Андрей Орлов

Баржа Т-36. Пятьдесят дней смертельного дрейфа

События романа не выдуманы. Отличия героев от реально существующих людей не случайны и целиком на совести автора.

Войны заканчиваются только для побежденных. Победители продолжают воевать и после победы.

«Как на море-океане тонет баржа с чуваками…»

Фольклор

16 января 1960 года к вечеру разгулялась непогода. Резко похолодало, повалил снег. Дул порывистый ветер, еще не шквалистый, но уже способный доставить неприятности. Рваная облачность распростерлась над побережьем океана. Из Японии, которую хорошо было видно в ясную погоду, надвигалась сизая мгла. Вздымались волны, грузно выползали на берег, ощетинившийся клыками скал и рваными корками ледового припая. Поскрипывали старые суденышки, пришвартованные к пирсу. Маленький залив от буйства моря защищал одинокий каменный мыс. В темнеющем воздухе проступали причал и дорога, петляющая между заледеневшими скалами. К северу, метрах в трехстах, расположилась Китовая бухта – обширный, глубоко вдающийся в сушу залив, вполне подходящий для устройства здесь гавани. На склоне горы в глубине бухты поблескивал огоньками поселок Пионерское. Трехкилометровая зона вокруг поселка считалась закрытой, здесь находилась база Тихоокеанского флота СССР. Чернели кляксы судов у пирсов и причалов, глыбы сторожевых кораблей, пятна поменьше – торпедные катера и тральщики.

Самый крупный остров в составе Курильской гряды уже накрывал циклон. Ветер усиливался, снег валил густыми хлопьями. У ржавого пирса в стороне от Китовой бухты были пришвартованы выведенные из эксплуатации вспомогательные суда – старенький лесовоз, отслуживший свое в качестве морского грузовика, парочка древних самоходных барж, списанный, но еще не утилизированный пограничный катер «Неустрашимый».

У края пирса прозябала еще одна самоходная баржа. 306-й проект, так называемый «Танкист». Водоизмещение – 70 тонн, семнадцать метров в длину, четыре в ширину. Баржа оснащалась дизельным мотором мощностью 230 лошадиных сил и высокими боковыми бортами. Ходовая рубка смещалась к корме, между носом и надстройкой имелась просторная верхняя палуба. Судно находилось на плаву, исправно работало. Изначально оно предназначалось для доставки и высадки десанта на необорудованное побережье, могло транспортировать средний танк. На носу имелась громоздкая аппарель для спуска техники на сушу. Но в последние годы баржа занималась лишь прибрежными транспортными перевозками. Названия у судна не было, только полустертый серийный номер: Т-36.

Четыре часа назад она доставила на базу из прибрежного поселка Знаменский некий секретный груз. В Китовую бухту по ряду причин баржа не входила, встала у старого пирса. Погодные условия позволяли пришвартоваться. Из воинской части прибыл грузовик, несколько солдат в бушлатах под командой серьезных офицеров. Один из них прятал под плащ-палаткой полковничьи погоны. Грузовик заехал задним ходом на пирс, и солдаты перетаскивали в кузов ящики, обитые металлом.

Молодой лейтенант, начальник караула, расписался: груз сдал. Полковник завизировал: груз принял. Оба облегченно вздохнули и козырнули друг другу. Грузовик с усиленным сопровождением убыл в часть. Караул устал, караул свободен. Лейтенант ухмыльнулся и доложил по рации в поселок Знаменский о выполнении задания, а также о том, что горючего в баке осталось с гулькин нос.

«Утром вас заправят в Китовой бухте, – последовал ответ из Знаменского. – Соответствующее распоряжение будет сделано только утром. Как заправят, возвращайтесь порожняком к месту несения службы. До утра свободны».

Начальник караула не скрывал своей радости. Он отдал распоряжение заместителю, сержанту Затулину, и убежал в поселок. До утра. Что ему делать на пустой барже – охранять своих солдат и их оружие? Сами справятся, бойцы бывалые. Солдатская молитва «Боже, призови к себе начкара», похоже, дошла по адресу.

Удалилась гражданская команда. У основательных, просоленных мужиков было где остановиться в Пионерском. Глупо ночевать на неудобной промерзшей барже.

– А одиноким предоставляется казарма, – пошутил один из них, видя, как от расстройства вытягиваются физиономии рядовых караульных.

Следом смотался радист, пообещав вернуться часов через восемь. Вольная птица, кто его остановит?

Видя такое дело, сержант Ахмет Затулин задумался, поколебался, глянул на часы, поманил пальцем ефрейтора Крюкова и что-то ему прошептал. Тот буркнул нечто неразборчивое, означающее, видимо, «есть, товарищ сержант», глянул ему вслед и тоскливо вздохнул. На пустой барже остались трое караульных. Ничто не предвещало погодного катаклизма.

Вскоре ветер разгулялся не на шутку. Баржа терлась о причал. Поскрипывал трап, переброшенный с лац-порта на настил.

На палубе рядом с трапом курил папиросу военнослужащий в бушлате с ефрейторскими лычками на погонах. Он держался за борт и опасливо косился на мглу, подходящую с востока. Пареньку было лет двадцать, чернявый, нахмуренный. Он нетерпеливо поглядывал на старенькие часы, переводил глаза на пирс. Взгляд его рассеянно скользил по ржавой палубе баржи, по бочонку с питьевой водой, приставленному к рубке, по ящикам с углем у входа в трюм, по герметичной емкости с машинным маслом, так и не спущенной в машинное отделение.

Заскрипела дверь в задней части рубки. Там был проход в кубрик, к каютам команды и ниже – в трюм и машинное отделение. Показался еще один солдатик в бушлате, ушанке и ватных штанах, с простоватой, но неглупой физиономией. Папироса во рту уже дымилась, заранее зажег. Обнаружив товарища, он поплелся к нему, зябко ежась и спотыкаясь о крепежные стяжки, вмурованные в палубу.

– Не замерз, Серега? Дубак-то какой! Дед Мороз еще раз пришел.

– Нормально, – буркнул ефрейтор, выбрасывая за борт гильзу от папиросы.

Парни съежились у борта, хмуро вглядывались в темнеющие окрестности. Причудливые скалы на побережье превращались в каких-то многоголовых чудовищ.

– Неуютно здесь, Вовка, – проворчал ефрейтор Серега Крюков. – Фигня какая-то на постном масле. Все ушли, а мы кукуем. Шторм, кажется, надвигается.

– Ага, в Подмосковье такого не увидишь. – Рядовой Федорчук ухмыльнулся и выбросил папиросу, стремительно сгоревшую на ветру.

– Можно подумать, ты у себя в Донбассе такое увидишь, – парировал Серега. – Хреново смотрится. Полтора года уже любуюсь на этот океан, а все никак привыкнуть не могу. Ладно, хоть не во флоте служим.

– Да все отлично, – добродушно пробасил Федорчук. – Слабый ветерок, скоро распогодится, штормовых предупреждений не было. Филька в кубрике стол накрывает, посидим, отдохнем по-человечески в кои-то веки. Груз доставили, до утра гуляем, не жизнь, а малина. Не знаешь, куда Гончаров смылся? До утра его точно не будет?

– Зазноба у начкара в Пионерском, – предположил Серега. – Тот еще кобель наш летеха. Только баба с воза, тут же другая лезет. А у самого жена в Знаменском. Пацаны рассказывали, он ей, зараза, даже из дома выходить запрещает. И что эти бабы в нем находят? Ехидный, скользкий, приставучий, до любого столба докопается – почему не по уставу стоит?.. Нет, Вовка, до утра он точно не придет, если с баржей, конечно, ничего не стрясется. Хотя, с другой стороны, – ефрейтор задумался. – Как он у бабы под мышкой узнает, что с баржей что-то стряслось? Черт, где сержант? – Он вскинул руку с часами. – Обещал вернуться через пару часов.

– И у этого зазноба в Пионерском? – удивился Федорчук.

– А что, Ахмет парень видный. – Серега пожал плечами и ухмыльнулся. – Помнишь, в прошлый раз в общаге рыбного завода на ночь поселили? Он полночи где-то бегал, а потом вернулся – довольный, словно сметаны наелся. И все молчком, ухмыляется. Явно не в домино с пенсионерами резался. Только бы этот крендель патрулю не попался! – разозлился ефрейтор. – Нашли время! Режим секретности, закрытая зона, важные учения на носу, а эти тут романтику развели.

– Завидуешь? – усмехнулся Федорчук.

– Я завидую? – картинно и натянуто изумился Серега. – С чего мне завидовать, Вовка? Ты что, белены объелся? Меня девушка ждет в Крюково. Вот отслужу как положено, вернусь домой, а уж тогда…

– Что тогда? – усмехнулся Федорчук.

– Женюсь, – проворчал, отвернувшись, Серега. – На работу в депо устроюсь и женюсь. Ерунда осталась, подумаешь – полгода. Дотерплю. Зачем мне эти приключения до дембеля на голую задницу? Отвлекают они от службы.

– Точно, ты же правильный, – вспомнил Федорчук. – Комсорг роты, епть, ефрейтор опять же.

– А это здесь при чем? – уставился на него Серега.

– Не бери в голову, – отмахнулся Вовка. – Все нормально. У меня у самого жена в Сталино, мне тоже эти похождения не пришей куда седло. Пошли, Серега, не май месяц, – потянул он товарища. – Не могу уже на это непотребство смотреть. У печки уютнее.

Штурм усиливался, волны делались круче, опаснее. Каменный мыс на южной стороне заливчика создавал лишь символическую защиту от непогоды. Мощным валом захлестнуло пирс, пришвартованные суда. Завыли натянутые до предела швартовочные тросы. Заскрежетал трап, переброшенный на причал. Его вывернуло и едва не поломало.

– Убираем!.. – буркнул ефрейтор, припадая к лац-порту. – А то останемся без трапа.

– А сержант придет? – озадачился Федорчук.

– Ну, не маленький, – всплеснул руками Серега. – Постучит, откроем.

Совместными усилиями они заволокли громоздкую штуковину на палубу. Холодало стремительно, находиться снаружи становилось неуютно. Днем было минус восемь, а сейчас, поди, за двадцать перевалило. По пути солдаты задумались: может, стащить, наконец, с лестницы бак с водой? Но оба вновь махнули рукой – не убежит.

Приятели спустились в кубрик по лестнице, обитой рифленым железом. Внизу было тепло, комфортно, потрескивала буржуйка. На нижней палубе качка чувствовалась меньше. Низкий потолок, за буржуйкой проход к компактным каютам.

