огарок еще тлел. Я, однако, не стала это делать, надеясь в случае чего воспользоваться огоньком, манившим меня вперед. И вообще, может, даже лучше было преодолеть некоторую часть пути в темноте. Незачем лишнее внимание к себе привлекать.

Я уложила в лодочку весла, потом поддернула подол и ступила через борт в холодную мелкую воду. Бесшумно и осторожно втащила лодочку на берег. Футах в десяти от меня виднелась скальная стена, но в ней имелся проход. Оттуда-то и исходило сияние, которое я заметила с озера.

Я приблизилась, пустив в ход всю свою драконью скрытность, прижалась к стене, заглянула в расщелину и с облегчением перевела дух. Я увидела перед собой королеву.

Бурая раздутая жаба величиной с мою голову сидела на плоском камне фута два высотой. Вот она, моя мачеха!

И ее окружало нечто вроде двора. Человекоподобные существа ростом с камень, на котором она восседала, стояли и сидели кругом королевы. Все — голые. Кожа у них была бледно-серая, глаза — очень большие, а кисти и ступни — странно вытянутой формы.

А привлекший меня свет исходил от небольшого костра, что горел в каменном углублении.

Я попятилась, мужество меня оставило… Поздно! Один из бесенят уже заметил меня. Он пронзительно закричал, и несколько его собратьев бросились к расщелине. Схватив, они вытащили меня на свет и поставили перед королевой. Я уже хотела отбиваться рябиновым жезлом, который прятала в рукаве, но показывать мачехе свое тайное оружие мне не хотелось. Поэтому я не сопротивлялась.

Бесенята бросили меня к подножию каменного столба, служившего троном королеве. Когда я поднялась на ноги, она сказала мне:

— Вот ведь радость нечаянная! Соскучилась, стало быть, по любящей мачехе, а, Мэй Маргрет?

И безобразная морда расплылась в улыбке, сделавшей ее еще страшнее.

— О да, — ответила я. — Я не прекращала скучать по тебе с того самого дня, как ты нас оставила.

Она перестала улыбаться.

— Не груби мне, Мэй Маргрет. Зачем ты пришла? Неужели тебе не довольно того, что ты и твой никчемный брат заточили меня в этом мерзостном теле?

— Не более мерзостном, чем то, в котором держала меня ты, — ответила я.

— Ну, положим, — негромко проговорила она, — это было совсем другое.

И я с изумлением поняла, что она не кривила душой. Она действительно в это верила.

— Ты со своей красотой была угрозой для моего правления, — продолжала она. Я хотела было возразить, но она отмахнулась. — Да ладно, Мэй Маргрет, ты не можешь это отрицать. Мужчины ведь, по сути, такие глупцы… А мне необходима была власть, ибо твой отец уже не мог как следует править.

— Не смей так говорить! — выкрикнула я, в глубине души понимая, впрочем, что она говорила правду.

— Пустое, Мэй Маргрет, ты сама знаешь, что я не лгу. И ты не настолько наивна, чтобы не подозревать о жадных соседях, только и ждавших удобного момента у наших границ. Мне нужна была вся полнота власти, чтобы отстоять замок и земли. Твой брат отправился за море, и теперь только ты стояла у меня на дороге. Я с очень тяжелым сердцем принесла тебя в жертву, милая. Я сделала это лишь для блага страны.

Я смотрела на нее в немом изумлении…

Она вздохнула.

— Ты воистину невинное дитя, Мэй Маргрет. Но ты далеко не глупа. Наверняка ты заметила опасности, существующие и по сей день. Если, конечно, мои лазутчики правду мне говорят.

— О чем ты?

— Твой брат намеревается сбыть тебя с рук? Выдать за наследника Данбарского замка?

Я не ответила, и она кивнула.

— Твое молчание весьма красноречиво, дитя. Я уверена, твой брат старается действовать во имя твоего блага. Увы, он глубоко заблуждается. Молодой Данбар мечтает о тебе, это так. Но еще горячее он мечтает о твоих землях…

Эти слова вошли в мое сердце, точно кривой нож. Неужели это правда? Неужели обворожительный Данбар, так очаровавший меня, в самом деле стремился лишь завладеть нашими землями? Или, быть может, ненавистная мачеха вновь пыталась использовать меня в своих целях?

