Евгения и Антон Грановские

Замок на Воробьевых горах

Этот роман является художественным произведением. События, имена, название факультета университета – вымышленные. Все совпадения случайны.

Старое здание бурого цвета, пристанище боли…

Томас Харрис

© Грановская Е., Грановский А., 2013

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо, 2013

Глава 1

1

Мария шла по узкому каменному коридору, вслушиваясь в шорохи… Где-то капала вода. В памяти возникли слова старой, полузабытой песни:

Поворот. Коридор. Эхо мечется в сводах

И дробится в пролетах…

Отче, давший мне душу,

Отпусти мое тело на волю!..

Впрочем, воля Твоя…

Отче? Похоже, в это место он даже не заглядывал.

Пряча за усмешкой страх, Мария двинулась дальше. В центре коридора скопилась вода. Мария переступила через лужицу и двинулась дальше. Воздух был сырой и затхлый. Помимо сырости, пахло живым существом. Да, тьма, вне всякого сомнения, была живой. Казалось, все вокруг пронизано некими вибрациями. По коже Марии пробежали мурашки.

На одной из стен тускло светились буквы граффити, намалеванные флуоресцентной краской:

ЖИВУ В ПАДВАЛЕ ОБРАЗ ТВОЙ ХРАНЯ ИСУС ПРИДИ И ЗАБИРИ МИНЯ!

Раздался страшный, угрожающий звук. Рядом никого не было, но Мария слышала – рычит собака. Может быть, притаилась сзади? Мария стала медленно поворачиваться. Было очень темно, но это не помешало ей увидеть смутные очертания огромного пса.

Зверь угрюмо смотрел на Марию мерцающими во тьме глазами. Шерсть на загривке хищника встала дыбом, из пасти вырвалось глухое рычание. Даже через разделявшие их два метра Мария ощущала исходящий изо рта животного мерзкий запах.

– Тихо, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал уверенно и не дрожал. – Я тебя не трону.

Подождав немного, осторожно двинулась дальше, с опаской поглядывая на зверя. Мерцающие глаза продолжали пристально следить за ней. Круглая голова медленно поворачивалась. За окном сверкнула молния, и в ее неверном свете Мария увидела, что глаза зверя затянуты мутной пленкой. Пес был слеп.

– Хорошая собачка… – пробормотала Мария осипшим голосом.

Свернув за угол, она попала в относительно светлую часть коридора. На каменных, замшелых стенах замка догорали берестяные факелы. Их тусклого света едва хватало на то, чтобы осветить часть стен и пол.

Мария услышала в отдалении чьи-то голоса. Сердце ее забилось быстрее, она на несколько секунд остановилась, чтобы перевести дыхание и успокоиться.

«Спокойно, – сказала она себе. – С тобой ничего не случится. Ты ведь помнишь, что все это – лишь сон, не правда ли?»

Утешение подействовало слабо.

По ногам потянуло сквозняком. Мария опустила взгляд и только сейчас увидела, что ноги ее босы. Едва она осознала это, как тут же по ее ступням к бедрам и паху поднялся мертвенный холод, заставив Марию содрогнуться и зябко повести плечами.

Факелы на стенах догорали. Еще немного – потухнут совсем. И тогда надежды найти девочку не останется. Да и самой ей уже отсюда не выбраться: в темноте дорогу назад не отыскать.

– Помогите, – донесся до слуха Марии сдавленный, слабый голос. – Помогите мне…

Похоже, это она.

Мария двинулась на голос и еще издали увидела черную дыру погреба. А прежде чем увидеть, почуяла прохладное, гнилостное дыхание земли.

Мария встала на колени перед дырой и осторожно заглянула вниз. Темнота была настолько плотная, что она ничего не увидела. Но девочка явно внизу.

– Пожалуйста… – позвал ее снизу детский голос. – Спасите меня.

Мария вцепилась пальцами в осклизлые каменные края дыры и вгляделась во мрак.

– Ты цела? – спросила она.

– Спасите меня…

– Потерпи еще немного. За тобой придут.

Мария отшатнулась от дыры и поднялась на ноги.

– Пожалуйста, не уходите! – крикнула снизу девочка.

Мария вздрогнула и быстро огляделась. Потом слегка наклонилась над дырой и сказала:

– Перестань кричать. Я ухожу, но вернусь с подмогой.

– Не уходите! Пожалуйста, не уходите! Он убьет меня!

– Кто – он? Ты знаешь, как его зовут?

– Его зовут Тусклый. Но, думаю, что это не настоящее его имя.

– Ты видела его лицо?

– Нет. Он носит маску. Вы спасете меня?

– Все будет хорошо.

– Не бросайте меня…

Девочка внизу заплакала, но Марию ее слезы не остановили. Она повернулась и двинулась обратно. Перед тем местом, где встретила зверя, Мария замедлила шаг. Что, если пес все-таки бросится?

Зверь стоял там же и, завидев Марию, снова глухо зарычал. Он почувствовал ее страх. Если ей не удастся взять себя в руки, тварь бросится на нее и разорвет на куски.

Мария зажмурила глаза и мысленно досчитала до десяти. «Главное – не бояться, – сказала себе она. – Не бояться и не оглядываться. Скоро я проснусь, и все будет хорошо».

Она снова открыла глаза. Проговорила жестко, сжав кулаки:

– Пошла прочь, тварь. Прочь, пока я не свернула тебе шею!

И двинулась на зверя. Тот заскулил, попятился назад.

– Вот так, – властно проговорила Мария.

Она прошла через черный холл и вышла на улицу.

Во дворе горел костер. Перед костром, на большом круглом камне, сидела, сгорбившись и закутавшись в плащ, человеческая фигура. Было ясно, что это мужчина, но лица его Мария не разглядела.

«Он меня не видит, – сказала она себе. – Не должен видеть. Это – мой сон, и законы здесь устанавливаю я».

Затем бесстрашно двинулась дальше.

Человек у костра насторожился. Секунду прислушивался к тишине, затем медленно повернул голову в ее сторону. Мария остановилась и прижалась спиной к каменной кладке стены.

– Кто здесь? – хрипло спросил мужчина, вглядываясь в темноту.

Что-то хрустнуло под ногой Марии, и сердце ее обмерло. Мужчина еще несколько секунд вслушивался, затем снова повернулся к костру и продолжил смотреть на огонь.

«Он меня не слышит», – поняла Мария.

Подошла к калитке и обернулась, чтобы взглянуть на табличку, прибитую к каменной стене. Теперь она знала адрес.

2

Мария открыла глаза. Сидевший напротив нее лысоватый, стареющий мужчина сдвинул брови.

– Наконец-то вы проснулись. Как вы себя чувствуете?

– Паршиво, – ответила Мария, шевельнула руками и поморщилась от боли – руки, лежавшие на подлокотниках кресла, затекли.

– У вас кровь, – сказал мужчина.

– Да, я знаю.

Она взяла со стола платок, обмакнула его в тарелку с холодной водой и приложила к носу. Все как всегда. Когда-нибудь эта работа убьет ее. Но, скорей всего, еще не скоро.

Сидевший рядом с лысоватым мужчиной импозантный красавец в дорогом костюме хрипло спросил:

– Вы что-нибудь видели?

Мария перевела взгляд на него и сказала:

– Ваша дочь жива.

Мужчина облегченно вздохнул, но тут же снова подался вперед, взволнованно спросил:

– Где она? Где моя дочь?

Мария отняла платок от носа и взглянула на алые пятна крови.

– Ее держат в погребе, в заброшенном доме, – ответила она. – Номер дома я рассмотреть не успела, но название улицы помню – проспект Лермонтова. В Москве осталось не так много частных домов, и найти его будет несложно. Человек, который ее похитил, называет себя Тусклый. Поищите по картотеке; может быть, что-нибудь найдете.

Лысоватый мужчина достал из кармана мобильный телефон и быстро набрал номер.

– Алло, Витя… Майор Самарин беспокоит… Срочно высылай группу на проспект Лермонтова. Нам нужен частный дом, номер неизвестен. Повтори… Да, все верно. И напряги Борисова – пусть поищет в базе данных человека по кличке Тусклый. Ну, и производные от этого… Да… Да, именно так.

Пока майор Самарин говорил по телефону, отец девочки смотрел на Марию.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он.

– Паршиво, – повторила Мария. – Но знание о том, что вы хорошо мне заплатите, поможет справиться с недомоганием.

– Если мою дочь найдут, я – ваш вечный должник, госпожа Варламова, – тихо сказал мужчина.

Майор Самарин отключил связь и убрал телефон в карман.

– Группа выезжает, – сообщил он. – Мария Степановна, хотите поехать с нами?

Она отрицательно покачала коротко стриженной головой:

– Нет. Мне там делать нечего.

Мужчины поднялись с дивана. Мария осталась в кресле. Она никогда не провожала гостей до двери. Слишком хлопотно и долго.

Когда дверь в прихожей хлопнула, Мария вздохнула и откинулась на спинку кресла. На лице ее появилась болезненная гримаса. Теперь она могла быть сама собой. Стареющей тридцатичетырехлетней женщиной, испытывающей почти беспрестанные боли.

Взгляд Марии скользнул по костяному набалдашнику трости, торчащему над подлокотником кресла, затем двинулся дальше и остановился на старом трельяже. Из зеркала на нее смотрела худощавая, бледная женщина. Короткая «мальчиковая» стрижка. Непропорциональное лицо. Сухие губы. Ни один мужчина на свете не нашел бы это лицо привлекательным.

Мария отвернулась от зеркала и протянула руку за сигаретами и зажигалкой.

3

Неделю спустя

– Проходите, – сказала Мария и посторонилась, впуская гостью в прихожую.

Та вошла и остановилась в нерешительности. Это была пожилая, почти старая, женщина, одетая в серое пальто устаревшего фасона и довольно нелепую черную шляпку.

– Вы пришли на пятнадцать минут раньше, – недовольно проговорила Мария.

– Правда? – Женщина смущенно улыбнулась. – Простите…

– Ничего страшного, но вам придется немного подождать. Раздевайтесь и проходите в комнату.

Не дожидаясь, пока гостья выполнит ее указания, Мария повернулась и, тяжело опираясь на трость, двинулась в сторону ванной.

Там она закрыла за собой дверь, защелкнула задвижку и повернулась к стеклянной полочке. Подрагивающими пальцами взяла с полки маленький шприц… Игла мягко вошла в голубоватую вену, и Мария блаженно прикрыла глаза. Ну вот, через несколько минут боль отпустит.

Когда она вошла в гостиную, гостья стояла у окна и смотрела на серые облака. Несмотря на пожилой возраст, она сумела сохранить стройность. Услышав постукивание трости о паркетный пол, женщина повернулась. На ее губах появилась неуверенная полуулыбка.

– Меня зовут Ольга Николаевна Сабурова, – представилась она. – Как мне называть вас?

– Мария.

– Хорошо.

– Садитесь на диван.

– Благодарю вас.

Гостья прошла к дивану. Сама Мария тяжело опустилась в кресло. Боль в покалеченной ноге стала меньше, но движения остались неуклюжими.

Женщина взглянула на старую театральную афишу, пришпиленную к стене кнопками. На ней была изображена молодая девушка в светлом платье с кринолином. Над головой она держала такой же светлый зонтик.

– Это вы? – удивленно спросила Ольга Николаевна.

Мария кивнул:

– Да.

– Вы были симпатичной девушкой.

– Некоторые считают, что я и сейчас ничего.

– Да… – смущенно проговорила женщина. – Да, конечно. Я просто не так выразилась.

– Не извиняйтесь. Я пошутила. Я прекрасно знаю, как выгляжу. – Мария вставила в губы сигарету. – Простите, что не предлагаю вам чай и кофе. Я несколько дней болела, и у меня не было возможности выбраться в магазин.

Женщина взглянула на нее тревожно.

– Вам уже легче? – спросила она.

– Я почти здорова, – ответила Мария.

Зажигалка сухо щелкнула в ее худых, бледных пальцах. Мария помахала рукой, отгоняя от лица дым, и сказала:

– Слушаю вас.

– Я пришла к вам из-за сына, – начала женщина.

– Что с ним?

– Он умер.

– Сочувствую.

– Мой мальчик сгорел. Ему было двадцать лет, и Коля научился сидеть, он был гением, прикованным к инвалидному креслу. Сын учился в университете, жил там в общежитии.

– Вот как… – неопределенно проговорила Мария.

Глубоко затянулась и выпустила облако сизого дыма. Взглянула сквозь него на посетительницу и спросила: – Милиция, конечно же, уже провела расследование?

– Да.

– И к каким вы выводам пришла?

– Они сказали, что Коля… – Голос женщины дрогнул и, чтобы закончить фразу, ей пришлось сделать под собой усилие. – Сказали, что он сам облил себя бензином и поджег.

– Такое случается, – вздохнула Мария.

– Да, такое случается, – согласилась женщина. – Но только не с моим Колей.

Мария стряхнула с сигареты пепел и снова взглянула на женщину. Еще одна безутешная мать. Еще одна человеческая трагедия. Мария прислушалась к себе, пытаясь определить, волнует ли ее это?… Нет, ее это не волновало, что она отметила без всякого удивления. Слишком много человеческих трагедий прошло у нее перед глазами за последние пять лет.

– Ваш сын уже умер, – сказала Мария негромко. – Зачем нужно ворошить прошлое?

– Я не верю, что он покончил жизнь самоубийством. Он бы никогда на такое не пошел.

Мария пожала острыми плечами:

– Чужая душа – потемки.

– Если бы вы его знали, вы бы так не говорили! – слегка повысила голос Ольга Николаевна.

Мария сдвинула брови.

– Я не хотела быть грубой, – заметила она. – Возможно, вас неправильно информировали. Ко мне приходят, чтобы найти пропавших людей. Ваш сын мертв, и это официально признано. Не понимаю, чем я могу помочь?

Сабурова вынула из сумочки платок, промокнула глаза, взглянула на Марию и сказала:

– Я хочу, чтобы вы доказали, что мой Коля – не самоубийца.

Губы Марии дрогнули. Опять ее принимают не за ту, кто она есть.

– Ольга Николаевна, – начала она мягко, – я не милиционер и не частный сыщик. Тому, чем я занимаюсь, нет названия. Я вижу сны. Иногда мне везет, и в своих снах я вижу пропавших людей. Только и всего. Я не путешествую в загробный мир. Если вы думаете, что я могу встретиться с вашим умершим сыном и поговорить с ним…

– Десять тысяч долларов, – четко произнесла Сабурова.

Мария замерла с открытым ртом.

– Что? – переспросила она.

– Я заплачу вам десять тысяч долларов, если вы узнаете, как и почему погиб мой сын.

Мария закрыла рот, нахмурилась и внимательно посмотрела на гостью.

– Вы не похожи на миллионершу, – обронила она.

Женщина вяло и безрадостно улыбнулась.

– Я не миллионерша. Деньги мы с мужем копили на учебу Коли. Теперь Коли нет.

– Да, но… – Мария дернула плечами. – Ведь еще не конец света. Вы можете потратить их на что-нибудь более…

– Мой сын сгорел, – перебила гостья усталым голосом. – Мой муж после этого слег в больницу с инсультом и через неделю умер. У меня нет ни родственников, ни друзей. Я одна на целом свете. Все, что у меня есть, – память о сыне и муже.

Мария затянулась сигаретой, выдохнула облако дыма и посмотрела сквозь него на гостью.

– Почему вы не верите в самоубийство? – спросила она.

– В последнее время Коля был сам не свой, – ответила Ольга Николаевна. – На выходные, перед самой смертью, он приезжал ко мне. Все два дня просидел у себя в комнате и звонил кому-то по телефону. Говорил Коля тихо, но очень раздраженно. Я услышала только, как он твердил – «я ваш, я ваш». А ночью Коля сильно стонал во сне. Я вошла к нему, чтобы проверить, все ли в порядке. Тогда он открыл глаза, посмотрел на меня и сказал – «посредник». Потом снова опустил голову на подушку и уснул.

– Посредник… – задумчиво повторила Мария. – Кого он мог так называть?

Ольга Николаевна удрученно покачала головой:

– Понятия не имею. Но, думаю, он очень сильно боялся того человека. И это еще не все. Мария Степановна, я не знаю, как вам сказать, но… – Сабурова потупила взгляд, словно ей предстояло признаться в чем-то непристойном. – Иногда мне кажется, что Коля все еще жив.

Марию признание женщины не удивило. Родителям нелегко поверить в смерть ребенка. Иногда отрицание факта смерти может стать настоящим навязчивым психозом. Тут нужно сразу расставить все точки над «и».

– Опознание тела проводили вы? – уточнила Мария.

Сабурова кивнула:

– Да.

– И?

– Это был он, мой мальчик.

– Простите, но тогда я не…

– Он звонил мне.

Мария замерла с открытым ртом, глядя на бледное лицо гостьи. Потом сглотнула слюну и с усилием переспросила:

– Кто он? Кто звонил вам?

– Коля. – Ольга Николаевна нервно улыбнулась. – Он определился у меня на телефоне. Он пытался что-то сказать, но голос был очень слабый. Я ничего не смогла разобрать. – Ольга Николаевна помолчала, боясь встретиться взглядом с Марией. Потом тихо пробормотала: – Вы думаете, я сумасшедшая?

Мария предпочла не отвечать на вопрос. Она стряхнула с сигареты пепел и спросила:

– Телефон Коли так и не нашли?

Ольга Николаевна покачала головой:

– Нет.

Варламова задумчиво сдвинула брови. Десять тысяч долларов – большие деньги, но не настолько большие, чтобы браться за дело, в котором ничего не смыслишь. Однако в душе Марии проснулось любопытство.

Гостья с надеждой и тревогой вглядывалась в ее лицо. Вдруг она подалась вперед и быстро проговорила:

– Вы ведь и сами были матерью. И тоже потеряли сына. Пожалуйста, помогите мне! Я знаю, что вы не занимались такими делами, но… Что, если ваши возможности гораздо шире, чем вы сами о них думаете?

Слова Сабуровой заставили Марию задумчиво сдвинуть брови. Она ведь действительно не знает своих возможностей. Пять лет назад Мария уцепилась за первое, что помогло ей вернуться к жизни. А что, если ей дано от Бога больше?

Как знать, вдруг, помогая этой женщине и, возможно, ее сыну, она каким-то образом поможет и своему сыну… Мария не слишком верила в посмертное существование, но за последние несколько лет видела много такого, что не укладывалось в привычные представления о мире.

Человеку не дано предугадать, как отзовутся его поступки. Но иногда стоит рискнуть.

– Вы ничего не теряете, – словно бы прочла ее мысли Ольга Николаевна. – Я просто хочу, чтобы вы попробовали. Если есть хоть один шанс…

Она замолчала и опустила взгляд на свои худые пальцы, сжимающие платок.

– Ольга Николаевна, – осторожно начала Мария, – допустим, что я попробую. Но… Что, если официальная версия окажется верной?

– К вам у меня не будет никаких претензий. Поймите, Мария, мне больше не к кому обратиться. Вы – моя последняя инстанция.

Варламова скосила глаза на раскаленный кончик сигареты. Для людей, которые приходили к ней, она всегда была последней инстанцией. Иногда это сильно ее утомляло, иногда – нервировало. Оправдана ли была их надежда? В двух случаях из трех она ошибалась. И даже когда угадывала – зачастую полученной в видениях информации все равно было недостаточно, чтобы обнаружить пропавшего человека.

Пять лет назад у нее были приличная работа, квартира, шестилетний сын и подержанная темно-вишневая «Мазда».

А потом случилась авария. Виною всему мокрая дорога и любовь Марии к быстрой езде. При столкновении с грузовиком сын вылетел сквозь лобовое стекло и, как сказали позже эксперты, погиб мгновенно. Мария выжила, но лишилась селезенки и левой почки. Ее правую ногу хирурги собрали из осколков и склеили как могли (Мария находила, что не очень удачно). Но больше всего досталось голове. В результате сотрясения и ушиба головного мозга Мария девять дней пролежала в коме. Врачам пришлось трепанировать ей череп, чтобы откачать излившуюся в мозг кровь.

Через девять дней Мария пришла в себя и узнала, что сына у нее больше нет. Вот тогда-то и начались эти странные приступы. До жути реальный бред, во время которого мир, окружающий Марию, менялся и превращался черт знает во что.

Первый приступ случился в больничном сквере. Небо вдруг потемнело, а деревья превратились во вбитые в землю высоченные колья, на вершине каждого из которых болталась человеческая голова. Приступ продолжался всего две или три минуты, но за столь короткое время она испытала едва ли не такой же лютый ужас, как в то мгновение, когда узнала о смерти сына. Вскоре Марию выписали домой, и жизнь ее круто изменилась.

Мария вздохнула:

– Хорошо. Я попробую вам помочь. Где все это случилось?

– В студенческом общежитии. Вы знаете университетское здание на Воробьевых горах?

– Да. Студенты называют его ГЗ.

– Коля жил в секторе «Г». Блок 935. Левая комната.

Мария взяла со стола блокнот и ручку и, откинувшись на спинку кресла, снова взглянула на Ольгу Николаевну.

– Расскажите обо всем подробней, – попросила она.

4

Держа в руках визитную карточку Мария неторопливо набрала номер. Самойлов взял трубку почти сразу.

– Слушаю вас! – послышался в трубке его бодрый голос.

– Андрей Иванович, это Варламова.

– Мария Степановна! Как я рад вас слышать! Я как раз собирался позвонить вам и еще раз поблагодарить!

Мария поморщилась. Ей бы очень хотелось опустить «дежурную» часть разговора, состоящую из изъявлений признательности и пожеланий доброго здоровья, но такова уж необходимая часть обычного ритуала.

– Как ваша дочь? – поинтересовалась она.

– Два дня назад вышла из больницы. Врачи говорят, что с ней все будет в порядке.

– Уверена, что вы об этом позаботитесь, – заметила Мария. Отлично, можно перейти в цели звонка. – Андрей Иванович, помните, вы называли себя моим должником?

– Конечно! Чем я могу вам помочь?

«Соберись, будь строгой и веской», – сказала себе Мария.

– Андрей Иванович, я знаю, что вас связывает близкая дружба с министром образования. Это так?

– Так. Мы с ним когда-то вместе учились. А что?

– Я хочу, чтобы вы помогли мне устроиться на работу.

– Вот как? Куда именно?

– В Московский университет.

На том конце «провода» повисла пауза.

– Понимаю, что звучит довольно дико, – снова заговорила Мария, – но для меня это очень важно.

– Гм… – пробормотал Самойлов. – Вы меня озадачили. Московский университет – место престижное. Попасть туда с улицы невозможно.

– У меня есть высшее образование, – сообщила Мария. – И я сдавала кандидатский минимум. Что, если я прочту какой-нибудь спецкурс? Совсем небольшой.

– Спецкурс? – Вновь пауза. – Что же вы хотите читать?

– Ну… что-нибудь связанное с магическими культами. Я изучила на данную тему огромное количество книг и неплохо разбираюсь в вопросе.

– Не сомневаюсь. – Собеседник снова выдержал паузу. Затем заговорил голосом все еще участливым, но уже слегка отстраненным: – Мария Степановна, вы спасли мою дочь, и я перед вами в неоплатном долгу. Но ваша просьба… как бы помягче сказать…

– Ясно. – Мария провела ладонью по волосам. – Что ж, спасибо, что выслушали. Всего доброго.

Она хотела положить трубку, но Самойлов окликнул:

– Постойте! Не горячитесь, я ведь не сказал «нет». Просто это будет очень сложно – вас устроить. Могу я для начала узнать, для чего вам это?

– Мне надоело мое положение. Мне не верят, меня презирают, меня ненавидят. Но если у меня будет статус преподавателя, даже мои недруги будут вынуждены принимать меня всерьез.

В паузе, возникшей затем, ощущалось сомнение. Наконец Самойлов заговорил:

– Мне не очень понятны ваши мотивы. Люди в очередь выстраиваются, чтобы встретиться с вами, а вы говорите о каком-то статусе. Вы спасаете жизни, разве этого мало?

– Выходит, что мало, – вздохнула Мария.

– Гм… Что ж, если так… Я попробую что-нибудь сделать. Но, конечно же, я ничего не гарантирую. Кстати, я показывал вашу фотографию дочери, и она сказала, что видела вас во сне. Удивительно, правда?

– В самом деле, – согласилась Мария. – Передавайте ей привет.

– Обязательно! А по поводу вашего вопроса… Давайте сделаем так: я попробую что-нибудь выяснить, а завтра утром, в крайнем случае – вечером, позвоню вам и обо всем расскажу. Идет?

– Идет.

– Тогда до связи?

– До связи.

– Берегите себя, Мария Степановна.

– Обязательно.

Самойлов перезвонил на следующее утро. Он сдержал слово и выхлопотал для Варламовой «пробный» спецкурс по истории мистических культов и тайных доктрин. Мария подозревала, что Андрею Ивановичу пришлось привлечь связи весьма высокого уровня. По крайней мере, когда он разговаривал с ней по телефону, голос у него был усталый и не очень благожелательный.

– Постарайтесь меня не подвести, – попросил он в заключение беседы.

Мария пообещала.

Вечером она сидела в кресле с бокалом сухого красного вина в руке и смотрела на закат. Окно комнаты выходило на восток, но стекла противоположных высоток отражали оранжевые всполохи заката, и это зрелище было куда более изысканное и великолепное, чем вид закатывающегося за горизонт багрового шара.

Мария думала о шприце и ампулах с лекарством, лежащих в заветной шкатулке. А еще о Самойлове. Красивый мужчина. И почти ее ровесник. Сложись ее жизнь чуточку иначе и будь она чуточку покрасивее, то, пожалуй, могла бы…

Чушь! В тридцать четыре года женщины не мечтают о принцах. Да и какая из нее принцесса? Стареющая тетка с тростью в руке. Кто сможет разглядеть в подобном чудовище пламенную красавицу? Только идиот или сумасшедший.

Мария тихо засмеялась и отпила из бокала. Вино прохладной, ароматной волной прокатилось по языку. Мария любила это ощущение. Никакой наркотик не заменит вина. Удовольствие, которое приносил наркотик, попахивало смертью. Во вкусе вина была жизнь.

Стекла соседних домов погасли. На город опускались сумерки. Мария задремала в кресле с пустым бокалом в руке.

Глава 2

1

Главное здание университета всегда напоминало Марии огромный средневековый замок. В дождливую погоду светло-бежевая облицовка высотки темнела, и здание становилось бурым. На фоне хмурого неба оно, с вонзенным в грозовую тучу золотым шпилем, смотрелось жутковато.

Мария прочла в Интернете, что высота ГЗ, то есть главного здания университета, – около трехсот метров, ого! В нем есть учебные аудитории, общежития, столовые, рестораны, продуктовые и книжные магазины. Настоящий город, в котором можно жить месяцами, не выбираясь наружу.

«Впрочем, все это лирика, думала она. – У нас есть комната, в которой заживо сгорел двадцатилетний паренек-инвалид. И есть полусумасшедшая, убитая горем мать, которая вообразила, что ее сына сожгли. Это – исходные данные, с которыми предстоит работать».

Табличка на двери гласила: «Технический факультет. Кафедра опережающих исследований».

Секунду или две Мария раздумывала, стоит ли ей постучать? Решила, что не стоит, взялась за ручку и открыла дверь. Она увидела просторный кабинет, в центре которого стоял большой стол, а за ним сидел крупный пожилой мужчина с резкими чертами смуглого лица и с коротким ежиком серебристых волос.

Мужчина оторвал взгляд от бумаг, которые просматривал, и устремил взгляд на Марию.

– Чем могу быть…

– Я Мария. Мария Варламова.

– А… да-да. – Хозяин кабинета кивнул и сделал жест рукой. – Проходите, пожалуйста.

Мужчина не поднялся ей навстречу и не выдвинул для нее стул, из чего Мария сделала вывод, что здесь ей не особо рады. Кое-как усевшись на стул и пристроив рядом трость, Мария взглянула на завкафедрой.

Как же фамилия этого сухаря? Загоскин? Или Заботский? Или… Завадский. Да.

– Мы рады вас видеть здесь, Мария Степановна.

Голос у него был густой; и если бы не холодок, сквозивший в каждом слове, мог бы показаться Марии приятным. Она улыбнулась и приветливо проговорила:

– Пожалуйста, зовите меня Мария.

Заведующий кафедрой сдвинул черные брови.

– Мы стараемся не обращаться друг к другу по именам, ведь поблизости могут находиться студенты, – сказал он. – Не хотим давать им повода считать, будто здесь разрешено совать нос в чужую частную жизнь. Оставьте имя на нерабочее время.

Мария стерла улыбку с губ. На вид Завадскому было лет пятьдесят, но, вероятно, он чуть моложе. Дело портили седые волосы и резкие морщины на смуглом лице.

– Сегодня ваше первое занятие, – сообщил завкафедрой без всякого перехода. – Ваш предмет весьма необычен для нашего факультета. Я согласился на него как на своеобразный эксперимент. Возможно, ректор прав и нашим студентам не мешает «слегка расширить горизонты». Не скажу, что тоже уверен в этом, но, как бы то ни было, буду рад, если у вас получится.

Что получится? Она уловила в его голосе нотки иронии? Или завернутое в вежливый тон презрение? Изощренное издевательство?

– Наши студенты, – продолжал Завадский, – ребята, развитые интеллектуально, но иногда их максимализм бывает совершенно несносен. Они еще не совсем вышли из тинейджерского возраста и часто воспринимают слова взрослого чересчур критически. Их замечания могут поставить вас в тупик или вызвать у вас растерянность.

Любопытно, что он подразумевает под своим высказыванием?

– Наше здание, – снова заговорил завкафедрой, – это своего рода оплот академизма…

– Но обстановка в нем самая уютная, – заметила Мария. Шутка не нашла отклика. Казалось, мужчина ее даже не расслышал.

– Ваше прошлое, – в его голосе появились ледяные нотки, – связано с вещами странными и не имеющими никакого научного обоснования. У нас есть надежда, что во время чтения курса вы оставите свои «эксперименты» за стенами ГЗ.

Итак, он открыто объявлял ей, что она здесь лишняя.

– Я, кажется, забыла указать в резюме, что раньше была актрисой, – заметила Мария.

Завадский взглянул на трость и обронил:

– Да, вы не упоминали.

– Я говорю это к тому, что, несмотря на мой теперешний довольно беспомощный вид, меня не так-то просто застать врасплох или вогнать в краску. И дело тут не в сочувствии, которое я надеюсь вызвать в студентах своей тростью.

Казалось, завкафедрой был немного смущен ее объяснением.

– Кроме того, я никогда не конфликтовала с наукой. И не претендую на объективизм и универсальность. Все, что со мной происходит, происходит только со мной.

– Хорошо…

Он, разумеется, не понял ни черта. Помолчав немного, Завадский вдруг спросил:

– Вам хотелось бы знать, что сказали студенты?

– Сказали? Студенты?

– Да, о вас. Вернее – о вашем прошлом.

Ах вот как. Да, они уже предупреждены. Внимание, студенты, вы имеете дело с ненормальной инвалидкой! Хм…

– Да, было бы любопытно.

– Они считают вас представительницей отвратительного племени шарлатанов. И переубедить их будет сложно. Видите ли, очень многие беды молодежи исходят от излишней самонадеянности. Порою ребята просто не могут контролировать себя.

Завадский взглянул на Марию так, как если бы она собиралась спорить с ним. И закончил свою мысль:

– Им нужно показать, что существуют альтернативы их способу мышления. Вот что, думаю, будет им полезно.

Завкафедрой встал из-за стола и подошел к окну. Главное здание был своего рода дворцом, вокруг которого простирались «королевские» владения. Игровые поля, учебные корпуса, манеж, поликлиника, магазины.

– Мы стараемся дать студентам побольше свободы, – продолжил Завадский, стоя к Марии боком и заложив руки за спину. – Но стараемся не потакать их капризам и дисциплинировать их ум. Многие студенты университета стараются быть лучшими во всем. Они считают себя своего рода избранными. Ведь при поступлении им пришлось выдержать огромный конкурс.

Завадский еще немного посмотрел в окно, затем взглянул на часы и сообщил:

– Ваша аудитория недалеко от кафедры. На тот случай, если вы захотите взглянуть заранее.

Разговор был окончен. По крайней мере, пока.

Минуту спустя Мария уже ковыляла к аудитории. Там шло занятие, но сквозь небольшой глазок в двери были видны парты и студенты. Молодые люди внимательно слушали преподавателя и старательно вписывали что-то в свои тетради. Зрелище, в общем-то, утешало: похоже, ребят не нужно убеждать в том, что полученные знания – это ключ к успеху. Ради успеха они и пришли в университет.

2

Комендант общежития – полная, очень рослая женщина с бесцеремонно искусственными рыжими волосами – вела ее по полутемному коридору и болтала без умолку:

– Думаю, вас сюда помещают временно. Обычно преподавателей здесь не селят. Но в общежитии для преподсостава сейчас нет мест. Там ремонт. Красят, белят, ремонтируют двери… Работы займут еще недели две, не меньше.

Мария с трудом поспевала за комендантом. Та, казалось, не замечала (или не хотела замечать) трость, которую Мария сжимала в руке. Наконец они остановились у двери, медные цифры на которой оповестили – 932.

– В блоке, кроме вас, никого не будет, – сказала комендант. – Это единственное, что я могу для вас сделать.

– А сколько комнат в блоке? – поинтересовалась Мария.

– Две, – ответила комендант, вставляя ключ в замочную скважину. – Две комнаты, ванная и туалет. Крыло аспирантское, и условия здесь вполне сносные.

Она повернула ключ и распахнула дверь. В лицо Марии пахнуло запахом ветхости.

– Входите и осматривайтесь, – пригласила ее комендант.

Мария шагнула в полутемную прихожую. Стеклянные панели дверей, ведущих в комнаты, пропускали немного света, но его было явно недостаточно, чтобы разглядеть детали. Комендант пощелкала выключателем, но свет в прихожей не зажегся.

– Наверное, лампочка перегорела, – буркнула женщина недовольно. – Я сегодня же пришлю электрика. Дать вам ключи от обеих комнат, или будете жить в одной?

– Буду жить в одной, – ответила Мария.

– В левой или в правой?

– Мне все равно. Пусть будет правая.

Рыжая гренадерша шагнула к правой двери и вынула из кармана позвякивающую связку. Немного повозившись с ключами и замком, открыла дверь.

– Ну, вот… Располагайтесь, а я схожу за постельным бельем.

Комендант вручила Марии ключи от комнаты и блока, развернулась и тяжелой поступью вышла в коридор.

Оставшись одна, Варламова огляделась. Комнатка была еще меньше, чем она себе представляла. Семь или восемь квадратных метров, вряд ли больше.

У окна с мощным гранитным подоконником стоял старый книжный шкаф со стеклянными дверцами. Рядом – квадратный, сильно потертый стол. Возле стола – крепкий тяжелый стул. Мебель была хоть и старая, но зато из настоящего дерева и очень добротная.

Кровать, больше напоминающая диван, была небольшая, с металлическими поручнями в изголовье и в ногах и с мягкой разборной спинкой. Больше мебели в комнате не было.

Мария бросила сумку на пол и тяжело опустилась на диван. В покалеченном колене пульсировала боль, и Мария слегка помассировала его пальцами.

Затем взглянула на часы. Через двадцать пять минут начинается ее первое занятие.

3

Покупая в холле ГЗ свежую газету, Мария невольно обратила внимание на двух парней, сидевших неподалеку на подоконнике. Парни были настолько разные, что странным казалось даже то, что они могут вот так запросто сидеть рядом и переговариваться. Один из них был невысокого роста, но очень ладно скроенный и смазливый – темная челка, карие глаза, алые губы. Одет в потертые джинсы, замшевую куртку и кеды. Второй был полной его противоположностью – высокий, под два метра, с толстой воловьей шеей и простоватым плоским лицом вышибалы. Он был одет в светлую безвкусную толстовку и широкие штаны, количество карманов на которых невозможно было подсчитать.

– Ну, вытаскиваю я, значит, из кармана коммутатор и тычу в него зубочисткой, – рассказывал бугай басом. – И выдает он мне телефонец знакомой, Ленки. Ну, думаю, делать все равно нечего. И рванул, короче, к ней. Поднимаюсь по лестнице и, прикинь, сталкиваюсь на площадке с соседом. Парнишка выходил с огромным псом. Кто больше обтрухался – я, пес или парнишка, – я так и не понял…

Смазливый слушал его с рассеянным выражением лица. Видно было, что мыслями он сейчас далеко. Приглядевшись к парням внимательней, Мария по некоторым признакам поняла, что лидирует в тандеме явно смазливый, а бугай при нем – что-то вроде простушки дуэньи при знатной юной сеньорите.

– Я уж подумал слинять, да ножки ее меня остановили… – продолжал басить бугай. – Да и воспоминания о прошлом тоже… Хотя, ясный пень, меня эта чика уже подзабыла. Ну, думаю, тем хуже для нее. Ну, подъехал я к ней, короче, по-гусарски…

Мария и смазливый брюнет встретились взглядами. Они смотрели друг другу в глаза всего пару секунд, после чего смазливый усмехнулся и отвел взгляд. Мария отвернулась, сунула газету в сумочку и захромала к лифту.

Десять минут спустя она увидела обоих парней на задней парте аудитории. На сей раз смазливый брюнет улыбнулся ей почти по-приятельски и кивнул в знак приветствия головой.

Пять пар глаз с любопытством разглядывали ее. Марии стало немного не по себе, но она привычно взяла себя в руки.

– Добрый день, ребята! – Голос не дрогнул. – Меня зовут Мария Степановна Варламова. Я прочту вам спецкурс «Мистические культы и тайные доктрины». У нас с вами будет по четыре академических часа в неделю, а через двадцать один день я приму у вас зачеты. Есть вопросы?

– Есть! – подал голос долговязый блондин в красном свитере. – Зачем нам спецкурс по мистике? Мы ведь не этнографы и не фольклористы.

Мария взглянула на него. Голубые, холодные глаза, русые, аккуратно подстриженные волосы, волевой подбородок с ямочкой посередине. Герой комикса, не иначе.

– Можно узнать ваше имя? – поинтересовалась Мария.

– Меня зовут Виктор Бронников.

– Приятно познакомиться. Виктор, а разве вам неинтересно узнать о ваших предшественниках? Ведь средневековые мистики занимались алхимией. Именно они впервые получили серную кислоту и фосфор. Они изобрели порох и наладили производство фарфора.

– Все же я не понимаю, как сульфат мышьяка может быть связан с мистикой? – проговорил Бронников почти презрительно.

– Это он для вас сульфат. А для алхимика Роджера Бэкона он был «зеленым львиным эликсиром», составной частью эликсира бессмертия. И разница тут не только в названиях, но и в подходах. Или Роджер Бэкон для вас не авторитет?

Блондин смерил ее таким взглядом, будто впервые столкнулся с необходимостью отвечать на чьи-либо расспросы.

– В каждом человеке живет гений и идиот, – небрежно заметил он. – Меня интересует только гений.

– Значит, считается, что мистическая сторона жизни интересует только идиотов?

– Конечно. Демоны, ангелы, бесплотные призраки и мстительные духи – сказочки для детей. Но когда взрослый человек продолжает играть в куклы, люди обычно называют его идиотом.

– А по-моему, это интересно! – вступила в разговор хорошенькая девушка, сидевшая за первой партой. У нее было очень живое лицо и густейшие, модно остриженные, каштановые волосы. – Жизнь так коротка, и так много хочется узнать!

– В призраков верят только отсталые и несовершенные умы, – отчеканил Виктор. – Человек состоит из мяса и костей. Ничего другого в нем нет.

Мария снова остановила на нем взгляд.

– Думаете?

– Просто уверен, – небрежно обронил Виктор.

– Что ж… Тогда я прочитаю вам пару отрывков. Считайте их чем-то вроде предисловия или пролога к нашему спецкурсу.

Мария открыла лежащую на столе книгу, полистала ее, затем, найдя нужный эпизод, начала читать вслух:

«Странный случай, произошедший с камергером шведского короля, бароном Зульцем, показался ему столь необъяснимым, что он постарался возможно подробнее записать его в своем дневнике.

«Я встретил, – писал барон, – у входа в парк моего отца в его обычном костюме, с палкою в руках. Я поздоровался, и мы с ним долго говорили, направляясь к дому; уже войдя в его комнату, я увидел в постели крепко спящего отца; в этот момент призрак исчез; через несколько минут отец проснулся и вопросительно посмотрел на меня».

Мария перелистнула страницу и прочла второй выделенный карандашом отрывок:

«Капитан N., женившись в Швейцарии, принужден был оставить жену и отправиться к своему полку в Неаполь. Там за обедом у товарища он вдруг оборвал речь и в ужасе уставился в одну точку. Затем, обретя дар речи, произнес: «Вон там моя жена склонилась передо мною на колени и молит меня о прощении». Через некоторое время он получил письмо с известием о смерти жены в тот день и час. Поехав в Швейцарию, он узнал, что она ему изменила и, умирая, сильно желала видеть его, чтобы попросить у него прощения».

Мария закрыла книгу и взглянула на Виктора Бронникова.

– Что ты обо всем этом думаешь?

– Выдумка, – небрежно обронил блондин.

– Но данные случаи задокументированы.

– Документы тоже часто врут.

– Чему же ты тогда веришь?

Ответ парня Марию не удивил.

– Я верю только собственным глазам, – заявил Бронников таким тоном, каким обычно обращаются к слабоумным.

– Вот как? – Мария достала из кошелька монетку, положила ее на узкую ладонь и показала Виктору. – Видишь ее?

– Да, – ответил тот.

Она сделала несколько быстрых движений и снова показала блондину ладонь, на сей раз пустую.

– А теперь?

Парень хладнокровно прищурился.

– Что вы хотите сказать?

– Монетка исчезла, нарушив все законы физики.

– Это просто фокус.

– Верно, – согласилась Мария. – Но ты видел ее исчезновение собственными глазами. Выходит, теперь ты не доверяешь даже собственным глазам.

Блондин хотел что-то сказать, но не нашелся, лишь растерянно сморгнул. При виде его потерянной физиономии студенты засмеялись.

– Что, Бронников, съел? – весело окликнула его хорошенькая шатенка с первой парты.

Варламова улыбнулась.

– Ладно, ребята. Повеселились, и будет. Пора начинать занятие. Тема сегодняшней лекции – опыты арабского алхимика Гебера.

Мария никогда прежде не занималась преподавательской деятельностью, однако волнения сейчас почти не чувствовала. Она решила вести себя естественно и представила себе, что ребята сидят у нее дома, а она просто пересказывает им содержание только что прочитанной книги. Получилось, в общем-то, неплохо. По крайней мере, студенты слушали с интересом и никому (по крайней мере, пока) не пришло в голову обвинить ее в самозванстве и шарлатанстве.

Наконец прозвенел звонок. Студенты сбросили с себя оцепенение и засобирались.

– Перед тем как вы разойдетесь, я хочу сделать небольшое объявление, – обратилась к ним Варламова. – Когда-то я была актрисой и играла в театре…

По аудитории пробежал ропот.

– Понимаю, что в это трудно поверить, – улыбнулась Варламова, – однако это правда. Так вот, однажды мне предложили вести театральную студию вместо ушедшей в декретный отпуск. Старая труппа театра меня проигнорировала…

– Их можно понять, – насмешливо заметил парень в мощных очках и ущипнул себя пальцами за кудрявую русую бородку. (В ходе лекции Мария уже выяснила, что зовут его Эдик Граубергер.)

– Да, их можно понять, – согласилась с парнем Мария. – Но театр-то не должен простаивать без дела. Вот я и подумала: что, если мы с вами порепетируем и разыграем несколько сцен из какой-нибудь известной пьесы?

– Зачем? – спросил с задней парты гигант с лицом вышибалы.

– Вы все – будущие ученые. И это замечательно. Но один немецкий философ как-то сказал, что наука и искусство смотрят на одни и те же вещи, но с разных колоколен. Мне кажется, вам будет полезно временно перебраться на соседнюю колокольню и сменить точку обзора. Считайте это чем-то вроде факультативного занятия. Короче, если кто-то хочет попробовать себя в качестве актера – милости прошу записываться в студию. Виктор Бронников, есть желание записаться?

– У меня нет времени на такую чушь, – ответил блондин.

– Чушь? Но ведь ученый должен быть открыт всему новому! Разве тебе не хочется попробовать?

Виктор на секунду задумался и пожал плечами:

– Собственно, почему бы и нет. Может быть даже забавно.

– В общем, если кто-то захочет, приходите в театральную студию часа этак через три.

– Мы свободны? – нетерпеливо спросил Граубергер.

– Да.

Повторять дважды не пришлось, через несколько секунд в аудитории остались только Мария и хорошенькая шатенка. Та подошла к столу и, приветливо улыбнувшись, проговорила:

– Мария Степановна, запишите меня.

– Как тебя зовут?

– Вика Филонова.

Мария раскрыла записную книжку и вписала имя и фамилию Вики.

– А что мы будем ставить? – спросила Вика.

– А ты бы что хотела?

– «Гамлета»!

Варламова улыбнулась.

– Ну, разумеется. А тебе не кажется, что пьеса немного сложновата для новичков?

– А что в ней сложного?

– Ну… – Мария запнулась. А что ж, для радикальной смены точки обзора нужно выбрать и колокольню повыше… – Вообще-то, идея неплохая. А кого бы ты хотела сыграть?

– Офелию, конечно, – обронила Вика как очевидность. – Она красавица и текст у нее вроде бы незамысловатый.

– Да… – Мария улыбнулась. – Действительно.

Вот она, пресловутая самонадеянность, о которой говорил ей завкафедрой.

– Значит, так тому и быть, – сказала Мария и захлопнула блокнот. – Жду тебя на репетиции. Кстати, не подскажешь, где тут у вас столовая?

– Внизу. Хотите я вас провожу?

– Если тебе несложно.

– Что вы, конечно, несложно! Я сама туда иду.

4

Вика сидела на стуле вполоборота к столу, скрестив стройные ножки.

– В юности я тоже мечтала стать актрисой, – сообщила она, колупая вилкой салат. – Даже собиралась поступать в театральный.

– Что же тебя остановило?

– Папа. Он у меня химик, работает в НИИ. Он серьезно со мной поговорил. Объяснил, что работа актера – как бы шоколад. А когда в доме нет хлеба и картошки, на одном лишь шоколаде долго не протянешь.

– И ты решила стать ученым, чтобы зарабатывать на хлеб насущный?

– Что-то вроде того. Папа сказал, что мир жесток и чтобы в нем выжить, человеку нужна серьезная и перспективная профессия. Мечтой жив не будешь.

– Некоторым это удается, – заметила Мария. – Но «опережающие исследования», конечно, намного перспективней актерского ремесла.

С полминуты они молчали, занимаясь только едой.

– Мария Степановна, – снова заговорила Вика, глядя на Марию любопытными глазами, – а вы снимались когда-нибудь в кино?

– Да. Дважды.

– А в каких фильмах?

– Боюсь, их названия ни о чем тебе не скажут.

– Но мне ваше лицо кажется знакомым.

Мария усмехнулась.

– Это вряд ли. Я тогда иначе выглядела, да и снималась только в эпизодах.

– Ясно. А почему вы сейчас не в театре?

– Ну… – Мария пожала худыми плечами. – У меня та же причина, что и у тебя. Однажды я поняла, что актерская профессия меня не прокормит, и поступила в институт, на вечернее отделение. Вечерами училась, днем работала. Совмещать учебу с театром оказалось сложно. А потом и невозможно.

Мария отпила кофе и небрежно проговорила, сменив тему:

– Я слышала, у вас тут недавно погиб студент. Кажется, его звали Коля Сабуров.

Вика кивнула:

– Да. Он был инвалид. На техфак поступил вне конкурса, за что его многие презирали и ненавидели.

– Он плохо учился?

– Да нет.

Мария посмотрела, как Вика отправила в рот еще один кусочек салата, и спросила:

– Что с ним случилось?

– Точно не знаю, – ответила Вика. – Ходят разные слухи. Одни говорят, что он вылил на себя бензин из баллончика для заправки зажигалки, другие – что облил себя одеколоном. Говорят, когда он кричал, его вопль был слышен даже в соседнем крыле. – Вика передернула плечами. – Жуть!

Девушка отодвинула пустую тарелку, взяла из стаканчика салфетку и промокнула губы. Затем открыла сумочку, достала серебряное зеркальце и стала рассматривать в зеркальце свои зубы. Потом сжала губы, крепко провела языком по верхней десне и снова посмотрела в зеркальце.

Мария, как любая женщина, в присутствии которой другая женщина «чистит перышки», испытала острое желание тоже заняться своим лицом, но тут же обозвала себя дурой.

– Может быть, он не поджигал себя? – спросила она.

Вика отвела взгляд от зеркальца.

– Как это? Вы что, думаете, его кто-то прикончил?

– Время от времени с людьми такое случается, – заметила Варламова.

Девушка подумала и отрицательно качнула головой:

– Да нет, чепуха. Простите за грубое слово, конечно… Чтобы сжечь человека живьем, нужно быть настоящим зверем. Ну, то есть… Я хотела сказать, что у нас таких подонков нет. Всякое, конечно, бывает. Бывает, мальчишки выпивают, спорят, даже дерутся. Но чтобы сжигать друг друга… нет, это невозможно.

– А почему именно мальчишки?

– Что?

– Почему именно мальчишки? Разве девочки не способны на жестокость?

Вика растерянно захлопала ресницами.

– Способны, конечно, но… – Она нахмурилась. – Что-то я не понимаю. Вы что, серьезно?

Мария улыбнулась:

– Нет, конечно. Я просто пошутила.

– Уф-ф… – Вика улыбнулась, блеснув ухоженными зубками. – Вы прямо как следователь.

– А ты говорила со следователем?

– Конечно. Сабуров ведь учился в моей группе. Следователь беседовал с каждым из нас.

– Ясно. Ладно, давай сменим тему.

Но заговорить на другую тему не удалось, потому что в тот момент к столу подошла еще одна девушка. Невысокая, стройная, почти хрупкая, с бледным лицом и длинными черными, не очень чистыми волосами. Глаза девушки были обведены темной тушью. Из проколотой ноздри торчал серебряный гвоздик.

Она скользнула безразличным взглядом по лицу Марии и буркнула, обращаясь к Вике:

– Привет.

– Привет, – ответила Вика тоном, в котором не было и намека на приветливость. – Мария Степановна, познакомьтесь, это Настя Горбунова. Она тоже учится в нашей группе.

– Очень приятно, – сказала Мария.

– Мне тоже, – снова буркнула девушка и воззрилась на Вику. – Вика, мне нужно с тобой поговорить.

– Если ты не заметила, я не одна.

– Я буду в курилке. Подойдешь?

– Возможно.

Черноволосая скользнула взглядом по лицу Варламовой и небрежно бросила:

– До свидания.

Затем, не дожидаясь ответа, отвернулась и быстро зашагала к выходу.

– Твоя подруга? – спросила Мария у Вики.

Та фыркнула:

– Вот еще! Она же готка.

– Кто? – не поняла Мария.

– Ну, есть ребята, которые балдеют от всего, что связано с адом и смертью. Они слушают Мерлина Менсона, Хим и Найтвиш. Читают и смотрят ужастики. Одеваются в черное и напускают на себя зловещий вид. Некоторые воображают себя колдунами и ведьмами. В общем, ведут себя как полные крези, – подытожила Вика.

– Зачем же они это делают?

– Да ни за чем. Просто выпендриваются. Знаете, как про таких говорят? Некрасивые дети небогатых родителей. Нужно же им как-то обратить на себя внимание.

– Ясно.

– К тому же она инвалидка, – небрежно продолжила Вика. – У нее артрит или еще что-то. Иногда ее так кособочит, что смотреть страшно. Ой… – Вика смущенно взглянула на костяной набалдашник трости. – Простите, я забыла, что вы тоже…

– Не напрягайся, – успокоила ее Мария. – Тем более что никакого артрита у меня нет. Пять лет назад я попала в автомобильную аварию, вот с тех пор и хожу с тросточкой. – Мария улыбнулась и добавила: – Как Чарли Чаплин.

– А что, в этом даже есть что-то экстравагантное и импозантное, – улыбнулась в ответ и Вика.

– Для женщины – вряд ли, – возразила Мария. – Но я по данному поводу не парюсь. Скажи-ка, а эта девочка… Настя Горбунова… она не дружила с Колей Сабуровым?

Вика покачала головой.

– Нет. Хотя… – Брови девушки дрогнули. – Однажды я видела, как они вместе сидели в библиотеке. Помню, еще подумала тогда: славная парочка. Калека энд калека. Ой, простите, я опять забыла, что вы тоже…

– Не переживай, – вновь успокоила ее Варламова. – Скажи-ка, а ты легко поступила в университет?

Вика улыбнулась:

– О да. У меня очень хорошая память, мне достаточно один раз прочитать текст, чтобы запомнить его. Впрочем, здесь у всех отличная память. Это ведь Московский университет!

– Значит, у тебя не будет проблем с текстом, – улыбнулась Мария. – Пожалуй, ты действительно можешь сыграть Офелию. Извини, мне пора.

Варламова протянула руку за тростью.

– Вы сейчас куда? – спросила Вика.

– К себе. Прости, я не пояснила. Руководство выделило мне комнату в студенческом общежитии. На тот месяц, пока я буду здесь.

– Ой, как здорово! А вы в каком секторе?

– В секторе «Г». Девятьсот тридцать второй блок.

Брови девушки взметнулись вверх.

– Вы серьезно?

– А что?

– Да нет, ничего. Просто… Мы с вами только что говорили о Коле Сабурове, а он ведь жил в девятьсот тридцать пятом. Совсем рядом. Надо же, какое совпадение!

– Да уж… – Внезапно Мария передумала уходить и убрала руку с набалдашника трости. – Раз уж ты заговорила о нем… Скажи, а Коля Сабуров был замкнутым парнем?

– Ну… – Вика задумалась. – В основном он был очень замкнутым. Но иногда его вдруг прорывало, и он начинал дискутировать с преподавателями и другими студентами.

– О чем?

– Да обо всем. Если речь заходила о квантовой физике, то о квантовой физике, если о наводнении в Таиланде, то о наводнении в Таиланде. Помню, однажды речь зашла о Новом Завете, и Сабуров на полном серьезе заявил, что «второе пришествие» уже состоялось, и мессия давно живет среди нас.

– Гм… – Мария задумчиво облизнула губы. – Интересная точка зрения. Как он ее обосновывал?

– Уже не помню. Меня весь этот бред мало интересует.

– Ты сказала, что он был замкнутым. У него совсем не было друзей?

– Думаю, нет.

– Чем же он занимался в свободное от учебы время?

– Сабуров-то? Известно чем. У него с собой постоянно был пакет, набитый дисками с фильмами.

– Он приносил их на занятия? – удивленно спросила Мария.

– Да нет. Просто у нас на втором этаже есть видеопрокат. Думаю, по пути на занятия он заносил туда просмотренные диски и брал новые.

– Значит, он любил кино?

– Судя по кассетам, он смотрел по два-три фильма каждый вечер. Я тоже люблю кино, но я так бы не смогла. Хотя… в его положении лучше смотреть, чем совсем ничего.

– Ты говоришь о порнографии?

Мария игриво усмехнулась.

– Угу. Он, конечно, был калека, но ведь и у калек есть желания.

– В этом можешь не сомневаться, – заверила ее Мария.

Вика снова взглянула на трость, прислоненную к стулу, и снова покраснела.

– Я все время говорю глупости, – с досадой проговорила девушка.

– Вовсе нет. Называть вещи своими именами не значит говорить глупости. Слушай, Вика, расскажи мне немного о группе. А начни с того блондина, который все время пытался вступить со мной в дискуссию.

– Вы про Витьку Бронникова?

– Угу.

– Ну, Витька из очень приличной семьи.

– В былые времена сие означало, что папа – врач, а мама – учитель, – заметила Варламова. – А что значит сейчас?

– Сейчас значит, что его папа – замглавы концерна «Роспромхим». Миллионер. Когда-то он преподавал на нашем факультете, но потом, после развала Союза, ушел в бизнес и там преуспел.

– Ясно. А что, Бронников хороший студент?

– Витька отличник. Идет на красный диплом. Очень эгоцентричен и самоуверен.

– Что ж, пожалуй, у него есть основания, – заметила Мария.

Вика пожала плечами:

– Так же, как у многих других. Вон у Эдика Граубергера мать – главный технолог на медном заводе, а отец – известный хирург.

– Ты говоришь о кудрявом парне с русой бородкой?

– Да.

– Он тоже отличник?

– Конечно. Или взять хотя бы неразлучную парочку – Стас Малевич и Денис Жиров.

– Красавчик брюнет и громила?

Вика кивнула:

– Да. Малевич, конечно, красавец и бабник, но еще и светлая голова. Он занял первое место на прошлогодней олимпиаде.

– Прямо баловень судьбы, – не без иронии проговорила Варламова. – А Жиров?

– Ну, Жиров… Он-то особыми способностями не блещет. По мне, так простой тупица.

– Тупица – в МГУ?

– А что, думаете, здесь нет идиотов? – Вика саркастически хмыкнула. – Блат, он и в Африке блат. У одного мама – профессорша, у другого папа – владелец сети станций техобслуживания. Так что кретины и здесь встречаются. Разве что в МГУ их чуточку меньше, чем в других вузах.

– Как же они учатся?

– Да по-разному. За Жирова, например, Стас все рефераты и курсовые пишет. Ну а Жиров взамен спасает его от разных неприятностей. Вот захотел, например, Малевич поселиться в общаге, так Жиров кого надо «подмазал» и выбил аспирантский блок. Там они оба и обитают – вдали от родительской опеки.

– Парни живут в общежитии? – удивилась Мария.

Вика мотнула головой:

– Живут – не то слово. Ночуют иногда. Когда домой неохота ехать, или когда с девчонками… Ну, вы понимаете. А вообще, думаю, Жирову льстит, что такой человек, как Стас, обратил на него внимание, вот и лезет из кожи вон, чтобы угодить ему.

– Знакомая история, – усмехнулась Мария. – Принц крови и слуга-простолюдин. Они всегда ходят вместе?

– Да. Даже девчонок кадрят вместе. Вернее, кадрит Стас. Но иногда кое-что перепадает и Жирову.

– «Объедки» с барского стола?

– Что-то вроде того.

Как всегда после плотного обеда, Мария почувствовала острое желание курить. Однако разговор, что называется, клеился и прерывать его было бы весьма неблагоразумно с ее стороны. Похоже, девушка любила посплетничать о знакомых.

– Давай вернемся к Виктору Бронникову. Почему он так агрессивен?

Вика нахмурилась и произнесла с мрачноватой усмешкой:

– Ну, он вообще презирает женщин. Считает их низшими существами.

– А как к нему относятся другие парни из группы?

– Уважают. Он ведь, кроме того, что отличник, еще и спортсмен. В мае стал чемпионом на университетской спартакиаде по многоборью. К тому же он…

В сумочке у Вики зазвонил телефон.

– Простите, – обронила девушка. Затем достала из сумочки розовый мобильник, украшенный маленькими стразами, приложила его к уху и с милой улыбкой проворковала в трубку: – Да… Да, конечно, уже выхожу. Ну, пока!

