Михаил Заборский

Вокруг крючка

Вместо предисловия

Михаил Александрович Заборский — писатель трудной и своеобразной судьбы. Он в жизни перепробовал не одну профессию: клеил афиши, был слесарем, служащим, водил самолеты, а в сорокалетием возрасте пошел учиться в Плановую академию, окончив которую, стал преподавателем экономических дисциплин.

Каждый отдыхает после работы как умеет. Заборский лучшим видом отдыха считает рыбную ловлю. Он рыболов завзятый. Дотошно, по-аксаковски изучил он все тонкости этого увлекательного занятия. Именно рыбная ловля, знакомство с неутомимым и веселым обществом энтузиастов этого спорта, влюбленность в родную природу и сделали Заборского писателем.

Заниматься литературным трудом он начал не так Давно. Его рассказы и очерки, появлявшиеся на страницах газет и журналов, обращали на себя внимание мягким, неназойливым юмором, очень народным по тону, светлыми описаниями простых людей и мирных пейзажей, выразительным языком.

И вот перед нами книжка новых юмористических рассказов «Вокруг крючка». Рыбная ловля не однажды привлекала юмористов обилием непридуманных комических эпизодов и ситуаций. Здесь Заборский вносит свой посильный вклад в юмористическую литературу.

Второй раздел книги — «Приключения деда Стулова» — состоит из рассказов, объединенных центральной фигурой героя — пожилого калининского колхозника. Отрадно видеть, что дед Стулов — это не подражание прижившимся на страницах журналов «рождественским» паточным старичкам, какими привыкли изображать сельских жителей почтенного возраста некоторые авторы, не знающих деревни. Заборскому удалось создать глубоко индивидуальный образ старика-колхозника. Обладая типичными чертами русского самобытного характера, дед Стулов оказывается всюду только самим собой — лукавым жизнелюбом, не чуждым древних сельских обычаев и вместе с тем искренним патриотом колхозной деревни.

Пожелаем доброго пути в нашу литературу автору этой книги, бывалому, интересному человеку Михаилу Александровичу Заборскому.

Леонид Ленч

И вот что характерно…

Конец «Берточки»

…Несмотря на преклонный возраст, она упорно сохраняла легкомысленную канареечную окраску, неистребимую от длительного воздействия воды, солнца и ветра. Словно старые боевые шрамы, были разбросаны по этой первородной желтизне заплаты: большие, средние, маленькие. И каждая из них хранила свою трагедию.

Она совершала очень мало движений поступательных и значительно больше вращательных, уподобляясь детской игрушке, известной под названием «волчок».

При малейшем дуновении ветра она устремлялась вперед со скоростью торпедного катера. Любые попытки ограничить ее движение обрекались на неудачу.

Но это совсем не означало, что она вела себя паинькой в штилевую погоду. Много хитрости требовалось затратить в самое тишайшее безветрие, чтобы не оказаться нахлобученным тем, на чем вы только что двигались по воде.

Герой наш, купивший это чудовище в Москве, на архаическом Птичьем базаре, с достоинством именовал свое приобретение «импортом», а находясь в благодушном состоянии, — «Берточкой».

«Берточка» (речь идет о надувной резиновой лодке иноземного происхождения) была знаменита еще тем, что требовала периодической подкачки. И пока действовал ручной, похожий на распяленную лягушку насос, «Берточка» в изнеможении рыдала. То был почти очеловеченный стон через крепко стиснутые зубы:

«Ых! Ых! Ых! Ых!..»

Далеко по воде неслись эти жалобы, вызывая разнообразные реплики со стороны многочисленных зубоскалов, комфортабельно расположившихся в устойчивых деревянных лодках и с неизменным интересом ожидавших приближения «Берточки» и ее владельца:

— Ты бы на ней череп с костями намалевал. Как у нас на трансформаторной, — советовали ему.

— Замечай, ребята! Гы-ы! Он ей опять пневмоторакс делает!

— А что, Максимыч, не слыхал — страхование жизни не подешевело?

А Максимыч невозмутимо восседал, опираясь на студенистые бока этой удивительной представительницы «плавсредств» и поглядывая вокруг через выпуклые чечевицы очков в массивной железной оправе. Краснолицый, точно вечерний небосвод перед ветреным днем, с ежикообразной седой щетиной, толстыми губами, к углу которых прилип потухший окурок, в форменной выгоревшей фуражке и плаще из серебристого перкаля, он, скрючившись, подвигался вперед, отталкиваясь от воды коротышками-веслами, смахивающими на теннисные ракетки. Наконец Максимыч притормаживал «Берточку», расправлял плечи, концы его губ начинали медленно ползти к ушам, и он, сотрясая воздух, приветствовал окружающих:

— Не стая вор-ронов слеталася!

Это была дань вежливости, не нуждавшаяся в последующей расшифровке.

Следует заметить, что жизненные интересы Максимыча расчленялись как бы на две половины. Давно миновав пенсионную ступень, он продолжал работать диктором на железнодорожном вокзале.

Энтузиаст транспорта, Максимыч не представлял себе существования вне станционной сутолоки, за которой скрыта кропотливая работа слаженного коллектива. В этой слегка припахивающей жженым угольком атмосфере, среди мерцания сигнальных огнен, под ритмическое постукивание колес и пронзительные трели свистка «главного» протекала длинная жизнь нашею героя. Патриарх большой разросшейся семьи, изведавший не одну транспортную профессию, он привил свою кровную любовь к «железке» многочисленному поколению.

Влюбленность в работу дружелюбно уживалась в Максимыче с увлечением рыбной ловлей. С юности он проводил досуг на берегах извилистой речушки, находившейся неподалеку от станции. Рядом с вокзалом среди искривленных временем, но еще плодоносных яблонь был и домик Максимыча, где мягко поскрипывающие двери всегда были гостеприимно открыты для друзей и единомышленников.

Вряд ли кто лучше Максимыча изучил местные рыболовные угодья. До последних пор он оставался регулярным посетителем большого водохранилища, которое любители в тот памятный сезон посещали особенно охотно. Этот высокий интерес имел свое объяснение. Дело в том, что среди обычных обитателей водоема — пучеглазых ершиков, красноглазых плотвичек да щурят, не превышавших размером плотницкого карандаша, в здешних водах неожиданно появилась Великая щука…

Однажды в июльский полдень мы сидели, устремив усталые взгляды на неподвижные поплавки. Великолепная тишина царила вокруг. По случаю жары рыба не клевала. И когда кое-кто уже потянулся сматывать удочки, вдруг послышался многозначительный звук — будто бы по воде ударили с размаху большой мокрой тряпкой.

Все, точно по команде, повернули шеи и увидели, как от ближнего островка расходятся широкие круги потревоженной воды. А спустя секунду, изогнувшись наподобие бумеранга, из небольшой лагуны вылетела метровая рыбина. Не рассчитав прыжка, она плюхнулась на травянистую мель, явив изумленным зрителям желтоватое брюхо, сплюснутую голову и широко разинутую пасть. А еще через мгновение щука исчезла, оставив нас в состоянии блаженной растерянности.

— Ручаюсь за восемь килограммов! — сказал сосед по лодке, утирая платком внезапно захолодевшую лысину. — В тысяча девятьсот двадцать втором году у меня точно такая же сорвалась. Родная сестра… Ей-богу!

С этого, собственно, и началось. Появление Великой щуки ознаменовало наступление новой спортивной эры.

Появились лесы, способные выдержать тихоокеанского тунца, и крючки, на которых с успехом можно было вывесить говяжью тушу. Заново грунтовались и красились поплавки. До предельной остроты оттачивались багры. С тысячью предосторожностей на водоем транспортировались самые завлекательные живцы. Вопрос об этичности поведения Великой щуки дважды обсуждался в президиуме рыболовного общества. Круглые сутки по берегам водохранилища дымили костры и белели палатки. Преследование возмутительницы спокойствия начиналось всерьез.

Меж тем близилась осенняя пора. Подмосковные рощи оделись в багрец и золото. В прозрачном воздухе потянулись нити паутины, засвистели крылья уток. Холодала вода, повышался аппетит подводных обитателей, крепли надежды чающих рыболовов. Шел ядреный сентябрь — месяц рыжиков, клюквы и неистового щучьего жора.

Утро, в которое произошло событие, оставившее неизгладимый след в местных рыболовных анналах, выдалось тихое и туманное. Впрочем, туман был бы весьма неубедительным определением для той густой сметаны, в которую окунулась окрестная природа. Часа два мы провели в томительном ожидании, но когда стало окончательно невмоготу, сели в лодку и двинулись вперед, напрягая в памяти все свои знания по слепому кораблевождению.

И вскоре убедились, что не являемся одинокими. Туман был полон звуков: скрипели уключины, где-то позвякивали ведра, гремели цепи, повсюду раздавалась перекличка неугомонных чудаков, охваченных единой всепоглощающей страстью. Великая армада рыболовного воинства рассеивалась по широким просторам завуалированного водоема.

Мы находились в превосходном настроении, ибо каждый рыболов-любитель с утра нафарширован надеждами на успех не менее плотно, чем жареный лещ гречневой кашей. Да и вечер обещал приятную встречу: Максимыч пригласил нас к себе на день рождения.

— А кой тебе годик? — с шутливым пафосом продекламировал один из приглашенных.

Новорожденный вместо ответа многозначительно пощелкал себя указательным пальцем около кадыка; после чего всякий отказ от визита граничил бы с явной бессмысленностью.

Конечно, мы заготовили и подарки: латунный портсигар с изображением меланхолической хищной птицы и шелковое кашне экзотической расцветки. Кроме того, было заключено джентльменское соглашение, по которому все трофеи сегодняшней рыбалки поступали на пополнение праздничного стола.

— А что, черт возьми, если нам-таки удастся заполучить Великую щуку?! Уж мы бы сумели уберечь тайну до последней минуты! Вот был бы сюрприз!

— Наверно, переживает бедняга! — сказал приятель, нажимая на весла, что по сути было совершенно ни к чему, так как нужное направление давно было безнадежно потеряно. — А сегодня его старуха разве на речку отпустит?.. Нет, брат! В такие дни жены с самого утра силу забирают… По себе знаю!

Но тут, словно категорически отвергая вынесенное соболезнование, из глубины тумана раздались знакомые всхлипы:

«Ых! Ых! Ых!»

И вдруг оборвались они так же внезапно, как и возникли. Только мы, обнадеженные близкой встречей, еще долго кружились из стороны в сторону, пытаясь определить, в каком направлении находится источник звуков.

— Хватит! — с сердцем сказал приятель, опуская весла. — Теперь я окончательно не понимаю, куда заехали. Давай-ка покурим.

Но не успели мы сделать по затяжке, как слабый порыв ветерка пахнул на нас знакомым запахом одеколона «В полет!», отличавшего посетителей вокзальной парикмахерской с той же безошибочностью, с которой пряный рассол отличает маринованную кильку. Затем что-то зашипело, словно впопыхах выключаемый примус, и, наконец, где-то неподалеку в воду обрушилось тяжелое тело. Большая волна заколыхала наш ялик.

Дальнейшие события представляли собой сплошную фантасмагорию. Кто плавал на лодке в тумане, знает, как увеличиваются в представлении близкие предметы. Жалкий побег осоки соперничает со стеблем добросовестно вымахавшей кукурузы, блюдечко кувшинки расползается до размеров раскрытого зонтика, а какой-нибудь ольховый кустик напоминает декорацию помещичьей рощи на сцене оперного театра. Вот почему бакен внезапно вынырнувший из плотной массы тумана, справедливее всего было бы сравнить с гигантским колоколом, приводящим в восхищение многочисленных экскурсантов Московского Кремля. И самым удивительным оказалось то, что бакен раскачивался…

Только подогнав ялик вплотную, мы выяснили причину этих колебаний. По грудь в воде, уцепившись обеими руками за скользкую, обросшую зеленой слизью крестовину, барахталась знакомая фигура в серебристом плаще. Максимыч с напряжением поднял голову, и его очки, точно взбрызнутые дождем автомобильные фары, направились в нашу сторону. И при всем этом ни слова о помощи, ни единого звука не проронили его сомкнутые уста. Клянусь, мы струхнули в этот момент. Время от времени бедняга судорожно дергал подбородком, как бы указывая на что-то находящееся впереди. И тут мы ахнули. В стиснутых зубах нашего друга бульдожьей хваткой был зажат конец толстого жерличного шнура, резавшего воду в разных направлениях. Все разъяснилось молниеносно. Спустя мгновение охотник, удерживающий свою добычу столь удивительным образом, был благополучно водворен в ялик. За ним последовала Великая щука. А потом мы подобрали вокруг места аварии все то, что еще обладало способностью плавать и что нам позволил подобрать туман. Увы! «Берточки» не оказалось среди найденных нами вещей.

…Из осенней экипировки запасливого рыбачка всегда можно выкроить подходящую одежонку на троих. Так без особого для себя ущерба мы собрали Максимычу сухую смену. В овечьей жилетке, шерстяных волосатых кальсонах и кустарных галошах красного цвета пассажир наш восседал на корме и яростно дымил папиросой. Между галош торчал здоровенный рыбий хвост с оранжевой окаемкой, шлепая которым Великая щука словно бы сетовала на свою роковую неосмотрительность. Туман постепенно уходил, разрываемый на клочья, гонимый усилившимся ветерком, и яркое осеннее солнце пробивалось, сквозь дымчатое, но уже голубеющее небо. День сулил выстоять золотой — погожий сентябрьский день. И все вокруг начинало казаться чудесным… Эх, если бы не эта злополучная «Берточка»!

— Кор-ренным по импор-рту! — горько выдавил потерпевший и недружелюбно покосился себе под ноги: Максимыч явно не разделял общего праздничного настроения.

Меж тем сенсация неведомым образом быстро распространилась по водохранилищу. Лодки подчаливали к нам одна за другой, и каждый спешил возможно обстоятельнее удовлетворить свою законную любознательность. Максимыч, в силу характера не расположенный к излишней болтливости, вскоре же ослабел от многочисленных интервью, и нам пришлось подменить его, что мы и сделали не без известной доли удовольствия:

— Нет, не утонул — вот он сидит… Да, поймали — вот посмотрите!.. Думаем, что килограммов девять… Да распорола лодку зубом, когда втаскивал… Ну, резина, сами знаете, не первоклассная. На жерлицу, поставили еще с вечера, подвязали к бакену… Нет, бакен цел… Нет, так и не нашли. (Тут на лицо потерпевшего еще больше наползали сумерки.) Думаем, что девять с половиной… Значит, по-вашему, если руки заняты, то и рыбу бросай? Странное рассуждение!.. Нет, зубы природные, на протезы он еще не переключался… Ну кто же ловит сейчас на карася? Только на плотву, дорогой товарищ, только на плотву!. Да, в порядке профилактики принял. Вместе с горячим чаем из термоса… Собирается фаршировать… Так, кажется, Максимыч? (Равнодушный кивок головой.) Да, с перцем и репчатым луком… Думаем, что около десяти килограммов… (И т. д. и т. п.)

Весть о чрезвычайном происшествии достигла материка много раньше, чем мы приблизились к пристани. Еще издали стал заметен оживленный человеческий косячок, среди которого алела фуражка Якова Ивановича, начальника станции. Опознали с борта и еще кое-кого из станционных работников в обильном окружении местных мальчишек. Но появление администрации в необычном месте не взволновало Максимыча. И только когда его рассеянный взгляд наткнулся на низенькую старушку, стоявшую несколько в стороне с узлом, в котором угадывалось что-то очень похожее на валенки, искры замешательства вспыхнули под знаменитыми окулярами нашего друга.

Тем временем в нестройном гуле голосов, доносившихся с берега, все чаще пробивался вибрирующий тенорок Якова Ивановича. Начальник был сухощав, невелик ростом, рыж, точно полтавский подсолнух, имел хищный мое и налитые кровью кроличьи глазки. Что касается характера Якова Ивановича, то по въедливости он мало уступал действию жидкости от мозолей. При всем этом он был очень хлопотлив, внимателен к посетителям и заботился о подчиненных, глубоко вникая в подробности их имущественного и морального состояния.

— Давай-ка подъезжай, покоритель океанов! — с крутого разворота начал Яков Иванович. — Синбад-Мореход! Летучий голландец! Жерлица! Если хочешь знать, лучше бы мне в эту зарплату начет сделали, чем такое переживать!.. Замминистра по селекту звонит: «Где юбиляр?» Представитель из Цека союза второй час на станции дожидается: «Где юбиляр?» С окружной дороги почетные старики приехали, костылями стучат: «Где Максимыч?» А я что отвечать должен? Это у тебя, Васильевна, семейной бдительности мало! — затряс он вдруг красным, точно морковь, пальцем в сторону старушки с узлом. — Ты не уберегла! День нынче какой, а ты его на веру в парикмахерскую отпустила. Будто не знаешь, что клуб там у них! Все туда ползут… Все! Точно опарыши на муку… Там его и сагитировали. А того не поймут, что он не человек сегодня!.. Он же сегодня лицо! Он трудовая реликвия, если ты хочешь знать! Только подумать — сорок лет на одной станции отгрохал, а сам жерлицу проверять сбежал. На, гляди! — вытащил он из кармана свернутый газетный лист. — Вот она, сегодняшняя! А портрет чей? Чей, я спрашиваю, портрет, бредень? А если бы ты нынче всерьез пузыри пустил?

— Дяденька! — раздался из толпы чей-то юный плачущий голос. — Отцепись ради бога! Ему и без тебя тошно! Лодка у него потонула, «Берточка»!

— «Берточка»! — взвился Яков Иваныч. — Ты мне лучше про эту жабу и не поминай! Ведь это только подумать: сорок годов без единого взыскания отхлопал, а плавает на каком-то экспонате! Да разве ж это лодка? Это ж похоронная принадлежность! Саркофаг! Да к ней дежурного осводовца давно прикрепить пора! Тьфу!.. Купили мы тебе лодку, выползок! Ку-упили, слышишь? Вторую неделю в казенном пакгаузе хороню. Нарушенье, если ты хочешь знать, делаю! Ялик! Двупарный! Не твоей анаконде чета! О господи! Ну, погоди, бокоплав! Ведь ты меня чуть до кондратия не довел!.. Представитель из Цека союза дожидается. Замминистра на селекте… Почетные старики палками стучат!..

По мере этого бурного монолога оттенки чувств, самых разнообразных, заходили по лицу юбиляра, точно кучевые облака в период усиления циклонической деятельности. К сожалению, речь Якова Ивановича была прервана неожиданным возгласом. На большой белой шлюпке к нам приближались два незнакомца, судя по внешнему виду — водники.

— Эй, на берегу! — кричал один из них пополнее и, надо думать, постарше чином, в фуражке, инкрустированной роскошной золотой «капустой». — Это не вашей ли лодке щука бок прогрызла? А то подобрали мы какую-то. На мели рядом с белым бакеном… Ничего лодчонка. Подходящая! Если к ней еще килограммов шесть заплат добавить, она вполне до следующего выходного проскрипит. Ну-ка, Вася, покажи!

Вася, лохматый, заспанный, с носом, как у розового пеликана, нагнулся и натужно потащил на себя что-то, очень смахивающее на плохо выделанную коровью шкуру. Даже нос его от напряжения несколько сместился вбок.

— Ваша, что ли? — спросил он хрипло.

Все сомнения отпадали. Это была «Берточка» собственной персоной.

— Нет! — завладев инициативой, рявкнул Максимыч, и концы его губ не спеша поползли к ушам. — Это не наша! Не наша, пр-ровались она в тар-р-тар-ра-р-ры!

Двадцать два Несчастья

Некоторые называли его Епиходовым, по фамилии бессмертного персонажа «Вишневого сада», другие — Двадцать Два Несчастья, третьи совсем коротко — Двадцать Два.

Следует оговориться: преследовавшие его неудачи касались единственной стороны жизни нашего героя. Во всем остальном она была заполнена благодарной творческой работой и множеством других дел, больших и малых, которые осмысливают и красят существование каждого. И семья у него была дружная, веселая. И со здоровьем было не так уж плохо. Чего бы еще надо человеку? Но, оказалось, надо! На пятом десятке вмешалась страсть к рыбной ловле, прилипчивая, неотвязная. Все дни досуга он стал отдавать новому занятию. Но именно здесь и был корень всех бед. Дело в том, что с рыбалкой ему чертовски «не везло».

Из описаний его неудач рождались бродячие рыбацкие анекдоты. Узнавая раньше всех о счастливом месте, он, как правило, попадал туда позже всех, когда уже заканчивался непостижимый рыбий «жор»; если его кусал комар, то обязательно под глазом, где быстро, как на дрожжах, вздувалась обидная шишка; он приезжал домой с перевязанными пальцами: зубастые щуки сторицей платили ему за доставленные неприятности; летом он падал в воду с самой устойчивой лодки; осенью прорезал жесткой осокой резиновые сапоги, отчего часто страдал флюсами; а зимой, шествуя в самом конце многолюдной рыбацкой компании, ухитрялся проваливаться под лед.

Рыбы, зацепившиеся за его снасти, ловко рвали их или сходили с крючков самым непонятным образом. Сохраняемую им на берегу добычу безошибочно находили и хори, и коты, и поросята; был случай, когда под самым его носом какой-то неприлично бойкий петух успел выклевать глаза у редкостного трехкилограммового судака.

Скорбный перечень этих неудач можно было бы продолжать до бесконечности…

А вместе с тем это был истинный энтузиаст рыболовного спорта. Наблюдательный, дотошный, он никогда не удовлетворялся найденным и всегда стремился в разведку за новыми открытиями. Он рыскал в самых глухих, затаенных углах, и, пожалуй, за пятьсот километров вокруг столицы не нашлось ни одной речки и даже ручья, которых он не обследовал бы самым тщательным образом.

Запас знаний нашего героя можно было назвать рыбацкой энциклопедией, чем многие бесцеремонно пользовались, бессовестно подтрунивая над ее составителем.

…Мы приехали на вокзал в теплый вечер мая. Так как среди нас был Двадцать Два, мы не нашли ничего удивительного в том, что расписание неожиданно изменилось и час тому назад ушел последний поезд. Следующий был рано утром. Нам предстояло провести хотя и короткую, но свежую ночь в садике на вокзальной площади.

Плох рыбак, выезжающий на ловлю без чувства уверенности в успехе. Мы не причисляли себя к плохим. Общее бодрое настроение поддерживалось драгоценным обстоятельством: совсем недавно с очередной рыбалки приехал наш знакомый и сообщил волнующие подробности об одном местечке. Правда, он прибыл без улова, но с поломанными снастями и в буйном восторге от пережитого. Близ устья светлой Нерли он наткнулся на один островочек. Рядом была яма, и в этой яме…

В общем мы слушали его как хорошего международного докладчика: не переводя дыхания.

Но когда он начал объяснять местонахождение этого Эльдорадо, выяснилось, что найти островок не так легко. Тогда по настоянию Двадцать Два на клочке ватмана был вычерчен со всеми подробностями план.

По этому плану среди бесчисленных островков, островов и островищ, среди извилистых русел рек, речушек и ручьев, среди кустов, травы и осоки надо было найти небольшой клочок земли. В чертеже на южной оконечности островка были помечены пять сосенок, расположенных в виде фигуры, называемой любителями игры в городки «письмом». Кружок возле северного берега острова обозначал большой черный плоский камень под водой, хорошо видный в тихую погоду.

Двадцать Два тщательно сложил чертеж и заботливо упрятал его в особое отделение своего толстого бумажника. Теперь мы уже были твердо убеждены, что едем на верное место. Мы условно назвали островок островом Переживаний, решив этим увековечить взволнованный рассказ нашего друга, которому помешала поехать с нами неожиданная командировка…

Итак, мы проводили эту майскую ночь в привокзальном садике. «Чертовщина», по определению одного из ваших спутников (назовем его Неустойчивым), продолжалась. Как оказалось, и над ним пронеслось темное крыло неудачи: он обнаружил, что забыл дома коробку с блеснами. Неустойчивый с ожесточением покосился в сторону Двадцать Два. Больших трудов стоило успокоить разволновавшегося коллегу. Ему собрали по блесне с «души». Двадцать Два выдал даже две.

Перед рассветом откуда-то взялся дождь, мелкий, частый. Все небо обложило плотными низкими тучами. Мы покорно приняли и это: ведь с нами был Двадцать Два! Наконец мы взяли билеты, стали в очередь у вагона и вошли в свободное крайнее купе. Как только поезд тронулся, выяснилось, что мы попали в служебное помещение. Мы двинулись назад, но обнаружили, что вагон уже набит до отказа. Пришлось стоять. Когда вошел контроль и Двадцать Два вынул свой знаменитый бумажник, вспомнили о плане. Тут горемыка полез в заветное отделение, посучил там пальцами и как-то нехорошо сморщился. Мы поняли: плана нет. Все замолчали. Один Неустойчивый издал зубами звук, очень напоминавший хруст битого стекла.

Река встретила нас неласково. Ничто не предвещало улучшения погоды. Неустойчивый остался тут же на станции, решив обратным поездом возвратиться домой. Но мы трое, не спавшие, измученные, все же пошли к лодкам.

Разумеется, ветер оказался встречным. Мы разделились: Двадцать Два сел в отдельную лодку. При такой волне нечего было и думать добраться до места раньше вечера. Миновав широкое устье Нерли, мы поняли, что дальнейшего пути не осилим. С трудом добрались до небольшого, заросшего лесом острова и оттащили лодки подальше от берега.

Захотелось есть. Попытка разложить костер здесь же, на берегу, окончилась неудачей: кругом было топко, а сверху так и сеял этот истошный дождь. Тогда мы решили уйти подальше в лес, за волнистые песчаные дюны. Двадцать Два отказался сопровождать нас. Накинув плащ-палатку, он решил позавтракать здесь же, в лодке. Пожевав немного, он вынес на берег все лишнее: корзину, бадейку, весла, подтянул еще раз ялик и сел на лавочку, сгорбившись, опираясь на спиннинг. В такой позе Двадцать Два был бы находкой для скульптора, пожелавшего выразить символ безысходной скорби.

Оставив его, мы ушли за дюны и замечательно устроились в затишье, на песке, под густыми кронами сосен. Мы блаженно уснули под шум и свист «погоды».

Пробуждение не порадовало нас. Еще издали было слышно, как ревет взбушевавшаяся Волга.

— Какая сегодня ловля! — уныло протянули мы.

Нашего спутника поблизости не оказалось. Тогда мы решили пойти проверить лодки. Взобравшись на песчаный пригорок, вдалеке увидели темнеющий нос нашего ялика.