— Откуда тебе все это известно? — спросила я, постаравшись не выдать своих истинных чувств.

— Ты имеешь в виду, много ли я способна увидеть из этого подземелья? — усмехнулась она. — На самом деле все просто. У меня почти не осталось могущества, зато есть друзья, которые верны мне по-прежнему…

При этих словах странные существа, составлявшие ее «двор», разом поднялись на ноги и поклонились. Потом опять-таки одновременно повернулись ко мне голыми спинами и хлопнули себя по ягодицам.

— Ну-ка, прекратите, — прикрикнула на них мачеха.

Они послушно уселись. Их ухмыляющиеся рожи сводили меня с ума.

— И эти друзья, — продолжала она, — путешествуют ради меня по дорогам страны, собирая всяческие сведения, сообщая мне, кто что делает — и с кем.

Прозвучало это грубо, и я залилась краской.

Какое-то время она молча смотрела на меня, потом медленно проговорила:

— Мы могли бы поладить с тобой. Я очень-очень многое знаю, а ты вполне способна учиться, хотя и чуточку туповата. И может быть, вместе мы еще оградим твой семейный надел от посягательства твоего жениха…

Некоторое время я просто ничего не могла вымолвить.

— Ты хочешь поладить со мной? — спросила я затем. — После всего, что ты со мной сделала? После всего, что ты сделала с Виндом?..

— Только не надо путать политику и личные привязанности, Мэй Маргрет. То, о чем ты толкуешь, — детские игры. Пора уже повзрослеть наконец! Я делала то, что считала наилучшим в тех обстоятельствах. И кстати, твоего любимого братца рубцами наградила вовсе не я.

Это была глубокая рана. Глубокая и такая болезненная, что мне захотелось ударить ее. Я удержалась только потому, что понимала — этим я ничего не достигну. Хуже того, я чувствовала, что ее слова содержали зерно истины. И это еще больше рассердило меня. Ну почему отец сотворил подобную глупость? Он был уже немолод, сказала я себе, и слишком устал от войны. Все так. Но тем не менее — почему он за меня не заступился? Почему не сделал большего, отстаивая наш дом и страну? Я любила его. Я очень его любила. Но и понимала при этом, что он всех нас попросту бросил.

— Кажется, я наговорила лишнего, — пробормотала венценосная жаба. — Кстати, ты так мне и не ответила. Зачем ты разыскала меня? Я ведь больше не представляю для тебя угрозы, так почему бы не оставить меня мирно жить здесь, внизу?

Я никак не могла придумать, что ей сказать. Правду? Что мне нужна была толика ее сути для возвращения к драконьему облику? Ни в коем случае.

Как бы уловив ход моих мыслей, ее бесенята принялись распевать хором:

— Скажи правду, скажи правду, скажи правду…

— А-а, — сказала мачеха. — Вижу, ты что-то от меня скрываешь, Мэй Маргрет. Дай-ка попробую догадаться…

Я почувствовала себя совершенно беспомощной — она ни дать ни взять оплетала меня заклятием слов.

— Скажи правду, скажи правду, скажи правду… — продолжали распевать бесенята.

— Тихо! — рявкнула королева. — Будете так шуметь, она вообще ничего нам не расскажет!

Ее приближенные мигом умолкли. Мачеха же обратила на меня взгляд огромных выпуклых глаз и тихо сказала:

— Почему бы не последовать их совету, Мэй Маргрет? Давай скажи все как есть.

И я ощутила почти необоримый позыв исповедаться ей в самом что ни есть сокровенном. Я в последний момент прикусила язык, вовремя сообразив, что тут не обошлось без магического воздействия. Как бы ненароком положив руки на пояс, я прибегла к оберегающей силе рябиновой опояски. Позыв говорить немедля рассеялся.

— Просто до меня слухи дошли… — начала я, стараясь не произносить откровенной лжи, на которой мачеха могла бы меня поймать. — Слухи, что ты еще жива. Вот я и решила проверить, не замышляешь ли ты чего против нас.

Она долго разглядывала меня, потом сказала:

— Вряд ли одно только это подвигло тебя на путешествие в подземелье.