Затем сложила телефон и, глянув на Марию виноватым взглядом, проговорила:

– Мне пора идти. Встретимся на репетиции, да?

– Хорошо, – кивнула Мария.

Одарив ее на прощание ослепительной улыбкой, Вика покинула столовую.

5

Как и следовало ожидать, коридор общежития был пуст. В холле стояли огромные кресла, набитые конским волосом и обтянутые толстым коричневым кожзамом. Паркетный пол, красная ковровая дорожка, деревянные двери с медными цифрами, литые латунные ручки. Даже непосвященный должен был сразу понять, что он попал в общежитие главного университета некогда самой могущественной из империй.

Мария неторопливо прошла по коридору. Пахло старым деревом и прогорклой деревянной пылью. Настоящий запах времени. Империи не исчезают бесследно, как не исчезают бесследно дома и люди. Все они превращаются в пыль. Мы вдыхаем эту пыль, и она становится частью нас самих. История бежит по нашим венам и артериям, заполняет каждую клетку наших тел. В каждом из нас тысячи, миллионы людей, и если хорошенько прислушаться, можно расслышать их голоса, почувствовать их боль и страдания…

Варламова усмехнулась: «Куда это меня занесло?» Поудобнее перехватила трость и двинулась дальше вдоль череды одинаковых дверей.

938… 937…

Вдруг в груди у Марии сдавило, да так сильно, что она потеряла способность дышать. Варламова остановилась и, тяжело оперевшись на трость, замерла, пытаясь восстановить дыхание. Сердце бешено колотилось; ладонь, сжимающая трость, вспотела.

Отсюда Мария уже видела дверь блока 935. Обычная деревянная дверь, ничем не отличающаяся от остальных. Но нет, она все же отличалась: дверь странно покоробилась, завибрировала и выгнулась, словно ее обдали волны жара, а одна из медных цифр расплавилась и слегка оплыла…

На лбу у Марии выступили бисеринки пота. Рот ее дернулся, а по лицу, подобно кругам от брошенного в воду камня, пробежала судорога. Она зажмурила глаза, досчитала мысленно до десяти и снова открыла их. Дверь была в порядке.

Мария подняла руку и пощупала лоб. Хм, холоден как лед. Похоже, у нее было видение, и он застало ее врасплох.

Варламова взяла себя в руки и заковыляла дальше. Вот и блок под номером 935.

Остановилась перед желтоватой деревянной дверью. Несколько секунд она смотрела на медные цифры, затем перевела взгляд на дверную ручку, а от нее – на белый листок бумаги с подписью коменданта общежития и круглым синим оттиском. Блок был опечатан.

Странно, подумала Мария. Следствие уже закончено. Почему же в блоке до сих пор никто не живет? Не селят из этических соображений?

Она улыбнулась и качнула головой. Нет, вряд ли. Коменданты общежитий не забивают себе голову этическими проблемами. Для них главное – метраж и порядок. Вероятно, в комнате еще не сделали ремонт. Во времена юности Марии коменданты общежитий были не слишком расторопны. Видимо, с тех пор мало что изменилось.

Мария вздохнула и, опираясь на трость, зашагала к своему блоку, думая лишь о диване, на котором она сможет растянуться и лежать неподвижно до тех пор, пока пульсирующая боль в колене не ослабеет.

У себя в комнате она взяла со стола пепельницу и перешла с ней к дивану. Села, сделала несколько жадных затяжек и вдавила окурок в железное дно пепельницы. Ну вот, теперь осталось снять ботинки. Ботик с глухим стуком шлепнулся на пол. За ним последовал второй. Мария сдернула носки, легла на диван и с удовольствием вытянула босые ноги.

6

Ей удалось немного поспать, так что на первую репетицию Мария шла относительно отдохнувшей. В коридоре учебного корпуса она вдруг увидела черноволосую хрупкую девушку. Ту самую Настю Горбунову, «сумасшедшую готку», как охарактеризовала ее Вика.

Рядом с девушкой стоял жилистый сутуловатый парень с такими же длинными, черными волосами, как у Насти, и с целой гроздью серебряных колец в левом ухе.

– Настя! – окликнула девушку Варламова.

Настя обернулась. Взгляд у нее был почти неприязненный.

– Ты помнишь меня?

Девушка усмехнулась:

– Конечно. Я ведь не склеротик.

– Ты числишься в списках группы, но на моем занятии тебя не было. Могу я узнать, почему?

– Потому что вы читаете спецкурс по мистике.

– И что?

– Ничего, – ответила девушка таким тоном, который явно показывал, что она не видит смысла в пустых разговорах. – Просто я знаю про мистику все. А по мистическому учению Блаватской я даже готовила доклад.

– Ясно.

Девушка уже начала отворачиваться, явно потеряв к Марии интерес, но Варламова снова ее окликнула:

– Ты, конечно, извини, Настя, но тебе придется прийти на мое занятие.

– Что? – Девушка покосилась на Марию, как строптивая лошадь, потом прищурилась и откинула с лица длинную черную прядь. На руке ее красовались часы, циферблат которых казался непомерно большим для ее тоненького запястья. На циферблате был нарисован череп.

– Я настаиваю, чтобы ты посещала мой спецкурс, – сказала Варламова. – Иначе я не поставлю тебе зачет.

Настя хмыкнула.

– Зачем мне ходить на ваш семинар? Он ведь даже не профильный.

Молодой человек, стоявший рядом, легонько ткнул девушку в бок, но та не обратила на него внимания.

– Хорошо, – снова заговорила Варламова, – тогда давай сделаем так. Ты придешь на следующее занятие. Если оно покажется тебе скучным, я освобожу тебя от посещения спецкурса и поставлю зачет автоматом. Как тебе мое предложение?

– Нормально, – ничуть не удивившись, ответила Настя. Потрогала рукой черные волосы и, захватив несколько длинных прямых прядей, переложила их так, чтобы прикрыть уши, форма которых оставляла желать лучшего.

– Ну, значит, договорились, – улыбнулась Мария. – Слушай… неудобно тебя просить, но… Поможешь мне подняться по лестнице? Здесь очень крутые ступени, и для моей ноги это слишком тяжелое испытание.

Настя опустила взгляд и уставилась на ноги Марии.

– У вас больная нога?

– Да, как видишь.

– Я не знала.

– Давайте я вам помогу, – вызвался парень.

Мария взглянула на молодого человека и радужно ему улыбнулась:

– Было бы очень любезно с вашей стороны.

Мария ожидала этого предложения. Она не нуждалась в помощнике, но решила не упускать случая побольше узнать о Насте и ее приятеле.

Пока Варламова поднималась по лестнице, парень учтиво держал ее под локоть.

– Могу я узнать имя моего рыцаря? – поинтересовалась Мария, когда они оказались наверху.

– Меня зовут Антип, – ответил юноша.

– Вы учитесь вместе с Настей?

Парень покачал головой:

– Нет. Я с факультета информатики.

– Учишься на программиста?

Он едва заметно улыбнулся:

– Что-то в таком роде.

У парня была хорошая аура – чистая, незамутненная и невозмутимая, как у ребенка, и Марии это понравилось.

– Антип! – сердито окликнула его снизу Настя. – Ты долго еще?

– Сейчас иду. Простите, не знаю, как вас зовут…

– Мария Степановна.

– Мария Степановна, рад был вам помочь. Если вздумаете взобраться на Одесскую лестницу – свистните, и я примчусь к вам на помощь.

– Обязательно свистну, – пообещала Варламова.

«Славный мальчик», – подумала она, глядя, как он сбегает с лестницы.

Повернувшись, Мария заковыляла прочь. Прошла несколько шагов, но тут кто-то ее окликнул:

– Мария Степановна!

Мария остановилась. Перед ней возник долговязый молодой мужчина с веселым лицом. Волосы растрепаны, словно он только что встал с постели. На лице – двухдневная щетина, редкая и рыжеватая.

– Простите, а мы с вами…

– Незнакомы, – сказал долговязый мужчина. – Но виделись мельком на кафедре. Сегодня утром.

– Вот оно что.

– Меня зовут Игорь. Игорь Иванович Ковалев. Я преподаю теорию прогнозирования. Прогуливаетесь по ГЗ?

Мария кивнула:

– Да. У вас тут целый город.

– Не то слово! В нашем здании можно жить месяцами, не высовывая нос наружу. – Он улыбнулся добродушной улыбкой чудаковатого ученого. – Знаете, Мария Степановна, а ваш спецкурс стал для нас, преподавателей, полной неожиданностью.

Мария, исподволь разглядывая коллегу, кивнула:

– Да, я уже слышала.

– Завадский принял очень экстравагантное решение, пригласив вас, и мы…

– А на него не слишком похоже, да?

Ковалев улыбнулся и кивнул:

– Именно так. Мария Степановна, вы только не обижайтесь, но я нашел о вас кое-какую информацию в Интернете…

«Вот оно, – с досадой подумала Варламова, – началось».

– А ваша обязанность на кафедре – собирать информацию о преподавателях? – поинтересовалась Мария с едва заметой иронией.

Улыбка сползла с губ Ковалева.

– Что вы, совсем нет, – с легкой обидой проговорил он. – Просто ваше лицо показалось мне знакомым. А Завадский не потрудился ничего нам о вас рассказать. Вот я и решил…

– Если вы не против – поговорим на ходу? – предложила Мария. – Мне тяжело стоять на одном месте.

Ковалев покосился на черную трость Марии и поспешно согласился:

– Да. Конечно.

И они медленно двинулись по коридору. Несколько секунд шли в молчании. Ковалев явно не знал, как продолжить разговор. Мария не спешила прийти ему на помощь. Наконец мужчина спросил:

– Вы еще не были в нашем букинистическом магазине?

– Нет, – ответила Мария.

– Зря. Обязательно зайдите. Иногда там попадаются очень интересные книги. Своего рода раритеты. Вы вообще первый раз в ГЗ?

– Да. – Мария остановилась и взглянула на Ковалева снизу верх. – Слушайте, мне чертовски хочется курить. Что если мы выйдем на улицу?

– Конечно. Разумеется.

Спустя несколько минут они стояли на широком гранитном крыльце клубного входа.

Мария выпустила изо рта облачко табачного дыма, подняла голову и взглянула на ряды темных окон, уходящих ввысь.

– Никогда не могла понять, как люди способны построить такое, – с тихим восхищением проговорила она.

– Да, здание грандиозное, – согласился Ковалев.

– Я читала, что его строили немецкие заключенные. Правда?

– Говорят, что да.

Поглядывая на главное здание, Ковалев сунул палец в рот и принялся грызть ноготь. Движение было настолько мальчишеское, что Мария не удержалась от улыбки.

– А правда, что когда заключенные умирали, то их, чтобы не тратить время на спуск тел, просто замуровывали в стены? – спросила она.

Ковалев взглянул на нее весело.

– Да, есть такая легенда. Но я в нее не верю.

– А еще говорят, что в толстых стенах высотки множество пустот и из них складываются целые лабиринты.

Ковалев мотнул по-мальчишески кудлатой головой.

– Не уверен, что так. Думаю, все это – часть мифов о ГЗ. Вот вы, например, что-нибудь слышали про Темную комнату?

Мария на секунду задумалась, после чего качнула головой:

– Нет.

– Одна из здешних сказок. Якобы под высоткой есть множество потайных туннелей и лабиринтов. И в одном из них существует некая комната, где обитает Зло. Что-то вроде дыры в пространстве. Или, точнее, дверцы, ведущей в Ад. Легенда гласит: если найти ту комнату, можно заключить договор с дьяволом.

– Продав ему душу? – уточнила Мария.

Ковалев кивнул:

– Возможно. Условий сделки никто не знает.

Мария выпустила изо рта новое облачко дыма и посмотрела, как оно расплывается в воздухе. Солнце зашло за облака, и на улице слегка похолодало. Деревья еще не были голыми, но листва ощутимо поредела.

– Подобные мифы есть в каждом большом здании, – сказала она, сдвинул брови.

– Да… Конечно. – Собеседник снова улыбнулся, но на сей раз улыбка его была виноватой. – Мария Степановна, вы так соблазнительно курите, что и мне захотелось. Не угостите сигаретой?

Мария вынула из пачки сигарету и протянула Ковалеву. Он сунул ее в рот, вытащил из кармана зажигалку, закурил. Потом, запрокинув голову, медленно выпустил изо рта целое облако дыма и стал втягивать его носом. У Марии сдавило сердце. Бог знает почему, но этот тридцатилетний чудак вдруг напомнил ей сына…

Ковалев тем временем продолжил разговор. И, похоже, перешел к самой сути.

– Мария Степановна, я наткнулся в Интернете на ваше интервью и… В общем, хотел спросить: вас действительно посещают видения?

– Не уверена, что слово «видение» подходит. Я была бы рада считать это… ну, хотя бы галлюцинациями.

– А чем вам не нравится слово «видение»?

– Оно слишком пафосное. В Средние века людей, подобных мне, называли визионерами. И к ним относились вполне уважительно. Впрочем, тогда было другое время. Вы рассказывали кому-нибудь о том, что прочитали в той статье?

Он помотал головой:

– Нет. Более того – уверен, что, кроме меня, никто из нашего коллектива ее не видел.

– Но вы ведь видели.

– На нашей кафедре я – самый любопытный, – весело сообщил Ковалев.

Он сделал паузу, чтобы затянуться, и выпустил дым изо рта тонкой свистящей струйкой. И вновь сердце Марии защемило.

– Я бы не хотела, чтобы люди обсуждали это, – глухо проговорила она, стараясь справиться с собой. – Понимаете?

– Понимаю, – кивнул Ковалев. – Постараюсь удержать свое знание в тайне. Но имейте в виду, что кое-кому ваше появление на факультете стало, что называется, поперек горла.

– Да… наверное…

– Вы хотите услышать их доводы?

– Хотелось бы.

Размахнувшись, Ковалев швырнул сигарету в громоздкую урну. Затем повернулся к Марии.

– Видите ли… – Он слегка замялся и перевел взгляд на свой обгрызенный ноготь, словно прикидывая, откусить от него еще кусочек или оставить все как есть. – Некоторые мои коллеги считают, что кафедра не должна превратиться в прибежище для шарлатанов.

– Они так обо мне?

– Вы – явление временное. Но они расценивают ваше появление на кафедре как первый «тревожный звоночек».

Мария помолчала, глядя на слегка покачивающиеся под ветром кроны деревьев.

– Надеюсь, мне дадут дочитать спецкурс? – тихо проговорила она.

– Уверен, что да. Но при условии, что через месяц вы исчезнете и больше никогда не появитесь в наших стенах. – Ковалев взглянул на часы и сказал: – Мне пора на лекцию. Надеюсь, у нас еще будет возможность поговорить.

– Конечно.

– Мне очень интересно было с вами познакомиться. Увидимся!

Он резво, по-мальчишески, повернулся на каблуках и исчез за дверью.

Мария отшвырнула окурок и еще немного постояла, вдыхая прохладный осенний воздух, потом повернулась и, опираясь на палку, заковыляла к двери. До открытия театральной студии оставалось еще полчаса. Она решила наведаться в видеопрокат и поговорить с человеком, выдающим диски с фильмами.

7

За стойкой видеопроката сидел русоволосый парень с толстым, одутловатым лицом и странными, выпуклыми и очень светлыми, почти белыми, глазами. На вид ему было лет двадцать восемь – тридцать.

Толстяк заполнял какие-то карточки. Мария захромала было к нему, но вдруг увидела, что ее опередили – к стойке подошел пожилой мужчина в синем, сильно поношенном халате.

Увалень за стойкой поднял взгляд, и они с мужчиной обменялись парой фраз, после чего мужчина быстро достал из кармана журнал и протянул его толстяку. Тот взял журнал и быстро спрятал его в ящик стола. Вид у обоих был вороватый.

«Это что еще за игры?» – с любопытством подумала Варламова.

Она почувствовала непреодолимое желание подойти к столу, открыть ящик, вынуть журнал и хорошенько его встряхнуть. Интересно, что бы она нашла между страницами?

Дождавшись, пока мужчина отойдет, Мария направилась к стойке.

На лацкане пиджака толстяка красовалась карточка с надписью: «Арсений Лосев».

– Добрый день, Арсений, – приветствовала она увальня.

Тот глянул на нее снизу вверх своими выпуклыми глазами и кивнул:

– Здравствуйте.

Мария запустила пальцы в лоток с карточками и стала просматривать названия фильмов. Некоторое время парень молчал, затем поинтересовался:

– Ищете что-то конкретное?

– Да нет, просто смотрю, – небрежно ответила Варламова.

Он еще немного помолчал, угрюмо разглядывая ее. Потом сказал:

– Есть несколько свежих фильмов. Боевик с Брюсом Уиллисом и комедия с Джимом Керри.

– Хорошо. Но я больше люблю триллеры.

– Триллеры? – Увалень облизнул губы толстым языком. – Свежих триллеров нет.

– Правда? Жаль. – Мария оставила в покое карточки и взглянула на Лосева. – Вы давно здесь работаете?

Увалень посмотрел на нее удивленно.

– Два года… А что?

– Ничего. У вас единственное место в ГЗ, где можно взять напрокат фильм?

Лосев подозрительно прищурил бесцветные глаза:

– А вам что-то не нравится?

Варламова дернула острым плечом:

– Вовсе нет. Просто интересуюсь. Я здесь человек новый.

Угрюмый взгляд исподлобья, а затем:

– Аспирантка?

Мария покачала головой:

– Нет, но спасибо за комплимент. Я читаю спецкурс на техническом факультете. А живу здесь, в ГЗ. В секторе «Г».

– Недалеко отсюда, – сказал Лосев.

– Да, совсем рядом. Думаю, я буду часто брать у вас фильмы.

Мария опустила взгляд на коробку с карточками и снова стала неторопливо перебирать их.

– Кстати, насчет триллеров, – заговорила она после паузы. – Я слышала, тут у вас недавно сгорел студент.

Увалень сперва удивленно вскинул брови, потом нахмурился.

– Почему вы сказали, что это «кстати?» – угрюмо осведомился он.

– Ну… – Мария поняла, что сплоховала, и попыталась исправить ситуацию. – Возможно, я просто неправильно выразилась. Дело в том, что живу недалеко от блока, в котором погиб этот юноша. Блок опечатан. Странно, что в нем до сих пор никто не живет.

– А вы бы согласились там жить?

Мария сдвинула брови, задумалась на пару секунд, после чего отрицательно качнула головой:

– Нет. Пожалуй, не согласилась бы. Но я не думаю, что коменданта общежития волнуют такие нюансы.

Некоторое время Лосев подозрительно разглядывал ее лицо, словно пытался найти в нем что-то такое, что могло бы смягчить неприятное первое впечатление. Потом ошарашил ее вопросом:

– Вы частный сыщик?

Мария справилась с изумлением и ответила:

– Нет. А вы?

На лице Лосева не было и тени улыбки.

– Я – хозяин видеопроката. А по утрам подрабатываю грузчиком в нашей столовой. Если вы не частный сыщик, то почему все время спрашиваете?

Вопрос был резонным. И он требовал ответа.

– Нет, я не частный сыщик, – сказала Мария как можно мягче, – но я знакома с матерью погибшего юноши. И женщина не верит в то, что ее сын покончил жизнь самоубийством.

Лосев тупо посмотрел на стол, вновь поднял взгляд на Марию и буркнул:

– Почему?

– Потому что есть много других, менее болезненных и страшных способов убить себя.

Лосев обдумал ее реплику.

– Возможно, другие способы его чем-то не устраивали, – предположил он затем. – Может быть, парень хотел, чтобы о нем подольше помнили? Люди забывают тех, кто вызвал у них жалость, но никогда не забывают тех, кто сумел их напугать.

– Интересная точка зрения. – Мария отметила про себя, что парень, должно быть, не так глуп, как кажется. – Скажите… м-м… Арсений, а тот студент часто брал у вас фильмы?

Лосев кивнул:

– Угу.

– А что это были за фильмы?

И вновь в его сонном взгляде промелькнуло подозрение.

– Вы странно разговариваете, – как будто бы даже с обидой проговорил он. – Говорите, что не сыщик, а сами все время задаете вопросы. Может, у вас под кофточкой есть микрофон?

Уволень уставился на грудь Марии.

– Никакого микрофона у меня нет, – с улыбкой отозвалась Мария. – А вопросы я задаю, потому что страшно любопытна. Впрочем, как все женщины.

– Тот студент, – прогудел Лосев, – был очень странный. И у него была тайна.

– Какая?

Лосев оторвал наконец взгляд от груди Марии, посмотрел ей в лицо и облизнул губы.

– Вы хотите, чтобы я вам рассказал?

– Да.

– Мы могли бы обсудить это в более интимной обстановке. В каком блоке вы живете?

– Вы что, собрались прийти ко мне в гости? – удивилась Мария.

– Угу. А вы хотите?

– Я рано ложусь спать. И не люблю гостей.

Лосев насупился.

– Почему вы не хотите? – спросил он, не скрывая обиды. – Я хороший парень. А вы одинокая. Сразу видно.

– И что?

– Ничего. Просто вы одинокая. А я бы мог стать вашим другом. И мне плевать, что вы хромаете.

Мария усмехнулась.

– Очень милосердно с вашей стороны, но я предпочитаю дружеские отношения любовным.

Увалень помолчал, пытаясь вникнуть в смысл последней фразы. Затем, посчитав, видимо, что крепость не так недоступна, как хочет казаться, глянул на Марию, прищурившись, и вдруг сказал:

– Я знаю, как сделать женщине приятно. Я посмотрел много фильмов… таких… ну, вы понимаете.

– Понимаю, – кивнула Мария. – Что ж, ваше предложение весьма заманчиво. Но недавно я пережила развод и пока не готова к новым отношениям. Обещаю: если мне снова понадобится мужчина, я обязательно вспомню о вас.

Увальню ее слова понравились. По крайней мере, он их понял.

– А теперь расскажите мне о Коле Сабурове, – потребовала Варламова.

Лосев помолчал немного, обдумывая ответ. Должно быть, где-то читал или слышал, что мужчина должен заинтриговать женщину при первом знакомстве. И он сделал попытку.

– Этот парень… – глухо проговорил верзила, – он брал странные фильмы.

– Какие?

Лосев чуть подался вперед и проговорил, выпучив глаза:

– Страшные. Триллеры, ужастики. Но он смотрел их не для того, чтобы пугаться.

Мария опешила.

– Тогда для чего?

– Он говорил, что в каждой лжи есть частичка правды. И что писатель или сценарист не берет свои идеи и сюжеты ниоткуда. Сюжеты ему диктуют.

– Кто диктует? – не поняла Варламова.

Лосев вздохнул и пожал покатыми плечами.

– Этого я не знаю.

Мария несколько секунд пристально вглядывалась в лицо собеседника, потом облегченно вздохнула. За тридцать четыре года жизни ей пришлось повидать огромное множество идиотов. Данный экземпляр был далеко не оригинален. Она усмехнулась, и Лосев мгновенно среагировал.

– Вы улыбаетесь? – недоуменно проговорил он. – Не верите мне?

– Если честно, то не очень.

Лосева ее заявление, похоже, ничуть не смутило.

– Мертвецы уносят свои тайны под землю, – изрек он гулким голосом греческого оракула. – Они…

Вся обратившись в слух, Мария ждала дальнейшей информации, но ее не последовало. Еще несколько секунд увалень сверлил посетительницу водянисто-голубыми глазами, затем откинулся на спинку стула и пододвинул к себе карточки.

– Мне нужно работать, – пробормотал он. – Не забудьте про свое обещание.

И уткнулся взглядом в свою коробку.

Мария пожала плечами и заковыляла прочь.

8

Странная женщина, размышлял Лосев, ковыряясь в карточках. Говорит, что не сыщик, а сама расспрашивает. Может, рассказать о ней Реброву? Да, надо сказать. А вдруг Ребров убьет ее?

Лосев представил себе, как Ребров убивает эту женщину, и поежился. Это было страшно, а он не любил страшные вещи. Он и того мальчишку на инвалидной коляске не любил – лишь за то, что тот брал только страшные фильмы.

Каким же больным гадом нужно быть, чтобы все время смотреть такие фильмы! Уж лучше смотреть на голых девочек. Неважно, что они делают, лишь бы были голыми.

Толстые пальцы Лосева замерли. Он задумчиво улыбнулся своим мыслям.

– Лосев! – окликнул его кто-то.

Арсений вздрогнул и поднял взгляд. Перед ним стояла та самая женщина: худощавое лицо, серые глаза, ежик тронутых сединой волос, в руке – трость.

Лосев несколько раз моргнул, словно не верил своим глазам.

– Вы? – пробормотал он. – Что вам нужно?

– Я приняла решение.

– О чем вы говорите?

Она улыбнулась.

– Ты сказал, что умеешь угодить женщине. Вот я и подумала: может, поднимемся ко мне в комнату?

Лосев несколько раз моргнул.

– Прямо сейчас? – неуверенно проговорил он.

Посетительница пожала плечами:

– А почему бы и нет?

– Но я… работаю.

– Иногда приходится выбирать между работой и жизнью. – Мария обошла стойку, присела на край стола и посмотрела увальню в его сонные глаза. Негромко проговорила: – У меня очень давно не было мужчины. Ты тоже не похож на человека, избалованного женским вниманием.

– Да, но я…

– Ты хочешь или нет?

– Да… но…

Мария поднялась со стола, повернулась, чтобы идти, но вдруг пошатнулась и стала заваливаться на Лосева. Он замычал что-то невразумительное, неуклюже обхватил ее руками за талию, помог ей подняться.

– Спасибо, – буркнула Мария, выпрямилась и, опираясь на трость, захромала прочь.

Челюсть Лосева медленно отвисла.

– Куда вы? – громко окликнул он.

– Мне пора, – обронила через плечо Мария.

– А как же наше свидание?

– Ты слишком долго думал.

Мария отходила все дальше от стойки, оставив Лосева в недоумении. В кармане у нее похрустывал конверт, который она вынула из журнала, запустив пальцы в приоткрытый ящик стола Лосева.

Зайдя за угол, Мария достала конверт и приоткрыла. И увидела глянцевые краешки фотографий. Ухватившись худыми пальцами за краешек верхнего снимка, слегка вытащила его из конверта. Губы Марии сомкнулись и слегка побелели, а лицо, и без того худое, осунулось еще больше.

Глядя на снимок, Варламова облизнула пересохшие губы кончиком языка, затем быстро вложила фотографию обратно в конверт, а конверт сунула в карман.

Опираясь на трость, Мария достала из кармана платок и вытерла вспотевший лоб. Подумала, злясь на саму себя: «Любопытство может завести человека гораздо дальше, чем он рассчитывал. И может закончиться для него очень и очень плохо».

* * *

Мария шагала через холл центрального корпуса ГЗ. Мраморные колонны, под ногами – мраморная мозаика. Мраморные ступени, уходящие на второй этаж, а там, наверху, виднеется бронзовый памятник одному из отцов российской науки.

Вокруг – толпы студентов. Кто-то бежит по делам, кто-то разглядывает афиши, кто-то изучает книги на книжном развале, кто-то покупает диски известных рок-поп-рэп и еще черт-те каких групп.

Вдруг у Марии закружилась голова. Она шмыгнула носом, поднесла к нему пальцы, затем взглянула на них и увидела кровь. У нее пошла носом кровь! Признак приближающегося видения. Неужели прямо сейчас – здесь, среди белого дня, в самой гуще народа? Не может быть! Ведь никогда не происходило так.

Мария достала из сумочки платок и приложила его к носу. И вдруг ощутила легкую вибрацию, словно сквозь нее проходили какие-то теплые невидимые потоки. Она заспешила прочь из холла, быстро пересекла коридор, но вдруг остановилась и с ужасом посмотрела вокруг.

Это началось!

Люди вдруг исчезли. В холле еще некоторое время стоял гул голосов, и при отсутствии источника звука – людей – звучал он страшно и нелепо. Затем наступила полная тишина.

И тут же все, что видела Мария, начало меняться. Солнечный свет потускнел, штукатурка на стенах холла стала скукоживаться и обсыпаться. Мрамор под ногами потемнел и покрылся трещинами. Деревянные прилавки киосков и книжных развалов также потрескались и перекосились. А в следующую секунду на высокие окна снаружи наползла вьющаяся поросль, стены с обнаженной кое-где кирпичной кладкой подернулись зеленоватой плесенью.

В холле воцарился полумрак. Где-то звякнуло стекло, и по ногам потянуло сквозняком. Затем щеки Марии коснулось дуновение ветра, словно недалеко распахнули окно. По углам, подобно порванным рыболовным сетям, заколыхались ошметки паутины.

Мария осторожно пошла вперед. Шаги ее в затхлой пустоте покореженного и заплесневевшего холла звучали гулко и безотрадно. Где-то далеко послышался странный звук, похожий на легкий скрип. Будто кто-то катил перед собой тележку. Мария остановилась.

– Кто здесь? – осторожно спросила она.

Голос ее эхом отдавался от стен коридора. В здании стояла тишина, но в ней Марии почудилось ожидание. Как будто кто-то замолчал, наблюдая за ее движениями.

Она снова тронулась с места, и странный звук послышался вновь. Мария опять остановилась как вкопанная. Этот звук буквально сковал ее.

Мария много знала о своих способностях. Она была уверена в том, что справится с любой жизненной ситуацией, особенно когда дело касалось собственных видений, в которых она была полновластной хозяйкой. Но тут ее почему-то пронзило острое чувство страха.

Воцарилась тишина.

– Кто здесь? – снова окликнула Мария.

И опять раздался холодящий, скрипящий звук. В темном коридоре что-то двигалось. Варламова пока ничего не видела, но слышала странное поскрипывание. И вдруг вновь наступила тишина. Ни звука.

Ветер утих и больше не бился в окна. Мария задержала дыхание. Если в коридоре или в холле было какое-нибудь живое существо, то оно затаилось так же, как и она сама.

Теперь странный звук раздался прямо у нее за спиной. Мария обернулась и обомлела. По коридору катилось инвалидное кресло – катилось само собой, неторопливо, ровно…

Неожиданно стены коридора ожили, заходили ходуном, вздулись мягкими пузырями. Мария с ужасом осознала, что это не просто пузыри, а человеческие лица. Они раскрывали рты и метались, стараясь прорвать тонкую грань, отделяющую их мир от мира Марии. Из стен к ней потянулись руки, зацарапали ногтями изнанку мягких стен, пытаясь найти трещину или прореху. Она услышала многоголосый человеческий стон – стон боли, отчаяния и жажды мести.

Мария поняла: еще немного – и она сойдет с ума.

– Нет! – вырвался из груди крик, Варламова зажмурилась и заткнула уши.

9

– Мария Степановна! Вы меня слышите?

Туман рассеялся, и она увидела суровое, смуглое, испещренное мелкими морщинками лицо заведующего кафедрой.

– Максим Сергеевич… – выдохнула Мария.

Завадский нахмурился.

– С вами все в порядке?

– Да… – Мария коснулась лба тыльной стороной ладони. Лоб был холодный как лед. Она слабо улыбнулась: – Не волнуйтесь… со мной иногда такое случается.

Она огляделась и с удивлением уставилась на дверь кафедры.

– Я возле кафедры?

Холодные глаза Завадского сузились:

– Вы не помните, как сюда пришли?

– Помню… Конечно, помню.

– Хотите, отведу вас к врачу?

Мария отрицательно качнула головой:

– Нет. Мне уже лучше. Просто… немного голова закружилась.

Мужчина вперил в нее суровый взгляд. Мария в ответ неуверенно улыбнулась, спросила:

– Мне показалось, или я вижу в вашем взгляде недовольство?

Ответ последовал незамедлительно:

– Возможно, я не слишком четко сформулировал свою позицию. Так вот, я не очень доволен вашим пребыванием здесь.

– Тогда почему же вы согласились утвердить мой спецкурс в рамках кафедральных занятий?

– Вероятно, потому, что до сих пор не научился отказывать начальству.

– По вам этого не скажешь.

– Внешность обманчива.

Мария взглянула на часики.

– Максим Сергеевич, простите, но мне нужно идти.

– Да, – отступил он в сторону, давая ей дорогу, – идите, но помните, что я слежу за вами. Если вы допустите малейший просчет, я избавлюсь от вас без всяких сожалений.

Мария усмехнулась.

– Что мне нравится на вашей кафедре, так именно то, что все играют с открытыми картами.

– Это не игра, – заверил ее Завадский. – Когда-то вы были актрисой, но здесь университет, а не театр. И перед вами не публика, а студенты, будущие специалисты, от которых зависит благосостояние и конкурентоспособность нашей страны.

– Спасибо, что просветили. Я постараюсь запомнить.

– Сделайте милость. – Завадский помолчал, хмуря брови. – Я слышал, что вы собираетесь возобновить работу театральной студии.

– Да. Я уже получила разрешение.

– Перед вами открываются все двери?

– Не все, но почти все. Такой уж у меня дар.

– Тогда постарайтесь использовать ваш дар на благо кафедры. Честь имею.

Завадский повернулся и, заложив руки за спину, зашагал по коридору. Во всем его облике читалось жуткое недовольство, однако Мария смотрела ему вслед с улыбкой. Несмотря на угрюмость и раздражительность, Завадский ей понравился. По крайней мере, он не лицемерил и не пытался сгладить острые углы благожелательной миной и ободряющим словом.

Мимо, не заметив Варламову, задумчиво прошла Вика, что Марии показалось странным. В конце коридора Вика окликнула Завадского, тот остановился и что-то довольно резко сказал ей. Вика в ответ неуверенно улыбнулась и начала что-то быстро ему говорить. Завадский отрицательно мотнул головой, повернулся и быстро зашагал прочь. Вика секунду или две стояла, затем вздрогнула и засеменила за ним. Еще секунда – и оба скрылись за углом.

Мария задумчиво сдвинула брови. Что-то забрезжило на самой изнанке ее сознания, какая-то догадка, но Мария была слишком занята другими мыслями, чтобы попытаться ее сформулировать.

На подходе к репетиционной Марии снова встретился этот странный черноволосый мальчик с проколотыми ушами и подведенными глазами. Гот.

Он внезапно встал у нее на пути.

– Мария Степановна, простите, что отвлекаю, но я хотел поговорить с вами о Насте Горбуновой.

– О Насте?

Как же его зовут… Какое-то странное и редкое имя… Кажется, Антип?

– Она не была на вашем занятии, потому что плохо себя чувствовала. У Насти больные суставы.

– Да, я слышала. Кажется, у нее артрит?

– Врожденное заболевание суставов. Вы не должны быть к ней слишком строги. Если она и бесится, то только из-за своей болезни. У нее железный характер и – глиняные суставы. Тут кто угодно взбесится, правда?

– Да… – ответила Мария рассеянно. Она хотела идти дальше, но вдруг спросила: – Ты был знаком с Колей Сабуровым?

Антип кивнул:

– Да. Он был странным парнем.

– Что же в нем было странного?

– Ну… – Антип пожал плечами. – Его презирали и побаивались одновременно.

– По-твоему, это странно?

– А по-вашему, нет?

Мария машинально потянулась в карман за сигаретами. Рука наткнулась на хрустнувший конверт с фотографиями, которые она взяла (украла? стащила?) из стола толстого увальня Лосева.

Еще одно незаконченное дело. Но ничего, время еще есть. И было бы неплохо разобраться прямо сейчас. Попробовать? Она достала из кармана конверт, вынула кончик верхней фотографии и показала его Антипу.

– Взгляни-ка. Не знаешь, где сделаны эти фотографии?

Антип уставился на верхний фрагмент снимка и поскреб пятерней в затылке.

– Что-то знакомое… Но вот что?

– Похоже на шкафчики раздевалки, верно? – натолкнула его на мысль Мария.

Антип преобразился.

– О черт! А я сразу и не понял. Да, это раздевалка бассейна. А что на фотографии?

– Неважно.

Мария убрала конверт назад в карман кофты.

– Прости, мне нужно идти, – сказала она.

Трость резво застучала по мраморному полу. Мария чувствовала, что Антип озадаченно смотрит ей вслед.

Шагая по коридору ГЗ, Мария поймала себя на том, что с опаской поглядывает на стены. Теперь, после своего жутковатого видения, она знала, что слухи о замурованных в стены зэках имеют под собой некоторые основания.

Через несколько минут Мария была на месте. Остановилась и посмотрела по сторонам. Рядом, лениво о чем-то переговариваясь, торчали два парня.

– Простите, – обратилась к ним Мария, – можно вас спросить?

Парни взглянули на нее.

– Куда ведет эта лестница? – спросила Варламова и указала тростью на узкую лестницу, ведущую вниз.

– Как куда? – удивленно проговорил один из парней. – В бассейн.

– В самом деле, я совсем забыла, что в ГЗ есть бассейн… – Мария улыбнулась. Посмотрела в сторону лестницы и задала следующий вопрос: – Там есть и раздевалки, верно?

Парни переглянулись.

– Само собой. Вам помочь спуститься?

– Нет-нет. Спасибо.

Парни вновь переглянулись, пожали плечами и двинулись к стеклянной вертушке выхода.

Мария глядела вниз, на уходящие в полумрак подвала крутые ступеньки лестницы, и кусала губы. Для нее это было непреодолимое препятствие.

10

А в тот же момент в маленькой комнатке студенческого общежития происходил важный разговор. Настя Горбунова сидела на краешке стола и строго смотрела подведенными глазами на Вику Филонову, сидевшую на кровати.

– Почему ты не хочешь? – резко спросила она.

– Потому что не люблю, когда кто-то заигрывает со смертью, – отозвалась Вика и отхлебнула из алюминиевой банки с каким-то алкогольным фруктовым коктейлем.

Настя презрительно посмотрела на банку. Сама она пила только пиво и терпеть не могла всякие искусственные коктейли в красивых баночках. Затем девушка перевела взгляд на Вику и сухо проговорила:

– Это будет весело.

Вика сделала еще несколько глотков.

Антип перехватил взгляд, каким Настя смотрела на Вику. Прямо как кошка, изогнувшаяся перед решающим прыжком. Впрочем, с ее артритом не слишком-то попрыгаешь, подумал Антип. Иногда по утрам Настю так скручивало, что она даже зашнуровать ботинки сама не могла. А случалось и еще хуже – буквально не могла подняться с кровати, не выпив целую горсть таблеток.

К горлу Антипа, как часто бывало, подкатила жалость. За что Бог так наказал ее? За какие такие грехи девушка испытывает адскую боль?

– Может, тебе хватит пить? – холодно спросила Настя.

Вика тряхнула пышными каштановыми волосами и ответила:

– Я не пьяна.

– Я этого и не говорила.

– И правильно сделала. Я никогда не пьянею. Я не готка.

Несколько секунд девушки смотрели одна на другую в упор. Антип молча наблюдал за их бессловесным поединком со стороны.

Он вдруг отметил, что у Вики, как и у Насти, зеленые глаза. Но на том их сходство и заканчивалось. Внешность Вики говорила об ее утонченности и благосостоянии. Ничего подобного у Насти не было. Притом что ее темные волосы тщательно причесаны, она имела мрачный и диковатый вид. Широкоскулое лицо с короткой верхней губой и небольшим ртом перегружено траурной косметикой – глаза густо подведены тушью, на губах темная помада. В носу поблескивала бриллиантовой точкой крошечная серьга. Еще несколько сережек блестели в проколотой левой брови.

Антип знал, как их, готов, называют одногруппники. «Некрасивые дети бедных родителей» – вот кем они были для местных мажоров. Впрочем, его это никогда не напрягало.

Вика Филонова выглядела полной противоположностью Насти. Она была из тех девушек, о которых мечтают и которых хотят. Тонкая талия, высокая грудь, ухоженные волосы. Но Антипу она совсем не нравилась.

Вика допила коктейль, поставила пустую банку на пол и поднялась, поправляя юбку.

– Мне не нравится то, что вы задумали, – заявила она. – И мне не нравитесь вы. С такими, как вы, обязательно попадешь в неприятности.

Настя посмотрела на Вику, и Антип заметил в ее глазах злой огонек.

– Все уже согласились участвовать, – обобщала Настя. – Не хватает только тебя.

Вика усмехнулась уголками алых, соблазнительных губ.

– Не знаю, как вы, а я не люблю ходить в стаде. Слово «все» для меня ничего не значит. Все, мне пора.

Она пошла к двери.

– Но ты не можешь отказаться, – сказала вдруг Настя.

Вика взглянула на нее удивленно.

– Почему?

– Ты слишком много знаешь, – мрачно изрекла Настя. – Если ты откажешься, мы должны будем тебя убить.

Красивое, ухоженное лицо Вики вытянулось. Антип кашлянул в кулак, чтобы сдержать смех.

– Да не напрягайся ты, – весело обронил он. – Это шутка.

Вика облегченно вздохнула.

– Блин, шуточки у вас…

– Готские, – пояснил Антип.

– Идиотские, – поправила Вика.

Она достала из кармана пальто длинный розовый шарф и обмотала им шею. Затем надела пальто. Уже в дверях вдруг обернулась и посмотрела на Настю.

– Рассказывать я никому не стану. Так что, если вас застукают, я здесь ни при чем, – заявила напоследок и вышла из комнаты.

Когда шаги ее затихли, Настя не выдержала:

– Господи, что за тупая, эгоистичная, самовлюбленная сучка!

Антип улыбнулся.

– По-моему, ей просто западло связываться с таким отребьем, как мы.

Настя презрительно фыркнула:

– Граубергеру не западло, Малевичу с Жировым и даже Бронникову тоже. А ей, видите ли, западло.

– Для парней это просто веселое развлекалово под пиво. А Вика Филонова – трусиха. Она просто трусит.

Настя сжала кулаки, но тут же испуганно разжала их и поморщилась от боли – артрит дал о себе знать.

– Она согласится, – процедила Настя сквозь зубы. – Придет в последний момент – вот увидишь.

Настя сползла с края стола, повернулась к окну и уставилась на моросящий дождь. Антип смотрел на спину подруги и улыбался. Она была славная. В сущности, добрая и умеющая посмеяться над несуразностями жизни.

Они сошлись после смерти Коли Сабурова. Их объединила общая беда. А до того почти не общались. Никто на факультете не подозревал, что у Коли Сабурова есть девушка. Никто не мог представить, что в мире существует девушка, которая ляжет с калекой Сабуровым в постель. Но такая девушка была. И она стояла сейчас перед Антипом.

Иногда он пытался представить, как это у них было? Ну, чисто с технической стороны. Настя помогала Сабурову перегрузиться из инвалидной коляски в постель? Может быть, она даже помогала ему принимать ванну или душ? Возможно. Скорей всего, они сошлись на почве уязвимости. Он – на инвалидной коляске, она – со своим невыносимым и неизлечимым артритом.

Настя продолжала стоять у окна и задумчиво смотреть на капли дождя. Никаких резких слов, никаких колючих иголок. Именно такие моменты, пусть крайне редкие, делали их партнерство приятным для Антипа. И он надеялся, что таких моментов будет все больше, и, быть может, однажды партнерство перерастет в нечто большее.

Пока же, как и обычно, перемена в ней оказалась кратковременной. Настя отвернулась от окна со словами:

– Ладно. С Викой или без, но мы сделаем это. Мы обещали ему, помнишь?

Антип кивнул:

– Конечно. Я все помню. – По лицу его пробежала легкая тень. – Но, честно говоря, я думал, что он шутит.

– Коля никогда не шутил.

Антип нахмурился.

– Насть, по-моему, ты придаешь его словам слишком большое значение. Мало ли что может брякнуть человек…

– Я не хочу это обсуждать, – оборвала его Настя. – Мы обещали сделать, и – сделаем.

Она снова отвернулась к окну. Помолчала немного, глядя на испещренное дождевыми каплями стекло, и вдруг сказала:

– Это глупо, конечно, но я и сама немного побаиваюсь.

– Так давай отменим, – с надеждой проговорил Антип. – Давай просто забудем об этом – и все.

Настя на секунду задумалась, потом отрицательно качнула головой:

– Нет. Поздно что-то менять.

– Но ведь все равно глупость! – в сердцах проговорил Антип. – Ты же не веришь, что сработает?

Настя обернулась (на фоне светлого квадрата окна ее хрупкий силуэт показался Антипу зловещим).

– Через несколько часов мы об этом узнаем, – просто сказала она.

Возразить Антипу было нечего.

11

Мария взглянула на собравшихся ребят. Здесь была вся ее группа, за исключением Насти Горбуновой. Виктор Бронников – высокий, широкоплечий, белокурый красавец с лицом римского патриция и холодным взглядом. Темноволосый красавчик Стас Малевич и его неизменный спутник Денис Жиров, румяный, конопатый, похожий на циркового силача. А вот Эдик Граубергер – кудрявые волосы, маленькая кучерявая бородка, рассеянные глаза за толстыми стеклами очков. И, наконец, красавица Вика. Она единственная из всех смотрела на Марию с искренним и нетерпеливым любопытством. По-видимому, девушке не терпелось сыграть Офелию.

Но начали они с обсуждения другой сцены – встречи Гамлета с призраком.

– По-моему, говорить стихами глупо и несерьезно, – с ходу заявил Виктор Бронников.

– Глупо? – удивилась Мария.

– Он хотел сказать: неправдоподобно, – вступился за одногруппника Эдик Граубергер и вдруг предложил: – А давайте попробуем сыграть то же самое, но прозой?

Мария усмехнулась.

– Прозой? Что ж, валяйте. Любопытно будет посмотреть, как у вас получится Эдик Граубергер и Виктор Бронников вооружились книжками и приступили. Граубергер поправил пальцем очки, сделал страшное лицо и завыл:

– У-у-у!

– Кто ты? – нахмурившись, спросил его Бронников.

Граубергер тоже сдвинул брови и грозно прорычал:

– Я – призрак твоего отца. По ночам я скитаюсь по улицам, а днем горю в адском огне. Так будет до тех пор, пока все мои грехи не выгорят дотла! К счастью для тебя, мне запрещено рассказывать тебе о загробном мире. А если бы я тебе рассказал, ты бы поседел от страха!

– Ты точно призрак моего отца? – деловито осведомился Бронников.

Эдик Граубергер кивнул:

– Да. И я хочу с тобой поговорить.

– О чем?

Граубергер приосанился и торжественно изрек:

– Я умер не своей смертью. Меня убили. И теперь ты должен отомстить за меня!

Бронников выкатил на него удивленные глаза, присвистнул.

– Тебя убили? Но кто? Скажи, кто это сделал, и я отрежу ему уши.

Граубергер усмехнулся:

– Вижу, ты готов для мести. Так вот, знай: меня убил мой родной брат! Он же – твой дядя.

– Что? Мой дядя?

Граубергер кивнул:

– Да. Он убил меня, чтобы стать королем и переспать с моей женой. Мерзавец давно уже неровно к ней дышит.

– Я не верю своим ушам!

– Тебе придется поверить. – Граубергер поежился и с опаской глянул по сторонам.

– Что с тобой? – взволнованно спросил его Бронников.

– Ветром утренним пахнуло. Надо торопиться. Отомсти за меня, сын. Не дай постели датских королей служить кровосмешенью и распутству!

Виктор подумал, кивнул и вдруг спросил:

– А как поступить с мамой? Ее я тоже должен…

Граубергер отрицательно мотнул головой:

– Нет. Ей хватит и мук совести. А теперь мне пора. Солнце уже всходит. Прощай, сын! И помни, что я тебе сказал!

Эдик Граубергер опустил книжку и весело взглянул на Марию.

– Ну, как?

– Терпимо, – улыбнулась Варламова.

Виктор Бронников тоже опустил книжку.

– Мария Степановна, – заговорил он со своей обычной холодноватой вежливостью, – а вам не кажется, что в пьесе много неточностей?

– Ты о чем? – не поняла Мария.

– О том, что Гамлет действительно больной и несчастный человек. Ему кажется, что он прикидывается сумасшедшим, но он на самом деле сумасшедший.

В реплике Бронникова не было никакой озлобленности. Он просто высказал свою версию понимания истины, его глаза смотрели не мигая.

– Сумасшедший, который считает себя здоровым человеком, изображающим из себя сумасшедшего? – Мария прищурила серые глаза. – Это что-то новое. Не мог бы ты объяснить свою мысль?

– Пожалуйста, – пожал плечами Виктор. – Судите сами: Гамлет своими глазами увидел призрак отца. И не просто увидел, но внимательно его выслушал и тут же бросился выполнять его просьбу. А спустя несколько страниц Гамлет вдруг начинает рассуждать об «ином мире, откуда нет возврата». Что значит «нет возврата», когда он сам – своими глазами – видел своего умершего отца?

– Да… – озадаченно пробормотала Мария. – Я как-то не обратила на это внимания.

Виктор взглянул на нее снисходительно.

– Есть и другие неточности. Но дело даже не в них. Знаете, что меня больше всего бесит?

– Что?

– Гениальным литературным произведением считается пьеса, герой которой – сумасшедший. То есть – неполноценный.

– Ну и что? В наше время на экранах и театральных сценах полно неполноценных героев.

– В том-то и дело. В наше время неполноценность становится нормой. Даже более того – образцом для подражания. Вспомните фильмы, которые получают «Оскара». Они же все об инвалидах и ненормальных.

Мария пожала плечами.

– Бывают не только физические или психические уроды, бывают еще и уроды нравственные.

– Чушь, – скривился Бронников, – выдумка. Мораль – всего-навсего свод правил, которые выдумали люди. Завтра они выдумают что-нибудь другое.

Мария поняла, что без тяжелой артиллерии в споре не обойтись.

– А как насчет нравственного императива, о котором говорил Иммануил Кант? Если мне не изменяет память, философ считал, что представление о морали дано нам с самого рождения. По-твоему, Кант не прав?

– Бывают не только врожденные достоинства, но и врожденные болезни, – небрежно бросил Виктор. – По-моему, Кант сморозил глупость. От нее один шаг до признания существования Бога.

– А ты не веришь в Бога?

– Я не нуждаюсь в этой гипотезе.

– Достоевский где-то написал, что если Бога нет, то можно людей резать.

Виктор взглянул на нее холодно:

– Мария Степановна, мы слишком далеко ушли от Шекспира. Что касается пьесы, то я настаиваю на своей точке зрения: только идиот может считать ее гениальным творением.

– В таком случае я – тот самый идиот, – с улыбкой сказала Мария. – Давайте продолжим репетицию…

Глава 3

1

После репетиции домой никому не хотелось, решили пойти в сквер – потусоваться, попить пива. Местом для тусовки выбрали один из фонтанов. Расселись на парапете и открыли банки.

– Однако прохладно сегодня для пива, – поежился красавчик Стас.

– Если хочешь, иди домой, – отозвался своим обычным холодноватым голосом Виктор.

Стас хмыкнул.

– Не самая лучшая альтернатива.

– Тогда пей и не возникай.

Пиво было прохладным и вкусным. Громила Жиров закурил сигарету.

– Черт, как домой неохота. Приду – опять начнется: покажи конспекты, покажи конспекты…

– Твои родители все еще не теряют надежды их когда-нибудь увидеть? – насмешливо осведомился Стас. – Вижу, четыре года их ничему не научили.

Жиров гоготнул, глубоко затянулся сигаретой и выпустил изо рта лохматое облако дыма. Порыв ветра отнес его в сторону и развеял в воздухе.

– У каждого свои проблемы, – меланхолично заметил, сверкнув очками, Эдик Граубергер. В одной руке он держал банку с пивом, а другой прятал в шарф свою русую бородку. – У меня другая история. Стоит достать книгу, как папаша начинает ныть: иди погуляй, иди развейся, прошвырнись по городу… Делать мне больше нечего, как по улицам шляться! А однажды всучил мне двести баксов, чтобы я сходил в публичный дом. Представляете?

Красавчик Стас подмигнул Жирову и сказал:

– Эдик, все знают, что женскому белью ты предпочитаешь тонкое кружевное белье своего сознания.

Вика хихикнула. Эдик Граубергер уставился на нее через толстые стекла очков.

Очкариком Граубергера сделала травма, произошедшая с ним на первом курсе, – тогда он был уверен, что влюблен в Вику, и, чтобы доказать ей свою любовь, решил пройти по парапету смотровой площадки. Для смелости он выпил сто граммов водки, и алкоголь, мягко ударив в голову, сыграл с ним дурную шутку. Эдик свалился с парапета и катился по склону пятьдесят метров, пока не ударился головой о ствол дерева. От сотрясения мозга он полностью оправился, а вот зрение у него упало. Помимо стопроцентного зрения, тот страшный удар избавил Эдика от многих иллюзий, одной из которых была любовь.

Перехватив взгляд Граубергера, Вика кокетливо спросила:

– Эдик, а у тебя когда-нибудь была женщина?

– Ты имеешь в виду секс?

– Угу.

Эдик качнул кудрявой головой и невозмутимо ответил:

– Нет.

– Почему?

– У меня на это нет времени.

– Ну ты уникум! Сколько тебе – двадцать один?

– Девятнадцать, – ответил Эдик. – Я окончил школу в пятнадцать лет.

– Девятнадцать лет – и все еще девственник. Кому скажи – не поверят. Слушай, а может, ты импотент?

Граубергер вновь покачал головой:

– Нет.

– Чем докажешь?

Эдик прищурил глаза, поставил банку пива на парапет и принялся невозмутимо расстегивать ширинку.

– Ты что? – удивилась Вика.

– Хочу тебе доказать.

Вика наморщила нос:

– Дурак. Я же пошутила. Прекрати немедленно!

– Как скажешь, – пожал плечами Граубергер и застегнул ширинку.

Несколько секунд парни сидели молча. Первым прыснул Стас. Его поддержал Жиров. Эдик тоже залился смехом – тонким, звенящим. Глядя на них, засмеялась и Вика.

– Ох, мальчишки, какие же вы кретины! – смеясь, приговаривала она.

Не смеялся только Виктор. Он отхлебнул пива, подождал, пока все успокоятся, и спросил:

– Как вам Варламова?

– У нее абсолютно нет вкуса, – ответила Вика. – Даже не верится, что когда-то она была актрисой. Не понимаю, как можно довести себя до такого состояния?

– Видимо, были причины, – лениво проговорил Эдик Граубергер и отхлебнул пива.

– Интересно, сколько ей лет? – задумчиво проговорила Вика.

– Тридцать четыре, – ответил Бронников. – Я узнавал.

– Боже, какая старушка. А выглядит еще старше. Интересно, у нее есть бойфренд?

– Думаю, в последний раз она занималась сексом еще в прошлом веке, – заметил Стас Малевич.

Вика нахмурилась:

– Ты злой.

– Беру пример с тебя, – насмешливо парировал Стас.

Эдик Граубергер дернул себя пальцами за бородку и проговорил:

– Вы лучше скажите, какого черта мы все подались в театральный кружок? Он даже не легитимен. Вернется настоящий худрук и погонит нас всех в шею – вместе с Варламовой.

– Не прогонит, – усмехнулся, откинув со лба темную челку, Стас. – Варламова отобьется от него тростью.

– Эта может, – кивнул Бронников. – А палка у нее знатная. Набалдашник из настоящей слоновой кости. Вещь дорогая.

– Интересно, она так всю жизнь хромает или из-за какой-нибудь аварии? – продолжила размышлять Вика.

– Из-за аварии, – ответил Бронников. – Пять лет назад она врезалась на машине в грузовик. Столкновение было лобовым. Сама Варламова выжила, а вот ее шестилетний сынишка врезал дуба.

– Фу, как ты противно выражаешься! – поморщилась Вика. – Разве можно так говорить о погибших детях?

– Дети – будущие взрослые, – назидательно изрек Виктор. – И в этом смысле их уже ничто не спасет.

– Кроме лобового столкновения с грузовиком, – возразил Стас.

Слова его прозвучали как шутка, однако никто не засмеялся. Жиров швырнул окурок в лужицу.

– Она сказала, что если Бога нет, значит, можно людей резать, – проговорил он и взглянул на Бронникова. – Как думаешь, Витек, правда?

– Нет, конечно. Здоровый прагматизм не позволит. Я не трогаю тебя, ты не трогаешь меня. Миром правит равновесие. Как только равновесие нарушается, происходит катастрофа. А катастрофы никому не нужны.

– Кроме террористов, – заметил Жиров.

Виктор холодно усмехнулся.

– Они тоже пытаются сохранить равновесие, только понимают его по-своему. Бросают на чашу весов тела жирных белых ублюдков в надежде на то, что обе чаши весов уравновесятся.

– А как насчет тебя? – поинтересовался, сверкая очками, Эдик. – На что готов ты, чтобы уравновесить эти чаши?

Виктор взглянул на Граубергера и торжественно проговорил:

– Мой друг, я готов надавать подзатыльников любому, кто будет обзывать тебя очкариком!

Шутка вызвала всеобщий смех.

– О, смотрите! – воскликнул вдруг Стас Малевич. – Кажется, к нам пожаловала «королева зла».

К фонтану подошла Настя Горбунова, и разговор при ее появлении стих. Она остановилась, пристально посмотрела в лицо Бронникову, затем перевела взгляд на Жирова.

– Сидите? – спросила хмуро.

– Ты чего? – удивленно спросил Жиров.

– А вы забыли? – ядовитым голосом осведомилась Настя.

– О чем ты? – Жиров повернулся к Малевичу. – Стас, о чем она, а?

– О спиритическом сеансе, – напомнил Стас.

– О спири… Ах ты, черт! – Жиров хлопнул себя ладонью по широкому лбу. – А я и правда забыл!

Настя еще больше нахмурилась. Налетевший порыв ветра разметал ее длинные черные волосы. Казалось удивительным, что не снес с места и саму Настю – маленькую, хрупкую, остроплечую.

Она вновь обвела всех взглядом и спросила высоким, звонким голосом:

– Кто еще забыл?

– Да ладно тебе, Горбунова, – вяло проговорила Вика. – Все помнят про твой идиотский спиритический сеанс.

– Ты придешь?

– Я уже говорила тебе, что не…

– Она придет, – сказал Бронников спокойно.

Вика взглянула на него удивленным взглядом.

– Ты что мной распоряжаешься?

Бронников небрежно дернул плечом.

– Ты слишком любопытна, чтобы не прийти. Кроме того, ты – будущий ученый, а любознательность – главная черта хорошего ученого.

– Спиритический сеанс не имеет к науке никакого отношения, – отчеканила Вика.

– Возможно, – согласился Виктор. – А если все же имеет? Между прочим, твой любимый Менделеев участвовал в спиритических сеансах, а потом подверг их любопытному анализу.

Имя Дмитрия Ивановича Менделеева подействовало на Вику магически. Против такого авторитета она не нашлась что возразить.

– Ладно, – буркнула она наконец, – черт с вами, приду. Жир, дай пива!

Жиров вынул из рюкзака банку пива и протянул Вике. Все это время Настя Горбунова стояла перед ними – тонкой фигуркой на холодном ветру – и мрачно смотрела на Вику. Если бы взглядом можно было убивать, от Вики не осталось бы даже праха.

– Во сколько собираемся? – лениво поинтересовался Эдик Граубергер. Было видно, что он настроен по отношению к предстоящему мероприятию весьма цинично и идет лишь потому, что все идут.

– В два часа ночи, – ответила Настя. – Прошу не опаздывать.

– Нам зайти к тебе? – уточнил, подергивая пальцами русую бородку, Граубергер.

Настя отрицательно покачала головой:

– Нет. Приходите сразу в девятьсот тридцать пятый. Я буду там.