В этой части судна находилось караульное помещение. Жестко сбитые нары вдоль стен, матрасы, армейские одеяла. Примитивный стол, табуретки. Пирамида с автоматами Калашникова. В нише имелся запас дров и угля. Недалеко от входа – бак с питьевой водой, в котором оставалось меньше половины. На полке рядом с нехитрым солдатским скарбом – стопка газет, несколько потрепанных книг. Там же обреталась громоздкая переносная рация – обязательный атрибут для караула, перевозящего секретные грузы. Не важно, что рубка оборудована стационарным аналогом.

Между печкой и столом метался третий караульный, рядовой Филипп Полонский, худощавый паренек со скуластым интеллигентным лицом и волнистыми волосами. Он скинул бушлат, расстегнул гимнастерку. Его лоб блестел от пота. Филипп подбрасывал дрова в печку, одновременно накрывал на стол: резал ржаной хлеб, вскрывал консервы из сухого пайка.

– Вспотел наш сибиряк, – критично заметил Серега. – Смотри, какой милый. Еще и улыбается.

– Была бы печка, – засмеялся Филипп. – А сибиряки найдутся. За дело, пацаны, время не ждет, – заторопился он. – Чего стоим, клювами щелкаем? Быстро сели, пока никого нелегкая не занесла. – Он зачем-то воровато глянул по сторонам и развязал тесемки вещмешка. Последовал эффектный жест мага-кудесника, и взорам однополчан предстала безыскусная бутылка водки, произведенная Александровск-Сахалинским ликероводочным заводом!

– Я чего-то не знаю? – сглотнул Серега.

Вовка и Филипп перемигнулись и засмеялись. Уж они-то знали!..

– За бортом минус двадцать, а у нас плюс сорок, – важно сказал Филипп, выставляя на стол алюминиевые кружки, истертые за несколько десятков лет безупречной службы. – Впрочем, если Крюк не хочет, то мы ему не наливаем. Стоит ли добро переводить, если он ни черта не понимает в маленьких житейских радостях?

Зажурчал сорокаградусный напиток, вступая в реакцию с древним алюминием. Сергей Крюков предпочел не выяснять, откуда что берется и почему комсорг роты не в курсе. Под театральный возглас Полонского: «О, велик же дух противоречия!» – он запрыгнул на табуретку, подскакал вместе с ней к столу, схватился за кружку, за ложку. Гулять так гулять! Возможно, сослуживцы правы. Проще надо быть. Гончаров до рассвета наверняка не нарисуется, а как придет, пускай гадает, откуда этот запах.

Баржу тряхнуло, комок подскочил к горлу. Вовка Федорчук, обладающий отменной реакцией, схватил бутылку, непринужденно рассмеялся и зажал ее между коленями.

– За что бухаем, мужики?

– Ну, не знаю… – свел густые брови Полонский. – Можем, конечно, за страну, за партию, за непобедимую идею и Советскую армию, все такое. Но мы и так знаем, что СССР вечен, партия – рулевой, идея – единственная верная, а Советская армия любого побьет. За погоду, пацаны? Может, я не прав, но в последние полчаса она мне решительно не нравится. Пусть распогодится.

Серега Крюков задумался. С этим Полонским всю дорогу так – вроде и правильно говорит, но эта подозрительная интонация… Сомкнулись кружки.

– Эй, на барже! – прогремел снаружи командирский голос, который не заглушали толстые переборки и порывы ветра.

– Затулин вернулся, – удивился Серега.

Дрогнули кружки в руках солдат.

– Так, кружки не ставим, – заволновался Филипп. – Тут как в шахматах, мужики. Коснулся фигуры – ходи.

Торопливо выпили, зажевали перловкой с говядиной. Федорчук доверил Сереге початую бутылку и потащился наверх – перекидывать трап сержанту. Через минуту возникли оба.

Сержант Затулин основательно промерз. Похоже, он бегом возвращался из поселка. Рослый, привлекательный парень призывался из Черемшанского района Татарской АССР. Спокойный, насмешливый. Татарский акцент в его речи практически не присутствовал, да и внешностью он мало напоминал татарина, только в редкие минуты, когда сильно злился.

– Тэк-с… – сказал он недобрым голосом, расставил ноги, чтобы не упасть, и обозрел накрытый стол.

Сержант покосился на Серегу Крюкова с бутылкой между нижними конечностями и констатировал:

– Грешим! Пир во время чумы, блин…

– Ты прав, Ахмет, – кивнул интеллигентный Полонский. – Нам тоже кажется, что в этом деле что-то лишнее – либо шторм, либо водка. Но так уж карты легли, не сердись. Решили посидеть вот – пожрать, поржать. Бутылку нашли, мимо проплывала.

– Будем надеяться, что не последнюю, – намекнул Федорчук.

Все четверо военнослужащих были одного призыва, отслужили по полтора года и в свободное от службы время предпочитали не утруждаться общением по уставу. Затулин укоризненно покачал головой, покосился на пирамиду с оружием. Рядом с пирамидой горкой лежали подсумки с запасными магазинами.

– Караул расслабился, – констатировал Ахмет. – Приходи любой, тырь оружие, патроны, баржу, хоть весь Тихоокеанский флот. Никому не интересно!..

– Сказал человек, прибежавший с самоволки. – Федорчук крякнул и взглядом показал Сереге, чтобы наполнил еще одну кружку. – Рановато ты сегодня, командир. Что-то не срослось в амурных сферах?

– Не срослось. – Затулин расслабился, решил не лезть в бутылку, ногой придвинул табуретку, плюхнулся на нее и объяснил со смущенным видом: – Барышня что надо. Лучше не найдешь на всех Курилах. Заведует бухгалтерией на рыбном заводе. Мы с ней на прошлой неделе познакомились, когда в командировку сюда приезжали. Родом из Башкирии, почти землячка. Веселая, добрая, красивая, свой дом недалеко от общаги. Гульгеной звать… – Ахмед меланхолично вздохнул и уставился в пространство.

– А в чем проблема-то? – переглянувшись с товарищами, спросил Полонский.

– Принца ждет, – сокрушенно вздохнул Ахмет. – Иногда отлучается замуж.

– В этот роковой момент ты и попал, – догадался Филипп.

– Поначалу все нормально было, – покаянно начал Ахмет. – Потом приперся этот пудель с горы. А он у барышни в режимной части трудится, повернут на секретности и шпиономании. На смене был, почувствовал что-то, прибежал, а в доме даже спрятаться негде! Я мог, конечно, ковриком прикинуться, но решил с перепуга из окна выброситься. А там высоко, как из самолета прыгаешь, ядрена мать! – Сержант потер отбитое плечо. – Нет, я мог бы уложить его спать с двух ударов, но не подставлять же бабу!..

Гоготали так, что уронили миску с перловкой и не заметили, что усилилась качка, а вой ветра за бортом заглушал хохот. Стены кубрика ходили ходуном, посыпались дрова, складированные в нише.

– Почему бак с водой с улицы не занесли? – Ахмет нахмурился и осушил кружку. – Сколько можно говорить? Простых человеческих приказов не понимаете? Начкар твердил, я твердил. Самому прикажете тащить? Знаете, парни, я, конечно, все умею, но чтобы самому все это делать!..

– Принесем, – отмахнулся Федорчук. – Куда он денется?

– Допиваем и за работу. – Сержант схватился за раскрытую банку с гречневой кашей, замолотил ложкой. – По Пионерскому объявлено штормовое предупреждение – всем судам укрыться в Китовой бухте. Буря надвигается, может потрепать. Прошляпили эти синоптики хреновы. Думали, что тайфун стороной пройдет, а вот не вышло, всем Курилам через час достанется. Ждать команду и Гончарова мы не будем, их теперь пушкой не разбудишь. Сами отведем посудину в бухту. Думаю, справимся, невелика наука – управлять корытом. Горючего почти нет, но до причала хватит.

– Отдохнули, – вздохнул Филипп.

– И что ты предлагаешь? – насупился Ахмет. – Ждать, пока нас тут накроет? Встанем в бухте – еще посидим. Все, пацаны, время не ждет, – заторопился Ахмет. – Одеваемся и пошли. Уши у шапок завязать, чтобы не унесло. Я в рубку, остальным отдать швартовы и свалить в трюм все, что осталось на палубе: воду, ящики с углем, бочку с машинным маслом.

Допивали и дожевывали на ходу, облачаясь в бушлаты, ушанки, натягивая ватные верхонки. Волнения не было – обычное дело, пусть и несвойственное для «сухопутных крыс». А только вывалили на палубу, мурашки поползли по спине. Они стояли, вцепившись в борт, и не верили своим глазам, оцепенели, превратились в лед. Полная жуть!

Снег валил стеной, он уже покрыл палубу толстым слоем. Ветер вроде бы стих, качка слегка уменьшилась. Все бы ничего, если не замечать тучи, подступающие с востока, абсолютно черные, непроницаемые, и несущуюся на берег страшную волну высотой с пятиэтажный панельный дом! Реагировать поздно.

Когда она накрыла, закричали от страха дружным хором. Парни словно в невесомость попали. Баржу приподняло как легкую щепку и швырнуло вниз. Жестокий удар, металлический лязг, взлетали и опускались борта, затрясся пирс. Баржа дважды зачерпнула воду, люди разлетелись по палубе. Но посудина не утонула, сохранила плавучесть. И пошла цепная реакция. Взлетали старые списанные суда, пришвартованные к пирсу, разразился грохот, лязг, оторвало от кнехта ржавый пограничный катер. Вздыбленный океан швырнул его к берегу как щепку. Со звоном порвался один из швартовочных тросов на барже, просто лопнул как портняжная нитка.

– Все на пирс! – страшным голосом проорал Ахмет, выкапываясь из снега.

– Командир, а как же оружие? – прохрипел Серега. – Оно же внизу осталось.

– К черту оружие! – взревел сержант. – На том свете от империалистов будешь отстреливаться?!

Диспут не имел никакого смысла. Не осталось времени, чтобы предпринять что-то полезное. Накрыла вторая «ударная» волна, возможно, и не такая напористая, как первая, но роли это уже не играло. Разъярившаяся стихия бросила судно на пирс. Волна помчалась обратно, оттащила баржу в океан. Порвался второй трос, и судно чуть не перевернулось! Люди вцепились в растяжки на палубе, орали дурными голосами. Они задыхались в нестерпимо холодной воде.

Мимо Ахмета промчался пресловутый бочонок с питьевой водой, подпрыгнул и унесся за борт. Прогарцевали ящики с углем, вернее сказать, те из них, что не удосужились развалиться. Бочонок с маслом ударил Полонского по ноге. Он от страха разжал руки и закувыркался по палубе, истошно вопя. Еще мгновение, и его смыло бы в океан. Заголосил Федорчук, отпустил свою тягу, схватил Филиппа за щиколотки. Обоих поволокло. Они исполняли на разные голоса душераздирающую вокальную партию. На Вовку рухнул Серега, на Серегу – Ахмет. Через мгновение вся компания катилась к другому борту, который вдруг начал куда-то проваливаться.