Однако, подойдя к берегу, мы не обнаружили второй лодки.

А уже начинало заметно темнеть. С запада шла очередная низкая туча. Ветер продолжал свирепствовать.

Наверное, отвел ялик куда-нибудь от ветра, решили мы. Не будет же он сидеть все время здесь, в этой «трубе»!

И вдруг мы увидели то, от чего дрожь пронизала каждого из нас: на траве лежали весла, корзина, бадейка… Все стало ясно: значит, лодку унесло ветром, а в ней и нашего злополучного спутника.

Мы стали совещаться: ехать искать его сейчас, в бурю, в темень, в неизвестном направлении, было бесцельно. Мы начали кричать. Никто не отзывался. Даже бакенщики в такой шторм не выезжали зажигать фонари.

Мы провели еще одну тяжелую бессонную ночь. Ветер усилился, однако стал дуть уже порывами. Это было первым хорошим признаком изменения погоды. В полночь ветер вдруг сменил направление, перешел на южный и сразу стих. Не прочертилась полоска зари, как мы уже вглядывались в еще сонное зеркало Волги.

На отшибе горы стояла могучая кривая сосна, уходившая цепкими толстыми корнями в поросший мохом бугор. Ее вершина была высшей точкой на нашем острове. Обдирая ладони о кору, мы залезли на дереве.

Всюду расстилалась величавая спокойная вода, окаймленная синеющим лесом. Длинной извилистой цепью шла посреди Волги гряда островов, то высоких песчаных, то низких луговых. Темными фейерверками взлетали вокруг бесчисленные утиные стаи. В могучее русло реки были вкраплены бакены: одни — белые, как чайки, другие — алые, словно маки. Сказочным дворцом двигался по реке большой теплоход. Нам был хорошо слышен глухой стук его машины.

Но того, что мы тщательно искали, так и не находилось: признаков человека, ставшего для нас сейчас особенно дорогим.

И вдруг приятель, обладавший ястребиным зрением, подобно морякам Колумба, воскликнувшим когда-то в великой радости: «Земля! Земля!», басисто заорал:

— Вижу, вижу! Дымок, дымок!

— Где?

— Вон, около дальнего леса! А вообще далеко, верных километра три!

Не сговариваясь, мы мигом очутились в лодке и заработали веслами. За кормой ялика быстро росла полоса вспененной воды. Мы гребли, гребли… Часто утки, не успевая спрятаться в траве, бомбами вырывались из-под самого носа лодки.

Дымок приближался. Густой, молочного цвета, он тянулся вверх. Наконец легкий запах гари ударил нам в нос. Еще минута — и мы с размаху врезались в песчаную отмель небольшого островка.

На его краю мы увидели белый бакен. Видимо, он был сорван этой ночью с якоря ветром и прибит к берегу. Мы быстро выскочили из лодки, пересекли лужайку, выбежали на другую сторону и с облегчением вздохнули. У воды, на самом берегу, горел костер. Неподалеку, около лодки, спиной к нам стоял Двадцать Два и… спиннинговал.

Услышав наши шаги, он обернулся, и мы увидели, как на его посеревшем лице мученика вспыхнула глубокая радость. Он бросил удилище на траву. Мы подбежали и крепко обнялись.

И тут же радость на его лице уступила место выражению высокой торжественности. Не говоря ни слова, он взял нас за руки и подвел к небольшой луже метрах в двадцати от берега. Невысокая, залитая водой трава в нескольких местах была раздвинута как бы длинными темными поленьями. Двадцать Два приносил сюда пойманных хищников, желая сохранить их живыми. Пять щук насчитали мы в этой яме. Но каких! Пожалуй, ни одна из них не весила меньше трех килограммов.

Любование продолжалось недолго. Через несколько мгновений мы уже стояли неподалеку друг от друга и бороздили блеснами дно небольшой каменистой ямы под самым берегом. На втором забросе рука моя, державшая комель удилища, почувствовала хорошо знакомый тупой удар. Затрещал тормоз катушки.

А приятель рядом уже тащил хорошую щуку. Не отставал и Двадцать Два. Вот это была ловля!

И к тому времени, как ослепительное майское солнце вошло в зенит, у нас оказалось очень много рыбы. Только к полудню поклевки прекратились.

Теперь Двадцать Два начал подробно рассказывать нам о злоключениях этой ночи. Начало событий мы давно угадали. Уставший, он задремал в лодке и не заметил, как коварные боковые волны, подмыв ялик, повернули его и вынесли в широкий проток между островами.

Очнулся он уже вдалеке от берега.

Шторм был в разгаре. Невольному путешественнику удалось кое-как отодрать одну из лавочек ялика и использовать ее в роли кормового весла. С величайшим трудом он направил нос отяжелевшей, полузалитой водой лодки наперерез волне. Но это была еще только малая доля победы: ялик стремительно выносило из протока в самый хаос бушующей Волги. Сопротивляться дальше уже не было сил. И вдруг резкий удар чуть не выбросил его из ялика. Но с этим ударом пришло спасение. Лодка налетела на небольшой травянистый «пятачок», случайно встретившийся на пути. Как Двадцать Два рассмотрел потом, это была верхушка скрытого под водой холма, опоясанного глубокой ямой. Всю ночь провел он на этой крохотной площадке, заливаемой водой, придерживая лодку окоченевшими руками.

Порой ялик начинало стаскивать, волочить боком, Двадцать Два выбивался из сил, но все же выдержал. Как только стало светать, бедняга дотащился до ближайшего острова. На счастье, сохранились спички, предусмотрительно завернутые в резиновый чехольчик. Рыбак разложил костер и начал сушиться. Но не довел дела до конца: мощный всплеск хищника под самым берегом заставил его схватить спиннинг, оставленный в ялике. Через минуту Двадцать Два уже тащил первую щуку. Он отрывался от ловли только для того, чтобы подкинуть в костер веток свежей хвои, надеясь дымом вызвать нас к себе. Он говорил, — конечно, мы понимали его всем сердцем, — что забыл в это время переживания тяжкой ночи и теперь уже благодарил судьбу за неожиданное приключение.

Мы слушали эту удивительную историю, сидя на прогретом солнцем сухом песке около небольшой тощей сосенки. Тихо потрескивал костер, на закопченных ухватиках был подвешен неизменный спутник охотников — котелок; в коричневой бурлящей воде кружились распаренные хлопья чая. Постепенно блаженная дремота охватила нас. Напившись чаю, мы решили часика два поспать. Так или иначе, мы успевали к поезду.

Разбудил нас незнакомый голос. Облитый солнцем, перед нами стоял пожилой коренастый мужчина.

— Рыбачки! Помогите бакен снять, одному несподручно, — попросил он. — Ишь, куда пригнал, проходимец! — ругнул он вчерашний ветер.

Мы пошли за ним к берегу. Дружно налегли на белый дощаник, но тот ни с места.

— Погодите, его что-то держит внизу, — определил Двадцать Два.

Мы наклонились и увидели, что бакен плотно сидит на большом черном камне.

— Гляди, нарочно так не угадаешь! — подивился бакенщик.

Когда он уехал, увозя на своей длинной лодке белую громаду бакена, нас осенило. Камень! Черный камень!

Теперь он был отчетливо виден в воде. Мы оглянулись на остров. По сторонам от сосны, где мы только что отдыхали, возвышались другие. Их было четыре. Конечно, это «письмо».

— Друзья! Мы на острове Переживаний! — воскликнул Двадцать Два.

…На обратном пути судьба, видимо, решила больше не донимать Двадцать Два. Впрочем, нет, пожалуй, совсем о нем она все-таки не забыла. При посадке в поезд он потерял билет. Больших трудов стоило убедить бесстрастного контролера в отсутствии злых умыслов у нашего друга. Потом, уже в Москве, в трамвае у него лопнула лямка рюкзака, и он чуть не раздробил двухпудовым мешком ногу случайного соседа. Хорошо, что тот тоже оказался рыболовом, и скандал был ликвидирован в самом зародыше.

На другой день, к вечеру, Двадцать Два пришел к нам и принес план, забытый им дома в прихожей на столике. Но этот клочок ватмана имел для нас уже только архивную ценность: мы и без него всегда нашли бы дорогу к острову Переживаний.

Затянувшуюся дружескую беседу прервал резкий нетерпеливый звонок. Это явился Неустойчивый. Позорно отступив тогда, он не разделил с нами горестей и радостей не совсем обычной экскурсии. Когда же узнал о результатах, то изменился в лице, нервно заходил по комнате и, наконец, подойдя вплотную к нашему герою, каким-то дрожащим голосом спросил:

— Опять поедешь? Возьми с собой! Очень прошу!

— Но ведь со мной всегда «чертовщина»! — усмехаясь глазами через очки, ответил Двадцать Два.

Однако, увидев молящий взгляд приятеля, не стал долго мучить его и просто сказал:

— В субботу поедем. Приходи к поезду.

Ущемление психолога

Знакомство это возникло под выходной день в очереди за мотылем. Один из нашей компании, наиболее завидущий, подмигнул стоявшему поодаль высокому незнакомому гражданину. Гражданин недоумевающе приблизился. Завидущий, таинственно пошептав что-то, тут же втиснул его впереди себя. Удачно замаскировав нарушение общественного порядка, ловкачу удалось отхватить этим маневром лишнюю двухрублевую порцию дефицитных пунцовых червяков.

Сам незнакомец мотылем явно не интересовался. Оказалось, что попал он сюда случайно, привлеченный горластой толпой рыболовов, сгрудившихся у входа в спортивный магазин.

Это был унылого вида долговязый мужчина с висячими сивыми усами и бритой головой. Уже прощаясь с нами, Игорь Петрович как-то снисходительно спросил адрес рыболовного общества и… стал с тех пор завсегдатаем шумных рыбацких «четвергов».

Что привлекло этого человека в коллектив людей восторженных и экспансивных, так и осталось загадкой. Словно все его чувства были погребены под пеплом равнодушия, откуда никогда не мерцала искорка страсти… А манера его обращения с нами? Да вот послушайте.

— Здравствуйте! — приветствовали мы его. — Значит, опять к нам потянуло? Ну, уж сегодня скучать не будете! Разбирается актуальнейший вопрос: какого живца предпочитает налим — ерша или лягушку?

— С детства любознателен, — с некоторой конфузливостью начинал Игорь Петрович. — В последние же годы очень тяготею к психоанализу… Ей-богу, первый раз в жизни наблюдаю столь законченную коллекцию одержимых.

Мы обескураженно замолкали, а он со скучающим видом забирался в дальний угол комнаты, усаживался поглубже на стул, клал ногу на ногу, обхватывал руками колено и застывал в скрюченной позе. Но лишь только это сплетение конечностей начинало шевелиться, все уже знали — жди опять ехидной реплики!

В конце концов мы притерпелись к его хроническим колкостям, блеску бритого черепа и слегка оттопыренной нижней губе.

К осени мы с приятелем собрались в отпуск на Рыбинское море. Увязался с нами и Игорь Петрович…

С погодой в то утро повезло. Было тепло, тихо и чуть туманно. Отчалив от мозаичной каменной дамбы, мы взяли направление к группе ярко-зеленых, словно покрытых озимью, островков.

Игорь Петрович сидел на носу лодки, сонно поглядывая по сторонам. Изредка он смотрел на нас, и тогда его взгляд оживлялся знакомой иронической улыбкой.

Мы обвернули уключины тряпками, и поэтому ялик двигался бесшумно. За кормой высовывался перемотанный шелком полосатый конец удилища. Где-то позади, прикрепленная к толстому капроновому шнуру, переваливалась в воде, сверкая никелированными боками, большая блесна с остроотточенным круторогим крючком.

Внезапно кончик удилища согнулся и закивал. Треск тормоза катушки, точно очередь из автомата, вторгся в блаженную тишину августовского утра. Схватив удилище, я сделал резкую подсечку. Тяжелая рыба уперлась и не сразу заходила на прочной лесе. Потом лесу повело вверх. За лодкой выскочила крупная щука и гулко шлепнулась в воду. Шнур сильно задергало.

— Сидит, голубушка, сидит! — захлопав от возбуждения в ладоши, закричал приятель.

Все больше влажной лесы туго укладывалось между ажурными щеками катушки. Наконец широкий круг разошелся на воде вблизи ялика. И опять затрещал тормоз, а леса, обжигая пальцы, понеслась вглубь… Последнее сопротивление! А через некоторое время, словно поднятое кем-то из речных глубин, брусковатое чудовище всплыло и прижалось рябым боком к борту ялика.

Приятель нагнулся и, пренебрегая сачком, по старой рыбацкой привычке схватил рыбу за глаза.

Секунда — и щука тяжело забилась на дне лодки.

В азарте мы забыли про существование Игоря Петровича. Только немного охладев, мы услышали равнодушный голос:

— Удивительно напоминает птеродактиля! — показывал он костлявым пальцем на большую цаплю, медленно пролетавшую над рекой.

— Эвона кого помянул! — чуть не плача, возмутился приятель. — А на щуку даже и не поглядит. Это ему все равно! А ведь красавица какая!

— Что за рыба щука? — последовал бесстрастный ответ. — Когда отваришь, псинкой попахивает. И одна!.. — Он моргнул раза три подряд. — Второй вам, конечно, не поймать. Как же будете делить трофей? Предвкушаю удовольствие быть свидетелем острого психологического этюда.

Он с сухим шелестом потер длинными ладонями.

В это время из-за угла острова показалась большая рыбачья лодка. Плечистый, похожий на былинного богатыря старик в клеенчатом фартуке и высоких, с раструбами, резиновых сапогах, точно влитой, стоял, прихватив мощным кулаком густую рыжеватую бороду, и пристально всматривался в даль моря. На веслах сидел курносый голубоглазый парень, такой же плотный и широкоплечий.

Рыбаки подъехали ближе, предоставив нам полную возможность рассмотреть их улов. Две большие корзины из-под торфа были доверху наполнены широкобокими краснобрюхими лещами. Рыба была отборная, крупная.

На корме лодки лежала аккуратно разобранная мокрая темная сеть. А с носа, точно гигантское копье, торчал длинный конец «бота» — шеста, которым загоняют рыбу в сеть.

Но нас не взволновала обильная добыча. Всегда при виде большого количества рыбы, пойманной промысловым способом, любители невольно испытывают чувство некоторой духовной опустошенности.

— Вот если бы поводить на тонкой лесе того леща, покрупнее, — вздохнул приятель. — Это была бы вещь!

— Хороша ли охота?.. — быстрым ярославским говорком приветствовал нас старый богатырь, приподнимая шапку.

— День поудишь, да на полсотни рыбы подкупишь! — в тон ему, нарочито окая, ответил за всех Игорь Петрович и комически развел руками. — Вот втравили меня друзья в поездочку!

— Она, брат, пуще неволи, охота-то! — улыбнулся старик. — Ну-ка, племяш, поднажми. Ныне время дорогое. Сезон!

— Мда-а! — неопределенно промычал Игорь Петрович, наблюдая, как гребец сильными четкими бросками уводит лодку, искусно лавируя между густыми зарослями рдестов.

До возвращения на берег мы больше не услышали от нашего психолога ни единого слова. В ту же ночь Игорь Петрович сел на катер и, заявив, что сыт по горло рыболовными впечатлениями, уехал.

Прошло три дня. На четвертые сутки он внезапно вернулся и выгрузил на берег зеленый распухший рюкзак. А спустя десять минут демонстрировал большую новую сеть — «путанку».

Казалось, нельзя было больше оскорбить нас в самых лучших чувствах. С понятной яростью мы не выдержали и набросились на него, перебивая друг друга:

— Вы что — промышленник? Зачем вам сеть? А где разрешение? Браконьер! Хапуга!!

Но Игорь Петрович уклонился от прямого ответа, как всегда, отделываясь колкостями.

Даже не отдохнув с дороги, он пошушукался с вихрастым Колькой, тринадцатилетним сыном бакенщика, страстным любителем острых ощущений, и вскоре вместе с ним выехал на старом, давно просившем ремонта ялике.

На море крепчал ветерок. Игорь Петрович заметно торопился. Он даже не вычерпал из лодки всю воду, не снял с сети пломбы, не обрезал упаковочной веревки, хитро пропущенной через подбор сети.

Мы-то знали, как сложна ловля этой большой промысловой сеткой. Ее рыбачье название — «путанка» — часто звучит двусмысленно для начинающего. Попробуйте-ка, особенно в ветер, управиться с нагромождением тонкого капронового полотна, липнущего к малейшему зазору в лодке, цепляющегося за каждую пуговицу. Разберитесь со строгой последовательностью в жестких узелках «режи», глиняных колбасках грузов, разбухших берестяных поплавках, то и дело проскакивающих в неположенные ячеи.

Знали мы и другое: Игорь Петрович о ловле сетью не имел ни малейшего представления — и, что скрывать, с несколько злорадным интересом решили подождать его возвращения.

А ветер, как нарочно, усиливался. И уже кое-где по внезапно потемневшему морю начали перекатываться белые озорные «барашки».

Бакенщик еще с утра ушел в деревню к жене, оставив на сына свое скромное хозяйство. Мы забрались в его опустевшую избушку, поглядывали в крохотное оконце и в голос поругивали погоду.

Наконец вдали показалась лодка. С трудом она продвигалась навстречу волнам. А на воде уже бушевал форменный шторм.

— Смотри, он идет на одном весле! — не своим голосом закричал приятель.

И верно — лодка шла на одном весле. Это уже вызывало настоящую тревогу. Полусогнувшись, Игорь Петрович боролся с разъяренной стихией. Над бортом лодки темным шаром металась Колькина голова.

«А вдруг вывернет ялик боком к волне?» — подумал я и, встретившись с глазами приятеля, прочел в них ту же мысль.

А движения гребца становились тем медленнее, чем сильнее возрастали порывы ветра. Наконец ялик, точно в раздумье, остановился, и вдруг его понесло обратно на простор обезумевшего моря. Медлить было нельзя.

На устойчивой, добротной лодке бакенщика в четыре весла мы быстро настигли терпевших бедствие и взяли их на буксир. Пожалуй, мы подоспели в самое время. Колька ревел с перепугу таким густым басом, который никак не вязался с его худеньким щуплым видом. Игорь Петрович, окончательно выбившийся из сил, сполз на дно лодки и вяло шевелил длинными ногами, точно осьминог, извлеченный из морских глубин. Выпучив глаза, он то и дело моргал, облизывая языком сильно рассеченную верхнюю губу.

Стоило поглядеть, что за хаос царил в их полузалитой водой посудине! Одно весло было переломлено. Другое едва держалось между расшатанными деревянными колышками, заменявшими уключину. Пустое железное ведро с грохотом перекатывалось от борта к борту. В носу то и дело лязгал обрывок цепи. А виновница злоключений — сеть — беспорядочно громоздилась на дне лодки. Один ее конец, свернувшийся толстым жгутом, уходил под лавку, напоминая притаившегося гигантского удава. Другой представлял из себя сплошную груду самых замысловатых узлов, каждый из которых, наверно, заставил бы лопнуть от зависти легендарного Гордия.

Трудно было установить, как развивался ход событий у незадачливых рыбопромышленников… Похоже, что сеть перепуталась еще задолго до того, как побывала в воде.

Вместе со щепками от поломанного весла в лодке плавала щегольская серая кепка Игоря Петровича. Сейчас она отдаленно напоминала леща, всплывшего боком вверх.

Вскоре мы благополучно достигли берега. Игорь Петрович выскочил из лодки первым. Ни с кем не разговаривая, даже не поблагодарив за помощь, он широченными шагами направился к избушке. Когда возвратились туда и мы, то увидели, как он сосредоточенно разыскивает что-то по углам, под стулом, под кроватью. Наконец Игорь Петрович извлек из-под деревянной бадьи ржавый зазубренный топор, давно уже не используемый по прямому назначению.

Мы недоумевающе взглянули друг на друга. В избушке стало очень тихо. Один Колька, переодеваясь в сухие отцовские штаны, никак не мог попасть ногой в брючину и глухо притоптывал по полу голой пяткой.

Игорь Петрович оглядел топор и вышел. Подойдя к лодке, он нагнулся, схватил в охапку и выбросил на берег какой-то большой темный ком. Вслед за этим в воздухе замелькал топор.

Заинтригованные до крайней степени, мы выскочили из избы и не сразу поверили своим глазам. Он рубил… сеть. Ту самую, что сегодня привез из города.

Надо было видеть, как Игорь Петрович расправлялся с нею! Прихаркивая, точно заправский мясник, он кромсал вдрызг влажное полотно. Затем, перевернув топор обухом, стал с наслаждением разбивать глиняные грузы. Никакая камнедробилка не сработала бы чище.

Вечером возвратился бакенщик. Узнав о случившемся, он деловито надрал Кольке уши и долго с сердитым видом рассматривал остатки сети.

Наутро смекалистый мужик нарубил тонких жердей, обтесал их, сколотил, обтянул кусками сетевого полотна и получил отличный вольер, где, к великому сокрушению коварных ворон, разместилось большое стадо пухлых цыплят. Так окончилась эпопея с сетью…

Самое удивительное в том, что после описанного происшествия Игорь Петрович все же не бросил посещать оживленные рыбацкие сборища. До сих пор ходит. Но нет теперь прежней воли надменному психологу. И лишь только в дальнем углу комнаты раздастся подозрительная возня — предвестник очередной ехидной реплики — кто-нибудь из «одержимых» обязательно брякнет:

— А сейчас, товарищи, заслушаем сообщение, как приготовить из сетки хороший форшмак!

Или еще что-либо в этом роде.

И вы знаете — действует! Можно сказать, даже здорово действует. Молчит Игорь Петрович, словно его в воду опустили.

Противника надо бить его же оружием. Золотые слова!

Человек, который стонал

— Вот вам и попутчик, — сказал егерь, указывая на невзрачного безбородого старичка в куцем кожаном пальто, высоченных резиновых сапогах и облезлой телячьей шапке. — Иван Семенович, частый наш гость. Тоже на выходной день прибыл. Он вам все здешние места объяснит.

Старичок с любопытством огляделся блестящими мышиными глазками, неожиданно глубоко вздохнул и сунул каждому из нас в руку ребро маленькой сухой ладошки.

А егерь, словно что-то вспомнив, подмигнул, отвел меня в дальний угол большой темной комнаты и доверительно зашептал:

— Только извините, привычка у него… Стонет. Если, конечно, расстроится. Не все даже выносят. Однако не обращайте внимания. А рыбак первой категории. Вокруг рыбы, можно сказать, воспитался.

Разговор этот происходил на дальней спортивной базе, куда я приехал из города, наслышавшись о прекрасной ловле щук в здешних местах.

Еще затемно мы сели с Иваном Семеновичем в лодки и двинулись в путь по широкому волжскому водохранилищу, ориентируясь на приветливо подмигивающие светлячки бакенов. До заветных щучьих мест от базы считали немереных километров пять.

На рассвете пал туман, холодный и очень густой. И как-то мы потеряли друг друга. Держа направление по слабому колебанию ветерка, задувавшего в правую щеку, я чуть было не налетел на каменную гряду, преградившую дальнейший путь. Это были остатки старой полуразрушенной дамбы, по которой некогда пролегала ветка узкоколейки. Стоп! Щука любит такие местечки! Не стать ли здесь неподалеку?..

Бросив якорь, я оснастил спиннинг, размахнулся удилищем и сделал заброс, так и не определив, где там в тумане легла блесна. Дал ей опуститься до дна, немного поддернул вверх и начал подматывать лесу. Через несколько оборотов катушки последовал тупой щучий «удар». Кончик удилища согнулся. Почин есть!

Щука брала жадно, будто торопясь насытиться еще до восхода яркого осеннего солнца.

Увлеченный, я забыл обо всем на свете. Чуть не при каждом забросе чудесная река одаривала меня новой зубастой хищницей. Давно окостенели пальцы, но в охотничьем азарте я все же ухитрялся делать заброс за забросом. И вдруг где-то послышался слабый стон. Печальный, словно крик неведомой птицы, он замер, растворившись в тумане. Правду сказать, я вздрогнул от неожиданности. Но тут же вспомнил предупреждение словоохотливого вахтера.

— Иван Семенович! — заревел я. — Ау! Как дела? Давайте скорей сюда!

— Какие там дела! — послышался голос совсем рядом. — Пустой! Без поклевочки!

И вслед опять стон — погромче.

— Гребите ко мне! Щука берет замечательно!

— Нет, не поеду! (Стон.) Я знаю, вы там на ямку угадали. В коряжничек. Маленькая ямка — двоим ловить тесновато. Только и будем блесной за блесну цеплять. Да и щука здесь пустяковая — хвосты. Я уж куда-нибудь дальше поплетусь. Погиб, совсем погиб! (Мучительный стон.)

— Да бросьте, Иван Семеныч! Подъезжайте скорее! Чем здесь щуки плохи? Устроимся!

Но лодка удалялась. Постепенно замирал стук уключин. Так он и уехал…

Какой спортсмен не порадуется такому улову? Семь янтарных «прогонистых» щучонок, тройка сизых горбатых окуней кувыркались в корме лодки… Килограммов шесть, пожалуй, будет! Ветерок потянул сильнее, туман исчез, и ослепительное солнце разлило в прохладном воздухе непередаваемую осеннюю негу.

Я уложил рыбу в рюкзак, сполоснул из деревянной бадейки скользкое от щучьей слизи днище лодки и с наслаждением потянулся…

Но где же все-таки Иван Семеныч?..

Вдали, под желтым обрывом крутого берега, маячила одинокая лодка… Пожалуй, он!.. Я взялся за весла.

Рыболов издали напоминал мальчика. Небольшого роста, в кургузом пальтишке, стоя, он ловко орудовал спиннингом. Вдруг Иван Семеныч быстро нагнулся к воде. Значит, тоже что-то поймал.

И опять раздался стон:

— Вот не везет!.. Что же делать-то? Тут от базы до станции верных три километра. (Тяжкий стон.) А у них, дьяволов, вторые сутки, как машина поломалась. Хозяева тоже называются… Как теперь доберешься?.. Погиб, совсем погиб! (Душераздирающий стон.)

Я подогнал свой ялик вплотную и ахнул. Лодка Ивана Семеновича была завалена форменными крокодилами. Самая крупная моя рыбина и в половину не тянула его рядовой.

Не выдержав, я громко расхохотался. Так вот, оказывается, почему он стонал!

— Рыбак рыбака в беде не бросает, — сказал я. — Дотащим как-нибудь. Помогу. Если через часок тронемся, то к полуденному поезду вполне успеем.