– Блок, между прочим, заперт и опломбирован, – напомнила Вика.

Настя усмехнулась.

– Ничего, я как-нибудь с этим справлюсь. Главное – не наложите в штаны.

Она повернулась и стремительно зашагала к ГЗ. Виктор Бронников посмотрел ей вслед и весело проговорил:

– Серьезная девушка.

– Железная кнопка! – подтвердил Стас.

– Я бы с ней покувыркался, – сказал свое веское слово Жиров.

Виктор повернул голову и взглянул на громилу.

– Кретин, – произнес он коротко.

Жиров воззрился на него круглыми глазами.

– Почему?

– Либо ты ее раздавишь, либо она лопнет, когда ты кончишь.

Ребята переглянулись и снова загоготали. Даже Вика, несмотря на неженскую грубость шутки, весело хихикнула.

Настроение у всех было замечательное. И все же ни один из них не мог отделаться от подспудной мысли, будто то, что сейчас происходит, – лишь краткое затишье перед новым ударом бури. И буря пришла.

2

На столе лежал вырезанный из листа ватмана круг диаметром сантиметров пятьдесят, по окружности которого были нарисованы большие печатные буквы.

Внутри алфавитного круга имелся круг поменьше и вместо букв здесь были намалеваны цифры – от нуля до девяти. Над кругом стояло слово «да». Под кругом – слово «нет». В центре малого круга красовалась жирная точка.

– Положим, буквы и цифры я понимаю, – прогудел Жиров, разглядывая круги. – А точка-то для чего?

– Для концентрации внимания, – объяснила Настя. – Во время сеанса мы будем на нее смотреть. Стас, будь добр, приоткрой окно.

Малевич усмехнулся:

– Тебе душно?

– Нет. Но иначе дух не сможет проникнуть в помещение.

– А по-моему, он уже здесь, – обронил с ленивой усмешкой Эдик Граубергер. – Жиров, ты навонял?

– Чего? – как всегда замедленно среагировал Жиров.

– О призрак, явись! – провозгласила Вика Филонова и звонко рассмеялась.

Граубергер снял очки и, посмеиваясь, протер их полой рубашки.

– Пожалуйста, будьте серьезней, – сдвинув брови, попросила Настя.

Она расставила на шкафу и на подоконнике свечи, чиркнула спичкой и стала зажигать их. Когда тринадцать огненных стебельков взметнулись вверх, повернулась к публике и объявила:

– Теперь мы выключим свет.

Стас Малевич отхлебнул из банки пиво и недовольно спросил:

– На черта нам сдались свечи? При свете ведь виднее.

Настя нахмурилась и покачала головой:

– Никакого электрического света. Это обязательное условие.

Стас пожал плечами.

– Ладно. Как скажешь. – Он снова приложился к банке, после чего передал ее Жирову. – На, добей.

Жиров взял банку, запрокинул голову и сделал большой глоток.

– Уберите пиво! – гневно потребовала Настя. – Не в цирк пришли!

– Слышь ты, готка, – недовольно протянул Жиров, – не борзей, а?

– Убери-убери, – тихо приказал Малевич и улыбнулся Насте.

Жиров в несколько глотков допил пиво, нагнулся и закатил пустую банку под кровать.

Настя окинула взглядом присутствующих, сгрудившихся за квадратным столом, и хмуро проговорила:

– На теле не должно быть никаких металлических предметов. У кого есть – снимите.

– А если у меня в черепе титановая пластина? – сострил Жиров.

– Она у тебя не в черепе, в мозгах, – грубо поправила Настя.

– Вернее, вместо мозгов, – уточнил Граубергер.

Жиров метнул на него гневный взгляд и грозно сдвинул брови.

– Слышь ты, одуванчик…

– Никаких ссор! – снова потребовала Настя. – Никаких ссор и никаких ухмылок, если не хотите превратить все в дерьмо!

Рядом с кругом Настя положила небольшое фарфоровое блюдце. Блюдце было перевернуто, и на кромке его в одном месте стояла нарисованная черная стрелка-указатель.

– Пора начинать, – сказала Настя и тоже уселась за стол возле своего молчаливого готского дружка Антипа. Рядом с собой она зачем-то положила спичку.

Семь голов нависли над столом. Комнату освещали огни с улицы и неверный, колеблющийся свет свечей.

– Что дальше? – спросил Жиров.

– Положите пальцы на блюдце.

– Зачем?

– Положив пальцы на блюдце, мы с вами образуем магический круг, тем самым концентрируя в нем энергию и передавая ее в распоряжение духа. Дух пользуется ею для материализации или для произведения движений.

– Как все сложно… – поморщился Жиров. – Без ста граммов не разберешься. Может, достать из холодильника еще пару банок пива?

Настя оставила его реплику без внимания, сочтя ее риторической и тупой, и снова потребовала:

– Положите пальцы на блюдце. Ну же! Давайте!

Все послушно положили пальцы на блюдце. Пальцы Бронникова коснулись пальцев Насти.

– Не слишком ли это интимно? – с холодной усмешкой осведомился он.

Настя не ответила. Она была сосредоточенна и серьезна.

– Не давите на блюдце слишком сильно, – скомандовала Настя. – Его нужно только касаться, а не жать на него. А теперь помолчите. Мне нужно сосредоточиться.

– А кого будем вызывать? – спросил Жиров.

– Папу римского, кретин, – злобно зашипела Настя. – Заткнись и тоже попытайся сосредоточиться. Кстати, всех касается. Смотрите на точку, и только на нее.

В комнате повисла тишина, все послушно уставились на точку в центре алфавитного круга. Молчание длилось с минуту, после чего Настя заговорила глуховатым голосом:

– Коля Сабуров, мы вызываем тебя… Если ты нас услышал, если ты пришел – дай нам знать…

Ничего не произошло. Язычки свечей слегка подрагивали, отбрасывая на стены причудливые тени.

Настя повторила замогильным голосом:

– Коля Сабуров, мы вызываем тебя… Если ты нас услышал, если ты пришел – дай нам знать…

Оконное стекло вздрогнуло от порыва ветра, и вдруг спичка, лежащая на столе, вспыхнула. Вика вскрикнула и чуть было не отняла пальцы от блюдца, но Настя грозно посмотрела на нее, и она взяла себя в руки.

– Коля Сабуров, мы хотим поговорить с тобой. Ты готов отвечать на наши вопросы?

Блюдце вдруг дрогнуло и медленно поползло к внутреннему кругу. Медленно провернувшись, остановилось. Стрелка указала на слово «Да».

– Хорошо, – снова заговорила Настя. – Коля, мы хотим узнать, как ты погиб. Ты действительно покончил жизнь самоубийством?

И снова по комнате пробежал какой-то странный ропот. Вдруг Настя вскинула лицо и грозно сверкнула на Бронникова глазами.

– Ты пугаешь духа, – неприязненно проговорила она. – Выйди из круга и встань к стене.

Виктор усмехнулся:

– Может, мне вообще уйти, раз твой дух такой чувствительный?

– Уходить не надо. Просто стой в стороне и наблюдай. Тебе ведь интересно, правда?

Бронников молча поднялся со стула и отошел к стене. Там он встал и, скрестив руки на груди, приготовился наблюдать.

Блюдце снова медленно двинулось. Остановилось возле буквы «у», затем возле буквы «б», потом скользнуло к букве «и»… Когда оно остановилось, слово было готово, и это было слово «убийство».

– Убийство… – тихо проговорила Настя. – Мы…

Но договорить она не успела – блюдце снова тронулось в путь. На сей раз фраза получилась длинная и какая-то гротесковая, как из дешевого фильма ужасов: «Я ПОКАЖУ ВАМ АД».

– Не слишком оригинально, – заметил Граубергер, прищуривая глаза за мощными линзами.

Настя метнула в него грозный взгляд, снова посмотрела на круг и хрипло спросила:

– Скажи нам: кто тебя убил?

Блюдце снова дрогнуло и как бы нехотя заскользило по столу.

– «В»… – тихо произнесла Настя, наблюдая за стрелкой, – «ы»… – Блюдце остановилось, и Настя выдохнула: – Вы!

– Глупости, – проговорила Вика дрогнувшим голосом. – Я его не убивала.

– Я тоже не трогал этого кретина даже пальцем, – поежившись, пробормотал Эдик Граубергер.

– Тише! – зашипел на него Жиров.

Эдик взглянул на одногруппника удивленно:

– Ты чего, Жир?

– Имей уважение к покойникам, – ответил тот.

Эдик усмехнулся и нервно пожал плечами.

Еще минута прошла в тишине, после чего Настя тихо и твердо произнесла:

– Дух Коли Сабурова, сможешь ли ты появиться перед нами и указать на своего убийцу?

Блюдце дрогнуло и стремительно метнулось к слову «да». От неожиданности ребята едва не вскрикнули.

– Сделай это! – тем же хриплым, торжественным шепотом проговорила Настя. – Явись нам и укажи на убийцу!

Оконное стекло снова задрожало, в форточку дунул ветер, и у самого окна начало формироваться странное темное облако. Ребята смотрели на него с изумлением и ужасом. И неизвестно, чем бы все закончилось, если бы Вика не схватила блюдце и не швырнула его в стену.

– Сгинь! – крикнула она.

Настя вскочила на ноги, истерически гаркнула:

– Какого черта ты сделала?

– Дура! – закричала на нее Вика. – Подлая дура! Ты думала, мы купимся на твои фокусы?

Настя несколько секунд смотрела в глаза Вике и вдруг засмеялась громким, ведьминским смехом, от которого всем в комнате стало не по себе.

– Заткнулась бы, а? – грубо оборвал ее Жиров.

– В самом деле… – недовольно проговорил Стас Малевич. – Пора заканчивать этот цирк.

Он поднялся из-за стола, шагнул к выключателю и зажег свет.

Виктор Бронников «отклеился» от стены.

– Было весело, – сказал он с холодной иронией. – Надеюсь, призрак Сабурова не будет нас преследовать?

– Мы не завершили сеанс и не попрощались с призраком, – глядя ему в глаза и странно улыбаясь, ответила Настя. – Теперь он завис между мирами.

– Ну, ты, чумазая! – рявкнула на нее Вика и сжала кулаки. – Ты кого назвала истеричкой?

– Послушайте, друзья, – подал голос Эдик Граубергер, протирая платком очки, – вы как хотите, а я еду домой.

– Будешь ловить тачку? – спросил его Бронников.

– Да.

– Поедем вместе. Выбросишь меня где-нибудь на Зубовском.

– Как скажешь.

Граубергер водрузил очки на нос и встал из-за стола. Вслед за ним к выходу потянулись и остальные.

3

Стас Малевич стоял в лифте, наблюдая за мигающими огоньками нумерации этажей и обдумывал то, что недавно произошло. Он действительно видел какую-то тень у окна. Но вопрос в том: один ли он ее видел? У Стаса были основания сомневаться в этом.

Если тень никто, кроме него, не видел, значит, у него пятнадцать минут назад случилась галлюцинация. Бред, вызванный каким-нибудь не в меру сильным препаратом, принятым пару дней назад и еще не вышедшим из организма. В таком случае стоит пойти домой, выспаться как следует и утром проснуться со свежей головой. (Наркоманом Стас себя не считал. Он не чувствовал никакой зависимости от таблеток, которыми его время от времени снабжали парни с химфака. Таблетки они синтезировали сами, а распространением занимался Стас.)

В общем, выбор был невелик: либо он галлюцинировал, либо Настя Горбунова и ее худосочный дружок Антип – талантливые иллюзионисты, либо… Либо он, Стас Малевич, человек, не боящийся ни Бога, ни черта, действительно оказался игрушкой в руках неведомой силы.

Лифт остановился. Стас вышел в холл и остановился, раздумывая, чем бы заняться дальше. Спать ему не хотелось. Он неторопливо зашагал к выходу. В голове теснились мысли.

Как часто бывало по ночам и после хорошей дозы пива, думал Стас обо всем сразу. Больнее всего засаднила мысль о Витьке Бронникове. Белобрысая сволочь продолжал смотреть на Стаса как на «второй номер». Было совершенно очевидно, что Бронников – самовлюбленный и высокомерный болван.

И все же талант Стаса (а в собственном таланте Стас Малевич не сомневался ни на секунду) давал ему куда больше причин для высокомерия, чем их было у Виктора Бронникова. Долговязый блондин вызывал у Стаса раздражение с первого дня знакомства.

Стас знал, что Бронников подыгрывает преподавателям: вступает с ними в дискуссии, доводит эти дискуссии до нужного накала, а затем намеренно их проигрывает. Такую же линию поведения он избрал и в общении со Стасом, но Малевич быстро его раскусил. Бронников понял, что уличен, оценил проницательность противника и проникся к нему уважением. С тех пор отношения у них стали ровные и приветливые.

Неглупыми парнями были и другие однокашники Малевича, но он никого из них не выделял особо.

Жиров, конечно, особый случай. Такого непроходимого тупицу ни за что бы не приняли в МГУ, если бы не влиятельный папаша. А папаша у Дениса знатный. Богатый мужик. Стас подозревал, что в свое время Жирову-старшему пришлось разбить не мало черепов, взбираясь по иерархической лестнице. Причем разбить в прямом смысле – молотком, кувалдой, гвоздодером… или что там еще есть в бандитском арсенале…

Но со временем Жиров перестал раздражать Стаса. Верзила пребывал в своем сонном мирке, заполненном мыслями о женщинах, ночных клубах и выпивке. Когда Жиров брался о чем-то судить, его рассуждения были так же скучны и плоски, как его широкое лицо. Денис являлся полнейшим интеллектуальным ничтожеством, и Стас знал, что многих на факультете удивляет их странная «дружба».

А ларчик открывался просто. Другие одногруппники откровенно презирали Жирова, и он это чувствовал. Чем больше презрения изливалось на него со стороны Бронникова или Граубергера, тем горячее и благодарнее он отзывался на приветливость Стаса.

Помимо тупости, была у Жирова и еще одна беда – он катастрофически не нравился девушкам. И здесь Стас пришел ему на помощь.

Обычно Малевич кадрил девушку, приводил ее к себе в комнату, поил шампанским или пивом и «укладывал» в постель. Во время процесса он тщательно следил за тем, чтобы бокал девушки не оставался пустым, и к середине ночи очередная пассия Стаса обычно накачивалась под завязку.

Тут к делу подключался Жиров. Он набрасывался на сонную, хмельную девушку, как какой-нибудь Калибан, сопя и покряхтывая от вожделения. Малевича это смешило. Более того – для него это было чем-то вроде терапии. Глядя на то, в какое грязное животное может превратиться человек, он словно бы рос в собственных глазах.

Шагая сейчас к выходу из ГЗ, Стас вздохнул и вдруг остановился. Идти на улицу резко расхотелось. Что же тогда делать? Вернуться к себе в комнату? Но чем заняться там? Спать не хочется, читать – тоже. Внезапно на Стаса накатила тоска. Эх, сейчас бы девчонку… Любую – косую, хромую, лысую… Секс – вот что ему сейчас нужно! Секс способен заглушить тоску лучше любых таблеток. Хотя бы на время…

За спиной у Стаса раскрылись створки лифта. Он обернулся и увидел Настю Горбунову. Должно быть, отправилась в «ночной чипок» за пивом. Стас дождался, пока она подойдет, и спросил:

– Не спится?

Настя остановилась. Презрительно посмотрела на Стаса и процедила сквозь зубы:

– После ваших воплей? Вы любое серьезное дело загубите. То ржете, то вопите…

Малевич мягко улыбнулся.

– Не обращай на нас внимания. Когда человеку нечего сказать, он предпочитает зубоскалить.

– Интересно знать – зачем?

Он пожал плечами:

– Так, на всякий случай. Добродушная улыбка всегда выглядит немного глуповато. А скептическая усмешка даже на лице идиота смотрится неплохо.

Настя чуть прищурила зеленые глаза.

– Ты всегда говоришь сентенциями?

– Почти. – Стас провел ладонью по лбу. – Уф-ф… Мне от всех этих потусторонних дел немного не по себе.

– Мне тоже, – призналась Настя.

– Давай прошвырнемся по улице, проветрим мозги, – предложил Стас.

Настя подумала, покосилась на Малевича, снова подумала и пожала плечами:

– Давай.

Двадцать минут спустя они шли по темной аллее. Настя говорила без умолку, и речь ее была гневной. О чем бы ни заходил разговор, у Насти всегда находилось крепкое и желчное словцо. Сейчас она клеймила родителей, которые пытались контролировать ее жизнь.

– В конце концов, мне двадцать один год, – горячо доказывала девушка. – Даже в Америке я была бы совершеннолетняя!

– Точно, – поддакнул Стас. – Родители проявляют о нас трогательную заботу, но иногда их забота способна закатать нас в гроб.

Настя остановилась и внимательно посмотрела на Малевича.

– Как странно ты это сказал.

– Что? – не понял он.

– Про гроб.

– Тебе не понравилось?

– Наоборот. Я ведь не боюсь смерти. Я ее даже люблю.

– Надеюсь, у вас это не взаимно, – заметил Стас.

На губах у Насти появилась усмешка.

– Ей не нужна взаимность. Она вообще не слишком разборчива и хапает все, что плохо лежит.

– Тогда какой смысл ограничивать себя в выпивке? Тыщу лет все равно не проживешь, а удовольствие получишь. Глотни!

Он протянул Насте открытую бутылку водки, которую купил в «ночном чипке», но она небрежно оттолкнула ее.

– Зря, – сказал Стас. – Лично мне помогает расслабиться.

Несколько секунд Настя молчала, о чем-то размышляя, затем дернула щекой и яростно произнесла:

– Да пошло оно все к черту!

– Правильно, – поддакнул Стас. – Пошло оно к черту! А мы будем пить и веселиться!

Он снова протянул бутылку Насте, и на это раз она ее взяла.

– Глотни – только залпом.

– И глотну! Думаешь, не смогу?

– Давай проверим.

Настя глотнула и закашлялась. Малевич быстро поднес к ее губам банку с пивом:

– Запей холодненьким!

Настя запила. Пиво прохладной волной прокатилось по обожженному горлу и пищеводу. Настя сделала еще несколько больших глотков и снова закашлялась.

– Черт… – сдавленно пробормотала она. – Сегодня точно не мой день.

И снова отпила водки. Подождала немного и вдруг покачнулась. Затем поднесла руку ко лбу, потерла его кончиками пальцев.

– Голова кружится, – сообщила она.

– Ничего, скоро пройдет, – заверил Стас.

– Угу. Как и все остальное.

Настя снова покачнулась. Малевич схватил ее за руку и прижал к себе. Девушка вскрикнула.

– Осторожнее, болван!

Поняв, что сделал Насте больно, и вспомнив про ее больные суставы, Стас виновато проговорил:

– Прости. Я не хотел разбить тебе сердце.

– Ты о себе слишком высокого мнения, – надменно проговорила Настя.

Поднесла к губам бутылку водки и сделала еще глоток. Реальность закружилась у нее перед глазами, и она выронила бутылку…

4

– Подожди… – Настя мучительно поморщилась. – Куда ты меня привел?

– В свой блок, – ответил Стас.

– Зачем?

– Он был по пути. Передохни немного, сполосни лицо. А потом я помогу тебе дойти до твоей комнаты.

Настя посмотрела на него недоверчиво. Лицо Малевича слегка двоилось, и Настя никак не могла на нем сконцентрироваться.

– Ты правда поможешь?

– Конечно.

Настя улыбнулась.

– А ты не такой подонок, как я о тебе думала.

Стас засмеялся.

– Девчонкам нравятся подонки. А я просто им подыгрываю.

Настя наморщила лоб, пытаясь осмыслить его слова, затем тряхнула головой и пьяненько проговорила:

– Ничего не поняла. По мне, так они просто клюют на смазливую мордочку. Но пробьет двенадцать часов, и твоя физиономия превратится в тыкву. А я… я превращусь в прекрасную принцессу! – Настя икнула и поморщилась. – Ой… что-то меня мутит…

Стас хмыкнул.

– Топай в ванную, принцесса.

Он помог ей пройти в ванную и сам закрыл за девушкой дверь. В ванной зажурчала вода.

Малевич стоял в блоке и обдумывал дальнейшие действия. Ему хотелось чего-нибудь особенного, но чего именно – он не успел придумать. Дверь блока распахнулась, и в прихожую вошел Жиров. Вид у него был гневный.

– Какого хрена ты связался с этой астматичкой? – спросил Жиров.

Это был несомненный вызов. Стас усмехнулся.

– Ого! Кажется, у моего верного Санчо прорезался голос? Кстати, она не астматичка. У нее артрит, заболевание суставов.

Стас старался сохранять разговорный тон, он не был расположен к распрям. Но Жиров, похоже, искал ссоры.

– Тебя потянуло на паршивых размалеванных готок? – осведомился верзила.

В ответ Стас продекламировал:

Ее глаза со звездами не схожи.

Нельзя уста кораллами назвать.

Кривые ноги, бледненькая кожа,

И жирной проволокой вьется прядь…

Усмехнулся и добавил миролюбиво:

– Не парься. Я сниму сливки, а тебе, как всегда, достанется молоко.

– Меня уже достало твое «молоко», – угрюмо проговорил Жиров.

– Ты не понимаешь. В каждом несовершенстве можно найти свою прелесть. Эта девчонка – шедевр.

– Если верить твоей дерьмовой теории, они все шедевры, – огрызнулся Жиров.

Стас почувствовал, что теряет самообладание.

– Она тебе понравится. Говорят, у нее есть татуировка на лобке. В виде адской печи. Угадай, что является жерлом печки?

Жиров скривился.

– Очень смешно. Говорю тебе, хватит с меня чумазых. Меня тошнит от их запаха. Они не пользуются духами, и от них воняет потом.

– С каких пор ты стал таким переборчивым?

– С тех, как ее дружок сунул башку в огонь.

Брови Стаса удивленно приподнялись.

– Ты про Сабурова? С чего ты взял, что они были друзьями?

– Я видел их вместе. И они целовались.

– Ты ничего не путаешь? Гм… – Стас откинул челку и задумчиво улыбнулся. – Что ж, теперь она стала еще желаннее в моих глазах.

Жиров чертыхнулся.

– Говорю тебе: тот, кто с ней свяжется, отправится в ад!

– Всегда мечтал там побывать.

– Когда-нибудь ты там точно будешь, – пообещал Жиров. – Только не в качестве гостя.

Судя по тону, верзила все еще провоцировал ссору, но Малевич не поддался. Он знал про своего приятеля все. Ни одна мыслишка, ни одно намерение не могли укрыться от проницательного взгляда Стаса.

Жиров завидовал внешности Стаса. Завидовал его смазливому лицу, его стройной, гибкой фигуре. А главное – тому, что Стасу не приходилось прилагать никаких усилий, чтобы затащить девчонку в постель. Конечно, Жиров был намного выше Стаса, но при общей грузности фигуры высокий рост не был таким уж неоспоримым преимуществом.

Стас взглянул на хмурую рожу Жирова и тонко усмехнулся. «Тебе не нравится? Но так будет всегда, приятель. Я всегда буду снимать с жизни свежие сливки, а такие, как ты, будут довольствоваться прокисшим молоком. Так распорядилась природа». А вслух он сказал:

– Пойми, Жир, я бы с радостью уступил тебе пальму первенства. Но, боюсь, что твоя пальма не вызовет большого восторга у Насти. Впрочем… – пожал Стас плечами, – ты можешь попробовать.

Жиров отвел взгляд, и Стас понял, что верзила попросту боится.

Настю многие на факультете обходили стороной, искренне считая ее ведьмой. Кроме того, она была абсолютно непредсказуема. Что будет, когда она проспится и обнаружит, что двое мерзавцев затащили ее в постель и всю ночь играли в пинг-понг ее тощим, татуированным телом?

Стас, обожавший непредсказуемость, предлагал Жирову довольно опасную игру. И тот явно колебался.

– Ну, так как? – с ухмылочкой поинтересовался Малевич. – Ты хочешь быть первым?

Жиров резко выдохнул. Какого черта! До сих пор им все сходило с рук. Будет весело и сегодня.

– Пусть все будет как всегда, – сказал он угрюмо. – Но когда закончишь, сбрызни потную готку туалетной водой. Я не такой гурман, как ты.

– Я надушу ее так, что у тебя заслезятся глаза, – пообещал Стас, ухмыляясь. – А теперь пора браться за дело.

И он двинулся к ванной…

Час спустя Стас Малевич вышел из комнаты в блок, застегивая зиппер джинсов. У него были подтянутый смуглый живот и худая плоская грудь. На шее висела тонкая золотая цепочка.

Он заглянул в комнату к Жирову и весело проговорил:

– Первый стрельбу закончил. Твоя очередь, Жир.

Денис лежал на кровати, закинув руки за голову.

– Я не буду, – сказал он угрюмо.

Брови Малевича поползли вверх.

– Чего вдруг?

– Я слышал, как она кричала.

– Ну и что? Тебе не нравится, когда девчонки кричат?

– Мне не понравилось то, что она кричала.

Стас на секунду задумался и пожал плечами:

– А что она кричала?

– Издеваешься?

– Нет. Просто я не прислушивался.

Жиров резко поднялся с подушки и выпалил:

– Она кричала, что покажет нам ад!

– Ну, это всего лишь словесный оборот, – с небрежной усмешкой проговорил Малевич. – Уверяю тебя, мой мальчик, женщины во время оргазма кричат и не такое.

Однако Жирова слова приятеля не убедили.

– Что, если завтра утром она закатит нам скандал? – нервно спросил он. – А то еще потащит в милицию. С дуры станется!

– Гм… – Стас почесал ногтем изящный нос. – Знаешь, я не очень пугливый человек, но твоя идиотская тревога очень заразна. Хорошо, вынеси ее отсюда к чертовой матери. Справишься сам?

– Как-нибудь.

Жиров поднялся с дивана.

Настю он вынес из комнаты Стаса на руках. Поставил ее в прихожей на ноги и привалил спиной к стене.

– Ты чего? – удивленно спросил у него Стас.

Жиров еще несколько секунд разглядывал Настю, а потом вдруг размахнулся и влепил ей пощечину. Голова Насти мотнулась, а Жиров гневно процедил:

– Шлюха!

– Ты что сделал, кретин? – сдавленно крикнул Стас.

– Не бойся, она жива.

Малевич сжал кулаки.

– Болван! Вытолкни ее отсюда!

– Куда?

– Посади в лифт и нажми на первый этаж.

Жиров в сомнении переминался с ноги на ногу.

– Слушай, а может, вызвать ей врача? – неуверенно спросил он.

– У тебя крыша поехала? – взвился на друга Стас.

– А если она окочурится?

– Не окочурится. Проспится, и все будет в порядке. Хватай ее и тащи!

Жиров вздохнул, снова поднял Настю на руки и вышел из блока.

5

В дверь постучали – громко, грубо и бесцеремонно. Мария рывком села в кровати и несколько секунд ошалело смотрела на дверь.

– Кто там? – спросила она хрипло.

– Это Вика! – послышалось из-за двери. – Вика Филонова!

Мария поднялась с кровати и начала нащупывать туфли. Найти их не удалось. Босая, медленно прихрамывающей походкой Мария направилась к двери.

Открыв дверь, Варламова обнаружила не только Вику – рядом с ней стоял Антип, тот самый парень, которого она видела с Настей Горбуновой.

– Что случилось? – спросила Мария ошеломленно.

– Настя Горбунова погибла! – выдохнула Вика.

– Что? – Мария изумленно уставилась на девушку. – Как погибла?

– Она лежит в фонтане! Там полно милиции и толпа зевак! Мы пойдем, расскажем другим!

Вика развернулась и заспешила по коридору. Антип, хмуро сдвинув брови, двинулся за ней.

После ухода ребят Мария пошла в ванную и быстро сполоснула лицо холодной водой.

Сообщение о смерти девушки ошеломило. Впрочем, известие было настолько диким, что Мария не могла до конца поверить в него.

Однако поверить пришлось.

Вскоре она была в сквере. Огромный Ломоносов стоял на постаменте, повернувшись спиной к своему детищу, огромной каменной глыбой подпирающему небо. Листва на деревьях была недостаточно густа, чтобы скрыть суету, царящую в сквере.

Подступы к одному из фонтанов были окружены милицейским кордоном. Студенты, обычно обсиживающие парапет фонтана, были изгнаны, и теперь в зоне фонтана за ограждением находилось множество людей и в милицейской форме, и в гражданской одежде.

Мария вошла в сквер и уже шагнула на красную гравийную дорожку, но на пути у нее вырос молоденький милиционер с погонами лейтенанта.

– Сюда нельзя, – сурово сказал он.

– Она в фонтане?

Милиционер напустил на себя строгий вид, который совершенно не сочетался с его юным, почти мальчишеским лицом.

– Я не имею права с вами разговаривать, – заявил он.

– Да. Извините.

Мария хотела повернуться и уйти, но вдруг увидела за ограждением знакомое лицо.

– Простите! – снова окликнула она милиционера. – Не могли бы вы позвать майора Самарина?

Лейтенант подозрительно прищурился.

– А вы его знаете? – недоверчиво спросил он.

– Да. Мы работали вместе.

– Работали? – Милиционер посмотрел на нее с сомнением. – Что ж… Только, пожалуйста, не заходите за ограждение.

– Не буду, – пообещала Мария.

Лейтенант отошел к группе мужчин в штатском, тронул человека в кепке за плечо, обтянутое темной тканью плаща, что-то тихо сказал ему и кивнул в сторону Марии.

Самарин обернулся. На лице его промелькнуло выражение недоумения. Впрочем, уже в следующее мгновение майор снова натянул на себя маску невозмутимости. Он что-то быстро сказал своим собеседникам, повернулся и неторопливо подошел к Марии.

– Майор! – улыбнулась она.

– Мария Степановна… – Особой радости на лице Самарина не было заметно. – Вы-то здесь каким боком?

– Мимо проходила. Можно мне поглядеть?

Майор на несколько секунд задумался, а потом вдруг дернул плечом:

– Валяйте. Хуже, я думаю, не будет.

Когда майор Самарин и Варламова подошли к фонтану, эксперт – очкастый морщинистый мужчина с лицом истощавшего библейского патриарха – уже осмотрел труп и теперь упаковывал в коричневую кожаную сумку какие-то инструменты. Самарин кивнул твердым подбородком на мертвую девушку, лежащую в сухом фонтане, и сухо осведомился:

– Мария Степановна, вы ее знаете?

– Да, – выдохнула Варламова, – это Настя Горбунова. Студентка из моей группы.

Майор Самарин удивленно на нее покосился, но ничего не сказал.

Эксперт защелкнул замочки сумки и тихо проговорил:

– Сколько лет работаю, а никак не могу привыкнуть…

– К чему? – поинтересовался майор Самарин.

Эксперт выпрямился:

– К тому, что гибнут дети. Девочка года на три младше моей дочери.

– Да, – неопределенно проговорил Самарин, – совсем молодая. Что скажете?

Эксперт вздохнул.

– Погибла, по всей вероятности, от проникающего ранения черепа. Чугунный сток упал ей на голову и проломил череп. Вон тот сток.

На земле, неподалеку от девушки, валялась черная кошачья голова.

– Повторюсь, что таково лишь мое предположение, – сказал эксперт. – Верное оно или нет – покажут вскрытие и анализ.

Майор Самарин был удивлен:

– А как же раны на ее теле? Разве их характер не указывает на насильственную смерть?

Эксперт поправил очки и задумчиво проговорил:

– Количество ран, конечно, наводит на некоторые размышления. Но не их характер. Вы успели их рассмотреть?

– Такое ощущение, что ее резали или кусали, – сказал Самарин.

– Да. Вероятно, так и есть, – согласился эксперт. – Девушка часа четыре пролежала в фонтане. А я заметил в округе множество бродячих собак.

– Неужели собаки настолько… агрессивны? – встряла в разговор Мария.

Эксперт с любопытством на нее взглянул и пояснил спокойно:

– В этом нет никакой агрессии. Когда они взялись за дело, девушка уже была мертва. Время от времени на улицах находят алкоголиков или бомжей, скончавшихся от сердечных приступов или инсультов. Если их обнаруживают не сразу, то спустя несколько часов тела прилично «обрабатывают» бродячие псы.

Мария посмотрела на мертвую девушку, но тут же отвернулась. Эксперт заметил это и усмехнулся:

– Работа не для людей со слабым желудком, верно?

От воображаемой картины кусающих и грызущих тело Насти псов у Варламовой перехватило горло. Пришлось сглотнуть слюну и сделать несколько глубоких вздохов, чтобы снова прийти в себя.

Самарин снял с головы кепку, вытер лысину платком и снова водрузил кепку на место.

– Можете мне что-нибудь о ней рассказать? – спросил он у Варламовой.

Мария медленно покачала головой:

– Не думаю. Мы виделись один раз и беседовали всего минуту. У нее был артрит. Болели суставы.

– Это многое объясняет, – непонятно сказал майор.

– Что именно?

– Люди, у которых болят суставы, неуклюжи. А девушка, скорей всего, была еще и пьяна. Пыталась схватиться рукой за сток, но пошатнулась и упала. Чугунный сток сорвался со стержня и упал ей на голову. Вроде все сходится.

Марию он, однако, не убедил.

– А если кто-то сорвал чугунную кошачью голову со стержня и ударил Настю?

– В таком случае на кошачьей голове должны остаться отпечатки, и мы их найдем, – отчеканил в ответ майор Самарин. – Давайте отойдем от фонтана.

Мария охотно подчинилась. Оказавшись у ограждения, майор нетерпеливо спросил:

– Ну?

– Что? – не поняла Варламова.

– Теперь вы мне расскажете, чем здесь занимаетесь? В последний раз, когда мы виделись, вы были кем-то вроде Марии Дэви Христос с чаплинской тросточкой. А теперь говорите, что девушка была вашей студенткой. Когда вы успели сделать столь головокружительную академическую карьеру?

– Меня пригласили прочесть спецкурс по магическим культам.

Самарин прищурил недоверчивые глаза.

– Вот как… – неопределенно проговорил он. – И давно?

– Преподаю? Сегодня будет второй день.

Майор усмехнулся.

– Забавно. Стоило вам появиться в университете, как мы тут же нашли в фонтане мертвую девушку.

– А еще вчера упал самолет в Нигерии и разбился автобус с туристами в Израиле, – сказала Мария. – Думаете, я и в этом замешана?

– Автобус с самолетом далеко, – невозмутимо возразил майор, – а девушка – вот она, рядом.

Мария выпустила воздух через сжатые зубы. Затем повернулась и похромала прочь.

– Куда вы? – окликнул ее майор Самарин.

– Мне пора на занятие.

– Если я позвоню, возьмите трубочку, хорошо?

– Всенепременно.

Марию разбирала злость. Она помогла Самарину найти дюжину пропавших людей, и отношения у них до сих пор были почти приятельские. Но стоило кому-то погибнуть, а Марии оказаться рядом, как он тут же забыл про все, что их связывало, и стал «принюхиваться к ее следу». Что за человек! Где их таких делают?

Впрочем, Самарин ведет себя так, как должен. Подозрительность – профессиональная черта сыщика.

Внезапно Мария себя осадила: «Боже, о чем я думаю? Ведь Настя Горбунова умерла! И это уже вторая смерть за последние две недели».

Варламова остановилась и взглянула на высотку. Трехсотметровое здание нависало над ней, подобно огромному чудовищу. Внезапно проснулся ветер. И заметался вдоль улицы, как живое существо.

«А что, если Колю Сабурова и Настю Горбунову убил один и тот же человек?» – подумала вдруг Мария. Правда, между обгоревшим трупом и телом девушки с проломленной головой мало общего. Но, возможно, убийца специально обставляет убийства таким вычурным, почти театральным, антуражем, чтобы запугать или впечатлить кого-то. Кого же?

Перед глазами Варламовой встала черная чугунная, с пятнами крови кошачья голова. Мария передернула плечами.

– Что же здесь, черт возьми, происходит? – тихо пробормотала она и снова посмотрела на высотку, словно надеялась услышать ответ.

Ответа не последовало. Мария зашагала дальше. Трость мягко постукивала по влажному асфальту. В лужах плавали желтые листья.

Мучил Варламову и еще один вопрос, связанный со вчерашним видением. Почему видение посетило ее само собой – в людном месте, посреди дня? Последние полтора года ей приходилось прибегать к помощи наркотиков, чтобы погрузиться в транс. Но даже наркотики ничего не гарантировали.

Может быть, во всем виновата особая аура высотки?

После вчерашнего видения Мария была уверена, что рассказы о замурованных в стены ГЗ трупах – не выдумка. Десятки строителей-зэков нашли здесь свое последнее пристанище. Похороны немецких заключенных обошлись бы не слишком дорого, но государство – в трудные послевоенные годы – берегло каждую копейку. Зачем спускать тело мертвеца вниз и везти его на погост, если можно просто замуровать в кирпичную кладку стены?

В конце концов, это даже традиционно для нашей страны, размышляла Варламова. Ведь в Кремлевской стене тоже замурованы урны с человеческим прахом, что никого не удивляет. Этакий колумбарий имперского значения прямо в центре столицы. А перед стеной мертвых – мавзолей с самым главным мертвецом, которому современное искусство бальзамирования подарило пусть и мнимое, но все же бессмертие.

Мария вздохнула.

Так что с ней произошло сегодня? Впервые видение не подчинялось ее воле, а жило по своим собственным законам, что Мария явственно почувствовала. Если бы инвалидное кресло решило сбить ее с ног и проехать по ней, она бы ничего не смогла поделать. Все выглядело так, словно видение было чужим, а она, Мария Варламова, была в этом видении, вернее – в чужом кошмарном сне, всего лишь персонажем. Гостем, которому позволили наблюдать, но от которого не потерпели даже намека на своеволие.

До начала занятия оставалось полтора часа. Ночью, под самое утро, Мария хорошенько промассировала ногу и выпила целую горсть противовоспалительных и обезболивающих таблеток. Теперь она чувствовала себя вполне сносно и даже была готова к небольшому подвигу.

6

Лестница круто уходила вниз. Мария сжала зубы, мысленно перекрестилась и, ухватившись свободной рукой за перила, начала спуск.

Ступенька… Еще ступенька… Еще одна… Для хромоногого калеки в жизни нет ничего страшнее лестницы, ведущей вниз, думала Мария. Это как для здорового человека – спрыгнуть с километровой высоты с порванным парашютом, зная, что запасного парашюта нет.

Вот и еще одна ступенька пройдена… Больное колено едва не подвело Марию, но она все-таки устояла на ногах и теперь замерла, чтобы немного передохнуть.

Черт бы побрал этого Лосева! И черт бы побрал ее собственное любопытство, заставившее стащить у увальня конверт с фотографиями!

Отдохнув, Варламова продолжила спуск.

Она давно не доверяла ничьим суждениям. И если на свете существовало место, которое – по той или иной причине – интересовало Марию, то предпочтительным для нее было увидеть его собственными глазами. Пусть даже ей придется совершить головокружительный спуск в девятый круг ада, где корчится в муках вмерзший в лед Люцифер.

Спуск занял довольно много времени, но вот она внизу. Теперь нужно пройти в женскую раздевалку и осмотреться. Спустя пару минут Мария оказалась на месте.

Что ж, все здесь именно так, как на фотографии. Мария оглядела стены, пытаясь найти замаскированную фотокамеру, – она отлично помнила точку съемки. И вскоре ее старания увенчались успехом.

Мария нахмурилась, процедила сквозь зубы грязное ругательство, затем повернулась и вышла из раздевалки. Пройдя в задумчивости пару шагов, она едва не наткнулась на невысокого пожилого мужчину в синем халате. На того самого, который принес Лосеву конверт с фотографиями. Багровый нос и отечное лицо сильно пьющего человека, усталые затравленные глаза.

Мужчина хотел пройти мимо, но Мария властно окликнула его:

– Эй, вы!

Тот вздрогнул и остановился. Посмотрел на Марию неприязненным, испуганным взглядом.

– Вам чего?

– Хочу записаться в бассейн.

– Это не ко мне. Я простой техник, слежу за водой и наполнением.

Он снова хотел уйти, но Мария не собиралась так просто от него отставать.

– И как вам? – спросила она. – Нравится?

– Вы о чем? – не понял техник.

– О вашей работе.

На его испитом лице появилось выражение удивления.

– Не жалуюсь.

– Наверное, платят хорошо?

Мужчина облизнул губы и нервно глянул по сторонам, будто опасался, что на помощь чокнутой хромоножке может кто-то прийти. Никого не обнаружив, он осмелел и развязно проговорил:

– Послушайте, дамочка… Шли бы вы отсюда к…

– Я вас раздражаю? – Мария улыбнулась. – Странно. Обычно люди испытывают по отношению к инвалидам жалость и сочувствие.

– Хотите, чтобы я вам посочувствовал?

– Не очень.

На сей раз мужчина посмотрел угрожающе.

– Тогда какого черта вам от меня надо?

– Да никакого. Просто хотела поговорить.

– Хотите поговорить – звоните в секс по телефону.

– Грубиян, – процедила Мария сквозь зубы и повернулась, чтобы идти.

– Стерва… – тихо прошептал красноносый у нее за спиной.

Мария обернулась:

– Что вы сказали?

Техник растянул губы в резиновую улыбку и ответил:

– Я сказал: «Всего доброго. Заходите к нам почаще».

– Гарантируете, что я не утону?

Резиновые губы растянулись еще шире, обнажив желтоватые зубы, для пересчета которых хватило бы пальцев на одной руке.

– Лично за этим прослежу, – ответил техник насмешливо.

Мария на несколько секунд задумалась, прикидывая дальнейшие варианты поведения, но ничего путного не надумала. Нужно было взять его врасплох. Может быть, еще не поздно попробовать?

Она посмотрела на техника холодным взглядом и четко проговорила, подражая героине любимого телесериала:

– Ну, хватит. Меня зовут Мария Степановна Варламова. Я – старший следователь прокуратуры. А теперь назовите мне ваши имя и фамилию. Быстро!

Техник попятился.

– А-а… – сглотнул он слюну, – документ у вас есть?

Мария достала из сумочки читательский билет библиотеки имени Некрасова и махнула им перед лицом техника.

– Итак, как ваша фамилия?

– Ребров я, – ответил техник почти испуганно. – Иван Андреевич.

– Гражданин Ребров, вы влипли в неприятную историю. Мне достаточно одного звонка, чтобы сюда приехала опергруппа и надела на вас наручники. Но я пока не собираюсь звонить, просто хочу задать пару вопросов.

Техник вновь судорожно облизнул губы. Вероятно, сейчас ему страшно захотелось выпить.

– Да я, собственно… А про какую историю вы говорите? Я что-то не совсем…

– Около двух недель назад в студенческом общежитии ГЗ сгорел студент. Вы об этом слышали?

– Д-да…

– Трагедия произошла двенадцатого сентября, в девять часов вечера. Где вы были в тот момент?

– Точно не помню. – На лице техника Реброва отразилось недоумение. – Думаю, что в баре. Пил пиво.

– В каком именно баре?

– Так это… «Ход конем», рядом с метро. Я туда почти каждый вечер захожу, живу недалеко, – поспешно пояснил он.

– Вы были один?

– Да… То есть нет. С парой приятелей.

– Они могут подтвердить?

– Конечно!

Мария уже пожалела, что ввязалась в игру. Она совершенно не представляла, что спрашивать дальше и как себя вести. Подражать майору Самарину? Но в его «весовой категории» она бы не смогла работать при всем желании.

Паузы в несколько секунд хватило, чтобы Ребров взял себя в руки и перешел в контрнаступление.

– Можно и мне вопрос задать? – заговорил он нервным, почти гневным голосом. – С какого такого перепоя вы решили, что я причастен к смерти мальчишки?

Марии не понравился его тон. Чтобы окончательно прижать техника к стене, она решила раскрыть карты.

– Я знаю, что вам есть что скрывать, – сказала она, не сводя колкого взгляда с лица Реброва. – Коля Сабуров мог случайно узнать про ваши темные дела.

И снова на лице мужчины промелькнул испуг, а его голос дрогнул:

– О каких таких «темных делах» вы говорите?

– Мне известно о вашем побочном заработке, – ответила Варламова. – О фотокамере в женской раздевалке. Хотите узнать, что написано по данному поводу в Уголовном кодексе?

Ребров побледнел.

– Это произвол, – пробормотал он, – голословное обвинение. Я буду жаловаться.

Мария проигнорировала его монолог.

– За распространение порнографии вас ждет срок от трех до семи лет, – сообщила она сухим, жестким голосом.

– Я не распространял, – пробормотал Ребров, бледнея. – Я делал их для себя. Я… люблю смотреть.

Марию едва не стошнило.

– Носит же земля таких мерзавцев! – проговорила она с отвращением. – Самым лучшим выходом было бы вызвать сюда отцов тех девчонок и посмотреть, как они надают тебе по шее.

Мария достала из кармана сигареты, но вспомнила, что находится в помещении, где нельзя курить, и спрятала пачку обратно. А техник Ребров внимательно изучал ее лицо.

– Вы ведь никакой не следователь, – сказал он вдруг. Шершавый язык снова прошелся по сухим губам. – Не следователь, да?

Мария не видела причин продолжать спектакль.

– Нет, – призналась она. – Я не следователь.

Лицо Реброва побагровело.

– Тогда что вам нужно? Хотите меня шантажировать? Но у меня нет денег. Послушайте… Не знаю, кто вы, но умоляю: оставьте меня в покое.

И он забормотал какие-то извинения, оправдания. Слова вылетали из его сухого рта невнятно, а на глазах, воспаленных и красных, как у бассета, выступили слезы. Взгляд мужчины молил о пощаде. Мария увидела перед собой спившегося, несчастного человека. Жалеть его она не собиралась, но давить на пропойцу желание пропало.

– Ладно, – сказала она. – Я не карательный орган и дам вам шанс. Как только я уйду, вы пойдете в женскую раздевалку и снимете камеру. Сделаете?

Ребров молчал.

– Не слышу, – повысила голос Варламова. – Сделаете или нет?

– Да… сделаю… – прошептал техник.

– Имейте в виду, я прослежу. И если попробуете меня обмануть, я передам фотографии в милицию и сообщу им ваше имя. Кстати, забыла предупредить: я записала наш разговор на диктофон. На этом все.

Она повернулась и зашагала к выходу. И услышала за спиной:

– Да, на этом все.

Мария не поняла, почему техник повторил ее слова таким странным тоном. Впрочем, у нее не было никакого желания выяснять. Потому что голова была занята мыслями о мучительном и долгом подъеме по узкой лестнице с крутыми ступеньками, который ждал впереди.

7

– Алло, это я… – Ребров плотнее прижал трубку сотового к уху. Губы его дрогнули. – Я знаю, что ты запретил мне звонить без дела. Но у меня есть дело, и оно очень важное… Не вопи, а просто послушай. Ко мне тут заходила хромая тетка и представилась следователем… Она откуда-то знает про камеру… Не вопи… Нет, документ не показала, просто взяла на понт… Ты же знаешь: когда я с похмелья, меня можно взять голыми руками… Что? Как выглядела? Ну… хромая, с тросточкой… Стрижка как у мальчика… Да нет же! Она уже про все знала… Не знаю, откуда… Да, я помню, что ты меня предупреждал. Но каждый зарабатывает как может… Хорошо, я понял.

Ребров сунул трубку в карман. Подумал немного, снова достал, набрал номер и приложил к уху.

– Лось, сворачивай свой балаган и уходи на дно! Мы под колпаком. Как-как… не знаю как. Возьми отпуск и не показывайся в ГЗ, пока я не скажу. Я попробую решить проблему… Да не скули ты! Все, отбой… Я сказал: отбой!

Убрав трубку, Ребров вздохнул. Затем, ссутулившись, заковылял к заветному шкафчику, где у него была припрятана ополовиненная поллитровка.

Глава 4

1

И вновь этот странный парень возник у нее на пути. Он стоял у стены ГЗ и смотрел прямо перед собой. Перед ним были влажные деревья, асфальтовая площадка и несколько мокрых скамеек. Обычный пейзаж. Ничего, заслуживающего столь пристального и всепоглощающего внимания. По всей вероятности, он давно уже так стоял.

– Антип! – негромко окликнула его Мария.

Он повернул голову, взглянул на нее отсутствующим взглядом и произнес без всякого выражения:

– А, это вы. Здравствуйте.

Затем прикрыл веки и принялся тереть их кончиками пальцев, словно совсем обессилел или долго напрягал глаза. Пальцы у него были длинные и слегка узловатые.

– Сегодня самое ужасное утро в моей жизни, – сообщил Антип, отводя руки от лица. Говорил он горловым, сдавленным, очень усталым голосом.

Мария всегда считала излишними и бессмысленными выражения соболезнований, поэтому она просто спросила:

– Вы с ней были очень дружны?

Он покачал головой:

– Не думаю.

Но в глазах его что-то промелькнуло, что дало Марии основание спросить:

– Ты ведь не был в нее влюблен?

Несколько секунд Антип молчал. Потом сказал:

– Нет. Но мог бы. Думаю, мне просто не хватило времени.

– Понимаю.

Мария достала сигарету и закурила. Они помолчали.

– Ты был с ней вчера вечером? – тихо спросила Варламова, убирая в карман зажигалку.

– Да, – так же тихо отозвался Антип. – Вчера вечером… вернее, уже ночью… мы устроили спиритический сеанс в комнате Коли Сабурова.

Признание Антипа поразило Марию.

– И кому в голову пришла такая мысль? – удивленно спросила она.

– Коле. Он сам попросил… Не сейчас, конечно, а когда еще был жив. Месяца два назад.

– Значит… он собирался умереть?

Антип на секунду задумался, потом нахмурил лоб и ответил:

– Я бы так не сказал. Колька любил свою жизнь.

– Жизнь в инвалидном кресле? Она ему нравилась?

– Он на этом не циклился. И не комплексовал. К тому же собирался изобрести биохимический стимулятор для роста нервных окончаний. Не скоро, конечно, а лет через десять-пятнадцать. Если бы он изобрел такую штуку, то снова смог бы ходить.

Мария вздохнула глубоко, как могла, чтобы заполнить странную пустоту, которую вдруг ощутила внутри.

– Зачем ему понадобился спиритический сеанс?

Антип коротко, несколько натянуто улыбнулся:

– Колька всегда хотел знать, что будет потом.

– Потом?

– После смерти, – пояснил Антип с улыбкой, значение которой было трудно определить. – Коэффициент умственного развития Коли был чуть меньше двухсот. Люди с такими способностями часто психически неуравновешенны. Обычно они замыкаются в мире своих фантазий или углубляются в непроходимые и жутковатые чащобы рассуждений.

– Да, но при чем тут спиритические сеансы?

– Ну, тут как раз все просто. Коля прочел где-то, что Виктор Гюго был ярым сторонником спиритических сеансов. Он два года подряд почти каждый вечер вертел столик и вызывал духов Шекспира, Данте, Мольера и даже Иисуса Христа. Многие знаменитые и умные люди верили в духов. Вот Коля и решил, что спиритический сеанс – самый легкий способ поговорить с мертвецами.

– И что вы сделали?

– Провели сеанс по всем правилам. Только у нас ничего не получилось. Духи не хотели открывать нам своих секретов.

– Весьма благоразумно с их стороны, – заметила Мария.

Антип неловко усмехнулся, словно сожалея о том, что сказал слишком много. Однако после заминки продолжил:

– Из-за того, что духи не приходили, Коля страшно злился. Стал грубить всем вокруг. Сказал как-то Жирову, что тот – лакей Стаса Малевича. А Витьку Бронникова во время лабы по химии обозвал идиотом.

– Я вижу, ты хорошо знаком с ребятами из Колиной группы.

Антип пожал плечами:

– В последнее время я часто заходил за Настей после занятий.

Прищурившись, он оглядел Варламову с головы до ног, помолчал, словно в раздумье, затем пояснил:

– Мы дали друг другу слово: если кто-то из нас умрет, то двое оставшихся устроят спиритический сеанс.

– И тот из вас троих, кто умирает первым, посылает оставшимся весточку с того света?

– Точно, – кивнул Антип.

Он поднес руку к лицу и медленно растопырил пальцы, словно собирался провести спиритический сеанс прямо сейчас, но тотчас же спрятал их, сжав кулаки. Мария заметила, что на его ногтях остались пятнышки от черного лака.

– Значит, вы с Настей устроили ночью сеанс?

Он кивнул:

– Да. А сперва пригласили на него ребят из Колиной группы. Я не ожидал, но они все пришли.

– И даже Виктор Бронников?

– Да.

– Но ведь он не верит в духов.

– Никто из них не верит в духов. Для них это была просто забава. Малевич и Жиров приволокли на сеанс полную сумку пива.

Начал накрапывать дождь. Антип провел рукой по длинным черным волосам, ото лба к затылку, посмотрел на ладонь и вытер ее о джинсы.

– Зачем понадобилось приглашать их на сеанс? – спросила Мария.

– Так Коля хотел. Он часто заводил разговор о потустороннем мире, и над ним все смеялись. Вот он и задумал им показать… Мария Степановна, может, зайдем внутрь?

– Да, но сначала договорим. Что случилось во время сеанса, Антип?

– Ну… Было кое-что. Когда мы спросили дух Сабурова, что с ним случилось, блюдце со стрелкой стало указывать на буквы. А буквы стали складываться в слово.

– Какое слово?

Антип передернул плечами и помедлил с ответом.

– Это было слово «убийство», – сказал он через несколько секунд. – Настя попросила дух материализоваться и указать на убийцу, но тут у Вики Филоновой сдали нервы, она схватила блюдце и запустила им в стену.

– Что было потом?

Антип пожал плечами:

– Да ничего. Стас Малевич и Жиров стали смеяться. Эдик Граубергер, уходя, обозвал нас идиотами. А Витька Бронников сказал, что было забавно, но если мы еще раз попытаемся сделать из него дурака, он вышвырнет нас в окно.

– А вы действительно все это подстроили? – осведомилась Мария.

Он опустил взгляд и уставился на носки давно не чищенных туфель.

– Лично я ничего не делал. А что касается Насти… Ее расспросить уже нельзя. Простите, но мне все же пора идти.

Антип попрощался и двинулся к двери. Мария его не задерживала.

2

В холле ГЗ Варламова увидела большой портрет Насти Горбуновой, перевязанный черной лентой.

Под ним, на журнальном столике, стояла большая фарфоровая ваза с цветами. Больше всего почему-то белоснежных кал. Их упругие белые чаши были похожи на уши, настороженно вслушивающиеся во все, что происходит вокруг.

– Думаю, это самоубийство, – услышала Мария за спиной звонкий девичий голос.

– Да, – отозвался второй, – скорей всего.

Мария оглянулась. В паре шагов от нее стояли две девушки.

– Вы ее знали? – спросила их Мария.

Девушки окинули ее любопытными взглядами.

– Да, – ответила одна из них.

– Она правда была сумасшедшей?

Девушки усмехнулись.

– Настя тусовалась с готами, а у них у всех крыша не на месте, – сказала вторая. – Они все помешались на смерти.

Варламова повернулась и заковыляла прочь от портрета, постукивая тростью о мраморный пол. За спиной у нее послышался громкий шепот.

– Кто это?

– Не знаю. Но судя по виду – ее мамочка.

– Или бабушка.

Девушки захихикали. Мария стиснула зубы и ускорила ход.

На кафедре был один Завадский. Увидев Марию, он нахмурился. Затем встал, выдвинул для нее стул, подождал, пока она сядет, а потом сел сам, держась очень прямо.

– Как вам у нас? – поинтересовался завкафедрой.

– Нормально, – ответила Мария, не желая вдаваться в подробности.

Завадский помолчал, уставившись взглядом в стол.

– Мария Степановна, вы, конечно, уже слышали о погибшей девушке?

– Да.

– Ужасная смерть. Впрочем, любая смерть ужасна.

Он вынул из кармана пиджака маленькую жестяную коробочку, открыл ее, достал леденец и бросил в рот.

– Бросаю курить, – объяснил Завадский, перехватив удивленный взгляд Марии. Затем хрустнул леденцом и спросил: – Я слышал, вы решили ставить «Гамлета»?

Мария кивнула:

– Да. Мы уже начали репетиции.

– По-моему, глупая затея. Зачем отвлекать ребят от учебы?

– Постановка – ее часть. Вы ведь сами хотели, чтобы они попытались осмыслить иной стиль мышления. То, что творится в мозгах у Гамлета, должно заинтересовать их.

– Вряд ли их заинтересует сумасшедший, которого гложут бесконечные сомнения. Они для этого слишком большие рационалисты. Говорят, вы уже подружились кое с кем из ребят.

– Я бы не назвала наши отношения дружбой.

Завадский кивнул в знак того, что понимает, о чем она говорит.

– Мария Степановна, у меня к вам просьба. Пожалуйста, не пудрите ребятам мозги рассказами о мертвецах и призраках. Они сейчас в самом начале пути. Разум молодого человека нестоек и податлив.

– Вы хотели сказать: открыт всему новому?

Завадский отрицательно качнул головой.

– Нет. Именно нестоек. И не нужно подвергать его… ну, скажем так: различного рода искушениям. Ребята выбрали для себя путь науки. Мне бы не хотелось, чтобы они сворачивали с этого пути. Я заведующий кафедрой и чувствую ответственность за судьбу каждого из них. Исходя из всего вышесказанного.

Мария вздохнула.

– Вы упертый традиционалист и консерватор.

– Да. Я традиционалист и консерватор. И скажу прямо: я не хочу, чтобы вы проводили со студентами больше времени, чем того требует учебный план.

– Максим Сергеевич, я не собираюсь с вами ссориться. И не собираюсь обсуждать с вами тему неформальных отношений между преподавателями и студентами. Уверена, что вам этого тоже не хочется.

Завадский нахмурился. Марии показалось, что на его смуглых скулах проступил легкий румянец.

– Странный у нас с вами разговор, – хрипло проговорил он и отвел взгляд.

Мария подумала, что Завадский похож на усталого пожилого льва, попавшего в ловушку и не знающего, как теперь из нее выпутаться.

– Ладно, – сказал он, вздохнув. – Не знаю, зачем я затеял этот разговор. На фоне произошедших событий он совершенно неуместен.

В кармане у Завадского зазвонил мобильный телефон. Завадский достал трубку, мельком глянул на дисплей и приложил ее к уху:

– Слушаю вас.

Мария встала из-за стола и, тяжело опираясь на трость (почему-то под его взглядом она особо остро почувствовала свою ущербность), двинулась к двери.

Выходя, она столкнулась с Викой Филоновой, которая входила на кафедру.

– Здравствуйте, Мария Степановна, – поприветствовала та, почему-то отведя взгляд.

– Здравствуй. Хотя мы уже, кажется, здоровались.

– Ах да… – Вика воззрилась на Завадского. – Максим Сергеевич, можно?

Завадский прикрыл телефон ладонью и спросил:

– У тебя что-то срочное?

– Да, – отозвалась Вика.

– Хорошо, входи.

Как только дверь за Марией закрылась, Вика Филонова прошла к столу, обошла стул, на котором сидел Завадский, и, встав у заведующего кафедрой за спиной, положила руки ему на плечи.

Завадский нахмурился и строго сказал:

– Убери руки.

– Почему? – удивилась Вика.

– Кто-нибудь может войти и увидеть.