– Все в рубку! – хрипел Ахмет. – Заводимся, сматываемся отсюда.

– С ума сошел? – кашлял Филипп. – Мы не дойдем до бухты.

– К черту бухту! Будем выбрасываться на берег, а то нас в море сейчас утащит.

Разбились сигнальные прожекторы, сорвало антенну с рубки. Баржа качалась с бешеной амплитудой. Пирс отдалялся. А у берега творилось что-то невероятное. Там громоздились разбитые и перевернутые суда. Отхлынула волна. Какую-то баржу несло обратно словно спичечный коробок! Она промчалась мимо, едва не зацепив «танкиста». Солдаты поднимались в рубку, придерживая друг друга. Отвалился Федорчук, завопил, объятый паникой. Теперь уже Полонский схватил его за шиворот, куда-то поволок. Бойцы падали на пол, друг на друга, стонали в изнеможении. Кто-то догадался захлопнуть и запереть дверь.

На море творилось что-то невероятное. Гигантские волны шли на берег сплоченными колоннами высотой двенадцать, а то и пятнадцать метров! Они разбивались о скалы, проверяя их на прочность, бешено шипели. Тучи опустились почти до земли, колыхались черными курдюками. Снег валил как из ведра. Баржа Т-36 неприкаянно болталась, черпая воду бортами.

Завелся дизель, зарычал как мастодонт, затрясся проржавевший корпус. Баржа медленно разворачивалась поперек волны. Сержант Затулин вцепился в штурвал, прокусил губу от напряжения. Стало легче, теперь баржу швыряло с носа на корму.

– Держите меня! – прорычал Ахмет. – Не устою!

Сохранять вертикаль в таком положении было проблематично. В него вцепились сразу трое. Свободными руками люди хватались за все, что имело шанс не оторваться. Баржа качалась взад-вперед как лодочка в парке аттракционов. Суда, сброшенные с пирса, грудились в куче между ним и берегом, превращались в хаотично колышущееся кладбище кораблей. Таранить их было чистым самоубийством.

Ахмет яростно закрутил штурвал, смещая баржу в сторону. И снова суденышко становилось вдоль волны! Бушующий вал захлестнул палубу, было видно, как оторвался от аппарели фрагмент обшивки и унесся в море. Стихия не унималась, море разбушевалось не на шутку. И ни одной живой души в округе. К началу шторма в этой части побережья не было никого, кроме одинокого караула! А в Китовой бухте у военных своих проблем выше крыши. Им и в голову не придет, что по соседству кто-то терпит бедствие.

Суденышко выровнялось. Теперь напротив него колыхалась ломаная скалистая гряда. Расстояние между берегом и судном стало медленно сокращаться.

– Нашли приключение, мать его в душу! – простодушно выдохнул Федорчук. – Быстрее бы это закончилось.

– В такие моменты особенно хочется выпить, – пробормотал Филипп Полонский.

– Не выпил еще? – нервно хохотнул Серега.

– А это не считается.

Море окончательно взбесилось, волны вставали неодолимыми валами. Но дистанция до берега сокращалась. Мощный «девятый вал» с ревом, заглушающим работу дизеля, задрал корму, швырнул суденышко в пучину! Люди снова падали, кричали от страха. Ахмет навалился грудью на штурвал, вцепился в поручень над головой. Только не выпустить баранку! И вот обратный процесс. Встречная волна подняла нос с бестолково задранной аппарелью, и всех прибило к задней стене рубки.

– Не бойтесь, мы почти непотопляемы! – крикнул Ахмет.

– С чего бы это? – простонал Филипп.

– Герметичные отсеки! В бортах и между днищами! Они заполнены воздухом, мы фактически воздушный шарик! Сейчас взлетим!

– Ага, успокаивай, – проворчал Серега. – Слушай, Ахмет, чего мы еле тащимся? Прибавь газку, что ли.

Выжимать из этой ржавой консервной банки было нечего. Берег приближался, невозмутимо высились черные скалы. Затулин всматривался до рези в глазах. Носился снег, вставали студеные волны, тьма заглатывала. Метрах в ста пятидесяти севернее пирса, между скалами и морем, имелась узкая полоска намывного пляжа. Выброситься в этом месте было бы идеально. Он не видел этой чертовой полоски, только бездушные монолитные скалы, но вроде где-то здесь. Полный вперед! Судно протаранило волну, отхлынувшую от берега. Ахмета тряхнуло так, что зубы чуть не вывалились.

– Держись, десантура! – проорал он. – Все на пол, сейчас шмякнемся!

Но море не хотело их отпускать. Уже у самого берега отхлынувшая волна отбросила «танкиста» назад! Баржу завертело, затрещали борта, возникло такое ощущение, что судно переворачивалось. Но оно удержалось каким-то чудом. На жалкое мгновение Ахмет отпустил штурвал и тут же так ударился виском о стальную обечайку иллюминатора, что жарко стало в голове. Он ахнул, бросился обратно к штурвалу, удержал баржу поперек волны. За эти крохотные мгновения ее отбросило обратно в море.

Вторая попытка! Муть вставала перед глазами, голова трещала как буржуйка. Но судно упрямо прорывалось к берегу, сопротивляясь волнам и свирепому ветру. Товарищи кряхтели, хорошо еще, что отделались синяками и царапинами. Ахмет покосился на свой караул. Парни выносливые, стойкие, боятся, но не трусы. Верхонки и ушанки никто не потерял – молодцы. Мокрые до нитки, взволнованные, разбросанные по рубке, они молчали, ждали чуда от командира.

– Настроение у вас какое-то не революционное, бойцы, – засмеялся он.

– Вот это ты точно подметил, – проворчал Полонский. – Слушай, Ахмет, давай это дело поскорее закроем, а?

– А то все мокрые, задубели как цуцики, – простучал зубами Серега.

– Да ладно вам, – хохотнул сквозь зубы Ахмет. – Разнежились в караулах. Обливание холодной водой дарит хорошее настроение, забыли? Ну, держись, покорители океана!..

Судно буравило волны, надрывался дизель. Снова приближался берег, вырастали скалы из-за снежной пелены. Еще мгновение… и вдруг жестокий порыв бокового ветра отбросил баржу в сторону! Снова заходили ходуном борта, а в рубке четверо бойцов катались по полу, матерясь от души. Берег приближался стремительно, летел в глаза. Но никакой не пляж, куда они с легкостью могли бы выброситься. Осадка у этой клячи не больше метра. Приближались груды камней, обросшие льдом, вертикальные скалы, вырастающие прямо из воды. Жестокий удар, скрежет. Судно не добралось до камней, пробило борт о ледовый припай. В следующую секунду напористая волна уже швырнула его обратно в море, завертела как щепку!

– Пробоина! – в отчаянии закричал Ахмет.

– Непотопляемы, говоришь? – Филипп обреченно вздохнул. – Ладно, посмотрим.

Ударила вторая волна, третья. Берег отдалялся. Привстав над штурвалом, Ахмет не верил своим глазам, да и ушам тоже. Теперь он не слышал рева дизеля. Ругались сослуживцы – это он слышал. Свистел ветер-разбойник, ревели волны – тоже слышал. А вот двигатель?..

Ахмет бросился к приборам – горючее кончилось! Невероятно! Хотя почему невероятно? Его и было-то с гулькин нос! Все сообразили одновременно и потрясенно молчали. Возможно, не только у сержанта возникло глупое желание плюнуть на все и броситься за борт. Доплыть, пока берег близко?.. Полное самоубийство! В таких волнах, да на лютом холоде выжить в принципе невозможно.

Берег отдалялся, баржу уносило в открытое море с какой-то нереальной скоростью! Скукожился пирс, расплывалась груда ломаного железа, удобная Китовая бухта, в которой за снежной метелью просматривались электрические огоньки. На барже не имелось ничего, чем можно подать сигнал бедствия, – ни фальшфейеров, ни ревуна! В открытом море качка была не такой сильной. Ахмет метнулся к бортовой рации. Бесполезно, все повреждено, антенна сорвана, в эфире даже скрип не прослушивался. Четверо солдат остались одни посреди неистовой стихии.

Впрочем, неподалеку болталось еще одно ржавое корыто. Как и баржу, его тащило в море. Проявлялись очертания списанного торпедного катера.

– «Неустрашимый»… – потрясенно прошептал Серега.

– Устрашили, мать его так! – Федорчук надрывно захохотал.

Парней охватывало какое-то липкое оцепенение. Вроде бы живы, но муторно на душе, страшно. Судно монотонно качалось, волны перехлестывали через борт, заливали палубу, вступали в «ледовую» реакцию с коркой снега. Какое-то время теплилась надежда, что все изменится, волны прибьют баржу обратно к берегу, но этого не происходило. Земля отдалялась с катастрофической скоростью. Электрические огоньки уже не мигали, скалы превращались в еле видимую пунктирную линию.

– Вот это да! – выразил всеобщее настроение Полонский. – Это получается, что мы из армии дезертировали?..

– Глупости не говори, – резко перебил его сержант. – Мы потерпели бедствие, что тут непонятного? Далеко не унесет, нас найдут. Уже утром, это же элементарно! Вот кончится буря, объявят масштабные поиски. Советские люди друг друга в беде не оставляют, зарубите на носу.

– А до утра?.. – вздрогнул Серега.

– Рация! – Ахмет хлопнул себя по ушанке. – В кубрике переносная рация!

Настало время покинуть спасительную рубку. Солдаты по одному выбирались на улицу. Неистовствовал ветер, потоки воды обливали с ног до головы. Скатывались с лестницы, мертвой хваткой вцепляясь в перила, ныряли на нижнюю палубу. Вырвало «сухопутного» Серегу, и все, что он наделал, тут же смыло волной.

Задыхаясь, кашляя, солдаты ввалились в кубрик. Горючее иссякло, замолк генератор, подающий напряжение на лампы, и на нижней палубе воцарилась глухая темень. Где-то были фонари и свечи. Даже здесь под ногами хлюпала вода. Она просачивалась через болтающуюся дверь.

Свечи нашлись недалеко от вешалки, где караульные и члены команды оставляли верхнюю одежду. Там имелся железный шкафчик, прибитый к стене. Его содержимое не пострадало. В шкафу хранились свечи, небольшой запас спичек, хозяйственное мыло. Несколько свечей закрепили в кронштейнах на стене. Бойцам оставалось лишь гадать, для чего они предназначались изначально.