— Милый! — засуетился Иван Семенович. — Дорогой человек! Душа! Не знаю, как и благодарить. Значит, уважишь старого грешника?.. И уж если так дело оборачивается, какого пса сейчас от добра уезжать? Вон она как берет! Ты только гляди!.. Давай с ночным поедем! Поедем с ночным поездом, золотой ты человек! Ну-ка, подайся в сторонку, а то, неровен час, крючком не зацепить бы!

И с радостным стоном он чиркнул удилищем по воздуху и далеко метнул блесну.

И вот что характерно

— Двенадцать кило! — сказал Всеволод Михалыч, подтягивая лямку плотно набитого рюкзака и делая выпад левым плечом, словно наступая на неведомого противника. — Пожалуй, даже с походом. Насчет веса я, брат, точен. Аптека! Да, по совести сказать, разве это груз?.. Помоложе был, по три пуда на горбу таскал. И то ничего! И вот что характерно — все ведь рыбаки такие… То есть рыболовы-спортсмены. На природе не ощущают усталости. Как это?.. Ну да!.. Абстрагируются от нежелательных ощущений. Это, брат, не в городе!.. Хотя бы взять и сейчас. А воздух, замечаете, какой? Тэ-же! Ей-богу! И соловушка разливается. Слышите? Будто консерваторию, шельмец, закончил. С золотой медалью. Лауреат!.. Но погода-то, погода! И все живое на свет повылазило. Замечаете? И мошки, и козявки всякие, и комарики… Красота!

Мы выбирались после удачной рыбалки на глухую проселочную дорогу. Путь предстоял не близкий, километров семь. Хотелось пить, есть, спать. Место было болотистое, кочковатое. Порой ноги чуть не до колен увязали в жидкую черную грязь. Хорошо еще, что спасала ледяная подошва там, внизу. Поздно в этом году оттаивали переславские болота.

А вокруг во всем своем великолепии стоял майский полдень. Солнце стремило с безоблачного неба прямые лучи. Благоухали молодые березки. Неистовствовали соловьи.

— Много все-таки чудаков у нас в столице, — продолжал Всеволод Михалыч, когда мы одолели первую, наиболее легкую половину пути. Собеседник мой так и не прерывал воркотни: недаром друзья окрестили его «рыболовным комментатором». — Не доходит до некоторых людей эта красота… А воздух-то, воздух! Не с каждым «Гастрономом» сравняешь! Ей-богу! Сытный, я бы сказал, воздух! Мясным салатом пахнет! Так бы и съел! Ой!..

Тут он неожиданно сделал всем туловищем замысловатый пируэт, и не упрись вовремя удилище о кочку, полоскаться бы Михалычу в глубокой луже…

— И кой сатана по этим тропкам лазит?! Ух! Так вот я про некоторых говорю, про городских. Хилый народ! Чахлый! И очень любит с болезнями всякими носиться. Особенно с этой… Как ее?.. Гипертонией, что ли? И вот спорить начнут, у кого давление выше. Смех, ей-богу!.. Замечали? А есть и другая порода. Те, как выходной — так в павильон. Пиво пить. Сидят с пеной у рта. Точно бешеные! Это у них называется отдых… Культура!.. А я, брат, нет! С этой медициной ни-ни! Не связываюсь! Я чуть что — на речку. Для меня речка — все. И амбулатория и поликлиника. И вот что характерно: все ведь рыбаки такие. Рыболовы-спортсмены. А то вот еще — замена ли? Вытащи городского мужика на природу, — он комаров пугается. Другой от комара чешет, точно заяц от гончей. Ух, черт, укусил кто-то! В самый затылок, негодяй!.. А с весом я, пожалуй, просчитался. Поскромничал в этот раз. Рыбы-то в мешке верный пуд. Даже с походом… И чего соловей разоряется, не пойму! Ночи ему мало, что ли? Никак фонтана не заткнет. Ух!

— Одышка чего-то! — говорил «рыболовный комментатор» минут через сорок, когда мы, обливаясь потом, начали осиливать особенно тяжелый участок пути. — Давайте-ка отдохнем!

Не снимая рюкзака, он уперся им о ствол кривой березки, широко расставил ноги и опустил голову. Из покрытой болотной ржавчиной лужи на него кротко смотрела большая лягушка.

— Вот попали!.. Я отродясь такого места не видывал! Ну и грязища!.. Уйди, чего вылупилась?! — ткнул он вдруг удочкой молчаливую зрительницу… — А по совести сказать, ни лешего здесь природа не стоит. И комары жрут!.. Ой, до чего мешок плечи оттянул! А в рыбе наверняка двадцать кило. С походом. А все потому, что жадность! Пережиток! Все давай да давай! А ну еще одну поймаю! Алчность! И вот что характерно: все ведь рыбаки такие. Рыболовы-спортсмены, А соловей-то орет да орет. Это он не иначе, как с голоду. Ух, до чего же проклятущая эта дорога!..

— Дуреешь к старости, — с откровением отчаяния бубнил Всеволод Михалыч, когда, по нашим расчетам, до конца пути оставалось не больше двух километров.

Двигался теперь мой спутник скачкообразно, перепрыгивая с кочки на кочку, подобно отяжелевшему от утренней росы кузнечику.

— Да разве бы я, лысая чума, стал столько рыбы ловить, ежели знал, чем дело кончится? Ведь я верных два пуда насадил этой щуки! А на черта она мне, спрашивается? Сам рыбы не ем. Жена, та больше бараниной интересуется… Ну Пашке отдам, племяннику… Коту… Соседям штуки три. А остальную куда девать? Ух!.. Она по такой жаре к вечеру обязательно протухнет!.. И вот что характерно: бросать жалко! А ведь все рыбаки такие. Рыболовы-спортсмены… А хорошо бы сейчас пивка! Холодненького! В павильоне бы посидеть! Господи! А комары, точно тигры! Замечаете? Всего изъели! Жарко! Духота! Ух!.. Да замолчи ты, наконец, окаянный! — взревел он на соловья. — Подумаешь, развел самодеятельность!.. А какое у вас давление? — неожиданно обратился он ко мне… — Помогите мешок снять. Два пуда в рыбе! Так я и знал. Еще с походом. Запросто два пуда! Ей-богу! Ух!..

…На другой день к вечеру мы случайно повстречались в метро. Я опускался на эскалаторе в сияющий вестибюль станции «Киевская». Навстречу мне плыл Всеволод Михалыч.

— Алло! — крикнул я. — Откуда? Сколько рыба потянула?

— Из поликлиники! Девять с походом! И вот что характерно… — раздался воркующий голос.

Последних слов я не расслышал. Впрочем, это и не имело значения. Я был убежден, что в следующую субботу обязательно встречусь со Всеволодом Михалычем на вокзале. И мы опять двинем за щукой под Переславль… Все ведь рыбаки такие!

По административной линии

Поехали мы как-то рыбачить по последнему льду на озеро Сенеж. Знаменитый водоем! Это не какое-нибудь Женевское или, скажем, Онтарио. В другой выходной на нашем дорогом Сенеже тысяч до двух народа собирается. Даже черно на льду! И рыболовы все больше столичные, из самой Москвы. Сидят на своих ящиках, рыбачат, судачат, загорают и, между прочим, нервы лечат.

А пора стоит самая золотая — апрель в разгаре. Днем над озером марево дрожит, жаворонки щебечут и чуть не на голову валятся. Гуси высоко в небе тянут, утки. А лед уже поднялся, сухой стал, будто паркет, и ерш по такому льду хватает на мотыля отчаянно. Сенежский же ерш заслуживает описания: хребтина черная, бока янтарные, глаза навыкате и весом до ста граммов доходит… Шутка! И когда распушит свои колючки, не сразу его и ухватишь. Будто и не ерш, а целый дикобраз.

…В тот день запоздали мы немного с выездом и пропустили первый автобус. Мальчишку одного дожидались с мотылем — Валерку. А он, мошенник, надул. Пришлось без мотыля ехать. Так и решили — займем на озере у знакомых. И вскоре угадали на попутную грузовую машину. Расположились мы в кузове очень удобно, брезент постелили и сели спиной к кабине. Едем да поглядываем, как за нами Ленинградское шоссе, вьется. И беседуем. Как случилось, сейчас уж не помню, но только разговор в тот раз вышел по поводу начальства.

Трое нас ехало. Петр Степанович из отдела труда и зарплаты. Человек очень уважаемый, член месткома. Собой крупный, и такие у него толстые пальцы, что даже непонятно, как он ими на крючок мотыля цепляет? Мужчина положительный, здоровье свое охраняет, а если и расстраивается, то только при исключительных обстоятельствах.

И Семен Петрович тоже поехал. Инспектор по качеству. Худощавенький, в очках и с бородкой. Совсем иного склада товарищ — печеночник. А уж это порода известная — динамит. Особенно, если съест или выпьет то, что медициной противопоказано.

Обсуждали же мы товарища Мякинникова, Василия Горыныча, который в транспортном главке работает первым замом и непосредственно опекает наш объект. Да вы его, может быть, видели. Желтоглазый такой, кругленький, и верхние зубы торчат. Кабинет у него еще на третьем этаже, через площадку.

Первым Семен Петрович слово взял:

— Вызвал меня этот индюк вчера в главк. К шестнадцати ноль-ноль. И не менее часа в приемной проманежил. Спрашиваю секретаршу: «Скоро?» — «Обождите, — отвечает, — занят. Тезисы к совещанию заготовляет». — «Да что, говорю, тезисы — это дрова, что ли? Или сухие грибы?» — «Не знаю, шипит, а вы все-таки обождите!» И вышла. Ну, тут я не утерпел — и глянь, грешник, в замочную скважину. А он, оказывается, гимнастикой занимается. По расширенному комплексу!.. Вот, братец ты мой, какие у них тезисы!

— Подумаешь, беда! — миролюбиво замычал Петр Степанович. — Дело не медведь. А у Василия Горыныча заботы всегда хватает. Товарищ высокоответственный и притом крупный общественник. Ни одного собрания не пропустит.

— Да уж горлопан! — в тон продолжал Семен Петрович. — Это точно. Ему бы только вылезти, а уж шуму наделает. «Как работаете? Вы по старинке! Все у вас этот, тьфу., как его? Архаизм, что ли? Перековываться надо. Искать новые пути!..» А сам с десятой базы две машины пиленого леса для дачи вывез. Я-то знаю! Вот тебе и новые пути! Уж по ним, братец ты мой, ездили-ездили! Как по этому самому Ленинградскому шоссе.

И Семен Петрович, повернувшись, неосмотрительно сплюнул против ветра.

— А все ж таки рыбачок он, — не сдаваясь, сказал Петр Степанович. — Родственная душа!

— Что такому родственнику не рыбачить? Машина не нанятая! Сядет, бывало, да закатится под самый Калинин.

— Наверно, и нынче выехал! — вздохнул Петр Степанович. — На своей прикрепленной. Большое все-таки удобство!

— Отстаешь от событий, братец ты мой, — с ноткой гражданского сладострастия в голосе перебил его Семен Петрович. — Нынче прикрепляют, да не ко всякому. Неужто газет не читаешь?.. Отъездился твой благодетель.

— Я так думаю, должна произойти из этого случая какая-либо разрядка, — несколько недоуменно загудел Петр Степанович, заслушав едкую информацию об ограничении мякинниковских прерогативов. — От излишеств, конечно, можно человека отучить, а вот от рыбалки — ни-ни! Как говорится, история не знает примеров. А вот что Василий Горыныч из любого положения выход изыщет — это точно! Светлая голова!

И неизвестно, куда бы дальше повернул разговор, как вдруг замечаем — повисла у нас на хвосте машина. Автобус и с черной полосой вокруг кузова.

— К счастью! — заметил Петр Степанович и голову вбок отворотил. — Не иначе, сегодня ершом обловимся.

А Семен Петрович, как оказалось, с вечера маринованный огурчик съел. Нежинский, с пупырышками. Все думал, как-нибудь обойдется. А не обошлось. И взыграла у него с того огурчика печень.

— Тебе, — кричит, — стыдно так высказываться! Местком еще, а сам в приметы веришь. Слабо, видно, у тебя поставлена антирелигиозная пропаганда. А порешь, между прочим, ерунду… Уж если на то пошло, каждому известно — покойника повстречать к большим неприятностям… Как вот я чувствовал, что ничего нынче не поймаем!

И пошел и пошел! Пока его кашель не забил. А потом закурил и говорит дальше:

— А сейчас очень поучительно было бы выяснить, от чего данный товарищ отдал концы? Могло случиться — на рыбалке простыл, и вот теперь такие неприятности!

Здесь-то он и зацепил Петра Степановича за живое. Как тот зашумит:

— Да ну тебя к свиньям! Ты давай меняй пластинку! Люди на отдых поехали, а он, эвона, нашел, о чем толковать!

Семен же Петрович линию свою продолжает:

— Любопытно, — говорит, — знать, не снижаются ли в нынешнем сезоне цены на похоронные принадлежности? Снизили же, например, на пылесосы.

— Не знаю, — отвечает Петр Степанович. — Не приценялся!

— А какое, — спрашивает дальше Семен Петрович, — вы предпочитаете для отдыха кладбище — Даниловское или Ваганьковское?

Тут Петр Степанович поворотился и давай сверху по кабине кулачищем лупить. Знак дает водителю, чтобы остановился.

Ну, притормозил водитель. И голову в окошко высунул.

— В чем, — спрашивает, дело?

— А в том, — орет Петр Степанович, — что либо этого бородатого шамана высаживай, — показывает на Семена Петровича, — либо пусть та машина с глаз скроется. У меня нервы тоже не железные!

Тут мы водителю причину объяснили, после чего и он свой голос подал.

— Ладно, — говорит, — пускай она подальше уедет по своим надобностям. И хотя, конечно, все там будем, но некоторым туда, может быть, еще рановато. Вот у меня, к примеру, бочкотара из Клина еще не вывезена.

Так и умяли мы конфликт и вскоре подъехали к городу Солнечногорску. Свернули с шоссе направо и спустились в низинку. Дальше дорога кончилась. Впрочем, до озера уже рукой подать.

И вдруг наперерез нам катит та самая. С черной полосой. И неподалеку встала… Что за наваждение?!

— Вот, — говорит Семен Петрович. — Судьбы все равно не минуешь. Разве нынче будет ловля?

А тем временем вылезает их водитель и направляется к задним дверям. Открывает и кричит провожающим.

— Приехали! Ну-ка, вываливайтесь! И чтобы у меня без задержки!

Что ни дальше, то больше! Неужели, думаем, нализался человек? Наглость какая! Люди горем убитые, а он еще издевается!

— Где я этот голос слыхал? — спрашивает вдруг Петр Степанович. — Какие-то очень знакомые интонации…

Между тем народа из машины вылезает куча. Но все на обычных провожающих не очень похожие — кричат, прыгают.

Пригляделись мы поближе, да так и ахнули. Батюшки! Это, оказывается, совсем и не провожающие, а, как и мы, рыбачки. С пешнями и ящиками. И все, представьте, из нашего министерства. Рыболовная секция в полном составе. А за водителя у них сам товарищ Мякинников. Василий Горыныч.

А дальше, видим, Валерка к нам бежит. Щеки румяные, глаза сияют, зубы блестят. Сразу понятно, что очень паренек обрадовался. И прямо к Семену Петровичу. А сам во все горло хохочет.

— Вот, — кричит, — дядя Сеня, какая удача! Встретились! А я мотыля достал самого крупного. Часа два вчера в очереди выстоял. Теперь не заботьтесь — на всех хватит! Я к сбору-то всего на двадцать минут опоздал. Будильник заело!

У Семена же Петровича давно очки потные. А Валерка дальше трещит:

— Это меня какие-то рыбаки подвезли. У них кружок рыболовный — каждый выходной выезжают. А машину они с обкатки взяли. Она новая, никого еще не возила. Нас первых.

И хохочет пуще прежнего:

— У них вчера автобус поломался. Так и думали: ну, сорвется выезд! А начальник их выручил. По административной линии. И обеспечил транспортом. Он у них даже сам за водителя. Ух, и дал нам жизни этот начальник! Два раза из кювета машину вытаскивали, пока ехали. Трое обратно в Москву вернулись. Сдрейфили! А я ничего. Да ведь он не нарошно. Он еще только учится.

И вот, если кто замечал, очень теперешняя молодежь поговорить любит. И даже не всегда о чем ей положено. Так и Валерка.

— Этот начальник, — кричит, — задумал свою машину покупать. И уже обучаться начал. По административной линии. Потому что так ему выходит гораздо экономичнее. Дешевле… И практики больше. А он сейчас, дядя Сеня, речь хочет говорить…

— Товарищи! — донесся до нас гавкающий голос. — Заклеймим тех, кто малодушно откололся. Тех, кому чужды новые пути!..

— Что? — торжествующе воскликнул Петр Степанович. — Я же говорил — история не знает примеров!..

И, не слушая больше Валерку, он поспешил в сторону оратора.

Сон Феди Пешнетопа

Ох, уж этот март! Ночью была оттепель, а к утру ударил мороз, и порядочный. И гололедица получилась такая, что не успели ребята дойти до Черного ручья, как у Феди Пешнетопа в ногах заломило. А ведь это только полпути до озера. Впрочем, даже такой испытанный вездеход, как Паша Заика, и тот сделал по дороге не один рискованный пируэт.

Федя, мальчонка худенький, длинноносый, с несколько удивленным выражением лица, прозвище свое получил не так давно, когда приучался к рыбалке. В один день, который не назовешь прекрасным, он утопил три пешни. Первую — собственную, с крашеной зеленой ручкой и резцом, похожим на стамеску. Тут дело получилось просто: у Феди обмерзли рукавички, и пешня выскользнула из них, когда он прочищал ледяное горло старой, брошенной кем-то лунки. Полдня ходил после этого Федя унылой тенью за приятелями, совал удочку в чужие лунки и клянчил пешню. С лунок его сгоняли: время шло к февралю, и лед был толстый, а в пешне опасливо отказывали. Сжалился один Паша и разрешил взять тяжелый отцовский лом, выгнутый на верхнем конце баранкой.

— Немедленно принесешь обратно! — суровым голосом скомандовал он.

Федя поспешно вырубил лунку рядом с пареньком, у которого уж очень здорово ловилась крупная плотва.

— Воткни лом посильнее в лед, чтобы не упал! — сказал Паша.

Федя ткнул что было мочи и, как на грех, опять угодил в старую лунку, припорошенную снегом. Лом мелькнул, подобно черной молнии, и исчез.

А уже вечером, когда собирались домой, подошел городской усатый рыбак, в роговых очках, скрипящем кожаном пальто и фетровых щегольских бурках. Он волочил за собой удивительную пешню в виде лопаточки, с полированной рукояткой, отделанной медными бляшками.

— А ну, малец, погрейся! — сказал он Феде простуженным басом. — Помоги с пешни лед отбить.

— А как это, дяденька? — разинул рот Федя.

— А еще рыбак! — самодовольно усмехнулся усач. — Подыми обеими руками пешню кверху и брось на лед плашмя.

Федя почтительно, как драгоценность, взял пешню в руки и поступил точно по приказанию. И здесь случилось самое удивительное, чего до сих пор не могут забыть полушкинские ребята: пешня ударилась всей плоскостью об лед, подскочила, описала в воздухе какую-то непостижимую кривую и, как живое существо, скользнула в пробитую неподалеку лунку. Городской рыбак закричал неожиданно тонким голосом. Что произошло дальше, лучше не вспоминать, но с тех пор Федя прочно утвердился в звании Пешнетопа.

Иное получилось с Пашей. Он вовсе не был заикой, обычно говорил чисто, без задержек, и никто не находил в его речи никаких изъянов. Но когда уж очень хорошо начинала ловиться рыба, Паша блаженно жмурил карие глазки, слегка поджимал толстые губы и, будто проглатывая что-то очень вкусное, пришептывал:

— К-клев на уд-ду! К-клев на уд-ду!

Некоторые утверждали, что причиной этого удивительного изменения речи являлась Пашина слабость: во всем подряжать знаменитому местному рыболову, дяде Якову, об успехах которого была сложена не одна рыбацкая легенда…

Итак, ни дорога, ни погода не располагали наших друзей к беседе. С севера быстро неслись разорванные облака. Порой среди них проскальзывал солнечный луч, не приносивший, однако, ни тепла спутникам, ни уюта окружающему пейзажу. Ветер был встречный, очень сильный, как говорят, знойкий. При гололедице шагать против него было особенно тяжело.

Федя, порядочно отставший от Паши, не услышал, как сзади на широких розвальнях подкрался к нему древний дед Макарий. Дед возил на замшелой, не менее древней кобылке Заире дрова для колхозной бани. Закутавшись в овчинный тулуп, он сидел спиной к ветру, целиком доверив знакомый путь опытности Заиры. А та, чуть прихрамывая, догнала Федю и легонько ткнула его в затылок заиндевевшей отвислой губой. Но и этого оказалось достаточно. Ноги рыбачка разъехались, и он шлепнулся набок, звонко загремев жестяным ведром. Заира изумленно остановилась, дед, кряхтя, вылез из саней. Поднялся и Федя. Оказалось, что при падении он обломил кончик своей любимой удочки.

— Скажи, авария какая! — расхохотался дед, разобравшись в происшествии. — Выходит дело, лошадь рыбака уклюнула!..

Федя молча снес оскорбление. А Макарий взгромоздился обратно на сани, огрел Заиру кнутом и потащился дальше, оставив удрученного Федю подбирать из обледеневшего кювета небогатые рыбацкие припасы.

Подходя к озеру, ребята увидели грузовую автомашину, стоявшую вблизи берега. На ней высился ящик, сколоченный из листов свежей фанеры, очень схожий с большой собачьей будкой. А заветный залив — цель сегодняшней спешки, откуда вчера, по слухам, дядя Яков притащил два ведра здоровенных окуней, — был густо усеян темными фигурами, смахивающими на сгорбленных, унылых птиц марабу. Это из Москвы приехала какая-то рыбацкая компания.

— Говорил, раньше из дому выходить надо было. А теперь там рыбак верхом на рыбаке! Пойдем лучше жерлицы проверим. — упавшим голосом сказал Паша.

Они свернули на отмель, где еще с вечера были наставлены самоловы на налима. Разгребли замаскированные снегом лунки. На трех как ни в чем не бывало бойко бегали живцы — пучеглазые пятнистые ершики. На четвертой, последней, леса была заведена в коряги. Федя дрожащими руками потянул, поднажал, торопясь, поднажал еще раз, и она лопнула.

— Разве так делают? — загорелся Паша. — Вынимал бы с умом, глядишь, и рыбину вытащили. А оборвать что — хочешь можно. Хотя бы и вожжи… Слышь, что ль?

Отвернувшись, Федя угрюмо молчал.

Рыбачить сели на самом ветру, неподалеку от телеграфных проводов, гудевших жалобно и противно. Тут, как уверял Федя, где-то проходила по дну глубокая канавка и держалась крупная рыба.

— Разве это пешня?! — бурчал он, яростно врубаясь в лед.

— А ты сныряй за хорошей! — с напускным простодушием предложил Паша. — Там много твоих валяется. Может, и подберешь подходящую!..

А тут еще понесла эта дотошная поземка. Холодные юркие змейки выискивали каждую щель в одежде, залезали под шарф, под шапку, пробирались в рукава.

— Не будет клева… — Федя шумно вздохнул. — Погода!

— Каркай больше! — сумрачно отозвался приятель, ожесточенно подергивая удилищем. — Ну и сидел бы дома, на печи. Тоже мне рыбак!

— И не жди толку! — плаксиво тянул Федя. — Связал меня с тобой леший веревочкой. Жаль, слово дал, а то бы нипочем сегодня не пошел.

— Ну и ступай! — взорвался Паша. — Не держу!..

Ребята замолчали.

— Зацепил! — вдруг с горечью сказал Паша. — За куст, наверно. Или за корягу! Выбрал местечко! Тут без последней блесны останешься.

Федя, не отвечая, схватился за щеку, сбросил на лед рукавичку и стал энергично растирать захолодевшее место.

— Жулики! — спустя минуту вновь раздался из-под нахлобученной ушанки голос Паши. — Разве это леска?

И опять ты, Федька, виноват! Поедем да поедем на Птичий базар. Там все дешево. Вот и съездили! Слышь, что ль? И получилось: дешево да гнило!.. Чуть потянул — она и лопнула!

Он опустился на колени и заглянул в лунку, где оборвал блесну. Оттуда на него, помаргивая, смотрел широкоскулый паренек со сморщенным от напряжения переносьем. И Пашка первый со злостью плюнул на Пашку второго.

А потом Паша долго канителился, привязывая новую блесну закоченелыми пальцами.

— Не иначе, вот она, где рыба стоит! — подчеркнуто бодро, наконец, воскликнул он. — Рядом с корягой! Во! — Отвернув от ветра лицо, Паша, не глядя, с силой рубанул лед пешней. Рубанул второй раз. На третий пешня попала во что-то мягкое.

В ту же секунду Федя болезненно охнул.

— Растяпа! — в полный голос заорал на него Паша, пытаясь сбросить с кончика пешни новую Федину рукавичку, очень сейчас напоминавшую котлету, вздетую на гигантский вертел. — Раскидает все кругом! А потом скажет, другие виноваты. Смотреть надо: не видишь, человек рубит?

Федя не вымолвил ни слова. Он молча подошел, снял с пешни рукавичку и сел на ведро, низко опустив голову.

Каким несчастным чувствовал он себя! Любимая удочка сломана. Порвана рукавичка. Заветное место в заливе занято чужими рыболовами. Коварство Пашки. И разве это погода?

В шуме ветра ему вдруг почудился хриплый смех деда Макария. Дед — болтун, обязательно всем по деревне разнесет о сегодняшнем случае, да еще что-нибудь присочинит. А сейчас, безнадежное сидение над лункой, когда не берет и, хоть ты тресни, не будет брать рыба! Ну, погоди, Заика!..

Но и Паша, оказывается, недалеко ушел от друга. Вот проклятый язык! Надо же было неосмотрительно обещать утром матери: «Без рыбы не ожидай!» И потом за налима очень обидно: нужно было леску тащить самому. Конечно, леску в коряги завел большой налим. Паша даже отчетливо представил его себе; широкоротого, с глазами, похожими ка желтые бусинки, и будто разделанной под мрамор толстенной спиной. А как нескладно получилось с этой рукавичкой! Федька, пожалуй, крепко обиделся!.. Ну и подумаешь, дело какое! Это же не нарочно. А вот выходить нужно было раньше. И опять это Федька виноват: он проспал. Вышли бы раньше, обязательно опознали вчерашние лунки дяди Якова по тому количеству папиросных окурков, которые он оставляет на каждом своем привале. А курит дядя Яков только «Прибой» — это всем известно. И уж на его лунках всегда удача… А тут не берет рыба! Паша задумался, машинально взялся за нос и вдруг ощутил под рукой зловещую пустоту.