— Меня замуж хотят выдать…

— Я знаю.

— А я не уверена, хочу ли я под венец.

— Я знаю.

— Есть заклятие, способное помочь мне, — продолжала я. — Но чтобы оно возымело силу, мне от тебя кое-что нужно.

Она смотрела на меня, недоуменно моргая.

— И что же тебе от меня требуется?

— Всего лишь провести тряпочкой по твоей спине, — сказала я наконец.

Она рассмеялась.

— А что ты мне за это дашь?

— А чего бы тебе хотелось?

— Вынеси меня на поверхность.

— Разве ты сама выйти не можешь?

— На мое возвращение наложен… запрет. Он утратит силу, если ты меня вынесешь.

Это было не совсем то, на что я рассчитывала, но, по крайней мере, передо мной была возможность получить желаемое. Мне нужно было только завернуть королеву-жабу в большой платок, который я с собой захватила, и выйти с ней на верхние уровни. Пока я соображала, что стану делать с ней, когда мы поднимемся выше, она сказала мне:

— Только поклянись, что не швырнешь меня с лестницы вниз и вообще никоим образом не обидишь.

Я открыла рот для ответа, но прежде, чем я успела выговорить хоть слово, она резко произнесла:

— Пойми, Мэй Маргрет, дракона обязывает данное им слово. Может, ты и вернулась к человеческому облику, но это свойство по-прежнему при тебе. Так что если дашь клятву, даже и не думай о том, чтобы ее преступить!

Я перевела дух, гадая, говорила она правду или просто подстраховывалась на случай, если я замыслю что нехорошее. Я решила на запрет ответить запретом. Я сказала:

— Я поклянусь, если ты также дашь клятву, что твои бесенята останутся здесь и больше не станут проказничать наверху!

Она нахмурилась, и я внутренне возликовала, поняв, что она, должно быть, собиралась вызвать их в какой-то момент. Тем и хорош был ответный запрет, что, вздумай она жульничать, я тотчас освобождалась от своего слова.

— Клянусь оставить их здесь, — сказала она наконец.

— А я клянусь не причинять тебе вреда, пока они смирно сидят внизу, — ответила я.

Вытянув из-за пазухи платок, я принялась заворачивать в него королеву. Памятуя о предупреждении Нелл, я очень старалась не прикоснуться к ней руками. Бесенята стонали, завывали и плакали, покуда королева вновь не отругала их, призывая к молчанию. Я хорошенько обмотала ее и подняла на руки. Тело у нее было мягкое и податливое — я словно бы держала на руках большой пласт хлебного теста. Подавляя дрожь, я отнесла ее к лодке и устроила на носу, после чего вернулась к костерку, чтобы разжечь последнюю свечку. Бесенята провожали меня непристойными звуками и грубыми жестами, но я не обращала внимания.

Пока я гребла обратно к своему берегу, мачеха рассказывала мне о политике и о тех опасностях, которые, по ее мнению, со всех сторон нас окружали.

Перебравшись через подземное озеро, я — делать нечего — снова взяла ее на руки, да еще и прижала к груди, потому что одна рука мне была нужна для фонаря. Я очень боялась остаться в темноте и быстро поднималась по винтовой лестнице, невзирая на боль в усталых ногах, и успела добраться до темницы, прежде чем моя свечка иссякла. Я не думала, что испугаюсь темноты, но тут на меня внезапно накатил такой страх, что перехватило горло. Несмотря на быстрый подъем, я с трудом могла дышать.

— Что с тобой? — спросила королева. — Почему мы остановились?

— У меня свечка погасла.

— Так разверни меня, и я тебе посвечу.

Я осторожно приоткрыла платок, по-прежнему остерегаясь прикосновения. Королева что-то пробормотала, и над ее головой возник светящийся шарик. Это был неяркий ведьминский огонек такого тошнотворно-зеленого цвета, что меня замутило.

Как бы то ни было — все лучше, чем темнота.

Когда королева увидела, где мы находимся, у нее вырвался негромкий вскрик.

— Скорее вперед! — сказала она мне. — Давай покинем это недоброе место!