Зыбкий свет озарил мерно покачивающийся кубрик, в котором царил форменный беспорядок. Стол зажало между буржуйкой и стеной, но ни то ни другое не пострадало. Печку залило водой, ощущался запах дыма. По полу разбросаны дрова, уголь, перевернутые табуретки, посуда, консервные банки, вещевые мешки. Пара автоматов устояла в пирамиде, остальные вывалились, мокли в воде. Плавали подсумки с запасными магазинами. Кисли сброшенные с нар матрасы.

Серега и Федорчук бросились спасать оружие, Ахмет вертелся, отыскивая рацию. Дьявол! Она вдребезги разбита! Во время шторма ее стряхнуло с полки, швыряло от стены к стене, корпус развалился, в нем зияли огромные вмятины. Впору было выть от отчаяния.

Ахмет застонал, рухнул на ближайшие нары и принялся уговаривать сам себя:

«Все в порядке. Все штатно. Самое главное, что ты живой и все твои люди тоже. Баржа не тонет, остальное – ерунда, справимся, выкрутимся».

– Ну, здесь хотя бы еще тепло, – проворчал Федорчук, обрушиваясь на соседние нары.

– Какое тепло, минус сорок. Водка разбилась! – ахнул Филипп, бросаясь к вещмешку, валяющемуся посреди кубрика.

Он судорожно рвал завязки, бормотал, что это очень обидно. Парень купил эту водку у знакомого спекулянта в Знаменском. Красная цена – двадцать один рубль, а он отдал целых двадцать пять! Солдат выхватил из мешка примитивный полулитровый «сучок» с картонной пробкой, залитой красным сургучом, и облегченно вздохнул. Цела, зараза!.. Филипп засмеялся, хотя было, в общем-то, не до смеха.

– Единственный положительный момент, товарищи бойцы. Есть желающие?

– Отставить, – проворчал Ахмет. – Рановато праздновать.

– Так замерзли же. – Серега стучал зубами. – Выпить нужно, командир, а то окочуримся на хрен.

– Отставить, я сказал! – повысил голос Затулин. – Полонский, спрячь бутылку, потом разберемся. Заняться больше нечем?

Что-то было не так. Да, черт возьми, все было не так! Но нет, во всем этом ужасе, который, казалось бы, стабилизировался, имелось что-то, особенно беспокоящее. Баржа раскачивалась во всех возможных плоскостях, и все же он почувствовал какими-то «нивелирами» в организме, что носовая часть немного накренилась. Снова жарко стало в голове. Пробоина! Тонем! Он в ужасе вскочил.

Нет, спокойно, без суеты. В барже имеются герметичные отсеки, в том числе двойное дно. Они не дадут ей быстро затонуть. Ахмет лаконично отдавал приказы, хотя в голове царила каша. Он неважно ориентировался в морском деле, но это ничего, в детстве плавал по Волге на катерах, отец был капитаном пассажирского теплохода. Не такой уж он профан! Дрожащие от холода люди взяли горящие свечи и поволоклись в трюм через машинное отделение. Особых повреждений там не наблюдалось, только солярка из двигателя вылилась на пол. Картошка, хранимая почему-то именно здесь, рассыпалась и благополучно мокла в солярке.

– Полонский, собрать картошку, – распорядился Ахмет.

– На хрена? – удивился боец. – Ее же есть теперь невозможно, она в мазуте вся. Ты что, Ахмет, зимовать на этом корыте собрался?

– Разговорчики, – отрезал Затулин. – Собрать, говорю.

Качка становилась терпимой, солдаты уже не летали от стены к стене. Они спускались в трюм, держа свечи над головой. Федорчук первым провалился в воду и взвыл, когда лютый холод пробрал до костей. Носовую часть действительно затопило. Часть перекрытий между днищами оказалась сломанной, туда он и ухнул. Парень согнулся в три погибели и медленно пробирался вперед. Было слышно, как клацают от холода его зубы. Остальные остановились. Всей толпой в суженном пространстве делать было нечего.

– Может, помпой откачаем? – неуверенно предложил Серега, присаживаясь на корточки. – Тут вроде есть ручная помпа.

Водоотливная помпа на борту действительно имелась, а также весь набор рукавов и шлангов. Но какой смысл откачивать воду, если она продолжает поступать через пробоину? Нужно отыскать повреждение – всем хотелось верить, что оно не фатальное, – ликвидировать течь, а уж потом откачивать.

Ахмет рублеными фразами обрисовал ситуацию и осведомился:

– Вовка, справишься?

– Ох, грехи наши тяжкие, – бормотал из полумрака Федорчук, который едва мог говорить, зубы выбивали чечетку. – Справлюсь, мужики, вы только все сюда не лезьте, самому тесно. Не знаю, как вы меня отогревать будете, я уже дуба даю. – Он полез в темноту по пояс в воде, обо что-то запинался, бился головой, медленно продвигался к носу.

– Полонский, живо в кубрик, – приказал Ахмет. – Делай что хочешь, но чтобы печка горела, было сухо, тепло, никакой воды на полу и полный порядок во вверенном помещении. Живо! Мы ноги протянем без сушилки, понимаешь нехитрую мысль?

– И кантики на кроватях не забудь подбить, – стонал из темноты Федорчук. – Не вздумай водку там пить, мы проверим!

– Ахмет, ну как же так? – расстроился Филипп. – Вы тут сопли морозить будете, а я там словно баба какая-то…

– И почему мне приходится несколько раз повторять? – вскипел Ахмет. – Ты словно и не в армии, боец. Вперед! Твой фронт работ не менее ответственен, чем наш. Будет нужда, позовем, сменишь.

Через пару минут дубеющий от холода Федорчук отыскал пробоину. От удара о ледовую корку шов в борту разошелся на несколько сантиметров чуть выше ватерлинии. Солдатам несказанно повезло! Образуйся течь ниже, и судно осело бы наполовину.

Последующие несколько часов на барже кипела лихорадочная деятельность. Бойцы собирали все, что находили в кубрике, в каютах, в незатопленной части трюма. Всем пришлось думать, проявлять смекалку, вспоминать все, что когда-то знали, но забыли. Отыскалась пакля, кусок брезента, рваная фуфайка. Из всего этого месива солдаты соорудили кляп, заткнули течь.

Федорчук уже ног не чувствовал. Его выволокли из воды и пинками спровадили в кубрик – греться. Прибежал Полонский, все втроем упали на заделку пробоины.

Кляп парни прижали к борту доской при помощи клиньев и распоров. Потом они соорудили жесткий пластырь из фанеры, обтянутой брезентом, который щедро вымочили в олифе. Отыскался молоток, гвозди, несколько брусков в качестве распорок, которыми приколачивали пластырь к борту. Щели затыкали паклей, вдавливали ее ломами, чтобы не вываливалась. Затычка держалась, но ноги от ледяной воды сводило судорогой.

– Не спать! – покрикивал Ахмет. – Пошевеливаться! Помпу к бою!

Солдаты выбросили на палубу рукава, один конец погрузили в затопленный трюм. Качали попарно, сменялись через несколько минут. Вода отходила неохотно, ее уровень практически не опускался. Полчаса неимоверных усилий – и в насосе что-то треснуло, заклинило механизм.

Непобедимый русский мат взвился к потолку, сотряс судно.

– Сломалась, падла! Как же кстати, черт возьми.

– Без паники, – отрубил сержант. – Воду откачаем, никуда не денемся. Пятнадцать минут отдыха у печки, всем переобуться, сменить фуфайки. В каютах у гражданских имеется обувка и одежда. И милости просим вычерпывать воду из трюма. Ведрами, тазиками, мисками!.. Всем выстроиться цепью, работать, пока не свалимся.

Несколько часов солдаты таскали воду, трудились до полной мути в глазах, до хриплой одышки, до онемения всех конечностей. Полностью осушить трюм не удалось, да уже и не требовалось. Затычка держала, вода просачивалась, но незначительно.

– Шабаш, – хрипло возвестил Затулин. – Позднее усилим пластырь, прижмем его прочнее. На сегодня хватит.

Шатаясь, не чувствуя ног, военнослужащие срочной службы выбирались из трюма. Кашель сотрясал, лилось из носа. Ночь была в разгаре. Они понятия не имели, где находились, в какую сторону и на сколько миль их отнесло от берега. Во все пределы простирался бушующий, изрытый бурунами океан. Ни одного огонька на горизонте. Сыпал снег, ветер закручивал его в причудливые спирали. Мрачные тучи неслись на запад. Баржа монотонно качалась. Серые волны бились в борт, и каждый удар сопровождался оглушительным ревом.

Люди добрели до кубрика и попадали возле буржуйки, в которой весело потрескивал огонь. Дверца печки была распахнута, вокруг нее распространялось спасительное тепло. Отмирала кожа, потерявшая чувствительность. От перемены температуры нестерпимо ломило кости, терзала боль. Пол стараниями рядового Полонского был сухим. Парни стаскивали матрасы с нар – лежать на нарах в такую качку было смертельным номером – бросали их на пол возле буржуйки. Одежда задубела, встала колом. Приходилось раздеваться до белья. Хрипя от боли, бойцы растирали ноги. В соседних каютах у рачительных штатских имелись рваные свитера, ватные брюки с заплатами, истоптанные кирзовые сапоги. Водка, купленная у поселкового «коммерсанта», была просто царским подарком. У Полонского тряслись руки, когда он разливал по кружкам драгоценную жидкость. В один присест усадили бутылку, стонали от наслаждения, когда алкоголь потек по венам. Возможно, водка и зло, но именно она не дала загнуться в эту ночь измученным людям.

Парни сгрудились на матрасах вокруг печки, грели руки, ноги, смотрели на огонь воспаленными глазами. Разговаривать не хотелось. Полонский поднес наручные часы к печке, уставился на циферблат слезящимися глазами. На старенькой «Заре», оснащенной тонким кожаным ремешком, треснуло стекло, разбежались паутинки по циферблату.

– Половина восьмого вечера? – недоверчиво прохрипел Филипп. – Не может быть.

– Не может, – согласился Ахмет, изучив стрелки собственных «Командирских». – Два часа и восемь минут. Ночь. Шесть часов назад нас оторвало от причала.

– А на моих два часа и четыре минуты, – поведал Серега, ощупав и осмотрев свои часы. – Отстают, зараза, всю дорогу. Вот это да, пацаны, пронеслось время!..

– А ты, Филипп, свои «золотые» можешь выбросить. – Федорчук вздохнул и сунул в печь сырое березовое полено.

– Не выброшу, – мотнул головой Полонский. – Пусть будут. Они все равно показывают правильное время дважды в сутки.