Вика нехотя убрала руки, отошла от мужчины и села на стул, на котором минуту назад сидела Варламова.

– Ты кому-нибудь рассказывала о наших отношениях? – спросил Завадский, стараясь не смотреть Вике в глаза.

– Что вы, Максим Сергеевич! Конечно, нет. Кстати, я зашла не просто так. У меня есть важная новость. Но теперь даже не знаю, как поступить… Вдруг эта новость тебя убьет?

– Что за чушь?

Вика надула губки и пожала плечами:

– В последнее время ты стал таким нервным.

– Прекрати говорить загадками и скажи, в чем дело.

Вика опустила взгляд в стол и провела пальчиком по блестящей полировке.

– А ты не будешь рычать и швыряться в меня книгами? – поинтересовалась девушка.

– Нет.

– Ну, тогда скажу. – Она подняла на Завадского взгляд и проговорила совершенно спокойным голосом: – Дело в том, что я беременна.

Лицо Завадского окаменело.

– Что?

– Я беременна. От тебя.

Завадский сдвинул брови. Взгляд его выражал полную растерянность.

– Беременна… – эхом произнес он, словно надеялся, что от повторения смысл слова каким-то образом изменится. – Какой срок?

– Недели две.

Завадский облегченно вздохнул.

– Это немного. Что ты намерена делать?

– Все зависит от тебя. Но скажу сразу: на аборт я не пойду.

Лицо заведующего потемнело.

– Ты понимаешь, что говоришь? – раздраженно осведомился он.

Вика пожала плечами:

– Вполне. Не понимаю, в чем тут проблема? Твой сын вырос и живет отдельной семьей. Жену ты давно не любишь. Брось ее и женись на мне.

Завадский поднял к лицу руки и потер пальцами виски.

– Ты же знаешь, я не могу, – медленно, как бы с трудом проговорил он.

– Можешь, – возразила Вика. – Предупреждаю: я не намерена сдаваться и буду за тебя бороться. Когда твоя жена узнает о нас, она сама тебя бросит.

На губах Завадского появилась горькая усмешка.

– Боже, девчонка-студентка указывает мне, что делать… Как я мог до такого дойти? – Мужчина снова вздохнул. – Ну, хорошо. Я должен все обдумать. Дай мне время.

Вика покачала головой:

– Нет. Ты должен решить сегодня.

– Почему именно сегодня? – устало и безнадежно спросил Завадский.

– Потому что мне надоела неопределенность, – резким, звенящим от ярости голосом ответила Вика.

Она хотела еще что-то добавить, но дверь у нее за спиной распахнулась, и в кабинет вошел Ковалев в сопровождении пожилой преподавательницы физики.

Вика поспешно вскочила со стула.

– Спасибо, что вошли в мое положение, Максим Сергеевич, – прощебетала девушка, как бы в продолжение разговора. – Через три дня я сдам реферат. До свидания.

Она заспешила к двери, кивнула по пути Ковалеву и его спутнице и выскочила в коридор.

3

В коридорах и холлах ГЗ было людно. Стоял тот особый тихий гвалт, к которому уши быстро привыкают, – он становится чем-то вроде необходимого фона. У стены, в паре метров от двери поточной аудитории, стояли Стас Малевич и Денис Жиров.

Мимо проходили студенты, и никто не обращал на них внимания.

– Какого черта ты сделал? – негромко проговорил Стас, сверля лицо Жирова гневным взглядом.

– Не понимаю, о чем ты, – отозвался Жиров, надменно и упрямо надув губы.

– Я просил тебя избавиться от девчонки, – тем же глухим, рокочущим голосом сказал Малевич. – Но не убивать ее!

Жиров вытаращил на приятеля глаза.

– Рехнулся? Я ее не трогал! Погрузил в лифт и отвез вниз, как ты сказал.

Стас поморщился и быстро глянул по сторонам, затем снова воззрился на Жирова и хрипло прошептал:

– Тихо, не ори. Вахтер тебя не видел?

– Если только во сне. Он дрых на диване без задних ног. Храпел на весь холл.

Малевич наморщил лоб, размышляя. Наконец вздохнул и сказал:

– Ладно. Будем считать, что я тебе поверил. О том, что было ночью, – никому. Понял?

– Понял, не дурак. Мог бы и не говорить.

У Стаса запиликал телефон. Он глянул на дисплей и нахмурился.

– Слушай, Жир, у меня тут конфиденциальный разговор. Поброди где-нибудь, но чтобы я тебя увидел, когда его закончу.

– Так говори при мне.

– Блин, ты что, Жир, глухой? Повторяю: это конфиденциально. Ну, иди же, только недалеко.

– Ладно, как скажешь, – пожал плечами Жиров и отошел от Стаса.

Тот нажал на кнопку соединения и быстро прижал трубку к уху:

– Да, Максим Сергеевич, слушаю!

– Стас, ты сейчас можешь говорить? – услышал он глуховатый голос Завадского.

– Да, могу.

– Слушай внимательно: мне нужно, чтобы ты переспал с Викой Филоновой.

У Малевича отвисла челюсть.

– Вы хотите, чтобы я… – Стас сглотнул слюну. – Но зачем вам…

– Надо. Ты переспишь с ней. И сделаешь так, чтобы были свидетели. Хотя бы Жиров. Пусть он войдет к тебе в комнату и застукает вас с Викой в постели. Было бы неплохо, чтобы с ним был кто-нибудь еще. Кстати, у тебя есть фотоаппарат?

– Конечно.

– Воспользуйся им.

Малевич посмотрел на Жирова, который стоял метрах в десяти от Стаса и корчил ему рожи, отвернулся и спросил:

– Максим Сергеевич, а что я буду с этого иметь?

– Поедешь на студенческую конференцию в Милан и будешь представлять там нашу кафедру, – ответил Завадский. – Кроме того, я включу твое имя в список на стажировку. Ты ведь мечтал поучиться в Кембридже? У тебя будет целых два семестра.

В трубке что-то щелкнуло. Стас понял, что Завадский бросил в рот леденец и раскусил его.

– Максим Сергеевич, – снова заговорил Стас, – Вика залетела, да?

– Возможно.

– Вы не знаете точно?

– Нет. И у меня нет желания уточнять. Просто сделай так, как я говорю, и ты получишь все, что я обещал.

– А не обманете?

Завадский усмехнулся.

– Я тебя когда-нибудь обманывал?

– Нет.

– Значит, у тебя нет поводов сомневаться в моей честности?

– До сих пор не было.

– Тогда действуй. Только без насилия.

– Само собой.

Стас уже отнимал трубку от уха, как вдруг услышал:

– Подожди…

Малевич снова прижал трубку к уху.

– Да, Максим Сергеевич?

– Ты случайно не в курсе, что Настя Горбунова делала в фонтане ночью?

– Максим Сергеевич, я уже все сказал следователю.

– А теперь скажи мне.

– Ладно. Я понятия не имею, что эта дура делала в фонтане.

– Ясно. Надеюсь, наш разговор останется между нами?

– Само собой.

Завадский вздохнул.

– Ну, хорошо. Держи меня в курсе. И я тоже буду держать тебя в курсе.

– По поводу чего? – не понял Стас.

– По поводу расследования, которое ведет майор Самарин. Вдруг он раскопает что-нибудь новое.

Стас нахмурился.

– А мне-то это зачем?

– Не знаю. Вдруг понадобится… Ну, бывай.

И Завадский отключил связь. Увидев, что Стас опустил телефон, Жиров подошел к нему и с любопытством спросил:

– Ну? Чего там?

Стас прищурил карие глаза и сухо поинтересовался:

– Ты что-нибудь рассказывал Завадскому про минувшую ночь?

– Ты что, охренел? – вылупился на него Жиров. – Конечно, нет!

– А кому-нибудь другому рассказывал?

– Нет, конечно! А что?

– Да Завадский чего-то мутит. То ли на что-то намекает, то ли мне показалось.

– Так это он звонил?

– Ну.

– Завадский мужик темный… – задумчиво произнес Жиров. – Что будем делать-то?

Стас усмехнулся.

– Ничего. Главное – держи рот на замке. Кстати, сегодня вечером ты мне нужен.

– У нас что-то намечается?

– У меня – да.

Жиров ощерил рот в улыбке и восторженно проговорил:

– Йес!

– Рот закрой, – поморщился Стас. – На сей раз тебе ничего не перепадет.

– Как это? – не понял Жиров.

– А вот так. – Стас Малевич нахмурился, и веки его дрогнули, словно он внезапно что-то вспомнил. – Есть и еще кое-что. И ты снова мне понадобишься.

– О чем ты?

– Позже узнаешь. Главное – будь рядом.

Жиров глянул на приятеля исподлобья.

– Ты что, не доверяешь мне?

– Доверяю. Кому мне еще доверять, как не тебе? Ты ведь мой друг, верно?

– Верно. Но…

Стас выставил вперед кулак и улыбнулся:

– Чин-чин?

– Чин-чин, – вяло отозвался Жиров и слегка стукнул кулаком по кулаку Малевича.

Тот кивнул:

– Вот и хорошо. Придет время, и я все тебе объясню.

4

Учебный день подходил к концу. Второе занятие по спецкурсу Варламовой прошло без эксцессов. Студенты сидели притихшие, никто не пытался острить, никто не хотел дискутировать. Уже к завершению лекции Мария подумала: не заговорить ли с ними о Насте Горбуновой? Но – не решилась. Просто не знала, как.

После лекции Мария пообедала, потом сходила в библиотеку первого гуманитарного корпуса и немного почитала. Затем вернулась к себе в комнату, проглотила несколько обезболивающих таблеток и прилегла немного отдохнуть. И сама не заметила, как уснула.

Сон приснился душный и тревожный. Мария видела больного сына, лежащего на кровати. Почему-то у него было лицо Антипа. Сын не хотел с ней говорить, и Мария чувствовала себя ужасно виноватой. Потом пришел врач и выгнал ее из палаты.

Когда за Марией закрылась дверь, она взглянула на номер больничной палаты и с ужасом увидела три цифры – 935. С этими цифрами было связано что-то плохое, но во сне Мария никак не могла вспомнить, что именно.

Потом она услышала тихий скрип, словно кто-то катил перед собой тележку (или инвалидное кресло?), а вслед за тем сын тихо и испуганно позвал ее из палаты. Мария открыла дверь и ворвалась внутрь. Глеб сидел на кровати и с ужасом смотрел куда-то в угол. В углу Мария не увидела ничего, кроме черной тени. Она бросилась к сыну и обняла его.

Скрип инвалидного кресла становился громче. Зловещая тень в углу комнаты разрасталась.

– Укрепи мои силы, Господи! – прошептала Мария и прижала голову Глеба к своей шее…

Когда Мария проснулась, за окном уже темнело.

После сна в душе остался неприятный осадок. Варламова вынула сигарету из лежащей на столе пачки и с трудом закурила – пальцы ее тряслись. Глядя в окно, она затянулась, совершенно не чувствуя вкуса дыма.

Внезапно Марию охватило чувство, будто в мыслях у нее все перепуталось, а внутри головы закачался тяжелый маятник. Мария стиснула виски ладонями и с силой сжимала их несколько секунд.

Убрав наконец руки, Мария посмотрела на письменный стол, где лежал конверт, из которого торчали глянцевые уголки снимков. С конверта перевела взгляд на циферблат часов. Затем затушила окурок в пепельнице и тяжело поднялась с дивана.

Через полчаса начиналась репетиция, а ей еще нужно было привести себя в порядок.

* * *

– Быть или не быть, вот в чем вопрос. Скончаться? Смертельным сном забыться?… Вот и ответ. Какие сны в том смертном сне приснятся? А говоря прозой: какой идиот согласился бы жить в этом дерьмовом мире, если бы не неизвестность после смерти?

– Стоп-стоп-стоп! – Мария нахмурилась. – Виктор, ты произносишь монолог так, словно тебе смешно каждое произносимое тобой слово.

Бронников хмыкнул.

– А если мне правда смешно?

Мария прищурилась.

– Что именно тебя так рассмешило?

– Да все. Ваш Гамлет спрашивает: «Какие сны в том смертном сне приснятся?» Да ясно же какие. Не будет никаких снов. Сны – производное сознания. Сознание – производное головного мозга. Если мозг мертв, следовательно, сознания нет. Сознания нет, следовательно, нет и снов. Трупы не видят снов. Неужели непонятно?

Мария усмехнулась:

– Садись – «пять».

Бронников неприязненно взглянул на преподавательницу.

– А чего вы усмехаетесь? – спросил обиженно. – Вы можете доказать, что мертвецам снятся сны?

Мария покачала головой:

– Нет. А ты можешь доказать обратное?

– Аксиомы не нуждаются в доказательстве, – небрежно обронил Бронников.

– Папа Климент Восьмой тоже так считал. Потом пришел Джордано Бруно и сказал, что планет, подобных Земле, множество, а Вселенная бесконечна. Ученого сожгли, но Вселенная не стала от этого меньше. Я понимаю, что Гамлет тебе чужд и непонятен. Вот ты и считаешь его идиотом, презираешь. Но… Кстати, неплохое сценическое решение. Ведь Гамлет тоже не понимал себя. И тоже сомневался в своем рассудке. Попробуем сыграть на этом. Только вкладывай в слова побольше чувства, не будь вяленой рыбой. А для разгона давай повторим сцену с Офелией. – Мария повернулась к Вике Филоновой: – Вика, ты готова?

– Да! – немедленно отозвалась та.

– Тогда начинай.

Вика напустила на себя невинный вид и проворковала, обращаясь к Бронникову:

– Принц, были ль вы здоровы это время?

– Благодарю: вполне, – угрюмо отозвался Виктор.

Вика замешкалась на секунду, затем быстро сняла с пальца кольцо, вынула из ушей сережки и протянула их Бронникову:

– Принц, у меня от вас есть подношенья. Я вам давно хотела их вернуть. Возьмите их.

Виктор Бронников тревожно посмотрел на кольцо и процедил сквозь зубы:

– Вы ошиблись. Я в жизни ничего вам не дарил.

– Дарили, принц, вы знаете прекрасно. Но заберите все дары обратно. Порядочной девушке нельзя оставлять подарки мужчины, который потом ей изменил.

Несколько секунд Бронников молчал, затем с холодной иронией осведомился:

– Значит, вы порядочная девушка?

– Милорд! – возмущенно проговорила Вика.

– Отлично. И вы хороши собой?

На лице Вики появилось недоумение.

– Что вы имеете в виду?

– То, что если вы порядочная и хороши собой, вашей порядочности нечего делать с вашей красотою! – отчеканил Бронников.

Вика опустила руку и растерянно улыбнулась.

– Разве для красоты не лучшая спутница порядочность?

– Скорее красота стащит порядочность в омут, чем порядочность исправит красоту, – с холодным пренебрежением проговорил Бронников. Помолчал немного и добавил: – А ведь я вас любил когда-то.

– Любили? Да… Я тоже думала, что это так.

– А не надо было думать! Сколько ни прививай нам добродетели, грешного духа из нас не выкурить. Я не любил вас, Офелия. Никогда!

– Тем больней я обманулась, – с горечью произнесла Вика.

Бронников отвернулся и проговорил жестоким голосом, не глядя на Вику:

– Ступай в монастырь. К чему плодить грешников? Сам я не разбойник, но даже у меня столько дерьма в душе, что лучше бы моя мать меня не рожала. Какого черта такие люди, как я, толкутся между небом и землей? Все мы обманщики. Не верь никому из нас!

– Да, но я…

– Если пойдешь замуж, я дам тебе в приданое свое проклятие! – перебил ее Бронников неожиданно злым голосом. – Лучше ступай в монастырь! А если тебе непременно надо мужа, выходи за дурака!

– Почему за дурака? – удивилась Вика.

– Потому что умные мужики хорошо знают, каких чудовищ вы из них делаете. Нет, шалишь! Никаких свадеб! Кто уже женился, те пусть пропадают. А я лучше воздержусь. Хорошее дело браком не назовут.

– Принц, я…

– Ступай в монастырь!

Мария улыбнулась Бронникову:

– Отлично! В роли хладнокровного сукиного сына ты очень убедителен. Возможно, потому, что тебе ничего не нужно играть.

Парень усмехнулся, но ничего не ответил.

– На сегодня, пожалуй, достаточно, – сказала Мария. – Если будет время, поработайте над своими монологами дома. Только постарайтесь помнить все, что я вам тут говорила. Все, ребята, все свободны! Спасибо, что пришли!

Варламова повернулась и, тяжело опираясь на палку, захромала к выходу.

5

Опустился вечер – тяжелый, мокрый и душный. Марию не оставляло неприятное ощущение: должно случиться что-то страшное. Вероятно, виной всему была гибель Насти Горбуновой и дурацкий спиритический сеанс, который ей предшествовал.

Варламова никогда не участвовала в спиритическом сеансе и относилась к любым попыткам установить контакт с мертвецами более чем скептически. Она вообще не слишком доверяла сообщениям о существовании потусторонней жизни. Все пять лет, прошедшие после аварии, Мария занималась исключительно живыми. Мертвые были вне ее юрисдикции, так сказать.

Зайдя в столовую поужинать, она встретила Ковалева. Тот поприветствовал ее первым, Мария приветливо отозвалась. Встрепанные волосы, рассеянная улыбка.

– Жаль, что вы только пришли, – посетовал Ковалев. – Я уже поел, а то мы могли бы поболтать.

– Да, жаль, – согласилась Варламова.

– Ну, тогда до завтра?

– До завтра.

Ковалев вдруг подмигнул ей, но тут же, осознав нелепость своего панибратского жеста, стушевался и поспешно вышел из столовой.

Ужинала Мария в полном одиночестве. Ей дьявольски не хотелось возвращаться в общежитие, мрачные коридоры которого давили на нее, а крохотная комнатка вызвала легкую клаустрофобию. Она бы с радостью вызвала такси и уехала домой, но что-то подсказывало ей: разгадать мрачные тайны, окружавшие ее, можно лишь полностью погрузившись в атмосферу этого странного здания.

Мария почти не сомневалась, что гибель Насти Горбуновой как-то связана с жуткой смертью Коли Сабурова. Они были любовниками. И оба были инвалидами.

В памяти Варламовой возникла ужасная сцена: Настя лежит на дне фонтана; ее лицо, шея и руки покусаны собаками; а в паре шагов от изуродованного трупа валяется испачканная кровью чугунная кошачья голова…

Марию передернуло. Аппетит пропал. Вяло поковырявшись вилкой в котлете, она отодвинула тарелку.

* * *

Полчаса спустя Мария вышла из лифта в холле своего этажа. Коридор, как обычно, был безлюден. Эта странная безлюдность удивляла Варламову. Она знала, что практически в каждом блоке кто-то живет, но почему-то аспиранты не носились по коридорам, как обычно бывает в студенческих общежитиях, а предпочитали сидеть в своих комнатах. Хотя, возможно, сейчас в общежитии почти никого и нет, его обитатели предпочитают проводить вечера в более интересных местах.

Вместо того чтобы пойти к своему блоку, Мария пересекла холл и вышла на лестничную площадку. Здесь, у окна, она закурила.

Внизу послышались голоса – по ступенькам кто-то поднимался. Пролет… Еще пролет… И наконец Мария увидела поднимавшихся студентов – Стас Малевич, Денис Жиров, а с ними Вика Филонова. Стас что-то рассказывал Вике, и та смеялась раскованным, пьяным смехом.

Увидев Варламову, троица остановилась. Девушка покачивалась и явно не могла сконцентрировать взгляд.

– Привет, ребята! – сказала Мария. – Куда это вы ведете Вику?

Жиров насупился, а Стас усмехнулся и небрежно ответил:

– Никуда. Мы просто гуляем.

– Гуляете? А вам не кажется, что Вика слишком пьяна для прогулок?

Стас пожал плечами:

– И что? Занятия давно кончились. А во внеучебное время мы можем делать все, что хотим.

Троица двинулась было дальше, но Мария преградила им путь тростью.

– Ошибаешься, – сухо проговорила она. – Я ваш преподаватель и отвечаю за вас в любое время дня и ночи.

Стас взглянул на наконечник трости, ткнувшейся ему в ботинок, затем поднял взгляд на Варламову, холодно улыбнулся и проговорил:

– Мария Степановна, идите к себе в блок, выпейте теплого молока и ложитесь спать. А в наши дела не лезьте, хорошо?

Варламова, не обращая внимания на его реплику, приблизила свое лицо к лицу Вики и спросила:

– Вика, ты меня слышишь?

Филонова подняла голову, глянула на Марию мутными глазами и попыталась что-то сказать. Но вместе слов изо рта ее раздалось лишь какое-то невразумительное мычание.

Мария перевела взгляд на Стаса и сказала голосом, не терпящим возражений:

– Девушка переночует у меня.

– Да ну? – усмехнулся Малевич. – А вы что, ее нянька?

– Нет. Но она переночует у меня.

– На каком основании, позвольте спросить?

– На том простом основании, что мой социальный и академический статус выше, чем твой. А это уже субординация. Так что оставь девушку в покое, и я сама отведу ее в свою комнату.

– Да чего ты ее слушаешь! – вспылил вдруг верзила Жиров. – Мы в своей общаге и будем делать что хотим! Пошли, Вика!

Жиров схватил Вику за талию и потащил ее в холл. Однако далеко отойти не смог. Мария положила трость ему на плечо и холодно прищурилась.

– Я сказала: оставь девушку в покое. А ты, Стас, урезонь своего друга, если не хочешь, чтобы я превратила твою жизнь в дерьмо.

– Что? – Лицо Малевича вытянулось. – Вы о чем?

– Техник Ребров – твой отец, верно?

– Откуда вы…

– У вас одинаковые глаза. Вы оба немного грассируете. И еще – эта великолепная ямочка на подбородке, так называемый доминантный признак, который всегда передается от родителя к ребенку.

Стас молчал, ошеломленно глядя на Марию. Она продолжила:

– Понимаю, почему ты скрываешь ваше родство. Тебя окружают отпрыски аристократов – дети ученых, политиков, бизнесменов. Тебе стыдно признаться, что твой отец – обыкновенный техник.

Жиров, до сих пор молчавший, недоуменно спросил:

– Стас, о чем она говорит?

– Заткнись, – сухо буркнул Стас.

– Да, Жиров, заткнись, – кивнула Мария, пристально глядя на Малевича. – Ты в этой сцене всего лишь статист, а статисты должны молчать и слушать. Впрочем, пока ты повсюду таскаешься за Стасом, ты всегда будешь «вторым номером». Недалеким слугой лукавого господина.

Жиров тряхнул головой.

– Стас, о чем она говорит? Погоди… – В глазах Жирова появился проблеск понимания. – Она что, имеет в виду… мужик из бассейна твой…

– Я сказал – заткнись!

Жиров несколько секунд таращился на Стаса, затем отвел взгляд и присвистнул. Малевич сжал кулаки и с ненавистью проговорил:

– Если вы кому-нибудь расскажете…

– То что? – прищурилась Мария. – Пустишь в ход кулаки? Не думаю, что у тебя получится. А теперь слушай меня внимательно, мальчик. Я сегодня добрая. И я даю тебе такой же шанс, как и твоему отцу. Оставь Вику в покое и иди по своим делам.

Жиров посмотрел на Стаса. Тот кивнул. Жиров отпустил Вику.

– Еще увидимся, – угрожающе проговорил Малевич, глядя на Варламову из-под нахмуренных бровей.

– Конечно, – невозмутимо отозвалась Мария. – Завтра на занятии. И не вздумайте прогуливать!

6

Два часа спустя Вика привстала на кровати, сняла со лба влажное полотенце и обалдело посмотрела на Марию.

– Где я? – пробормотала она.

– У меня в комнате, – ответила Варламова.

Вика растерянно огляделась.

– А что я тут делаю?

– Приходишь в себя после неудачного свидания.

– Какого свидания?

Мария улыбнулась.

– А ты не помнишь? Стас Малевич вел тебя к себе в комнату.

– Зачем?

– Вижу, ты все еще не в себе. – Мария взяла со стола таблетку и стакан с водой, протянула девушке: – На-ка, выпей.

Вика посмотрела на таблетку и сипло спросила:

– Что это?

– Цианистый калий, – усмехнулась Мария. – Пей и не спрашивай, если хочешь понять, что происходит.

Вика слабо улыбнулась. Пробормотала:

– Прямо как в «Матрице»… Выпей красную таблетку – и узнаешь истину.

Взяла таблетку и положила ее на язык. Потом отпила из стакана, который поднесла к ее губам Мария, немного воды.

– Молодец, – похвалила Варламова.

Девушка поморщилась.

– Чувствую себя так, будто наелась окурков. Теперь вы расскажете мне, как я оказалась в вашей комнате?

– Расскажу. Я отбила тебя у Малевича.

Вика посмотрела на Варламову недоверчиво.

– Я что, шла с ним куда-то?

– Да.

– Не помню. – Вика потерла пальцами лоб и снова поморщилась.

– Не сомневаюсь.

– Я… – Вика вдруг осеклась. – Таблетка, которую вы мне дали… она ведь не вредна для женщин?

Мария пристально вгляделась в ее лицо.

– Ты имеешь в виду – для беременных женщин?

Девушка слегка покраснела и кивнула:

– Да.

– Нет, не вредна. А ты беременна?

– Угу.

– От Стаса?

Вика посмотрела на Марию как на идиотку.

– Конечно, нет. Я беременна от… В общем, от одного человека.

– Стас в курсе?

Вика нахмурилась, и на ее переносице проступила едва заметная зигзагообразная складка.

– При чем тут Стас? Никто не в курсе. Кроме меня и отца ребенка.

– Гм… – Мария задумчиво потерла пальцами подбородок. – Малевич вел тебя к себе в комнату со вполне очевидной целью. Следом за ним тащился Жиров. В руке у него я заметила фотоаппарат. Судя по нехорошему блеску в глазах и отвратительным ухмылкам, парни явно что-то замышляли. – Мария нахмурилась. – Кто твой друг? От кого ты забеременела?

– Я не могу вам этого сказать.

– Это важно. Сегодня ночью мне удалось тебя защитить. Но кто знает, что будет дальше?

– О господи! – закатила глаза Вика. – Ну, хорошо, я скажу. Только обещайте никому не рассказывать.

– Обещаю.

– Поклянитесь!

– Лопни моя селезенка, если я кому-то что-то расскажу.

Вика взглянула на Марию и улыбнулась.

– Мне нравится ваша клятва. Я залетела от Завадского. Мы встречаемся с ним уже два месяца.

Лицо Марии оцепенело.

– Ты говоришь о… Максиме Сергеевиче?

– Да. О нем.

– Но как вы… – Мария осеклась. Несколько секунд молчала, потом грустно усмехнулась: – Н-да… С каждым днем все веселее жить. Но я слышала, что Завадский женат.

– Ну и что? – пожала плечами Вика. – Сегодня женат, завтра нет. А послезавтра женат на мне. Не вижу тут проблемы.

Мария помолчала, обдумывая ее слова, потом негромко уточнила:

– Ты уверена, что беременна от него?

Вика уставилась на нее подозрительно.

– А что?

– Уверена или нет?

– Уверена. А почему вы спрашиваете?

– Ну… – Варламова пожала плечами. – Мне кажется, что уводить мужчину от жены – не самая хорошая идея.

– Правда? А вам не кажется, что вы суете нос не в свое дело? Это моя жизнь. И плевать я хотела на его жену!

Вика откинула одеяло и спустила ноги на пол.

– Ты куда? – спросила Варламова.

– Домой!

– На дворе ночь. Ты не можешь уйти.

– Да ну? Хотите посмотреть, как я это сделаю?

– Вика, дождись утра.

Филонова поднялась на ноги и направилась к двери, но Мария поднялась со стула и преградила ей дорогу.

– Дождись утра, – повторила она.

Глаза Вики сузились.

– Отвалите от двери!

– Вика, ты не должна…

– Я сказала: прочь от двери! – рявкнула девушка.

Мария отступила.

– Ладно. У тебя хоть есть деньги на такси?

– Есть!

– Пока будешь ждать машину, не отходи далеко от домика охраны. А если не сможешь вызвать такси – возвращайся сюда.

Вика проскользнула мимо нее, взялась за дверную ручку, распахнула дверь и выскочила из комнаты.

7

Холодный душ привел Марию в порядок. Вернувшись из ванной в комнату, она распахнула окно. В комнату ворвался свежий, пропитанный дождевой влагой и запахом увядших листьев, ветер. Ветер освежил ее.

Постояв немного перед открытым окном, Мария закрыла створку, затем сняла с волос полотенце и бросила его на спинку стула. Потом завернулась в халат и легла на диван. Нашарив одеяло, натянула его на себя – до самого горла.

Ну, вот. Теперь все дневные страхи и волнения позади. Она лежит в прохладной постели, в маленькой уютной комнатке с мебелью пятидесятых годов. От остального мира, неуютного, иррационального, безжалостного, ее отделяет крепкая дубовая дверь с надежным замком.

Вскоре Мария уснула.

…Проснулась она от странного ощущения – будто кто-то склонился над кроватью и пристально вглядывается в ее лицо. Мария открыла глаза. Возле кровати никого не было. Комната по-прежнему была погружена в полумрак. На столе горела настольная лампа, высвечивая на потертой столешнице желтый круг. За окном, тихонько и методично постукивая по темным стеклам, накрапывал дождь.

Варламова взглянула на часы. Без пяти четыре.

И вдруг на столе зазвонил мобильный телефон. Мария вздрогнула, резко поднялась, схватила трубку и прижала ее к уху.

– Мама… – послышался из трубки тонкий детский голосок. – Забери меня отсюда. Пожалуйста! Я в блоке 935… Забери меня…

Мария застыла неподвижно. Голос оборвался, и в трубке раздались короткие гудки. Мария выронила телефон, и тот со стуком упал на стол.

На нее словно бы пахнуло холодным ветром, она пошатнулась и схватилась за край стола, чтобы ощущение опоры помогло ей взять себя в руки. Расширенные от страха глаза не отрывались от телефона, лежащего на столе. Голос, который она только что слышала, был голосом ее сына. Мария почувствовала, как в ней волной поднимается дикий, слепой, животный ужас.

И тут до слуха донесся отвратительный звук. Несколько секунд Мария сидела в постели, прислушиваясь. Звук повторился. Легкий, едва различимый скрип – словно кто-то неторопливо катил по коридору тележку.

Мария спустила дрожащие ноги с кровати, сунула босые ступни в тапочки и нащупала трость. Поднявшись на ноги, шагнула к двери, остановилась и прислушалась. На этот раз она не услышала ничего. Однако тишина за дверью отнюдь не успокоила ее. Мария взялась за дверную ручку. И, приоткрыв дверь, она выглянула наружу.

Длинный коридор, освещенный довольно тусклыми желтыми лампами, был узок и пустынен. Ряд желтых деревянных дверей уходил вдаль. Потемневший паркет, красная ковровая дорожка. Все как всегда. Но что-то было не так. Что-то изменилось.

Мария опустила взгляд на пол и поняла, что́ именно было не так. Темный след от двух узких колес. Он начинался возле блока, в котором жила Мария, и, протянувшись несколько метров, обрывался возле блока 935.

Варламова почувствовала, что ладони ее вспотели, а по спине пробежала горячая волна. Но с каждой секундой в душе Марии неуклонно росло убеждение: она во что бы то ни стало должна войти в блок 935 и увидеть место страшной смерти студента-инвалида собственными глазами.

Боялась ли она того, что «дух Сабурова» навредит ей? Вряд ли. Мертвые не способны навредить. Бояться нужно живых. Это они забивают насмерть собственных детей, они насилуют девочек, они кромсают друг друга ножами и расстреливают в упор из автоматов.

А мертвые… Мертвые покоятся в своих могилах, чтобы через пять или пятьсот лет – уж кому как повезет – превратиться в прах и смешаться с землей.

И Мария решилась.

К ее удивлению, дверь блока 935 оказалась открыта. Пройдя через погруженную во мрак прихожую, Варламова толкнула дверь левой комнаты. Створка распахнулась.

Оказавшись в комнате, Мария нашарила на стене выключатель и щелкнула рычажком. Свет, однако, не зажегся. Впрочем, за окном начинало светать, и вскоре глаза Марии привыкли к полумраку. Она увидела два черных пятна: одно – на стене, второе – на полу. Пятна напоминали раскрытые створки огромной раковины. Видимо, на этом месте стояло объятое пламенем инвалидное кресло. Странно, что пятна сажи до сих пор никто не потрудился забелить или закрасить.

И вдруг Мария услышала чье-то тяжелое дыхание. Она инстинктивно отступила назад. Сердце ее заколотилось с такой силой, что его гулкие удары заглушили даже тот странный звук, который напугал ее. Она затаила дыхание и еще раз прислушалась. Нет, ей не показалось. Черное пятно на стене было лишь дырой, входом, и там, в глубине пещеры, кто-то прятался.

Мария стояла не двигаясь и вглядывалась в дыру в надежде разглядеть хоть что-нибудь. Вдруг она заметила движение. А вслед за тем послышался звук, похожий на царапанье ногтей по кирпичной кладке. Существо явно пыталось выбраться.

Полный страдания голос тихо произнес:

– Помоги…

Мария разглядела смутные очертания человеческой фигуры с поднятой рукой. Рука, протянутая к ней, была черная и обугленная. С кончиков пальцев струился легкий дымок, а пальцы слегка подрагивали. От запаха горелого мяса Марию замутило.

– Помоги…

Мария ощутила, как волосы шевелятся у нее на затылке.

– Что тебе нужно? – тихо спросила она.

– Я… хочу вернуться.

Мария попятилась.

– Из мира мертвых нет пути назад.

– Помоги… – снова проговорил голос. – Дай мне руку…

Голос подействовал на Марию гипнотически. Она вдруг почувствовала, что потеряла способность сопротивляться. Лишь неимоверным усилием ей удалось взять себя в руки.

– Кто это сделал? – спросила Мария. – Кто тебя сжег?

Обугленные пальцы ухватились за край дыры и стали вытягивать тело. Показались обгорелые клочки волос.

– Помоги… мне… – проскрипел голос. – Я покажу тебе ад…

Вот-вот из черной бездны появятся глаза мертвеца, и если Мария заглянет в них, она уже никогда не проснется. Мария сорвала с халата булавку.

– Я уже пять лет в аду, – остервенело проговорила она, размахнулась и вогнала булавку себе в руку…

Мария села в кровати и изумленно уставилась в окно. Что это? Она в своей комнате? Выходит, никуда и не ходила. Приняла душ и легла спать. Значит, ей просто приснился сон?

Она облегченно вздохнула, поднесла руки к голове и помассировала пальцами виски. Затем провела ладонями по все еще стянутому паутиной сна лицу. Ей понадобилось не меньше двух минут, чтобы унять сердцебиение и восстановить дыхание.

Затем Мария опустила ноги с кровати, нашарила в темноте тапочки и, держась рукой за железный поручень в изголовье кровати, поднялась на ноги.

– Это был сон, – сказала она вслух, чтобы окончательно прийти в себя. – Я не ходила в его комнату. И не собираюсь туда идти.

Убедив себя, Мария взяла трость и захромала к ванной. Щелчок – в помещении вспыхнул свет. Мария подошла к раковине, протянула руку и открыла кран. Вода зажурчала о потрескавшееся дно желтоватой раковины. Университетскому общежитию было далеко даже до трехзвездочного отеля, но Варламову это не напрягало.

Напрягало другое.

С такой частотой видения еще не посещали ее. За пару дней она увидела столько жутких вещей, сколько в былые времена не видела и за полгода. Например, как ГЗ превращается в безлюдный, заброшенный замок, населенный призраками. Мертвецов, замурованных в стены и тщетно пытающихся выбраться наружу. Как плавятся от жара латунные цифры на двери блока 935. И кое-что пострашнее, о чем сейчас не хочется вспоминать…

Чем же были ее видения?

Иногда ей казалось, что они более реальны, чем окружающий мир. Может быть, в ее странных галлюцинациях мир раскрывается таким, каков на самом деле? А может быть, все это – изнанка мира? Если так, то его изнанка ужасна.

Прислонив трость к стене, Мария взглянула на свое отражение в зеркале – и ужас, который совсем уж было отступил, захлестнул ее душу с новой силой. На своем лице Мария увидела темные разводы.

Она подняла руки, мазнула по коже… Ладони оказались испачканы сажей.

8

Два часа спустя Мария приподняла голову с подушки и испуганно уставилась на дверь. Стук повторился.

Она быстро спустила ноги с дивана, сунула ступни в тапочки, схватила трость и, поморщившись от боли в колене, тяжело поднялась.

Открыв дверь, с изумлением уставилась на пожилого человека в черном плаще и коричневой кепке.

– Майор?

– Он самый. Не ожидали?

– Нет.

Самарин скользнул взглядом по ее фигуре.

– Может, запахнете халат?

Мария опустила взгляд и увидела, что халат распахнулся, обнажив ложбинку между грудями и живот. Она усмехнулась.

– Без пригоршни «виагры» это зрелище вряд ли кого-нибудь впечатлит.

– Вы себя недооцениваете, – отчеканил Самарин.

Мария запахнула халат и посторонилась, впуская следователя в блок.

В комнате он сел на стул, снял кепку и положил ее на колени. Затем пригладил ладонью волосы и взглянул на Варламову, стоявшую у двери.

– Вы не хотите сесть? – сухо осведомился он.

Мария качнула головой:

– Нет.

– Хорошо. – Майор снова провел ладонью по волосам. – Виктория Филонова – ваша студентка?

– Да. – Мария настороженно приподняла брови. – А почему вы спрашиваете?

– Когда вы в последний раз ее видели?

– Вчера. Во время репетиции.

– Что еще за репетиция? – недовольно поинтересовался следователь.

– Мы ставим пьесу по мотивам шекспировского «Гамлета». Вика Филонова играет там Офелию.

Самарин достал из кармана плаща пачку «Петра Первого», вытряхнул одну сигарету и сунул ее в рот. Прежде чем щелкнуть зажигалкой, уточнил:

– Кажется, в пьесе Офелия утопилась в пруду?

– Да. Ваша эрудиция добавляет вам шарма, но дурацкая привычка не отвечать на вопросы сводит все обаяние на нет. Что случилось, майор?

Тот закурил и махнул перед лицом рукой, отгоняя дым. Потом сказал:

– Случилось то, что ваша студентка Виктория Филонова найдена мертвой.

На мгновение Марии показалось, что пол уходит у нее из-под ног. Она пошатнулась и схватилась рукой за стену.

– Как?

– Так. На аллее, перед главным входом высотки, есть большой искусственный пруд. Она плавала в нем. – Самарин усмехнулся и добавил: – Как Офелия.

– Значит… Вика утонула? Вы уверены, что это она?

Майор выпустил изо рта облако дыма и подозрительно воззрился на Марию.

– Да, мы уверены. Мария Степановна, вы в ГЗ всего несколько дней, а у меня «на балансе» уже два трупа. Боюсь, если вы пробудете здесь месяц, на кафедре опережающих технологий не останется студентов.

Мария проковыляла к дивану и тяжело опустилась на одеяло.

– Виктор Петрович… – Она облизнула пересохшие губы. – А почему вы говорите со мной в таком тоне?

– Потому что вы что-то знаете. Скажите, что вы делаете в ГЗ, Мария Степановна?

– Преподаю.

– Это я уже слышал. А теперь я стряхну лапшу с ушей и попробую спросить еще раз. Итак: что вы делаете в главном здании университета?

– Две недели назад здесь погиб парень.

– Вы говорите о Косте Сабурове?

– Его звали Коля. Николай Сабуров.

– Ну а вы здесь при чем?

– Мать парня не верит, что он покончил жизнь самоубийством.

Самарин выпустил новое облако дыма и посмотрел на кончик сигареты.

– Я думал, вы занимаетесь только живыми, – недовольно проговорил он.

– Я сама так думала. Но десять тысяч долларов изменили мою самооценку.

Сигарета замерла у губ Самарина.

– Она заплатила вам десять тысяч долларов? – не поверил следователь своим ушам.

Мария кивнула:

– Да. Я взяла деньги, а потом позвонила Самойлову и выхлопотала себе спецкурс.

Майор глубоко затянулся сигаретой и выдохнул вместе с дымом:

– Значит, вы у нас теперь сыщик? Гм… И что же вы успели «нарыть», коллега?

– Ничего.

Самарин снова затянулся. Казалось, цифра «десять тысяч долларов» выбила его из колеи. Немного помолчав, следователь спросил:

– Мария Степановна, ваша сандаловая шкатулка при вас?

– А что?

– Ничего. Статью за хранение наркотиков еще никто не отменял. Я могу задержать вас прямо сейчас.

– Это ничего вам не даст.

– Ничего, – согласился Самарин, прищурившись. – Кроме морального удовлетворения.

Варламова вздохнула.

– Может, перестанете меня пугать?

– А может, перестанете держать меня за дурака?

Мария не ответила. Самарин яростно вмял окурок в пепельницу и поднялся со стула. Потом сунул руку во внутренний карман пиджака, вынул картонный прямоугольничек и швырнул его на стол.

– Моя визитная карточка, – прокомментировал он.

– У меня уже есть, – сказала Мария.

– Теперь будет две. Так надежнее. Если я узнаю, что вы в чем-то замешаны, то лично надену на вас наручники. Кстати, в следственном изоляторе у вас отнимут трость, и вам придется прыгать по камере на одной ноге. Всего доброго, Мария Степановна.

– И вам не хворать, – тихо отозвалась Варламова.

Самарин вышел из блока, хлопнув дверью. Последующие пять минут Мария провела сидя на кровати. Бездумно переводила взгляд с одного предмета на другой и была рада уже хотя бы тому, что они не расплываются у нее перед глазами.

Лишь немного оправившись от ошеломления, Мария нашла в себе силы встать и пройти в ванную.

9

Она отметила, что голубые холодноватые глаза Завадского очень сильно контрастируют со смуглой кожей лица, и это придает ему особый шарм. Он был похож на поседевшего, но еще не старого рыцаря, лицо которого прокоптили и задубили солнце и ветер.

За длинным столом сидели преподаватели. Все взгляды были устремлены на заведующего кафедрой. Максим Сергеевич кашлянул в кулак и сказал:

– Я хотел бы поговорить о двух погибших студентках. Полагаю, все здесь знают, что с ними произошло.

– Они умерли, – подал голос Ковалев.

Завадский посмотрел на него тяжелым взглядом. Ковалев слегка покраснел и потупил глаза. Завадский не удостоил его словом и снова обратился сразу ко всем присутствующим.

– Полагаю, следователь побеседовал с каждым из вас. А если с кем-то не побеседовал, то, будьте уверены, побеседует. Очень въедливый человек. И, по-моему, знает толк в своем деле.

Помолчав немного, завкафедрой продолжил:

– Настя Горбунова погибла в результате несчастного случая. Вика Филонова… – Завадский произнес ее имя таким голосом, словно оно могло поранить ему рот, и все же снова повторил его: – Вика Филонова утонула. Есть предположение, что она была пьяна. Так же, как Настя. Факты вопиющие. И мы не можем оставить их без внимания.

Завадский остановился и слегка поморщился, как человек, понимающий, что произносит не совсем то, что нужно, но не знающий, что именно нужно сказать.

– Мне тяжело говорить… – продолжил он после паузы. – Смерть Виктории Филоновой потрясла меня. Уже третья гибель студента нашей кафедры за последние две недели! Мы не можем просто закрыть на происходящее глаза.

– Максим Сергеевич, – подала голос пожилая преподавательница сопромата, которую студенты за глаза называли мадам Пилорама, – а что, по-вашему, мы должны сделать?

– Да, Максим Сергеевич, – поддержал ее другой преподаватель, маленький, сухонький старичок со вздорным лицом. – Вы же не ждете, что мы отправимся на поиски убийцы и самостоятельно найдем его?

Завадский усмехнулся темными губами.

– Было бы неплохо. Но сомневаюсь, чтобы у нас с вами получилось. И потом… кто сказал, что это убийства?

– Я!

Все взгляды устремились на Варламову. Она хотела встать, но Завадский сделал знак рукой – мол, не надо, не вставайте, и Мария снова села на свой стул.

Завкафедрой вперил в нее недовольный взгляд и холодно осведомился:

– Могу я узнать, на чем основывается ваше утверждение?

– Да, Мария Степановна, объяснитесь, пожалуйста, – поддакнула мадам Пилорама.

Варламова сглотнула слюну и ответила:

– Во-первых, я не верю в такие случайности. А во-вторых, погибшие ребята были связаны друг с другом личными отношениями. Очень сложными отношениями.

– Нельзя ли подробнее? – поинтересовался старичок с недовольным лицом.

– Пожалуйста, – согласилась Мария. – Коля Сабуров и Настя Горбунова были любовниками.

Лицо Завадского вытянулось от изумления. Другие преподаватели отреагировали точно так же. Должно быть, им трудно было представить, что у немощного калеки, прикованного к инвалидному креслу, вообще могла быть любовная связь. Это приводило в недоумение, сбивало с толку, это словно бы противоречило самим законам природы.

– Простите… – Завадский кашлянул в кулак. – Откуда вы знаете, что Сабуров и Горбунова… что между ними была связь?

– Знаю. Но это еще не все. Незадолго до своей гибели Коля Сабуров взял с Насти жутковатое обещание. Он предчувствовал свою смерть и попросил Настю провести спиритический сеанс…

– Спиритический сеанс? – уточнила мадам Пилорама удивленным и недовольным голосом. – И кого же должна была «вызвать» девочка?

– Колю Сабурова. Он дал ей слово, что явится на ее зов с того света. Настя провела спиритический сеанс. За несколько часов до своей смерти.

– Бред! – четко произнес чей-то голос.

Мария повернулась и столкнулась взглядом с Ковалевым. Он был, как всегда, растрепан и плохо выбрит, однако во взгляде его сейчас не было ничего, что хотя бы отдаленно напоминало «рассеянного молодого ученого». Взгляд был устремлен на Марию, и в нем не было ничего, кроме гнева.

– Что вы сказали? – переспросила Мария.

– По-моему, у нас хватает проблем и без мистической чепухи. – Ковалев поднялся. – Я хочу сказать, что мы, преподаватели, должны отвечать за то влияние, которое оказываем на студентов. А влияние наше может быть как благотворным, так и пагубным. Лично я считаю: мы должны…

Голос Ковалева ритмично и гулко стучал по барабанным перепонкам Марии. Он говорил про то, что университет наводнили шарлатаны, что на место дисциплины пришла вседозволенность, и еще кучу вещей, от которых на душе у Марии стало тяжело.

Слушая его обличающий голос, Варламова впала в оцепенение. Она чувствовала, что сидящие за столом преподаватели смотрят на нее, но не находила в себе смелости встретиться с кем-нибудь из них взглядом.

Наконец Ковалев умолк, и раздался ровный, холодноватый голос Завадского:

– Игорь Иванович, вы предлагаете устроить чистку?

– Не совсем, – ответил Ковалев. – Но я считаю…

И снова голос его, обличающий, желчный, застучал по барабанным перепонкам Марии.

Дальнейшие двадцать минут она не произнесла ни слова. Казалось, все забыли про ее заявление и занялись привычным делом – изгнанием бесов из коллективного тела кафедры.

Мария с трудом дождалась завершения совещания. Наконец услышала:

– Спасибо, что согласились поговорить. Все свободны.

Преподаватели стали подниматься с мест. Задвигались стулья, забормотали голоса. Пришла в себя и Варламова. Тяжело опершись на трость, она поднялась на ноги и двинулась к выходу.

– Мария Степановна! – окликнул ее Завадский.

Мария обернулась.

– Не могли бы вы задержаться на пару минут? Мне нужно с вами поговорить.

10

Завадский откинулся в кресле, положив руки на стол. Руки у него были смуглые, а лунки ногтей лиловатые, как у мулатов. Мужчина сидел прямо. Какие-то мысли блуждали на его лице. Некоторое время он просто смотрел на Варламову, затем спросил:

– Мария Степановна, вы знаете, что у нас с Викой была связь?

– Да. – Лицо ее сохранило отсутствующее выражение.

Завадский вздохнул:

– Я так и знал. Тогда, в коридоре, когда мы столкнулись с Викой, вы нас видели. И я заметил, как заблестели ваши глаза.

Он замолчал, чтобы перевести дух. Мария воспользовалась возникшей паузой и сухо осведомилась:

– Мы будем говорить об этом?

В течение нескольких ударов сердца оба молчали. Наконец Завадский прервал молчание, голос его был тих и неуверен:

– Я запутался. Сильно запутался.

Завкафедрой посмотрел на преподавательницу, чтобы убедиться, что ее не покоробило от этих слов, и, встретив лишь спокойную заинтересованность, продолжал:

– Теперь все узнают, что она была беременна и…

– Она не была беременна, – перебила его Мария. – Девушка придумала все это, чтобы удержать вас.

Завадский долго молча смотрел на нее, обдумывая то, что услышал. Потом тихо спросил:

– Откуда вы знаете?

– Вчера вечером я встретила Вику в коридоре. Она была пьяна. Я отвела ее к себе в комнату и уложила в постель. Во сне девушка бредила. Я два часа сидела у постели и слушала ее бред.

– Значит, она…

– Да, все придумала. Ей льстило, что такой человек, как вы, крутит с ней роман.

Завадский вздохнул, провел рукой по лбу. Он был потрясен.

– Скажите, когда вы встретили Вику в коридоре… она была одна?

– Нет. – Мария усмехнулась, словно бы самой себе. – С ней были Стас Малевич и Денис Жиров. У Жирова имелся с собой фотоаппарат. Вижу, фотографировать ничего не подозревающих девушек – самое популярное развлечение в вашем заведении.

Завадский медленно покачал головой – медленно и осторожно, будто опасаясь, что резкое движение может разрушить видимость доверия, возникшего между собеседниками.

– Это я их подговорил, – произнес он тоном человека, которому не остается ничего иного, кроме как признать очевидное. – Я хотел… – Мужчина провел ладонью по широкому смуглому лбу. – Я поступил как мерзавец.

– Возможно, – кивнула Мария. – Но я уже давно не сужу людей. С тех пор как поняла: подонок сидит в каждом из нас. А вырвется он наружу или нет – зависит от сущих мелочей.

Завадский взглянул на нее с мрачноватым любопытством. Заметил тихо:

– Тяжело жить с таким взглядом на мир.

Мария пожала плечами:

– Не тяжелее, чем с любым другим.

Завкафедрой снова вздохнул.

– Я не знаю, как это получилось. Была факультетская вечеринка… я слишком много выпил. А потом… Потом она держала меня на коротком поводке, угрожая, что расскажет всем о нашей связи.

– Зачем вы мне рассказываете?

– Сам не знаю. Вероятно, потому, что мне не хочется, чтобы вы считали меня мерзавцем.

Мария больше не могла его слушать и поднялась со стула.

– Пожалуй, мне пора.

– Да… Конечно.

Когда она уже была у двери, Завадский негромко окликнул ее:

– Постойте.

Варламова остановилась.

– Какой у вас рост? – спросил он вдруг. – Метр шестьдесят?

– Метр шестьдесят четыре, – ответила Мария удивленно. – А что?

– Вы всего-навсего маленькая женщина в мире больших мужчин, – неожиданно мягко проговорил Завадский. – Будьте осторожны.

Варламова пожала плечами и вышла из кабинета.

Стены здания давили на нее. Она не смотрела на них, боясь, что от одного их вида у нее снова начнутся галлюцинации. Внутри у Марии все онемело. Она шла, низко опустив голову и ни на кого не глядя. В висках стучала кровь. Еще чуть-чуть – и она выйдет на свободу. Почему в этом здании все так гнетет ее? Неужели из-за видений? Но ей приходилось видеть и кое-что пострашнее, и она всегда находила в себе силы успокоиться, принять все как данность, одержать над своими страхами верх.

Но с этим зданием что-то было сильно не в порядке. Она шла к выходу, и ее не покидало чувство, будто что-то (или кто-то?) хочет вырваться из ГЗ вместе с ней. У самой двери Мария остановилась и огляделась, словно желая убедиться, что рядом на самом деле никого нет. Затем двинулась дальше.

В холле теперь висело два портрета. В остальном же ничего не изменилось. Те же черные ленточки, тот же столик, та же ваза и, кажется, те же самые цветы. По крайней мере, такие же. Огромные белые каллы, похожие на бледные уши, выросшие на стеблях из земли и настороженно прислушивающиеся к тому, что происходит в мире.

Постояв немного возле портретов, Варламова повернулась и пошла в кафе. Она надеялась, что чашка крепкого кофе поможет ей прийти в себя.

В кафе было людно. Мария сидела за столиком, пила черный сладкий кофе и просматривала газету, которую купила в киоске.

Житель Архангельской области убил и расчленил свою любовницу…

В США двое пятнадцатилетних подростков (один из которых – старший брат жертвы) забили до смерти семилетнюю девочку, играя в Mortal Kombat и «отрабатывая» приемы боевых искусств. «Я словно опьянел», – признался позже один подросток…

Бритни Спирс объявила, что ее грудь – настоящая…

Варламова сложила газету. Вести из безумного мира. Страшные и обычные. Ничего нового.

– Здравствуйте, Мария Степановна!

Она подняла взгляд. Возле стола остановился худощавый парень с длинными черными волосами. В руках у него был поднос.

– Привет, Антип. Присаживайся.

– Спасибо!

Антип уселся за стол. Мария внимательно вгляделась в его лицо. И не заметила в нем даже тени печали или заботы.

– Ну, как ты? – тихо спросила Мария.

– Да ничего, – в тон ей ответил Антип. – А вы?

– Тоже неплохо. – Она усмехнулась. – Кажется, на кафедре меня считают ведьмой. А один мой коллега по фамилии Ковалев предложил устроить что-то вроде чистки преподавательских рядов.

– Что за глупости?

– Похоже, у него есть черный список. И я его возглавляю. Между прочим, предложение вызвало горячую поддержку.

Антип хмыкнул.

– Я бы на вашем месте не слушал всяких маразматиков. Берите пример с меня. Меня хотели отчислить за пропуски. Вызвали на заседание кафедры, чтобы пропесочить, и все такое. А я – ноль внимания. И что, думаете, отчислили?

– Вероятно, нет.

– Вот именно. Ковалев и на меня наезжал. Он ведь за Настей приударял. Только зацепит ее в коридоре, а тут я. Однажды набросился на меня, прямо как с цепи сорвался. Ох, нарвется он у меня когда-нибудь…

– Значит, он ухаживал за Настей?

– Ну да.

Мария задумчиво допила кофе и поставила пустую чашку на поднос.

– А что ты думаешь о Завадском? – спросила как бы невзначай.

– О вашем завкафедрой? Ну, говорят, что он толковый мужик. Только немного мутный.

– Ты что-то про него знаешь?

– Только то, что знают все.

– А что знают все?

Антип нахмурился.

– Что у него парализованная жена, и она умирает уже полтора года, но никак не может умереть. Днем с ней сидит сиделка, а по вечерам и ночам Завадский ухаживает за ней сам.

Мария выслушала информацию с любопытством и удивлением.

– Значит, его жена больна…. А она в сознании?

– Говорят, да. С полгода назад она пыталась покончить жизнь самоубийством – попробовала откусить себе язык, чтобы умереть от потери крови или от болевого шока. Но у нее ничего не вышло. Умереть не так легко, как кажется.

– А не знаешь, чем она больна?

Антип покачал головой:

– Нет. Мария Степановна, нам обязательно об этом говорить?

– Думаю, что нет.

– Тогда… – Парень осекся и, похоже, сделал над собой усилие, чтобы закончить фразу: – Тогда разрешите мне кое-что вам рассказать. Дело в том, что… – Он снова осекся. – Черт. Боюсь, после моего рассказа вы примете меня за идиота.

– После вчерашнего нашего разговора тебе уже нечего бояться, – заверила его Мария.

Антип усмехнулся:

– То есть диагноз утвержден? Хорошо. Тогда мне будет легче. Мария Степановна… Я понимаю, как странно это прозвучит, но… Кажется, Колька Сабуров пытался выйти со мной на связь.

Мария чуть прищурила серые глаза.

– И как? У него получилось?

– Не смейтесь.

– Я не смеюсь. Кстати, у тебя суп остывает…

Молчание Антипа длилось долго. Казалось, он пытался в чем-то убедить себя, что-то выяснить у себя, прийти с самим собой в согласие. Наконец достал из кармана мобильный телефон, потыкал на кнопки и повернул телефон дисплеем к Марии.

– Вот, посмотрите.

Варламова взглянула на маленький дисплей и увидела на нем одно-единственное слово – «Сабуров».

– Ну и что?

– Посмотрите на дату и время.

Мария посмотрела. Перевела взгляд на Антипа.

– Хочешь сказать, Сабуров звонил тебе сегодня в четыре тридцать утра?

Антип кивнул и убрал мобильник.

– Сначала в трубке был шум, – начал рассказывать он. – Знаете, его еще называют «белым». Потом я услышал какие-то слова. Как будто кто-то пытался пробиться сквозь шум.

Внезапно Мария почувствовала раздражение.

– Неужели ты думаешь, что я поверю в этот глупый розыгрыш? – холодно осведомилась она у парня.

Тот покачал головой.

– Это не розыгрыш. Он говорил про вас.

– Правда? Я польщена.

– Вы не верите. Хорошо… С вашим сыном все в порядке. И он не обижается, что вы изрезали ножницами его любимого плюшевого льва. Он понимает, что вы не могли иначе.

Лицо Марии оцепенело.

– Послушай, – пробормотала она, – тебе не кажется, что это слишком жестоко?

– Я должен был рассказать вам, иначе вы мне не поверите. Ваш сын любит вас…

По лицу Марии пробежала судорога.

– Хватит, – глухо проговорила она.

Антип помолчал немного. Потом тихо спросил:

– Теперь вы мне верите?

Мария сжала пальцы в кулак так сильно, что побелели костяшки пальцев.

– Что тебе сказал Сабуров?

– Он сказал, что вы должны прийти в блок Г-935 и довершить то, что начали.

– Но я… я ничего не начинала.

– Он так не думает.

И снова оба замолчали.

Теперь Мария смотрела на своего собеседника с подозрением. Допустим, что все это розыгрыш. Но откуда, черт возьми, парень смог узнать столько подробностей из ее жизни? И почему он так спокоен? Ведь общение с призраком, если таковое действительно имело место, должно было бы перевернуть всю его жизнь. Антип же сидит и с совершенно невозмутимым видом пьет компот.

– Ты… – заговорила Мария, но голос ее сорвался, и она вынуждена была начать снова. – Ты – студент технического факультета. Отлично разбираешься в физике и математике. Имеешь представление о химии и биологии. Скажи мне, неужели у тебя не возникает сомнений в том, что все это… что все это…

Она не смогла договорить из-за накативших слез, но Антип ее понял.

– Если честно, я не знаю, как ко всему этому относиться, – спокойно сказал он. – Год назад у меня погибли родители. Погибли совершенно нелепо. Они были в бассейне, когда обрушилась крыша и раздавила их. Я долго не мог поверить в то, что их больше нет. А потом… – Антип едва заметно усмехнулся. – Потом мне взбрело в голову, что лучшим выходом из положения будет самоубийство.

Он отпил компот и поставил стакан на стол.