Вскоре после этого мы выбрались обратно в кухню, и тут до меня дошло, что, стремясь получить необходимое, я вовсе не подумала о том, что будет дальше.

— Куда мне тебя отнести? — спросила я мачеху.

— В твою комнату.

— Я не хочу, чтобы ты там находилась. Может, болото лучше тебе подойдет?

— Не глупи, падчерица, — сказала она. — Пусти меня в болото — и через день я вернусь, творя неведомо что! Но если ты поместишь меня в своей комнате и станешь заботиться обо мне, ты сможешь присматривать за мной, а я буду давать тебе советы, что бы ни произошло!

Я была не слишком уверена, что действительно нуждаюсь в этих самых советах. Но мысль о том, что у себя в комнате я, по крайней мере, буду знать, что она замышляет, мне понравилась…

На следующий день я вновь отправилась к старухе Нелл, неся с собой платок, в который накануне заворачивала свою мачеху-жабу. Равно как и еще три серебряные чаши в дополнение к той первой. Бабка тепло приветствовала меня. Она казалась довольной и слегка удивленной тем, что я таки выполнила задуманное. Полюбовавшись чашами, она забрала у меня платок и выставила меня за порог — дожидаться, пока она сварит обещанное снадобье.

Уже вечерело, когда она снова позвала меня внутрь. Пристально уставившись на меня единственным глазом, Нелл вручила мне зеленую бутылочку, сказав:

— Тебе нужно лишь выпить это, и к тебе вернется облик, который ты когда-то носила. Но помни, дитя: если сделаешь — обратной дороги уже не будет…

Я отдала Нелл чаши, и она принялась жадно гладить их узловатыми пальцами. Я с неменьшей жадностью выхватила у нее заветную бутылочку и побежала домой, ощущая величайшее успокоение. Мысль о том, что теперь я могу стать драконицей, когда только захочу, согревала меня.

А еще я крепко надеялась, что само обладание вожделенным средством умерит мое желание воспользоваться им.

Последующие недели были едва ли не самым странным периодом моей жизни. Даже более странным, чем время, проведенное в шкуре драконицы. По настоянию королевы-жабы я приготовила ей местечко в своем платяном шкафу — уютное гнездо с блюдечком воды и большим плоским камнем во мху, который я ежедневно смачивала. Здесь ее даже Гленна не смогла бы заметить. По ночам я открывала шкаф и кормила мачеху мясом и вином, прихваченным с кухни. Мне только было слишком противно смотреть, как она ела, и на это время я находила себе дела за пределами комнаты. Насытившись, она окликала меня. Я водворяла ее в шкаф, и она расспрашивала меня о событиях дня, попутно высказывая свое мнение.

Удивительное это было чувство — мачеха, которая по всем ее делам должна была числиться моей врагиней, давала мне советы о том, как справляться с грядущим! И тем не менее ее слова казались мне мудрыми. Настолько, что я даже задумывалась: что, если она в самом деле заботилась в первую очередь о стране? Теперь я уже ничего не могла понять. Когда мачеха предупреждала меня о замыслах моего будущего жениха, это был разумный совет — или попытка подтолкнуть меня к скоропалительным действиям и конечной погибели? Когда она объясняла, почему Винд задумал мой брак, являла она истинное понимание человеческого сердца или просто подливала черного огня в мое, оставшееся человеческим едва ли наполовину?..

И вот, невзирая на всю мою ненависть к ней, желание верить мачехе все росло во мне и росло. Я ведь так отчаянно нуждалась в умудренном наставнике, который помог бы мне уразуметь все творившееся вокруг и в особенности — мою собственную, уже недалекую свадьбу.

По ночам, закрыв дверцы шкафа, я лежала без сна, силясь привести в порядок свое раздираемое противоречиями сердце. Как я ни сердилась на Винда, я продолжала верно любить его и ни на миг не забывала, чем была обязана брату. Красавец Данбар был само очарование, и моя девичья половина весьма благосклонно взирала на будущий брак. Но стоило мне заговорить с королевой о женихе, как она принималась тревожиться и даже сердиться.

— Не обольщайся внешностью, Мэй Маргрет, — квакала она. — Уж кому, как не тебе, следовало бы это знать!