Он первым завалился на матрас и беспокойно всхрапнул. Серега Крюков испустил мучительный стон, словно его расстреливали, и рухнул боком. Вовка Федорчук нашел в себе силы притащить дрова, загрузил их в печку и тоже отбился без задних ног.

«Не усну, – подумал Ахмет, пристраиваясь на краю лежанки. – Буду овец считать».

Но перед глазами парня тут же закружилась поземка. Его поволокло в зияющую воронку.

Всю ночь неудобный кубрик напоминал прифронтовой лазарет. Беспрестанная качка сбрасывала людей с матрасов, швыряла от стены к стене. Ребят рвало. Хорошо хоть ведра смогли подтащить. Да, морскую болезнь еще никто не отменял. Утро было тоскливым и страшным. Печка прогорела, в кубрике царил жестокий холод. Лица солдат кровоточили, соль разъедала ссадины и порезы. Они со стоном открывали глаза, ворочались, всклокоченные, бледные, с каким-то недоверчивым ужасом таращились друг на друга. Снаружи проникал рассеянный мглистый свет. Пол качался и через каждые несколько секунд куда-то проваливался, создавая ощущение невесомости. Половина десятого утра.

– Нас еще не нашли? – простонал Филипп, поднося к глазам сломанные часы. – Хотя зачем я спрашиваю?.. – Он сел на колени, принялся энергично растирать виски. – Черт, голова не соображает, сознание какое-то парализованное. Холодно здесь, пацаны. – Солдат передернул плечами. – Когда тепло-то станет?

– Летом, – пошутил Ахмет.

– Я весь просолился, – жаловался Федорчук, опухший, как алкоголик. – Можно меня разрезать. Во мне сало уже соленое. Может, перекусим, пацаны?

– Может, тебе еще и кофию в постель? – простонал Серега Крюков. – Не могу ничего есть, отдаю свою порцию нуждающимся. Как подумаю о еде, так сразу в бараний рог крутит. Слушайте, а где мы? – Парень привстал, и в глазах у него появилось что-то осмысленное.

Он покосился на распахнутую дверь, за которой завывал ветер. Косматые тучи заглядывали в кубрик. Ответа Сергей не дождался. Все подавленно молчали, прятали глаза.

– Так, подъем, – распорядился Затулин. – Отставить вредные мысли, никакой паники. Главное, что мы живы, родились не только в рубашке, но и в трусах. Всем помыться, почистить зубы, тепло одеться. Сдается мне, что на этом корыте непочатый край работы.

– Ох, не накаркай, – предостерег Филипп.

Лучше бы они не выходили на палубу! На море продолжался шторм. Беззащитное суденышко носило по волнам. Ветер дул с невероятной силой, вихрился снег. Горизонт от края и до края был девственно чист. Только мерно вздымались волны и низко плыли кудлатые тучи. Положение солнца и направление дрейфа определить было невозможно. Как далеко отнесло «танкиста» от Курил и куда именно, оставалось только гадать. За прошедшую ночь судно покрылось толстой коркой льда, просело и снова завалилось на нос. Волны захлестывали бак, трепали болтающуюся аппарель.

– Потонем же к чертовой матери! – Ахмет схватился за голову и бросился в трюм.

Остальные поволоклись за ним. Трюм опять заливало. Затычка, слепленная на скорую руку, отнюдь не была панацеей. Пока вода плескалась лишь по щиколотку, но что мешало ей хлынуть в любой момент?

Сержант справился с эмоциями. Он был собран и настроен весьма решительно.

– Этот новый замечательный день – будь он трижды проклят! – посвящается борьбе за выживаемость судна! Не спать, не ныть. Пашем как негры. Федорчук и Крюков вооружаются ломами и вперед, на борьбу со льдом. Будет чем заняться, фронт работ обширен. Желательно привязаться, чтобы за борт не унесло. Затулин и Полонский отчерпывают воду из трюма и сооружают капитальную затычку, чтобы больше к этой теме не возвращаться.

Они работали как проклятые на промозглом ветру, под снегом, давясь солеными брызгами. Лед откалывался с трудом, небольшими комками, отнимались руки. Солдаты долбили окаянный припай, надрывались, делали короткие передышки и снова набрасывались на «фронт работ», возмущенно сопя. О том, что через несколько часов судно обрастет новыми слоями льда, они старались не думать. Сержант и Полонский таскали воду ведрами, потом вооружились досками и паклей. Ребята упрочняли затычку, изводя на нее последние запасы гвоздей и олифы.

Бойцы полчаса отдыхали как парализованные, а потом уже всем составом долбили окаянный лед, отбивали от бортов гигантские сосульки, сбрасывали их в море. За несколько часов вокруг баржи ровным счетом ничего не изменилось. Пора не летная. Суда без острой необходимости в такую погоду в море не выходят. Тайфун не думал прекращаться. Баржа дрейфовала, подхваченная неведомым морским течением. Уже не сыпал снег, только ветер продолжал завывать, гоня жутковатые волны. К волнам парни уже привыкли, смотрели на них без страха, хотя и с отвращением. Судно выровнялось, обрело прежние очертания, хотя и смотрелось среди волн довольно глупо и печально.

День пронесся – даже не заметили. Лишь к шести часам вечера солдаты завалились в кубрик, разожгли огонь. Они дождались, пока пойдет тепло, и стали стаскивать с себя задубевшую одежду, сушили портянки, превратившиеся в зловонные половые тряпки.

– Водка есть? – прохрипел Серега и уставился на Филиппа взором принципиального и требовательного комсорга.

– Я тебе что, склад? – удивился Полонский. – Две бутылки было, на свой страх и риск в караул пронес. Третьей нет, уж извиняй. Мне за это, между прочим, четкая гауптвахта светила. Я вообще, если хочешь знать, непьющий. На гражданке крепче шампанского в Новый год не пил ничего.

Вот теперь проснулся дикий, неумолимый голод. Едва придя в себя, оттаяв, бойцы набросились на еду. Они вскрывали банки с сухим пайком, предназначенные караулу на обратную дорогу до Знаменского, кромсали оставшуюся половинку буханки ржаного хлеба. Жадно ели, давились. Но когда оголодавший Федорчук схватился за вторую банку, Ахмет решительно ее отнял.

– Ты чего? – не понял Вовка и растерянно хлопнул глазами.

– Он прав. – Полонский удрученно вздохнул и принялся вымазывать хлебным мякишем остатки каши на стенках банки. – Нужно экономить.

– Ерунда, – фыркнул Серега. – Нас скоро найдут и накормят. Вот кончится шторм…

– И на нас обрушится вся спасательная мощь Тихоокеанского флота СССР. – Филипп язвительно ухмыльнулся. – Плывут пароходы, летят вертолеты – где тут наши загулявшие мальчиши?

– Возможно, и обрушится, – рассудительно изрек сержант. – Или нет. Давайте рассуждать. То, что баржа сорвалась с привязи, Гончаров обнаружил еще утром. Или даже ночью, если он не совсем безответственный тип. Думаю, что у спасательных команд хватает и другой работы. Тайфун хорошо потрудился в Китовой бухте. Никто не видел, как нас оторвало от пирса и как мы пытались выброситься на берег. Другое дело, если бы нас унесло вместе с грузом. Тогда бы нас искали и нашли, невзирая на шторм. Но груз доставлен по адресу, на барже помимо вооруженного караула нет ничего важного и секретного. Сама эта посудина практически металлолом, ее давно пора в утиль…

– Да как ты можешь? – возмутился Серега. – Самое главное в нашей стране – это люди! Командование не может просто так бросить нас на погибель! Мы же не в Америке живем!

– Не ори. – Ахмет поморщился и переглянулся с Полонским.

Лица у обоих сделались печальными и скорбными. Возможно, эти двое знали то, чего не знал Серега.

– Первое, – продолжал Ахмет. – На носу ответственные учения, на которые с надеждой смотрит вся страна, так что у командования хватает и других забот. Второе: никто не сомневается в том, что спасательная команда прошла по берегу, обнаружив исчезновение баржи с караулом. И что они увидели? – Сержант нахмурился и неприязненно уставился на подчиненных. – А увидели они выброшенные на берег ящики от угля, емкость с машинным маслом, прочую фигню, отвалившуюся от баржи. А главное, бочонок с питьевой водой или то, что от него осталось. Я замаялся упрашивать вас спустить эту штуку в кубрик! – Он не сдержался, сжал кулак. – И теперь по вашей милости у нас осталось только вот это. – Ахмет выстрелил пальцем в аналогичный алюминиевый бачок, в котором воды оставалось чуть меньше половины. – Никто не пробовал пить соленую воду? – поинтересовался он язвительно. – Ощущения особенные, уверяю.

– Ты от мысли не отвлекайся, – смутился Полонский.

– А мысль нехитрая. – Сержант пожал плечами. – Первое и основное, что напрашивается, – баржа затонула вместе с караулом, и искать ее нет смысла. Жалко, конечно, парней, но что поделаешь. Это армия, друзья мои.

В кубрике воцарилось унылое молчание. Федорчук удрученно разглядывал уцелевшую банку с гречневой кашей. Серега возмущенно пыхтел и подыскивал убедительные аргументы. Полонский выразительно разглядывал бак с водой. Ничего удивительного, что после такого откровения ему страшно захотелось пить.

– Но позвольте, – выискал аргумент Серега. – Допустим, наши не будут нас искать. Сомнительно, но допустим. Но нас ведь куда-то сносит, нет? Землю еще не объявили плоской? Если куда-то дрейфовать, то обязательно куда-то при… дрейфуешь.

– Ты карту видел? – поинтересовался Филипп. – Между прочим, в ленинской комнате висит.

– Да чушь, – фыркнул Серега. – Я знаю, что это океан, но тут же плавает множество судов! Неужели никто не поделится с нами горючим и картой? Мы сами можем вернуться в Китовую бухту. Нас ведь недалеко отнесло, да?

– Серега прав, – неохотно признал Ахмет. – Мы можем рассчитывать только на помощь судов, проходящих мимо. Но, сидя в кубрике, мы вряд ли кого-то заметим. Будем стоять на посту. Каждый по пятнадцать минут. Можно забраться в рубку – там не так тоскливо. Сигнализировать нечем. Предлагаю сделать следующее: расчистить на палубе площадку, сложить там дрова, облить их маслом для дизеля – в машинном отделении весь пол этой гадостью уделан, – укрыть брезентом, а когда возникнет судно, учинить веселый пионерский костер. Можно, в общем-то, постоянно на посту и не торчать, – допустил Ахмет, – но периодически бегать и проверять горизонт. Ну что, товарищи бойцы, есть желающие поработать на сон грядущий?