— Федька! Эй! — с ужасом обернулся он к приятелю. — Глянь у меня нос!

Федя поглядел исподлобья на Пашин нос и немедленно схватился за собственный. Покачав его для верности влево и вправо, он с насмешливо-безразличным видом сказал соседу:

— Так и оставь! Очень тебе идет.

Паша долго тер снегом прихваченный морозом нос. Наконец коже вернулась чувствительность, а потом задрало так, что, казалось, лучше бы и вовсе не было этого носа! Федя во время операции никакого сочувствия другу не высказывал, и это привело Пашу в смешанное состояние досады и облегчения, «Это он за рукавичку! — подумал Паша. — Ну ладно, Пешнетоп, теперь мы вроде квиты!»

А погода становилась все злее. Сплошная серая пелена угрожающе затянула край неба. Фигурки людей в заливе пришли в тревожное движение. Видимо, им тоже здорово доставалось от поземки.

Конечно, следовало бы возвращаться домой. «Федька только этого и ждет, — думал Паша. — Но обещание, данное матери… А главное — авторитет, до сих пор не запятнанный авторитет первого среди ребят рыбака по деревне. Нет! Надо сидеть и ждать, стиснув зубы. А как же полярники?! А охотники где-нибудь в тайге? А пограничники? Конечно, сидеть! Перетерпеть! А Федька, что это за рыбак? Хнычет, как девчонка! В последний раз беру его с собой на рыбалку! Бр-р!.. Какой ветрище!..»

А Федя давно уже мысленно нежился в теплой избе, где этот чумовой ветер дает о себе знать только глухим постукиванием печной дверцы. На широкой лавке тщательно намывает усатую благодушную морду рыжий кот Борис. «К ненастью!» — кивая на него, говорит мать и ставит на стол пузатенький бурлящий самовар со знакомой вмятиной пониже левой ручки. Хорошо!.. Но в этот миг сильный порыв ветра ударяет мечтателя в щеку. Ах, Пашка! Ведь он только и ждет, чтобы Федя еще раз заикнулся о возвращении домой! Гордый этот Пашка! А до чего нахальный! Как это он подвел с рукавичкой! Ну ладно! Зато и Федя тоже с характером, смолчит, но ничего не забудет. А до чего же скверно кругом! Федя вспоминает человека, который продал им на Птичьем базаре гнилую леску. Его там знали многие и с усмешечкой называли Адамычем. Какое неприятное было у него лицо: отвислые щеки, бегающие глаза!.. А с Пашкой только до деревни, а потом — дружба врозь. Хватит!..

Казалось, никогда и не существовало этого очарования зимней ловли, когда глухой толчок рыбы, схватившей блесну, ускоряет удары сердца, заставляет замирать в охотничьем упоении. Механически, без страсти Федя то подымает, то опускает удилище. Нет, не берет блесну рыба! От нечего делать Федя начинает вести счет этим бесцельным движениям. Досчитает до ста и бросит. И немного погодя, вздохнув, опять начинает считать сначала.

В конце концов устает рука. Федя кладет удилище на лед и еще раз сокрушенно рассматривает изувеченную рукавичку. Словно бы воспользовавшись этим, ветер быстро откатывает удилище от лунки. Еде-еле Федя успевает перехватить его, чуть не повалившись с ведра. И вдруг в этот миг живая тяжесть с силой толкает его в руку и теплая волна подкатывает под сердце.

Нет! Уже не от холодного ветра захватывает сейчас дыхание! Осторожно ослабляя рывки рыбы согнувшимся удилищем, Федя высоко подымает руку. Только бы выдержала леса! Наконец из лунки показывается темный клюв, блестящий, будто покрытый черним лаком, глаз, ярко-красное перо грудного плавника. Федя нагибается, подхватывает под жабры и далеко отбрасывает от лунки большого полосатого окуня. Секунду рыбак смотрит на добычу взглядом человека, который вновь обрел зрение.

— Пашка! — кричит он низко согнувшемуся над лункой приятелю. — Кверху рыба пошла! Под самым льдом лови! Пашка! — повторяет он еще громче, и вдруг до него доносятся знакомые воркующие звуки:

— Пп-подошел к-косяк! Слышь, что ль? — страшным шепотом, обернувшись, сипит Пашка. — К-клев на уд-ду!

И тоже поднимает удилище, круто согнувшееся под тяжестью рыбы.

* * *

…Не раз перевертывается Федя на теплой постели, тревожа осоловелого Бориса, который только было успеет приладиться в какой-нибудь уютной складке толстого ватного одеяла. Но что Феде до этого рыжего лентяя!.. Вот он вновь шагает с дорогим другом своим Пашей к озеру… И, удивительное дело, опять гололедица, а идти не скользко! Вот они догнали деда Макария.

— Тпру! — кричит дед. — Садитесь, знаменитые рыбачки, подвезу!

Розвальни останавливаются. Заира оглядывается назад. Федя подходит и ласково гладит ее мягкую теплую губу. А потом Федя и Паша усаживаются в сено и кобылка мчит их веселой рысью до самого озера.

— Москвичи к тому берегу подались! — говорит Макарий. — Ослобонили место. Значит, теперь местному рыбарю раздолье!

И верно, в заливе маячит только одна фигура.

— Это дядя Яков! — радостно кричит Федя.

Ребята подбегают ближе, но оказывается, это не Яков, а Адамыч — человек с московского Птичьего базара.

— Вот! — говорит он. — Прошу! — И протягивает моток лесы. — Наилучший, «Сатурн». Берите бесплатно. Это хороший, не подведет! — И лицо у Адамыча очень угодливое. И водкой от него как будто не пахнет, как тогда, на базаре.

— Нет, дядя, шалишь! — говорит ему Паша. — Ишь, каким ласковым прикинулся. Раз надул — больше нет тебе веры!

Но тут Адамыч исчезает из виду.

— Давай здесь лунку вырубим! — предлагает Паша.

И Федя начинает рубить. Какая чудесная пешня! Так и летят ледяные брызги! А кругом снег валит и валит, мягкий, пушистый, большими хлопьями. А где-то вдалеке ветер насвистывает что-то очень знакомое, какую-то песню. Но Федя никак не может вспомнить слова. И мотив неуловимо меняется, убегает куда-то один, вместо него наплывает другой и тоже ускользает растаяв.

Вдруг Федя спохватывается.

— А жерлицы? Обязательно надо проверить! — говорит он Паше. Тот весело подмигивает, запускает руку в ведро и вытаскивает сначала Федину рукавичку, а за ней здоровущего налима.

— Видал? — кричит он, поднимая извивающуюся рыбину.

А потом Федя садится на ведро, опускает в лунку блесну, и тотчас отдается в руку знакомый удар и гнется кончик удилища. И один за другим лезут из-подо льда толстые икряные окуни.

— Ай да Федюшка! Это я понимаю! Ты сегодня молодец. Слышь, что ль? — подходит к нему Паша и ласково похлопывает его по спине.

* * *

Но это вовсе не Паша, а Пашина мать подтыкает ему под бок сбившееся одеяло и обращается к матери Феди, которая, улыбаясь, перекусывает нитку и откладывает в сторону зачиненную рукавичку:

— Ты скажи! И мой-то, как к тебе пошла, вот так же во сне ворочается. Значит, тоже, поди, чего-то переживает. Наглядятся всего-то за день наши рыбачишки. Ну, спасибо за чай!

И, кивнув головой старой своей подруге, уходит, тихонько прикрыв дверь.

Тяжелый характер

Что за рыба — пескари? Ничтожество! А ловить их весело. Быстра речка, чиста в ней вода; каждый камешек на дне видно. Разуешься, забредешь в воду, закинешь удочку. Глядишь, те, что помельче, подобрались вплотную и щекочут пальцы ног.

А по течению уже несется черненькая головка поплавка. Тюк! И болтается на крючке верткий золотоглазый толстячок с висячими, как у запорожца, усами…

Пескарями в деревне интересовались только двое: я да Никитушка. Славный был мальчонка, толковый, хозяйственный. В школе, бывало, учительница не нахвалится, дома — мать. Всюду успевал. И в колхозе помогал. Был один случай, председатель на собрании так и выразился:

— Не мешало бы, товарищи, и кое-кому постарше с Никиты Петровича (это с Никитушки-то!) пример брать. Пальцем не указываю, но, может быть, даже и его уважаемому родителю!

Так и сказал! Хотите верьте, хотите нет. А Петровичу всего-навсего четырнадцатый пошел!

Все бы хорошо, но уж очень обидчивый был паренек. С характером, самолюбивый.

— Никитка! — скажешь ему. — Возьми яблочко. Мне вчера из города прислали. Сахарные яблоки. Апорт.

— У нас, — ответит, — свои деревенские не хуже. Эвона сколько их на дереве!

Вынет из кармана падалец и жует. Через силу, вижу, жует, только что не давится. Потому, что сам знаю, каковы на той яблоне яблочки. А подарка, между прочим, так и не примет.

Или еще сообщишь:

— Охотники, Никитушка, из Калинина приехали. На «Москвиче». Красивая машина. Внутри диванчик мягкий. Говорят, ребят катали. Наверно, и тебе посчастливилось?

— Нужен, — фыркнет, — мне этот «Москвич»! Чуть маленько в болотце свернул — и ни с места. Буксует. Насилу вчера вытащили. То ли дело наш «газик» колхозный — по любой дороге пролезет!

…Ах, да! Я ведь начал про пескарей. Значит, стоим мы и ловим. Вдруг потащил Никитушка рыбу, а удилище у него в кольцо. «Эге! думаю, здесь дело не пескарем пахнет!» Подошел ближе и вижу: здоровенный голавлище на крючке ворочается. Таких в нашей речке никто и не видывал. Не иначе, как с Волги зашел. А леска, знаю, у Никитушки тонкая, пустяковая.

Стоит мой рыбак, шепчет что-то, бледный, — все веснушки на носу пересчитать можно, согнулся и обеими руками удочку на себя тянет. Вот-вот упустит рыбину!

Тут и меня разобрало:

— Чего ж ты, — кричу, — на себя тащишь, козья голова! Разве так можно? Ходу, дай ему ходу!

Послушал Никитушка. Немного отдал лески. А голавль дальше тянет. И в самые коряги целит.

— Забирай, — кричу, — левее, недотепа ты эдакий! Смотри, сейчас заведет! Заходи в воду глубже. Не сахарный, не растаешь!

А он и так выше колен забрел; все штаны мокрые.

— Давай теперь к мысику! На песок! Да смотри у меня, лески не слабь!

Все исполняет Никитушка точно, как по боевому приказу. И тащит головля на самую мель. Тут я коршуном кидаюсь на добычу и хватаю рыбу под жабры.

Вытащил головля на берег, от воды подальше. Сел на бугорок, еле-еле дух перевожу. Никитушка рядом стоит, тоже задыхается. И голавль на травке лежит, жабрами ворочает.

Отошел немного Никитушка, перевел на меня глаза и будто в первый раз увидел: вроде мы с ним и знакомы никогда не были. А потом насупился вдруг, скривился лицом, да как заревет…

Меня даже в испуг бросило:

— Что, — спрашиваю, — с тобой? Ногу, что ли, напорол?

— Нога, — всхлипывает, — целая. Откуда здесь стекла? А зачем ты на меня орал? Зачем козьей головой дразнил? На меня бригадир и тот голосу не подымает! Думаешь, городской, так тебе и можно! Ученый еще! Чего я тебе сделал?

Я только руками развел.

— Фу! — говорю. — Вот еще чудак. Да не ори я — разве бы тебе такую рыбину вытащить?

А он молчит. Только всхлипывает. Потом смотал удочку, забрал голавля под мышку и ушел домой.

А к вечеру иду по деревне и вижу: стоит Никитушка у колодца, глядит на меня и смеется.

Подходит не спеша и говорит:

— Извини, дядя Миша, зря я на тебя осерчал. Конечно, кабы не ты, не видать мне этого голавля. А получилось все из-за характера моего… Тяжелый все-таки у меня характер!

И вздохнул. Глубоко так вздохнул…

По-хозяйски

— Экий ты невезучий! — укоряет Павлик Сеньку, и в голосе его звучат нотки пренебрежения. — То она у тебя крючок откусит, то живца сорвет. А уж с Борькой, так это один смех получился. И здесь недоглядел!

Вчера рыжий кот Борис, первый по деревне ворюга, не без задней мысли увязавшийся с ребятами на речку, похитил изловленного Сенькой щуренка. Кота разыскали только часа через два, когда он, обожравшись, заснул на куче щепы в углу колхозного сарая. Сработал Борис, как и всегда, чисто, не оставив никаких следов, даже рыбьего запаха.

Сенька молчит, скривив большой губастый рот, пожевывая буроватый стебелек конского щавеля.

Павлик блаженно щурит зеленые глаза, надувает щеки и вдруг сам становится очень похожим на Бориса, только что без усов.

— А ловко я все-таки наловил! — шумно выдохнув воздух, продолжает он. — Как скажешь? Позавчера два щуренка, вчера четыре. Шесть. Сегодня утром трех поймал. Значит, девять. Верных три килограмма! И все живые, в садке сидят. Завтра Петр Фомич прикатит. Удочку трехколенную привезет. Ну и еще там кое-чего. А я ему, значит, рыбу. У нас, брат, все по-хозяйски.

Петр Фомич, заядлый любитель, приезжает из города каждый выходной день на собственном «Москвиче». Его личные уловы — одно горе, однако без рыбы домой он возвращается редко. По деревне давно известно, что выручают Петра Фомича ребята.

— У тебя к-крючки богатые! — слегка заикаясь, сонно говорит Сенька.

— У нас, брат, все снасти богатые, — самодовольно отвечает Павлик. — И обзаведение большое. Одних жерлиц восемнадцать. Удочек четыре. Поплавков фабричных девять штук. Потому, что мы рыбаки коренные. У нас и дедушка Хрисанф зимой окуней на блесну дергает. А батя наш? Ему только время дай, он те бредешком всех щурят в речке переведет. А у тебя что? Всего и хозяйства: пара жерлиц — и обчелся!

Ребята лежат животами книзу на берегу узкой канавки, выходящей в реку из маленького травянистого заливчика, и рассеянно смотрят в воду. Речка ослепительно сверкает в лучах полуденного солнца. На противоположном берегу отмель, где сгрудилось колхозное стадо. Жарко. Тихо. Одни кузнечики тянут в траве свои бесконечные песни, да изредка взревет укушенный слепнем теленок.

— И еще счастье на рыбу надо, — поучает Павлик, и голос его звучит совсем как у дедушки Хрисанфа: тягуче, с хрипотцой. — А оно, брат, не всякому дается. Взять хоть тебя, к примеру: бьешься, бьешься, а что ловишь? Так, чепуху. А вот я почему-то счастливый. Любит меня рыба. Эвона, гляди!

Из канавки в реку зеленой стрелой выскакивает порядочный щуренок и носом, очень похожим на долото, с маху тычется в подбережину. Секунду он стоит как бы в недоумении, слабо пошевеливая плавниками, потом быстро исчезает в глубине.

— Видал? — подмигивает Павлик Сеньке, толкая его локтем в бок. — Это он меня зачуял. Ко мне, брат, все щуки бегут. «Здрасьте, — говорят, — щучий король!»

Восхищенный собственной находчивостью, Павлик переворачивается на спину, болтает в воздухе длинными ногами и довольно хохочет.

— По-моему, нет тебе расчета рыбой заниматься, — продолжает он немного спустя, — раз не выходит по-хозяйки. Это как все равно у Петра Фомича. Тоже целое лето человек мучается, а поймать не может. А знаешь, чего он прошлый раз сказал? «Открою, говорит, тебе, Павлуша, страшный секрет. Кабы не ты, нипочем бы меня жена на рыбалку не отпускала. Как приедешь пустой — обязательно неприятности. На тебя только вся и надежда. А без рыбалки, говорит, все-таки не могу. Душа тоскует». Вот еще чудак! Я бы на его месте плюнул… Раз не дается.

— Н-нет, это он правильно! — как бы про себя говорит Сенька, не отрывая глаз от воды. — Еще пара сиганула. Скажи, пожалуйста!

— Я же тебе объясняю, рыба кругом меня вертится, — разомлев от жары, бормочет Павлик. — А брать она сейчас не берет. Зато я ее к вечеру… По-хозяйски!..

— И чего они все из одного места лезут? — подозрительно говорит Сенька и подымается.

Он невысок, коренаст, ноги у него короткие, чуть с кривизной. Волосы встрепаны, как у только что проснувшегося человека. А вот карие глаза, оказывается, вовсе не сонные, а бойкие, живые.

— Г-где у тебя с-садок-то?

— Где и был. А тебе что? — опасливо спрашивает Павлик и вдруг бледнеет.

Спустя минуту, он, высоко вскидывая ноги, мчится к дальнему углу заливчика. За ним шариком катится Сенька. Даже не скинув штанов, Павлик шумно забредает по пояс в густые заросли рдестов, нагибается, шарит руками и, тужась, вытаскивает на берег грубо сколоченный деревянный ящик. Крышка садка откинута, сбоку жалобно позвякивает кольцо; на нем болтается обрывок размочаленной веревки из домашнего суровья. Павлик машинально берется за веревку, и она, как размокшая бумага, отрывается и падает на траву.

— Перепрела! — шепчет он. — Шесть да три — девять!

— П-по-хозяйски! — еще больше кривит рот Сенька, силясь не рассмеяться. — Они, выходит дело, к тебе не здороваться, а прощаться приходили. Эх ты, х-хвалёна!

Рыбацкие приметы

Жарко пекут целебные лучи апрельского солнышка. Лед на озере поднялся, стал сухой, ноздреватый. Одно удовольствие рыбачить по такому льду.

Юрка, Игорек и Васятка ловят ершей. Очень занятная ловля! Только опустится до дна свинцовая «мормышка» с кисточкой мотылей на крючке, как леску немедленно потянет в сторону. И как он успевает так быстро ухватить приманку, этот пучеглазый колючий обжора?!

Юрка невысок, кареглаз, курнос и часто улыбается. Загорел он до черноты, смахивает на арапчонка. Вот только волос таких, наверно, у арапчат не бывает — светлых, как свежая солома.

У Игорька нос длинный, трубочкой, облупившийся на самом кончике, а узкие губы поджаты. Выражение лица значительное, будто он хранит какой-то важный секрет. Тем не менее Игорек очень разговорчив, а еще больше суетлив. И сейчас он беспрестанно ворочается, отчего ведро, на котором сидит, глубоко въелось в толщу льда.

Васятка моложе своих приятелей. У него круглые голубые глаза, крутой лоб мыслителя и короткие толстые руки с очень красными пальцами. Говорит он мало, больше любит послушать. Сидит Васятка поодаль. Рыбак он еще начинающий: на льду всего второй раз.

— Ты веришь в приметы? — спрашивает Юрку Игорек, круто поворачиваясь на ведре. — Все рыбаки верят. И я тоже верю.

— А я нет!

— А я верю. Если, например, на мотыля три раза поплевать, никакая рыбина не сорвется. Неужто не знаешь? Я видел — все рыбаки плюют. И вообще, как поплюешь — крупней рыба берет.

— А ты сегодня плевал?

— Неужто нет? Я еще с утра плевал. Только я на всю банку сразу. Чтобы по одному не канителиться. Но это, между прочим, все равно.

— А крупную поймал?

— Неужто нет? Гляди, у меня ерш какой! Отборный.

— Сказал тоже — отборный! У всех одна порода.

— А еще нет лучше на чужую мормышку ловить, — дипломатично меняет тему Игорек. — На некупленную. Ну, например, если подарит кто или найдешь. Уж тогда обязательно будет удача. Это и все рыбаки говорят. Я вот в прошлом году нашел одну. Наверно, городские рыбаки оставили.

— Ну и что же, счастливая?

— А у ней крючок был поломанный. Без бородки. Разве на такую поймаешь? Я думаю, ее кто-нибудь так бросил. За ненадобностью. А был бы крючок хороший, тогда другое дело.

— А чего ж ты новый не припаял?

— А я не умею.

— Эх ты, безрукий! А я сам мормышки делаю. Возьму у отца кислоты, паяльник и делаю. Ни одной еще не покупал.

Раздается звук, значение которого собеседники определяют не сразу. Он повторяется трижды, через равные короткие промежутки. Оказывается, это Васятка с ожесточением плюет на мотыля.

— Один сказки рассказывает, а другой уши развесил! — хохочет Юрка. — Эх вы, темнота!

Совсем низко начинает заливисто щебетать жаворонок. Ребята жмурятся и задирают головы. Вдруг Васятка вскакивает с ведра и вопит неожиданно густым голосом:

— Ой, чего-то здоровое село! Ой!

Удилище у него гнется, леса натянута.

— Не тащи сразу! — нестройным дуэтом орут Юрка и Игорек. — Упустишь!

Игорек пружиной срывается с ведра, подбегает к Васятке, садится рядом на корточки и начинает глухо бубнить:

— Сойди! Сойди! Сойди!

Закусив пухлые губы, Васятка резко поднимает руку, и… леса лопается. Некоторое время он так и держит удилище поднятым, озираясь по сторонам выпученными глазами, в которых ужас смешивается с восхищением.

— Шляпа! — накидывается на него Юрка. — Разве так тянут? Почему ты ей ходу не дал?

— Рыбак! — ехидно вторит Игорек, от возбуждения пританцовывая на льду. — Какую рыбину упустил! Тащит тоже — она к себе, а он к себе!

Васятка внимательно рассматривает обрывок лесы и вдруг разражается могучим ревом.

— Эх ты, нюня!

— Растяпа!

Рев усиливается, и Васятка сквозь слезы выкрикивает:

— Чего дразнитесь? Мне небось и так обидней всех!

После этого убедительного довода ребята успокаиваются и Игорек примирительно заключает:

— А ведь верно сказал. Конечно, ему обидней всех. И мормышки у него больше нету… С чего это мы на него накинулись? Прямо непонятно. Получается как бы — бей лежачего!

Все молчат. Все тише всхлипывает Васятка. Потом подходит вплотную к Игорьку и спрашивает:

— А зачем ты шаманил — сойди, сойди?

— А примета такая, — конфузливо отвечает Игорек, и вдруг с лица его сходит выражение обычной таинственности. — Неужто не слыхал? Рыбаки всегда кричат: «Сойди, сойди!» Это они нарочно, чтобы, значит, не сошла. А на поверку выходит — врут рыбаки!

— Ага! Что я тебе говорил? — прыская от смеха, кричит Юрка.

Потом он выделяет Васятке из своего запаса самодельную мормышку, и ловля продолжается…

Приключения деда Стулова

От рассказчика

Без малого семь десятков деду Стулову, а еще на все руки мастер. Косит так, что не каждый за ним и угонится. И стожок сметать сможет. Крышу дранкой покроет. Да что крышу — надо, так избу и ту поставит. Валенки сваляет не хуже фабричных. О слесарном деле имеет понятие. И в кузне не растеряется. Зимой капканы ставит на зверя. Летом таких лещей на удочку выхватывает, что зависть берет! А уж что по клюкве, что по рыжику — первый добытчик.

До всякой малости деду дело есть. Всюду нос сует. Поговорить, поспорить — это его хлебом не корми. Хоть о политике, хоть о колхозных делах. А уж как сцепится с кем — тогда ему все едино. Пусть свой брат колхозник, пусть начальство какое. Как шум на собрании — значит, он. Значит, чего-нибудь ему да не по нраву. Не угодили. За колхозное добро строг очень. Но, между прочим, ни разу еще не бывало, чтобы и от своего упустил.

А вообще с различными старик странностями…

Вот тут случай был. Племянник дедов подсмотрел, а потом и рассказывал. Летом дело произошло. В июле месяце. Вот-вот, хлебушко зацветет.

Вышел зачем-то дед к полдням на речку. Медведица у нас река. Может, слыхали? И тропочка от деревни идет до самой воды. А по обеим сторонам тропы — рожь. Густая в тот год рожь стояла, высокая. И день выдался тихий. Сверху солнышко палит. По реке рыба плавится. Пчелы вокруг хлопочут: пасека-то рядом. Стрекозы крыльями стригут. Через реку в лесу кукушка поздняя года кому-то отсчитывает. А вдали мотор шумит. Это колхозный механик Заботин Иван крупорушку пустил. А воздух кругом такой легкий — и от ржи, и от речки, и от леса…

Встал дед посереди тропы. Картуз с лысины сдернул. Старого у него фасона картуз, из синего сукна, с широким околышем. Нынче такие кончили шить. И давай по сторонам глаза пялить. Только борода мотается. Да как рявкнет:

— Ах ты, нечистый дух! И до чего же хороша ты, земля Тверская, область Калининская!

И ну глаза лапой тереть.

А «нечистый дух» — это у него поговорка такая. От большого нагона чувств.

Вот он какой чудак, дед Стулов!..

Хирург

Сидит дед Стулов в красном углу, пьет с медом чай, покуда последнего пота не выгонит. Над ним икона преподобного Макария Калязинского повешена. Глянешь на деда, на икону — и диву дашься. Ровно бы и не икона это, а полный дедов портрет. И борода точь-в-точь, и нос крупный, ноздрястый, и глаза такие же пронзительные.

Впрочем, одно различие наблюдалось: у Макария лысина чистая, а у деда повыше лба крупная бородавка, очень схожая с клюквиной. И висела на тонюсеньком корешке. Так, известно, и клюква растет.

О сходстве своем дед давно слышал и даже маленько по той причине важничал. А на бородавку брала его, конечно, досада. Глянет другой раз на икону, потом в зеркало, на лысину:

— Ишь, — буркнет, — нечистый дух, где угадала. Места другого не нашла.

К слову сказать, имел дед к Макарию уважение особенное. Из всех прочих святителей его выделял. Потому что первый это был деду советник. Советы же доводил через различные сновидения.

— Дед, — спросит бабка, — а не срок ли нам ту ярочку колоть? Серую, с рогами? Баранина, толкуют, нынче очень в цене.

— Обожди, — отвечает. — Обмозговать надо. Вопрос ответственный. Не будет ли мне на этот случай какого-либо видения?