А вот о чем я ей никогда не рассказывала, так это о том, что на самом дне моей души хранилось заветное воспоминание о драконьем обличье, мечта вернуться в которое ни на мгновение не оставляла меня. Однако, видя, что я не поддаюсь на ее доводы в отношении свадьбы, она как-то раз выдвинула еще одну мысль, буквально сшибшую меня с ног.

— Совершенно не представляю, что за дети могут родиться у вас, — сказала она.

После этого я ни ночью, ни днем не могла найти себе места, терзаемая желаниями и страхами. Какая-то часть меня стремилась выйти замуж и вести самую обычную жизнь. Другая часть тосковала о пламенной мощи и крыльях драконицы. И все в целом замирало от ужаса при мысли, что действительно будет, если я стану мужней женой, а в свой срок — и матерью.

Я почти не могла спать, я то и дело покидала постель и бежала к парапету башни, силясь как-то примирить снедавшие меня чувства. Между тем времени оставалось все меньше, ибо государственные дела — а свадьба сестры короля, без сомнения, была государственным делом — обладают собственным могуществом и близятся с неотвратимостью морского прилива.

И вот настал день венчания. Как ни отговаривала меня мачеха, я решила — а будь что будет, сопротивляться не стану. Пускай все идет своим чередом. По крайней мере, именно к этому склонялась большая часть моего сердца. Большая — но не все целиком. И мне казалось, что по отношению к Данбару это было очень несправедливо.

В то утро я облачилась в рубиново-алое платье, ибо этот цвет почитался у нас как знак плодородия и был подходящим для свадьбы. Мысль о будущих детях по-прежнему пугала меня, и я положила себе считать алый символом пламени, что бушевало у меня внутри. Мои рыжие волосы заплели в косы и уложили короной. На шее у меня красовалась подвеска с рубином…

И конечно же, под всей одеждой мою талию охватывала опояска из тонких рябиновых прутьев.

Гленна повела меня в часовню, исполняя роль подружки невесты. Мы дружили с ней много лет, я полностью доверяла своей фрейлине… Но даже и она не догадывалась, что именно скрывалось в корзинке с цветами, нести которую я ее попросила.

Часовня располагалась на замковых землях. Это было простое каменное здание, тем не менее в нем хранились священные предметы удивительной красоты. В часовне уже собрались гости, приехавшие из сопредельных королевств. В задних комнатах ждали наши самые доверенные слуги. Я немало удивилась, заметив среди них старую Нелл.

В передней части часовни готовился к таинству невысокий толстенький священник, служивший здесь столько, сколько я себя помнила. Рядом с ним стоял мой брат — рослый, крепкий и стройный, по мне — редкостный красавец, шрамы там или не шрамы. А рядом с Виндом я увидела своего жениха. О, это пригожее лицо, эти широкие плечи…

В то мгновение я желала его всем сердцем, всей силой плоти.

Дрожа от восторга и страха, я заняла свое место, и церемония началась. И все шло хорошо, пока священник не задал один из главных вопросов:

— Известна ли кому-нибудь из присутствующих какая-либо причина, делающая брак невозможным?

Вопрос вообще-то подразумевал некие неисполненные обязанности перед законом. Отсутствие приданого, невыплаченный выкуп за невесту или, к примеру, доказательство, что я утратила девственность. Все перечисленное пребывало в образцовом порядке, и я совсем не ждала, чтобы кто-нибудь подал голос.

Каково же было мое изумление, когда вперед вышла старуха Нелл и прокаркала:

— Никакой свадьбы сегодня не будет!

Все мои вожделения и мечты тотчас сковало лютым холодом, как ручьи под пятой мороза.

Люди в часовне разразились недоуменными криками, Нелл же, хромая, двинулась по проходу вперед.

— Это еще что такое? — спросил побагровевший священник.

Нелл отбросила с лица неряшливые пряди, вечно мешавшие как следует ее рассмотреть, и быстрым движением скрепила их на затылке. Мне сразу показалось, что черты у нее были совсем не старушечьи… А она сорвала с себя и отшвырнула прочь бесформенный драный плащ, который обычно носила.

И под ним обнаружилась мужская одежда.