– Когда я лежал в больнице, ко мне в палату пришел священник. Мы долго с ним беседовали. Он сказал, что жизнь – тяжелая вещь; одних она убивает, других калечит, третьих сводит с ума. И у человека есть только один выход: научиться принимать вещи такими, какие они есть. И не задавать вопросов.

Антип замолчал.

Мария тихо заметила:

– Не самая лучшая позиция для ученого.

– А я и не собирался быть ученым. Я вообще не хотел поступать в университет, но родители настояли. Мол, сначала получи образование, а потом болтайся по жизни сколько тебе заблагорассудится. Я ткнул пальцем в первый попавшийся факультет, подал документы и – поступил.

– Тебе интересно, чем это все закончится? – спросила Мария после недолгого раздумья.

Антип нахмурил лоб, поразмыслил немного и ответил:

– Даже не знаю, что сказать.

– Но ты должен решить для себя: правда все это или нет.

– Зачем? Что в моей жизни изменится, если я поверю в призраков или скажу, что их не существует? У меня вырастут крылья и я научусь летать?

– Вряд ли.

– В том-то и дело. Все идет так, как идет. И я не могу ничего изменить. – Антип вздохнул. – Мне пора. Я передал вам все, что было велено. Думаю, теперь он оставит меня в покое.

Когда парень ушел, Мария откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. «Вы должны прийти в блок Г-935 и довершить то, что начали», – прозвучал у нее в голове настойчивый голос, и принадлежал он не Антипу.

«Что же ты задумал, Коля Сабуров? – мысленно спросила она. – И почему выбрал для своих целей меня?»

Внезапно Мария вспомнила свой сон. Глеба, лежащего в детской кроватке, протянутые к ней руки…

Может быть, и тогда, после аварии, он так же тянул к ней руки. Но она была без сознания и ничего не видела. Что, если он не умер мгновенно, как утверждал медэксперт? Что, если продолжал жить? Целую минуту или даже две. Что, если мальчик пытался доползти до нее, звал ее дрожащим, испуганным голосом… А она просто лежала на обочине, не чувствуя ни страха, ни боли, ни любви. Возможно, ее глаза были открыты, а Глеб уже был достаточно взрослым, чтобы знать – если человек лежит с открытыми глазами и не отвечает на вопросы, он, скорей всего, мертв. Значит, помимо физической боли и страха смерти, ее мальчик, ее маленький сын ощутил еще и боль потери. И в этом, так же, как и во всем остальном, виновата она.

Мария вспомнила звенящий голос Глеба, когда однажды тот спросил:

– Мама, а ты тоже когда-нибудь умрешь?

– Да, сынок. Все умирают. Это грустно, но не страшно.

– Потому что все, кто умер, отправляются к Богу?

– Да.

– А если я умру раньше, чем ты, ты будешь по мне скучать?

– Конечно.

– И я тоже. Я тоже буду по тебе скучать, мама. Мам, а если я умру, я смогу забрать с собой к Богу своего плюшевого льва?

Она улыбнулась:

– Ты так сильно любишь его?

– Мне с ним было бы спокойнее, – по-взрослому серьезно ответил Глеб.

– Думаю, Бог не стал бы возражать. – Мария погладила его по мягким волосам. – Тебе не стоит думать о таких вещах. Ты будешь жить долго и счастливо. И доживешь до самой старости, прежде чем Бог захочет забрать тебя к себе.

– А ты?

– И я тоже.

– Вот хорошо. А как мы найдем друг друга?

– Где?

– Там… у Бога. Там ведь очень много людей.

– Как-нибудь найдем. Я тебе обещаю.

Мария подняла руки и почувствовала прикосновение холодных ладоней к лицу. Только сейчас она поняла, что плачет – щеки ее были мокрыми от слез.

Двадцать минут спустя, запершись у себя в комнате, Мария вынула из сумочки маленькую шкатулку сандалового дерева. Шприц, флакон… Но ослабшие, вспотевшие пальцы подвели. Флакон выскользнул и упал на пол. Мария пошатнулась и переступила ногами. Наконечник костыля стукнул по флакону. Стекло хрустнуло, и содержимое флакона вылилось на паркет.

Глава 5

1

Она быстро разыскала неразлучную парочку – Стаса Малевича и его верзилу-приятеля – Дениса Жирова. Те сидели на подоконнике и о чем-то негромко беседовали. Остановившись напротив парней, Мария сдержанно их поприветствовала:

– Добрый день.

– Здравствуйте, – откликнулся Малевич.

А Жиров промычал что-то невразумительное – рот его был забит чупа-чупсом. Мария взглянула на Малевича.

– Стас, я бы хотела с тобой поговорить.

Малевич, казалось, совсем не был удивлен. Зато у его дружка Жирова физиономия вытянулась от изумления.

– Я вас слушаю, – спокойно проговорил Стас.

– Мне бы хотелось побеседовать наедине, – сказала Варламова.

– Вау! – тихо воскликнул Жиров, переводя горящий любопытством взгляд с Марии на Малевича. – Стас, кажется, тебя хотят.

– Не тупи, Жир! – осадил его Малевич. – И свинти-ка отсюда.

Жиров нехотя «отклеился» от подоконника, уступая место Варламовой, но она остановила его жестом.

– Не стоит. Стас, давай поговорим на улице. Ты куришь?

– Курил когда-то, – ответил Стас. – Но потом бросил.

– Проводи меня в сквер.

В скверике, закуривая сигарету, Мария имела возможность понаблюдать, насколько безотказно действуют чары Стаса. Ни одна из проходивших мимо девушек не преминула бросить на него взгляд. Внезапно Мария почувствовала себя девочкой-подростком, разговаривающей возле дома с новым приятелем, о котором тайно вздыхают все ее одноклассницы.

– Ну? – спросил Стас. – И что вам от меня понадобилось?

– У меня к тебе просьба.

– Я вас слушаю.

– У меня закончилось лекарство… А в аптеке его не купишь.

Стас ждал продолжения, и оно последовало. Мария чуть наклонилась вперед, проговорила тихо:

– В общем, лекарство наркотическое. И я хочу, чтобы ты помог мне его достать.

В лице парня не дрогнул ни один нерв.

– С чего вы взяли, что я могу помочь? – осведомился он.

– Я навела о тебе справки, – призналась Варламова.

На сей раз лицо парня очень даже дрогнуло.

– Где?

– Ну… – Мария пожала плечами. И выдохнула вместе с дымом: – У меня много полезных знакомств.

Малевич обдумал ее слова и спросил:

– Что вы обо мне узнали?

– Все, что требовалось, чтобы затеять этот разговор. У тебя есть условная судимость за распространение марихуаны и героина. Ты занимался этим прямо здесь, в ГЗ.

– У вас действительно хорошие знакомые, – вынужден был признать Стас. – Да, правда. Когда-то я был плохим мальчиком. Но с тех пор прошло много времени.

– Девять месяцев, – уточнила Мария.

– По-вашему, мало?

Мария опустила взгляд на его руку.

– Красивое кольцо, – похвалила она.

– Купил в церковной лавке, – невозмутимо обронил Малевич.

– С каких пор в церковных лавках продают платиновые кольца вместо серебряных? Кстати, новенький «Рено», припаркованный у ограды, стоит дороже, чем год обучения в ГЗ. Откуда у тебя такие деньги, Стас?

Малевич нахмурился.

– Машина подержанная, – сухо объявил он. – А насчет кольца вы ошиблись. Обыкновенная серебряная безделушка, которая ничего не стоит.

– Правда? Тогда, может быть, ты подаришь ее мне?

Малевич хмыкнул.

– Не могу. Она дорога мне как память.

– Память о чем?

– О счастливой поре юности. Мария Степановна, не знаю, что вы там себе напридумывали, но я не хочу неприятностей.

– А я и не собираюсь их тебе устраивать, – сказала Мария, пуская дым. – Я инвалид, и иногда меня мучает боль. Я хочу снять ее, только и всего.

Стас погрузился в размышления, время от времени бросая на Марию быстрые, недоверчивые взгляды. Пока он размышлял, Мария успела докурить сигарету и швырнуть ее в урну. Наконец Малевич снова заговорил:

– Мария Степановна, а что, если я просто пошлю вас подальше? Ведь именно так должны поступать экспрессивные подростки…

Марии надоела словесная перепалка, и она решила сменить тактику.

– Ты давно не подросток. И ты будешь со мной вежлив и предупредителен.

Черные брови Стаса слегка приподнялись.

– С чего вдруг? – Голос его звучал небрежно.

– С того, что ты мой должник. Я ведь никому не сказала, чем занимался твой отец.

– Я в этом не уверен.

– Так ведь за ним никто не пришел.

– Да, но… – Похоже, доводов у парня не осталось.

Несколько секунд он молчал, после чего спросил прямо:

– Какой именно наркотик вам нужен?

Вот так бы и давно. Мария едва удержалась от торжествующей улыбки.

– Любой галлюциноген, – ответила она. – Только быстро.

– Быстро… – Малевич поднял руку к лицу и потер пальцами смуглую щеку. – Это будет стоить недешево.

– Я заплачу столько, сколько ты скажешь, – заверила его Мария. – Но товар чистый?

– Очень чистый. – Стас криво улыбнулся. – Прямо от производителя.

Но тут же стер усмешку с губ, испугавшись невольного признания. Мария сделала вид, что не заметила его оговорки.

Она догадалась, что наркотик, судя по всему, изготавливают где-то на территории университета студенты-химики. Обучение в самом престижном университете страны обходится недешево, и не каждый имеет за спиной родителей, готовых выкладывать в начале каждого семестра кругленькую сумму.

– Значит, договорились? – спросила Мария.

– Договорились, – кивнул Стас. – А у вас точно есть деньги?

– Точно.

– После занятия получите свою дозу. Но если вы меня сдадите…

– Ты меня убьешь?

Парень покачал головой:

– Лично я – нет. Но за мной стоят очень серьезные люди. И уж они-то церемониться не станут.

2

Мария не хотела обсуждать на лекции смерть Вики Филоновой. Это было тяжело, и это было бессмысленно. Но стоило занятию начаться, как Эдик Граубергер, поправив очки, спросил:

– Мария Степановна, как вы думаете, что случилось с Горбуновой и Филоновой?

– Я не готова ответить на твой вопрос, – сказала после паузы Варламова. – Думаю, нам стоит положиться на людей, которые расследуют их гибель.

– А правда, что обе девчонки были пьяны?

– А почему ты спрашиваешь меня?

– Ну… Все ведь знают, что вы дружите со следователем Самариным.

Варламова нахмурилась.

– Эдик, занятие уже началось. Если захочешь задать мне еще какой-нибудь вопрос, придерживайся темы занятия. А наша сегодняшняя тема – огонь.

– Какое он имеет отношение к тайным доктринам и магическим культам? – осведомился Виктор Бронников, глядя на Марию непробиваемо спокойными голубыми глазами.

– Самое прямое. Для начала прочту одну выдержку.

«В сентябре 1856 года в графстве Кент был найден труп молодой девушки по имени Сьюзанн Дикинсон. Кожа на ее лице и теле потемнела, хотя с момента смерти прошло не более двух часов. Последующее вскрытие показало, что внутренние органы Сьюзанн Дикинсон были выжжены дотла. Однако на теле девушки не нашли никаких внешних повреждений, кроме единственного ожога на груди в форме человеческой ладони. Дальнейшее расследование ни к чему не привело; ужасное преступление, если таковое имело место быть, осталось нераскрытым. Однако и поныне в графстве ходят слухи об огненном дьяволе, сжигающем человека одним прикосновением».

Мария закрыла книгу и обвела взглядом студентов.

– Есть какие-нибудь мысли на сей счет?

– А может, это был не дьявол, а Бог? – задумчиво произнес Стас Малевич. – Ведь, если верить Священному Писанию, Бог явился Моисею в виде горящего куста.

– Да, но дьявол всегда выходит из облака серного дыма, – возразил ему Граубергер. – И ад называют пеклом. Я уже не говорю о геенне огненной.

– Да и ведьм сжигали на кострах, – подал голос Жиров.

– И еще еретиков, – добавил Стас. – Людей, чьи убеждения шли вразрез с официально одобренной религиозной доктриной.

Мария кивнула:

– Верно. Во многих религиях огонь непосредственно связан с потусторонним миром. Издавна люди переправляли на небо тела своих мертвецов посредством огня.

– Вы говорите о кремации? – уточнил Виктор.

– Именно. Считалось, что вместе с дымом душа человека возносится в высшие сферы. Но в христианстве огонь скорее злая стихия, чем добрая. Огонь – стихия демонов. Недаром Данте Алигьери, поместив Люцифера в девятый круг ада, вморозил его в лед. А теперь давайте поговорим о магических культах, в которых использовался огонь. Прежде всего вспомним о шаманских кострах. Когда шаман собирался отправиться в загробный мир, первым делом он разжигал костер…

Мария рассказывала спокойно и деловито, почти скучно. Она чувствовала повышенный интерес ребят к теме лекции и намеренно снижала пафос.

Наконец закончила свой долгий монолог и спросила:

– У кого-нибудь есть вопросы?

– А как вы думаете, куда отправился Сабуров? – поинтересовался Виктор Бронников. – Ведь он сгорел живьем. А это совсем не то, что кремация мертвого тела.

– Добавь еще то, что Сабуров покончил жизнь самоубийством, – сказал, подергивая курчавую бородку, Эдик Граубергер.

Но Виктор в ответ на его замечание лишь пожал плечами, словно не видел большой разницы между самоубийством и убийством.

– Не думаю, что это стоит обсуждать, – сказала Мария.

– Почему? – удивился Граубергер.

– Потому что… – Прозвеневший звонок не дал ей закончить фразу.

Мария откинулась на спинку кресла, облегченно вздохнула и сказала:

– Все свободны.

– А репетиция сегодня будет? – поинтересовался Бронников.

– Сегодня – нет, но завтра – да. Всего доброго.

Последним аудиторию покидал Малевич. Дождавшись, пока остальные студенты выйдут, он остановился возле стола Марии.

– Вот то, что я обещал, – тихо сообщил Стас, зыркнув глазами по сторонам, и вложил в ладонь Марии полиэтиленовый пакетик. Она спрятала его в карман кофты и спросила:

– Сколько с меня?

– Сто баксов.

– Ты уверен?

– На все сто, – с усмешкой скаламбурил Стас.

Мария достала было бумажник, но он положил пальцы на ее руку и отрицательно качнул головой:

– Нет. Потом рассчитаемся.

– Но я…

– Потом, – повторил Малевич. Он помолчал несколько секунд и вдруг негромко проговорил: – Мария Степановна, я никогда не продавал «дурь» преподавателям.

– Всегда бывает первый раз, правда?

– Конечно. Но я бы хотел, чтобы это осталось между нами.

– Само собой.

Стас улыбнулся.

– Вот и хорошо. Если понадобится еще что-нибудь – обращайтесь.

3

На кафедре Мария застала одного лишь Ковалева.

– А где остальные? – спросила она.

– Кто где, – сухо отозвался Ковалев. – А вам, собственно, кто нужен?

– Я просто спросила. Не возражаете, если я выпью здесь кофе?

Ковалев, на мгновение отведя взгляд, поблуждал им по стеллажам с книгами, потом слегка пожал плечами.

– Пожалуйста.

Мария прошла к кофейнику и занялась приготовлением кофе. Она чувствовала, что Ковалев наблюдает за ней. Наконец кофе был готов. Мария взяла чашку и прошла к журнальному столику.

– Простите, забыла спросить: может, и вы хотите?

Мария ожидала живой реакции, но Ковалев откинулся в кресле, перевел взгляд с нее на стену и задумчиво сказал:

– Нет, спасибо.

Потом оглядел Варламову с ног до головы, задержался взглядом – взглядом инквизитора на ее лице. Этот человек, показавшийся ей поначалу таким славным и забавным, готов был собственноручно сжечь ее на костре.

Секунд тридцать Ковалев смотрел на нее, и Мария не слышала других звуков, кроме его дыхания. И вдруг он сказал:

– Если разобраться, не такое уж вы и большое зло. Вы что-то вроде мелкого беса. Но любой пожар начинается с маленькой искры. И я не хочу, чтобы вы тут… искрили. На факультете учились и преподавали мои дед и отец. Я, в каком-то смысле, продолжаю их дело. И в настоящий момент вижу свой долг в том, чтобы выковырять занозу, пока она не привела к нагноению и воспалению.

– Заноза – это я?

– Не только, – сказал Ковалев, обкусывая заусеницу на большом пальце. – Все удивляются, почему Завадский к вам благоволит. Но я-то знаю почему. Болезнь жены свела его с ума. День за днем, месяц за месяцем он убирает за ней дерьмо и наблюдает, как она угасает. Тут и самый стойкий ум рехнется.

– А вы, вероятно, метите на его место? – осведомилась Мария, отпив кофе.

Ковалев пожал плечами:

– Почему бы и нет? Из меня вышел бы неплохой завкафедрой.

– Завадский не отдаст вам свое место. Он умный человек и понимает, что вы за фрукт. Рано или поздно вам дадут пинок под зад и вышибут с кафедры.

Лицо Ковалева скривилось.

– Я не стану с вами ругаться. Вы меня не вынудите. Я просто здорово испорчу вам жизнь. – Он бросил неприязненный взгляд на Марию и вежливо осведомился: – Говорят, вы лечились в психиатрической клинике?

– Было дело.

– Уверены, что долечились? У меня есть влиятельные знакомые в психиатрических кругах. Могу посодействовать.

– Думаю, вы свяжетесь с ними и без моего согласия.

Ковалев усмехнулся, глядя на собеседницу сквозь ироничный прищур.

– Вы правы. На войне все средства хороши. И если я не могу вас сжечь, то запереть в палате для умалишенных вполне в моих силах.

Это был весомый аргумент. Марии пришлось признать, что конфликт и вправду может иметь неприятные последствия. Однако когда Ковалев вновь уставился на нее своими голубыми глазами, не отвела взгляд. И мужчина, должно быть, расценил это как принятие вызова.

– Приятно было поболтать, – бросил он беззаботным, но полным яда голосом. Затем поднялся и добавил: – Засим разрешите откланяться.

Мария, не в силах больше выносить злобного хорька, с холодной иронией бросила:

– Откланяйтесь. Похоже, ни на что другое, кроме поклонов, вы не годитесь.

Лицо Ковалева вытянулось, скулы напряглись, пальцы на руках сжались в кулаки. Мария знала, что сейчас он готов стереть ее в порошок, и это доставило ей удовольствие.

Ковалев пробормотал нечто невразумительное, угрожающе и выскочил из кабинета.

Варламова откинулась на спинку стула, улыбнувшись. Конечно, не слишком большой реванш, но после него несколько минут она чувствовала себя лучше.

А через десять минут вышла в горьковатый уличный воздух и закурила сигарету. Ноги гудели от усталости. Да и голове было не легче. Марии начинало казаться, что она уже перестала соображать.

4

Прикрыв дверь, Мария прошла в комнату. Наконец-то можно опробовать препарат, который дал ей Стас Малевич.

Наркотик оказался сильнее, чем она рассчитывала. Вероятно, местные умельцы модифицировали его. Стоило Марии проглотить таблетку, как из носа пошла кровь, а сознание слегка пошатнулось.

«Началось», – поняла она и закрыла глаза.

На этот раз ей не пришлось выходить в коридор и преодолевать десять метров, отделяющие ее от блока номер 935. Когда туман перед глазами рассеялся, Мария обнаружила себя уже в комнате Коли Сабурова. Парень сидел в инвалидном кресле, понурив голову и прикрыв глаза, словно дремал. За его спиной чернело пятно гари.

– Эй… – тихо окликнула его Мария. – Это ты? Это на самом деле ты?

Сабуров поднял голову и открыл глаза. Они блестели сухим, сумасшедшим блеском. Парень приоткрыл рот для ответа, но вместо слов с его черного языка заструился сизый дым.

В воздухе запахло гарью. С лицом Сабурова стало что-то происходить. По нему словно бы пробежала рябь, а из пор и трещин кожи повалил легкий дымок. Он становился все гуще, и вот уже вся голова инвалида была охвачена белым непроницаемым дымом, словно ее обложили дымчатой ватой.

Мария оцепенела. Умом понимала, что надо бежать, но ноги ее были обессилены и скованы страхом. Дым стал редеть, рассеиваться, и сквозь его неплотную вуаль Мария с ужасом увидела, что на нее смотрит… ее собственное лицо.

Фальшивая Мария встала с инвалидного кресла и подошла к кровати. Она выглядела моложе и шла, не хромая. Фальшивая Мария наклонилась к кровати и взяла какой-то тряпичный сверток.

Варламова поняла, что в нем – живой младенец. Призрак повернулся к Марии, взглянул на нее ее собственными глазами, улыбнулся и проговорил:

– Он красивый, правда? Взгляни.

Мария попятилась. И тут же услышала слова призрака:

– Неужели ты не хочешь взять его? Ведь это мой маленький мальчик.

Варламова продолжала молчать. Фальшивая Мария нахмурилась.

– Неужели ты его не любишь? Возьми его!

И вдруг фальшивая Мария закричала, выронив сверток из рук. Еще не достигнув пола, тот растворился, превратившись в облачко едкого дыма. Призрак повернулся к Марии и двинулся ей навстречу. Лицо его больше не было лицом Марии, в нем все явственнее проступали черты Коли Сабурова. И тут кто-то появился у монстра за спиной. Цепкие детские руки обхватили его за талию, а детский пронзительный голос крикнул:

– Нет! Мама, беги!

– Глеб… – пробормотала Мария, побледнев.

Держа бьющегося и извивающегося Сабурова, мальчик взглянул на Марию отчаянным взглядом и хрипло проговорил:

– Мама, я не смогу его долго держать. Пожалуйста, беги!

Мария колебалась всего секунду, потом повернулась и шагнула к двери.

– Ты не уйдешь от меня! – орал Сабуров. – Вернись! Я покажу тебе ад!

Коридоры ГЗ были похожи на лабиринт. Мария чувствовала, слышала, что черное облако дыма с тихим, отвратительным гулом преследует ее. До выхода оставалось несколько метров. Вот она открыла дверь, намереваясь выскочить на улицу, и… пришла в себя.

Резко открыв глаза, Мария увидела перед собой покрытый мелкими трещинками белый потолок. Она лежала в своей комнате. Голова кружилась от слабости. Что-то холодное и липкое покрывало ее подбородок и шею. Марии не нужно было смотреть, чтобы понять, что это кровь.

Вымыв в ванной лицо и смочив полотенце, она заковыляла обратно в комнату. Жуткое видение. Благодаря Глебу ей только что удалось избежать чего-то страшного. Но чего именно? Что задумал Сабуров?

Я хочу вернуться!

Чего он добивался?

Я хочу вернуться!!

Вернуться? Но как? Неужели он задумал использовать ее силы и способности? Или ее… тело?

Мария тряхнула головой и возмущенно себя одернула. Чепуха. Она уже думает о Коле Сабурове как о живом человеке. Этого делать нельзя. Ни в коем случае. У нее было видение, только и всего. Сон, в котором таится какая-то подсказка. Картинка, созданная ее собственным подсознанием. Не больше и не меньше.

Варламова передернула плечами и потянулась за бутылкой с сухим вином.

5

Когда майор Самарин переступил порог ее комнаты, Мария лежала на диване в одежде с мокрым полотенцем на лбу.

– Вы не постучались, – недовольно буркнула она.

– Я стучал, но вы, видимо, задремали. К счастью для меня, дверь была открыта.

– Странно, – тихо пробормотала Варламова. – Мне кажется, я запирала ее.

Самарин отрицательно покачал головой:

– Нет.

Взял стул за спинку, развернул его и сел. Потом снял кепку с лысой головы и положил ее на стол. Мария вздохнула.

– Вам не идет кепка, – заметила она.

– Я знаю. Но лысина не идет мне еще больше, – отозвался майор. Взглянул на полотенце и уточнил: – Плохо себя чувствуете?

– Вы очень проницательны, – чуть усмехнулась Мария. Она убрала полотенце со лба и села на диване. – Вы по делу или просто по мне соскучились?

Самарин изобразил на лице улыбку в знак того, что оценил шутку.

– Заехал, чтобы кое о чем вам сообщить, – сказал он затем. – Дело в том, что на теле утонувшей Вики Филоновой мы нашли след ожога. Ожог несильный, и в нем не было бы ничего странного, если бы не его форма.

– Форма? – переспросила Мария, с интересом глядя на майора и ожидая продолжения. – Что с ней не так?

– След имеет форму человеческой ладони.

Марию обдало холодной волной. Она облизнула губы и спросила:

– И о чем, по-вашему, это говорит?

– Не знаю. – Следователь посмотрел на свои руки, потом глянул в окно, перевел взгляд на Варламову. – Что вы думаете по данному поводу?

– Я не знаю.

Майор Самарин чуть прищурил глаза, отчего лицо его приобрело выражение профессиональной осторожности.

– Вы живете здесь, в ГЗ, – мягко, но четко произнес он. – Жизнь студентов проходит перед вашими глазами. Подумайте – может, было что-нибудь странное?

– Была только одна странность, о которой я могу рассказать. Вика Филонова и Настя Горбунова принимали участие в спиритическом сеансе.

Мария взглянула на майора настороженно, ожидая иронической усмешки, реплики вроде «Что за чушь?» или «Опять вы за свое!». Но Самарин воспринял ее слова серьезно.

– Когда был сеанс? – деловито осведомился он.

– Пару дней назад.

Майор достал из кармана пиджака маленький блокнот и авторучку. Снова взглянул на Марию:

– Кто еще участвовал?

– Насколько знаю, студенты моей группы. Помимо Насти и Вики – Эдуард Граубергер, Виктор Бронников, Стас Малевич и Денис Жиров.

Майор записал имена в блокнот, кивнув:

– Я побеседую с ними. Есть какие-нибудь соображения по поводу сеанса?

– Не знаю… Наверное, нет. – Варламова, задумчиво хмуря брови, потянулась в карман за сигаретами. Но вдруг замерла и добавила: – Они вызывали дух Коли Сабурова.

Майор не усмехнулся и теперь.

– И что? – коротко спросил он. – Сабуров пришел?

Мария вынула из пачки сигарету и ответила, кривовато усмехнувшись:

– Говорят, что да. Но побеседовать с ребятами не успел. Вика Филонова запустила в него тарелкой.

– Как Мартин Лютер в черта?

– Да, – проговорила Мария, снова удивившись эрудированности следователя. – Похоже.

– И вы в это верите?

Мария пожала плечами:

– Не знаю. Я не медиум и не разговариваю с мертвыми. Меня всегда больше интересовали живые. Но ожог на теле Вики должен о чем-то говорить.

– Да. – Майор издал горлом сухой звук, похожий на смешок. – Что-то вроде «руки дьявола», верно?

Мария провела ладонью по лбу и пожаловалась:

– У меня уже голова раскалывается от происходящего. Вы сами-то что обо всем думаете?

– Я тоже думаю, что ожог этот неспроста. Кто-то водит нас за нос. Какой-то больной шутник, который считает, что смерть человека может быть поводом для смеха.

– Есть еще один момент, касающийся Коли Сабурова и Насти Горбуновой, который вы, возможно, не учли, – заметила Мария.

– Вы про то, что они были любовниками?

– Нет.

– Тогда о чем? – насторожился Самарин.

– Коля Сабуров инвалид с рождения.

– Да, я знаю.

– Настя Горбунова – тоже. У нее был жесточайший наследственный артрит. Иногда ее так скручивало, что она даже с постели подняться не могла.

На лбу Самарина обозначились резкие морщины. Он уже анализировал информацию, полученную от Варламовой, и пытался понять, к чему та клонит.

– Продолжайте, – попросил следователь.

И Мария продолжила:

– Что, если гибель Сабурова и Горбуновой как-то связана с их физической неполноценностью?

Майор чуть прищурился:

– Но тогда опасность должна угрожать и вам.

– Вряд ли. Моя инвалидность – приобретенная, а не врожденная.

– Вы думаете, это имеет значение?

– Возможно.

Самарин нахмурился.

– Хорошо. Я подумаю. Хотите еще что-то рассказать?

Варламова отрицательно качнула головой:

– Нет.

6

После ухода следователя Мария достала из шкафа початую бутылку сухого вина и пластиковый бокал. В течение последующих двадцати минут пила вино, курила сигареты, размышляла. И, в конце концов, решила, что лучше всего будет закончить день горячим душем, а потом принять лекарство.

Но долгому дню еще не суждено было закончиться. Приняв привычный уже препарат и почувствовав, как боль в ноге медленно сходит на нет, Мария воспрянула духом. И вдруг подумала, что еще ни разу не была в комнате Коли Сабурова. Не во сне – в реальности.

А почему бы не исправить оплошность прямо сейчас? Действие ЛСД давно прошло, галлюцинаций ждать не приходится. А если видения надумают прийти, то им все равно, где застать ее врасплох – в собственной комнате или в блоке Г-935.

И потом, Мария все еще не понимала, что происходит. А непонимание некоторых вещей порой оказывается весьма опасным. С каждым днем события становились все более мрачными и зловещими. В ее интересах как можно скорее распутать клубок странных событий.

Решившись, Варламова немедленно приступила к действию. Надела туфли, куртку (в верхней одежде она всегда чувствовала себя намного защищеннее), взяла трость и направилась к двери.

Попасть в блок номер 935 в реальности оказалось таким же плевым делом, как и во сне.

Мария огляделась – в коридоре, кроме нее, никого. Замок явно открывается просто, достаточно поддеть язычок пластиковой карточкой, как это делали знаменитые сыщики из книг Чандлера и Хэммета.

И Варламова приняла решение. Сначала она осторожно отклеила «пломбу», что было нетрудно. Затем, покопавшись в кошельке, достала пластиковую карточку «виза» с изображением подсолнуха и осторожно вставила его в узкий дверной зазор.

Получится или не получится?

Мария попыталась захватить металлический язычок. Не с первого раза – наверное, минута ушла на возню с дверью, – но наконец замок поддался.

Осторожно приоткрыв дверь, Мария быстро оглянулась. В коридоре по-прежнему было пусто. Собравшись с духом, словно собиралась нырнуть со скалы в черный омут, она открыла дверь шире и, тяжело опираясь на палку, ступила в полумрак прихожей.

В воздухе все еще стоял кислый запах жженой электропроводки. Марию слегка затошнило, но она взяла себя в руки. Чепуха. Нет никаких поводов для беспокойства.

А вдруг это снова начнется?

Воспоминание о кошмарном видении заставило сердце Марии забиться быстрее, ладони вспотели. Она уже готова была ретироваться, но тут где-то неподалеку хлопнула дверь. Этот звук словно бы поставил точку в ее колебаниях.

Мария, стараясь действовать бесшумно, плотно прикрыла дверь и осторожно защелкнула замок. Все, теперь пути назад нет. И что бы ни случилось, она доведет свою работу до конца.

Полумрак прихожей, чуть подсвеченный светом от уличных фонарей, который пропускали стеклянные панели дверей, отделяющих прихожую от комнат, действовал на Марию угнетающе. Уж лучше полная темнота, чем странный, противоестественный полусвет, вернее – переход от света к мраку.

Мария невольно оглянулась через плечо, желая убедиться, что никто не стоит у нее за спиной. Она чувствовала, как все тело ее напряглось до дрожи, словно в ожидании нападения. Тогда она закрыла глаза и заставила себя медленно сосчитать до десяти.

Это помогло немного успокоиться.

Она вдруг вспомнила одно из своих видений. Старинный замок, каменный коридор, плачущая девочка на дне черной ямы… И еще – надпись на стене, сделанная рукой безграмотного маньяка. Мария сама не заметила, как стала нашептывать тот стишок: «Живу в подвале, образ твой храня. Иисус, приди и забери меня».

Воспоминание об удачно проведенном деле приободрило ее. В конце концов, тогда все закончилось хорошо. Почему сейчас должно быть иначе?

Потому что тогда ты могла управлять своими снами. А теперь в них хозяйничает кто-то другой!

Мария тряхнула головой, прогоняя неприятные мысли. Волков бояться – в лес не ходить. Она крепче сжала в пальцах костяной набалдашник трости и шагнула к комнате Коли Сабурова.

Даже в неверном сумеречном свете помещение не выглядело страшным. Мебель была полным двойником мебели из ее собственной комнаты. Тот же книжный шкаф со стеклянными дверцами, тот же потертый стол, тот же диван. Вот только запах другой. И, конечно, два безобразных черных пятна – на полу у стены и на самой стене. Как раскрытые створки черной раковины.

Что, если эти створки сомкнутся?

Мария вся передернулась. Итак, она в комнате. Что дальше? Достать из сумочки шкатулку со шприцем и ампулой, уколоться и ждать видения?

Варламова усмехнулась. Перевела взгляд на окно и заметила, что на улице начинает темнеть. Осенние сумерки. Когда-то она их любила, а сейчас сумерки, равно как и запах прелых листьев, напоминают ей о…

Мама, можно я соберу букет из листьев?

Не стоит об этом думать. Все хорошо. Все налаживается. Она не избавилась от воспоминаний, а просто научилась с ними жить. Так, как советовал психиатр.

Мария обратила внимание на то, что в комнате душновато. Не мешало бы открыть окно. Но кто-нибудь в соседних блоках может услышать звук открываемой створки и сунуть сюда нос. Если ее обнаружат здесь, придется объясняться. Вот уж чего не хотелось бы…

Стоило обратить внимание на духоту, как она стала нарастать. Мария втянула носом воздух. Потом резко закашлялась, и ее чуть не вырвало. Запах жженой проводки усилился, но теперь к нему добавился еще один – тяжелый дух горелой плоти.

«Сейчас меня вывернет наизнанку», – пронеслось в голове Марии. Она попыталась отвлечься от неприятного запаха, но не смогла. Комок опять подступил к горлу…

Варламова стиснула зубы и сосредоточилась на ноющей боли в ноге. Как всегда, мысленное противостояние неприятному ощущению помогло ей овладеть собой. Но одновременно пришла мысль: «Какого черта я здесь делаю? Я переступила порог блока 935, вошла в комнату. Что дальше?»

Ответа не было. Но Мария продолжала стоять перед черным пятном на стене, словно ждала от него подсказки. Она боялась себе признаться, что ждет нового видения, но, по всей вероятности, дело обстояло именно так. Страх и любопытство – вот два чувства, которые боролись в душе. И, кажется, любопытство выигрывало.

Мария вдруг почувствовала острое, почти непреодолимое желание дотронуться до черного пятна на стене пальцами. И она уже протянула было руку, как вдруг что-то сильно сдавило ей горло.

Бусы! Они больно впились в кожу. Нитка, не выдержав напряжения, лопнула, и белые бусинки с легким дробным стуком посыпались на пол. Мария обернулась и успела увидеть легкую маленькую тень, быстро растворившуюся в воздухе.

– Глеб… – неуверенно позвала она. – Сынок, это ты?

В комнате никого, кроме нее, не было. Блочная дверь не скрипнула и не хлопнула, отмечая бегство невидимого злоумышленника.

Очередная галлюцинация?

Мария приложила ладонь к пылающему лбу, взглянула на пол и увидела, что несколько бусинок закатились в щель между темными паркетинами. Почти не осознавая, что делает, Мария вставила в щель палец, подцепила деревянную плитку и потянула ее на себя. Плитка поддалась. Секунду спустя Мария держала в руке несколько склеенных между собой паркетин, а под ними открылась довольно глубокая выемка.

Поморщиваясь от боли в ноге, Мария снова нагнулась и сунула туда руку. Пальцы нашарили какой-то твердый предмет. Мария вынула его, выпрямилась и поднесла к лицу. Это был небольшой цифровой фотоаппарат «Панасоник». Корпус его слегка расплавился и как бы смялся, объектив сместился в сторону и тоже «помялся».

Мария прикрыла выемку в полу паркетинами и вновь стала рассматривать фотоаппарат. В прорези на боку виднелся край крошечной пластиковой карты. Она подцепила его ногтями и осторожно вынула. К удивлению Марии, карта памяти выглядела целой и невредимой.

Мария сунула прямоугольничек в карман, нагнулась, подняла трость и, стараясь не смотреть на черное пятно, заспешила к выходу. В комнате стало так душно, что Мария вспотела под легким плащом и шерстяной блузкой. Кроме того, ее не покидало ощущение, что все еще не закончено. Что самое страшное, возможно, только начинается.

Варламова не хотела проверять сейчас обоснованность своих подозрений. Боясь оглянуться, она как можно быстрее покинула блок, и лишь захлопнув за собой дверь, почувствовала себя в относительной безопасности.

Из глубины блока донесся легкий звук. Мария почти не удивилась, поняв, что слышит скрип. Скрип колес инвалидного кресла. Из дверных щелей потянуло гарью. Скрип медленно приближался, будто кресло неуклюже и неторопливо подбиралось к двери.

Ждать, чем все это закончится, у Марии не было ни сил, ни желания.

Она развернулась и, постукивая тростью об пол, захромала в свой блок.

7

В комнате стоял стойкий запах медикаментов и мочи. Перед тем как жена уснула, Завадский помог ей с помощью катетера опорожнить мочевой пузырь. Данную процедуру нужно было повторять каждые пять часов. Днем этим занималась сиделка, а вечером и ночью – он.

Завадский помнил, что в первые недели жена ужасно стыдилась, но по мере того, как болезнь брала свое, чувство неловкости притуплялось и отходило на второй план, пока не исчезло совсем. В какой-то момент женщине стало на все плевать.

Три раза она просила Завадского помочь ей умереть, и все три раза получила жесткий отказ. После этого смотрела на него безразлично, как на некую часть антуража. В каком-то смысле женщина давно уже была мертва, но тело все еще функционировало. Доказательством тому была коробка с использованными одноразовыми подгузниками «хаггис», стоявшая возле кровати.

После третьего отказа она перестала принимать пищу, намереваясь уморить себя голодом. Но спазмы желудка оказались чудовищной пыткой, выдержать которую больная не смогла…

Одеяло сползло с тощего, высохшего, обтянутого желтой кожей плеча. Обнажились и позвонки – выпирающие, острые, как камушки. На безволосой голове пульсировала жилка.

Завадский смотрел и не мог понять, как болезни удается так сильно изменить человека? Думая об этом, он взглянул на фотографию жены, стоявшую на комоде. Со снимка смотрела моложавая, очень красивая женщина. Женщина смеялась. Ее густые каштановые волосы растрепал ветер. Белоснежные зубы блестели, а на щеках обозначились задорные ямочки, которые он когда-то так любил целовать.

Теперь от ямочек не осталось и следа. Худое, изможденное лицо жены было похоже на череп, обтянутый дряблой желтоватой кожей.

Жена что-то забормотала во сне. Завадский прислушался: опять разговаривает с умершими родственниками. Это началось позапрошлой ночью, после приступа, который едва не добил ее, она стала беседовать с мертвецами, обращаясь иногда к кому-то конкретно.

Иногда разговор был похож на спор. Завадский пытался понять, о чем она говорит, но не мог. Со стороны все выглядело как горячечный бред или бессмысленный лепет идиота. Порой же она называла своим собеседникам его имя, а потом замолкала. По спине Максима Сергеевича пробегала холодная волна. У него появилось ощущение, что на него смотрят десятки глаз.

Потом жена снова начинала говорить, и неприятное чувство пропадало, словно взгляды невидимых гостей вновь перемещались на нее.

Завадскому и раньше было тяжело, а сейчас стало тяжело вдвойне. Теперь он и сам не мог толком спать по ночам. Странное ощущение чужого присутствия ночью не только не проходило, но обострялось. Кроме того, иногда ему казалось, что он слышит тихий многоголосый шепот. Будто комната, в которой они лежали с женой (на разных кроватях, разумеется), находилась на невидимом пути, по которому брели сонмы покойников, и каждый, проходя мимо кровати жены, что-то говорил ей. И иногда она отвечала им, даже во сне.

Размышляя об этом, Завадский задавался вопросом: что произойдет раньше – умрет жена или он сойдет с ума? Но стоило ему подумать о том, что ее не станет, и в душе возникала такая страшная пустота, что рука сама тянулась за бутылкой с коньяком.

– Максим…

Завадский вздрогнул и перевел взгляд на жену.

– Ты проснулась?

Максим Сергеевич протянул руку и поправил подушку под головой больной. Жена не шевельнулась. Она лежала сейчас на спине с открытыми глазами и смотрела в потолок.

– Долго я спала?

– Полтора часа.

– Странно… – тихо выдохнула женщина.

– Что странно? – не понял Завадский.

– Мне приснилось, что я умерла. И это… это было очень странно.

– Могу себе представить, – устало проговорил Максим Сергеевич.

Встал со стула, вплотную подошел к кровати и привычно проверил подгузник. Жена лежала с отрешенным видом, словно не почувствовала его прикосновений. Возможно, так и было, ведь чувствительность ног исчезла около четырех месяцев назад. И болезнь явно не собиралась на том останавливаться.

– Максим… – снова позвала жена.

– Что, милая?

– Я боюсь.

– С тобой все будет хорошо, – привычно соврал он. – Врачи не оставляют надежды.

– Я боюсь не за себя.

– Что? – спросил Завадский, не расслышав.

– Я боюсь за тебя, – пояснила женушка. – Они сказали, с тобой случится что-то плохое.

– Кто сказал? – снова не понял Завадский.

– Они. – Больная облизнула сухие, потрескавшиеся губы кончиком языка. – Разве ты их не видишь? Они смотрят на тебя.

Внезапно Завадскому стало страшно. Ему вдруг показалось, что он и в самом деле чувствует чье-то слабое дыхание на своей щеке. Он тряхнул головой и твердо сказал:

– Милая, это галлюцинации. В комнате никого, кроме нас с тобой, нет.

Жена едва заметно качнула иссохшей лысой головой.

– Нет… Они здесь… Они сказали, что ты тоже чувствуешь их… Ты ведь чувствуешь?

– Нет, я ничего не чувствую. – Завадский поежился. – Хочешь, зажгу яркий свет?

– Не надо. – Уголки обескровленных губ жены дрогнули, словно она попыталась улыбнуться. – Мне сейчас так хорошо…

Она прикрыла веки.

Завадский почувствовал страшную усталость. А в голове вдруг зародились мысли: «Господи, зачем ты мучаешь ее? Если она должна умереть, пусть это произойдет поскорее. Если ты хочешь забрать ее – забери. Если нет – позволь ей выздороветь. Я знаю, что это было бы чудом, но ведь ты умеешь совершать чудеса. Помоги ей уйти или остаться. Но не мучь ее…»

Вдруг жена открыла глаза и спросила:

– Что у тебя с той женщиной?

– С какой женщиной? – осипшим от удивления голосом спросил Максим Сергеевич.

– Я не знаю, как ее зовут… Она ходит с палкой… И у нее короткая стрижка. Мне кажется, ты должен остерегаться ее.

Завадский смотрел на жену, едва скрывая изумление. Она часто разговаривала с воображаемыми мертвецами, но до сих пор она ни разу не пыталась читать его мысли или пророчествовать. Что это? Новый симптом?

И откуда, черт возьми, она знает про Варламову? Может быть, сиделка ей что-то сказала? Нет, глупости. Но тогда откуда?

– Милая, ты…

Но жена уже потеряла интерес к разговору. Глаза ее, темные, пустые, безразличные, снова смотрели в потолок. Полежав так с полминуты, она стала что-то шептать. Максим Сергеевич прислушался.

– Я покажу тебе ад… Я покажу тебе ад… – шептала жена.

Внезапно голос ее оборвался, и она забилась в конвульсиях.

Когда Завадский прижал пальцы к дряблой желтой шее, пульса уже не было. Многомесячные мучения жены прекратились. Она умерла.

8

Вернувшись в комнату, Мария опустилась на диван, откинулась на спинку дивана, закрыла глаза и перевела дух. На душе было смутно и тяжело. Марию не покидало ощущение надвигающейся катастрофы. Кто-то еще должен погибнуть…

Когда она открыла глаза, за окном уже светало. Мария поднялась с кровати, включила свет и подошла к зеркалу висевшему на стене. На нее смотрело уставшее, слегка помятое лицо. Лицо стареющей женщины, худое, не ухоженное, забывшее, что такое кремы и косметика. Короткая «мальчиковая» стрижка слегка молодила его, но лишала последних остатков женской привлекательности.

Мария вздохнула и отвернулась от зеркала. Хотела отойти, но вдруг остановилась. У нее появилась странная уверенность, что ее отражение – вместо того, чтобы отвернуться, как сделала сама Мария, – продолжает смотреть ей в спину.

«Чушь! – сказала себе Варламова. – Сон закончился. Я не сплю».

И медленно повернулась к зеркалу, взглянув на свое отражение. Отражение как отражение. Ничего особенного. Вот только… Разве она улыбается? Вроде нет. Тогда почему улыбается ее отражение?

Мария медленно подняла руки к лицу, чтобы пощупать свои губы и убедиться в том, что они действительно улыбаются. Отражение повторило жест. Но в движениях его было что-то издевательское, словно оно не копировало, а пародировало действия Марии.

Варламова ощупала пальцами уголки губ и щеки. Никакой улыбки! Марию прошиб пот.

– Боже… – выдохнула она.

– Боже, – повторило и отражение, но с опозданием в долю секунды.

Мария в ужасе смотрела на зеркало и попятилась. И ужас ее усилился, когда она увидела, что отражение не пятится, как должно было быть, а наоборот – приближается к тонкой грани, разделяющей два мира.

Мария сделала над собой усилие и отвернулась от зеркала. Проговорила хрипло:

– Это все из-за лекарства. Надо завязывать с уколами.

Почти не сознавая, что делает, она стянула с кровати покрывало, повернулась и набросила его на зеркало.

Глава 6

1

Антип открыл дверь, позевывая и почесывая ногтями голый живот. Его длинные черные волосы растрепались, лицо чуть припухло со сна. На груди парня, с левой стороны, Мария увидела татуировку – профиль какого-то чудовища, обвитого змеями.

Увидев Варламову, Антип смутился и пробормотал:

– Ой… простите…

Он спрятался за шкаф, но тут же вынырнул обратно, натягивая на голову застиранную футболку.

– Проходите, Мария Степановна!

Варламова вошла и села на стул. В комнате пахло хмельным перегаром и прокисшим табачным духом. В глубокой тарелке с остатками кетчупа на стенках громоздилась гора окурков. Под столом валялись пустые пивные бутылки.

Антип быстро похватал с пола и кровати вещи и швырнул их в шкаф – с глаз долой. Создав видимость порядка, парень удовлетворенно уселся на краешек стола и посмотрел на гостью. Та бросила взгляд на часики, затем перевела его на Антипа.

– Неужели спал?

Антип откинул с лица длинную черную прядь и улыбнулся.

– Ночка выдалась веселая.

– Что праздновали?

– Пятницу, тринадцатое.

– Ясно, – кивнула Мария. – Такой праздник грех пропустить. А что у тебя за татуировка?

– На груди? – уточнил парень.

– А есть еще где-нибудь?

– У меня их три, – с гордостью сообщил Антип. – На груди, на пояснице и… В общем, еще в одном месте.

– Силен! – одобрила Мария. – Но я видела только на груди.

– Там голова Тилля Линдеманна в гриме, а вокруг его головы – нимб из ядовитых морских змей.

– Не знаю, кто такой Тилль Линдеманн, но выглядит он жутковато.

– Ему за это хорошо платят, – насмешливо заметил Антип. – Тилль Линдеманн – солист группы «Раммштайн». А я…

Дверь приоткрылась, и в образовавшийся проем всунулась лохматая голова.

– Антипыч, есть че опохмелиться?

Тут «голова» увидела Варламову и кивнула:

– Здрасте.

– Добрый день, – отозвалась Мария.

Антип же, прищурив темные глаза, неприветливо проговорил:

– Опохмелиться тебе? А кто у меня ночью последнюю бутылку пива спионерил?

– Скажешь, я?

– Нет, Пушкин. Прекрасно слышал, как ты ночью входил в комнату и шарился под столом.

«Голова» рассеянно нахмурилась:

– А чего ж не окликнул?

– Ломало.

– Ясно. Прости, я думал, ты спишь. С меня баттл.

Голова скрылась, и дверь мягко защелкнулась.

– Н-да… – проговорила Мария, доставая из сумочки сигареты. – Что хоть пили-то?

– Да все подряд.

– Похмелье мучает?

Антип покачал головой:

– Не-а. У меня похмелий не бывает.

– Счастливчик. – Мария оглядела стены комнаты, обклеенные постерами. – Ты вроде гот, а на стенах у тебя плакаты с хиппи и панками.

Антип зевнул, прикрыв рот ладонью, и, моргнув заслезившимися глазами, объяснил:

– А я не чистокровный гот. Я шатун.

– Кто-кто?

– Шатун. Шатаюсь из стороны в сторону, то к тем, то к этим.

– Зачем?

Антип пожал худыми плечами:

– Не знаю. Наверное, ищу себя.

Антип сполз со стола, открыл окно и подтянул за веревку маленькое пластмассовое ведерко с водой. Из ведерка он вынул две бутылки «Балтики». Одну протянул Марии:

– Угоститесь?

Мария насмешливо прищурила глаза:

– Нет, спасибо. А ты запасливый!

– С волками жить – по волчьи выть, – невозмутимо отозвался Антип.

Он сунул невостребованную бутылку в ведро и снова спустил его вниз. Закрыл окно, снова сел на край стола, открыл бутылку, отхлебнул из горлышка и сделал блаженное лицо.

В прихожей хлопнула дверь, и кто-то громко крикнул:

– Какой гондон нарисовал мне сердечко на лбу?

– Заткни пасть, Хомяк! – донеслось в ответ. – У Антипа гости!

– Суки, оно же не стирается!

– Заткнись, говорю! У него девушка.

– О! – произнес голос, мгновенно смирившись. – Я тогда позже зайду.

Дверь снова хлопнула. Антип отхлебнул пива, взглянул на Марию и пожал плечами, как бы говоря: чего вы хотите – общага.

Мария достала из кармана кофты карту памяти и показала ее Антипу.

– Я пришла к тебе вот из-за чего.

– А что это? – прищурился Антип.

– Карта памяти, как видишь. У тебя есть, на чем ее посмотреть?

– Э-э… Да, конечно. Ноутбук подойдет?

– Вполне.

Антип поставил бутылку на стол, повернулся к книжному шкафу-секретеру, сунул руку под гору грязных вещей и вынул из-под них лэптоп. Потом брякнул на стол, откинул крышку и щелкнул пальцем по кнопке.

– Нужно только немного подождать, – предупредил он Марию. – Неделю назад я его со стола уронил, с тех пор он у меня задумчивый.

Через минуту Антип воскликнул:

– Готово! – Затем повернулся к Марии и протянул ладонь. – Давайте вашу эсдэшку.

Мария положила в ладонь парня прямоугольничек. Антип поднес его к носу и понюхал.

– Пахнет гарью, – сообщил он. – С чего бы это, а?

– Я вытащила ее из сгоревшего фотоаппарата, – ответила Мария.

– Из сгоревшего? Круто. С техникой нужно обращаться бережнее.

Варламова глянула на трещины на панели компьютера и усмехнулась:

– Кто бы говорил.

Антип вставил карту памяти в лэптоп и пробежался пальцами по клавишам. Затем, прищурившись, посмотрел на экран и сказал:

– Тут три файла. Открывать по порядку?

– Да, давай.

Он навел курсор на первый файл и клацнул кнопкой «мыши». На экране развернулась фотография.

Глаза Антипа широко открылись.

– Это же Настя Горбунова!

– Да, – сипло отозвалась Мария.

На снимке Настя ела кусок пиццы и, улыбаясь, пыталась заслониться свободной рукой от объектива.

– Пиццу хавает. – Антип сглотнул слюну.

– Давай следующий, – распорядилась Варламова.

На втором снимке Настя наматывала на шею длинный темно-синий шарф. Она смущенно улыбалась и явно что-то с упреком выговаривала снимающему. Что-то вроде: «Кончай уже, а?» Зеркало, висевшее у нее над головой, запечатлело парня с фотоаппаратом в руках.

– Колька Сабуров! – выдохнул Антип. – Господи, где вы эсдэшку взяли?

– Неважно. Давай дальше.

– Остался один файл, но это не фотография, а видеозапись.

– Мы можем ее посмотреть?

– Думаю, да.

Антип снова защелкал клавишами ноутбука. На экране появилось странное изображение. Съемка велась сверху и немного сбоку. Внизу стоял длинный белый стол, за ним сидели люди. Пятеро мужчин и три женщины. Качество съемки оказалось неважным, трудно было даже разобрать, во что они одеты. Восемь человек сидели, откинувшись на спинки стульев и положив руки на стол, словно медитировали. Камера слегка подрагивала в руках снимающего. Люди внизу почти не двигались.

Но больше всего Марию поразил один странный эффект – лица сидящих за столом людей выглядели как светлые мерцающие пятна, на которых едва различимо темнели глаза.

– Они что, в масках? – изумленно проговорил Антип.

Мария отрицательно качнула головой.

– Не похоже.

– Почему у них такие лица?

– Понятия не имею.

– Мистика какая-то, – проворчал Антип.

Люди за столом продолжали сидеть. Возможно, они что-то говорили, но звука не было.

– Можно послушать, что они говорят? – спросила Мария.

Антип покачал головой:

– Нет. Звук не записался. – Он нажал на паузу и поднял взгляд на Варламову. – Марь Степанна, откуда это у вас?

– Вынула из фотоаппарата.

Антип смотрел на Марию подозрительно и недоверчиво.

– А фотоаппарат принадлежал Сабурову?

– Наверное.

– И где вы его взяли?

– В его комнате.

Недоверчивость во взгляде Антипа сменилась изумлением.

– Но ведь милиция обыскала ее сверху донизу.

– Значит, мне повезло больше, чем им. Сними с паузы.

Антип клацнул клавишей, «кино» продолжилось. Объектив чуть сдвинулся и выхватил кусок стены. На ней висел большой плакат с изображением раскинувшего руки обнаженного мужчины.

– Я знаю этот рисунок, – сказал Антип. – «Витрувианский человек» Леонардо да Винчи.

Мария кивнула:

– Да, я тоже его узнала.

– Смотрите, как он странно подсвечен. О господи, да там же лампадки!

Варламова молчала, внимательно разглядывая плакат.

– «Витрувианский человек» вместо иконы, – медленно проговорил Антип. – Ничего не понимаю. Они что, молятся человеку вместо Бога?

Мария облизнула пересохшие губы и тихо проговорила:

– Не знаю, Антип. Не знаю.

Звука по-прежнему не было. Действо происходило в полной тишине. У Марии возникло жутковатое ощущение иррациональности и ирреальности происходящего на экране. Словно она видела репортаж из потустороннего мира, и за столом сидели не люди, а какие-то призрачные безликие существа.

– Что-то мне не по себе, – мрачно пробормотал Антип.

– Мне тоже, – кивнула Мария.

Вдруг люди за столом зашевелились и стали подниматься из-за стола. «Безликие» (так Мария мысленно окрестила странных персонажей со светящимися пятнами вместо лиц) встали со стульев и двинулись в одном направлении, и объектив камеры последовал за ними.

Они подошли к дальней стене комнаты. Там оказался прикреплен огромный деревянный крест, на котором висел распятый голый человек. Черт его лица было не разобрать, но видно было, что человек корчится на кресте и, возможно, кричит или стонет, явно испытывая страшную боль.

– Это что, розыгрыш? – изумился Антип.

– Боюсь, что нет, – пробормотала Мария, вперив взгляд в экран и покусывая губы.

В руках у «безликих» появились ножи. Один из «них», мужчина в темном костюме, подошел к распятому на кресте человеку и ударил его ножом в живот.

Мария отшатнулась от экрана. Желудок скрутил спазм, и она ощутила во рту горький вкус желчи. Но запись досталась ей слишком дорогой ценой, и она обязана была досмотреть ее до конца.

Действо продолжалось. Теперь каждый из «безликих» подходил к обвисшему на кресте мужчине и втыкал в его залитое кровью тело свой нож.

– Не может быть… – пробормотал Антип подрагивающим голосом. – Они не убили его… Это просто идиотская инсценировка…

Варламова молчала.

В комнате на экране вдруг что-то произошло. Теперь лица всех присутствующих – если белые пятна можно назвать лицами – были обращены на снимающего. Картинка дрогнула… Белые пятна запрыгали на экране… И тут запись кончилась.

Несколько секунд Антип и Мария молчали. Первым нарушил молчание Антип.

– Они увидели его, – сказал он осипшим от волнения голосом. – Увидели того, кто снимал.

– Да, – сказала Мария. – Но, судя по тому, что камера осталась цела, снимающему удалось убежать. Съемка велась сверху. Возможно, из вентиляционного туннеля. Снимающему пришлось здорово постараться, чтобы забраться туда.

Антип обдумал ее слова и сказал:

– Колька Сабуров был инвалид. А инвалиду это не под силу.

– Не под силу… – повторила Мария задумчиво. – А ты уверен?

– В чем? – не понял Антип.

– Ты подсматривал за ним в ванной? Втыкал ему в ступни иголки? – На лбу Варламовой прорезались тонкие морщинки. – Откуда ты знаешь, что он не мог ходить?

Антип посмотрел на нее как на сумасшедшую.

– Мария Степановна, вы говорите странные вещи. Думаете, Сабуров симулировал?

– Справку можно подделать. Врачей можно подкупить. Все врут, все продаются.

Некоторое время Антип растерянно хмурил брови, потом повел плечами.

– Даже не знаю, что и сказать. Я никогда не видел Колю отдельно от инвалидного кресла. Ему приходилось очень туго. Зачем бы он, по-вашему, пошел на такое, если умел ходить?

– Я бы тоже хотела знать, – тихо отозвалась Варламова.

Они немного помолчали. Наконец Антип вздохнул и хрипло пробормотал:

– Умел Сабуров ходить или нет – мы уже не узнаем.

– Если только мать Коли не захочет пролить свет на эту тайну, – возразила Мария. – Хотя… при умелой игре можно обвести вокруг пальца даже собственную мать. Как думаешь, где происходило действо?

– Понятия не имею. Хотя… Под ГЗ есть несколько подземных ярусов. Что там находится, никто толком не знает.

– Я читала, раньше там было бомбоубежище.

– Да, я тоже слышал. Говорят еще, что там были секретные лаборатории НИИ ядерной физики, но теперь они заброшены.

– Человек, которого они убили… Он ведь похож на бродягу, да?

Антип только пожал плечами.

Мария потерла сухими пальцами подбородок.

– Если ты хочешь совершить ритуальное убийство, то лучшей жертвы, чем бомж, не найти, – задумчиво проговорила она. – За бутылку водки бомж последует за тобой куда угодно. И искать его никто не будет.

– Да. – Антип отрешенно вздохнул. – Что теперь будем делать, Марь Степанна?

Несколько секунд Варламова раздумывала, хмуря лоб, после чего сказала:

– Покажу запись знакомому следователю. Пусть он решает.

2

Майор Самарин ничуть не изменился с момента их последней встречи. Он вообще никогда не менялся. Спокойное лицо, задумчивые холодные глаза, черный поношенный плащ, на лысоватой голове – коричневая кепка, которую майор, попадая в помещение, где находились женщины, неизменно снимал.

Когда Мария вернулась в комнату из ванной, вытирая лицо полотенцем, Самарин сидел за столом, а в руках у него был… конверт с теми фотографиями.