Ну, замолчит бабка. Не прекословит. А дед по деревне пойдет. У одного соседа побывает. Ко второму зайдет. К третьему понаведается. Наломает до вечера ноги — и в светелку спать. А наутро объявит:

— Было видение. И очень обижался на меня преподобный. Ты, говорит, что, захворал или нет? Знаешь, сколько в четверг на базаре мяса предвидится? Гляди, еще цену собьют. Так что колоть совета не даю. Обожди с недельку.

Смотришь, и верно получается. Обождал дед с недельку и продал овцу с большой удачей. С базаром рано управился, а цену такую взял, что соседи только руками развели…

Ну, и еще находились у деда страстишки кое-какие. Во-первых, рыбак был злой. В особенности насчет леща. В рыбалку же, между прочим, включился в пожилых уже годах. В этом хотя удивительного мало: сейчас каждый к старости в рыбачки норовит…

Вторая же страстишка у деда была — петухи. Никак дед не мог терпеть, если его петух по внешности какому другому уступит. И по той причине происходили у него через петухов всяческие оказии.

Нынешним летом первого петуха дед купил на базаре в Кимрах, и, надо сказать, накладно ему петух обошелся. А дорог вышел потому, что, как выразился дед, обмывка получилась очень значительная. Другой корове такого почета не выпадает! Но, правда, стоил этот петух большой обмывки. По всем статьям оказался знатен: черный как смоль и вроде с огненными искрами; на ногах, точно брюки, — галифе широкие, а хвост до того пышен, что, как дунет ветерок, петуха даже боком заносит. Загляденье, не петух. А уж пел как!..

— Этот петух бойцовый, — сказал дед, вытряхивая покупку из плетухи…

Почему петух бойцовый, дед так и не объяснил. Вернее всего, не знал сам, а пустил больше для важности.

Обжился петух, вызнал все в хозяйстве, и стали вдруг у деда куры пропадать. Что ни день — курицы недочет.

Так получается неприятно. Бабка в слезах ходит. Дед туда, сюда, а никак секрета не разгадает. Он Макария пытать. А тот молчит, не дает видения. Устроился тогда дед ночевать на сеновале, около насеста… А как рассвело, видит: слетел петух с жердины — и во двор. Куры за ним. Петух по деревне направляется, по главному порядку. А дед издали крадется, наблюдает. Петух в задний прогон свертывает. И куры за ним, а только, видать, без большой охоты. Робко как-то ковыляют; жмутся. А он гогочет, бодрит их, уговаривает.

А в конце прогона гумно заброшенное. Ток старый. Все кругом кустами да бурьяном заросло. И дальше ольшаник густой — чаща.

— Скажи! — удивляется дед. — И чего он их сюда затащил?

А сам затаился за углом и смотрит.

Вышел петух на середину тока. Огляделся сперва, потом заклохтал. Зовет, значит, кур: питание обнаружил. Верно, пожалуй, смекнул петух: под старой соломой всегда червяков полно. Однако звать-то зовет, а сам до чего быстро башкой вертит. Осматривается. Все же растравил кур. Заинтересовались. И тут петух от них боком, боком…

И вдруг из самой чащи как метнется лисовин. Здоровущий, рыжий. Словно полымя. Цоп курицу, серую молодку, — и обратно в кусты.

Тут, конечно, произошел целый переполох. Дед вперед выскочил; куры вокруг него мечутся, орут. И сам дед вопит так, что за Медведицей-рекой слышно.

А петух чешет на деревню обратно. Несется, широко так ноги расставляет. И ведь молчит, не пикнет даже! И никак не оглядывается.

Так и пришлось самому деду вместо петуха кур домой провожать. Привел — делать нечего. А на дворе их петух опять встречает. Приветствует как ни в чем не бывало. Еще горло, подлец, дерет.

А надо заметить, прибыл в ту пору к деду племянник. Для отдыха, на каникулы. Сам ученый по ветеринарному делу. На третий курс в институте перевалил. Так что голыми руками не ухватишь! Поведал ему дед историю эту, а племянник и говорит:

— Это тебе попал петух неполноценный. Извращенный петух. Такие отклонения от нормы у животных иногда наблюдаются. Есть даже одна научная теория…

— Не знаю, — отвечает дед. — Слаб я насчет науки. А что неполноценный — это, пожалуй, верно. Приходится, гляжу, нечистый дух, опять в Кимру ехать и петуха за полцены отдавать. Ведь он этаким манером последних кур изведет.

Сколько дед Стулов выручил за петуха, неизвестно. Но только вернулся с базара веселый. И нового петуха привез. Тоже красивый петух оказался. Зобастый. Сам серый, а на груди пелерина золотистая. Гребень тонкий, высокий. Ходит гордо, словно ноги замочить боится. И глазок правый чуть прищурен: вот-вот подмигнет. Ладный и, похоже, деловой петух.

Но, представьте, и этот с брачком вышел.

Во-первых, кур зря гонял. Обманывал кур. Ходит, ходит, вдруг клювом начнет долбить. И таково приманчиво заквохчет — давайте, дескать, сюда! Угощаю! Куры со всех ног. А он и не нашел ни лешего. Ничего нету! И уже в другом месте квохчет — новый сигнал дает. Куры опять к нему. И там пусто! Совсем запутал кур. Симулянт форменный!

Бывало, сидят племянник с дедом на ялике — лещей караулят. Племяннику уж и есть охота, и рыба не берет, и солнышко вовсю палит, а дед все обожди да обожди. Ну, тогда приходилось тому на хитрость идти:

— Что-то, — скажет, — дедушка, кур наших не видать…

— Ах ты, нечистый дух! — всполошится дед. — Вынай скорей удочки! Поехали! Опять, значит, спать увел!

И верно. Подчалят к берегу, зайдут на сеновал — и вот картина: сидят куры на насесте, глазами хлопают. Даже заметно — тоскуют куры. А петух с краю устроился, поближе к двери. Левый глаз закрыл, а правый (это которым он будто подмигивает) — тот открытый. Так что, пожалуй, в полный сон и не спит, а только, как дед выразился, кимарит. Выходит дело, ревнует петух.

И с такой неправильной жизни орать возьмется не в час. Не в положенное петухам время. А тут, как на грех, у племянника непромокаемые часы встали (он сдуру нырять с ними придумал) и ходики в избе засорились. Из-за этого дед даже дежурство раз чуть-чуть не проспал. Он в это лето сарай по ночам сторожил колхозный.

Так опять выходит — с петухом нехорошо! У соседей куры целый день по воле гуляют, поправляются. А дедовым вся и прогулка — два часа. Загоняет, окаянный, на сеновал. Отощали куры. Даже яйца бросили класть.

Что делать? Дед опять к Макарию. Правда, дал тот одно видение. Однако не по существу. Муть какая-то привиделась. Будто они вместе с дедом рыжики собирали. В Раковском сосняке. А про петуха даже упоминания не было.

Дед племяннику жаловаться. А тот зубоскалит:

— Ишь, — говорит, — какого Отеллу на базаре выискал. Везет же тебе; дед. Впрочем, это тоже случай любопытный. Патологический случай. Есть, между прочим, такая научная теория…

У деда от злости даже борода затряслась:

— Ну обожди, — говорит, — лоботряс. Вернешься в колхоз на работу, — тебе за такую науку дадут мужики жизни…

Так и пришлось этого ревнивца ликвидировать. С рожками бабка его сварила. В большом чугунке. Неплохо, надо сказать, получилось. Наподобие лапши.

А все же без петуха в хозяйстве не годится. И занял до времени дед петуха в Новой деревне. У снохи. Невзрачный оказался петушонка; инкубаторский, из сирот. В хвосте до комплекта перьев не хватает. Одна лапа убогая — шпоры нет. Гребень — смотреть не на что. Сам белый, а на спине ему сноха отметину сделала. Красной краской, суриком. И поет очень неважно. В два приема как-то поет. С перепадиной. Сначала «ку-ку» крикнет, а потом крыльями завертит, глаза заведет кверху, словно тенор какой, остановку сделает долгую и только после этого песню закончит. И то не чисто, а со скрипом. Смех один, а не пение. И от этого деду нехорошо делается.

А уж обжора оказался! И опять деду забота: начнет кур мятой картошкой кормить — палку с собой тащит, петуха гонять. А иначе тот один полбадьи уберет и, пока вдосталь зоба не напихает, ни единой курицы к еде не допустит. Даже, случалось, от подруг своих ногами отбивается.

Племяннику опять смех:

— Тетя, — говорит, — Агаша, — сноха, значит, дедова, — в питании этого петуха, видимо, не ограничивала. Полную предоставила ему свободу. Клюй, чего хочешь, если где найдешь. Не вмешивалась в птичкину жизнь. Вот он после такой диеты у тебя и наверстывает.

— Да! — скребет в затылке дед. — Этот уже и не в два, а в четыре горла взялся. Иного мерина прокормить дешевле!

А петух, надо сказать, очень к деду привязался. И ходил за ним, как пес какой. А то, бывало, начнет дед в огородчике табак полоть. Уткнется бородой в грядку. И вдруг над ним тень мелькнет. Подымет дед голову. А это петух рядом стоит и таково пристально деда разглядывает… Чудной какой-то петух!

Но, пожалуй, недолго бы зажился и этот петух на дедовых харчах, когда бы не последний случай.

Поглядел раз племянник на дедову лысину и говорит:

— Следует, дедушка, от греха бородавку твою ликвидировать. А то, гляди, еще пухнуть начнет. И организуется со временем из нее неприятная болезнь — рак. Существует даже такая медицинская теория, что подобные желваки удалять надо. Заблаговременно.

Растревожился дед после таких слов. И дает согласие на операцию.

— Тем более, — говорит, — что жизнь подходит очень интересная. И никакого мне нет расчета раньше времени ноги протягивать. Я, — говорит, — знаешь, какого борова к рождеству выкормлю. Пудов на девять! Это понимать надо! Опять же двор скотный дранкой покрыл. Посчитай-ка, сколько это на трудодни получается? Корова по деревне больше всех молока дает — даже бабка обижаться стала: крынок, говорит, не хватает. Стало быть, один у меня выход — ехать! И ложиться на операцию! А бородавка и верно что-то чесаться начала. Особенно если в субботу баню пропустишь.

Так и собрался на другое утро в Кимры. Плетуху вычистил, при оказии петуха купить, кстати, и день выходил базарный. Бороду маленько ножницами подровнял. Рано в общем исправился. До катера еще часа три осталось, а пристань с деревней рядом, на веселой реке Медведице.

«Дай, — думает дед, — я часик сосну в огородчике. И не совестно ли будет святителю отказать мне на случай такой в видении?»

Подложил ватник под голову и улегся под яблоней. А старухе наказал себя к катеру разбудить…

Заснул дед без промедления. Лежит, похрапывает. И видится ему сон. И такой это сон вышел замечательный, что дед его нам четыре раза в тот день рассказывать принимался, и все в подробностях…

Видится деду, что бородавка у него и вправду расти начала. И уже не с клюквину оказалась, а с доброе яблоко антоновское. Но почему-то с небольшой червоточиной. А напротив деда Макарий Калязинский стоит в полном духовном облачении. Вокруг головы венец светлый, иначе нимб. Рука правая поднята, и палец на ней торчит назидательно.

И с такой это обидой деду выговаривает:

— Ты что же, грешная душа, со мной равняться надумал? Гордыня тебя заела? Нету моего согласия на операцию! А ослушаешься — на себя пеняй! И будет дело тогда твое табак!

Выпучил дед глаза на святителя. Оробел. Даже дрожь трясет. И вдруг видит, несется навстречу машина колхозная. ГАЗ-51. И кроет прямехонько на преподобного. Тот, не будь дурак, в сторону. И в глаз пропал, как в воду канул. Осадила машина. И лезет из нее врач кимрский, Виктор Федорович, в халате белом. А в руках держит шило дедово, которым тот зимой валенки подшивает. И так это быстро спрашивает:

— Ну как, больной, подготовились?

А сам как ткнет шилом в бородавку. И угодил в самую червоточину. У деда ажно брызги из глаз! Схватился он рукой за голову, а бородавки нет. Как сгинула!.. И проснулся на этом месте дед Стулов…

Проморгался и видит: стоит над ним петух инкубаторский, боком выглядывает, шею вытянул и вот-вот целит второй раз деда в лысину долбануть.

— Ах ты, нечистый дух! Мне-то и невдомек, чего он с меня глаз не спускал! — заорал дед. Вскочил и петуха хворостиной. А после взялся за голову, пощупал — и точно. Нет бородавки! Только на ладони мокренько — сукровица течет.

Пошел дед, разбудил племянника. Тот поглядел, потянулся со сна и говорит:

— Это у тебя жировик оказался. Штука не из страшных. А насчет рака я, может, и зря. Да ведь и не всякая медицинская теория оправдывается. Сходи-ка, промой лысину марганцовкой. А то вон, гляди, у твоего лекаря из клюва какая-то соломина торчит. Не первой свежести. И не опасайся в общем: присохнет до вечера.

И верно. Присохло у деда до вечера. На другой день и вовсе: отвалилась корочка, и только рубчик остался беленький…

А неделю спустя поехали наши деревенские с племянником в город. Погода замечательная. Сидят, беседуют душевно. И рассказывает племянник:

— Так я располагаю, кончилась теперь у нашего деда с преподобным дружба.

— Как, — спрашивают, — кончилась?

— Да как же, — отвечает, — после того случая валялся я на печи. Простыл маленько после купанья. А дед как раз зашел. Ни к чему, что я в избе. Не заметил. И к зеркалу — долго так себя оглядывал. А потом оборотился на икону, ткнул себя пальцем в лоб и говорит:

— Вона лысина-то. Не плоше твоей. А еще пугать взялся… — Да как захохочет, и ну себя по бокам хлопать…

А нового петуха дед Стулов так пока и не купил. Этого у снохи выменял. На овечью шерсть. «Излечил меня, — говорит, — нечистый дух. Хирург на поверку оказался». И откормил его вареной картошкой на совесть. Гладкий ходит теперь петух. Точно масленый.

Комиссия

Желаете летом отдохнуть хорошенько? Приятно отпуск провести? Тогда милости просим в Акатово. Не пожалеете. Наша деревенька другому курорту не уступит. На горе стоит, рядом бор сосновый. По окрестным старицам уток, как воробьев под застрехой; в лесу — тетеревья. Дождики перепадут — гриба белого хоть косой коси. А ягоды сколько! А щуки в речке какие! А караси в лесных озерах! Словно бы из червонного золота, и каждый по килограмму! Уродятся же на белом свете такие караси!

Приезжайте, друзья, погостить. Кто в деревне свежему человеку не рад? Но только с чистым сердцем приезжайте. Без задних намерений. А то ведь, хотя мы и простые колхозники, но в людях тоже разбираемся. На то и поговорка старинная сложена: гость гостю рознь, а иного хоть брось!

Вот, к примеру, за последние годы навалились на наш колхоз разные ревизоры да обследователи. От комиссий этих, от ревизий, от инспекторов прямо житья не стало. Пачками ездили. Одни уезжали, другие приезжали. И каждому что-нибудь обязательно да подавай! Материалы какие, либо сведения. Закажет такой товарищ, что ему требуется, словно селянку в чайной, а сам ходу в лес или на речку. И там отдыху предается. А того не поймет, что через это в колхозе урон. Заниматься с человеком надо, внимание оказать, а у нас народа не так уж много и каждый на счету.

Правда, сейчас с этим делом чуть отпустило. Пожалуй, случай один помог. Да вы послушайте.

В те дни горячка подошла особенная. Весенний сев в самом разгаре. И так получилось: еще бы чуть — и колхоз на первое место в районе вышел. И по льну и по пшенице. Так председателю и сказали: дескать, колхоз ваш, уважаемый Петр Михайлович, кандидат на почетную доску. Поняли? А дальше дело ваше!

Вот и собрал Петя в то утро весь народ. На площади, около клуба. Объяснил положение. Ну, поговорили сначала, пошумели — не без этого; а потом и решение приняли: в грязь лицом не ударить. А постановили так: пока вёдро, чтобы ни единой живой души в деревне не оставлять. Всех в поле! И бухгалтерию! И завфермами! И кладовщиков! И почтальона! Учитель — и тот вышел с ребятами.

Славное было то утро, и день обещал выстоять замечательный. И уже расходиться было начали по бригадам, как вышел тут у председателя с дедом Стуловым разговор. С жалобой дед к нему обратился, насчет трудодней. Выходило их, по дедову счету, за прошлый месяц двадцать семь. Бригадир же, Ербаков Миша, признавал только двадцать шесть. Пачку нарядов вытащил бригадир и все махал ею перед дедовым носом. «не в церкви, — кричал, — не обманут!» А дед в ответ разное вопил: и что может вполне свободно Мишка дедовым кровавым потом захлебнуться — на то он и бригадир! И что — амба! — не будет больше до скончания века колхозу от деда Стулова никакой помощи. И что провались он, этот самый акатовский колхоз, сквозь землю с его шаромыжным правлением!.. Многое вопил — разве все вспомнишь? А Петя, как шут его дернул, возьми да тоже что-то на деда рявкни. И уж тогда дед Стулов раскипелся, как чайник на керогазе. Плюнул, Петю волкодавом обозвал и пошел восвояси.

Народу, конечно, вокруг шума собралось порядочно. И за криком никто не заметил, как выкатила на деревню машина. Легковая, «Победа», и вся в грязи. Здорово, видно, ей досталось. И вылезли из нее сначала двое мужчин. В сапогах высоких и пиджаках кожаных. Один плотный, коренастый, ружье в чехле держит. Другой худощавый, в очках, с небольшими темными усиками. И виду очень ядовитого, с улыбочкой. А за ними гражданка. Эта тут же зеркало вынула и краской стала губы тереть.

После всех водитель вылез. Обошел машину и головой покачал. А потом багажник отпер, вытащил оттуда бредешок порядочный да две корзинки пустых.

«Ну, — думает Петя, — попал. Вчера только одних насилу спровадил, и опять комиссия, не иначе. За карасями, дьяволы, прибыли. Теперь ау! — доска почетная. Вишь ты, даже с секретаршей припожаловали!..»

Ладно!.. Толстый, видимо, у них за главного. Не спеша прямо к Пете направляется. Сам бритый, пониже затылка складка глубокая, брыластый, щеки висят. Говорит же скрипуче и нараспев.

— Не ошибусь — вы самый и есть председатель?.. А мы из области, комиссия. С очень важным экономическим обследованием… Впрочем, может быть, пройдем в правление?

— Обождите маленько! — раскрыл было Петя рот. А сам по сторонам озирается. И пальцами у пиджака оборку теребит. Потому что окончательно понял, чем дело пахнет: бедою.

А толстый дальше поет:

— Сейчас вы формы отчетности получите. В них все и обозначено. На какие вопросы отвечать обязательно. И на какие только желательно. Ваша забота выделить кадры и обеспечить проверку исполнения.

И дальше стал толковать подробности. А оказалось такое: с первого числа января сего года требовалось все наряды по колхозу, как он выразился, поднять и пересмотреть. И разложить их на два состава. Один состав по чистому сельскому хозяйству. К примеру, пахал ты там, либо навоз возил, либо корову отдоили. Второй же состав — это уж совсем иной. Исключительно насчет индустрии. Например, если крышу дранкой покрыли, или в кузнице чего отковали. И так далее. И по каждому составу еще надо было ответить на семьдесят четыре вопроса обязательных да на сорок семь желательных. Дли этой работы толстый требовал весь колхозный аппарат засадить, хотя бы и до темной ночки. И для контроля агронома придать да двух бригадиров. В общем надо было от живого дела человек семь отбить. Это в посевную-то! И чтобы завтра в шестнадцать ноль-ноль задание выполнить, так как у комиссии срок командировки оканчивался. А материалы подготовить в трех экземплярах.

Минут двадцать толковал бритый. Что и почему и какая польза в хозяйстве от такого подробного учета. Наконец закрыл рот. И все тоже замолчали. А потом раздается вдруг знакомый голос:

— Значит, на посевную прибыли? Для оказания помощи колхозному народу?! Ах ты, нечистый дух!

А это, оказывается, деда Стулова опять прорвало. И как он обратно на площади оказался, никто даже и не приметил.

Дальше же и произошло самое главное. Сел их водитель опять в машину, газ дал, сигналом загудел. И на полном ходу из деревни выкатил.

Как тогда заорет тощий на толстого. При всем народе, даже совестно!

— Он, — кричит, — увез установленные формы отчетности! Как теперь аппарат работать начнет? И кто разрешал машину отпускать? И как вы смели оставить в ней неподлежащие документы и колбасные изделия?

Вот, оказывается, кто у них был за главного.

Только и спасло толстого, что секретарша к этому петуху подкатилась. И что-то шепнула ему на ухо. А потом платочек вынула и обтерла у тощего чуть повыше переносья. И после такой нежности он вскоре утихомирился.

— Прошу, — говорит, — извинения, Александр Семенович, вспылил! Водителя, оказывается, Томочка отослала. До четырнадцати ноль-ноль. Барана она подходящего по дороге присмотрела. Так что, покуда водитель барана оформит, мы можем до обеда за карасями отправиться. Думаю, что нас с вами вполне это удовлетворит. Узнайте-ка толком дорогу к озеру да проверьте бредешок.

А что до Пети Овчинина, так он этого разговора уже не слыхал. Очень расстроился председатель. Зашел к себе домой, на лавку сел и даже голову сносил. Так и сидел до той поры, пока дед Стулов к нему опять не притащился насчет трудодня. До чего же настырный дед!

Как у них разговор протекал, никто не знает. Но только председатель вышел вскоре в поле, к народу. А Стулов за ним проследовал, уже спокойный такой, и опять подошел к приезжим.

— Ну как, — спрашивает, начальство? За рыбкой, что ли, налаживаете? Хорошее дело! А на меня не гневайтесь — в пожилых годах у человека характер, известно, тяжелей становится. И хочу я у нас, образованных людей, поспросить насчет новостей в политике и нашей колхозной жизни. А то у меня, нечистый дух, радио Васька, внучок, поломал. Все ведь механики нынче стали! Вот и живу вторую неделю, как лешман какой, без духовного пропитания. Так что ежели не побрезгуете простым человеком — забирайте в компанию. И я час-другой бредешок в долю могу потаскать. Снасть-то у вас, гляжу, больно качественная. А насчет карасей не сомневайтесь. За этим продуктом к нам не только из области, а из самого центра руководство наезжает. Я вас на такое озерцо поставлю, что останетесь довольны и будете завсегда у нас брать.

Тощий уж очень обрадовался.

— Ах, — говорит, — это тот самый ершистый старожил? Очень приятно! Давай, милый человек, веди, показывай дорогу! Нам, брат, эти караси в городе вторую неделю спать не дают.

— Ну, а сегодня, — отвечает дед Стулов, — выспитесь, голубчики! Да вы обождите чуток! Я только за корзиной домой слетаю. Побольше корзинку взять для такого дела придется. Рыба-то у нас уж больно крупная.

Вскоре и отправились. Ходко пошла комиссия. Весело. Секретарша все хиханьки да хаханьки. Тощий, как в лес вошли, петь взялся. «Варяга» вначале. Затем «Священный Байкал». Басом. Все дятлов пугал. А толстый в хвосте шел, бредень тащил и больше у деда интересовался, почем в деревне мед, свинина, и советы давал, как из гусей жир вытапливать.

Идти решили на Деулинские озера. Самые это богатые у нас озера по карасю. Иной раз выпадет удача — пудов до двух за утро рыбы схватить удается… Только дорога к ним ломаная. Не каждый и найдет. Болото сначала, потом осинник молодой — вырубки. А дальше лес Раковский. Всякий лес, и тянется чуть не до Углича. В лесу и озера.

И с разговорами этими да с песнями — леший его разберет, как получилось. Перепутал, что ли, дед стежку? Никак не найдет осинника! Потом под горку небольшую вышли, а там из трех троп перекрестье. Дед по левой взял, шли, шли и в болото угодили. Чуть не увязли. Обратно сунулись, да, видно, промазали — бурелом, чаща! Долго плутали. Наконец опять на стежку выбрались, старую, мало хоженую. Пошли вперед, а тропа и кончилась — трясина. Обратно подались — тоже кончилась. И опять ломь да мочажины. Пот со всех градом. А тут еще тучки нашли и солнышка не стало видно. То ли день, не поймешь, то ли вечер? Так и закружился дед с комиссией в лукавом лесу Раковском.

Тощий больше всех разнервничался. Из ружья вверх палить начал. Пороху извел — это ужас, точно на войне! А все равно никто не откликается. Зашли, верно, уж очень далеко. И сел тогда дед на кочку.

— Обождите, — говорит, — упарился. И ежели вам душевно сказать, еще случая не бывало, чтобы деулинские караси кого до хорошего доводили. Это уж точно известно! Давайте-ка лучше отдохнем да побеседуем насчет развития нашей колхозной жизни. Потому что все равно мы теперь с дороги сбились.

Тут секретарша даже слезу пустила. Напугалась. И еще ее очень комары объели.

— Как же, — плачет, — дедушка! Неужели мы и правда заблудились?

— Чистая истина, — отвечает дед, — голуба моя! Здесь это дело обычное. Я в этом окаянном лесу разов восемь блудил. Никак не менее. Был един факт — неделю целую плутал. Корьем да брусницей питался. Ух, как вспомнишь, и отощал же тогда!.. А мучаешься ты, доченька, более от расчесов. Куснет комарик — терпи. Никак не чешись! И тогда много легче получается.

Тут и толстый запел:

— Из данного лесного массива нет лучше способа, как по научным приметам выбираться. Я вот читал, что если, к примеру, муравейник у дерева сложен, то фасадом обязательно в северные страны глядит. Так и определяют правильное направление.

— Золотые ваши слова, — говорит дед, — и люди вы сильно научные. Только где здесь муравейника взять, если кругом место болотистое? Тут за десять верст в округе живого муравья не сыщешь.

Замолчал толстый.

— Обождите, — говорит дальше дед. — Вроде я местность признавать стал. Чует сердце-вещун — должен быть поблизости просек старый. Схожу-ка я да разведаю. А вы пока здесь посидите.

И полез он от них в сторону. Только насчет просека дед сказал зря. Просто брюхо у него подвело. Есть захотелось. Нашел лужайку посуше, пристроился на пенечек. Корзинка у него в мешке была приспособлена за плечами. Развязал мешок и вынул четыре яйца крутых. Скорлупку облупил, посолил яички, съел. Еще два огурца соленых прихватил. Да пирога кусок со свиною печенкою. И все молочком топленым запил.