Винд так и замер на месте…

Я услышала тихое шипение извлекаемых из ножен мечей, быстро оглядела часовню и поняла, что это схватились за оружие наши гости. И числом их здесь было куда больше, нежели нас.

Так называемая Нелл, хромая, подошла вплотную ко мне.

— Ты не выйдешь сегодня замуж, Мэй Маргрет! Ни сегодня, ни когда-либо в будущем!

Человек, которого я знала как Нелл, почти прорычал эти слова.

— Кто ты? — севшим от волнения голосом выговорилая. — Зачем ты со мной так?..

— Это мой отец, — выходя из толпы слуг, отозвался Уильям. — Мой отец, государь Макраэ, верный вассал твоего батюшки, которого беспощадно пытали в подземельях замка Арльсборо без всякой вины…

Государь Макраэ взял меня за подбородок, чуть повернулся и… заговорил голосом старухи Нелл.

— Я ведь не родился женщиной, Мэй Маргрет. Но после того… заботливого приема, что оказал мне покойный король, я навсегда перестал быть мужчиной… — Он плюнул на пол и рявкнул уже мужским голосом: — Взгляни на меня, девочка! И ты взгляни, Винд! Вот что сотворило со мной злодейство старого короля, вашего батюшки! Я всегда верно служил ему, а за это…

Он так выговорил слово «батюшки», что мне сделалось дурно.

— …А за это, — продолжал он, — по ложному навету меня объявили вражьим подсылом и поволокли в подземелье на пытки! В той адской дыре я оставил глаз… — С этими словами государь Макраэ приблизил свое лицо к моему и оттянул щеку вниз, принудив меня смотреть в пустую глазницу. — Там я лишился зубов! — Он оттопырил нижнюю губу, показывая пустые десны. — Там я получил множество ран, которые никто не лечил. Раны стали гнить, и мне отняли ногу!

Уильям подоспел к нему при этих словах, и Макраэ оперся на его плечо.

— А еще, — продолжал он, — там я в немыслимых муках лишился своей мужественности. Я молил о милосердии, но кто меня слушал! Вам не представить и сотой доли того, что я вынес, а ведь я ни в чем не был виновен!

Я задыхалась от отчаяния и стыда… Уж не его ли стоны и крики услышали мы с Виндом в тот день, когда ребяческая игра завела нас в подземелья? Его — или иного страдальца, столь же безвинного? Какая разница! Мы никогда ни о чем не расспрашивали и не пытались дознаться. Мы даже между собой ни разу не говорили о том, что нам довелось ненароком увидеть.

— В конце концов добрый друг помог мне бежать, — говорил между тем Макраэ. — Это был благородный человек, способный распознать зло, когда оно попадалось ему на глаза, и не привыкший спокойно проходить мимо творящейся несправедливости. Пока я лечил раны, лежа пластом в лесной хижине, я дал клятву пресечь этот злой род и положить конец проклятой династии!

— И мы уже думали, что нам все удалось, когда я стала женой твоего отца, а тебя превратила в драконицу, — раздался голосок из корзинки, которую держала добрая Гленна.

Фрейлина испуганно вскрикнула и выронила корзинку. Цветы разлетелись по полу, а следом покатилась зеленая бутылочка, которую я старалась всегда держать при себе, — вроде как доказательство, что облик драконицы может вернуться ко мне в любую минуту, стоит только захотеть.

Ну а за бутылочкой выпрыгнула и моя мачеха-жаба.

— Мы, конечно, предпочли бы, чтобы Винд остался за морем, но и его возвращение не оказалось особой препоной, — продолжала она. — Ибо мое заклятие содержало в себе одну хитрость: жар твоего дыхания должен был навсегда сделать его бездетным.

Как же вскрикнул бедный Винд при этих словах! А государь Макраэ добавил с горьким удовлетворением:

— Ты лишила его полноценного мужества, Мэй Маргрет. Почти так же, как поступил со мной твой отец.

Винд наконец подал голос.

— Наш отец, — сказал он, — мог и не знать, что творилось в темницах.

Макраэ повернулся к нему и презрительно бросил:

— Никто не может уйти от вины, заявляя, будто ведать не ведал, какие дела совершались от его имени. Винд, твой отец знал все. А если не знал — это еще худший позор! Хорош правитель, который понятия не имеет, что делается в его собственном замке!