Снова была ночь, исполненная болтанкой и ужасными снами, хмурое пасмурное утро. Одуревшие, измученные, с опухшими лицами, они таращились друг на друга. Затопили печку, съели на четверых две банки каши из сухого пайка и потащились на палубу. Шторм, как ни странно, стихал, снег уже не сыпал. Море мерно вздымалось, угрожающе серое, практически черное, словно кожа гигантского животного, под которой перекатывались многочисленные волдыри. Температура повысилась на несколько градусов, но за ночь к бортам все равно налипли ледяные сосульки.

– Нужно размяться, – объявил Ахмет.

Вся команда снова взялась за ломы и лопаты, дружно обламывала ледяные наросты. А потом парни в оцепенении стояли, прижавшись к борту, грызли сосульки, всматривались до боли в глазах в зыбкую, еле различимую линию в том месте, где пасмурное небо смыкалось со строптивым морем.

– Продолжаем относиться к приключению с юмором или начинаем паниковать? – спросил убитым голосом Полонский, когда караул в полном составе вернулся в кубрик.

– Нет, я верю в оптимистический финал, – не очень уверенно сказал Серега. – Это скоро кончится.

Филипп невесело рассмеялся и заявил:

– Полтора года тебя, Серега, знаю, а в тебе еще столько всего оптимистического!..

– Так, не раскисать, – объявил Ахмет и потер скулу, которая начинала обрастать щетиной. – Объявляется день тотальной инвентаризации. Мы должны провести ревизию и составить полный список всего, что имеем. Не исключено, что в этом корыте нам еще придется болтаться несколько дней, а то и неделю. Никакой махновщины, все продукты и прочие предметы жизненной необходимости должны быть учтены и лежать на своих местах. В одиночку никто не ест и воду не пьет, уяснили?

– Точно, – ухмыльнулся Филипп. – Социализм – это тотальный учет и контроль. Еще электрификация, но это нам, слава богу, не грозит. Хороший у нас сержант, – похвалил он. – Всегда найдет, чем людям заняться.

– Не ерничать, – нахмурился Ахмет. – А также попрошу обходиться без заявлений, которые можно трактовать двояко. – Он насмешливо покосился на насупившегося Серегу. – И чего застыли, бойцы? Особого приглашения ждем? Сейчас дождетесь у меня! И чтобы побрились все!

Через сорок минут выяснилось, что побриться на барже можно только топором. Бритвенные принадлежности караул с собой не брал – уезжали в командировку на два дня. Солдаты еще раз убедились в том, что рация разбита вдребезги и восстановлению не подлежит. В крохотных каютах экипажа не нашлось ничего интересного, кроме старой одежды, посуды и небольшого пакета с перловой крупой. Все свое экипаж унес с собой в Пионерское. Солдаты обшарили каюты, рубку, трюм, машинное отделение, стащили в кубрик все, что имело даже условную ценность.

В наличии имелись восемь пачек «Беломорканала», произведенных Ленинградской фабрикой имени Урицкого, шесть коробков спичек, три бруска пахучего хозяйственного мыла. Аптечка с небольшим запасом аспирина, ваты, бинтов, а также вазелина с зеленкой. Четыре ведра угля, запас дров, от которого уже значительно убыло. Топор, ломы, плотницкий и столярный инструмент, прикладная ценность которого вызывала резонные сомнения. Имелись автоматы, одеяла, одежда на любой сезон, в том числе гражданская, запас парафиновых свечей, стоптанные ботинки, кеды, несколько бесхозных кирзовых сапог, стопка газет: «Красная звезда» и «Правда».

Филипп Полонский с невольным интересом перебирал потрепанные книги: «Мартин Иден» Джека Лондона, Майн Рид, Фенимор Купер, «Таинственный остров» Жюля Верна, «Пятнадцатилетний капитан» того же автора, новенькая брошюрка «Наставление по стрелковому делу», Устав гарнизонной и караульной службы.

Вся компания хмуро уставилась на пухлый дерматиновый портфель, оставленный лейтенантом Гончаровым. Парни переглянулись, пожали плечами и вскрыли его. Деликатесы, к сожалению, оттуда не вываливались. Начальник караула питался тем же пайком, что и солдаты. Основу багажа молодого лейтенанта составлял махровый свитер и увесистые «Приключения бравого солдата Швейка». Пара теплых носков, земляничное мыло, зубная щетка с дефицитной пастой «Поморин», глупые войлочные тапочки. Их, видимо, сунула жена, а лейтенант постеснялся извлекать из портфеля, чтобы солдаты за спиной не смеялись. Ага, можно подумать, они и так этого не делали!

– Уберите это барахло куда-нибудь подальше, – поморщившись, распорядился Ахмет. – А то будет потом орать, что мы его ограбили. Мыло только оставьте и пасту. Не лезет уже в меня этот зубной порошок. И книгу с тапками… Ладно, давай сюда. – Затулин отобрал у Федорчука офицерскую собственность и бросил в груду «нужных вещей».

Горка с продуктами получилась незначительной. Солдаты уныло разглядывали две банки тушеной говядины, мешочек с крупой, задубевшую четвертинку ржаного хлеба, полстакана байхового чая. Из сухого пайка, выданного на двое суток командировки, осталась банка гречневой каши, три банки перловки, четыре упаковки галет.

– Почему картошку не принесли? – нахмурился Затулин.

– Издеваешься, Ахмет? – вспыхнул Полонский. – Она же вся в мазуте. Это яд. Наши нежные организмы…

– А ну, бегом!

Через пару минут Филипп приволок, чертыхаясь, полтора ведра измазанной картошки и початую двухлитровую банку свиного жира, неведомо каким ветром занесенную в машинное отделение и не разбившуюся в ходе шторма. Кучка продуктов заметно выросла в отличие от настроения. С питьевой водой дела обстояли еще хуже. В пятидесятилитровом баке оставалось чуть меньше половины. В ходе катаклизма он перевернулся, но крышка крепилась герметично, и драгоценная жидкость не утерялась.

– Маловато, мать ее. – Федорчук тоскливо покарябал всклокоченный затылок.

– Продержимся, – самонадеянно заявил Затулин. – Закончится в баке, сольем пресную воду из двигателя. Правда, она тоже с соляркой.

– Ты убить нас хочешь? – Полонский опасливо поежился. – Это же чистой воды яд, пацаны!

– Да уж, чистой воды, – хохотнул Федорчук. – О чем вы, парни? У нас вся баржа облеплена льдом! Лед – это пресная вода, нет? Запасемся, набьем все емкости.

Тупо посмотрели друг на друга. Действительно, в мозгах прорехи. Элементарные мысли в голову уже не лезут.

– А что у нас из емкостей? – задумался Полонский. – Несколько ведер – половина из них уже дырявая, тазик, миски, тарелки, вот эта фигня. – Он кивнул на бак с питьевой водой. – Еще есть бензобак, в который вы лед не затолкаете…

– Успокойтесь вы, – небрежно отмахнулся Серега. – Вас послушать, так вы до лета собрались плавать по морю-океану. Ну, день или два. Будь я проклят, если нас не подберет какое-нибудь судно. В этом океане множество судоходных путей, неужели нас никто не заметит? Из Америки, Японии, из Азии, из Советского Союза, черт возьми!..

– Все-таки будем экономить, – возразил Ахмет. – Емкости заполним, но в день на всю компанию расходуем не больше двух литров воды из бака. То есть каждому по полной кружке. Хотите, сразу выпивайте, хотите – растягивайте. Лед грызите. – Он криво усмехнулся. – Но чтобы не ныли и не упрашивали. То же самое с едой. Норма на сегодня: две банки перловки. На всех. Доедим хлеб.

– А завтра разгрузочный день. – Филипп натянуто хихикнул и немного побледнел. – Будем питаться перловой крупой.

– Ты угадал, – удивился Ахмет. – Именно так и будет.

– Я не понимаю, – всплеснул руками Серега. – Чего с ума-то сходить? Мы что, Робинзоны Крузо? – Парень замолчал и покраснел, когда не встретил одобрения в лицах товарищей. – Ну ладно, – примирительно забормотал он. – Давайте поголодаем, вернемся в часть стройными, помолодевшими.

– И с дровами как-то не совсем, – отметил еще одну больную проблему Федорчук. – Такой дубак, блин! В общем, на неделю-то хватит, – прикинул он на глазок запасы чурок и угля. – А потом не знаю, придется перегородки ломать.

– Я немного начитанный… – как-то издалека и смущенно, словно в этом было что-то порочное, начал Полонский. – «Вокруг света» люблю, все такое. Да и на память не жалуюсь. К чему я, собственно? – Он сглотнул, подумав о чем-то тревожном. – Давайте представим, что в ближайшее время нас не найдут и нам предстоят скитания по океану. Мимо Курил и северной оконечности Японии проходит холодное течение Оясио. Полагаю, именно оно нас подхватило и куда-то несет. В прошлом веке, да и в нынешнем, японские рыбаки, бывало, терпели бедствие у своих берегов. Джонки теряли управляемость и плыли по течению. На выходе из Оясио их подхватывало теплое течение Куросио. «Синее течение». Есть и другое название… – Филипп замешкался, но все же озвучил: – «Течение смерти». Немногим удавалось вырваться из его плена. Джонки дрейфовали по океану месяцами, их носило сложными зигзагами в стороне от судоходных трасс. Было много случаев, когда японские лодки, попавшие в Куросио, находили много месяцев спустя – то у Калифорнии, то у берегов Мексики. Живых там не было – сгнившие трупы. Есть такая легенда, что даже рыбы и птицы боятся пересекать «течение смерти», обходят его стороной.

– Ты это к чему? – напрягся Ахмет.

– А к тому… – голос у Полонского немного осип. – Если через несколько дней мы войдем в Куросио, то дрова уже не понадобятся. Тепло там.

– Вот же мать твою!.. – выругался Серега.

– Не говори, – согласился Ахмет, скорчив пренебрежительную гримасу. – Давно уже подмечено, что излишняя образованность до добра не доводит. Вот скажи, Филипп, тебя за язык тянули?

– Не согласен. – Голос у Филиппа окончательно сел. – Предупрежден – значит, вооружен. Мы должны четко представлять, с какими опасностями столкнемся в ходе нашего героического плавания. Да ладно, мужики, шучу я. – Он бледно улыбнулся. – Не в девятнадцатом веке живем. Сейчас и связь, и самолеты, и быстрые суда. Даже спутник где-то там. – Он кивнул на потолок. – Все коварные течения уже изучены вдоль и поперек, в них нет ничего страшного.

Но через час он сам добавил в «мед» вторую ложку дегтя. Караульные валялись в кубрике после очередной разминки. Борта баржи обрастали липким льдом с какой-то сумасшедшей скоростью. Все емкости без дырок обложили ледышками, натолкали льда в бак. Серега и Федорчук возлежали на матрасах со скрещенными на груди руками, не хватало только свечек в головах.