А потом вынул флакон небольшой со стеклянной пробкой, капель каких-то на ладонь накапал и натер себе лоб да щеки и распушил бороду.

Капли же были особенные. От комарья и прочего лесного гнуса. Охотник один их деду подарил, дачник. Замечательные капли: если намазался, то каждый комар тебя, как бы сказать, игнорирует.

Вернулся дед назад без спешки. И обнаружил в комиссии смятение полное.

— Что же, милые, — говорит, — не нашел я просека. Нету! Обмануло сердце-вещун. А выход сейчас единственный. Покориться надо!

— Как это покориться? — взвизгнула секретарша. — У меня с ночи маковой росинки во рту не бывало!

И как запустит в тощего здоровым сучком. Насилу бедняга увернулся.

— А так, — отвечает дед. — Совет мой до восхода солнышка думку о карасях бросить. А разжечь теплину и дежурство налаживать. Устраиваться на покой… А что голодно, то верно — голодно. Вы хотя бы птичку какую застрелили да на угольках обжарили.

Тут ему тощий дулю показал:

— Накося, — говорит, — выкуси, старая елка. Два заряда только и осталось. С этими сигналами я все патроны убухал.

— Ну что же, — согласился дед, — убухал, значит убухал, ничего не попишешь. Так, правду сказать, и спокойнее будет, чем кругом палить. А вот мы сейчас разожжем теплину и побеседуем в лесной тишине душевно насчет наших колхозных интересов. Тем более и времени хватает — вся ночь впереди…

Кто знает, как у них там беседа протекала. Но, как темнеть стало, окончилась. Опять полез дед в мешок: там у него оболочка ватная оказалась — Васьки-внучка старое одеяло.

Лег дед, укутался, еще маленько каплями подушился и такого храпака задал, что вокруг его бороды трава подогнулась, словно пшеница от ветра в родном поле акатовском.

А в комиссии, греха таить нечего, плохо в ту ночь спали. Секретарша у своих кавалеров кожаные пиджаки отобрала. На один легла, другим укрылась. Но все равно с непривычки сон не берет. К огню ближе подвалится — жар невозможный, уголья стреляют: дрова-то все больше елка. Обратно от костра отползет — сырость, свежо… А уж комары жрут!..

У мужчин и вовсе дело швах! Толстый вскоре брючину прожег. Ух и взвился, когда огонек его до живого мяса достал! И после этого залег от костра в отдалении. Но там озяб и такую дробь начал зубами отбивать, что не хуже, как на военном барабане. А тощий свернулся кренделем, но тоже, видно, сладость небольшая. Ни минутки спокойно не полежал.

В самую ночь у них и вовсе разгорелся скандал. Деда и то разбудили. Только он виду не подал, что проснулся. Храпел даже для порядка. Однако слушал. И тут многое разъяснилось.

Застынув окончательно, стал толстый через тощего у секретарши свой пиджак обратно требовать.

— Я, — кричит, — не обязан твоему баловству потакать! И если ты от жены гуляешь, то я за эти пакости туберкулез наживать не намерен. На черта мне туберкулез? И больше ты меня в свои художества не путай! Одно дело, что я тебе по службе зам. А другое, что по божескому закону — зять. И должен ты меня, как родственника, беречь. А то и супруге сообщить недолго!..

Вот какой у них перепляс получился! Вот тебе и секретарша! Дальше же самое главное пошло. Оказывается, в этой так называемой секретарше и была заложена вся пружина. Баранины, видишь ли, ей подешевле понадобилось, да курочек, да яичек. Да с милым дружком на природе погулять. А у мужиков свой интерес — рыбалка. Караси их, стало быть, заманили. Тогда и назначил тощий комиссию и командировки выписать повелел, а толстому наказал изготовить формы отчетности. Для отвлечения подозрений…

А что дальше было, дед Стулов не помнит. Сон его опять одолел.

Как рассвело, встали. Застрелил все-таки тощий птичку, хотя и не очень подходящую для питания, — филина. Сову иначе. На угольях ее обжарили и съели. Правда, без соли и хлебушка. Дед еще им свою порцию отказал. Я, говорит, человек пожилой, желудок у меня сморщенный и к голоду привычен. Тем более у него еще два пирога в секрете оставалось, огурцы да молоко невыпитое.

После завтрака опять поблудили вокруг этой болотины часочка два. Совсем ручная стала комиссия. Тихая. И начал их дед тогда учить хором кричать «ау!»

А потом вдруг послышалось — в большом расстоянии из ружья кто-то хлопнул два раза… И еще два.

Снял тогда дед Стулов картуз и крестом себя осенил:

— Ну, — говорит, — значит, не подкачали все же наши акатовские! Ухватились, нечистый дух, за почетную доску!.. А палит это Васька-внучок.

И к этим словам солнышко лучи пустило и заиграло все в лесу. Будто в сказке какой! Каждая на земле травиночка, каждая иголочка на елке, каждый листик.

И у деда на душе тоже расцвело:

— А теперь, — говорит, — айда-те, начальство! Пора!

В двенадцать ноль-ноль вывел дед комиссию обратно к деревне. Еще издали увидели, как машина лаком сверкает, а вокруг ее водитель похаживает.

Тощий, тот не выдержал. Бегом побежал. И как дорвался до колбасных изделий — слова оказать не может. Все только жует. Дед уже и домой понаведался и обратно пришел, а у него все желваки за щеками гуляют.

Спросил его все-таки дед:

— Чего же Александра Семеновича за председателем не посылаешь? Замзятя-то своего. А покуда он бегает, давай-ка продолжим беседу насчет развития нашей колхозной жизни.

Тут у тощего глазищи круглые сделались, как у той птички, которой утром позавтракали. Как он заорет водителю:

— Заводи скорее! Давай поехали!

И все сели и покатили. Дед им даже картузом вслед помахал. Крикнул:

— Заезжайте. Попытаем еще раз карасиков!

Только они не ответили.

А к вечеру потребовал к себе председатель бригадира, Мишу Ербакова. И велел ему без всяких возражений деду Стулову два трудодня записать. Не спорил на этот раз бригадир. Потому что, раз сказал председатель, — значит, все! Начальству всегда видней.

Душевная беседа

…Придет срок, обольются акатовские яблони кипенью белой, начнет зорька зорьке руку тянуть и шумно станет у нас в деревне. Тем более, дачников наедет тьма-тьмущая!

Дачники в Акатово прибывают разные. Тут и охотникам раздолье. И рыбакам можно душу отвести. И художникам найдется, что отобразить. Оно, пожалуй, для отдыха и не сыщешь места краше нашей сторонки. Воздух отменный, река — рукой подать. И пристань рядом. И сельпо… А лес? Строевой, сосновый, и к самым колхозным усадьбам подошел…

В то лето дачники в Акатово наезжать стали рано. Погода установилась уж очень теплая. И вскоре, как Первомай справили, свободных квартир по деревне почти не осталось.

Только у деда Стулова горница долго пустовала. В новом прирубе. Ах, ну и горница! Просторная, хоть и под беседу годится. Полы пареной мозжухой промыты. На половики ступить боязно — только что не накрахмалены. Налево ларь с яблоками сушеными. Шагнешь поближе, а ноздри так сами и раздуваются. Направо кровать дедовой работы, под орех, с резными загогулинами. А перины на кровати, точно сдобные пироги. Это уж бабка расстаралась… Насчет тех, кто там ползает либо скачет, можете не сомневаться. Нету! И в самые полдни в горнице всегда прохлада и даже чуть сумеречно. В том дело, что окна в сад вышли и листва от черемухи дробит солнышко… Век бы, думается, не ушел с такой квартиры!

Не сдавал же дед помещения по той причине, что насчет постояльцев был уже очень привередлив. У кого, к примеру, ребята малые — ни-ни! Нипочем не пустит. Но, конечно, если отказывал, то с деликатностью:

— Мне бы ничего, да вот бабку пожалеть надо. Не молоденькая. Тоже человек покоя требует. А внучат у нас и своих, слава богу, хватает. Полдеревни бегает — и все Стуловы. Так что, милые, простите, не могу!

И художниками брезговал. Это, объяснял, самый суматошный народ. У них и обеда-то никогда вовремя не соберут. Так и живут кувырком, как цыгане. А иной живописец такой тебе краской на штаны ляпнет, что и не отстираешь.

Охотников тоже не жаловал. Тем резал прямо: от вас, мол, всегда собаками пахнет… Вот он бог, а вон и порог!

Так в общем каждому нанимателю давал дед до поры персональный отвод…

И вот в конце июня подвалил к нашей пристани особенный катер. Заказной. На берег же сошел только один пассажир. В атласной пижаме и желтых туфлях с дырочками.

Рано утром это произошло. И народа поблизости никого не оказалось: все на работе были. Только дед с ночного дежурства возвращался, — он в ту неделю сарай с овсом сторожил. И вскоре затеял с пассажиром разговор. А после этого разговора флотские с катера начали чемоданы таскать. И даже сам капитан помогал.

И когда вещи в горнице у деда оказались, капитан под козырек взял и спросил:

— Разрешите узнать, Конрад Иванович, какие будут дальнейшие распоряжения?

— Возвращаться! — ответил приезжий. — А я здесь приземлюсь. Мне и с воды место приглянулось, и вот товарищ очень нахваливает. А Григорию Исаевичу передай, что прошу за делом присматривать. В оба! И мне каждую декаду сводку сюда. Телеграфом! Чтобы я находился в полном курсе!.. Понятно?.. Ну, пока!

И с такой солидностью после сказанных слов троекратно горло прочистил, что дед даже маленько плечи развернул и живот подобрал, как когда-то в дальние годы на строевой учебе николаевской.

Всем тут стало ясно, что прибыл в Акатово товарищ не обыкновенный, а весьма ответственный. Пофартило все-таки деду! Подобрал дачника себе по аппетиту.

Был Конрад Иванович в плечах широк, животом кругл и наголо брит. Со лба кожа у него была натянута, словно ее в обрез отпущено, а к затылку и на троих хватило бы добра, почему и образовались там три глубокие складки. Уши, нос, губы Конрад Иванович имел крупные. Брови черные, густые, у другого мужика усы и те жиже. Глаза серые, чуть навыкате. Голос гулкий, точно из кадушки.

И когда Конрад Иванович горло прочищал, то не только с дедом нечто происходило, но и у тетки Федосьи, через улицу, цепной кобель Руслан от ярости давиться начинал, а дедов кот Порфиша немедля подавался под лавку.

Стал жить новый дачник в Акатове, и очень по нутру деду пришелся. Во-первых, строгий человек оказался, а во-вторых, вежливый. А эти два свойства дед Стулов очень уважал. И вскоре намекнулось у них что-то на манер дружбы. Хотя и с ограничением: понимал дед — всяк сверчок знай свой шесток!

Началось же с того, что Конрад Иванович очень о своем деле тосковал. Даже ночью, бывало, не спится человеку, накинет пижаму, выйдет на крылечко, сядет, закурит и горло прочистит. А у деда сон чуткий, и он тут же с постели брык! — в сенях дед спал, в холодке. И к гостю. Подсядет в одних исподниках, потому что теплые у нас в июне ночи — не простынешь, и скажет:

— Угости папиросочкой, Конрад Иваныч! Все о делах думку имеешь?

— А как же? — ответит гость. — Душу тянет. Хоть бы и не брал этого отпуска. Да вот насоветовали. Езжай да езжай! На природу! Дыши там и ликвидируй брюхо. И ни о чем не заботься!.. А как это не заботься? Полугодовой план на днях добиваем. Как там без меня управятся? Зам — Григорий Исаевич — новый. С макарон да с вермишели его ко мне благословили… Это на металл-то! И помы ненадежные щелкоперы. Вот тут и будь в курсе. Ох ты, господи!

И начнет деду про хозяйство свое докладывать. Большое хозяйство, важное, так и называется — главк. Одних крупных заводов десять, не считая мелочи. И чего на них только не делают: и чашки, и плошки, и литье, и скобье, и кровати, и сковородки, и ножи-ножницы. Всего и не запомнишь.

Про все свои дела рассказывал Конрад Иванович деду, как другу, без всякой утайки. И так объяснял, что тот вскоре начал вникать в самые подробности. Даже директоров стал разбирать, что по заводам насажены, по мелким косточкам. Знал, к примеру, что на Арсения Александровича (по печному литью) или на Степана Трофимовича (по ножам-ножницам) положиться можно, как на гору каменную. А вот Яков Никитич (по кроватям) — скользкий мужичишка, и веры ему никакой нет. Одной бумагой держится — отписками. А сам выпивоха секретный и первый ёрник. А Александр Алексеевич (по кастрюлям и прочей мелочи) у супруги под сильным давлением. И в конторе у него теперь одна женина родня. Теща и та главбухом обернулась. Там, братец ты мой, такая порука, что давно надо бы на место ехать, народ перешерстить, да все вот руки не доходят!

…И что ни дальше, то больше стал дед во все заботы вживаться, и, удивительное дело, казалось ему порой, словно бы это и не Конрад Иванович, а он сам, дед Стулов, начал главком заправлять. И даже стали у него появляться особые управленческие мысли.

— Не иначе — придется, — загудит Конрад Иванович, — завтра на девятый завод телеграмму посылать. Слыхал, Яков Никитич какое колено выкинул? Односпальных кроватей наделал. А по плану у него полуторные! Ох, и пройдоха! А я потом отдувайся перед женатыми потребителями!

— Скажи, лешман какой! — возмутился дед.

— Да, — подтвердит Конрад Иванович. — Это, братец ты мой, такая лиса! Ну погоди, все равно довертится!

И опять троекратно голос прочистит.

— Разве это сводка? — загремит дальше Конрад Иванович. — Хоть обратно на работу поворачивай! В печенках сидит у меня этот Яков Никитич! Значит, так завтра и телеграфирую. Нахожусь, мол, в полном курсе. Готовься сдавать дела!

— Дела! — повторит дед, точно эхо лесное. И покрепче папироской затянется. А у самого сердце взыграет. Так ему, думает, — бродяге, и надо. Давно бы попереть его из директоров! Не обманывай женатый народ!

После первого завтрака сердце у Конрада Ивановича помаленьку отходило, и шли они с дедом на прогулку в лес. В эту пору у нас хорошо первые белые грибы родятся — колосовики. Собирал их, правда, все больше дед. Постоялец ходил важно, не спеша. Руки назад закладывал и больше смотрел поверху, чем под ноги. Разве так много наберешь?.. А вернутся — бабка их добычу на сметане поджарит и к позднему завтраку подает. И тогда вынет Конрад Иванович из чемодана — бутылочку. И наливает деду лафитник. Для аппетита. А потом Конрад Иванович в саду книжку читает, а дед рядом с ним косы колхозные сядет отбивать или еще чего по хозяйству мастерить.

А к вечеру на речку. Конрад Иванович в лодку на весла, дед — на корму. И катает гость деда по речке, словно подругу жизни. И брюхо свое между тем ликвидирует. А беседы ведут на государственные темы: не подгадил бы Яков Никитич, не подвел бы Александр Алексеевич.

Чем дольше гостил в Акатове Конрад Иванович, тем приятнее становилась погода. Нет лучше нашего лета калининского! Уж и гречиха зацвела, малинка в лесу краснеть взялась, пчелы вторую взятку выдали, и язь стал на кузнечика поклевывать.

А тем временем началось с постояльцем необычайное превращение.

Не сразу, конечно. Это как иная болезнь — не налетом человека забирает, а исподволь, потихонечку. Так и с Конрадом Ивановичем получилось. А приметы начали выходить разные: по ночам просыпаться кончил. Спать стал — завидки берут! Голос прочищал уже не троекратно, а в один прием и без прежней звучности. Ходить научился по-деревенскому: на землю-кормилицу поглядывать, а не в небе галок считать. То каждый день голову бритвой скоблил и духами прыскал, теперь же бросил, почему и стали у него вокруг ушей волосы расти, кустьями. Вместо атласных штанов напяливал холщовые. И государственные разговоры сократил до ничтожной степени. Все больше его рыбалка заедать начала. А уж это дело последнее — каждому известно! Словом, вести себя начал человек не по чину.

А с дедом Стуловым в то же время свои чудеса приключаться стали. Ровно перелил кто из Конрада Ивановича в деда беспокойство великое. Как из одного чугунка в другой. Постоялец ночью храпака задает, а дед на постели ворочается, вздыхает, будто и не на сеннике спит, а на шишках сосновых.

«Завалит, — думает, — нечистый дух, план Александр Алексеевич. Опять кастрюль без ушков наделает, как в первом квартале. Или сковородниками пренебрежет. А кой тебе шут сковородку из печи голыми руками потащит?! И у нас-то в сельпо сковородники кончились. Ой, дела!»

А тут еще пришлось деду с одной сводкой ознакомиться лично. А получилось так. Принесли постояльцу утром депешу. Развернул, он, глянул как-то боком, зевнул и крынку с простоквашей ею накрыл. От мух. И следом в сад вышел. Тут уж деду невтерпеж стало, очки принес, взял депешу, стал читать. Сначала бы все ничего; предметы разные поименованы, а рядом цифры — сколько чего выполнено. А как дошел до конца, такое слово обнаружил, что даже в лице изменился.

— Ну вот! — сказал. — То-то у меня еще с ночи сердце щемило!

Постоялец же вскоре из сада вернулся как ни в чем не бывало. И спрашивает:

— Что ж самовар-то? Скоро? Вот мы сейчас чайку с топленым молочком трахнем, да и червяков время копать.

Кому червяки, а у деда голова, точно чугунная! Только ведь под утро маленько и соснул. А на душе все едино кошки скребут. Втемяшился ему этот… Как его?.. Тьфу!.. Ассортимент, что ли?.. Обязательно запорет план Александр Алексеевич… А что ж хозяин-то?.. Ох, беда! И сейчас пишут какие слова язвительные, а ему все божья роса! Сказать бы надо, навести. Да все робость одолевает.

Все-таки заикнулся раз дед. Обводным путем. На хитрость хотел взять:

— Я, Конрад Иваныч, нынче Александра Алексеевича во сне видел. Что-то дела у него не больно того!..

— А хрен с ним! — ответил Конрад Иванович и спиной о двери почесался. — Я о нем, слава богу, и поминать-то бросил. Поважнее есть вопрос… Как бы, братец ты мой, еще недельки три к отпуску присобачить. Ты глянь, погода-то какая! Чуешь? Не иначе, придется кому следует письмецо черкнуть, попросить по-приятельски!

Так и сказал. Да еще подмигнул. И после этих слов у деда на лысине точно роса выступила и в глазах зеленые круги заплавали.

И, быть может, все так ничем и не кончилось бы, когда бы не одна удивительная оказия.

Намекнул раз дед Конраду Ивановичу, что неплохо было бы сеткой в речке побаловаться, да вот только боязно, не отнял бы рыбнадзор снасть.

А тот встрепенулся даже. Глаза засверкали:

— Обязательно поедем! И ничего не опасайся. Мы ведь не промышленники какие-нибудь, а если и ловим, то исключительно для возбуждения чувств!

С утра и поехали во вторник. Денек выдался теплый, но с тучками и ветерком. Не очень ровный денек.

Решили к Шушпанову двинуться. Самая у нас там рыба. И пока за разговорами незаметно стали к месту подъезжать, как навалилась с запада туча и кое-где по речке даже белые барашки пошли. Лучше бы рыбакам тучу-то на берегу переждать либо в камыши заехать. А не получилось. Как на грех, лещи поблизости заиграли; такой здоровенный вышел косяк. Одна рыбина хвостом из воды вымахнет, другая рядом морду высунет, третья колесом пройдется. Лещи же в нашей реке, как подносы самоварные. И от такого зрелища рыбаки всегда приходят в неистовство.

— Давай! — затрясся дед. — Конрад Иванович! Конрад Иванович! Влево потрафляй — вон вешка торчит! И кругом куста! А я сеть кидать начну. Кормой, кормой разворачивай! И смотри, нос держи против ветра. Как по ниточке, ялик веди! Чтобы ни туда, ни сюда! А то на коряги угадаем. Тогда ау! — и рыба и сеть.

У Конрада Ивановича, как завидел такое дело, голос совсем перешибло. Только и промычал:

— А я думаю!..

— Тише шлепай! Уйдут! — шипит дед. — Разве рыбаки думают?.. Ловят рыбаки! Крути ялик-то, крути!

И здесь следует заметить, что в человеке, который сетью ловит, заключаются как бы два человека. На берегу это гражданин вполне обыкновенный, смирный, и, может статься, ни одной мухи не обидел. А как взялся за сеть, — готово! Все уже не по нему, все кажется нехорошо. А уж если гребец ошибся в чем, тогда вообще пропащее дело!

С Конрада Ивановича как с гребца взятки были гладки. Гребет никудышно и ялика чувствовать не может. Вот и сейчас. Изо всех сил старается, даже язык от натуги наружу вывернул, — левым веслом подгребается, а правым уперся — табанит. А надо бы как раз наоборот! А тут еще ветер из тучки рвет. Разве удержишь лодку? А дед уже и кол воткнул и сеть в реку скидывает. Лодку же несет, точно бешеную. Но только, конечно, не к лещу, а от леща. И на самые коряги.

Как поднял дед бороду, как глянул, куда ялик отогнало, так у него внутри словно тесемки какие лопнули, И как завопит:

— Куда тебя прет, окаянный! Правым давай, правым! А он, дьявол, как нарошно! Кому говорят? Тебе говорят, козья голова! Он, вишь, нервы лечить приехал, а люди за него с ума сходи! Табань, чучело, левым! Ой, да куда же ты вертишь, нечистый дух?!

Какие уж тут лещи! Мигом всю сеть на коряги и посадили. Сведенный лес на этом месте раньше был. И как стал дед ее обратно из воды тащить, тут самое и пошло! Не столько выбирает, сколько выдирает. Как говорится, с мясом. Зубами даже скрипит — до чего сетку жалко. Ползимы ведь сидел, плел. А сам причитает:

— Начальничек чертов! Рыбки захотел! Время, вишь, у него в лезерве объявилось. На заводах дело валится, а ему рыбки!.. Левым держи, лешман! Тебе там план выполнят! Теща дебет с кредитом сложит! Да давай же левым, пес несытый! Где у тебя совесть-то, идол? Рви, палач, сеть-то! Рви! Рви мое тело белое! Все одно тебе жалованье идет!

И другие слова тоже дед говорил…

А когда вытащил от сетки последние клочья, решил постояльца окончательным словом прижечь. Из той самой депеши, которой крынку от мух накрывали. Потому что рассчитал — теперь уже все равно нехорошо. Так и выпалил:

— Хавос у тебя в главке! Эх ты, чернильница!

И спиной к гребцу обернулся…

Молча ехали обратно. И только когда ткнулся ялик в берег, стало у деда прояснять в голове. Глянул он исподлобья на Конрада Ивановича. А тот суровый с лица, и губы закушены. Только брови сами по себе ходят. Вылез из лодки и деду:

— С тобой, пожалуй, заикой сделаешься!

А после грудь, как прежде, колесом выкатил, троекратно голос прочистил и к дому заторопился.

И вдруг после этого рыка пала на сердце деду тревога. И заносились в голове разные мысли:

«Как же, — думает, — я такому человеку и вдруг этакие слова осмелился высказать? Нанести тяжкое оскорбление? Ведь это, ежели по-судебному разобраться, получается форменное и злостное хулиганство! Попал я, выходит дело?! Позвонит теперь Конрад Иванович в область, а то и дальше куда. И пришлют к утру за мной оттуда черного ворона. Карету! Прощай, дед Стулов! Долаялся, старый пес!»

А мыслишки дальше поехали. Сколько ему за такое дело дать могут? И где сидеть будет — в районе либо в области? И по каким там дням передачи? И как бабка проживет, покуда он срок отбудет? И что нет ей теперь расчета одной корову держать. На двоих придется. Со снохой Агашкою.

Так и начал маяться тяжкой думой. Тем более, Конрад Иванович весь день писал чего-то, потом из избы вышел и прибыл обратно только к самому вечеру. И даже самовара не заказывал.

— Не иначе, — смекнул дел, — это он в село ходил, С почты по телефону звонить! — И после этой мысли ему даже тесно в вороте стало; две пуговицы на рубахе расстегнуть пришлось.

До первых петухов дед на сеннике ворочался. А когда совсем уже стало невмоготу, вылез на крылечко, где они в прежние добрые ночки с постояльцем сиживали.

Сел дед на приступку, свернул самосаду и задымил, что твой паровоз.

А ночь, ну прямо особенная — теплая, душистая! В небе месяц полный, а по речке от него столбы серебряные. И тишина. Только далеко-далеко где-то машина постукивает. Теплоход, должно быть, идет по Волге.

И вдруг слышит дед — половица в избе скрипнула. И вслед дверь отворилась из горницы. И лезет оттуда Конрад Иванович, духами попахивает — брился, выходит дело. И опять, как когда-то, в пижаме и штанах полосатых. И такое вдруг говорит, что дед даже в бок себя кулаком двинул: уж не блазнится ли все это?

— Спасибо, — гудит, — дружище! За речи душевные. Не тряхни ты меня нынче, я, может быть, черт-те до чего бы дошел! Разве можно в этакие дни дело на безделье менять? У нас ведь сейчас самая в главке горячка. Второе полугодие начали… Погоди, я коньячку вынесу, и мы с тобой по лафитнику на прощанье трахнем. Завтра и еду. Ну, держись, девятый завод! Я уж и машину вызвал. И телеграмму дал заместителю. Этому… да ты ж знаешь, читал… товарищу Хавосу. Григорию Исаевичу… Ух, даже руки чешутся!..

И когда утром стали грузить чемоданы Конрада Ивановича на машину, народу вокруг собралось едва ли не вся деревня. И свои колхозники и дачники тоже. Попрощаться пришли. Конечно, всем было дедова постояльца очень жалко — хороший человек, обходительный. А уж что бабка слез пролила — это как ручьи весенние.

После того как крепко обнялись постоялец с хозяином, сказал дед, рукавом утираясь:

— Ты, Кондрат, того!.. Пиши!.. И чтобы я находился в полном курсе. Смотри там, поглядывай! В оба!

— Будет исполнено! — отвечал Конрад Иванович.

Сел рядом с водителем и дверкой щелкнул.

Щука

В октябре это случилось. В первых числах. Жерлиц на речке поставил дел Стулов четыре штуки. Три на плотву, а четвертую на маленького плюгавого ершика. И улов в тот раз вышел у деда особенный. Четыре щуки и попались. Три, пожалуй, по килограмму — рыжие, прогонистые. А четвертая, которая на ерша польстилась, такая оказалась, что стоит разговора. Немного поменее пуда. Сама цвета аспидного, толстая, будто чурка, брюхо замшевое, а глазищи круглые, точь-в-точь, как у дедова кота Порфиши.