Это его долг — знать!.. И ведь дело касается не меня одного, мальчик. Там были прикованы многие десятки таких же, как я! Я провел в подземельях несчетные ночи и дни, я видел узников, я слышал крики несчастных, которых терзали и мучили с беспримерной жестокостью! Я знаю! Я видел и слышал! Я — живой свидетель злодейства!

В часовне поднялся ропот. Не очень громкий, но я некоторым образом поняла: многие среди собравшихся имели непосредственное отношение к тем «многим десяткам». У кого-то замучили брата. У кого-то — дядю, сына, отца…

— Дело обрело бы должное завершение, не вздумай ты выдать замуж сестру, — сказала венценосная жаба. — Ваш род просто тихо прекратился бы, вот и все. А мы только этого и хотим. Хотим, чтобы наследие зла навсегда исчезло с этой земли…

Я крикнула в отчаянии:

— А ты-то здесь каким боком замешана?

— Так я ведь дочь государя Макраэ, — ответила жаба. — Когда я выходила за твоего отца, мне были нужны вовсе не почести. Если у девушки есть в голове хоть капля мозгов, за десять лет она может здорово поднатореть в магии… Кому бы знать, как не тебе! Я весьма ценю, что ты вынесла меня из подземелий, Мэй Маргрет. Уильям отворил мне дверь, когда я спускалась, но магия, связавшая меня, была такова, что лишь ты могла меня возвратить…

— Мой сын оказался хорошим посыльным, — рассмеялся государь Макраэ. — Знай себе таскал весточки от меня к сестре и обратно!

К этому времени меня начала разбирать ярость, огонь в крови тлел, грозя вспышкой.

— Сделай же что-нибудь! — прошипела я, обращаясь к Данбару.

Но мой жених лишь с ужасом смотрел на меня. Вот он замотал головой и отшатнулся назад…

— Трус! — крикнула я и, с яростным воплем метнувшись вперед, наклонилась и подхватила бутылочку.

Я вообще-то ждала, чтобы Макраэ или королева-жаба велели Уильяму остановить меня. Однако они промолчали. Под взглядами всех собравшихся я попыталась вытащить пробку. Это не удалось мне, и тогда я стиснула ее зубами и что было мочи рванула.

Она вылетела из горлышка.

Я запрокинула голову и одним глотком выпила снадобье, заранее ожидая, как вот сейчас встрепенется во мне драконий огонь.

Но ничего не произошло.

Я ахнула от ярости и изумления. Я-то держала зелье при себе, полагая, что смогу с его помощью вновь стать драконицей! И все впустую! Мне солгали, меня обманули! Ярость, охватившую меня, невозможно передать никакими словами. И жуткий стыд за деяния отца, спустя столько лет выплывшие наружу, — деяния, которых не должен был бы совершить ни один человек! — лишь подстегивал пламя моего гнева.

— Неужто ты думала, будто мы вернем тебе подобную мощь, особенно теперь, когда ты все знаешь? — рассмеялась свергнутая королева. — Мэй Маргрет, в этом снадобье силы не больше, чем в обычном вине!

Ох, не надо было ей так смеяться… Моя ярость превзошла все мыслимые пределы. Я шарахнула бутылочку об пол, и она разлетелась мириадами блестящих осколков.

А я бросилась к жабе.

— Нет!.. — отчаянно крикнул Макраэ.

Он опоздал.

— Скажи мне! — взревела я, хватая нежное, податливое тело и вздергивая его с пола. — Скажи мне! У меня должен быть способ вернуться! Я знаю — он есть!

Но ей и не понадобилось давать мне ответы. В тот самый миг, когда я схватила ее, мое тело ожило и попыталось измениться, по жилам помчались искры огня, а в запертые двери сердца ткнулась драконья сила…

Что-то мешало начаться готовому превращению, но вот что?..

Теперь-то я вполне понимала, почему «старуха Нелл» так усердно твердила мне, чтобы я ни в коем случае не касалась мачехи, вынося ее из подвалов! Никаких зелий — само это соприкосновение было тайным ключом к моему возвращению в обличье драконицы!