Ахмет вернулся из рубки с печальным известием. Первое впечатление оказалось верным. Бортовая рация скончалась точно так же, как и переносная. Приборы молчат. Определить координаты судна невозможно. А даже определишь – что дальше? Их может нести на Аляску, может в Америку или даже в Индонезию в обход Японии. В любом случае юрисдикция Советского Союза в означенных районах как-то сомнительна и солдаты автоматически становятся дезертирами.

Филипп Поплавский перебирал газеты. Отсыревшие и скукожившиеся он отправлял под печку, остальным давал право на вторую жизнь и складывал их в аккуратную стопку.

– Смотри-ка, свежая, – удивился он, разворачивая номер «Красной звезды» за двадцатое декабря.

Газета действительно считалась свежей. Пресса в воинские части на Дальний Восток добиралась месяцами, отлеживаясь на всех станциях и полустанках. Данный экземпляр печатной продукции даже помяться не успел.

Филипп пробежал глазами по передовице, как-то криво ухмыльнулся, перевел взор чуть ниже, потом в сторону, опять вернулся и начал всматриваться в колонку, озаглавленную «Сообщение ТАСС». Что-то привлекло его в этой статье. Филипп вдумчиво читал и вдруг побледнел.

Метаморфоза подчиненного не укрылась от Затулина.

Сержант насторожился и спросил:

– Америка напала?

– Хуже, – пробормотал Полонский и как-то растерянно глянул на Ахмета. – Заявление ТАСС!.. Здесь сказано, что советское правительство объявляет об испытаниях баллистических ракет для запусков тяжелых спутников Земли и межпланетных полетов. Указаны координаты района Тихого океана, где будут проводиться стрельбы. Сорок градусов северной широты… Черт! – Он не стал читать координаты. – В общем, до Гавайских островов. С пятнадцатого января по пятнадцатое февраля советское правительство убедительно просит соответствующие ведомства сопредельных государств дать указания капитанам судов не заходить в район испытаний, поскольку данный квадрат является небезопасным для мореплавания.

Поднялись все, сгрудились над Филиппом. Несколько минут солдаты переваривали прочитанное, потом стали растерянно переглядываться.

– И что? – не сразу въехал Федорчук. – Ну и пусть пуляют, чтобы империалисты нас боялись. Намекаете, что нам на голову может прилететь какая-нибудь болванка? Да ладно. – Он преувеличенно бодро засмеялся. – Наоборот же! Если по нам стрельнут, то быстрее найдут.

– Хорошо тебе, Вовка, – вздохнул Филипп.

– Это почему мне хорошо? – обиделся Федорчук.

– А потому, – огрызнулся Полонский. – В мире много великих и умных людей, но тебя среди них нет. Что тут непонятного? Мы в курсе, что готовятся учения, но никто не знал, на какую тему. Район стрельбы – это тот самый, где мы сейчас находимся! Значит, искать нас в этом квадрате не будут. Значит, посторонних судов, у которых мы можем попросить помощь, тоже не предвидится! Район закрыт для плавания. Они же не сумасшедшие. Зачем лезть под наши баллистические ракеты, если проще это дело обогнуть? И как же вовремя, черт возьми, – с пятнадцатого января по пятнадцатое февраля!

Прозревшие солдаты потрясенно помалкивали, вникали в масштаб разверзшегося бедствия. Полонский злобно скомкал газету и бросил в топку.

– Да ладно, – неуверенно пробормотал Серега. – Неужто совсем никто не плавает? Ну, боятся нас, конечно. Но ведь самолеты летают? – Он с надеждой уставился на бледнеющего сержанта. – Мы можем на палубе что-нибудь написать, и сверху увидят.

– Точно, – согласился Филипп. – «Народ и партия едины». И нас спасут.

– Не кощунствуй, – разозлился Серега. – Напишем, что обычно пишут: SOS или как там его…

– Напишем, Серега, напишем, – скрипнул зубами Ахмет. – Кровью. Или углем. Как только снег растает. – Сержант погрузился в мрачную задумчивость.

– Ну все, – обреченно вымолвил Полонский. – Сейчас наш командир заявит, что самая лучшая профилактика от вредных мыслей – работа на свежем воздухе. Боже правый, как мне надоело воевать со льдом!..

Ночью вновь усилился шторм, разгулялись волны. Парней мутило, они по очереди бегали в крохотный гальюн, где обнимались с разбитым унитазом и выворачивали душу. Мрачное утро не отличалось от предыдущего – свинцовые тучи над головой, вихрился снег. Иногда он прекращался, и с неба проливался ледяной дождь, находиться под которым было в принципе невозможно.

Злобный тайфун долго не желал отпускать свою жертву, но к одиннадцати часам шторм ослабел, море практически успокоилось. Парни снова в качестве зарядки долбили лед, облепивший борта, сгребали снег с палубы. Потом курили, окутывая кубрик прогорклым дымом не самого качественного табака. Варили перловку в морской воде, добыть которую не представляло никакой сложности, имея веревку и несколько котелков.

– Хорошо, что солить не надо, – прокомментировал Серега, тоскливо взирая, как попыхивает в котелке на буржуйке подозрительная серая масса.

– Мясо будет на ужин, – сообщил утешительную весть сержант. – Для тех, кто этого заслужит.

Перловка без ничего была лишь условно съедобным продуктом. В армейских кругах ее презрительно величали шрапнелью. Но ели за милую душу, облизывали миски. Потом бойцы нагрели воды и заварили байховый чай, оказавшийся к их удивлению вполне приличным и ароматным.

– Шоколада нет, – предупредил перед началом чаепития Ахмет. – Он сегодня воображаемый. – А как закончили трапезу, сержант сообщил еще одну, не самую приятную новость: – Обеда не будет, товарищи бойцы. Он совмещается с ужином и назначается на восемнадцать часов.

– Да ладно, жить можно. – Федорчук сладко потянулся, перетащил матрас на голые нары и погрузился в глубокий «предобеденный» сон, успев пробормотать: – А в части сейчас на стрельбище побежали бы. Мы в отпуске, пацаны, почти гражданские люди.

О последствиях, связанных с оставлением места службы, да еще и с оружием, думать пока не хотелось. Остаток дня караул дежурил по очереди в рубке, вглядываясь в надоевший морской пейзаж. Временами парни опасливо косились на пасмурное небо. Не рухнет ли на голову отвалившаяся ступень баллистической ракеты?

Неутихающий тайфун гнал на запад пенистые волны. Потеплело, временами из туч прорывался дождь. В такие периоды лед, облепивший борта, превращался в кашу, отбивать его не составляло труда. Парни снова набили им емкости, а потом лениво болтали в кубрике. С наступлением вечера они зажгли свечи и расставили их по периметру. Дверь на палубу пришлось закрыть – любопытный ветер имел привычку забираться во все уголки. Затулин лениво медитировал, что-то напевал под нос, Федорчук маялся от безделья, поглядывая на часы, – не за горами был обещанный сержантом обед, совмещенный с ужином. Филипп Полонский читал потрепанную книжку, пристроив рядом консервную банку с коптящей свечой.

– Что читаешь? – зевнув, пробормотал Федорчук.

– «Войну миров».

– А почему такая тонкая? – не понял Вовка.

Полонский удивился. Потом до него дошло.

– Запомни, Федорчук, «Война миров» и «Война и мир» – это разные книги. И авторы разные, а также художественная направленность и социальный посыл. – Федорчук обиженно скуксился, на нарах сдавленно захихикал сержант, и Полонский добавил – Прости, я не хотел тебя обидеть. Но здорово вышло, да? – Он подмигнул и залился простуженным смехом.

Третье утро, последние две банки перловой каши с мясом, чай. «Радостное» открытие: всю ночь валил густой снег, на палубе можно рыть окопы, а баржа превратилась в навороченный ледовый городок.

– Ну все, – обреченно пробормотал Серега. – До ужина будет чем заняться. Ну что, пацаны, все на штурм ледового городка?

Холодное течение снова преподносило сюрпризы. Разгулялся шторм, баржу вертело и трепало. Отвалилась рифленая подошва от аппарели и теперь постоянно издавала на ветру заупокойный раздражающий звук, вроде трещотки из набора музыкальных инструментов у отсталых народностей. Находиться на палубе в такую погоду было чистым самоубийством.

– Прибраться в кубрике! – распорядился сержант, обозрев последствия шторма в отдельно взятом жилом помещении.

– Слушаемся, товарищ сержант! – Полонский шутливо вытянулся. – Есть переместить весь хлам в самые незаметные места.

На ужин снова была перловая крупа. Остатки ссыпали в стакан – получилось с горкой. Все четверо сидели кружком, меланхолично разглядывали пыльную чудо-еду, произведенную из ячменя по «старинным народным технологиям». Хотелось мяса! Но сержант категорически запретил покушаться, даже смотреть на последние две банки говяжьей тушенки.

– И чего мы ее гипнотизируем? – не выдержал Полонский. – Думаете, больше станет?

– Ну, если варить дольше, станет больше, – неуверенно изрек Серега.

– Варим половину, – принял непростое и заведомо непопулярное решение Затулин. – Серега прав, чем дольше варишь, тем сильнее она разваривается, и каши становится много. И нечего мне тут делать жалобные лица! – Сержант нахмурился. – Сами же потом спасибо скажете. Ну, чего уставились, как на врага народа? – разозлился он. – Вы что, не советские люди? Не научились хладнокровно сносить тяготы и лишения?

– Мы голодные советские люди, – пожаловался Филипп и поволокся с котелком за морской водой.

К тягостным пробуждениям, исполненным тоской у горла и спазмами в желудках, парни начинали привыкать. Качка становилась обыденным явлением. Иногда валяло больше, иногда меньше. Люди стонали, шевелились, открывали мутные глаза, обведенные темными кругами. Две свечи в алюминиевых кружках еще не прогорели. Они поднимались как мертвецы, ожившие и выбирающиеся из могил, осоловело смотрели друг на друга – опухшие, обрастающие щетиной, с тоскливой поволокой в глазах.

– Подъем, рота! – Сержант хрипел и откашливался. – Кто рано встает, тому бог дает.

– Чего он дает? – стонал Серега, растирая воспаленные глаза. – Пинка, что ли? Бога нет – научно доказанный факт.

– Кто рано встает, тому очень жаль, что он поздно лег, – предложил иную формулировку взъерошенный Полонский. – Полночи ворочался, уснуть не мог, а вы тут храпели, злыдни, убил бы всех по очереди. Хочу как улитка, – размечтался он. – Спать по три года, и чтобы никто не лез, и чтобы кормили из трубочки.