И как разинул дед палкой ей пасть, то даже плечами повел, словно озяб.

— Ах ты, — говорит, — нечистый дух! Это же у нашего культиватора зубьев, и то поменее!

Притащил дед добычу в избу, а к вечеру стали они со старухой прикидывать, куда рыб употребить? И получается так. Одну себе надо оставить, на холодец. Другую — дачнику Борису Георгиевичу. Зажился дачник в деревне до самой осени, снастей из города понавез полный сундук, а рыбы изловить никак не может… Третью рыбу — снохе послать, Агашке, на Новую деревню… А четвертую, главную, выходит, и девать некуда. Соседям подарить — больно жирен кусок получается. Покупателей по деревне нету: чуть не в каждом доме свои рыбаки… Поросенку скормить — опять жалко!.. Ну, прямо голова кругом идет!..

— Полный бы расчет, — вздыхает дед, — махнуть с рыбиной в район, на базар. Потому что не имеется у нас в Акатове для этой великолепной вещи настоящего применения. С ней хорошо под какой-нибудь банкет угадать. Куда-нибудь в промысловую кооперацию. А то неплохо под праздник или еще под гулянье какое-нибудь.

— Как же, — забеспокоилась старуха, — ты, дед, в город собираешься, если через два дня Петру Михайловичу тарантас починить обещался? А сейчас только и ожидай — вот-вот ненастье объявится.

— Да, — почесал маленько пониже поясницы дед, — не иначе, придется дойти, Петю попросить. Может, и обождет чуток с тарантасом…

А в это время в сенях щеколда стукнула и входит сам Петя Овчинин, председатель. Будто учуял, что про него разговор.

Поздоровался. На лавку присел. Пачку «Беломора» вынул, деда угостил. Задымили мужики. И говорит Петя:

— Я, дедушка, к твоей милости. Давай-ка обождем с тарантасом. День-другой и пешим похожу — ноги не отвалятся… А вот не съездишь ли завтра на базар? В Кимры? Меду колхозного кадочку надо продать. С плотниками за свинарник рассчитаться не хватает.

Тут бабка их разговор маленько перебила и Пете своего знаменитого кваску поднесла. В ковшике. А квас у бабки такой, что иному бутылочному пиву не уступит.

Отхлебнул председатель и дальше продолжает:

— Время, дед, сам знаешь, какое. Картошку скоро начинаем копать. Мужики все заняты. О бабах даже и не поминаю — труженицы наши бабы… А потом мед тоже — продукт ответственный. Не каждому доверишь. Уж я на тебя, как на гору каменную… Выручай!..

Деду, конечно, разговор такой очень даже по душе. Однако он виду сразу не подал.

— А что, — спрашивает, — Петр Михайлович, неужели так никого и не остается из нашей замечательной колхозной молодежи, чтобы направиться в данное путешествие? Им бы, молодым, и карты в руки!

А Петя Овчинин, следует сказать, насквозь каждого колхозника видел. Как иной врач пациента на рентгене.

И про щуку тоже полностью был извещен. В этом, положим, хитрость не великая: сам дед еще с утра разблаговестил про добычу свою налево и направо. Даже вроде приема в избе устроил и всем рыбину показывал.

И отвечает Петя Овчинин:

— Вся наша молодежь нынче занята. Не баклуши бьет — в поле трудится… А тебе чего не поразмять старые кости? Ты, я слышал, очень крупную рыбину изловил. Вот заодно и продашь. Кстати, и дорога выйдет бесплатная.

Ну, дед Стулов еще одну папироску у председателя потребовал и вскоре объявил согласие. Тут они в кладовую пошли и кадочку с медом осмотрели. Кадочка очень складная, новенькая, дубовая, на железных обручах. А уж о самом меде и толковать не приходится. С травы кипрея пчелы наносили, что по гарям лесным растет. Духовитый мед, натуральный, небалованный.

Так и договорились. Чтобы к утру был дед с медом на катере. А когда Петр Михайлович прощаться стал, то, между прочим, так выразился:

— А насчет цены правление тебя контролировать не собирается. Как продашь, так и продашь. Притеснять не будем. Потому что каждому колхознику известно, кто такой есть дед Стулов!

И руку деду пожал с особенной крепостью…

Еще затемно выехал дед. Первым катером. И на базар попал чуть не ранее всех. Пока суть да дело, талон на продажу выправил, весы получил с мелким разновесом, фартук, нарукавники. Бороду расчесал с особым тщанием, чтобы на грех волос какой в кадушку не угодил. И место выбрал до чего складное! Под навесом и на углу. Куда ни пойдет публика — все на дедов товар наткнется.

И товар свой дед Стулов с большим умом распланировал. Посередине весы, за ними разновес. Налево меду кадочка и блюдце небольшое с ложкой — для пробы. А направо газетка постелена. И на ней щука — рылом к покупателям. Так что все в порядке…

В порядке-то в порядке, а вот дальше и произошло!..

Закаялся в скором времени дед. Потому что не только медом колхозным никто не интересуется, но даже и никаким окрестным товаром. А все вокруг щуки толкутся. Свалка целая! И всякую ерунду порят. Один спрашивает, сколько рыбине годов. Другой — чем она питается. Третий — когда зубы меняла. Четвертый — где поймал. Пятый — на какого живца. Шестой кричит, что с рыбьих харчей такая не вырастет — здесь дело темное! Седьмой… да, тьфу! Разве их всех пересчитаешь? А покупать — ни-ни! Никто даже и ценой не поинтересовался.

Старушка еще какая-то к самому прилавку притиснулась. За руку мальца держит краснощекого. А тот возьми да сунь палец щуке в пасть. Ну, известно, окровянился: у таких упитанных кровь всегда сильно бежит. И заверещал, что заяц в капкане. А старушка за ним следом. И, главное, на деда — зачем торгуешь опасной продукцией? А дед ей:

— Что я, намордник, что ли, на щучину одевать должен?

А рядом другие продавцы бесятся, потому что ротозеи их товары тоже заслоняют:

— Таких, — кричат, — щук надо в зоопарке показывать, а не по колхозным рынкам развозить, людей пугать…

И пошло! И пошло!.. Одно слово — базар!..

И вдруг видит дед, лезет между народу к нему, как бы сказать, личность. Роста небольшого, конопатая, невзрачная, под левым глазом синяк свежий, и так густо со свежего похмелья дышит, что все ей дорогу уступают. Пробралась к прилавку, ладошку деду ребром сует и говорит сиповато:

— Кабы не этот переполох, так, может, и разминулся бы с дорогим человеком. Скоро, скоро друзей забываете! Да неужели так и не признали?.. Михаил Ефимович я! А знакомство наше произошло в третьем году. Хотя и в обстановке несчастных обстоятельств… Теперь, может, припоминаете? Крокодильчика же вашего (на щучину указывает) вы под прилавок схороните. Все равно на него покупателей скоро не сыщете. Потому что товар, как говорится, некондиционный. А кроме того, данный объект служит в настоящий момент большим препятствием для одного очень актуального разговора.

И так на деда Стулова дыхнул, что с тем вроде столбняк приключился. И тут же упрятал дед щучину под прилавок, после чего весь митинг вокруг щуки стал быстро рассасываться.

Тут и вспомнил дед… Верно!.. В третьем году летом гражданин этот с катера «Каманин» слез и напросился на сеновал переночевать. Как любитель-рыболов представился. Все хвастал еще — лещей очень здорово умеет ловить на пареный горох. Дед ему, с дураков, и ялик свой предоставил, и омут, где рыбачить, указал, и даже гороху в печке напарил. А тот вместо гороха возьми да запусти в любимый дедов омут два заряда толу. Взрывчатки, значит. Что леща потом всплыло — это просто жуть! А деда, как назло, в одночасье на Новую деревню к снохе понесло. Он только издали слышал, как вода фукнула. Спасибо, бакенщики на реке оказались — подъехали, взяли личность за грудки и на первый же катер под расписку милиционеру сдали. Акт составили. А в омуте том и по сию пору ни одна рыбина так и не живет.

Как вспомнил все это дед, его от злости даже в краску бросило. «Ах ты, — думает, — хапуга! Ах, разбойник! И хватает же у тебя совести с разговорами соваться!»

А личность ровно дедовы мысли читает, ручку к груди приложила и дальше изливается:

— Кто старое помянет, тому глаз вон! Неужели не дошло, что обращаюсь к вам по единственной причине — желаю прежнюю вину искупить. И по сему предлагаю оформить один вопрос ко взаимному благоприятствию.

А у деда меж тем торговлишка пошла. Стали мед пробовать. Отвешивает дед товар, а цену держит. Никак не снижает. Потому, что мед очень качественный. Вывесит посуду и положит тютелька в тютельку. А на рынке, известно, хозяйки такое поведение не очень одобряют. Которая позубастее, та даже скажет:

— Доложил бы немножечко, старый веник!

А дед ей в ответ:

— Это только в министерствах докладывают. А здесь колхозный рынок!

И сурово так подмигнет.

А личность сбоку стоит, наблюдает и опять к деду:

— Вам, — говорит, — прекрасный старичок, с таким собачьим характером торговать придется до морковкина разговенья. Вот у вас по лысине и пот уже тронулся, а товару продали всего один килограмм триста пятьдесят. Прекратите, умоляю, на пять минут ваш бизнес. И вторично предлагаю оформить один вопрос к обоюдному удовольствию.

А сам животом по прилавку ползет, чуть-чуть не в бороду деду вцепился. И сипит на ухо:

— Уж если на то пошло, могу рекомендоваться официально. Работаю от детдома. Референтом по продовольственным заготовкам. А если не понимаете — агентом по снабжению. Вот он и мандат! — И сует бумажку какую-то мусленую.

— Так! — на малую толику соображает дед. — Понятно! Ну и в чем же дело?

— А в том, — отвечает, — желвак старый, что я всю эту пчелиную окрошку забираю сразу. В оптовом порядке и даже с бадьей вместе. Не могу видеть, чтобы мучился почтенный человек по мелкой продаже — жилы из себя тянул. Совесть не позволяет. А за ценой не постою. Сейчас все и оформим.

— Да что это такое за оформим? — выпучил глаза дед.

— Вот что такое. Сколько у тебя меду?

— С тарой двадцать семь килограммов было.

— Эка невидаль — двадцать семь. Забираю! А расписку ты мне напишешь на сорок. Только и всего! Барыш пополам. А дальше твое дело телячье. Разве маленько поможешь медок с картофельной мукой пересортить. У меня и мука поблизости для этой цели припасена. Понял?

— Понял, — мычит дед Стулов. — Только как-то непривычно мне такое дело. Да и бочка непродажная.

— Не все, конечно, с молоду учены, — говорит личность. — Поэтому и непривычно. А на лешего тебе эта лохань сдалась? На, я тебе десятку за нее прибавлю.

— Нет! — уперся дед. — Мне за бочку председатель бороду оторвет. Коли хочешь, давай в другую тару мед перекладывать.

— А где у тебя другая?

— У меня, — отвечает дед, — нету. А тут на базаре наши деревенские должны творогом торговать. У них, пожалуй, найду поплоше кадочку. Обожди маленько!

— Ждать, — хрипит личность, — интересу мало. Давай и я тогда за мукой сбегаю. Закрывай магазин! И через пять минут ворочай обратно!

Наказал дед соседям, чтобы товар приглядели, и весы, и щучину, вышел из-за прилавка, с народом смешался и прямым ходом в милицию.

А в милиции был в ту пору участковым наш же, акатовский, Васюха Блохин. По прозвищу Пучок. В том дело, что Васюхина мать сыну такую уж специальную прическу устроила с самых ранних годов. Так и объясняла — для удобства обращения. И приходился Васюха деду Стулову родным, внучатным племянником, что ли? Ну и отчаянный же был когда-то этот Васюха! Первый по деревне заводила! Что говорить, и деду не раз случалось своей рукой пробовать, крепко ли пучок на голове у Пучка держится… Только давно это, конечно, все было. А теперь Васюха — младший лейтенант и, кроме ордена, еще четыре медали имеет. Шутка?! Хотя пучок пуще прежнего бережет и даже одеколоном освежает.

В общем дед племяннику все по-свойски выложил. И личность форменно описал.

— Большая, — говорит Васюха, — тебе, дедушка, выходит благодарность. Вот что значит кровный родственник!.. Глаза, говоришь, разные? Конопатый? Востроносенький? Он, пожалуй, самый и есть! Сдается, не этого ли молодчика в области разыскивают. И, ежели тебе тайну открыть, давно по нему тюрьма плачет. Он всяческих бед натворил. Браконьер первеющий, что по рыбе, что по зверю. Два лося за ним числятся. И другие фактики есть — поважнее. Техникум один опутал, больницу кругом обобрал. А теперь, видишь ли, к детдому какому-то присосался… Хватает же еще дураков на белом свете!.. Ну, айда, дедушка!

Только подошли они к прилавку — личность уже там стоит, дожидается и в лапах мешочек держит, должно быть, с мукой. Тут личность и пригласили. На минутку. Для выяснения обстоятельств…

И, надо сказать, пошла после этого случая торговля у деда очень бойко. Еще пароход какой-то дальний к пристани подошел, и разбежались пассажиры с него за продуктами по городу. А пассажир — человек стремительный, все куда-то мчится, торопится: а вдруг без него пароход отвалит. Для коммерческого же оборота лучше такого покупателя не придумаешь: торговаться у него времени в обрез, и продавца он, по той причине, не зажимает. Так без всяких осложнений дед мед и разбазарил.

«А теперь, — думает, — на свободе, без хлопот, я и щучиной своей займусь».

Только нацелился из-под прилавка ее вытащить, обратно идет Васюха, племянник.

— Придется, — говорит, — дедушка, антракт сделать. Давай заканчивай торговлю! Пойдем протокол оформим!

— Да что вы все, нечистый дух, словно сговорились — оформим да оформим! — забушевал дед. — Скажи, скорость какая занадобилась! То два года жулика ловили — поймать не могли, а теперь, эвона, пожар получился! Нет, брат Пучок, обожди! Я колхозные дела переделал, а сейчас и свои пора офор… Тьфу! Рыбину надо продать!..

А Пучок словно чужой сделался. И на племянника-то совсем не похож. — Никаких, — режет, — не может быть «обожди»! Давай слезай с прилавка, и в срочном порядке!

— Да как же, Василий Семенович! — благует дед. — Это за то, что я на такую отчаянность решился, ты же мне и жилы на ногах подрезать собираешься? Думаешь, не знаю, как ты округ этого протокола теперь водить начнешь? Это же волынка верных часа на три. Никак не менее! До завтрего, что ли, мне здесь оставаться? На койке, в Доме крестьянина, со щучиной ночевать, может, прикажешь? У меня в колхозе делов не переделано! Деньги с собой общественные. Председателю завтра тарантас кончать надобно.

— Ничего, — отвечает Васюха, — не можем тебе утешительного сообщить. Конечно, постараемся по пустякам не задерживать. Навстречу пойдем твоей старческой сознательности. А сейчас извини. Дело, как говорится, казенное… И давайте, гражданин, не задерживайте!..

Ну, ничего не скажешь! Обошелся все-таки племянник с дедом по-родственному. Сорок минут всего и держал. Даже слово дал, что больше таскать не будет. И вернулся дед на свое место.

Только глаза протер, видит — напротив его Медведицкий рыбхоз торговать устраивается. Прямо с Волги подчалили. Корзины таскают с рыбой. Парная рыба — и лещ и судак. И щук сколько хочешь. Нормальных щук. И получается, как бы сказать, конкуренция.

Делать нечего — вытащил дед свою щучину, а около нее опять одни болтуны грудятся. Напротив рыбу берут, а у деда только ахают — либо зубы скалят. И, что всего противнее, продолжаются вопросы разные. А один, в очках, прыщавый такой, волосы длинные, вытащил из кармана рулетку и спрашивает:

— Разрешите, гражданин, смерить, сколько в ей будет сантиметров?

Хотел дед с ним сцепиться, но сдержался:

— Кого сам поймаешь, того и обмеряй! — только и сказал.

А тут вскоре и базару конец. Свистят. Звонки дают.

Так и не продал щуку дед. И, между нами говоря, на обратном пути ужасно лаялся. Всем попало: и личности, и племяннику, и рыбхозу и колхозу. И даже начальству всякому.

А дома, представьте, все обошлось. Прямо чудесно обошлось! Разрезала бабка ту щуку, почистила, напластовала в кадочку, крупной солью засыпала и тяжкий гнет положила. И получилась отменная штуковина. Хоть в пироги, хоть в похлебку.

И теперь, когда все уже утряслось и срок тому прошел порядочный, вспоминает дед Стулов случай этот с большой симпатией. И даже гордости на себя напускает:

— Мы, — говорит, с начальником городской милиции очень активно участвовали в задержании одного крупного шаромыжника. И хотя погорел я в тот раз на базаре со щучиной, зато государству оказал помощь немалую… Так что уж особенно убиваться не приходится. Тем более, что щук в нашей речке, слава богу, хватает. Никуда не девалися. Надо будет — я еще здоровее поймаю.

И тут же рассказывать примется в очень точных подробностях.

Гири

Раньше не было у нас в Акатове привычки окуней на блесну из проруби дергать. Моду эту в последние годы городские рыбаки завезли. И теперь, как глянешь зимой на речку, — дивно даже. Народу на льду — точно грачей на пашне. И ребята с удочками сидят, и мужики, и бабы. Старухи некоторые — и те печку теплую на лунку променяли. Всех заразила охота!..

А занятное все-таки дело — рыбалка зимняя! Стоит поинтересоваться. Вот сидит, к примеру, на ведре мужчина — усы инеем запушены, нахохлился, удочку в прорубку опустил, голову свесил. Думается со стороны — задремал. И вдруг как соскочит с ведра. Будто его током ударило электрическим. И давай руками махать. То одной, то другой. Это означает, что рыбину зацепил и тащит ее с большой глубины. По-нашему это называют «шьет рыбак». И верно, издали в точности смахивает на портного, когда у него нитка длинная. А как только начал шить — все прочие с места снимаются и хотя бы издалека, но к этому человеку бегут. И начинают рядом с ним лунки рубить. Потому что здесь расчет про стой: вытащил человек рыбину — значит, и вторая где-нибудь поблизости подо льдом рот разевает. Только, конечно, не всякий доволен, когда вокруг него рубить начнут. Другой очень расстраивается и даже кричит: уходите дескать, люди милые! Речка, что ли, вам, шакалам, мала? И так далее… Но это обычно помогает плохо. Тем более рыба — продукт общественный, и каждому желательно побольше ее выловить…

Дед Стулов второй год как в это занятие включился. И, надо сказать, неплохие обнаружил показатели. Везло очень деду. И не только своих облавливал, деревенских, а и приезжих случалось…

Сидит, бывало, иной рыбачок, машет удочкой, а все без толку. Десятка два лунок вокруг надолбит, а нет рыбы. Он и так и этак! Разве что одного окунишку зацепит из тех, что «хвост да глаза» прозывают. А тут к нему как раз дед Стулов топает. Станет рядышком, поздоровается, оглядится вокруг.

— Разреши, — скажет, — хозяин, поблизости привал сделать. И в какую тебе не жалко луночку позволь блесну макнуть! На стариково счастье! Вона сколько у тебя дырок понасобачено… Уважь пожилого человека!

Ну как откажешь? Тем более свои, деревенские, — те уже знают. Лучше с дедом и не связывайся! Попробуй откажи! Он так заблагует, так начнет тебя срамить, что хотя и сам слезай с лунки и уходи подальше. А приезжему тоже стыдно старика обидеть. «Садись, — скажет, — не жалко. Все равно не берет!»

Деду же только этого и надо. Сядет и давай окуней таскать. Да все толстых, икряных! Вот везет человеку! Откуда и рыба появилась? Словно кто там внизу ее на дедов крючок подвешивать взялся!

Так у тебя под носом рыбы и наберет. В твоих же лунках! А после сам еще и зуб скалит:

— Ежели, — говорит, — я лично буду каждую луночку рубать, так и ноги протянуть недолго. Лед-то нынче того!.. Попотеешь! А у меня, может, давление!

А какое у него, к лешему, давление, когда он за другой день верных два куба дров в лесу свалит, нарежет, домой привезет да еще на завтра расколоть целится. Так что никакое давление здесь ни при чем. А вот что рыбалка — дело темное, это истинно! Это уж кому как потрафит!..

Поздно в этом году Медведица встала. В декабре только. И замерзала очень долго, как все равно рыбачков дразнила. Схватит лед ночью — ну, думаем, порядок! А днем опять либо снег мокрый, а то и дождь. Так и мытарились — ни лед, ни вода!

Все же замерзла кое-как речка. И ловля в скором времени началась очень подходящая. Кто из рыбаков посвободнее, те днем в избу так и не заходили. На льду и питались. Потому что в перволедье рыбака час кормит. А деду Стулову бабка на речку даже обед возила. Укутает миску с похлебкой в старый ватник, поставит на саночки веревкой прихватит, чтобы не перевернулась, и везет. А обратно посуду порожнюю тащит да мешочек с рыбой. Чем плохо?

Но вскоре рыба из-под деревни ушла. Ближе к Волге скатилась. И решил дед Стулов книзу податься, под Шушпаново. Там всю зиму на ямах крупный окунь стоит. И другой раз такие оковалки попадаются, что даже по килограмму!

Рано вышел в тот день дед. Еще темно на дворе. К берегу направился, по рыбацкой тропе. И слышит, впереди пешня звенит, снег царапает, да скрипят валенки. Тоже, значит, рыбачок на добычу идет. Прибавил дед шагу. И вскоре человека догнал. Тут на деда маленько сивушкой пахнуло, после чего он и сказал себе:

— Ага!

А почему так сказал — требуется пояснить.

Был тот человек Федя Рощупков В больших людях когда-то ходил Федя по деревне. В сельсовете работал. Потом в кооперации. И даже председателем колхозным был чуть поменьше года. Только не всякому человеку идет командирство на пользу. С большой власти зашибать начал Федя. Понемножку сначала, а потом и пошло. И языком стал сильно перерабатывать. Намного выше нормы. С три короба наговорит. А как разобраться — ничего твердого в этом разговоре нету. Воздух один! Ну и разобрались колхознички тоже — выкатили Федю из председателей. Потому что сломался человек…

Жил Федя от деда Стулова наискосок, через улицу. Сам роста был низенького. В плечах же широк. Бороду брил и, пожалуй зря: уж очень морщин было на лице много. Глаза желтые, брови пучками, нос утиный и сильно красный к окончанию. Голос же Федя имел такой тонкий, что если глаза закроешь, то можно обознаться: не гражданка ли эта какая в очереди у сельпо дискуссию разводит. И также, когда шел Рощупков, то издали показывало, будто катится колесо. А в том дело, что ноги у Феди были уж очень кривые. Его так в деревне и прозвали: Федя Колесо.

И еще надо добавить, что третью неделю, как заменял Колесо кладовщика Дмитрия Ивановича, который в область выехал на желудочную операцию. Был же Димитрий Иванович деду Стулову первый друг с самых юных годов. Они и в школу приходскую вместе ходили, и в рекрутах куражились, и в Петрограде советскую власть становили, а сейчас вместе в колхозе Акатовском век доживают. И уже скоро надо бы возвращаться Димитрию Ивановичу, как велел председатель Петя Овчинин сделать в кладовой проверку экстренную. И, отдав тот приказ, тоже на трое суток в район отбыл. Чего это Пете в голову стукнуло — так никто и не разобрался. Все же создали комиссию из трех человек. И проверивши, только руками развели. Потому что чаще всего, как проверка, то все больше не хватает, а тут в кадушке одной масла коровьего оказалось девять килограммов лишку. А почему так произошло, никто от Феди толку не добился. По той причине дело решили оставить до председателя. Поскольку случай исключительный…

Обернулся Федя. И тоже деда признал:

— А, — говорит, — соседушко! В Шушпаново, что ли?

И уж совсем было подготовился дед Стулов обратно задать один секретный вопрос, как попадись им поперек тропки какая-то палочка. Первый дед ее увидал, а Федя поднял. Оказалась же это удочка зимняя, из мозжухи, с крючком и лескою. Может, своя, деревенская, а может, из приезжих кто обронил. Так себе удочка — не больно важная. И тут же Федя начал разливаться, как бы хорошо владельца этой удочки разыскать. И возвратить ему снасть. И какой бы тот вышел счастливый и довольный. А уж известно: раз прицепился Федя к иной малости, так и пойдет жевать. И намотает вокруг пустяка разговору клубок целый.

Вот и взялся Федя, к случаю, рассказывать, как нашел его брат в Калязине бумажник кожаный, а в нем денег девять рублей. И тоже принялся хозяина разыскивать. Объявление даже в газетах поместил и отдал за него двенадцать целковых. Владелец же только на второй год обнаружился. И то не через газету, а в пивной по случайному разговору. И как узнал, то бумажник обратно потребовал и денег девять рублей. А за объявление так и не отдал ни копеечки. Вот оно как за честность-то люди страдают.

Дед на этот счет много распространяться не стал и спросил только, стоющий ли на удочке крючок и не тот ли это брат, которого недавно по амнистии выпустили. И потом опять было рот хотел раскрыть по секретному вопросу, как Федю дальше понесло.

Уж раз прилип Федя к случаю — все! Скоро не от дерешь!

— Обман, — кричит, — это дело страшное! За него и на этом свете неприятностей не оберешься. И неизвестно еще, на том похвалят или нет.

И опять рассказывать взялся. Только уже про судью районного — товарища Мачехина. Судья же уроженец наш, акатовский, и первый охотник, почему каждую осень деревню навещает.

Приехал судья первого августа. В одиннадцать вечера прибыл. С друзьями-товарищами. А в двенадцать ноль-ноль — пожалуйста, открывайте сезон. Потому что охота по области разрешается. И едва все с катера слезли, утка стеной пошла. Только бей! А судья такой человек — и сам не стреляет и товарищам не велит. Кричит: «Попробуйте палить! — Каждому по году припаяю. Со строгой изоляцией! Никак не менее! И на дружбу кровную не погляжу! Всех под суд!..» Ну, те, конечно, перепугались. Хоть и приятель, а судья все-таки. Черт его знает, чего у него там на уме? Так никто и не выпалил. А через час, как разрешилась охота — словно назло — будто сгорела утка! Ни единой. И у одного из охотников с той поры трясучка пошла. До сих пор, говорят, головой дрыгает. От потрясенья нервов. Вот она, какая история получается через честность у людей! Да!..