Сердце Марии подпрыгнуло.

– Какого черта? – гневно воскликнула она и вырвала конверт.

Майор слегка растерялся.

– Он лежал на столе, – в его голосе прозвучали виноватые нотки.

– Это не значит, что вы можете брать что угодно без спроса, – отчеканила Варламова.

Самарин пожал печами:

– Ну, извините. Не думал, что это так интимно.

– Ладно. – Мария швырнула конверт на книжную полку. – Я позвала вас, чтобы показать одну запись.

Она села на кровать, достала из кармана кофты карту памяти и сунула ее в прорезь лэптопа, который позаимствовала у Антипа. Майор глянул на треснувшую панель и осведомился:

– Вы что, забиваете компьютером гвозди?

Мария пропустила его реплику мимо ушей, клацнула клавишей, отпрянула от экрана и сказала:

– Теперь – смотрите.

И Самарин стал смотреть. Смотрел он спокойно, невозмутимо. Даже когда бродягу на экране ударили ножом, лицо следователя не изменилось, словно у него были ампутированы нервы.

Когда запись кончилась, Самарин спросил:

– Все?

– Все, – кивнула Варламова.

– Где вы это взяли?

– В комнате Коли Сабурова. Карта памяти закатилась в щель.

Самарин хмыкнул, потом достал из пачки сигарету и откинулся на спинку стула. С полминуты сидел молча, разминая в руках незажженную сигарету. Вид у него был угрюмый.

Наконец Мария не выдержала.

– Ну? Что вы об этом думаете?

Майор сунул сигарету в рот и захлопал ладонями по карманам, выясняя, в котором из них лежат спички. Мария быстро достала из сумочки зажигалку, крутанула колесико и поднесла огонек пламени к его лицу.

Самарин прикурил, кивнул и выпустил облако дыма.

– Так что вы думаете? – задала тот же вопрос Варламова.

– Думаю, что… – Следователь снова замолчал, задумчиво глядя на облако дыма, поднимающееся к потолку. Молчание его было тяжелым и напряженным.

– Долго вы будете молчать? – поинтересовалась Мария.

– А? – Самарин перевел взгляд на нее.

– Вас что, совсем не заинтересовала запись?

– Ну, почему «совсем», – пожал плечами майор. – Я люблю хорошие инсценировки. Эта не слишком хороша, но смотреть было любопытно. Кстати, что у ваших студентов с лицами? Вы что, намазали им щеки белой краской?

– Ну, во-первых, никому я ничего не мазала. Во-вторых, запись сделал Коля Сабуров. В-третьих, почему вы решили, что там студенты?

Самарин посмотрел на Марию спокойно, но в его невозмутимом взгляде читалась холодноватая ирония.

– Давайте по порядку. Сабуров не мог сделать запись по той простой причине, что не умел ходить. А ракурс съемки предполагает, что снимающему пришлось забраться на какое-то возвышение. Это, во-первых. Во-вторых, то, что люди на записи студенты, видно невооруженным глазом. Все они стройные, подвижные и гибкие. У девушек – тонкая талия, отсутствует подколенная жировая подушка, и щиколотки их еще не располнели. А у парней – худые и изящные кисти рук.

Самарин выставил перед собой растопыренную ладонь – широкую, грубую, с толстыми сильными пальцами.

– Думаете, в двадцать лет у меня была такая рука? – с кривой усмешкой поинтересовался он. И покачал головой: – Нет. Для того чтобы превратить изящную юношескую кисть в клешню, понадобилось двадцать пять лет рвать, мять и ломать все, что под руку попадется.

Самарин опустил руку, взглянул на экран и заключил:

– Эти ребята – очень молодые люди.

Мария закусила губу. Самарин был прав. Как только она сама недодумалась?

– Майор, я вас не обманываю. А то, что они молоды, ничего не значит. На свете полно молодых негодяев.

Самарин молчал, покуривая сигарету и устремив на Марию неподвижный, как у змеи, взгляд.

– Хорошо, – выдохнула Варламова. – Ладно. Не верите – не надо. Но скажите хотя бы одну вещь…

– За последние полгода у нас не было зафиксировано никаких убийств или исчезновений людей в данном районе, – отчеканил Самарин, не дав ей договорить. – Гибель Сабурова я в расчет не беру, это особый случай.

Мария стушевалась. Определенно, майор читал ее мысли.

– Но… Они могли расчленить тело. Могли сжечь.

– Точно, – кивнул майор. – Или съесть. Тоже неплохой способ.

Мария поморщилась.

– Майор, вам обязательно вести себя так?

– А вам обязательно было вызывать меня из-за всякой чепухи? Я допускаю, что вы не причастны к заснятому балагану, но данный факт ничего не меняет. – Он поднял руку и посмотрел на часы. – Знаете, где я сейчас должен быть?

Варламова молчала.

– Я должен быть в ста тридцати километрах от Москвы, – ответил Самарин на свой вопрос. – На даче моего школьного друга Вани Копылова. Шашлыки, коньяк, водка, жаренные на углях овощи… – Он чуть прищурил неподвижные глаза. – Мария Степановна, вы любите жаренные на углях баклажаны?

– Нет, – буркнула в ответ та.

– А я обожаю.

Они помолчали. Мария поняла, что следующее слово должно быть за ней, и желательно, чтобы это слово не было слишком глупым или необоснованным, иначе майор ее в порошок сотрет. И тогда она сказала:

– Когда вы говорили об убийствах и исчезновениях, вы имели в виду не только обычных людей, но и бродяг?

При упоминании о бродягах по лицу Самарина пробежала легкая тень. Что не укрылось от глаз Марии.

– Что такое? – насторожилась она. – Вы от меня что-то скрываете?

Замешательство майора продлилось на пару секунд дольше, чем нужно.

– Мария Степановна, – медленно начал он, – я в отличие от большинства моих коллег отношусь к вам с уважением. Но…

– Вы не ответили на мой вопрос.

Самарин вмял в пепельницу докуренную до фильтра сигарету и поднялся со стула.

– В следующий раз, когда будете звонить мне, обдумайте свое намерение хорошенько, – отчетливо проговорил следователь.

– Боюсь, что следующего раза не будет, – в том же тоне ответила ему Варламова.

– Что ж, ваше решение, – изрек Самарин.

Напялил на голову кепку, повернулся и зашагал к двери.

3

После ухода майора Варламовой пришлось выпить пару бокалов вина, чтобы вновь обрести контроль над своими телом и над своей душой.

На душе у нее было погано. Мария вдруг вспомнила одного врача. Встреча с ним произошла после того, как она попыталась свести счеты с жизнью.

Доктор Иевлев просто лучился жизнерадостностью и жизнелюбием. Однако, глядя на него, Мария думала, что если когда-нибудь дьявол вздумает напялить на себя медицинский халат, то выглядеть он будет именно так.

Осмотрев рану на запястье Марии, доктор Иевлев улыбнулся и небрежно проговорил:

– Ну, это не страшно. Я быстро вас починю и поставлю на ноги.

Мария хотела сказать что-нибудь гневное, но нашла в себе силы лишь для глупой фразы:

– Я не машина, доктор.

– Конечно, – мгновенно согласился Иевлев. – Именно поэтому я и взялся за вас. Беда в том, что в машинах я ни черта не понимаю.

Мария переносила врачебные процедуры стойко и безропотно. А доктор все приговаривал, дружелюбно улыбаясь:

– Милая моя, у вас обычный кризис среднего возраста. Хотя, должен отметить, что в вашем возрасте данный кризис принимает масштабы эпидемии.

К тому моменту Марии еще не исполнилось и тридцати. Что жизнерадостный коновал пытается ей сказать? Что у нее наступил преждевременный климакс?

А тот все приговаривал:

– Вы не одиноки, поверьте. Женщин с проблемами, подобными вашим, я встречаю едва ли не каждую неделю.

Да что он может знать о ее проблемах! Счастливый, жизнерадостный идиот, думала о нем Мария. Что он вообще знает о проблемах? И, господи, что он знает об одиночестве?

– Вы еще молоды, – продолжал щебетать доктор. – Встретите мужчину, влюбитесь… У вас все впереди. А я починю вас. Сделаю из вас настоящую конфетку.

И тогда Мария не сдержалась.

– Вы замените мне ногу на новую? – мрачно поинтересовалась она. – Или, может быть, воскресите моего погибшего мальчика?

– Нет, но…

Он не нашелся, что ответить. И больше уже не пытался болтать с ней.

Но у них состоялся еще один короткий разговор. Во время последней перевязки, уже собрав свой кожаный саквояжик, доктор вдруг пристально посмотрел на пациентку сквозь блестящие стеклышки очков и вдруг сказал:

– Есть люди, которых не берет смерть. Возможно, вы из них.

Мария посмотрела на него удивленно.

– Вы думаете, что я не смогу умереть, даже если сильно этого захочу?

Доктор поправил пальцем очки и ответил:

– Точно не знаю. Но думаю, что проверять это больше не стоит.

Она поверила доктору на слово и не стала делать вторую попытку.

* * *

– Спасибо, что вы пришли.

– Да не за что, – ответил за всех Стас Малевич. На губах у него поигрывала всегдашняя лукавая полуулыбка. – Только вот труппа у нас с вами стала маловата. Может, привлечем ребят из других групп?

– Может быть, – согласилась Варламова. – Я подумаю.

Она закурила сигарету.

– У вас расстроенный вид, – заметил Виктор. – Что-то еще случилось?

В голову Марии пришла идея.

– Сегодня я встречалась со знакомым, – сообщила она. – Со следователем.

– И что?

– Он сказал, что недавно в районе университета нашли тело убитого бомжа.

Бронников и Малевич переглянулись. Эдик Граубергер поправил пальцем очки и обронил:

– Кошмар.

Варламова покачала головой:

– Да, его зарезали. На его теле обнаружено несколько колотых ран.

На лицах парней появилось недоумение.

– Зачем вы нам это рассказываете? – спросил Виктор.

Мария вздохнула.

– Сама не знаю. Человек погиб… Грустно.

Виктор усмехнулся:

– Бомжем больше, бомжем меньше… Мир ведь не изменился. А если изменился, то только к лучшему. Мы будем репетировать или обсуждать смерть какого-то бродяги?

– Тебе его совсем не жалко?

Виктор чуть прищурил один глаз, отчего лицо его приобрело выражение холодной насмешливости.

– Честно?

– Честно, – отозвалась Мария.

Виктор покачал головой и твердо заявил:

– Нет.

– Может, даже хорошо, что его убили?

– Может быть, – неожиданно ответил Стас Малевич. – Я не вижу никакого смысла в существовании бомжей и бродяг. Кроме одного – действовать нормальным людям на нервы.

– Нормальным людям… – задумчиво проговорила Мария. – А у тебя есть четкие критерии нормы?

– Они очевидны и не нуждаются в четкой формулировке. Но если вы хотите, чтобы я их перечислил…

– Не стоит, я заранее знаю, что ты скажешь, – качнула головой Варламова. Затянулась сигаретой и задумчиво произнесла: – А может быть, смысл существования несчастных людей в том, чтобы будить в людях милосердие?

– Милосердие – бесполезная абстракция, – вступил в дискуссию Эдик Граубергер, поблескивая очками и пощипывая пальцами русую бородку. – Люди проявляют милосердие к врагу лишь потому, что опасаются со временем сами оказаться на его месте. Это нечто вроде страховки: я помогу тебе, а ты, если со мной случится беда, поможешь мне.

– Значит, милосердие – лукавство?

– Конечно. Лукавство, обусловленное расчетом. В случае с бомжем я не вижу смысла лукавить.

– А если ты сам когда-нибудь окажешься на его месте? – поинтересовалась Мария.

Граубергер усмехнулся.

– Тогда купите на Черкизовском рынке пистолет и пристрелите меня.

Мария вздохнула:

– Ох, молодежь… Все-то у вас ясно, все-то у вас определенно. Но это пока вы молоды. Со временем жизнь возьмет свое и надает вам пинков.

Парни переглянулись. Потом усмехнулись.

– Мария Степановна, а что если вам взять шефство над парочкой бомжей? – с ядовитой улыбкой осведомился Виктор Бронников. – Помоете их, высушите, накормите и уложите в свою постель. Прямо на свои девственно-чистые простыни.

– Бронников, не хами!

Виктор потупил взгляд.

– Простите, не хотел вас обидеть. Мария Степановна, давайте лучше продолжим репетицию. Что мы там репетировали? «Идиота»? Ах нет, пардон, – «Гамлета». Хотя, честно признаюсь, не вижу большой разницы.

– Виктор, наши репетиции – факультативное и необязательное занятие. Могу я узнать, почему ты сюда ходишь?

– У меня никогда не было подобного опыта, – спокойно объяснил Бронников. – А я люблю узнавать о жизни что-то новое.

– И о смерти? – прищурилась Мария.

Бронников выдержал ее взгляд и невозмутимо ответил:

– И о смерти тоже.

– Хорошо, – выдохнула Мария. – Теперь все за работу. Повторим сцену с черепом. Где у нас череп?

– Вот он, – хмыкнул Бронников, достав из спортивной сумки футбольный мяч. – Подойдет?

– Вполне, – ответила Мария. – Начинаем.

Парни, занятые в сцене, подступили друг к другу поближе. Непонятно почему, но у Марии вдруг стало тоскливо на душе. В памяти всплыла сцена из одного фильма, в котором она когда-то играла. Яркий свет осветительных приборов… кинокамера, похожая на огромное черное насекомое с единственным глазом, плотоядно впившимся в актеров… Напряженное и выжидательное лицо режиссера… Боже, ведь все это было в ее жизни. И если бы она оказалась покрепче, если бы у нее хватило духу пережить долгий период застоя, то, возможно, она бы…

Мария тряхнула головой, прогоняя никчемные мысли.

– Ну же! – приободрила она студентов, хмуро глядящих друг на друга. – Начинайте!

И Бронников начал. Он поднял футбольный мяч перед собой и грубо окликнул Жирова:

– Эй, могильщик! Чей это череп?

Жиров заглянул в шпаргалку и сбивчиво ответил:

– Одного шалопая. Бутылку вина вылил мне раз на голову, негодник! Этот череп, сэр, Йорика, королевского скомороха.

Бронников недоверчиво и удивленно воззрился на футбольный мяч.

– Этот?

– Этот самый, – подтвердил кивком Жиров.

Бронников сдвинул белесые брови.

– Бедный Йорик… – задумчиво проговорил он. – Я знал его, Горацио. Это был человек бесконечного остроумия, неистощимый на выдумки. Он тысячу раз таскал меня на спине. А теперь это само отвращение, и тошнота подступает к горлу. Здесь должны были двигаться губы, которые я целовал не знаю сколько раз…

Бронников снова вгляделся в «череп» и холодно усмехнулся.

– Где теперь твои каламбуры, твои смешные выходки, твои куплеты? – с сухой горечью осведомился он. – Где заразительное веселье, охватывавшее всех за столом? Слабо тебе позубоскалить над собственной беззубостью? Ну-ка, ступай к лучшей манекенщице и скажи ей, какою она станет, несмотря на румяна в дюйм толщиною! Попробуй рассмешить ее своим предсказанием!

Он помолчал, потом покосился на Стаса и проговорил:

– Скажи мне одну вещь, Горацио.

– Что именно, принц? – отозвался Стас.

– Как ты думаешь: Александр Македонский представлял в земле такое же жалкое зрелище?

– Да, в точности.

– И так же вонял?

– Да, он вонял именно так, милорд.

Бронников скривился.

– До какого убожества можно опуститься. Что мешает вообразить судьбу Александра Македонского шаг за шагом – вплоть до последнего шага, когда он идет на затычку пивной бочки? Александр умер, Александра похоронили, Александр стал прахом, прах – глиной. А из глины сделали затычку для бочки.

Пред кем весь мир лежал в пыли,

Торчит затычкою в щели!

Продекламировав этот стишок нараспев, Бронников тихо засмеялся, и от его смеха Марии стало слегка не по себе.

…Через полчаса Мария объявила, что репетиция закончена и поинтересовалась:

– Может, порепетируем завтра?

– Завтра же воскресенье, – недовольно промычал Жиров.

– Действительно, – вклинился Стас. – Зачем гнать коней?

– Я тоже не приду, – подал голос Эдик Граубергер. – Мне надо писать реферат по Шредингеру.

Мария повернулась к Виктору:

– А ты что скажешь?

Бронников откинул со лба светло-русую челку:

– Я бы мог прийти. Но один я вам не нужен.

– Почему же? Мы можем порепетировать монологи.

Жиров хихикнул, но Бронников метнул в него холодный взгляд, и верзила стер улыбку с лица.

– К сожалению, вынужден отклонить ваше предложение, – спокойно проговорил он, пристально глядя на Марию. – Я не слишком забочусь о своей репутации, но вашей рисковать не хочу.

Мария почувствовала себя неловко. Об этом она и не подумала. А ведь Виктор Бронников далеко не ребенок. Да и она не так стара и безобразна, как привыкла о себе думать. Но парни смотрели на нее, и она вынуждена была изобразить добродушную улыбку.

– Неужели найдутся люди, которые смогут расценить репетицию вдвоем так? – насмешливо осведомилась она.

Улыбка, скользнувшая по губам Бронникова, была скорее условностью, чем проявлением каких-либо чувств.

– Такие люди находятся всегда, – сказал он.

Мария развела руками:

– Ладно. В таком случае прощаемся до понедельника.

Уже у двери Виктор Бронников вдруг остановился, оглянулся и тихо обронил:

– Я приду завтра. Только скажите, во сколько.

Мария на секунду задумалась:

– Давай часа в два. Устроит?

Виктор кивнул:

– Вполне.

Парень повернулся и вышел из репетиционной.

Мария достала сигарету, но не закурила, а задумалась. На душе было тревожно, томили неприятные предчувствия. Мысли снова и снова возвращались к просмотренной записи. Она должна была решить возникшую загадку – и не находила в себе силы даже подступиться к ней.

А теперь еще и Бронников пожалует завтра к ней в гости. Дернул же черт пригласить его! Мария вспомнила холодный, словно глаза парня сделаны из какого-то тяжелого и грубого металла, взгляд и поежилась.

Закурив, окинула взглядом стены репетиционной и вдруг испытала что-то вроде острого приступа клаустрофобии. Увы, не новость. Клаустрофобия не покидала ее все последние дни. Атмосфера ГЗ заставляла Марию чувствовать себя разбитой и подавленной – что-то нездоровое и безумное витало в этих стенах.

Мария призналась себе, что чувствует себя здесь как в тюрьме. Глупо, конечно. Она ведь могла в любой момент выйти отсюда. Покинуть территорию ГЗ, сесть в автобус и уехать подальше – в Царицыно, в Коломенское, в Переделкино, туда, где простор, где много деревьев и воздуха…

Однако Варламова не сумела сосредоточиться даже на этой мысли. Ей мешало какое-то смутное беспокойство, подгорченное усиливающимся раздражением.

Она затушила сигарету в пепельнице, взяла со столика ключ от репетиционной, сжала в пальцах костяной набалдашник трости и захромала к двери.

В коридоре ее неожиданно обхамила уборщица.

– Куда прешь? – рявкнула бабка. – Не видишь – я здесь мою! Ходют и ходют… Даже в субботу от них покоя нет!

Мария извинилась, обошла мокрый участок и захромала дальше.

– Покажу тебе… – прошипел у нее за спиной тихий старушечий голос, – ад.

Варламова остановилась, по коже пробежала холодная волна.

– Что вы сказали? – хрипло спросила она.

Старуха удивленно на нее воззрилась. Мария сглотнула слюну и повторила вопрос:

– Вы что-то сказали?

Старая карга пожала плечами и ничего не ответила. Опустила голову и продолжила возить тряпкой по полу, бормоча себе под нос:

– И ходют, и ходют… Ни минуты покоя! Когда уже находются?

4

Проходя мимо двери с табличкой «Кафедра опережающих исследований», Мария замедлила ход. Конечно же, на кафедре сейчас – по причине выходного дня – никого нет. Но что-то заставило ее положить пальцы на ручку и опустить ее вниз.

Дверь приоткрылась.

Мария заглянула в кабинет, и брови ее приподнялись от удивления. За широким полированным столом со стаканом в руке сидел Завадский. Перед ним стояла ополовиненная бутылка коньяка.

– Максим Сергеевич?

Завкафедрой посмотрел на нее долгим, задумчивым взглядом, потом проговорил совершенно безразличным и даже апатичным голосом:

– А, это вы. Пришли немного поколдовать?

Варламова нахмурилась.

– С вами все в порядке?

– Да. В полном. Проходите, поговорим.

Завадский глянул на нее с выражением бесконечной усталости. Потом поднес стакан ко рту и залпом опустошил его.

Поколебавшись немного, Мария вошла в кабинет и притворила за собой дверь. Затем проковыляла, постукивая тростью, к столу и села напротив Завадского.

Она молчала, с хмурым удивлением смотрела на заведующего кафедрой, но тот не замечал ее молчания, поскольку был погружен в свое собственное. Но через минуту вдруг ожил и, подняв глаза, произнес:

– Ну, как дела?

– Неважно, – ответила Мария.

– Из-за Ковалева? По-моему, он что-то против вас замышляет.

– Я его не боюсь, – усмехнулась Варламова. – Вы ведь не дадите меня в обиду.

– Правда? С чего бы вдруг? Впрочем, вы правы. Я терпеть не могу этого хлыща и не позволю ему диктовать свои условия. Но должен вам сказать, что я не так силен, как прежде. Ректор мною жутко недоволен. Считает, что из-за болезни жены я запустил дела. И многие в ректорате согласны с его точкой зрения.

Завадский налил себе еще.

– Думаю, здесь тоже не обошлось без Ковалева, – сказала Мария. – Парень копает под вас, и он очень энергичен.

– Копает, верно, – согласился завкафедрой. – Но даже сейчас я ему не по зубам. В конце концов, даже в самой тупиковой ситуации у мужчины всегда есть последний, решающий аргумент.

– Какой?

– Если понадобится, я просто выведу его в коридор и набью ему морду.

– Аргумент убедительный, – кивнула Мария. – Но в таком деле он вряд ли поможет.

– Ковалев – ничтожество и бездарь. Он дерьмовый ученый и дерьмовый администратор. Его здесь держат лишь из уважения к его отцу и деду. Вот это были ученые!

Максим Сергеевич снова взял бутылку, плеснул себе, отпил, медленно опустил стакан. Снова повисло молчание.

Разговор явно зашел в тупик. Мария пристально вгляделась в лицо Завадского. Судя по рассеянному взгляду, его мысли вновь были заняты другим. И словно в подтверждение ее догадки, Завадский провел ладонью по лицу, как бы снимая с него паутину, и глухо сказал:

– Кстати, я вам еще не говорил? Сегодня ночью моя жена умерла. – Уголки его губ дернулись, словно хотели сложиться в ухмылку, но опять опали. – Представляете? – пробормотал он, словно сам не мог поверить в то, о чем говорил. – Она все-таки умерла.

Не дожидаясь реакции Марии, Завадский снова потянулся за бутылкой. Мария неотрывно смотрела на него, наблюдая, как он наклоняется к столу, открывает бутылку и наливает себе коньяк.

Выпив, Максим Сергеевич протянул руку и попросил:

– Дайте сигарету, а?

Около минуты Завадский молча курил, выпуская дым через нос, рот у него при этом был приоткрыт. Мария тоже молчала. Уйти так просто она уже не могла, а сказать ей было нечего. Наконец Завадский нарушил молчание.

– Черт… Не могу представить, что когда приду сегодня домой, ее там не будет. Я позвонил в Бюро добрых услуг и попросил прислать уборщицу. Она, конечно, все там уберет, но запах… – Мужчина поморщился. Затем взглянул на Марию и деловито осведомился: – Как вы думаете, запах может выветриться за один день?

– Если вы говорите о запахе лекарств и экскрементов, то вряд ли, – ответила Мария. – Он въелся в стены. Понадобится хороший ремонт, чтобы избавиться от него.

– Я тоже так думаю. – Завадский мотнул большой головой. – Вызову бригаду ремонтников, а сам перееду в общежитие. Кстати, у вас ведь в блоке вторая комната свободна?

– Да, – несколько растерянно откликнулась Мария.

Завадский сжал в пятерне пустой стакан.

– Вот и отлично. Сегодня же перееду.

И он снова взялся за бутылку. Потом сидел напряженный, не прислоняясь к спинке стула, пот выступал у него на лбу, но он этого не замечал.

Вдруг Максим Сергеевич слегка качнулся вперед, ухмыльнулся и с горечью проговорил:

– Человек в горе смешон. И выглядит еще смешнее, когда нет никакого повода для горя. Моя жена умерла, но для нее смерть была освобождением. А мое горе – это горе эгоиста. Горе ребенка, у которого отняли привычный мир и ничего не дали взамен. Послушайте, вы ведь экстрасенс? Что, если мы с вами устроим небольшой спиритический сеанс и вызовем ее сюда?

Мария отвела взгляд. Ей стало нестерпимо жалко Завадского. Поскольку тот ждал ответа, она сказала:

– Я не занимаюсь спиритизмом.

Завкафедрой снова откинулся на спинку стула.

– Жаль. Я бы хотел узнать, каково ей сейчас там.

Его лицо омрачилось, стало озадаченным, словно он пытался что-то прочесть, но свет был слишком тусклым. Когда он снова заговорил, голос прозвучал глухо и странно отдаленно, словно из подвала.

– Вы знаете… а ведь она мне изменяла.

В первую секунду Мария подумала, что ослышалась.

– Простите, я не…

– Жена изменяла мне, – повторил Завадский и медленно поднял на нее взгляд.

– Изменяла? – эхом откликнулась Мария, совершенно потерявшись.

Завадский кивнул:

– Да. С каждым встречным мужиком. Я должен был развестись с ней еще четыре года назад, когда в первый раз застукал ее в постели с другим. Но почему-то все медлил… Потом, уже заболев, она несколько раз просила меня убить ее. И я бы мог это сделать. Но не сделал.

– Вы не хотели отказываться от надежды, – тихо произнесла Варламова. – Вам не в чем себя упрекнуть.

Максим Сергеевич медленно перевел взгляд на бутылку, облизнул губы и горько выдохнул:

– Правда? Возможно, и так. Но что, если я просто мстил ей? Что, если хотел, чтобы она подольше помучилась?

Он взял бутылку и снова наполнил стакан.

Варламова окончательно растерялась. В его словах вполне могла быть доля истины. Конечно, она ни на секунду не допускала, что дело было только в мести. Но человек слаб и в слабости своей не забывает обид. Часто мы творим самые подлые и жестокие поступки неосознанно.

Мария смотрела, как Завадский пьет, и размышляла. Она была бы рада улизнуть из кабинета, но слово «улизнуть» совершенно не применимо к калеке, которая умеет только ковылять и не сможет сделать даже пяти шагов без своей проклятой трости.

Словно прочтя ее мысли, Завадский вдруг спросил:

– Трость действительно вам нужна? Или вы ходите с ней для солидности?

Предположение заставило Марию улыбнуться.

– Солидность тут ни при чем, – ответила она. – Без трости мне придется скакать на одной ноге.

– Кроме того, она дает вам возможность отбиться от нежелательных ухажеров, верно?

Лицо Марии оцепенело, а в голове пронеслась отчаянная мысль – уж не издевается ли Завадский над ней? Но нет, не похоже было, чтобы издевался. Неужели он действительно считает ее… женщиной?

– Обычно, когда поклонники надоедают, я поливаю их из пожарного шланга, – неловко сострила Мария.

Максим Сергеевич улыбнулся.

– Это смешно. – И вдруг сказал без всякого перехода: – Я думаю, жене доставляло удовольствие меня мучить. И тогда, когда она была здорова, и потом, когда уже заболела. Иногда я читал в ее взгляде торжество. Особенно в последние несколько дней, когда она разговаривала с покойниками. Думаю, в те мгновения она была счастлива. Ведь снова могла делать что-то у меня за спиной. И торжествовать от того, что я не могу принять участия в их разговоре.

По спине Марии пробежала ледяная волна.

– Ваша жена в самом деле беседовала с мертвецами?

Завадский кивнул:

– Да. В последнее время она больше принадлежала тому миру, а не этому. Если я пытался встрять в разговор, то смотрела на меня удивленно и испуганно. Как будто призрак я, а не они. Послушайте, а может быть, все так и есть? Вдруг мы с вами призраки, только сами того не замечаем? Вы читали философа Сведенборга?

– Немного.

– В какой-то книге этот чудак писал, что люди, уходя из жизни, не фиксируют момент смерти. А продолжают делать то, что делали раньше. Пьют кофе, ходят на работу, прогуливаются в парке. А потом вдруг – бац! – приходит прозрение. Но до того, как прозреть, они могут месяцами и даже годами слоняться по улицам, не догадываясь, что уже умерли. Может, и мы с вами так же, а?

Непонятно почему Мария почувствовала раздражение.

– Насчет вас не знаю, но я-то уж точно жива, – сказала она тихо и твердо.

– Откуда вы знаете?

Мария кивнула подбородком на набалдашник трости:

– Вот откуда. Вряд ли мертвецу нужна трость.

Завадский посмотрел на палку и тихо засмеялся.

– Это верно! – проговорил он с какой-то непонятной и неприятной веселостью. – Мертвецу трость уже ни к чему!

Внезапно Максим Сергеевич оборвал смех. Долго молчал, глядя на опустевший стакан, потом сказал:

– Я не могу вернуться домой.

– Понимаю, – сказала Мария. – Переночуйте пару ночей у друзей.

Завадский отрицательно покачал головой.

– Нет. За время болезни жены я растерял всех друзей. Глупо, наверное, звучит, но мне совсем некуда пойти.

Мария отозвалась прежде, чем успела понять, что же она такое говорит:

– Вы можете пойти ко мне.

Завкафедрой вскинул лицо и посмотрел на нее с нескрываемым изумлением.

– Вы правда так думаете?

Отступать было поздно.

– Соседняя комната действительно свободна, – сказала Мария, стараясь говорить спокойно. – Я позвоню и попрошу, чтобы ее открыли. Уверена, что комендант пойдет мне навстречу.

Завадский хмуро усмехнулся.

– Да вы просто ангел! Странно, что все здесь считают вас ведьмой. Не возражаете, если мы пойдем туда прямо сейчас? Я не прочь вздремнуть пару часиков.

Мария пожала плечами. Она не возражала.

Двадцать минут спустя левая комната была открыта, а кровать застелена.

– Ну, вот, – улыбнулась Мария, – теперь вы можете лечь.

– А вы? – спросил Завадский, стоя у двери и глядя на Марию мутноватыми глазами.

– Что – я? – не поняла она.

– Что будете делать вы?

– Приму душ, а потом… Потом займусь чем-нибудь.

Завадский усмехнулся и провел ладонью по коротким, седым волосам.

– Если услышите, что я храплю, приоткройте дверь и запустите в меня тапкой.

– Лучше я толкну вас тростью, – хмыкнула Мария. – Ну, все. Приятных снов.

И, пристукнув об пол тростью, захромала в прихожую. Проходя мимо мужчины, почувствовав запах коньяка, табака, дорогой туалетной воды, Мария с удивлением отметила, что этот запах заставил ее сердце биться быстрее.

– Простите, что навязался, – сказал Завадский ей в спину.

Мария не ответила.

Стоя под горячими струями воды, Мария размышляла о превратностях судьбы. Еще два дня назад Завадский казался ей черствым и недоброжелательным сукиным сыном. И вот теперь Максим Сергеевич здесь, за стеной. И она знает о нем больше, чем кто-либо на свете.

И теперь у нее есть враг. Настоящий, готовый на любую пакость. Мария представила себе лицо Ковалева, его кривоватую усмешку, добродушные глаза и всклокоченные волосы, весь его облик, долженствующий ясно показывать, что перед вами – рассеянный молодой ученый. Представила и почувствовала, как на нее накатывает волна гнева.

Выключив кран и ступив ногой на резиновый коврик, Мария тщательно растерла тело полотенцем, затем накинула халат и вышла из ванной в темную прихожую блока.

Наткнувшись на Завадского, она не вскрикнула, а просто проговорила:

– Простите. Я думала, что вы уже спите.

Затем повернулась, чтобы войти в свою комнату, но Завадский положил ей руку на плечо. У него были сильные и теплые пальцы.

– Постойте, Мария…

Она хотела оттолкнуть его, но не смогла. Конечно, ему нужно утешение. Но ей тоже было нужно утешение. Она так давно не чувствовала мужских прикосновений, что начала забывать, каково это – ощущать жизнь самой кожей.

Когда Завадский повлек ее за собой в комнату, Мария не сопротивлялась. Уже в постели она сделала последнюю попытку остановить его и пробормотала, глядя в его мерцающие в полумраке глаза:

– Завтра мы будем жалеть об этом.

– Да, – отозвался он. – Но мне на это плевать.

«Мне тоже», – хотела сказать Мария, но промолчала и лишь закрыла глаза. Потом расслабилась и позволила всему случиться.

5

Иван Андреевич Ребров, которого коллеги по работе и приятели называли просто Андреич, отхлебнул из бутылки, занюхал рукавом спецовки и завинтил крышку.

Здорово, что водку стали закрывать завинчивающейся крышкой, уже в тысячный раз подумал он. В советские времена, когда он только начинал пить, крышку с бутылки можно было сколупнуть ногтем, а уж пристроить обратно – ни-ни. Открыв бутылку, ты обязан был допить ее до дна. Ну как тут, скажите, не спиться? Нет, оно, конечно же, можно было перелить водку в графин – многие умники так и делали. Но какой, скажите на милость, графин на работе? Ни в шкафчик не спрячешь, ни в карман спецовки не засунешь.

Вот теперь другое дело. Прикладывайся сколько хочешь, и никто тебе не указ. Хошь – пей, хошь – не пей. Лучше, конечно, пить, но лишь по нескольку глотков за раз. Это не сделает тебя алкоголиком, но поможет продержаться до конца рабочего дня и не сдохнуть от тоски.

А как тут не затосковать, если даже родной сын от тебя рожу воротит? Сорок пять лет жизни – псу под хвост. Ни состояния не нажил, ни жену не сберег. Была когда-то машина, но разбил по пьяной лавочке. Хорошо хоть квартиру не потерял, будет что оставить сынуле в наследство.

Хотя… Дети ведь нынче ушлые и верченые. Вот и его гениальный оболтус где-то берет деньги на веселую жизнь. И машина у него давно своя, и вообще… Да и на книги этот оболтус тратит столько, сколько Андреич не тратил на водку даже в самые мрачные и тревожные годы своей никчемной жизни.

Ладно. Не стоит забивать себе башку тоскливой тиной.

Ребров глянул в зеркальце. В ответ на него посмотрело опухшее, увитое морщинами лицо. Андреич вздохнул и отвел взгляд.

Камеру в женской раздевалке он уже снял. Обидно, конечно, но ладно. Если честно, ему и самому была не по душе затея с фотографированием студенток. Решил срубить деньжат по-легкому. Тьфу, пакость! Ну, какой из него к черту распространитель порнографии, скажите на милость? И продать-то почти ничего не успел.

Ну, да оно и к лучшему. Раньше прижмут – меньше нагрешишь.

За спиной у Реброва послышались чьи-то шаги. Он обернулся и увидел двух мужчин. Мужчины приближались, пристально на него глядя. В сердце у Реброва екнуло, он почему-то сразу понял, что пришли за ним.

И не ошибся.

– Иван Андреевич Ребров? – спросил один из мужчин, приблизившись.

– Да… А вы…

Незнакомец достал из кармана удостоверение и показал его Андреичу.

– Оперуполномоченный УВД капитан Синицын. Вы должны пойти с нами.

Ребров сглотнул слюну и испуганно пробормотал:

– Куда это?

– В машину, – ответил второй оперативник. – Прокатитесь с нами в отделение.

– За… зачем?

– Есть разговор. Идем!

Ребров понурил голову и поплелся в сопровождении оперативников к лестнице. Но не пройдя и нескольких шагов, он внезапно рванул вперед и понесся к выходу, однако увидел у лестницы третьего мужчину в штатском, развернулся и, обежав своих стражей по широкой дуге, бросился к бассейну.

– Куда? – рявкнул один из оперативников. – А ну, стой!

Ребров не остановился.

– Стой, гнида! – Оперативники уже бежали за ним. – Лови его!

Выскочив к бассейну, Ребров затравленно обернулся и пробормотал:

– Я не пойду в тюрьму…

Оперативники нагоняли его, но уже не слишком торопились. Бежать-то технику было некуда. Тогда он посмотрел на голубую воду бассейна.

– Я не пойду в тюрьму… – повторял Иван Андреевич, глядя на нее. – Не пойду в тюрьму…

В следующую секунду Ребров зажмурил глаза и прыгнул в бассейн. Увидев замаячившие над головой тени, он сделал то, чего в трезвом виде не сделал бы никогда, – открыл рот и глубоко вдохнул воду ртом и носом. Хлорированная вода бассейна устремилась ему в легкие…

Когда Реброва вытащили, сердце его уже не билось. Один из оперативников сделал ему искусственное дыхание и непрямой массаж сердца, но это не помогло.

– Как он? – спросил другой.

– Пока никак.

Последовала новая серия ритмичных нажатий ладонями на грудину и вдохов в рот. Однако реанимировать техника не удалось.

– Ну, хватит, – устало сказал тот оперативник, что стоял на ногах. – Он уже мертв.

6

Жиров с удивлением смотрел на своего друга.

– Ты плачешь?

Стас Малевич смахнул с ресниц влагу.

– Не говори ерунды.

– Но ты ведь плачешь!

Вместо ответа Малевич всхлипнул. Жиров растерялся. До сих пор он никогда не видел Стаса плачущим.

– Ты это… Стас, кончай. Слезами ведь того… не поможешь.

Малевич вытер рукавом свитера мокрую щеку и проговорил дрожащим от слез голосом:

– Старый идиот…. Нашел себе «бизнес»! Говорил я ему…

Жиров поежился и, испуганно покосившись на плачущего друга, тихо выдохнул:

– Да…

– Он не был злодеем, понимаешь? Этот идиот не был злодеем.

– Ну, – тупо отозвался Жиров.

– А за идиотизм нельзя убивать. – Стас снова вытер рукавом лицо и хрипло оговорился: – По крайней мере, не его. Он уже никому не мог принести зла.

Несколько секунд Жиров наблюдал за шмыгающим приятелем, затем вдруг обнял его рукой за плечи и сказал:

– Не плачь, Стас. Все будет хорошо.

Малевич вяло огрызнулся:

– Да пошел ты…

И руку с плеч не скинул.

– Тебе сейчас погано, но это пройдет, – продолжил Жиров. – Когда моя бабушка умерла, мне тоже было погано. Но потом ничего, прошло. И у тебя пройдет.

К удивлению Жирова, Стас, вместо того, чтобы успокоиться, зарыдал еще горше и сильнее.

– Когда мне было пять лет, я подавился рыбной костью… – заговорил он со слезами в голосе. – Он схватил меня в охапку и побежал в больницу. Была уже ночь, дежурный врач ушел домой. Так отец помчался туда и стал колошматить в дверь… Кричал, что если ему не откроют, он подожжет дом. – Стас улыбнулся сквозь слезы. – Если бы не он, я бы…

Он не договорил и всхлипнул.

– Да, – задумчиво подтвердил Жиров, – папаша у тебя был по-настоящему чокнутый.

– Чокнутый, – согласился Стас. – Но я его любил.

Малевич сбросил наконец с плеч тяжелую руку Жирова, достал из кармана джинсов платок и высморкался. Посчитав, что друг пришел в себя, Жиров задал вопрос по существу:

– Слышь, Стас, думаешь, твоего папашу сдала Варламова?

– Конечно. – При мысли о преподавательнице слезы на глазах Стаса высохли. Взгляд стал холодным и злым. – Или у тебя есть другие варианты?

– Да нет, – пожал плечами Жиров. – Я тоже думаю, что она.

– А ведь сука обещала отцу, что не сдаст его, если он завяжет, – со злостью в голосе проговорил Стас. – Он выполнил ее требование и снял камеру. А она все равно его сдала.

Голос Малевича звенел от ярости и гнева, губы его побелели, а на скулах проступили красные пятна. Жиров покосился на друга и невольно поежился.

– Надо ее проучить… – проговорил он скорее вопросительно, чем утвердительно.

Глаза Стаса полыхнули таким лютым огнем, что даже Жирову стало не по себе. А потом Стас сказал, и голос его прозвучал устрашающе чисто и звонко:

– Человек должен отвечать за свои поступки. Варламова заставила отца ответить за то, что сделал. А я заставлю ответить ее.

7

Новичок смотрел в лицо Распорядителя. Если, конечно, можно было назвать лицом белое пятно с двумя темными пятнами глаз и алым ртом, похожим на кровавый порез. Смотрел и думал о том, что сегодня свершится самое знаменательное событие в его жизни.

Словно в подтверждение его мыслей, Распорядитель произнес:

– Сегодня ты станешь одним из нас. – Голос у него был ровный и густой. – Ты понимаешь, что, переступив порог этой комнаты, ты фактически сжег мосты?

– Да, – ответил Новичок, скрывая волнение. – Я понимаю.

– Вот и хорошо.

Распорядитель достал из верхнего ящика стола листок бумаги и протянул ее Новичку, приказав:

– Прочти.

Новичок взял листок и принялся читать. Чтение заняло не больше минуты. Потом он отложил лист и воззрился на Распорядителя.

– Ну? – спокойно спросил тот. – Разделяешь ли ты наши убеждения?

– Целиком и полностью, – ответил Новичок. – Я давно об этом думал. И рад, что нашел вас.

– Если тебе удастся пройти испытание, ты станешь одним из нас. Твоя жизнь переменится. Мы не требуем ни от кого жесткой дисциплины. Так же, как не требуем дружеских отношений. Но, вливаясь в наши ряды, ты ставишь свою жизнь в зависимость от жизней других. И если от тебя понадобится помощь – ты обязан будешь помочь. Ради нашего общего блага. Отдаешь ли ты себе в этом отчет?

– Да, – кивнул Новичок, – отдаю. Я устал быть один. И устал считать себя «белой вороной». Я убежден в своей исключительности и сделаю все, что от меня потребуется. Ради общего блага. Ради таких, как я.

Распорядитель склонил голову в знак понимания.

– Я услышал то, что хотел услышать, – сказал он. – Ты готов для инициации. Пора начинать церемонию.

Увидев множество пылающих свечей, бродяга издал горлом неразборчивый звук и взволнованно сглотнул слюну. Это зрелище не могло не завораживать.

В каждом человеке, даже в самом завзятом атеисте, дремлют религиозные чувства, дремлют, подобно скрытому атавизму, готовому проявить себя, лишь только появится подходящий объект поклонения. И жалкий, пьяный бродяга, который не сразу бы смог вспомнить свое имя, не был исключением.

Распорядитель вел бродягу через большую комнату за руку, и прикосновение чужих пальцев к его руке приводило бродягу в трепет. К нему уже много лет никто не прикасался, кроме таких же грязных и зловонных бродяг, как он сам. Прикосновение чистого человека было чем-то вроде акта доверия, такого трогательного, что у бродяги выступили слезы на глазах.

Шагая за Распорядителем, в окружении других «безликих», он все косился на пылающие свечи, расставленные вдоль стен, и живое тепло, исходившее от них, проникало ему прямо в душу.

Огромный плакат с изображением голого мужика, расставившего руки и ноги, немного сбил бродягу с толку. Но под ним он увидел несколько лампад – настоящих, старинных, потемневших от времени. И подумал, что голый мужик на картине это, наверное, Иисус. Или какой-нибудь святой, которого раздели догола и заставили пошире расставить ноги для шмона. В сердце бродяги поднялось сочувствие и уважение к безымянному святому, который терпел шмон с таким спокойным, не омраченным ни страхом, ни паникой, ни даже ненавистью лицом.

Наконец они остановились. Бродяга поднял взгляд и увидел перед собой огромный крест, сооруженный из двух толстых, очень старых деревянных балок.

– Встань на колени! – приказал Распорядитель.

Бродяга тотчас подчинился и покорно склонил голову. От него смердело, но Распорядитель, находившийся рядом с ним и положивший ему на плечо правую руку, не испытывал отвращения. В конце концов, эта вонь и есть истинный запах человека.

Бомж продолжал стоять на коленях, благоговейно глядя на крест. И тогда Распорядитель заговорил.

– Ты никчемный, грязный бомж, – сказал он спокойным, гулким и низким, голосом. – Но даже твоя ничтожная жизнь может обрести смысл. Ты хочешь, чтобы твоя жизнь обрела смысл?

– Да, – выдавил из себя бродяга пьяным голосом. На глазах у него замерцали слезы. – Хочу.

Он не понял того, что сказал Распорядитель, но уловил интонацию, и интонация эта заставила его сердце забиться сильнее.

Распорядитель заговорил снова.

– Ты – уродливое и неудачное создание, – продолжал он тем же спокойным, гулким голосом. – Тупиковая ветвь эволюции. Но, принеся себя в жертву, ты принесешь большую пользу. Идея без жертв – ничто. Лишь политая кровью праведников идея обретает право на существование. Ты хочешь стать праведником? Хочешь принести себя в жертву?

И вновь бродяга ничего не понял. Но от патетической речи человека, у которого не было лица, глаза его снова подернулись влагой. Да, он хотел, хотел принести себя в жертву. Он попытался сказать это, но его рот, сейчас вдруг заживший, казалось, отдельной от тела и сознания жизнью, произнес другую фразу:

– Ты Бог? Я умер, да? То пойло, которое Кривой притащил с химической свалки, убило меня? Теперь ты хочешь покарать меня за мои грехи?

Безликие переглянулись.

– Ты получишь отпущение всех грехов, если добровольно взойдешь на Голгофу, – сказал Распорядитель и сжал пальцами плечо бродяги. – Готов ли ты к этому?

– Да, – хрипло проговорил тот, глядя на Распорядителя снизу вверх, и сложил руки у груди молитвенной лодочкой. – Покарай меня, Господи! Я плохой человек!

Распорядитель дал знак своим товарищам. Те подхватили бродягу под мышки и потащили к кресту. Пока его раздевали и привязывали к деревянным балкам, бомж ошеломленно молчал. Но потом, когда они отступили и взглянули на него, его пробрал страх.

– Я не хочу помирать, – промямлил он, обливаясь пьяными слезами.

– Ты сделал свой выбор, – холодно произнес Распорядитель. – Обратного пути нет.

Безликий, распоряжающийся действием, повернулся к Новичку.

– Ты должен нанести первый удар, – сказал он. – Ты готов?

– Да, – ответил новичок, смиренно склонив голову.

– Хорошо. – Распорядитель взял со стола нож, старинный стилет с узким, длинным клинком, и протянул его Новичку: – Возьми…

Новичок принял нож почтительно, двумя руками, и взглянул на распятого. Зрелище извивающегося на кресте человека заворожило его.

– У тебя в руках нож очищения, – сказал Распорядитель. – Ударив бродягу, ты очистишь его и себя. Перед тобой не человек, а грязь, осадок, слизь, которую нужно устранить. Сделай это.

– Сделай это! – хором откликнулись безликие.

И тут Новичок почувствовал нечто такое, от чего у него захватило дух. Собравшиеся вокруг креста как бы слились в один мозг, одну мысль, одно желание. Все их хрупкие личные чувства были сокрушены могучим потоком общей воли – не страстями, правящими толпой, а телепатической волной, превратившей несколько десятков голосов в единое повеление.

Новичок почувствовал, что дрожит. Но теперь он дрожал не от страха, а от волнения. Если до сих пор какая-то часть его сознания (возможно, самая здравая) воспринимала все происходящее как некий фарс, то теперь он целиком заразился царящим в комнате общим настроением.

Когда новичок обхватил пальцами рукоять ножа, он почувствовал, что перестает быть тем, кем был до сих пор – обособленным, слабым существом, а превращается в нечто, что превосходило его собственные рамки. Он стал частью великого целого.

Когда Новичок занес нож, он уже не чувствовал жалости, а чувствовал лишь торжество и воодушевление.

Нож вошел в тело висящего на кресте человека мягко, как в кусок хлеба.

После того как все было кончено, Распорядитель подставил под поток крови потускневшую от времени бронзовую чашу. Какая-то часть сознания Новичка взбунтовалась против столь нарочитого театрального действа, но другая, более мощная…

«Это все на самом деле! Это происходит! И теперь ты не один!» – звучало в его мозгу.

– Выпей! – раздался повелительный голос.

Новичок взял чашу и медленно поднес к губам. Он почувствовал запах крови – сладковатый и пряный. Чуть помедлив, сделал маленький глоток. Кровь была теплая, почти горячая.

Распорядитель вынул из его пальцев чашу и нож и передал их кому-то. Затем снова повернулся к Новичку и торжественно, спокойно произнес:

– Теперь ты один из нас. Добро пожаловать в наш круг!

– Добро пожаловать в наш круг! – хором повторили другие «безликие».

Распорядитель протянул Новичку руки. Тот сделал над собой усилие и протянул свои руки навстречу узким ладоням Распорядителя. И, пожимая их, неприятно поразился тому, какими холодными и влажными они были.

Глава 7

1

Эдик Граубергер довольно прохладно относился к Бронникову. И с едва прикрытой неприязнью – к Стасу Малевичу. А его слугу Жирова просто терпеть не мог.

Но людям, связанным общей целью, вовсе не обязательно дружить, а тем более – любить друг друга. Что бы ни говорили романтики, основой отношений людей всегда был здоровый прагматизм. Общество потребления не знает жалости бескорыстной любви, но чутко реагирует на все, что может принести хотя бы мало-мальскую прибыль.

К примеру, дети. На первый взгляд они – обуза, проблема. Но дети твои вырастут, а ты постареешь и станешь беспомощным, значит, вложение в детей – вложение в собственное будущее. И никакой пенсионный фонд с этим не сравнится.

Примерно такими соображениями руководствовался Эдик Граубергер, когда впустил Бронникова, Малевича и Жирова в круг своих близких знакомых.

Размышляя об этом, Эдик ворошил карточки каталога, пытаясь отыскать нужную книгу. Он почти не удивился, когда услышал за спиной знакомый голос:

– Пытаешься найти бриллиант в куче наукообразного дерьма?

Эдик поднял голову и увидел смазливую физиономию Стаса Малевича.

– Нужно написать реферат по принципу неопределенности, – вздохнул Эдик. – Хочу полистать Шредингера.

Стас прищурился и критически посмотрел на каталог.

– Здесь ничего толкового не найдешь. Все уже на руках.

– Ты уверен?

– На все сто. Но у меня есть его «Материя и разум». Могу одолжить на пару дней.

– Не думал, что ты интересуешься подобными вещами, – слегка удивился Граубергер.

– Меня всегда интересовало пограничное состояние между жизнью и смертью, – пожал плечами Стас.

– Шредингер писал не совсем об этом. Тем более что его выкладки не применимы к миру макротел.

– И все-таки он – единственный серьезный ученый, который доказал существование привидений, – с усмешкой возразил Стас. – К тому же его теория предполагает наличие наблюдателя, а я обожаю наблюдать.

– Не знаю как насчет наблюдений, а трепаться ты точно любишь, – насмешливо заметил Граубергер.

Стас ухмыльнулся:

– Это точно. А теперь пошли. Нужно кое-что обсудить.

Бронников и Жиров стояли у окна и рассеянно поглядывали вокруг. Заметив приближающихся одногруппников, Денис растянул губы в улыбке, а Виктор нахмурился и слегка подался вперед.

И вот они вместе. Вчетвером.

Стас Малевич обвел заинтересованные лица одногруппников хмурым взглядом и медленно произнес:

– Я хочу поговорить о нашем новом преподе – о Варламовой. С ней что-то не так.

– Что ты имеешь в виду? – немедленно отреагировал Бронников.

Стас прищурил золотисто-карие глаза и усмехнулся.

– Я нашел человека, который вскрыл для меня базу данных УВД.

– Ты с ума сошел! – воскликнул Жиров. – Вас же найдут!

– Не пыхти, не найдут. Паренек толковый, он хорошо замаскировал след. Так вот… – Стас облизнул губы, предваряя важное сообщение, и взволнованно произнес: – Варламова – сумасшедшая.

Виктор Бронников приподнял светлую бровь. Жиров ахнул. Граубергер нахмурился.

– Ты уверен? – спросил Эдик.

– Абсолютно. – Стас достал из кармана какую-то бумаженцию и протянул Граубергеру. – Вот, посмотри!

Тот взял листок, пробежал его глазами и передал Виктору. Бронников скользнул по тексту взглядом и сунул в пятерню Жирова.

– Значит, она лечилась в психушке, – холодно констатировал Виктор.

Стас кивнул:

– Да. Целых семь месяцев.

– Жесть! – выдохнул Жиров, отрывая взгляд от бумаги. – Так, значит, тетка чокнутая?

Граубергер поправил пальцем очки и сказал:

– Мне она показалась нормальной.

– Очевидности обманчивы, – дернув щекой, возразил Виктор. – Тут написано, что у нее были стойкие галлюцинации, вызванные обширным поражением мозга. Не знаю как для вас, а для меня это многое объясняет.

– Значит, Варламова психопатка… – негромко проговорил Граубергер.

– Круто! – хмыкнул Жиров. – То есть если она меня прикончит, ей ничего не будет? Отлично!

Виктор сложил руки на груди, посмотрел на Жирова рассеянным взглядом и задумчиво потеребил пальцами нижнюю губу.

– Интересно, она вообще соображает, что делает и где находится?

Стас пожал плечами:

– Не знаю. На мой взгляд, ведет себя абсолютно неадекватно. Если честно, я бы не удивился, узнав, что именно она размозжила голову Горбуновой и утопила в пруду Вику Филонову.

– Я читал про острые случаи шизофрении, – подтвердил Эдик. – Во время приступов шизофреник буквально выпадает из реальности. Он даже может убить человека, а потом, придя в себя, ничего не будет помнить.

– Возможно, ее видения имеют такую же природу, – сказал Виктор. – И если все так, то пребывание Варламовой в университете опасно. Странно, что Завадский этого не понимает.

– Завадский? – Стас криво ухмыльнулся. – Да будет тебе известно, мой дорогой друг, что Завадский и Варламова – любовники.

Виктор остановил на нем холодный, неподвижный взгляд.

– Ты ничего не путаешь?

– Ребята видели, как они вместе шли в блок к Варламовой. – Стас усмехнулся и добавил: – Со всеми вытекающими отсюда последствиями.

– Н-да… – задумчиво проговорил Виктор. – Выходит, наша колдунья сумела охмурить даже Завадского. Ей повезло, что на дворе двадцать первый век. А я бы не отказался поднести спичку к куче сухого хвороста…

– Ты уже поднес, – подал вдруг голос Жиров.

Виктор взглянул на него неприязненно, но без всякого удивления.

– О чем ты?

– О Кольке Сабурове, – с обезоруживающей простотой ответил здоровяк. – Это ведь ты его сжег?

Лицо Виктора оцепенело. Стас и Эдик Граубергер вперили в него любопытные взгляды, ожидая ответа. И ответ последовал.

– Ты что, рехнулся? – процедил Виктор сквозь зубы. – Что ты несешь?

– А разве нет? – Жиров улыбнулся и весело ему подмигнул. – Брось, Витек, я все равно никому не скажу.

Несколько секунд Бронников молчал, а потом четко и раздельно выговорил, чтобы даже такой безмозглый идиот, как Жиров, понял его слова:

– Жир, я очень сильно люблю свою мать. В последнее время она себя неважно чувствует, но я клянусь ее здоровьем, что не сжигал этого кретина.

Что-то такое было в интонации Виктора, отчего Жиров перестал улыбаться и даже чуть-чуть побледнел. Здоровяк облизнул губы и спросил:

– Тогда кто? Кто его сжег?

Терпение Виктора иссякло. Он сжал кулаки и, сверкнув холодными, как замороженное стекло, глазами, задушевно проговорил:

– Послушай, Жир, я всегда относился к тебе, как к безобидному чудовищу. Но если ты продолжишь говорить со мной в таком тоне, я…

Стас встал между Виктором и Денисом.

– Кончайте, парни, – добродушно проговорил он. – Мы не за тем собрались, чтобы ссориться. Жир, попроси у Витьки прощения.

Верзила хотел возразить, но, наткнувшись на строгий взгляд друга, обмяк. И, пожав покатыми медвежьими плечами, пробормотал:

– Хорошо, прошу.

Стас удовлетворенно кивнул, вновь отошел к подоконнику и коротко спросил:

– Что будем делать?

– А что ты предлагаешь? – откликнулся, поблескивая очками, Эдик Граубергер.

– Нужно устроить Варламовой что-то вроде тест-драйва. Проверить ее на предмет скрытых и явных патологий.

– Точно! – кивнул Жиров. Но тут же озабоченно нахмурился и уточнил: – А как мы это сделаем?

Стас усмехнулся:

– Сделаем. Но только если вы не против.

Бронников задумался.

– Признаться, она мне порядком надоела, – проговорил он, хмуря брови. – Сует нос в чужие дела, все время что-то вынюхивает, на кого-то стучит… В былые времена такие «заблудшие души» лечили простым и надежным способом.

– Каким? – спросил Стас.

– Устраивали им «темную».

Стас тихо засмеялся:

– У тебя какие-то пионерские представления о каре. Друг мой, мы живем в жесткое время. И действовать должны соответственно.

– Ты предлагаешь ее…

– О нет! – Стас не удержался и хихикнул. – Я предлагаю немного позабавиться, только и всего.

Светлые брови Виктора сошлись на переносице.

– И все-таки не понимаю, что ты имеешь в виду.

– У меня есть план. Но не швыряйтесь в меня камнями, если он покажется вам диким. Просто выслушайте и обдумайте. Если не согласитесь – я не буду настаивать.

– А мне на ее лекциях интересно, – вклинился вдруг в разговор Жиров и отхлебнул из банки пива.

На него воззрились три пары глаз.

– Чего? – сухо переспросил Стас.

– Ну… я хотел сказать, что слушать про призраков и алхимиков интереснее, чем зубрить сопромат.

– Я вижу, она тебе здорово проехалась по мозгам, – заметил Эдик Граубергер. – Quos Deus perdere vult dementat prius[1].

– Чего? – не понял Жиров.

– Киргизская поговорка, – пояснил Стас.

Жиров понимающе кивнул:

– А-а…

– Так ты не хочешь, чтобы мы проучили ее?

Под напором приятеля Жиров забеспокоился.

– Да нет, наказать-то ее нужно… – проговорил он неуверенно, – только я не знаю как.

– А не знаешь, так помалкивай. Если нет возражений, я приступаю к изложению своего плана.

На сей раз возражений не было.

2

У него было тяжелое детство. Мальчишки во дворе дразнили его «свином» и «жиртрестом». Одноклассники издевались, старшие школьники лупили почем зря. Общее мнение гласило, что он страшный, жирный и тупой. Да и сам Денис Жиров очень долго думал о себе именно так. У него не было друзей, но он не искал ничьей дружбы, заранее зная, что получит отказ. В таких условиях и сформировался его характер, основной чертой которого стала неопределенность. Он не был ни жесток, ни добр, ни сентиментален, ни груб. Он привык действовать, исходя из ситуации, и иногда ощущал себя чем-то вроде огромного хамелеона.