Чего же недоставало?

И вдруг я сообразила чего. Взвизгнув от боли и торжества, я выронила мачеху, рванула корсаж, раздирая алое подвенечное платье, и сдернула с себя опояску из рябиновых веточек.

Теперь ничто не мешало магической силе, и трансформация пошла своим чередом. И по мере того, как я превращалась в драконицу, моя мачеха-жаба корчилась на полу, увеличиваясь в размерах. Пока мы с ней в один голос завывали от боли, ее тело все вытягивалось, становясь прежним — человеческим.

В часовне стоял всеобщий крик, люди визжали и вопили, разбегаясь кто куда. И не только потому, что я была уж очень страшна. Просто вьющиеся кольца моего возвращенного тела быстро заполняли небольшую часовню, грозя совсем ее разнести. Церковные скамьи и так уже скользили по полу, с треском ломались, разлетались в щепки. Мой хвост метался туда и сюда, круша витражи.

Мне, впрочем, было все равно. Огонь и боль поглотили меня, и я менялась, менялась…

Вот моя мачеха приподнялась на четвереньки, потом вскочила, попыталась бежать… Моя голова на длинной шее метнулась следом, я схватила ее огромными челюстями…

И вдруг замерла.

С какой стати? Почему я остановилась, вместо того чтобы одним махом разорвать ее и проглотить? Неужели меня удержала клятва не причинять ей вреда, произнесенная в подземелье? Слово, связывающее дракона?..

Не исключено.

Я, однако, предпочитаю думать, что в тот миг меня посетило драконье ясновидение. Я отчетливо поняла: если убью ее, это не станет концом черной сказки о предательстве, боли и смерти. В лучшем случае — концом главы. А потом все пойдет по заведенному кругу. Месть, война, злоба, смерть — и так во веки веков.

Я распахнула зубастую пасть и бросила на пол нагое женское тело. Она смотрела на меня снизу вверх, не двигаясь. И я с изумлением увидела у нее на глазах слезы.

— Мы хотели наказать не тебя, Мэй Маргрет, — сказала она. — Мы стремились покарать только твоего отца…

Я вскинула голову и заревела, выдохнув язык пламени такой чудовищной мощи, что крыша, выложенная сланцевыми плитками, просто перестала существовать. Вниз посыпались камни, но я прикрыла мачеху своим телом, а ему булыжники были нипочем.

Убедившись, что больше ей ничто не грозило, я рванулась в пролом, раскидала последние остатки крыши и взвилась в небо…

Теперь я провожу свои дни на Веретенном камне. Я часто размышляю об одной фразе, которую толстячок священник нередко повторял нам в часовне: «Грехи отцов падут на головы детям».

Мне никогда не нравилась эта строка, мне казалось, что справедливый Боженька не должен наказывать детей за прегрешения родителей… С тех пор я кое-что успела понять. Священный стих вовсе не имеет в виду деяния Божии, он лишь намекает на вековой закон мироздания. Верша зло, причиняя боль, ты тем самым порождаешь врага. И не просто врага. На тебя могут ополчиться все, кто любил пострадавшего от твоей руки человека.

Наш отец сотворил зло. А расплачиваться довелось Винду и мне.

Но в наших силах сделать так, чтобы все завершилось здесь и сейчас, не продлившись в грядущее. Моя мачеха исцелила шрамы на лице молодого короля. Теперь она — его советница. А поскольку у Винда никогда не будет детей, наследником провозгласили юного Уильяма. Так что когда мой брат завершит свои земные дни, дело обойдется без драки.

Ну а я что же?

Я стала хранительницей королевства.

Я присматриваю за побережьем.

Я зорко оглядываю леса и холмы.

Чтобы ни один враг не вторгся в наши пределы…

Но не только этим я занимаюсь. Я еще и слушаю. Я выслушиваю людей, которые доставляют мне новости. Я внимаю всему, что делается в стране.

Вот почему я большей частью сижу здесь, обвившись вокруг Веретенного камня и глядя то в море, то на просторы земли, которые я так люблю.

Я — хранительница своей страны.

И пока я жива, в ней не зародится новое зло.

Content

Брюс Ковилл
После третьего поцелуя