— А я, — буркнул дед, — часы бы подвел. Вперед на час! Беги до деревни, проверяй по радио, если охота есть! И намазал бы нос судье!.. А вот скажи ты мне лучше, друг ситный…

Но тут такой ветрище дунул деду в бороду, что и не до беседы. Потому что лесок они миновали и на шушпановские пустыри вылезли. Как стало светать, ровно кто погоду подменил. Поземка, да злая! Дальше в ручей спустились, где бакенщики зимой лодки хоронят, и вышли на лед. А там тоже так несет, что на ногах не устоишь. И скользко очень, весь снег с речки сдуло. Дед же вместо пешни топор взял. Думал, нести легче. Вот тебе и легче вышло! Нечем упереться. Сносит проклятый ветер!

Стали мужики затишья искать, за бугор повернули. А там и вовсе, как в трубе какой. Свистит даже. Плес длинный и видно в отдалении — рыбаки сидят. С полкилометра, не менее, и против, ветра. Ух, ну и ветер же? Обратно вернулись, где ручей выходит. Под самый бугор. Тут вроде заводинки что-то образовались. И чуть потише. Стукнул дед Стулов по льду топором и сразу насквозь — даже вода побежала. Значит, ручей поблизости лед подмывает, струя! Осторожно надо! В другом стукнул месте. Та же история!

— Ах ты, нечистый дух, — забеспокоился дед. И сам назад подает. — Тут дело не иначе Иорданью пахнет! И нет никакого расчета из-за рыбы купанье устраивать!

И только когда нашел потолще ледок, успокоился и сел на ведро. Спиной к ветру оборотился. И с места пошел у деда окунь. Один за другим. А у Колеса никак нет удачи. Катается кругом деда Колесо и уже с десяток лунок просадил, рыбы же ни одной. И деду никак не дает секретного вопроса поставить. Потому что опять завелся. Что вот все так некрасиво у него в жизни устроено. И приходится не только людей обманывать, а даже и рыб. Хотя бы и сейчас взять: суют они окуню вместо пищи под нос жестянку какую-то, а он, чистая душа, верить этому должен и на крючок вешаться. И что если ему, Рощупкову, рыбалить сейчас и приходится, то не иначе как с очень тяжелым сердцем. А это потому, что в роду у них все хотя и очень честные, но с детских лет злые охотники. И вот через эту злость приходится Феде душой кривить и обманывать рыбину. А потом такую понес околесину, что даже и слушать — уши вянут…

И вдруг дед такого зацепил горбача, что насилу леска вытерпела. Верный килограмм. А Федька в тот момент оглянись, да повернись, да поскользнись, да с маху топни ногой. И вдруг лед под ним — хрясь!.. Страшное это дело, когда человек в проруби барахтается! Злому врагу не пожелаешь! Шевелятся у Федора губы, а сказать спервоначалу слова не может. Очумел! Морщины еще глубже стали, будто их кто ножом врезал, а лицо точно в муке вываляно. Глаза же такие, что и говорить не приходится! Уцепился за край льда, а под ним опять — хрясь!

— Закидывай, дьявол, ногу! Боком заноси! — орет дед Стулов.

А тот, и верно, что колесо. Вот уж назовет народ без промашки! Кривые у него ноги! Непутевые! Как у рака-краба, что на банках напечатан… Разве такую ногу закинешь?..

Тут еще ветер вовсю разыгрался! Точно ждал события! И деда-то гонит по льду прямо к полынье…

Рубанул дед по льду топором. Зацепился кое-как. Сам на четвереньки стал. Словно зверь какой. Только борода по ветру мотается. А Колесо маленько очухался:

— Спасай, — кричит, — погибаю!.. Родимый соседушко!..

Легко сказать — спасай! Веревки нету. Пешню Колесо утопил. До леса далеко. Да не враз и жердь вырубишь! А ближе подползешь руку подать — обоим купаться! Уж и лед кругом полыньи водой залило.

— Как, Федька? — кричит дед, а у самого слезы из глаз текут. — Минут с десяток протерпишь? А я сейчас помощь вызову. Рыбаки там. Пешни свяжем и в момент вытащим!

— Буду, — клацает Федор зубами, — буду стараться! Только поскорее, ради христа! Холодно шибко! Сердце заходит!

Выбрался дед за бугор. И ну реветь — рыбаков кликать. Только разве против такой струи услышат? А к ним бежать, Федьку бросать — душа не лежит. Нельзя! Тем более, дойдешь не скоро — ветер сбивает, скользят ноги. Чего делать?!

И вдруг видит дед — под берегом хворостинка брошена. Не больно надежная. Жиденькая. Тащить человека — не вытащишь, а поддержать можно. Временно. Ладно, думает дед. Хотя как-нибудь… А дальше что?

И вдруг как хлопнет себя по лбу!

Подался к середине реки. Чтобы его рыбакам виднее было. И ну руками махать. Шить! Будто окуней с глубинки таскает. Одного за другим. И в точку попал дед Стулов: видит — зашевелились рыбачки. Не вытерпели, с места снимаются. Значит, засосало у них! И направляются в дедову сторону. А чего им по ветру не добежать? Так и рассчитал дед, что через пять минут помощь обеспечена.

Схватил хворостину и скорее к Федору. Загнал топор в лед. Уперся. Одной рукой за топорище держится, а другой хворостину подает.

— Берись, — кричит, — Колесо, за конец! Только гляди, не очень нажимай! Шибко потянешь — обломится!

Тот уцепился одной рукой, а другой за лед.

— Ой, — стонет, — видно, приходит моя смертушка! Замерз! А где же народ-то?

И видит дед Стулов, пришел момент подходящий… Задавать пора секретный вопрос!

— Ушел, — говорит, — с речки весь народ. Никого нету. Домой, наверное. Погода!.. И хочу я поэтому вас, Федор Никитич, перед кончиной вашей мученической спросить: скажите ради бога, откуда это коровьего масла девять килограммов лишку в кадке очутилось?

А тот еще больше побледнел и вот-вот пузыри пустит.

Однако за хворостину держится цепко. И молчит.

— Конечно, — кричит против ветра дед, — с чистой совестью преставляться легче. Многие об этом рассказывают и даже в старинных книжках напечатано. Так что давай, Федя! Как на духу чтобы! Тем более, сам говорил, что все у вас роду ужасно честные. Открывай тайну посмертную!

— Гири, — мычит Колесо. — Ой, гирюшки! Масло подтопил. Сунул во внутренность. Все говорили, не жилец Иваныч, не вытерпит операции! А лишку выбрать не успел! Ревизия как снег на голову! Ой, кончина моя! Ох, водка окаянная! Прощай, соседушко!

А тут как раз народ бежит из-за бугра. Рыбаки все тертые. У нас в деревне редкий мужик из-за этой проклятой рыбы в проруби не бултыхался. Каждый с опытом. Ну, веревка у кого-то нашлась. Петлю накинули — и вмиг Колесо на лед выволокли…

Ух, и драпанул же он до деревни! На самолете не догонишь! Но, между прочим, домой попал вовремя: только печку закрыл русскую, и жар сильно пошел. Не заболел Колесо. Выходился. Еще потом объяснял, что пьющего человека простуда так просто не заберет. Нет, брат! И опять разный приводил случаи…

Конец же всему делу получился такой. Собрание было. И хотели сначала Федю судье передать. Товарищу Мачехину. А потом простили все-таки. Много очень народу выступало. И Димитрий Иванович, кладовщик, что благополучно прибыл с операции, выступал. По его слову и простили: под него ведь Федька главную мину закладывал. А потом и председатель, Петя Овчинин, говорил.

— Я, — каялся, — мужики, тоже очень виноватый. Разве можно горького пьяницу до колхозного добра допускать? Недосмотрел! Потому что дела очень много. Так что извините!

А за ним дед Стулов вылез.

— Ошибся, — сказал, — все-таки Федор Никитич. Когда в то утро все учил меня жить по-честному. А не надуй дед Стулов рыбачков — кормить бы, нечистый дух, Федьке окуней под Шушпановом!..

И тут такой хохот поднялся на собрании, что даже дверь в клубе маленько отошла. Слабая там у нас дверь…

Наличники

Может, насчет чего иного и допускал дед Стулов какие послабления, а только насчет здоровья строго себя содержал. Тут еще статейка одна ему в газете попалась. О пользе гимнастики для лиц пожилого возраста. Изучил дед статейку и завел порядок: чуть свет запускать радио и всю утреннюю зарядку прослушивать. До конца, пока марша не сыграют. Иной раз, бывало, и сам ногой дрыгнет, а то руками разведет на особенном упражнении.

Даже бабку хотел совместно вовлечь и уже дал ей распоряжение черного сатина в сельпо подобрать на трусики.

Только не поддалась в этот раз бабка. Ни в какую.

Пришлось переключиться деду вместо гимнастики на усиленную колку дров. Дрова же в тот год попались еловые да такие вязкие, что не из каждого полена обратно и колун вытащишь. Поколешь часа два и о всякой физкультуре поминать бросишь.

И еще за зубами своими имел дел неослабное наблюдение. Потому что известно — если у человека зубы тронутые, то и от желудка хорошей отдачи не жди. У деда же, хотя корешков зубных и был рот полный, вроде бы и отбавить не мешало, — самостоятельный зуб остался только один. Посередине, в нижней челюсти. И ветерана этого берег дед как зеницу ока. Каждую субботу чистил после бани.

Так что на здоровье деду жаловаться особо не приходилось. Случалось, даже из молодых завидовали. А если и занедужит маленько дед, то тоже ненадолго. «Нет, — буркнет, — у меня времени бока тешить. Не на пляже!..» Пошлет бабку с пустой четвертинкой куда следует, сам на печку русскую взгромоздится, а утром, глядишь, обмогся дед. И опять по хозяйству крутится.

Но как бы, говорят, веревочке не виться, а кончику быть. И слег в феврале месяце дед Стулов от жестокого воспаления. А дело получилось такое.

В ту зиму зайцы на акатовские сады набег сделали. Беляки. Чуть не все яблони на колхозных усадьбах перепортили. Петр Михайлович, председатель, даже в район писал, в союз охотников. Присылайте, дескать, поболее мужиков с ружьями. А тем недосуг. Так и пришлось нам от зайцев отбиваться собственными силами.

С зайцами этими дед даже сон потерял. Четыре дерева у него обглодали: анис полосатый, две китайки, а больше всего коричное пострадало. Уж такие яблоки родились от этого коричного, что не только кушать — вспомнить и то сладко! В самом соку яблоня — четырнадцати годов. Ваське-внучку ровесница. А глодал ее, по приметам судя, старый зайчина, матерый. С большой квалификацией.

Трое суток дед этого оборотня выслеживал. По утрам. Зайцы-то ведь больше перед зорькой кормятся. А на четвертые сутки поднял дед зайца с лежки около самой усадьбы. Вплотную напоролся — чуть валенком не наступил. Заяц — прысь в сторону! А дед вскинул свою тульскую, зажмурился да как бабахнет из обоих стволов. Даже собаки по всей деревне забрехали да иней с яблонь посыпался. И заяц, тот кувырком, через голову.

— Ну, гад, отожрал мои яблони! — заорал дед. И к зайцу. А тот поднялся, шатается. Словно выпивши. И вдруг от охотника — скок! Хотя и не в полную силу.

Бросил дед ружье, растопырил лапы — и за зайцем. А тот опять — скок! И дед за ним — прыг!.

Так и пошло. Дед — прыг! Заяц — скок! И держат одну дистанцию. Как на военном параде. В руки же заяц не дается.

А обулся дед в тот раз, надо заметить, тяжеловато. Вместо валенок домашней валки фабричные напялил, а на них галоши литые. На каждой ноге по полпуда всякой обувки наворочено. И прыгать в такой амуниции не очень удобно. Тем более, снег февральский — пухлый, глубокий.

— Ах ты, нечистый дух! — взъярился дед. — Это пожилого человека да на издевку брать! Все едино достигну!

Сел посереди поля, скинул напрочь валенки да в одних вигоневых носках и махнул за косым. А заяц, не будь дурак, тоже скорость переключил. Только уши мелькают, а на них кисточки черные.

Так и гнал дед зайца — от усадьбы до самого сосняка. С километр, пожалуй, гнал, никак не менее. Вот она что делает, горячка-то охотничья! А допрыгали до леса, и зашлось у деда сердце. Ухватился за ближнюю сосенку, рот — разинул, а слова сказать не может. Весь сделался мокрехонек. В глазах темнота, и только белые мухи носятся.

Не словил дед этого зайца. Должно быть, промазал сгоряча. Уж после сам сетовал: не надо бы жмуриться!

С того часа деда, наверное, и прохватило. Да и было от чего — ведь чуть не босиком оказался. А тут, точно назло, погода сменилась. Ветер с севера повернул, поземка пошла, да такая въедливая. Все вокруг закидывает — насилу дед на обратном пути валенки свои разыскал.

Воротился в избу, а с обеда скорее на печь. Там его и закрутило. Места живого не найдет, точно в грохоте просеяли. В боках колет, в груди теснит, в ногах ломит, живот вспучило. В голове какая-то жилка тренькает, а жаром от деда так и пышет, как от каленого утюга.

А бабка вокруг него носится, хлопочет. Все средства в ход пустила: сухой малинки с медом заварила, муравьиным едучим спиртом ноги деду натерла, оболочкой ватной запеленала, а сверху овчинами укутала. А поту добиться никак не могут — сухость одна. И не согреется дед, только трясется да зубами стучит. Пихнула ему бабка под мышку градусник, и показало на нем тридцать девять да три десятых градуса.

Всю ночь старуха глаз не сомкнула. С лица даже спала. Нет-нет отойдет в угол да подолом с глаз слезинку смахнет.

А забрезжил свет, клокотнуло что-то у деда в горле, и сказал он:

— Дерьмовое мое, должно быть, дело! Сходила бы ты, мать, на село к фельдшеру Верухе Маловой. Не прибегнет ли к помощи медицины?

А уж раз так сказал, поняла бабка, значит, на самый край попало. За всю жизнь еще не видывала, чтобы дед капель себе каких-либо в стакан накапал или хотя пилюлю одну сжевал.

К слову заметить, в те годы еще у нас такой порядок заведен был: идет фельдшер из села Медведицкого на вызов и заодно с собой котомку тащит со всей аптекою. И кому чего требуется, тут же деревенским продает за наличные. На месте. Кто позапасливей, обязательно какое-нибудь лекарство да приобретет. А дед, хотя и очень интересовался, какую боль чем лечить следует, денег на ветер никогда не кидал.

Бывало, заманит Веруху к себе в избу и все пузырьки у нее переберет. И вот все спрашивает: это, мол, зачем да то от чего? Даже в сторону склянки три отставит, вроде за собой забронирует. А потом ощерит зуб, пузырьки обратно отодвинет и скажет:

— Великая вещь медицина! А отпусти-ка ты мне, красавица симпатичная, гривен на восемь ды-ды-тэ!

И получается, что с врачебным делом не приходилось деду особенно соприкасаться…

Так вот, хоть и побежала бабка в больницу, а вернулась без большой удачи. В райздрав Вера уехала и быть обратно обещалась не ранее вечера.

А больному, что ни час, хуже становится. И такие слова начал высказывать, что лучше бы и молчал вовсе. Прыгнет к нему, к примеру, в ноги кот Порфиша, и завопит дед:

— Ах ты, дорогой кисонька! Прибыл к хозяину на последнее свиданьице! Провожать старца в путь-дорожку дальнюю!

А раньше кота этого к одеялу и близко не подпускал. Всегда ремнем отваживал. С латунной пряжкою.

Подаст бабка кружку кипятку с клюквой толченой, и опять зальется дед:

— Ах вы, клюквинки-ягодки, не сбирать мне вас больше в болотце моховом руками белыми!

Да так жалостно зальется, что послушаешь, и хоть сам реви белугою.

А засумерничало, и начал дед отдавать последние распоряжения:

— Ты, мать, Геннадия-то раньше осени не коли. Уж ежели моя жизнь кончается, пускай хотя боровок лето проживет. Хватит ему теперь до молодой травки картошки-то. Одним едоком в семье меньше становится… Вот она и економия образовалась… Ох!.. А книжку-то сберегательную, гляди, никому не показывай. А то будут соседушки навещать да взаймы клянчить. Не отобьешься! А часы мои серебряные с двойной крышкой Ваське-внучку вилкою ковырять не давай!

Слушает бабка, а сердце у ней точно разрывается. А дед глотнул раза два воздух, ровно карась на сковороде, и дальше продолжает:

— Тес там на чердаке припасен, без сучков, выдержанный. На последний случай берег. Так уж ты свату Михаиле передай, чтобы был в готовности. Ожидал сигналу. Лучше-то его, пожалуй, никому не сколотить… Ох!.. Не идет Верушенька, задерживается. В Кимрах, сказывают, амура завела. Рябой такой амур, из речной флотилии. Натолием звать… Ну что ж, ихнее дело молодое… А сено-то недельки через две продавать начинай! Не ранее. Самая цена будет сену-то!.. Ох!.. Ты, бабушка, уж коли медицина не идет, на худой конец за попом бы послала!..

А тут в дверь стучат. Прикатила все-таки Веруха. Сама румяная с морозу, веселая, глаза серые, мужественные, нос орлиный. Поглядишь на такого фельдшера, другой раз и про болезнь забудешь.

— Это, — спрашивает, — что же за непорядок? Всю колхозную знать хворь одолела. И председатель тоже третьи сутки как валяется. Оскользнулся около конюшни, ногу вывихнул. А уж до чего же беспокойный больной! Все с постели рвется: уйду да уйду! Только раз я постановила лежать — значит, все! Железобетон!

Шубу скинула, белый халат оправила — и к деду:

— Ну, старый бедокур, на что жалуешься? Рассказывай!

— Жаловаться, — стонет дед, — поздновато мне, доченька. Да, пожалуй, и совестно. Всеми я вами премного благодарен, милостивцами. Пожил — нечего бога гневить — желаю всякому! А теперь вот вышел срок собираться в путь-дорожку дальнюю.

И как только помянул дед про эту дорожку, так и давай опять вопить. И старуха тоже в подголосок.

Ну, а Вера, конечно, всякое слыхала. Потому что фельдшер.

И взялась деда мять да щупать. А потом и воронку черную к дедовой груди приложила.

— Так, — говорит Вера, — вздохните, больной! Попрошу еще раз! Да не вертись ты, дедушка! Чистый председатель! Ей-богу! Тоже минутки покойно не полежит… В Калязин, видишь ли, собирается, плотников подряжать. Клуб задумал по фасаду отделывать. А ну еще, дедушка, вздохни! Только поглубже!

Вздохнул дед Стулов, да так, словно у него внутри пластинку старую поставили переиграть. На патефоне… А потом спрашивает:

— А как рядить собирается? Поденно или сдельщиной? Ох! Не напал бы Петя на лихих живоглотов. На калымщиков.

— Да я почем знаю, — отвечает Вера. — Наверное, сдельщиной. Скорее хочет. И сказала тебе — не болтай! А ну, бабуся, подойди, отвороти-ка ему бороду, а я еще послушаю. Не дыши, говорят!

— Скоро, красавица моя, и вовсе дыхать отстану, — стонет дед. — Участь моя решенная! Ты уж председателя только береги. Чтобы ранее недели и думать не мог с койки слезать. Не угробь Петра Михайловича. Такие люди нам дороже золота… Это чего ж он с клубом-то поспешает?

— Да замолчи ты, старая тарахтелка! — кричит Вера. — Сказано, кончай разговоры — значит, все! Наверно, ко дню нашей армии… Здесь больно?

— Неужто нет, Верушенька! — тужится дед. — Тебе бы так надавить! Так что же он, и наличники резные на окна делать собирается? Ох!.. И не повидать мне больше красы нашей деревенской, любовь ты моя бесценная!..

— Вот что, дедушка, — говорит Веруха. — Это же надо большое жалованье получать, чтобы такую болтовню терпеть… Никак в толк не возьму, что у тебя там внутри происходит?!

Замолчал дед. Долго еще его Вера выслушивала. Уж и так его и этак. А потом вымыла руки, села за стол, из сумки порошки вынула. Четырех сортов порошки. Одни жар снимают. Эти через час принимать по две штуки сразу. Вторые от кашля мягчат — три раза в сутки. Третьи от сердца — эти по мере надобности. А четвертые, особые, — бабке. От расстройства чувств. Наложила Веруха порошков здоровый тюрек и прощаться стала.

— Пока, — говорит, — до свиданьица. Хотела бы деду пожелать скорого выздоровления, да, пожалуй, не получится. Грешу на воспаление легких. Смотрите, лекарств не перепутайте. А больному полный покой: лежать, не двигаться. Если завтра к утру не полегчает, придется в больницу везти. И тогда уж собираться враз — без задержки. Как сказано, так и будете делать.

А сама бабке мигает — выйди, дескать, проводи!

Вышла бабка за ней в сени, а Веруха ей шепотом, чтобы дед не услыхал:

— Ты уж, милая, ко всякому готовься. Разное может произойти. Как-никак человек в закатных годах. Не молоденький. Станет хуже, беги ко мне немедленно. В любой час заходи, потому что мы, сельские врачи, люди отчаянной жизни и рабочий день у нас нормы не имеет.

— Да неужто, — спрашивает бабка, — так плох дедушка?

— Трудно сразу сказать, — отвечает Вера. — Еще неизвестно, в какую сторону повернет. Значит, не стесняйся, а буди, хотя и посередине ночи.

Даже так договорились: если что — бабка прямо в Верухино оконце стучит, чтобы, часом, хозяев не переполошить.

Только эта ночь спокойно прошла. Выспалась к утру Вера, комнату прибрала и чай пить села с молоком топленым. Хозяйка ей еще блинков овсяных принесла. Прямо из печи, даже пар идет. Свернула Вера блин, макнула в сметану, только рот раскрыла и вдруг слышит: в окошко — стук, стук и еще раз — стук!

— Так, — говорит Вера хозяйке. — Выходит, плохи дела с дедом Стуловым. Года все-таки свое берут. В больницу придется класть. Не иначе.

Так в аппетит блинков и не отведала. Шубу надела, пуховую шаль накинула, сумку с инструментом схватила и к бабке выбежала:

— Ну, пойдем скорее. По дороге расскажешь!

А на той лица нет.

— Как же, — говорит, — милая. Я уже совсем думала — полегчало ему после порошков-то. Дедушка, как ты ушла, подряд принимать их взялся. Мои и то съел. Потом его в сон ударило, и уж таково сладко спал, словно младенчик какой. Не храпанул даже. Всю ноченьку спал, а проснулся — и завтрак потребовал. Яишенку я ему толкнула да картошки жареной с солеными рыжиками подала. И молока выпил. А потом сел на койке, руку поднял, глаза какие-то чудные — светятся — и говорит: «Ну вот и все! Отведал плодов земных. Скоро и в путь пора. Ступай к свату Михайле. До поспешай, покуда ему бригадир наряда не выправил. Пусть на чердак лезет. Время подоспело тес скидывать». — Ой, погоди, Верушенька, не торопись!

Оглянулась Вера, а старуха сморщилась да как запричитает:

— А сватушке-то он еще вчера приказывал быть в готовности. Сигналу ожидать, коли дело на последний конец повернет. Михайло ведь из того тесу колодину должен дедушке сколотить…

— Ну, — говорит Вера, — ты все-таки не отчаивайся. (А сама, между прочим, тоже слезинку утирает). Примем меры самые экстренные. Если с сердцем что — укол сделаем. Я и шприц захватила и камфару.

А идти нужно было порядочно. Село все миновать, полем пробежать, потом леском, потом опять полем. А там и Акатово.

День же выпал прямо замечательный. Перепадают у нас такие деньки в феврале месяце, что не хуже иных апрельских.

Ветра нету. Солнышко до того яркое, что смотреть на снега больно, и даже жмуришься.

Дымок из труб прямой струйкой вверх тянется. К лесу в низинке туман лег. А с крыш уже капель первая. На завалинках куры сидят, отряхиваются, меж собой беседуют. А воробьи точно обезумели. И небо голубое, как платок шелковый у дедовой снохи Агашки, что она прошлой осенью в Москве купила.

— Ах ты! — вздыхает Веруха и поглубже в себя воздух тянет. — И выдумают же люди в такую погоду болеть… А это кто же такие около клуба?

— Царица небесная, заступница! — ахнула бабка.

И видят: на верхней приступке председатель сидит — Петя Овчинин. Правая нога вытянутая, и подложена под нее крашеная табуретка. Должно быть, из клуба табуретку ту и принесли. А рядом сват Михайла, здоровый мужик, рыжий, ростом немного пониже колодезного журавля. Этот с тесиной, чего-то примеряет. И дед Стулов тут же стоит в тулупе, и красным шарфом сверху шапки голова обмотана. И идет у них между собой спор великий — руками машут. А рядом мерин наш колхозный, Гарем, фыркает, головой мотает, в санки запряжен. На нем, видно, все и приехали.

Подбежала к ним Веруха, а сама сделалась, как бурак вареный. И голос даже рвется:

— Это что же за разной такой? Что же вы, тираны, здесь делаете?

Глянул тут дед на председателя. А председатель на деда. И после этого оба глаза развели. Петр Михайлович скворечник стал на осине рассматривать, а дед на мерина воззрился, будто на диковину какую. И замолчали.

Тут сват Михайло загудел:

— Ты уж, Вера Ивановна, разговору нашему помехи не делай. Клуб по фасаду желаем отделывать. Наличники меряем. Резные будут — вологодской вязи. Так председателю и говорим — ужели мы свою культуру да на откуп калымщикам доверим?

— Со своим материалом рядимся, золотая! — встрял дед Стулов. — Из отборного тесу! Из выдержанного!

И шарф на подбородке затянул потуже: холодок бы, ехида, не пробрался. Потому что всегда, дед старинное правило помнил — береженого и бог бережет…

Content

Михаил Заборский
Вокруг крючка

Вместо предисловия

И вот что характерно…

Конец «Берточки»

Двадцать два Несчастья

Ущемление психолога

Человек, который стонал

И вот что характерно

По административной линии

Сон Феди Пешнетопа

Тяжелый характер

По-хозяйски

Рыбацкие приметы

Приключения деда Стулова

От рассказчика

Хирург

Комиссия

Душевная беседа

Щука

Гири

Наличники