Иногда Денис чувствовал, что вовсе не так туп, как привык о себе думать. Просто изображать тупого стало одной из привычек, которые помогли ему выжить. Он безумно боялся одиночества и был зеркалом, перенимающим черты у окружающего мира, чтобы почувствовать себя его частью.

Денис понял, что даже в таком жутком мире можно неплохо устроиться. А понял он это, когда вырос и выяснил, что стал выше и сильнее большинства знакомых ему людей. Ведь основным рычагом в их мире была сила.

Однажды, будучи в подпитии, Денис рассказал Стасу Малевичу о своем детстве и о своих страхах. Стас никогда не вспоминал о том разговоре, но Денис знал, что разговор не забыт. Стас никогда и ничего не забывал.

Конечно, Денис понимал, что Стас манипулирует им, но не возражал. Так или иначе, Стас защищал его от всего жестокого и непонятного. Как защищали в детстве мать и отец.

Когда Стас притащил в блок пьяную Настю Горбунову, Денис возмутился, но вовсе не потому, что она была «грязная».

Дело в том, что Настя давно ему нравилась. Это, конечно, ничего не значило. Мало ли кто кому нравится… Но Денис испытал настоящий укол ревности, и, пожалуй, с ним такое случилось впервые.

Он злился из-за того, что был сбит с толку и никак не мог разобраться в своих чувствах. И он снова уступил Стасу «пальму первенства». Лежа у себя в комнате и слыша, как стонет и кричит за стеной Настя, Денис сжимал пудовые кулаки и кусал толстые губы…

Стас ведь должен был прислушаться к его словам. Должен был понять его чувства. И Жиров был уверен, что Малевич все понял. Его умный, смазливый дружок всегда все понимал! Однако это не помешало Стасу потащить Настю в постель.

В ту ночь Денис много размышлял и к утру пришел к неожиданным для себя выводам. До сих пор он считал Стаса своим благодетелем. Но теперь у него не было сомнений относительно злобной сущности Стаса Малевича, запрятанной настолько глубоко, что распознать ее было непросто. Денис ее распознал.

Когда он сорвал декор водостока и ударил им Настю по голове, Жиров почти не соображал, что делает. Просто хотел наказать ее. Объяснить ей, насколько дурно она поступила. Только услышав хруст костей черепа, Денис осознал, что совершает нечто страшное.

Впрочем, он быстро нашел себе оправдание. Стас и Настя предали его. И по крайней мере, один из них поплатился за свое предательство.

Когда с Настей было покончено, Жиров достал из кармана носовой платок и стер с чугунной кошачьей головы отпечатки пальцев. Кажется, этого оказалось достаточно, чтобы сбить милицию с толку.

Сейчас идея наказать Варламову не пришлась Жирову по вкусу, но он вынужден был признать, что она совершенно справедлива. Человек должен отвечать за свои поступки.

Слушая план Стаса и увидев, что другие кивают в знак согласия, Жиров тоже кивнул. И даже обронил какую-то гневную реплику в адрес обнаглевшей преподши. Но на душе у него стало неспокойно.

Уж лучше «оприходовать» еще одну девчонку – по крайней мере, к этому риску Жиров уже успел привыкнуть. Да и удовольствие этот риск сулил гораздо большее, чем избиение Варламовой.

Впрочем, кажется, выход есть. Нужно предупредить Марию Степановну о готовящемся «тест-драйве». И пусть та поступает как сочтет нужным. Таким образом он убьет сразу двух зайцев: очистит свою совесть и снимет с себя ответственность за все, что будет дальше.

Приняв решение, Денис самодовольно усмехнулся. Отлично! И кто после этого назовет его тупым?

3

Для начала Денис стащил визитную карточку Варламовой из кармана Виктора Бронникова. Зайдя для безопасности в туалет, он попытался дозвониться ей, но «преподша» упорно не брала трубку.

Что ж, время еще есть, «тест-драйв» назначили на завтра. А значит, в распоряжении Жирова оставалось часов пятнадцать.

Шагая по темной аллее, тускло подсвеченной желтым светом фонарей, и вдыхая терпкий запах влажных увядающих листьев, Денис думал о том, как все-таки сложно в этой жизни поступать правильно. Никогда не знаешь, какой поступок плохой, а какой хороший. Вот Стас Малевич – тот никогда ни в чем не сомневается. Потому что умный. Умному человеку даже не нужно ни о чем задумываться. Мозги сами за него все сделают. А что делать, если тебе на каждом шагу приходится делать выбор? Так и свихнуться недолго.

Денис мотнул головой, прогоняя неприятные мысли, и улыбнулся: все-таки здорово он придумал – рассказать о плане Стаса Варламовой. Она хоть и сумасшедшая, но тоже умная. Вот пусть и решает, как поступить.

Внезапно Жиров услышал за спиной какой-то шорох. Он обернулся и вперил взгляд в полумрак, но толком ничего не разглядел.

Пожав плечами, здоровяк двинулся дальше. Прошел несколько шагов и снова что-то услышал. Теперь он был уверен, что слух не обманул его. И зрение это подтвердило – в нескольких шагах от Дениса в густой тени дерева кто-то стоял.

– Эй! – окликнул Жиров. – Тебе чего?

Темная тень не шевелилась.

– Оглох, что ли? – грубо спросил Жиров. – Чего ты за мной идешь?

И опять преследователь не проронил ни звука. Денис яростно скрипнул зубами и угрожающе проговорил:

– Ну все, чувак, ищи лопату!

Сжав кулаки, он двинулся на незнакомца. Не дожидаясь, пока Денис подойдет, тот слегка выдвинулся из тени. Денис остановился и удивленно приподнял брови, потому что узнал своего преследователя. А удивило верзилу то, что его руки, слегка приподнятые, странно мерцали в темноте.

– Это чего? – удивленно спросил Денис. – Это зачем?

Преследователь поднял руки чуть выше, и Жиров увидел, из-за чего они мерцали. Вытянутые ладони были объяты голубоватым пламенем. При зыбком свете странного огня Денис разглядел темные глаза, неотрывно наблюдавшие за ним из мрака. Но вот преследователь сжал пальцы, погасив пламя, и на лицо его словно упала черная маска. Он опять превратился в тень, едва подсвеченную слабым мерцанием, пробивающимся из сжатых кулаков.

Внезапно Денису стало страшно. Он оглянулся по сторонам, надеясь увидеть хоть одну живую душу. Но аллея была пуста.

И тут преследователь шагнул к Жирову. Денис, не ожидавший этого маневра, попятился и предостерегающе проговорил:

– Эй, полегче… Не знаю, что это за фокусы, но я не хочу проблем. Я просто гуляю, ясно?

Преследователь сделал еще шаг. Пальцы его снова разжались – пламя в ладонях вспыхнуло еще ярче, чем прежде.

Денис понял, что преследователь не оставит его в покое. И огляделся в поисках какого-нибудь оружия.

Воспользовавшись его замешательством, черная тень метнулась к Денису и одним ударом сшибла с ног. Рухнув на асфальт, Денис больно ударился затылком. Он хотел вскочить на ноги, но преследователь не позволил – сильные цепкие пальцы схватили его за щиколотки и резко перевернули на живот. Здоровяк приподнял голову и боковым зрением увидел пламя. А потом жаркая волна накрыла его, и всполохи пламени, подобно острым когтям, вонзились ему в шею и затылок. Денис хотел крикнуть, но раскаленные крючки вцепились в уголки его губ, в щеки, скулы и рванули назад.

Денис почувствовал, что его горящее лицо разрывается на части. Поперек лица, рассекая лоб, нос, подбородок и губы, пробежала трещина, кровь жаркой волной хлынула на асфальт. Еще один рывок – и кожа сползла с головы Жирова, как резиновая перчатка.

Умирая, он не видел, как сдвинулась железная крышка канализационного люка и как огненные крючки, протащив его грузное тело по асфальту, свалили его в зияющее чернотой отверстие. Денис Жиров почувствовал, что падает, но умер прежде, чем коснулся дна.

4

Когда Мария проснулась, Завадского уже не было в блоке. Она встала, наскоро приняла душ и отправилась в кафе, намереваясь выпить пару чашек крепкого кофе.

Варламова думала о Завадском. Интересно, что они будут делать, когда снова встретятся? Отводить глаза и говорить на отвлеченные темы, словно ничего не произошло? Было бы неплохо. Но получится ли?

Мария с удивлением отметила, что испытывает что-то вроде мук совести. Дикое чувство и совершенно необъяснимое. Жена Завадского умерла. Ее уже нет. Осталась лишь память. Неужели, занявшись сегодня любовью, они омрачили память о ней?

Отойдя от блока на несколько шагов, Варламова остановилась. Нет, дело не в муках совести. Дело в самом сексе. При всем неистовстве он носил какой-то мрачноватый оттенок. Словно тень умершей женщины нависла над ними…

Мария передернула плечами. К черту! Ей тридцать четыре года, и последние пять лет она не жила, а существовала. Забыла о том, что была когда-то женщиной. И вот нашелся человек, который напомнил ей об этом. И хорошо. И отлично. Пусть будет что будет, но она ни о чем не жалеет! К черту монашеские стрижки, к черту темную одежду! Хромая нога – всего лишь хромая нога, которая не делает ее бесполым существом!

Мария сунула руку в сумочку, намереваясь достать сигареты, но пальцы ее наткнулись на конверт. Варламова достала конверт и в некоторой рассеянности уставилась на него. Черт, она так и не уничтожила фотографии, хотя дала Реброву слово… Возможно, стоит это сделать сейчас.

Мария вспомнила, что на площадке для курения есть железная урна. Сжав в руке конверт, она направилась туда.

Вот и урна. Мария, торопясь побыстрее избавиться от фотографий, достала их из конверта и уже потянулась в сумочку за зажигалкой, но вдруг остановилась. Затем быстро просмотрела снимки и слегка побледнела – двух не хватало.

В памяти всплыла вчерашняя сцена: майор Самарин сидит за столом и держит в руках конверт.

Веки Марии дрогнули.

– Мерзавец, – процедила она сквозь зубы.

Но нужно было действовать. Мария быстро достала зажигалку и выщелкнула огонь. Язычок пламени лизнул край снимков. Мария подождала, пока пламя охватит их, и швырнула пылающую пачку в урну.

Глядя на огонь, Мария вдруг вспомнила, что обещала вернуть ноутбук Антипу сегодня до полудня.

Пришлось снова возвращаться в комнату. Запихивая ноутбук в пластиковый пакет, Мария стала припоминать кадры записи жертвоприношения. Мысль, внезапно пришедшая в голову, заставила ее на секунду замереть.

Боже! Все ведь так просто, почти очевидно! И как она не догадалась раньше?

Мария почувствовала волнение, и чтобы унять его, протянула руку к столу, взяла бутылку шато-руж, плеснула немного вина в пластиковый бокал и залпом выпила.

5

Антип отнял заспанное лицо от подушки. Завидев Марию, парень поспешно поднялся и быстро натянул джинсы. Затем принял у нее из рук лэптоп и бухнул его на стол.

– Не ожидал увидеть вас так рано, – пробормотал Антип.

– Я стучала, но никто не отзывался.

– Не думал, что это вы. Здрасте!

– Здравствуй!

Мария поискала взглядом, куда бы сесть. Антип сгреб со стула свитер и помог ей опуститься на стул.

– А ты что, гостям по утрам не открываешь? – осведомилась Мария.

– Сегодня воскресенье, – проговорил парень сиплым со сна голосом, – и в такую рань по общаге бродят только те, кому нечем опохмелиться.

– Ясно. – Мария наморщила нос и посмотрела по сторонам. – А чем здесь так воняет?

– Ночью какой-то идиот запихал мне в почтовый ящик сухую тарань.

– Тарань?

Антип кивнул:

– Угу. Это такая рыба. А изо рта у нее торчала записка.

– Что за записка?

Он взял с полки засаленный обрывок бумаги и швырнул на стол:

– Вот!

Мария брезгливо развернула листок и прочла:

УГОМОНИСЬ, ЕСЛИ НЕ ХОЧЕШЬ СТАТЬ ПОСЛЕДНЕЙ РЫБКОЙ В ВОДОЕМЕ.

– Ну, и что все это значит? – спросила Мария.

Антип сел на диван и усмехнулся.

– Все на факультете знают, что вы расспрашиваете про Сабурова. Думаю, тот, кто прислал мне дохлую рыбу, считает, что мы с вами заодно.

Мария закурила сигарету и задумчиво проговорила:

– Ситуация накаляется.

– Вы про дохлую рыбу? – Антип пожал худыми плечами. – Просто чья-то дерьмовая шутка.

– Может быть. А может быть, и нет. Слушай, я тут кое о чем подумала… По поводу жертвоприношения, которое снял Сабуров.

– Или Настя, – поправил Антип.

Мария нехотя кивнула и продолжила:

– Те ненормальные жгут лампады под «витрувианским человеком». Распинают бомжа и причащаются – ну, или принимают крещение – его кровью. Тебе не кажется, что действо похоже на вызов?

– Вызов?

Мария кивнула:

– Да. Вызов Богу. Предположим, они обожествили человека. Или – Идею Человека…

– А потом принесли в жертву этой идее самого человека? – с сомнением спросил Антип. И покачал головой: – Вряд ли. Тут же явное противоречие.

– Бомж не просто человек, – возразила Варламова. – Он – увечный человек. Человек, позорящий род людской и извративший саму идею человека.

Черная бровь Антипа слегка приподнялась.

– Значит, они убили его за то, что он такой мерзкий?

– Возможно. А заодно и принесли жертву своему новому богу – Совершенному Человеку. Ведь пропорции «витрувианского человека» считаются совершенными. «Безликие» отказались от Идеи Бога в пользу Идеи Человека. – Варламова выдохнула дым и посмотрела на кончик тлеющей сигареты. – Боже, в какие дебри меня завели мои рассуждения… – со вздохом сказала она. – Похоже, я слишком сильно увлеклась.

– Да нет, не увлеклись. – Антип подавил зевок. – Я тут попробовал навести кое-какие справки… Поспрашивал ребят, прислушался к тому, что болтают в баре и в тусе…

Мария прищурила серые глаза.

– Ты что-то узнал?

– В ГЗ ходят слухи о тайной организации. Я и раньше что-то такое слышал, но не вдавался в подробности.

Варламова насторожилась.

– Что за организация?

– Ну… не знаю даже как сказать… Что-то вроде общества молодых гениев. Идея там довольно банальная. Члены этой организации… – я не утверждаю, что она действительно существует, – считают себя лучшими образцами человеческой породы. Чем-то вроде последней надежды человечества. В общем, дарвинизм в действии.

Мария задумчиво нахмурилась.

– А что, звучит правдоподобно. Где еще основывать такую организацию, как не в лучшем университете страны? Все студенты МГУ прошли эволюционный отбор еще на стадии вступительных экзаменов. В интеллектуальном плане они действительно лучшие образчики «человеческой породы».

– Тут есть одно «но», – возразил Антип.

– Какое?

– Колю Сабурова, прикованного к инвалидному креслу, или Настю Горбунову, скрюченную артритом, вряд ли можно назвать «образчиком» или «совершенством».

При упоминании о Сабурове и Горбуновой брови Марии дрогнули, а по лицу ее пробежала тень.

– Ты хоть понимаешь, что говоришь? – взволнованно спросила она.

– Вполне. – Антип усмехнулся. – Вы удивитесь, но иногда я бываю очень догадливым. Я ведь тоже студент МГУ, помните? И значит, в моей голове тоже есть шарики и ролики, отвечающие за мыслительные процессы.

Мария достала из сумочки мобильник и набрала номер Завадского, но мелодичный женский голос оповестил, что телефон абонента находится вне действия сети.

– Черт! – выругалась Варламова. Сложила телефон и задумчиво проговорила: – Интересно, будет сегодня кто-нибудь на кафедре или нет?

– Ковалев точно будет, у него по субботам факультатив. Читает антропологам лекции по методологии. – ответил Антип. Потом глянул на часы и уточнил: – Начнется через пятьдесят минут. Думаю, сейчас он сидит в столовке и лопает пирожные с кофе.

– А что, столовая сегодня работает?

– Да, но только до обеда. И не та, что большая, а которая напротив. С деревянными столами.

– Ясно.

– Хотите поговорить с ним об этом?

– Да.

Антип скептически нахмурился.

– Но ведь он хочет выжить вас из ГЗ.

– Хочет, – согласилась Мария. – Однако он действует в интересах кафедры, верно? В любом случае попытаюсь у него что-нибудь выведать.

6

Антип не ошибся. Игорь Иванович Ковалев действительно был в столовой. Он сидел за дальним столиком и, вперив взгляд в какую-то брошюрку, поедал эклеры.

Приход Марии застал его врасплох. Когда Варламова, не спрашивая разрешения, уселась на соседний стул, Ковалев поднял на нее взгляд и, удивленно сморгнув, спросил:

– Вы?

– Я, – кивнула Мария. – Салям алейкум.

– Алейкум асса… – Он осекся и нахмурился.

При виде его растерянной физиономии Варламова едва удержалась от улыбки. Затем заявила:

– Есть разговор.

Ковалев взглянул на нее небрежным взглядом.

– Вы хотите со мной поговорить?

– А вы нет? По-моему, нам есть что обсудить.

– Правда? – Он положил недоеденный эклер на блюдце, вынул из стаканчика салфетку и вытер пальцы. – Что ж, давайте обсудим. Но что именно вы хотите обсудить?

– По ГЗ циркулируют слухи о существовании тайного общества гениев, в которое входят студенты университета.

Глаза мужчины удивленно расширились.

– Откуда у вас такая информация?

– Неважно.

– Не хотите говорить? – Ковалев мрачно усмехнулся. – Я и сам знаю. Вам нашептывает Антип Груздев. Бездельник, глупец и лодырь.

Ковалев взял чашку с кофе, поднес ее к губам, и Мария увидела, что руки его мелко подрагивают. В прошлые их разговоры она этого не замечала, но сейчас не удивилась, поскольку еще не встречала «борца за чистоту рядов», у которого не было бы своих личных проблем.

Игорь Иванович отпил кофе, поставил чашку и, хмуро взглянув на Марию, произнес:

– Груздев врет. И он ответит за ложь, которую распространяет.

Короткая пауза. Мария не торопила его – любые расспросы сейчас были преждевременны.

– Антип Груздев давно нарывается на неприятности, – продолжал Ковалев, вновь поднеся чашку к своим бесцветным губам. – Этот парень – дестабилизирующий элемент. Он всегда знает, где можно найти слабое место.

– Что вы имеете в виду?

– Вы здесь новый человек, и он хочет создать у вас впечатление, будто у нас есть какая-то тайна.

– Значит, общества гениев не существует?

– Общество гениев? – Оскал расплывшегося в ухмылке рта придавал мужчине вид человека, смеющегося над непристойной мыслью. – Господи, конечно, нет! В наше время молодые люди не сбиваются в группы по такому признаку. Их может объединить общая политическая идея. Музыка. Наркотики, наконец. Даже любовь к онанизму. Но юные интеллектуалы слишком честолюбивы, горды и независимы, чтобы сбиваться в стаи. Лично мне противна даже идея такого «общества».

Похоже, Ковалев и в самом деле не испытывал удовольствия от этого разговора. Его лицо выражало отвращение.

– Ваш Антип Груздев типичный анархист! – резко бросил он. – На месте декана я бы давно отчислил его с факультета. Жаль, что я не декан.

– Возможно, когда-нибудь вы им станете.

Преподаватель усмехнулся.

– Не исключаю такой возможности.

Варламова медленно прищурилась.

– Послушайте, Ковалев, в ГЗ действительно творится какая-то чертовщина. В почтовый ящик Антипу Груздеву запихали дохлую рыбу и записку с угрозой.

– Вот как? – Игорь Иванович усмехнулся. – Забавная шутка. Однако не думаю, что вас это касается.

Нет, это ее касалось. Варламова хотела продолжить, но тут Ковалев заговорил снова, и голос его зазвучал угрожающе.

– Мария Степановна, я буду искренним. У всех возникло такое чувство, что вы здесь играете в какую-то странную игру.

– В каком смысле?

– Вам лучше знать, в каком. Послушайте, милая моя, вам осталось быть у нас недолго. Но вы, я вижу, намерены использовать имеющееся время, чтобы распускать слухи и внушать студентам бредовые идеи?

Мария с трудом сдержалась от резкого контрвыпада. Она ведь вызвала Ковалева на разговор не затем, чтобы превратить его в банальную перепалку. Варламова посмотрела на собеседника примирительно, но тот проигнорировал ее взгляд.

– Значит, вы ничего не знаете об обществе? – уточнила Мария.

Ковалев в явном затруднении поерзал в кресле, словно его внезапно одолели сомнения, затем угрюмо нахмурился. Вид у него был такой, словно в его мозгу разыгрывалась некая внутренняя битва. Наконец он осторожно улыбнулся уголком рта.

– Видите ли, госпожа Варламова… В принципе существование такого общества возможно. Но, уверяю вас, если бы что-то подобное возникло в нашем вузе, я бы об этом знал.

– Что ж… – Мария поднялась со стула, натянула на лицо улыбку. – Тогда не буду вам мешать сражаться с пирожными. Желаю выйти из схватки победителем.

Она повернулась, желая уйти, и в тот момент Ковалев угрюмо проговорил:

– Не лезьте в наши дела, Мария Степановна. Университет стоял до вашего появления почти двести пятьдесят лет. Простоит еще столько же.

Варламова поудобнее обхватила костяной набалдашник трости и, не оглянувшись, зашагала к выходу.

– Техник бассейна Иван Ребров погиб! – выкрикнул ей вслед Ковалев. – Он утонул, когда его пришли арестовывать! И все на факультете знают, что виной тому вы!

Мария остановилась.

Но обернуться и расспросить у нее почему-то не хватило духу. И она снова двинулась к выходу.

В коридоре Варламова вынула из сумочки мобильник и снова попробовала набрать номер Завадского. Тот по-прежнему был вне досягаемости. Тогда, немного поколебавшись, она набрала номер майора Самарина.

7

Едва Самарин переступил порог ее комнаты, Мария грозно объявила ему в лицо:

– Вы украли у меня фотографии!

Самарин снял кепку, пригладил ладонью редкие волосы и сухо проговорил:

– Во-первых, здравствуйте. А во-вторых, я не собираюсь беседовать с вами на данную тему. Достаточно того, что спустил вам с рук укрытие информации. В следующий раз получите по полной программе.

– Ребров погиб! – с болью в голосе воскликнула Мария. – Он утонул! Почему вы ничего мне не сказали?

– Он был пьян.

– Техник – отец одного из моих студентов!

– Вот как? – Майор пожал плечами. – Я не знал.

– Вам нужно было поставить в отчете «галочку» о прикрытии порнопритона?

– Возможно.

Мария взяла со стола бутылку вина, плеснула в пластиковый бокал и залпом выпила. Самарин не сводил с нее пристального взгляда.

– Бросьте, – заговорил он почти примирительно, – никто не думал, что мужчина нырнет в бассейн. И тем более никто не думал, что человек, обслуживающий бассейн, не умеет плавать. Если вы позвали меня, чтобы поговорить об этом…

Самарин пожал плечами и сгреб со стола кепку.

– Постойте! – Мария поморщилась и потерла пальцами виски. – Не торопитесь.

Майор снова положил кепку на стол и воззрился на Марию своими неподвижными глазами.

– Вы подвели меня и убили человека, – хрипло заявила Варламова. – Но я знаю, что вам плевать на то, чем это обернется для меня. А потому я не буду с вами обсуждать данную тему.

Самарин чуть опустил припухшие веки, как бы говоря: значит, мы друг друга поняли.

– Я хочу поговорить о другом, – продолжила Варламова. – В районе регулярно пропадают бомжи, верно? И вы уже находили их останки.

Самарин спокойно кивнул:

– Знаете, сколько дел на мне висит?

– Догадываюсь. – Мария снова поморщилась, отчего на лбу и по обе стороны рта прорезались тонкие морщинки. – Но ведь они не просто бомжи, а жертвы. Жертвы садистов.

– Да чушь вы говорите! – дернул щекой Самарин. – «Садисты» существует только в вашем больном воображении.

– В воображении?

– Разумеется. – Следователь вздохнул. – Поймите, Мария Степановна, игра воображения – это роскошь, которую я не могу себе позволить. Я должен полагаться только на факты.

– А как же видеозапись? – растерянно спросила Варламова.

– Ваша запись – не доказательство. Никто не сможет доказать ее подлинность. И ни один суд не примет ее в качестве улики.

Мария уставилась на майора, не веря своим ушам. У нее возникло ощущение, что она разговаривает с абсолютно незнакомым человеком. Надо же, ведь знал о гибели людей и палец о палец не ударил, чтобы расследовать это дело.

– А ваше начальство знает, что вы закрываете глаза на убийства?

Терпение Самарина иссякло. Он холодно усмехнулся и угрожающе пророкотал:

– Послушайте вы, мать Тереза! Похоже, у вас слишком длинный язык. Но если я захочу, мне ничто не помешает взять ножницы и немного его подкоротить.

Зрачки Марии сузились.

– А порезаться не боитесь? – с вызовом осведомилась она.

Самарин взял со стола кепку и глухо пробормотал:

– Сумасшедшая.

Посчитав, по-видимому, что сказал все, что должен был сказать, майор поднялся со стула, натянул на плешивую голову кепку и пошел к двери.

Дверь блока открылась, и в прихожую шагнул Завадский. Остановившись на пороге, завкафедрой с мрачным удивлением посмотрел на Самарина и холодно спросил:

– Что здесь происходит?

– А вы еще кто такой? – неприязненно бросил майор Самарин.

– Это Максим Сергеевич Завадский, – представила Мария последнего. – Заведующий нашей кафедрой.

– Вон оно что… – Самарин ухмыльнулся. – Но жилой блок мало похож на кафедру. Что вы здесь делаете, заведующий? Заведуете кроватью и душевой комнатой?

Завадский взглянул на майора с холодной яростью.

– Интересно, что будет, если я дам вам хорошего пинка? – спросил он вдруг. – Арестуете меня за нападение на представителя власти? Или расстреляете из своего табельного пистолета?

– Хотите попробовать?

– Почему бы и нет?

Несколько секунд «противники» сверлили друг друга взглядами.

Сердце Марии учащенно билось. Весь ее подспудный страх перед мужчинами поднялся наружу. Она никогда не доверяла мужчинам, считая, что в душе каждого из них, даже самого безобидного на вид, в силу непреложных биологических законов живет убийца и насильник. Сама природа велела мужчине убивать и овладевать. Все достижения цивилизации – лишь тонкая ткань, наброшенная на ужасное, свирепое и безжалостное животное…

– На вашей кафедре творится черт знает что, – заговорил наконец Самарин. – Обещаю, что вам не удастся выйти сухим из воды. Я лично возьму это дело под свой контроль.

– Сделайте милость.

Завадский шагнул в сторону, давая проход майору. Самарин направился было к двери, но вдруг резко обернулся и со всего размаха ударил Завадского кулаком в челюсть.

– Это чтобы не предъявлять тебе обвинения в нападении, – сухо отчеканил он.

Затем быстро вышел из блока и захлопнул за собой дверь.

Завадский, прислонившись к стене, сполз на пол и потер ушибленное место.

– У парня хорошо поставленный удар, – пробормотал Максим Сергеевич. – Правда, что ли, следователь?

– Правда.

Мария сидела на кровати, понурив голову и обхватив себя руками за плечи. Она чувствовала себя так, словно из нее выпустили воздух.

– Сказал, что возьмет дело под личный контроль, – снова заговорил Завадский. – Это ведь именно то, чего ты добивалась?

– Может, встанешь с пола? – вместо ответа предложила Мария.

– Зачем? Мне и здесь удобно.

Мария посмотрела на смуглое лицо Завадского, но тут же отвела взгляд.

– Никому нельзя доверять, – вздохнула она. – Абсолютно никому.

Завадский приподнял брови:

– Что?

– Ничего. Как твоя челюсть?

– Почти в норме. – Завадский усмехнулся. – Меня не били по морде уже лет пятнадцать. Похоже, я совсем разучился драться.

– Он ударил тебя неожиданно, – возразила Варламова.

Она протянула руку к пачке, лежащей на столе, попыталась вынуть сигарету дрожащими пальцами, но та вдруг переломилась. Вместе с сигаретой сломалось что-то внутри Марии. Она обессиленно опустила руку и глухо выговорила:

– Тебе пора уходить.

– Что? – снова не понял Завадский.

– Пожалуйста, уходи.

Он был удивлен. Сильно удивлен.

– Почему?

Мария сжала виски ладонями и мучительно поморщилась.

– Господи, как можно быть таким бессердечным? У тебя умерла жена. А ты… Неужели тебе не стыдно?

По лицу Завадского пробежала тень. В течение нескольких секунд оба не произнесли ни слова. Когда он наконец заговорил, голос его звучал подчеркнуто ровно, хотя было очевидно, что спокойствие давалось мужчине нелегко.

– Ты права, я не должен был приходить сюда, – сказал он. Затем поднялся на ноги и шагнул к выходу.

– Подожди! – нервно окликнула его Мария. – Постой… я… Наверное, я не должна была этого говорить.

Завадский остановился и поднял на нее усталые глаза.

– Ты сказала то, что думаешь.

Глядя ему в глаза, Мария вдруг со всей отчетливостью поняла, через какой кошмар пришлось пройти Завадскому. Груз многолетнего ожидания, бесконечные часы, проведенные у постели больной жены, которую он когда-то любил и которая у него на глазах медленно, но неумолимо умирала… И со всем этим ему приходилось справляться в одиночку.

Дверь за Максимом Сергеевичем закрылась, и на Марию обрушилась тишина. Взъерошив пальцами короткие волосы, она глухо пробормотала как бы про себя:

– Боже, какая же я дура…

И почувствовала, что отдала бы сейчас многое только за то, чтобы Завадский вернулся и обнял ее.

8

Полчаса спустя Мария лежала на диване и смотрела в окно. Ее левая рука обессиленно свисала с дивана, в бледных пальцах дымилась сигарета. Взгляд Марии, прикованный к окну, словно бы остекленел.

На улице бушевала свежая гроза. Гремел гром, в подоконник дробно ударялись дождевые капли.

В дверь постучали. Мария нехотя села, оправила кофточку и громко произнесла:

– Войдите!

Створка отворилась, и Мария увидела на пороге Виктора Бронникова. Он был одет в длинный бежевый плащ, светлая голова его и широкие плечи были влажными от дождя.

– Можно войти? – спросил парень.

– Да… – Мария машинальным жестом пригладила волосы и затушила сигарету. – Конечно, входи!

Виктор прикрыл дверь и тяжелой поступью вошел в комнату, внося с собой запах дождя и палой листвы.

– Вы не закрываетесь?

– Нет. Снимай плащ и садись.

Бронников сбросил верхнюю одежду и повесил на медный крюк, потом прошел к стулу и остановился. Окинул Марию быстрым взглядом и вежливо проговорил:

– Похоже, я не вовремя?

– Да нет, все в порядке. – Она взяла со стола темные очки и водрузила их на нос. – Я просто отдыхала. И, честно говоря, совсем забыла про нашу встречу.

– Я могу уйти.

– Нет-нет, все в порядке. – Варламова улыбнулась. – Твое появление было очень эффектным. Черт, да ты совсем вымок! Сейчас дам тебе чистое полотенце.

Мария взяла трость и поднялась на ноги. Доковыляв до шкафа, достала полотенце, протянула его парню:

– Вытри голову, а то простудишься.

Виктор покорно взял полотенце и вытер влажные белокурые волосы. Глядя на его точеный профиль, Мария вдруг подумала, что он мог бы играть в кино интеллигентных злодеев.

Бронников вернул полотенце.

– Спасибо. На улице льет как из ведра, а я забыл взять зонт.

– Я бы предложила тебе горячий чай или кофе, но у меня нет ни чайника, ни плитки.

– Ничего страшного.

Виктор сел на стул, достал из кармана книжку и принялся ее листать. Несколько секунд Мария с любопытством разглядывала своего студента, потом спросила:

– Почему ты согласился прийти ко мне?

– Вы же хотели порепетировать, – отозвался Виктор, не поднимая головы.

– Причина только в этом?

– Да.

Варламова проницательно сощурилась.

«А мне кажется, нет», – хотела сказать она, но промолчала.

– Что ж… Давай начнем репетицию?

– Давайте. Тут есть одно место… – Он наконец нашел нужную сцену и повернул книгу к Варламовой, одновременно подняв на нее взгляд. – Тут разговор Гамлета с Горацио.

Мария прищурилась и взглянула на страницу.

– Да, я помню их диалог. Он предваряет финальную сцену.

– Верно, – кивнул Виктор. – Не хотите начать с нее?

– Давай.

Мария тоже вооружилась книжкой. Скользнула глазами по строчкам, перевела взгляд на Виктора и сказала:

– Вы проиграете эту схватку Лаэрту, Гамлет.

Бронников едва заметно усмехнулся и покачал белокурой головой:

– Не думаю. С тех пор как Лаэрт уехал во Францию, я постоянно упражнялся. Я выиграю. Однако на душе у меня как-то нехорошо… Впрочем, пустое.

– В чем дело, принц? – тревожно спросила Мария. – Что вас тревожит?

Виктор небрежно дернул щекой:

– Совершенные глупости. Обыкновенное неприятное предчувствие, способное остановить только пугливую женщину.

Мария почувствовала, что от Виктора исходит холод. Волосы его все еще были влажными, а щеки покрывала бледность, словно они были сделаны из мрамора.

Мария сглотнула слюну и заговорила снова:

– Принц, если у вас душа не на месте, слушайтесь ее. Отмените схватку. Я предупрежу всех, что вам не по себе.

– Ни в коем случае, – отчеканил Виктор. – Надо быть выше суеверий. На все воля Господня. Если чему-нибудь суждено случиться сейчас, значит, этого не придется дожидаться. Ну, а если не сейчас… все равно этого не избежать. Самое главное – быть всегда наготове. Раз никто не знает своего смертного часа, отчего не собраться заблаговременно? Будь что будет.

Бронников опустил книгу.

– Что-то случилось? – насторожилась Мария.

И замолчала, дожидаясь ответа. Но Виктор только смотрел на нее и не издавал ни звука. Наконец проговорил тусклым голосом:

– Мария Степановна, мне кажется, я попал в беду.

– В беду? – Непонятно почему, из-за тусклого ли голоса Бронникова, или из-за его мертвенно-холодного взгляда, но Марии стало не по себе.

– Вы слышали о том, что кто-то звонит с телефона Сабурова? – спросил он.

– Да, – тихо откликнулась Варламова.

– Мне тоже звонили.

Мария испытала что-то вроде острого приступа дежа-вю. Всего сутки назад другой студент, Антип Груздев, говорил ей то же самое, почти в тех же словах.

– Виктор, если ты решил меня разыграть…

– Это не розыгрыш, – сухо проговорил Бронников и облизнул сухие губы кончиком языка. – Он действительно звонил мне. Было плохо слышно, все время мешал какой-то шум… Будто рядом лил дождь. Я разобрал немного.

– Что именно?

Взгляд Бронникова оцепенел, и Виктор глухо произнес:

– Кажется, я скоро умру.

– Это он тебе сказал?

Парень кивнул. Несколько секунд Мария молчала, напряженно вглядываясь в его лицо, потом черты ее разгладились, и она улыбнулась.

– Забавно. Неужели ты считаешь меня такой наивной?

Улыбнулся и Бронников.

– Я должен был попытаться, – спокойно проговорил он. – У меня был шанс, правда?

Мария, все еще улыбаясь, покачала головой:

– Не думаю. Зачем тебе это было нужно?

Виктор едва заметно пожал плечом.

– Я хотел вас заинтересовать.

– Что ж, тебе удалось, – призналась Варламова. – Но ведь причина не единственная, правда?

– Правда.

– И какая вторая?

Виктор подался вперед, обнял Марию и попытался ее поцеловать. Она отшатнулась и вскочила на ноги, но вскрикнула от боли в колене и снова рухнула на диван.

– Какого черта ты делаешь? – спросила Мария гневно.

Виктор смотрел на нее спокойно, словно ничего не произошло.

– Простите. Вы мне нравитесь. Ничего не могу с собой поделать.

Лицо Марии вытянулось от изумления.

– Виктор, ты соображаешь, что говоришь?

– А что тут такого?

– Я твой преподаватель!

– И что с того? Мы ведь не в школе. Тем более что через пару-тройку лет я сам буду преподавателем.

Мария молчала, не зная, что сказать. Более глупого положения и представить было нельзя. Мальчишка явно врал, но с такой поразительной и холодной невозмутимостью, что это сбивало с толку.

Бронников расценил ее молчание по-своему.

– Простите, если я вас оскорбил. – Голос его звучал смиренно. – Я просто хотел…

Виктор замолчал.

– Что? – спросила Мария. – Договаривай.

– Ну, вы ведь хромаете… И все такое…

Мария смотрела на Бронникова пристально и мрачно.

– Выходит, ты решил меня облагодетельствовать?

Лицо Бронникова стало добродушным.

– Но вы ведь сами говорили о милосердии и альтруизме.

В душе Марии поднялась волна презрения. Славный парень. И где только таких делают?

– За то время что я здесь, ты уже второй молодой человек, который делает мне подобное предложение, – усмехнулась Мария. – У меня есть пара незамужних подружек. Они явно охотятся не в том месте.

– Вы мне не верите? – вскинул белесые брови Виктор.

– А ты действительно думаешь, что я поверю в твои благие намерения?

Их взгляды встретились. Молчаливый поединок продолжался несколько секунд. Первым отвел взгляд Бронников, но Мария подозревала, что намеренно.

– Мария Степановна, – начал Виктор тихо, – давайте поговорим откровенно. Вы – самая странная женщина из всех, кого я знаю.

– Это комплимент?

Бронников подумал и отрицательно покачал головой.

– Не думаю. Но мне нравятся странные люди. Мне нравится все, что выбивается из общей массы.

– А вот это уже точно комплимент, – снова усмехнулась Варламова. – Продолжай в том же духе, и я дам тебе подержаться за свою трость.

– Мне бы очень не хотелось причинять вам зло. – Виктор не обратил внимания на ее ернический тон. – Уезжайте, дорогая моя. Бегите из ГЗ подальше и забудьте сюда дорогу.

«Дорогая моя»… Мария сжала кулаки. Мальчишка не просто дерзок – он общается с ней снисходительно и даже презрительно.

– Ну, так как? – Опять холодная улыбка на губах. – Что вы мне ответите?

– Дорогой мой, я отвечу тебе просто: убирайся отсюда вон.

Губы Виктора слегка побелели.

– Вы серьезно?

– Абсолютно. И советую тебе убраться побыстрее, пока сюда не вернулся мой мужчина.

– Ваш мужчина? – Теперь Бронников смотрел на нее с нескрываемым удивлением. Поверить в то, что у колченогой стареющей тетки может быть мужчина, ему было сложно. Но вот он усмехнулся и недоверчиво спросил: – О ком вы говорите?

– О том, кто вышвырнет тебя в окно, если я его попрошу! – гневно бросила Мария.

Дерзость парня окончательно вывела ее из себя. Обхватив худыми пальцами костяной набалдашник трости и превозмогая боль в ноющем колене, Варламова встала с дивана.

– Ну, уйдешь сам или хочешь, чтобы я дала тебе пинка?

Побелевшие губы Виктора дрогнули от гнева, а глаза яростно сверкнули.

– Мерзкая калека… – процедил он сквозь зубы. – Как ты смеешь выгонять меня?

– Значит, не уйдешь? Хорошо. Не уйдешь ты – уйду я.

Мария повернулась и захромала к двери блока. Проходя мимо вешалки, она задела плащ Бронникова. Плащ соскользнул с ненадежного крючка. Мария машинально нагнулась, схватила его за воротник и приподняла – и тут что-то со стуком упало на пол.

От неожиданности Мария снова выпустила плащ из рук. Теперь взгляд ее был прикован к небольшому стеклянному флакону, подкатившемуся к ее ногам. Это был пузырек с белой флуоресцентной краской.

«Какого черта парень таскает его с собой?» – пронеслось в голове у Варламовой. Она уже собралась пройти мимо, но вдруг замерла. Внезапно Марию поразила жуткая догадка. «Безликие»… так вот в чем их секрет…

Варламова резко повернулась к Бронникову, но тот уже надвигался на нее – быстро, устрашающе, безмолвно.

Мгновенно оценив ситуацию, Мария поняла, что выскочить из блока уже не успеет. И тогда замахнулась на Бронникова тростью.

Она хотела вложить в свой удар всю накопившуюся за долгие годы ярость. Ярость на себя, на судьбу, на водителя, который не смог отвести грузовик от лобового столкновения, на врачей, которые не смогли спасти Глеба, на свое иссохшее от невостребованности тело… Но ей не по силам было тягаться с молодым и ловким мужчиной. Виктор легко увернулся от удара, схватил Марию за ворот кофты и резко развернул ее.

Варламова хотела вскрикнуть, но не успела. Тряпка, пропитанная хлороформом, легла ей на лицо. У Марии заслезились глаза, она машинально вдохнула воздух и тут же погрузилась во мрак.

Глава 8

1

Пустой, полутемный кабинет. Стеллажи, уставленные книгами. За окном – дождь. Бутылка коньяка, купленная в «ночном чипке», опустела наполовину. «Ночной чипок» – известный всему ГЗ жилой блок, в котором живет парочка кавказцев, готовых продать спиртное каждому, кто попросит, в любое время суток. Наценка двадцать пять процентов. Если учесть, что продажа спиртных напитков на территории университета запрещена, то это вполне по-божески.

В ГЗ вообще можно достать все, что угодно, – от дозы кокаина до бутылки коллекционного виски «Macallan» пятидесятилетней выдержки. Главное – знать, где.

Бутылку «Кутузова» Максим Сергеевич купил полчаса назад. Домой ехать не хотелось. Завадский намеревался выпить коньяк в сквере, но как назло пошел дождь. И он пошел с бутылкой туда, где чувствовал себя как дома, где ему никто не мог помешать.

Все хлопоты по организации похорон жены взяла на себя теща. Завадский, считавший, что толку от его вмешательства не будет, самоустранился. И сейчас сидел в кабинете кафедры, пил коньяк и размышлял о перипетиях жизни. Но не о смерти.

Чем меньше оставалось в бутылке коньяка, тем мрачнее становились его мысли. Завадский – уже, должно быть в сотый раз – спрашивал себя: что же произошло между ним и Марией Варламовой. И не находил ответа. Чувствовал ли он что-нибудь по отношению к ней? Безусловно. Хотел ли затащить ее в постель? Нет. Конечно, нет. Жалел ли о том, что произошло? Пожалуй, тоже нет.

Завадскому мучительно захотелось курить. Он достал из кармана пиджака жестянку с леденцами, открыл ее, вынул леденец и швырнул в рот. Гладкий шарик приятно хрустнул на зубах.

Максим Сергеевич потянулся за бутылкой, и в тот момент дверь кабинета распахнулась. Увидев перед собой человека в кепке, Завадский не сразу узнал его. Слишком странным было его присутствие здесь, в месте, которое было для Завадского крепостью, храмом и домом одновременно.

– Простите, я не постучал.

Майор Самарин прикрыл за собой дверь и неторопливо прошел к столу. Пока следователь усаживался за стол, Максим Сергеевич смотрел на него, чуть склонив голову набок, спокойным, хотя и немного удивленным взглядом.

Устроившись, Самарии снял кепку и положил ее на стол. Потом взглянул на бутылку, усмехнулся, пригладил ладонью редкие рыжеватые волосы и сказал:

– Я бы хотел с вами поговорить. Не как с другом Варламовой, а как с заведующим кафедрой.

Максим Сергеевич приподнял брови.

– Странно, что такое желание появилось у вас только сейчас.

– Если бы вы знали, сколько у меня работы, так бы не говорили, – возразил Самарин. – У страны тяжелые времена. В управлении острая нехватка кадров, но при этом главк вынужден проводить сокращение. При этакой нагрузке работать приходится постоянно в авральном режиме.

– Но гибель двух студенток МГУ – случай экстраординарный, не правда ли?

Самарин снова взглянул на бутылку и заметил:

– Ежедневно в России кончают жизнь самоубийством сто пятьдесят – двести человек. И каждый такой случай можно рассматривать как экстраординарный.

– Но вы уже не уверены, что это самоубийства, раз пришли ко мне, верно?

– Возможно, – уклончиво ответил майор и опять посмотрел на бутылку.

– Хотите выпить? – предложил Завадский.

– Не откажусь, – последовал ответ.

Максим Сергеевич выдвинул верхний ящик стола, достал небольшой граненый стаканчик и поставил его на стол. Потом взялся за бутылку.

– Забавно… – усмехнулся он, наполняя две емкости коньяком. – Я думал, вы откажетесь под тем предлогом, что не пьете в рабочее время.

– Сегодня воскресенье, – возразил Самарин. – Если бы не ваша подруга, сидел бы я сейчас в плетеном кресле, смотрел бы на верхушки сосен и ел с друзьями шашлыки. А потом, после нескольких рюмок, отправился бы в баньку. Люблю русскую баню. И чтобы обязательно с веником.

Самарин взял стакан, поднял его и сказал:

– За знакомство.

– За знакомство, – отозвался Завадский.

Мужчины чокнулись и выпили. Покончив с коньяком, майор откинулся на спинку стула, внимательно посмотрел на Завадского и вдруг спросил:

– Вы всех своих студентов считаете гениями?

Тот покачал седой головой:

– Нет, конечно. Но все они очень способные ребята. И у большинства из них большое будущее.

– Гм… – Самарин поскреб ногтем переносицу. – А как насчет Вики Филоновой? У нее тоже было большое будущее?

– Безусловно. Каждый из студентов, проходящих специализацию на нашей кафедре, уже высочайший специалист в своей области. Эти парни и девушки – шанс нашей страны на выживание и дальнейшее процветание.

Самарин задумался.

– Я беседовал с некоторыми из них, – произнес он после паузы. – Они не произвели на меня впечатления особо одаренных.

Максим Сергеевич усмехнулся.

– Можно быть гением в физике или биологии и совершенно заурядным человеком в обыденной жизни. Помните, как у Пушкина…

Пока не требует поэта

К священной лире Аполлон,

Среди детей ничтожных света,

Быть может, всех ничтожней он.

– Хорошо, что вы вспомнили Пушкина, – сказал Самарин. – Я хотел спросить вас о другом его утверждении. Ведь именно Пушкин написал, что гений и злодейство – две вещи несовместные?

– Кажется, да.

– Кажется, да… – тихо повторил Самарин. – Ну и как вы к этому относитесь?

– Спорное утверждение. История человечества знает огромное множество злодеяний, совершенных гениями.

– И вы их оправдываете? – поинтересовался Самарин.

Завадский покачал головой:

– Нет. Но я их понимаю. Они многое знали про свой талант и были уверены, что им дозволено больше, чем другим.

– А если бы они ошиблись? – прищурился майор. – Ну, если бы они считали себя гениями, а на самом деле были заурядными преступниками? Ведь доктор Смерть, который резал детишек в Освенциме, тоже, наверное, считал себя гениальным ученым.

Завадский нахмурился.

– Этот разговор бесперспективен, – сказал он. – Давайте лучше поговорим о деле, ради которого вы пришли.

– Да, вы правы, – кивнул майор. – Расскажите мне, пожалуйста, об обстановке на кафедре. Может быть, вы замечали в последнее время что-нибудь странное?

– Нет. Все было совершенно обычно. А почему вы спрашиваете?

– Я тут кое-что разузнал про ваших студентов. Странно, но большинство из них – из богатых и влиятельных семей.

Завадский усмехнулся:

– Тут нет ничего странного. Родители большей части наших студентов – ученые, врачи, политики, писатели. То есть люди весьма и весьма талантливые в своих областях.

– К чему вы это говорите?

– К тому, что талант и интеллект родителей очень часто наследуется их детьми.

– Гм… – Самарин вновь поскреб ногтем переносицу. – Наверное, вы правы. Профессора видят своих детей профессорами. Политики – политиками. Врачи – врачами…

Майор снова посмотрел на бутылку. Завадский заметил его взгляд, усмехнулся и вновь разлил коньяк по стаканам.

Теперь они выпили без всякого тоста.

– Насчет наследственности – я понял, – продолжил беседу Самарин. – А что насчет «обыденной жизни» ваших гениев? У них есть какие-нибудь группировки, организации или что-нибудь в таком роде? Молодые люди обожают тайны и ритуалы. Не говоря уже о конспирации.

Завадский подумал, пожал плечами:

– Я ни о чем таком не знаю.

– Не знаете… – снова тихо констатировал майор. – Ну а как насчет студенческих братств? Что-нибудь вроде «Черепа и костей» или «Адептов нового мира»? Я читал, все президенты США состояли когда-то в тайных студенческих братствах. Думаю, и у нас может существовать что-нибудь подобное. По крайней мере, будь я таким же гением, как ваши ребята, я бы непременно захотел организовать какой-нибудь клан.

Завадский молчал, обдумывая слова неожиданного посетителя. Майор подождал, не скажет ли он чего, но поскольку завкафедрой молчал, заговорил снова:

– Максим Сергеевич, я понимаю, что дело темное. Но, возможно, вы все-таки что-нибудь слышали?

– Да нет, – пожал Завадский плечами, – ничего такого.

– Жаль.

Самарин вздохнул. Потом взял со стола Завадского бронзовую фигурку Эйнштейна, повертел ее в руках и поставил на место.

– У молодых людей ранимая психика, а у молодых гениев тем более. – Голос следователя звучал задумчиво. – Какой-нибудь харизматичный ублюдок вполне способен сбить их с толку. Только начинается все с «Гаудеамус игитур», а закончиться может судом Линча и человеческими жертвоприношениями…

– Не думаю, чтобы у наших студентов было время на подобную чушь. Львиную часть своего свободного времени они проводят в библиотеках.

– Ну да, ну да… – закивал Самарин. Поднял взгляд и обвел им корешки томов, плотно уставивших стеллажи. Улыбнулся, спросил: – Неужели вы изучили все эти книги?

– Пришлось, – улыбнулся и Завадский.

Майор восторженно качнул головой.

– Мне бы столько за всю жизнь не прочесть. Я, вы знаете, все больше кроссворды решаю. Ну, или «Спорт-экспресс» просматриваю. – Самарин помолчал. Потом вздохнул. – Ладно, пойду. Приятно было побеседовать.

Следователь поднялся из-за стола и, сжав в руке кепку, направился к двери. Уже открыв ее, остановился и снова взглянул на заведующего кафедрой.

– Знаете, что?

– Что?

– Не доверяю я умникам. Все беды нашей эпохи – от них. Бомбы, ядерные реакторы, концлагеря… Вы только не обижайтесь, вас я не имею в виду. Вы мужик нормальный. Передавайте привет Марии Степановне.

Самарин нахлобучил на лысину кепку и вышел из кабинета.

2

Тьма. И тишина.

Очнувшись, Мария некоторое время уверена, что все еще лежит без сознания. Тьма вокруг кромешная. Не меньше минуты ей требуется, чтобы понять, что на глазах у нее повязка.

Она пробует подвигать ногами – получается. Тогда пробует пошевелить руками. А вот это ей не удается – кисти стянуты за спиной.

Она хочет крикнуть, но обнаруживает, что рот ее заклеен. Вероятно, скотчем. Тогда она снова начинает осторожно шевелить руками, попыталась ослабить путы. Однако и маневр напрасный, руки замотали крепко.

Что же произошло? Она помнит, как лежала на диване… Дымится сигарета. В бокале играет красное вино. Потом кто-то приходит… Он высокий, светловолосый. Похож на викинга. У него равнодушные голубые глаза, от одного взгляда которых может скиснуть молоко. И его зовут…

Виктор Бронников.

Мария вздрогнула. Она все вспомнила. И тут же услышала чьи-то отдаленные шаги и негромкие голоса. Услышала и замерла, прислушиваясь. Вот шаги остановились. Скрипнула открываемая дверь, и в помещение, где она лежала, вошли люди. Судя по всему, их было двое.

– А вот и наша Мария Дэви Христос, – насмешливо проговорил знакомый голос.

Несколько секунд ей понадобилось, чтобы осознать: голос принадлежит Эдику Граубергеру.

– Кажется, она уже пришла в себя, – сказал второй из вошедших, Виктор Бронников.

Он присел рядом с ней и насмешливо осведомился:

– Как вы себя чувствуете, спасительница человечества?

Вопрос был явно риторический. Она бы не могла ответить при всем желании.

Виктор тихо засмеялся. Мария в первый раз слышала, как он смеется.

– Кажется, вашей работе на педагогическом поприще пришел конец, – весело сказал он.

Мария шевельнула руками и поморщилась от боли.

– Не трудитесь, – предупредил Виктор.

Нагнулся, ухватился пальцами за край полоски скотча, закрывающего Марии рот, и рывком оторвал его.

– Подонок! – хрипло выдохнула она и облизнула губы.

Теперь засмеялся и Граубергер. Мария представила, как он посверкивает очками и подергивает пальцами свою козлиную бородку.

– Может, снова заткнуть ей рот? – предложил Эдик.

– Нет, – ответил Виктор, – пусть выговорится. Возможно, следующего шанса у нее не будет.

– Это уж как пить дать, – согласился Эдик.

– Кстати, насчет пить. Я просил тебя купить минералку.

– Прости, забыл. Хочешь, сгоняю сейчас?

– Давай.

Послышался размеренный топот. Хлопнула дверь. Граубергер ушел.

– Где мы? – спросила Мария.

– Под землей, – последовал ответ.

– Ты можешь развязать мне руки?

– Нет.

– Ладно… – Мария помолчала, пытаясь сосредоточиться. – Расскажи мне про организацию.

Виктор усмехнулся:

– Пожалуйста. Мы исходим из того, что эволюция остановилась. Люди выхаживают и излечивают тех, кто рожден, чтобы умереть. Расходный материал размножается…

Виктор вдруг споткнулся. По всей вероятности, ему не понравилось то, как он начал. Было мгновенье, когда он, похоже, решил не продолжать. Однако неприкрытый интерес на лице Марии, подкрашенный страхом, заставил его заговорить вновь.

– Идиоты порождают идиотов, – жестко проговорил Виктор. – Калеки порождают калек. Нежизнеспособные уроды порождают таких же нежизнеспособных уродов. Если так пойдет дальше, человечество изживет себя. Жалость губительна.

– Бог призывал быть милосердными, – тихо заметила Мария.

– Ерунда, – небрежно бросил Виктор. – Это придумали люди. Судить о Боге нужно не по книгам, написанным людьми, а по его делам. Бог миллионы лет проводит колоссальный генетический эксперимент, закрепляя в генах свои прозрения и находки. Миллионы лет неудачные экземпляры безжалостно отбрасывались. Бог совершал кропотливую и ответственную работу. А люди пошли ему наперекор.

– Какие пафосные слова… А я думала, что вы атеисты.

– Говоря «Бог», я имею в виду высшую целесообразность. И мы служим именно целесообразности. Мы продолжим эволюцию. Усовершенствуем племя людей. Мы – избранные. – Голос Виктора зазвучал почти торжественно. – Наши мускулы, мозг, иммунитет – все это послужит прекрасным биологическим материалом для продолжения эволюционного движения. Только сильные, здоровые и умные люди достойны жизни.

– Выходит, вы – селекционеры?

– Селекция, эволюция – называйте как хотите. Суть-то одна! Наша задача – создать идеального человека. Пусть даже для этого понадобятся тысячелетия.

– Что же вы будете делать с «неудачными экземплярами»?

– Они подлежат уничтожению.

Мария покачала головой:

– Люди вас не поддержат. Народ не захочет такой «чистки».

– Именно поэтому мы объединились в организацию, – спокойно объяснил Виктор. – Нас уже много. Мы – будущая элита общества. Нас уже полторы сотни, скоро мы будем везде – в правительстве, в науке, в искусстве, в бизнесе. Мы – лучшие, и мы будем править миром. Мы обязаны это сделать. Вы ведь умная женщина. Неужели вы со мной не согласны?

– Все, что ты говоришь, – обыкновенный фашизм.

Виктор покачал головой:

– Нет. Мы не фашисты и не панслависты. Мы не возвышаем одну нацию над другой и не кричим «Россия – для русских!» Наше движение интернационально. Здоровый, умный негр лучше белого колченогого недоумка. Мы – за чистоту человеческой породы, а не за чистоту расы. Разные же вещи.

– Да, но сводятся они к омерзительному девизу – «подтолкни падающего».

– Идиот, раскачивающий лодку, должен упасть! – взволнованно повысил голос Бронников. – Иначе лодка перевернется, и утонут все!

Немного помолчав, молодой человек продолжил, но речь его вдруг потеряла всякую торжественность и эмоциональную окраску. Теперь он говорил голосом опытного, умудренного жизнью и уставшего человека.

– Неважно, какой ты – черный или белый. В каждом европейце намешано столько разных кровей, что не имеет никакого смысла ковыряться в этом бульоне. На свете существуют только две расы, и от того, какая из них одержит верх, зависит будущее всего человечества. По ту сторону баррикад находятся ущербные, которые не хотят погибать и изо всех сил цепляются за жизнь. Мутанты, отбросы эволюции, чудовища из преисподней… Сами по себе они слабы и нежизнеспособны. Но их жалобы находят отклик в сердцах сильных людей, избравших для себя путь милосердия. Путь, ведущий к гибели. Спасая калек и уродов, сильные и здоровые, сами того не понимая, скармливают им своих собственных детей и внуков.

Виктор говорил очень убежденно. Было видно, что все его слова – итог долгих и мучительных размышлений.

– Поймите, хирург не может позволить себе жалость, – продолжил он вновь звеневшим от волнения голосом. – Он должен взять в руки скальпель и сделать надрез. Это больно, даже, может быть, бесчеловечно. Но единственный шанс спасти больного – вырезать опухоль!

– С одной точки зрения твои доводы кажутся убедительными. Но если придерживаться логики до конца, то и их можно оспорить. А кроме того, душа моя протестует против них, – возразила Мария.

– Ваша душа требует жалости и милости к падшим?

– Да.

Он усмехнулся.

– А маньяка, убивающего из удовольствия, пожалеете?

– Нет.

– Нет? Но почему? Он ведь тоже ни в чем не виноват, поскольку является жертвой генетического сбоя. Он таким родился, и вы должны его пожалеть.

Мария облизнула губы и тихо пробормотала:

– Ты говоришь ужасные и жестокие вещи.

– Правда всегда жестока, – сказал Виктор. – Люди созданы по образу и подобию Божьему. От нас требуется только стереть с лица человечества безобразные наросты.

– Ты называешь наростами живых людей.

– Либо мы их, либо они нас.

Мария помолчала. Потом отрицательно качнула головой:

– Ты не убедил меня.

– Но все же вселил в ваше сердце сомнение. Это первый шаг к исцелению.

Теперь помолчал молодой человек, о чем-то размышляя. Затем он продолжил свою мрачную проповедь:

– Я уже говорил вам о маньяке. Очень показательный пример, хотя и слишком грубый. Но есть и другие. Носитель страшного вируса, заражающий людей, – тоже всего лишь несчастный человек, у которого нет сильной иммунной системы, и больной калека, обиженный на судьбу, мстящий за свои беды здоровым людям, – просто невезучий несчастный человек, родившийся со сбоем в генетической программе. Но представьте, сколько зла они способны принести в мир, пусть даже не отдавая себе в том отчета! Вот вспомните только! Гитлер – некрофил с трясущимися руками… Сталин – сухорукий параноик с комплексом неполноценности и звериной злобой в душе… Если бы кто-то остановил их еще до того, как они обрели власть над людьми…

Виктор осекся, перевел дух и продолжил уверенно:

– Ваша жалость порождает зло. Калеки, маньяки, уроды, психопаты всех мастей – они же незримая, но действенная армия Зла, которая идет в наступление. Политкорректность, боязнь называть вещи своими именами, лицемерие – все это порождено нашим страхом перед чудовищами и ведет нас к гибели. Поймите, Мария Степановна, идет страшная война. И поле битвы – весь мир.

– И тем не менее подталкивать падающего – подлость, – не сдавалась Варламова.

Бронников усмехнулся.

– Нынче за каждым таким «падающим» тянется крепкий страховочный трос. А мы – я и мои товарищи – действуем на свой страх и риск.

Мария не знала, какими словами возразить, чтобы доказать ущербность его жутковатых рассуждений. И тогда она, сменив тему, спросила:

– Кто убил Колю Сабурова?

– Сабуров… – с досадой выдохнул Виктор. – Опять Сабуров! Ваш Сабуров был ничтожеством. Даже его внешний вид был оскорблением для человечества.

– А Настя Горбунова? Ее вы убили из-за артрита?

– Бросьте. Вы не повесите на меня эти убийства. Я не сжигал Сабурова.

– Но ты находился рядом, когда он погиб.

– Да, я там был. Не знаю, откуда вам все известно. Отнесем необыкновенную проницательность на счет других ваших странных способностей. Что касается Сабурова, то он захотел стать одним из нас.

– Ложь! – воскликнула Мария.

– Это правда. Сабуров предъявил нам ультиматум: либо мы принимаем его в организацию, либо он сдает нас властям. Эгоистичность мерзавца стоит нашей жестокости, не правда ли?

– Он не понимал, о чем просит, – пробормотала Мария. – Если бы он знал о ваших жертвоприношениях…

– Да бросьте вы, – раздраженно перебил ее Виктор. – Он все знал и все понимал. Он и его сумасшедшая подружка с глиняными суставами.

– Настя Горбунова тоже была в курсе?

– Разумеется. Сам-то Колька не мог за нами следить, поэтому поручил грязную работу, включая слежку, съемку и шантаж. Он – руководил, та – исполняла.

– Что было дальше?

– Я пришел к нему поговорить. Сабуров очень нервничал, все время ерзал на своем инвалидном кресле…

* * *

– Что ты все время ерзаешь?

Сабуров замер и хмуро взглянул на Бронникова снизу вверх.

– Оставь, пожалуйста, этот тон, – холодно проговорил он. – Я позвал тебя не за тем, чтобы ты оскорблял меня.

– Вот как? Тогда зачем же ты меня позвал?

Сабуров чуть наклонился вперед. Глаза его засверкали.

– Я знаю про организацию! – тихо и взволнованно проговорил он.

Виктор прищурился. Для него слова одногруппника не являлись неожиданностью. Они «вычислили» Сабурова несколько дней назад. Калека был скрытен в мелочах, но, как многие скрытные люди, совершенно несдержан в том, что касалось важных вещей.

– Что ж, хорошо, что ты сам об этом заговорил. Позволь узнать, почему ты думаешь, что можешь стать одним из нас?

– Я не хуже вас! – выпалил Сабуров. – Мои идеи по применению нанотехнологий в медицине вызвали интерес профессора Либера. Возможно, мне даже дадут грант!

Виктор окинул его холодным взглядом и презрительно обронил:

– Ты калека.

– Я умней тебя, и ты это знаешь, – с угрюмым упрямством произнес Николай. – Я нашел новое доказательство теории Пуанкаре, причем без особых усилий. Ты бы никогда не смог!

– Думаешь? – Бронников усмехнулся. – Я просто не вижу смысла в том, чтобы целыми вечерами корпеть над математическими задачками. У меня есть задачи поважнее.

Несколько секунд молодые люди молчали, глядя друг другу в глаза. Первым молчание нарушил Коля Сабуров.

– Я не хуже тебя, – повторил он, как мантру, и нервно облизнул губы. – Ты не можешь этого не признать.

Бронников продолжал молчать, ожидая, когда у калеки сдадут нервы. И они сдали.

– Я сделаю все, что вы скажете! – почти выкрикнул Николай. – Даже пройду вашу дурацкую инициацию. Но вы должны принять меня. Пожалуйста.

И тут Виктор позволил себе улыбнуться.

– Что ж, ты прав, голова у тебя варит, – снисходительно проговорил он. – И я бы не возражал, если бы твоя инвалидность была результатом аварии. Но болезнь у тебя врожденная, от испорченных генов. Ты носишь в себе опасную заразу, парень.

– Генетические сбои необязательно наследуются, – упрямо проговорил Сабуров. – Мои дети могут быть вполне здоровыми.

Бронников чуть прищурил свои чистые и холодные, как голубое стекло, глаза и невозмутимо проговорил:

– Если на стене висит ружье, то рано или поздно оно выстрелит, не так ли?

– Перестань говорить сентенциями! – вспылил Николай. – Мой коэффициент интеллекта – сто девяносто! На тридцать пунктов выше твоего! Я, а не ты, – будущий и истинный благодетель человечества!

Внезапно Сабуров запнулся, красноречие оставило его.

Виктор улыбнулся. Наконец-то он разглядел в глазах калеки безумный блеск. Похоже, парень совсем помешался. Чудовищная мания величия, взращенная на почве комплекса неполноценности. Забавное сочетание. Убогий калека вообразил себя новым Христом.

– Значит, ты хочешь быть одним из нас?

– Я уже один из вас. Не хватает только формального подтверждения. И я… я выше тебя, Бронников. Ты по одну сторону баррикад, армия тьмы – по другую. А я – посредник! – Глаза Сабурова засверкали. Видимо, он выпестовал эту заветную мысль долгими бессонными ночами. – Тело калеки и ясный, всеобъемлющий ум божества – вот кто я такой!

Виктор посмотрел на одногруппника удивленно.

– Ты вообразил себя новым мессией? Но прежнему мессии пришлось принести себя в жертву, чтобы быть услышанным. Готов ли ты на это?

Виктор прищурил веки. Ему в голову пришла веселая мысль. В глубине души он чувствовал, что совершает ошибку, но остановиться уже не мог.

Виктор распахнул дверцу шкафа, вынул пару деревянных плечиков, сбросил с них одежду и, быстро нагнувшись, сунул плечики в колеса инвалидного кресла.

Затем выпрямился и демонстративно отряхнул руки.

– Что ты сделал? – испуганно спросил Сабуров.

– Заклинил колеса, чтобы ты не смог уехать.

Испуг на лице калеки сменился недоумением.

– С чего мне куда-то уезжать?

– Сейчас узнаешь. – Виктор покосился на стол, усмехнулся и снова перевел взгляд на Сабурова. – Значит, ты – посредник? Твое тело калеки принадлежит миру уродов, а твой ясный ум нам?

– Да! – выдохнул Сабуров.

– Отлично. А ты знаешь, что кодекс такой организации требует от любого из ее членов готовности принести себя в жертву общему делу?

Сабуров судорожно сглотнул слюну и взволнованно спросил:

– Что я должен сделать?

– У тебя на столе стоит баллончик с бензином для зажигалки. Вылей его на себя.

Сабуров схватил со стола баллончик, выкрикнул нервным, звенящим голосом:

– Я готов!

Бронников и моргнуть не успел, как Сабуров уже облил себя бензином и взял со стола зажигалку.

– Не дури, – сухо сказал Виктор. – Твое самосожжение ничего не докажет.

– Ага! – торжествующе воскликнул Николай. – Вот ты уже и испугался! Проявил эмоции! Где же твоя хваленая сила воли, а?

Виктор холодно и надменно усмехнулся.

– Ты этого не сделаешь. Ты жалок.

Сабуров покачал головой:

– Сам ты жалок. Ты требуешь от меня жертвы во имя будущего человечества, жертвы, на которую у тебя бы никогда не хватило духу… Что ж, ты ее получишь!

Колесико зажигалки сухо щелкнуло, выбив стебель пламени.

«Нет!» – хотел воскликнуть Виктор, но не успел.

Пламя зажигалки каким-то непостижимым образом перекинулось на облитые бензином плечи и грудь Сабурова. Секунда – и калека вспыхнул как факел.

Сначала Николай засмеялся. Но через несколько секунд смех сменился криком боли, а затем отчаянным воплем. Сабуров стал метаться и раскачиваться в инвалидном кресле, но заклиненные колеса удерживали кресло на месте.

Зрелище горящего человека ввело Виктора в ступор. Он видел, как две растопыренные пятерни дернулись ему навстречу.

– Помоги! – проорало объятое пламенем чудовище.

Виктор уставился на руки. Они горели, и кожа на них пузырилась и лопалась, как речная гладь под дождем. Эти страшные, черные, пылающие руки вселили в душу Виктора такой ужас, что он сам едва удержался от крика.

– Помоги-и-и… – снова провыл Сабуров.

Виктор покачнулся, но вместо того, чтобы помочь сгорающему живьем калеке, развернулся и выбежал из блока.

3

– Вот так все и случилось, – тихо подытожил Виктор.

Он замолчал. Молчала и Мария.

– Думаю… – Бронникову пришлось кашлянуть, чтобы его вдруг севший голос снова обрел спокойствие и силу. – Думаю, Сабуров был уверен, что я помогу ему. Наброшу на него одеяло или что-нибудь в таком роде. Несчастный глупец.

Скандинавское лицо Виктора снова посуровело.

– После гибели Сабурова Настя Горбунова поджала хвост, – продолжил он. – Она все еще хотела стать «сверхчеловеком», но предпочла не настаивать. И вместо открытых угроз придумала цирк со спиритическим сеансом. Я подумал, что будет весело, но несчастная дуреха пошла гораздо дальше, чем я рассчитывал. Фокус с материализацией Сабурова в углу комнаты был почти шедевром.

– Спиритический сеанс – не ее идея, – сказала Мария.

Веки Бронникова настороженно дрогнули.

– А чья? – быстро спросил он.

– Коли Сабурова.

– Вот как… – неопределенно проговорил Виктор. – Странно, но это ничего не меняет.

«Это меняет очень многое, – подумала Мария. – Только тебе пока невдомек».

После пламенного монолога Виктора о войне между чудовищами и людьми Варламова чувствовала себя разбитой. Ей нужно было за что-то зацепиться мыслью, чтобы хоть как-то поколебать уверенность Виктора в собственных доводах. Пересилив себя, она заговорила:

– В концлагере Дахау заключенных загоняли в ледяную воду, а потом заставляли пленных женщин, привезенных из концлагеря Равенсбрюк, заниматься сексом с замороженными, почти мертвецами. А еще там проводили эксперименты по выяснению воздействия на человека перепадов давления. От резких перепадов у пленных разрывалась грудная клетка, и нацистские врачи наблюдали, как долго продолжает биться сердце в лопнувшей груди.

– Зачем вы мне это рассказываете?

– В Бухенвальде заключенным отрезали половые органы и пересаживали их животным. Просто так, любопытства ради. Там же цыганским и еврейским детям ампутировали руки и ноги без наркоза – чтобы проследить, насколько высок болевой порог человека.

– Перестаньте! – Виктор гневно сверкнул глазами. – Я уже говорил вам, что мы – не фашисты.

– Нацистские врачи тоже считали себя гениями. Они были уверены, что действуют ради будущего человечества.

– Хватит нас равнять! Вам наша цель кажется дикой. Но в чем же тогда смысл человеческой жизни, если не в стремлении к совершенству?

– Жить, любить… Растить детей, радоваться солнцу, болтать с друзьями…

Бронников усмехнулся.

– Обычные банальности мелкого разума, – небрежно проговорил он. – Я лучше умру, чем стану рассуждать так же, как вы.

Виктор повернулся к стене и взял со стеллажа флакон и марлю. Повернулся, откручивая флакон, к пленнице и взглянул на нее спокойным и холодным, как у палача, взглядом.

– У меня в руке эфир, – объяснил он. – Мне придется вас усыпить.

Марии понадобилась вся ее сила воли, чтобы заставить голос прозвучать спокойно:

– Зачем?

– А вы думали, шоу закончилось? – Виктор усмехнулся. – Нет, это была только первая часть.

– Что ты задумал?

– Не скажу. Но обещаю – скучно не будет.

– Еще не поздно остановиться. Если ты добровольно во всем сознаешься…

Виктор вылил немного эфира на марлю, склонился над Марией и приложил марлю к ее лицу.

В комнату вошел Эдик Граубергер. Он взглянул на Марию и поправил пальцем очки.

– Не согласилась?

Виктор покачал головой:

– Нет.

– Так я и думал. Будем действовать по плану?

– Да.

– Надеюсь, ты сознаешь весь риск?

– Конечно. Но серьезного повода для беспокойства нет. Никто ничего не сможет доказать. Я все предусмотрел.

– Надеюсь, что так, – отозвался Граубергер, разглядывая спящую Марию. – А она ничего.

Бронников прищурил голубые глаза и сухо заметил:

– На любителя.

– Нет, правда. В ее лице что-то есть… Она похожа на Жанну Д’Арк. Только уставшую и постаревшую. Ты позвонил Наставнику?

– Еще нет.

Граубергер снова взглянул на спящую Марию.

– Ты оставишь ей трость? – спросил он.

Виктор отрицательно качнул головой:

– Нет. Она ей больше не понадобится.

– Тогда подари ее мне. – Эдик облизнул губы и пояснил: – На память. Ты же знаешь, как я сентиментален.

Виктор пожал плечами, как бы говоря: ничего не имею против.

4

Мелкий моросящий дождь, казалось, пробрал ее холодом до самых костей. Впрочем, во всех ощущениях было что-то странное и искусственное – как будто она не испытывала холод, а читала о нем в какой-то книге. Кожа, безусловно, принадлежала ей, но словно отслоилась и омертвела, и каждое касание дождевых капель доходило до нервных окончаний не сразу, а чуть спустя.

Открывать глаза очень не хотелось. Но все же Мария сделала попытку приподнять тяжелые вялые веки. И обнаружила, что лежит под деревом, неподалеку от остановки автобуса. Она лежала на мокрой траве и смотрела на поток машин, неторопливо скользящий по ночной дороге. Гудели сигналы автомобилей, а желтое ожерелье фар тянулось цепочкой вдоль тротуара.

Мария не делала попыток встать, ей это просто было ни к чему, но попробовала осознать свое положение: как она здесь очутилась? И зачем? Однако мыслительные усилия были слишком трудными для ее одурманенного разума, и она оставила их.

Варламова снова закрыла глаза. Лежать так, с закрытыми глазами, было приятно и легко. Никаких проблем и забот, никакой спешки. Положение портил лишь моросящий дождь, прикосновения которого становились все холоднее и болезненнее.

Но всему на свете приходит конец. Пришел конец и ее блаженной дреме. Чей-то резкий, грубоватый голос окликнул ее:

– Девушка, вам плохо? Что с вами?

Но Мария и тогда не расстроилась. Открыв глаза и увидев перед собой двух мужчин в форме, она лишь улыбнулась им – смутной, наркотической улыбкой.

Лицо одного из мужчин показалось ей вытянутым, как у коня, и она тихо засмеялась. Мужчина, нахмурившись, сказал своему спутнику сердито:

– Ну-ка, Палыч, посвети ей в лицо.

В глаза Марии ударил лучик карманного фонарика. Она зажмурилась и забормотала что-то вроде банального «мужчины, перестаньте… как вам не стыдно». В голове пронеслась мысль, что, вероятно, теперь, после таких слов, ее примут за пьяную проститутку.

– Наркоманка, – выдохнул грубоватый мужской голос. – Третья за сегодняшний вечер.

Кто-то бесцеремонно закатал рукав ее плаща. Потом другой. Один из мужчин присвистнул.

– Да на ней же места живого нет! Палыч, давай ее в машину!

И тут Марию объял ужас. Сейчас ее поднимут с земли, и сказка закончится. На голову снова свалится гора проблем, и жизнь, та самая жизнь, которая только-только начала налаживаться, снова превратится в кошмар.

– Нет! – в отчаянии пробормотала Мария, силясь вырвать руки. – Нет, я не хочу… Оставьте меня…

Но попытка ее сопротивления была пресечена.

– Давай-давай! – рявкнуло у нее над самым ухом. – Шевели ногами!

Мария ступила больной ногой и вскрикнула.

– Не ори, – грубо осадил ее один из мужчин.

– Куда вы меня… ведете? – хрипло спросила Мария.

И услышала в ответ насмешливое:

– На курорт.

Впереди мигала огнями милицейская машина. Взглянув на нее, Мария подумала, что самым лучшим выходом из положения сейчас будет потерять сознание. И мозг мгновенно среагировал на решение, словно только и ждал сигнала. Сознание Марии затуманилось, и она провалилась в небытие.

Первым, что Мария увидела, когда пришла в себя, было гладкое лицо доктора Иевлева. Увидев, что пациентка приоткрыла веки, врач прищелкнул несколько раз пальцами у нее перед глазами, улыбнулся и сказал своим хорошо поставленным баритоном:

– Давно не виделись, Мария Степановна.

Она молчала.

– Как вы себя чувствуете?

«Отвратительно», – хотела ответить Мария, но язык ее не послушался, и получилось что-то неразборчивое.

Доктор еще несколько секунд изучающее вглядывался в ее лицо, после чего констатировал:

– Значит, все-таки сорвались.

– Нет, – совладала наконец с голосом Мария.

– Нет? – вскинул брови врач. – Вы говорите «нет», а ваши вены говорят «да». И состояние ваше далеко от идеального. Не хочу вас пугать, но скоро начнется ломка. Не знаю, как вы ее переживете.

– Это… не я, – пробормотала Мария.

Иевлев лучезарно улыбнулся.

– Конечно, не вы, а ваше подсознание. Та ваша неприятная половина, которую вы вот уже несколько лет пытаетесь держать в рамках.

Мария попыталась приподняться.

– Мне надо… идти.

Доктор Иевлев чуть отклонился в сторону, и в глаза Марии ударил яркий свет ламп. Мария снова обессиленно опустила голову на кушетку.

– Боюсь, вы не до конца понимаете, в какое скверное дело вляпались, – сказал доктор Иевлев. – Вас нашли обколотой, на улице. Но это еще не самое страшное. Самое страшное, что карманы вашего плаща были набиты разного рода наркотиками.

Вот оно что! Они накачали ее наркотиками и положили в карманы всякую дрянь.

– Это Виктор… – хрипло прошептала Мария. – Виктор…

Доктор вздохнул и грустно произнес:

– Кроме того, у вас в сумочке нашли дюжину бланков для фальшивых рецептов. Боюсь, вам не удастся спихнуть вину на подельников, будь они реальными или мнимыми.

В голове у Марии слегка прояснилось.

– Вот, значит, как… – она угрюмо поглядела на доктора Иевлева.

Тот кивнул:

– Да, именно так.

– Но… – Мария сделала над собой усилие и приподнялась. – Что меня ждет?

– Сначала принудительное лечение, а потом… Потом, как понимаю, будет суд.

– Да… – Мария облизнула сухие губы распухшим языком. – Я влипла…

Разговор с врачом вымотал ее, сознание снова начало туманиться. На этот раз никакие усилия не помогли разогнать пелену, и Мария погрузилась в наркотическое беспамятство, из которого ее вывел все тот же холодноватый и резкий, как скальпель, голос Иевлева:

– Мария Степановна! Вы слышите меня?

Она с трудом открыла глаза. Посмотрела на лощеное лицо доктора.

– Вы можете идти? – снова спросил тот.

– Не… знаю.

– Надо попробовать. Сейчас вы отправитесь в больницу.

– В боль… ницу?

Доктор Иевлев кивнул:

– Да. Это специальная больница. Для таких, как вы. Разумеется, вас будут конвоировать два милиционера. Если хотите, я, как ваш лечащий врач, могу поехать с вами.

– Вы будете там со мной?

Иевлев покачал головой:

– Нет. Но я дам тамошним врачам необходимые рекомендации и пояснения. Постараюсь втолковать им, что вам нужен не только нарколог, но и психиатр. И не просто психиатр, а специалист очень высокого класса.

– Высокого класса… – эхом повторила Мария.

Губы ее тронула усмешка. Психиатр высокого класса. Хотела бы она знать, что, черт возьми, это означает? Неужели чудак-доктор и впрямь считает, что кто-то может забраться ей в мозги?

Если ее сейчас увезут – значит, на волю она выйдет лет через пять. К тому времени… А к тому времени Бронников окончит университет и аспирантуру, станет молодым специалистом. Возможно, займется преподавательской работой. Сколько умов он еще исковеркает! А другие? Если сейчас их всего полторы сотни, то через пять лет будет не меньше полутора тысяч. Ведь бредовые идеи заразны.

Мыслящая высокоинтеллектуальная плесень распространится по всему миру и просочится во все сферы человеческой жизни – вот что она увидит через несколько лет. Помогая друг другу, используя связи единомышленников, парни и девушки, подобные Бронникову, Граубергеру и прочим «идеальным человекам», будут быстро делать карьеру и довольно скоро займут руководящие посты. Умные, крепкие, хладнокровные, безжалостные, чувствующие за спиной поддержку своей всесильной организации, они многого добьются. И тогда вряд ли кто-то сможет их остановить…

– Мария Степановна!

Она вздрогнула и посмотрела на доктора.

– Вы хотите, чтобы я поехал с вами, не правда ли? – с улыбкой осведомился Иевлев. – Вы сейчас слабы и вам нужна поддержка.

Мария свела брови к переносице: «Он думает, что знает меня. Думает, что может играть на мне как на флейте. Он так самоуверен. Господи… Сколько жизней искалечила эта его проклятая самоуверенность?»

– Да, я хочу, чтобы вы поехали со мной.

Иевлев улыбнулся, блеснув безукоризненно белыми зубами.

– Вот и хорошо. Вы только не волнуйтесь. Я обо всем договорюсь. – Врач скосил глаза на милиционера, листающего журнал, нагнулся и прошептал ей на ухо: – Я постараюсь сделать так, чтобы вас признали невменяемой.

Невменяемой… Значит, она снова окажется в закрытой психиатрической клинике. А там фальшивые улыбки врачей… Решетки на окнах… Бесконечные уколы. Марию пробрал мороз. Она взглянула на кожаный саквояж доктора.

– Что там у вас?

– Как всегда – все самое необходимое.

– И успокоительное? Для меня?

– Ну, почему же сразу для вас? – с неопределенной улыбкой обтекаемо проговорил доктор Иевлев. – Но в саквояже у хорошего врача всегда должны быть шприц и пара ампул седативного препарата. Мало ли что…

Стоп! Ей показалось, или Иевлев в самом деле весело переглянулся с милиционерами? Нет. Скорей всего, нет. Это наркотик делает ее подозрительной. Интересно, что подонки ей вкололи?

Веки Марии дрогнули.

Подонки? О ком она думает?

И вдруг перед глазами у Марии со всей отчетливостью встало лицо Виктора Бронникова. По коже пробежала холодная волна. Варламова разлепила онемевшие губы и хрипло, отрывисто проговорила:

– Мы должны ехать…

– Мы и поедем, – заверил Иевлев. – Сейчас сядем в машину и поедем. Вы только не волнуйтесь. Сначала вас подвергнут медицинскому обследованию, а потом…

– Вы не понимаете… – Мария мучительно поморщилась. – В ГЗ… Там… фашисты… Они убивают…

Во взгляде доктора Иевлева было сочувствие, однако его узкие губы тронула легкая, едва заметная усмешка.

– Вы только не волнуйтесь, – вторил он медоточивым голосом. – Я обо всем позабочусь.

А за спиной Марии насмешливый голос тихо сказал:

– Во торкнуло тетку. Слыхал? Ей везде фашисты мерещатся.

– Ну, Мария Степановна, пора вставать.

Иевлев подал руку и помог подняться с кушетки. Ее немного шатало. Кроме того, немели конечности и лицо.

Она видела, что милиционеры поднялись с кресел и встали у двери.

Доктор Иевлев предупредительно подставил под правую руку Марии алюминиевый костыль.

– Трости поблизости не нашлось, но костыль ничем не хуже, – с мягкой улыбкой объяснил врач.

Мария тяжело оперлась на костыль и медленно заковыляла к двери.

Дверь… Коридор… Странный узор на полу… Словно лабиринт… Лабиринт, из которого невозможно выбраться… И от этого так тяжело… А вот и улица. Свежий, прохладный воздух слегка взбодрил Марию, чуть прояснил голову.

Ей хотелось постоять немного под желтым фонарем, посмотреть на вздыхающие под порывами ветра деревья, подышать холодным, пропахшим палыми листьями воздухом. Но доктор Иевлев торопил:

– Идемте, Мария Степановна.

В машину ей помогали усесться милиционеры. Действовали они с грубоватой предупредительностью, и с губ их не сходили ухмылки.

Наркоманка. Третья за сегодняшний вечер…

Слыхал? Ей везде фашисты мерещатся…

Варламова вскинула голову. Машина уже неслась по вечерней улице, а Мария даже не заметила, как тронулись с места. Значит, снова выпадала из реальности. Ничего, надо держаться…

Она скосила глаза и увидела саквояж из желтоватой кожи, покоящийся на острых коленях доктора Иевлева. Тот находился слева от нее. Один из милиционеров сидел за рулем, второй расположился с ним рядом. Оба таким образом оказались спиной к Марии, доверив ее охрану врачу Иевлеву.

Странно… Как можно так наплевательски относиться к своей работе?

Мария облизнула губы.

…Ей казалось, что она действует очень медленно, но, вероятно, на самом деле все обстояло иначе. Мария видела свою левую руку, потянувшуюся к саквояжу, и одновременно видела острый профиль доктора с полусонно опущенными веками.

Легкий щелчок заставил веки врача вздрогнуть. А рука Марии уже вытаскивала из саквояжа шприц и ампулу. Доктор Иевлев повернул к ней голову – медленно, очень медленно. Рот его стал открываться, а брови удивленно поползли вверх.

Но ловкие пальцы Марии уже переломили ампулу. Какой-то скрытой, обратной стороной сознания она понимала, что все это происходит с ошеломительной скоростью. Что неизвестный наркотик, синтезированный университетскими химиками, лишив ее полноценного контроля над телом, каким-то образом ускорил реакции. Тело, вероятно, действовало само, не тратя времени на передачу информаций по нейронам в двигательные центры головного мозга.

Наверное, юные химики тоже входят в организацию…

Вот Иевлев качнулся к ней – так же медленно, как и прежде, но Мария, вскинув руку, ударила его локтем в лицо, а потом замахнулась и воткнула шприц водителю в шею. Машину дернуло, раз, другой, третий… Мария услышала визг тормозов.

И вдруг оцепенение спало, все завертелось в бешеном темпе. Сильный удар сотряс машину. Перед глазами мелькнули затылки милиционеров, тут же все заскрежетало и смешалось, а потом Мария открыла дверцу и вывалилась из машины.

Ощущения были странные. Тела она почти не чувствовала. Ноги и руки онемели – словно бы отлежала их. Мозг тоже работал странно. Она была способна мыслить логически, но для этого нужно было прилагать максимум усилий. Мысли растекались в разные стороны, и ее то и дело охватывала дрема. Приходилось трясти головой и заставлять себя сконцентрироваться.

На улице все еще моросил дождь.

Мария ощущала, как ее руки начали нервно дрожать. Тело готово было предать ее – она чувствовала, что близка к обмороку, к потере сознания. Нет, не здесь! Не здесь, Господи, пожалуйста, не здесь!

Стараясь согреть руки, Варламова сунула их в карманы, и вдруг пальцы ее правой руки нашарили пластиковый корпус мобильного телефона. Мария почти не удивилась, обнаружив его на месте. Не удивилась, потому что у нее уже не было сил на удивление.

Трясущейся рукой достала из кармана телефон, нашла в справочнике номер Самарина и нажала на кнопку связи.

5

Майор ответил почти тотчас же.

– Да, Мария Степановна. Я вас слушаю.

– В ГЗ… – Мария напряглась. – У них… – Она хотела сказать «организация», но не справилась со столь сложным словом и выдохнула: – Секта.

– Секта? Я не… – Самарин осекся и резко спросил: – Почему у вас такой странный голос?

– Они меня… – Язык распух и отказывался подчиняться. Кроме того, что-то случилось с гортанью, говорить было не только сложно, но и больно. – Наркотики… – только и сумела сказать она.

– Вам сделали укол? – сухо уточнил Самарин.

– Да, много.

– Черт… Имя! Назовите хоть одно имя!

– Виктор… Бронни… ков. – Сознание Марии то и дело туманилось, и мысли уплывали, ей приходилось прилагать максимум усилий, чтобы договаривать окончания слов и не забыть, о чем идет речь. – Стас… Грау…

– Стас Малевич и Эдуард Граубергер? Студенты из вашей группы?

– Да.

– Ясно. Где вы сейчас?

– Я… – Мария огляделась. – Площадь… памятник… Мичуринский… – Мозг лихорадочно искал ориентиры и укладывал их в короткие фразы.

– Мичуринский проспект?

– Да.

– Памятник Ганди?

– Да, – снова выдохнула она.

– Ждите меня у памятника. Подъеду и заберу вас через двадцать минут.

– Да… я…

– Ждите у памятника и никуда – слышите? – никуда не уходите!

– Да.

В трубке послышались короткие гудки.

Памятник… до него далеко… Идти, опираясь на алюминиевый костыль, тяжело и непривычно. А может, она не идет? Может быть, просто вяло перебирает ногами, стоя на месте?

Трезвой частью сознания Мария вдруг подумала о том, что со стороны, вероятно, выглядит полной идиоткой. Хромая, пошатывающаяся походка… Блуждающая улыбка на губах… Слюна… Боже, вот от чего так холодно подбородку – у нее с губ стекает слюна. Как стыдно!

Варламова с трудом подняла руку и вытерла ладонью губы.

Памятник ближе… Еще немного… Наркотик слегка заглушил боль в ноге, но полностью она не исчезла. Каждый шаг стоил Марии неимоверных усилий.

А за спиной уже началась суета. Кричали какие-то люди, выли сирены подъезжающих машин. Странно, но на хромую, одинокую фигурку, медленно, но неуклонно приближающуюся к памятнику Ганди, никто не обращал внимания.

И вот она наконец у памятника. Мария привалилась спиной к постаменту и позволила наркотику вновь проделать его коронный номер – вырвать ее из реальности.

– Мария Степановна!

Кто-то трясет за плечо… Она не вздрогнула, не испугалась. Просто открыла глаза.

– Идемте к машине!

Самарин взял ее под руку. Она снова начала тяжело переступать ватными ногами и морщась от боли в поврежденном колене. И вот Мария уже сидит в атомобиле. Это стало понятно по тому, что дождь внезапно кончился, и ноге стало намного легче.

Лицо Самарина склонилось, нависло над ней.

– Вы можете говорить? – спросил он сухим, резким голосом.

– Да, – прошептала Мария.

Сознание медленно включалось.

– Да, – повторила Мария уже чуть тверже, – я… могу говорить.

Боль в гортани исчезла. Онемение тоже постепенно проходило. Как ни странно, «ломка», выворачивающая наркоманов наизнанку и заставляющая их кричать от боли, все не начиналась. Может быть, юные гении сумели создать наркотик, не вызывающий привыкания? Возможно. Почему бы и нет.

Мария нашла в себе силы усмехнуться. Впрочем, усмешка получилась вялой и почти безжизненной.

– Мы едем в ГЗ, – сказал майор Самарин и тронул машину с места.

6

Полчаса спустя они стояли на темной аллее, недалеко от ГЗ. Поднявшийся ветер взъерошил редкие волосы Самарина.

– Где ваша кепка? – спросила Мария.

– Забыл в машине. Как вы себя чувствуете?

Мария вымученно улыбнулась.

– Уже лучше.

– Честно?

– Да. Думаю, я в норме. Хотя… я ведь не знаю, что они мне вкололи и как это средство действует.

Майор вздохнул.

– Хорошо. Будем надеяться на лучшее. Потому что нам сейчас предстоит…

Он нагнулся, подцепил пальцами железную крышку люка, поднатужился и оттащил ее в сторону. Мария посмотрела на черную дыру и поежилась.

– Что это за люк?

Самарин вытер рукавом лоб и ответил:

– Он приведет нас в теплотрассу. Оттуда мы попадем во второй ярус подвала.

Мария посмотрела на него с сомнением.

– Откуда вы знаете?

– Так ведь район-то мой, – сказал майор таким голосом, будто все объяснил. – Идите сюда, я помогу вам спуститься.

Спуск оказался не очень сложен, хотя и занял несколько минут. Наверное, Марии помог наркотик – облегчил движение!

– Здесь подсветки нет, но дальше будет, – сообщил Самарин. Следователь достал из кармана фонарик и включил его. – Идите за мной. Только не наступайте на провода, если их увидите. Они могут оказаться под напряжением.

Медленно двинулись вперед по длинному, темному коридору, по бокам которого убегали вдаль трубы теплотрассы. Луч фонарика выхватывал из темноты мусор – бутылки, окурки. Стены были исписаны мелом и краской из аэрозольных баллончиков.

«Привет биологическому факультету!» – прочла Мария.

– Всюду жизнь, – тихо обронил Самарин.

Мария не видела его лица, но знала, что он усмехнулся. Надпись на стене и ухмылка майора слегка ее приободрили.

Они продолжали двигаться вдоль труб теплотрассы.

– Мы уже под ГЗ, – сообщил через несколько минут Самарин.

Мария уловила запах гари и еще чего-то – сладковатого и тошнотворного.

– Чем тут пахнет?

– Понятия не имею, – отозвался Самарин. – Похоже, кто-то устраивал здесь пикник.

На голову Марии пролилась вода. Она вскрикнула и отшатнулась в сторону.

– Что с вами? – мгновенно отреагировал Самарин.

– Вода льется.

Майор посветил фонариком на потолок.

– Не бойтесь, – сказал он. – Над нами бассейн.

Мария двинулась дальше, но вдруг наткнулась на широкую спину Самарина.

– Тише, здесь что-то есть. – прошептал тот. – Посветил перед собой фонариком и охнул: – Вот черт…

Мария вскрикнула и попятилась. К ее горлу подкатила тошнота. Варламова хотела отойти в сторону, но ноги у нее подкосились, пришлось остановиться в затхлом коридорчике, тяжело навалившись на алюминиевый костыль.

– Его убили? – сдавленно спросила она.

– Да. – Самарин направил фонарик на обезображенную голову трупа. – Кто-то хорошо над парнем поработал. Вы знаете его?

– Судя по одежде, это Денис Жиров, – ответила Мария. – Он был моим студентом.

– Очередной ваш студент? – Следователь мрачно усмехнулся.

– Вы не хотите вызвать подмогу? – задала вопрос Мария, не глядя на распростертое на полу тело.

Майор покачал головой:

– Нет.

– Почему?

– Вы же в бегах.

– Только поэтому?

– У любого поступка бывает несколько причин, – угрюмо сказал он. – Я назвал самую очевидную.

– Но…

– У меня есть пистолет, и я отличный стрелок. Идем дальше?

Мария все еще колебалась, но кивнула:

– Да.

И осторожно зашагала за своим спутником. Варламова старалась не думать о том, что у нее за спиной лежит мертвец. Вскоре они попали в «комнату», освещенную тусклыми лампочками дежурной подсветки. Кругом валялись ведра и тряпки.

– Если свернем налево, попадем в большое помещение, – пояснил Самарин. – Лет пятнадцать назад, в пору «сухого закона», там был секретный банкетный зал для высоких гостей. Но туда мы не пойдем. Наша цель – штаб гражданской обороны. Он – прямо по курсу.

И снова темные, заваленные всякой всячиной коридоры и комнаты… Свет то появлялся, то исчезал. У Марии закружилась голова. Из-за темноты ей казалось, что она не идет, а плывет в черном, душном, затхлом воздухе, хотя боль в колене постоянно напоминала, что это не больше чем фантазия.

Самарин остановился и посветил фонариком по сторонам.

– Второй ярус подвала. Раньше здесь был штаб гражданской обороны. Старайтесь идти след в след за мной.

Они пошли вперед – мимо свинцовых контейнеров и груд мусора, мимо лежащих на полу огромных стальных дверей полуметровой толщины, непонятно зачем и как снятых. Одно из помещений оказалось завалено противогазами и дозиметрами. На стене Мария увидела карту.

– Что на ней изображено? – тихо спросила она.

– Правительственное экспресс-метро и секретные подземные автомобильные туннели, – также вполголоса ответил Самарин.

– Значит, все-таки они существуют?

– Разумеется. Но я бы на вашем месте об этом помалкивал.

Вдруг стены подвала потряс оглушительный скрежет. Мария вскрикнула и схватила майора за плечо.

– Что такое?!

– Не бойтесь. Здесь периодически включается автоматическая откачка воды.

– Вы бывали тут раньше? – дрогнувшим голосом поинтересовалась Варламова, испуганно вслушиваясь в странные, пугающие звуки.

– Да. Но не везде. Иногда мы проводим рейды – ищем пропавших людей или сбежавших зэков. Вы готовы идти дальше?

Мария горестно усмехнулась:

– А разве у меня есть другой выход?

И она снова поплелась за Самариным. Минут через пять пришлось остановиться.

Желтый кружок фонаря выхватил из темноты железную дверь с кодовым замком.

– Куда она ведет? – спросила Мария.

– В третий ярус подвала. Будьте осторожны, не переломайте себе ноги. Последняя чистка третьего яруса проводилась лет пятнадцать назад.

– Как же мы откроем дверь?

Самарин нагнулся, ухватился ногтями за металлическую заглушку на замке и осторожно снял ее. Затем вытянул два проводка и аккуратно соединил их между собой. Поднял палец к клавиатуре и нажал на зеленую клавишу. Раздался щелчок, и железная дверь приоткрылась.

– Вот, пожалуйста, – ухмыльнулся спутник Марии.

– Как вы это сделали? – удивилась Варламова.

– Замок очень старый, мы сломали его во время рейда, еще три года назад. С тех пор никому не пришло в голову его поменять, – объяснил майор.

Самарин первым шагнул в новый коридор. Здесь свет был поярче. Пахло затхлостью и влажным бетоном.

Мария осторожно последовала за Самариным. Однако не успели они пройти и десяти шагов, как дежурный свет погас. И почти тотчас же где-то неподалеку раздался крик. К нему добавился еще один. Мария и Самарин остолбенели.

– Быстрее! – скомандовал Самарин, сбрасывая оцепенение.

И заспешил вперед, туда, откуда доносился теперь уже многоголосый вопль ужаса, переходящий в угасающий вой. Мария заковыляла за ним, постукивая костылем о бетонный пол, изо всех сил стараясь не упасть и не отстать. Последнее, впрочем, не удалось – майор растворился во тьме. Прошло еще несколько секунд, и впереди оглушительно громыхнул выстрел. За ним еще один.

Мария почувствовала какое-то движение, отшатнулась в сторону и прижалась к стене. Мимо нее кто-то пробежал во тьме, обдав жаром и горьким запахом горелой проводки. Волна раскаленного воздуха буквально обожгла лицо Варламовой, едва не заставив ее вскрикнуть.

– Марь Степанна! – позвал ее громкий, взволнованный голос Самарина. – Идите скорей сюда!

С бьющимся от лютого ужаса сердцем Мария заковыляла на зов майора.

В нос ударил тошнотворный запах горелой плоти.

– Где вы? – снова окликнул ее Самарин.

Варламова зажала нос и, тяжело опираясь на костыль, вошла в темное помещение.

Криков уже не было, но во мраке кто-то стонал. Луч фонарика, который сжимал в руке следователь, скользнул по чему-то жуткому, что прежде было человеком, а теперь превратилось в груду тлеющих останков.

– Ужас какой… – потрясенно вымолвил Самарин.

Мария пошатнулась и схватилась за какую-то трубу.

– Что… что тут случилось? – еле выговорила она.

– Не знаю, – отозвался майор, и голос его дрогнул. – Они все сгорели.

Лучик фонарика скользнул по другим телам – их было пятеро или шестеро. В углу лежал человек с потемневшим лицом. От бородки не осталось и следа, но очки – обгоревшие, с треснувшими стеклами – все еще держались на черной переносице. В человеке, лежащем рядом с Граубергером, Варламова узнала Стаса Малевича. Он обгорел несильно, но на месте глаз зияли широкие обугленные дыры.

– Боже… – вырвалось из груди Марии.

– Кто-то знакомый?

– Мои студенты… О господи, да что же здесь произошло?

Из темноты снова кто-то застонал. Луч фонарика заметался по огромной комнате.

– Там, у дальней стены, есть кто-то живой, – буркнул Самарин и, подсвечивая себе дорогу, зашагал туда.

Варламова двинулась за ним.

Не успели они пройти и половины пути, как тусклые лампочки дежурного освещения вновь зажглись. При их свете Мария пошла быстрее. Скосив глаза на стену, она увидела обгоревший плакат с изображением «витрувианского человека»». А впереди маячила ужасающая пародия на него.

Глазам Марии открылось жуткое зрелище. На огромном деревянном кресте, сколоченном из старых темных балок, висел человек. Варламова сразу узнала его, хотя волосы и брови его полностью выгорели, – Виктор Бронников.

Он был распят на кресте. И не просто распят, а словно прикипел к деревянным балкам спиной, руками и затылком. Обугленная одежда свисала с него клочьями. Темная фигура на кресте слегка шевельнулась, и хриплый голос пробормотал:

– Помо…гите…

Майор двинулся к Виктору, но Мария преградила ему дорогу костылем, прошептав:

– Его нельзя трогать, – тихо сказала она.

– Да, нельзя, – согласился Самарин. Он воззрился на покалеченного парня, нахмурился и обронил: – Никогда такого не видел. – Затем повернулся к Марии и спросил: – Вы как?

– Плохо, – проговорила Мария так тихо, что сама не услышала своего голоса.

Виктор не смотрел на них. Взгляд его остекленевших глаз был устремлен прямо перед собой. Одежда на парне все еще тлела.

– У него шок, нужно вызвать «Скорую», – сказал Самарин. Вынул из кармана мобильник и взглянул на дисплей. – Не ловит, – с досадой констатировал майор. – Придется выбраться наверх. Побудете с ним?

Мария попятилась и испуганно пробормотала:

– Нет. Я… не смогу.

– А дорогу назад найти сможете?

– Думаю, да. У меня хорошая зрительная память.

– Хорошо. Возьмите мой телефон. Сначала вызовите «Скорую», а потом позвоните капитану Невзорову. Он есть в справочнике. Расскажите ему о том, что видели. И постарайтесь сделать все побыстрее, – устало добавил Самарин. – Парень долго не протянет.

Мария повернулась и зашагала к двери, стараясь не смотреть на скрючившиеся на полу черные тела.

7

Полчаса спустя началась страшная суета, однако для Марии время словно замедлилось. Вой сирен машин «Скорой помощи»… мигалки милиции… топот вооруженных автоматами омоновцев… а потом – носилки с изуродованными телами, от которых все еще несло гарью… Самарин что-то пытался ей сказать и тряс за плечо, но Мария ничего не говорила ему в ответ, а только глупо улыбалась обескровленным ртом.

– Домой… – донеслось до ее слуха как будто через вату. – Отвезу вас домой…

Варламова покачала головой:

– Нет. Я пойду к себе в комнату.

У нее совершенно не осталось сил для еще одного путешествия через весь город. Хотелось только одного – сбросить туфли, лечь в постель и забыться сном.

– Провожу вас… – снова услышала Мария голос майора Самарина и кивнула.

– Да.

А потом они шли к корпусу Г. Черные деревья шевелили на ветру влажными ветвями. Время от времени налетал порыв ветра и заставлял Марию зябко поеживаться. Постепенно она приходила в себя.

У тяжелых дубовых дверей корпуса «Г» они остановились.

– Что будет дальше? – спросила Мария.

– Дальше будет следствие, – ответил Самарин. – Вы в каком блоке живете?

– В девятьсот тридцать втором.

– Сейчас у меня много работы. Я зайду за вами утром, хорошо?

– Хорошо, – вяло кивнула Мария.

Майор тревожно вгляделся в ее лицо.

– Хотите, пришлю к вам врача?

Она качнула головой:

– Нет. Я в порядке… Мне только нужно поспать.

– Ладно. Спасибо за помощь.

Следователь пожал ей руку и быстро зашагал прочь. Впереди у него было много дел.

Коридоры девятого этажа, как и следовало ожидать, были пусты. Мария, тяжело опираясь на алюминиевый костыль и морщась от сильной боли в колене, медленно шла к своему блоку.

938… 937… 936…

Проходя мимо девятьсот тридцать пятого, она привычно взглянула на дверь. Дверь как дверь. Желтое дерево, латунные цифры. Ничего необычного.

Мария заковыляла дальше. Дойдя до своего номера, она остановилась и полезла в сумочку за ключами. И вдруг в ушах у нее отчетливо прозвучало:

Ты уже позвонил Наставнику?

Мария замерла. Что за фраза? Где она ее слышала?

Кажется, Граубергер сказал это Виктору. Но когда? И вдруг холод пробрал Марию.

Наставник!

Ну, конечно, без взрослого человека здесь не обошлось. Без взрослого, амбициозного человека с уязвленным самолюбием, помешанного на «чистке рядов» и «наследуемом интеллекте».

В голове возник образ Ковалева – зазвучал его рассеянный голос:

– Мой отец и мой дед были здесь студентами, а затем и преподавателями университета. Я чувствую за университет личную ответственность.

Мария все поняла. Эти дети, при всей их жестокости и жажде крови, – всего лишь овцы. Но у них есть пастырь. Человек, который вдолбил в нестойкие умы культ интеллектуального и физического превосходства над «калеками» и «идиотами».

– Маша, – окликнул ее кто-то.

Варламова вздрогнула и испуганно обернулась. По коридору шел Завадский.

– Боже… Максим! – Она бросилась ему на грудь.

– Ну-ну, – мягко проговорил Максим Сергеевич и погладил широкой ладонью по ее волосам. – Я все знаю. История, конечно, ужасная, но тебе больше не о чем волноваться.

– А ты?

– Ну, у меня теперь будет куча проблем. Но я справлюсь. – Он вздохнул. – Я слишком сильно был занят своим горем и не замечал ничего вокруг. Это моя вина. Но кто бы мог подумать, что они способны на такую страшную глупость!

– Ты знаешь, они убивали людей…

Завадский кивнул:

– Да, я уже слышал. Завтра вся Москва заговорит об этом.

Она отпрянула, глядя Завадскому в глаза, провела по его небритой щеке ладонью и пробормотала дрогнувшим голосом:

– Бедный… Как же тяжело тебе придется!

– Не тяжелее, чем тебе.

Мария всхлипнула.

– Послушай… Я только сейчас поняла: а ведь у ребят, молодых амбициозных дураков, был взрослый наставник. Тот, кто внушил им все эти идеи, подсунул нужную литературу и культивировал в них дьявольское самомнение. Тот, кто отвечает за все, что произошло.

– О ком ты говоришь?

– О Ковалеве.

Максим Сергеевич слегка отодвинул от себя Марию и пристально посмотрел ей в глаза.

– Подожди… Ты хочешь сказать, что Игорь Иванович…

Завадский осекся, лицо его оцепенело. Мария кивнула:

– Да. Это он, мерзавец, сбил их с пути.

Несколько секунд завкафедрой размышлял, хмуря брови, затем прямо взглянул на Марию и сказал твердым голосом:

– Мы должны позвонить в милицию и все рассказать.

Но она отрицательно покачала головой:

– Нет. У нас нет доказательств. Но мы должны добыть их. Ковалев ведь тоже живет в ГЗ?

– Да.

– И он наверняка еще ни о чем не знает. Если мы застанем его врасплох, у нас есть шанс разговорить негодяя и добиться признания.

– Как?

– Не знаю. Но я… я попробую его спровоцировать.

– Не уверен, что ты приняла правильное решение.

Мария мягко тронула его за руку.

– Максим, ты сказал, что чувствуешь и свою вину. У тебя есть шанс все исправить. Неужели ты им не воспользуешься?

Завадский еще колебался.

– Если все так, как ты говоришь, Ковалев – страшный человек и способен на что угодно.

– Да. Но мы сможем его остановить. Я чувствую. Я это знаю.

Они зашагали к лифту. Коридор, залитый тусклым светом бронзовых светильников, был по-ночному пустынен.

– Я зайду к нему одна и попробую как-нибудь его спровоцировать, – сказала Мария. – Ты останься за дверью и внимательно слушай.

– Не нравится мне все это, – неуверенно проговорил Завадский. – У меня такое ощущение, будто я тебя подставляю.

– Не бойся, я сильная. И умная.

– Да, – усмехнулся Завадский, – ты не последняя рыбка в водоеме.

Мария вдруг замедлила шаг.

– Что? Что ты сказал?

Завадский рассеянно скосил на нее глаза.

– Не помню. А я что-то сказал?

– Ты сказал, что я не последняя рыбка в водоеме.

Завадский опять усмехнулся.

– Любимая поговорка моего отца. Он был заядлый рыбак и каждый раз, когда ему попадалась крупная рыба, говорил, что это не последняя рыбка в водоеме.

Мария остановилась.

– Что? – Завадский внимательно посмотрел на Марию. И вдруг зрачки его сузились, а лицо исказила гримаса досады, и он в сердцах выговорил: – Проклятие! Опять твоя проклятая проницательность. А я думал, что все уладил.

Мария сделала шаг назад, не спуская с Завадского испуганного взгляда.

А тот сунул руку в карман куртки и достал нож.

– Ты был их Наставником… – тихо бормотала Мария. – Они поверили тебе, и ты сделал из них чудовищ…

– Сумасшедшая, – четко и хладнокровно произнес Завадский. – Твой разум не выдержал жестоких испытаний, и ты приняла меня за Ковалева. Напала на меня с ножом, и я вынужден был защищаться.

Мария перевела взгляд на нож, который он держал в руке. Мотнула головой, отступая еще на шаг.

– Нет, ты не посмеешь.

По лицу Завадского пробежала судорога.

– К сожалению, ты не оставила мне выбора, – с жестокой горечью проговорил он. – Ты слишком крепко увязла во всем. Пора положить этому конец.

Мария продолжала пятиться, пока не натолкнулась спиной на стену. Дальше отступать было некуда. Некоторое время они стояли неподвижно и смотрели друг другу в глаза. Варламова не кричала, потому что понимала – едва ее рот откроется для крика, как Завадский ударит ножом. А сопротивляться ему она бы не смогла. Мария и раньше видела, какой Максим большой и широкоплечий, теперь он казался ей просто громадным.

На его грубоватом, смуглом лице шевельнулись губы.

– Прости.

– Максим, нет!

И снова это случилось с ней – время словно замедлило ход. Лезвие ножа в руке Завадского ярко блеснуло, отразив свет люстр, и стало приближаться. На лице мужчины не было ни ярости, ни злобы, а только усталость. Смертельная усталость и досада.

За мгновение до того, как острие ножа коснулось груди Марии, она качнулась в сторону. Нож зацепил кофту, Мария услышала звук разрезаемой ткани. На оцепеневшем лице Завадского отразилось изумление.

Мария попыталась вырваться, но он схватил ее за запястье и снова занес нож для удара. Но тут за плечами Завадского выросла худая, сутуловатая фигура, и время снова потекло так, как положено. Чьи-то пальцы вцепились Завадскому в плечи и откинули его назад. Падая, он дернул Марию за руку, отчего та потеряла равновесие и растянулась на паркетном полу.

– Антип? – хрипло вскрикнула удивленная Варламова.

А Завадский уже сбросил с плеч руки молодого человека, подмял его под себя и замахнулся ножом. Крупный взрослый мужчина действовал быстро и яростно, нож с каким-то противоестественным хрустом вошел в грудь юноши. Кровь брызнула Завадскому на лицо. Но мужчина не успокоился и снова ударил. Второй удар пришелся Антипу в живот.

Мария заслонила лицо ладонями и зарыдала.

И вдруг тыльные стороны ее ладоней обдало жаром. Она отняла руки от лица и вскрикнула от ужаса и изумления. Антип вцепился скрюченными пальцами Завадскому в шею, в его вытаращенных глазах застыли ярость и безумие.

– Пусти… – прохрипел Завадский, пытаясь оторвать от себя руки юноши.

Мария увидела, что лицо мужчины перекосилось от боли, руки Антипа покраснели, словно ошпаренные кипятком. С поверхности его багровой кожи поднимался едва заметный белый дымок. Но с каждой секундой дым становился все гуще, и вот из разверзшихся пор вырвались первые язычки пламени.

– Пусти… – снова застонал Завадский.

Лицо его покрылось красными пятнами, на лбу выступили крупные капли пота. Он еще несколько раз ударил Антипа ножом в бок, но это не произвело никакого эффекта, словно нож входил в уже мертвое тело.

Черты лица Антипа стали меняться, словно кожа его плавилась и размягчалась от жара. Хрящеватый нос уменьшился, ноздри сузились, глаза глубоко запали под надбровные дуги. Прошло еще несколько секунд, и Мария с ужасом узнала лицо Коли Сабурова – худое, бледное, с лихорадочно горящими глазами, полными боли и гнева.

– Я покажу тебе ад… – процедил он сквозь зубы.

Мария вскрикнула и попятилась. Юноша повернул голову и внимательно на нее посмотрел. В лице его снова проступило что-то от Антипа.

– Уходите… – спотыкаясь и словно бы с огромным трудом, выговорил он.

– Антип, – дрогнувшим голосом пробормотала Мария.

– Я больше не Антип. Я…

Договорить парень не успел, по лицу его пробежала судорога, и на Марию снова глянули злобные глаза Николая Сабурова.

– Антипа больше нет! – рявкнул он.

Мария вдруг вспомнила кадры из старого фильма «Доктор Джекил и мистер Хайд». На полу корчится человек, в душе которого борются две личности – доброго доктора и злобного бродяги, и на его лице попеременно проступают черты то одного, то другого из них.

Варламова попыталась сдвинуться с места, но ноги как будто отнялись. Между тем юноша на Марию больше не смотрел. Он вперил злобный взгляд в лицо Завадского. Еще несколько секунд борьба шла молча, потом руки парня ярко вспыхнули, и огонь с них перекинулся на волосы противника. Седые волосы вспыхнули разом, словно были посыпаны порохом. Завадский завопил и вновь попытался вырваться, но пылающие руки держали его крепко.

Огонь быстро распространялся. Пламени понадобилось всего несколько секунд, чтобы полностью охватить оба тела.

Завадский сдавленно закричал. Закричал и парень, а секунду спустя оба крика слились в один общий предсмертный вой.

В голове у Марии помутилось и, не выдержав нервного напряжения, она потеряла сознание, окунувшись в жаркую, пропитанную животным страхом тьму.

Эпилог

– Ольга Николаевна?

– Да.

– Это Мария. Мария Варламова.

– Слушаю вас… Вам удалось что-нибудь узнать?

– Удалось. Ваш сын не самоубийца. Произошел несчастный случай. Николай погиб в результате несчастного случая, слышите?

– Да.

– Сын вас любит. И он… счастлив. Там, где он сейчас, счастлив. Вы верите мне?

– Да, я вам верю.

– И еще. Ваш сын не хочет, чтобы вы поставили на себе крест. Если вам будет хорошо, то будет хорошо и ему. Вы меня слушаете?

– Да.

– Не прячьтесь от людей за свою скорбь. И, пожалуйста, не бойтесь жить. Жизнь вовсе не так плоха, как нам иногда кажется. И… удачи вам.

– И вам тоже… удачи.

Мария отключила связь и удалила номер Сабуровой из телефонного справочника.

Наступала зима. На улицах уже лежал снег – первый, ненадежный, весь в темных подпалинах. Мария подумала, что где-нибудь в Сицилии еще светит яркое солнце и продолжается купальный сезон. Мысль о тепле заставила ее поежиться.

Машина резво катилась по трассе. Было утро понедельника, и на ее полосе, уводящей прочь от огромной столицы огромной империи, оказалось почти пусто.

С неба начал падать легкий снег, скользя по лобовому стеклу автомобиля. Как было бы сейчас хорошо сесть у камина, греть в руках коньяк, смотреть на огонь и думать о том, что когда-нибудь в этот мир придет весна…

Впервые после той жуткой аварии Мария села за руль всего четыре дня назад. Она больше не боялась. Она научилась жить со своими страхами и с призраками прошлого, которые терзали ее по ночам и не оставляли в покое даже днем. Научилась и смирилась.

Еще совсем недавно она целые ночи напролет проводила в размышлениях о том, что же случилось в ГЗ. Переселение душ? Или кое-что пострашнее?

Мария знала твердо: Сабуров пытался овладеть ее разумом и ее душой. И почти добился своего. Тогда, в комнате блока номер 935, она была готова подать ему руку и вытащить его из огненного кошмара, в котором он обречен страдать вечность. И лишь вмешательство другой силы – Глеб, любимый мой мальчуган, где ты? Было ли все это реальностью? – спасло ее от того, чтобы стать орудием мести в руках сгоревшего заживо мертвеца. Чтобы стать… посредником?

И все-таки Сабуров вернулся. Хотел вернуться – и вернулся. Некому было защитить Антипа. Монстр покинул свое обугленное инвалидное кресло и вошел в Антипа, заполнил его душу, как едкий дым заполняет легкие человека, запертого в горящем доме.

Вероятней всего, это произошло во время спиритического сеанса. Мария где-то читала, что если спиритический сеанс проводится не по правилам, то душа мертвеца может овладеть кем-нибудь из присутствующих, вселиться в него, как свирепые бесы вселились в гергесинских жителей.

Коля Сабуров выбрал Антипа. Вселился в него и принялся мстить. Первой жертвой свирепого духа стала Вика Филонова, легкомысленная вертихвостка с высоким коэффициентом интеллекта. Вторым был Жиров, недалекий верзила, комплексующий из-за насмешек приятелей-интеллектуалов. Затем Сабуров добрался и до прочих.

Почему Сабуров не тронул Завадского? Оставил его на десерт? Или просто ничего о нем не знал?

Что ж, вполне может быть. Возможно, и для мертвецов мир не так очевиден и прозрачен, как принято считать.

Марии больше не хотелось об этом думать.

В сумочке у нее лежала маленькая инкрустированная серебром шкатулка. В ней не было ни шприца, ни ампул, ни таблеток, ни сигарет, но была вещь, которой Мария дорожила больше всего на свете, – фотография сына.

Темно-вишневая «Мазда» Марии резво бежала по Ярославскому шоссе на северо-восток. Начинался новый день.

Примечания

1

Кого Бог хочет погубить, того он сначала лишает разума (лат.).

Content

Евгения и Антон Грановские
Замок на Воробьевых горах

Глава 1

1

2

3

4

Глава 2

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Глава 3

1

2

3

4

5

6

7

Глава 4

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Глава 5

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 6

1

2

3

4

5

6

7

Глава 7

1

2

3

4

5

6

7

8

Глава 8

1

2

3

4

5

6

7

Эпилог

Примечания