– Чем тут пахнет? – брезгливо морщился Затулин.

– Чем-чем, – огрызался Полонский. – Можно подумать, сам не знаешь. Потом, страхом, пепельницей, портянками, дерьмом и блевотиной из клозета.

– Тьфу, блатной притон какой-то. Пустых бутылок не хватает.

– Полных не хватает, Ахмет, полных бутылок. Но мы тебя поняли. Завтрака не будет, пока не наведем порядок, не прочистим толчок и не проветрим помещение. А потом грянем наше дружное ура и наконец-то наедимся.

Парни снова сбились в кружок и уныло созерцали усохшую кучку продуктов: полстакана перловой крупы, две банки тушенки, картошку, вымоченную в солярке. От восьми пачек «Беломора» осталось пять. В баке растаял лед, и уровень воды немного поднялся.

– Много курим, – вынес строгий вердикт Затулин. – Отныне папиросы будем выдавать по карточкам.

– А также много едим и пьем, – подхватил Полонский. – Не по средствам, короче, живем. Четыре дня, а мы уже все съели. Ну вы и жрать, пацаны!.. Я, кстати, не шучу. – Он с усилием проглотил сгусток слюны. – Действительно надо экономить. Не знаю, как вы, а я эту гадость есть не намерен. – Он ткнул пальцем в картошку. – Это верное отравление желудка…

Серега Крюков отодрал крышку от банки со свиным жиром, обросшей какой-то скользкой мерзостью, сунул туда нос, потом ложку. Попробовал и весь позеленел, начал плеваться.

– Гадость, блин, хуже рыбьего жира!

– Так, Серега уже поел, – пошутил Филипп. – Ему не накладываем.

Завтрак четвертого дня проходил в тягостной, но, в общем-то, дружественной обстановке. Серега кашеварил, остальные сидели за столом, вооружившись ложками, и смотрели голодными глазами, как он помешивает в котелке серо-бурую гущу, давая ей до предела развариться. Периодически кто-нибудь выходил на палубу, убеждался в девственной чистоте горизонта и с унылым видом возвращался. Каша, сваренная на морской воде, обладала специфическим ароматом, но это никого не трогало – съели и не заметили. Подогрелась в котелке вода, бросили в нее остатки заварки.

– На ужин – тушенка, – объявил, облизывая ложку, Затулин и хмуро уставился на полтора ведра картошки, одиноко прозябающие у стены.

– Только без картошки, Ахмет, пожалуйста! – взмолился Филипп. – Я серьезно тебе говорю, это есть невозможно. Представь, мы съедим эту дрянь, а завтра нас найдут – и что? Организмы уже отравлены!

– Хорошо, – поколебавшись, согласился Ахмет. – Картошку оставим на потом. На ужин суп из тушенки. Разрешаю съесть только полбанки.

– Ну, едрит твою!.. – расстроился Федорчук. – И ведь не поспоришь.

– Полбанки? – изумился Филипп. – Ладно, Ахмет, однажды мы тебе припомним.

А на улице температура была плюсовая! Баржа выходила из зоны тайфуна. Море волновалось, но уже не столь возмущенно, а как бы по инерции. Можно было расстегнуть фуфайки. Ветер дул порывами. Облака продолжали нестись на запад, но в них наблюдались разрывы, сквозь которые голубело небо. Баржа дрейфовала в гордом одиночестве, горизонт во все стороны был чист. Никто не задавался вопросом «Где мы?». И так понятно, что четверо солдат удалялись в океан. Остатки льда, прилипшие к бортам, откололи за несколько минут, скорее по привычке, чем по суровой необходимости. Все, что не упало за борт, затолкали в ведра. Сходили в трюм – затычка держалась, воды на полу практически не было.

– Ну что, Ахмет, найдешь нам занятие? – осторожно осведомился Филипп. – Нельзя допустить, чтобы военнослужащие бездельничали. Можно, скажем, политинформацию провести, укрепить наши знания и боевой дух. Расскажи что-нибудь такое, чтобы душа завернулась.

– А укрепить боевой дух было бы кстати, – задумчиво изрек Серега. – А то мне как-то шухерно становится, пацаны. Получается, что мы сбежали из Советского Союза, плывем в Америку. С оружием!..

– Не говори, – покачал головой Филипп. – В то время, когда мировой империализм развязывает истеричную гонку вооружений, в самый разгар холодной войны, когда проклятая западная военщина только ищет повод, чтобы напасть на миролюбивый Советский Союз, – и тут такой подарок: четверо голодных караульных уже готовы напасть на Соединенные Штаты.

– Ты иронизируешь? – насупился Серега.

– Я предельно серьезен, – надулся Филипп.

– Ну хватит, – поморщился Ахмет. – Хрен вам, а не лекция. Вы и так умные. Объявляю парково-хозяйственный день. Чистим, драим, наводим порядок. Выбить одеяла, помыть полы и картошку. Желающие могут постираться. – Он как-то подозрительно поводил носом. – Нежелающим тоже не повредит. Танцуют все, короче говоря. Замеченные в лености и ненадлежащем исполнении своих обязанностей освобождаются от ужина. Вот с этого начните. – Он выстрелил пальцем в обшивку аппарели, болтающуюся на ветру. – Оторвать ее к чертовой матери. Чего она душу терзает?

– Сто одна картофелина, – скорбно объявил Федорчук, демонстрируя великолепие, разложенное на газетке у стены. – Отмыты до блеска. Красота.

Он словно издевался, разложил картофелины в десять шеренг – получился идеальный боевой порядок. Картофелины некрупные, словно калиброванные, чуть больше куриного яйца. Во главу боевого порядка Федорчук водрузил единственную, отличную от остальных, какую-то корявую, крупную, раздвоенную.

– Сыграем в сто одно? – неловко пошутил Серега.

– Надо же, центурия, – удивился Филипп. – А это кто? – Он ткнул в корявый клубень, возглавляющий строй. – Центурион?

Прошла неделя с памятного вечера, как разъяренная стихия оторвала баржу Т-36 от пирса. Море успокоилось, лишь иногда под порывами ветра начинало пучиться, но до светопреставления дело не доходило. Временами появлялось солнце, но его быстро закрывали набегающие тучи. Иногда прорывался дождь, но собрать воду не получалось – лишь по каплям. Растопленный лед уже ликвидировали, а теперь жалели, что поспешили. Заметно потеплело, топили печку лишь в том случае, если надо было что-то приготовить. Ночами сохранялся холод, но выручали одеяла и прочее тряпье, которого было вдоволь.

Когда выглядывало солнце, солдаты собирались на палубе или влезали в рубку. Они вглядывались в горизонт до мути в глазах, но ни разу за всю неделю не увидели ни одного судна! Пару раз доносился гул – над облаками пролетал самолет. Но кто это был, гражданский или военный, оставалось загадкой. Парни держали себя в форме, стирали одежду в морской воде, подшивали воротнички, постоянно искали себе занятие, чтобы не думать о еде. Но нехватка пищи с каждым днем ощущалась сильнее. Тушенка кончилась. Отвратительная субстанция под названием свиной жир уже не вызывала отторжения. Экономиться на куреве не получалось. Все яростно дымили, и после каждой выкуренной папиросы ненадолго возникала иллюзия сытости.

Исследовав уровень питьевой воды в баке, они приняли непростое решение сократить пайку воды на брата до половины кружки в день. В холод жажда донимала не сильно, но когда пришло тепло, организм стал требовать больше жидкости. Бойцы кляли свою недальновидность – почему так быстро израсходовали растаявший лед?! Парни еще улыбались, шутили, беззлобно подтрунивали друг над другом, но лица их уже осунулись, глаза ввалились, физиономии все больше обрастали щетиной. Вследствие постоянной качки нарушалась координация движений, людей постоянно тянуло в сон.

– В буржуйке будем печь картошку, – подумав, сообщил Ахмет. – Чтобы не пропало ничего во время чистки. А там уж как хотите – можете с кожурой есть, можете чистить.

– Меня сейчас стошнит, – пожаловался Филипп. – Эта дрянь насквозь пропитана соляркой, а вы еще предлагаете ее не чистить?

– Ничего, – ухмыльнулся Ахмет. – Скоро будем почитать за деликатес.

– Если выживем…

– Какая норма? – Серега набычился и явно нервничал – голод не тетка. – По паре штук на брата за один прием?

– Шестнадцать за сутки, – тут же подсчитал Филипп. – Получается на шесть суток, и пятерка – на развод.

– Как быстро ты считаешь, – удивился Федорчук. – Я так не умею.

– Тебе и не надо, – вздохнул Филипп. – Вроде бы нормально получается, вот только кто мне объяснит, пацаны, где мы будем через шесть суток?

Товарищи подавленно молчали. У них пока еще оставались силы сопротивляться голоду и мыслить разумными категориями.

– По штуке за один прием, – вынес безжалостный вердикт Затулин. – Хватит на двенадцать суток. И пятерка на развод, – закончил он со вздохом.

– Маловато, – разочарованно буркнул Серега.

– Жиром будем догоняться, – осклабился Филипп. – Отличное средство обмануть желудок. В этом жире калорий, между прочим, – как в экзотическом авокадо.

– Что такое авокадо? – спросил Федорчук.

– Не знаю, – пожал плечами Филипп. – Не ел никогда. Только читал про него. Фрукт такой тропический. Самый калорийный в мире продукт. Штуку съел на завтрак – и весь день довольный.

Вечер седьмого дня ознаменовался приготовлением картошки в мундире. Солдаты сгрудились возле печки и зачарованно смотрели, как под грудой угольков картошка обрастает горелой корочкой. Ели все, даже Полонский, до последнего момента убежденный, что не прикоснется к этой дряни ни за какие коврижки. Он аккуратно очистил свою долю, дуя на пальцы, обнюхал ее со всех сторон, брезгливо скривился, зажал нос и принялся пробовать пищу зубами. Дух солярки был в избытке, работали рвотные рефлексы, но другого выхода не имелось. Картошка оставалась картошкой, какие бы насильственные действия к ней ни применялись.

– Она и в Африке картошка, – простодушно заявил Федорчук.

Он за минуту уничтожил свою порцию и уставился голодными глазами на Полонского, который еще гадал, с какой бы стороны ее попробовать зубами.

На «десерт» каждому досталось по три глотка подогретой воды.

– Что поел, что радио послушал. – Серега пожал плечами, изучив ощущения в желудке.

– Хорошо, если утром проснемся, – проворчал Филипп, которого почему-то очень угнетала съеденная картошка с «техническими добавками».

Этой ночью парни долго не могли уснуть. Страх Полонского передавался остальным. Люди помалкивали, сосредоточенно сопели.

– Есть хочу, – вдруг утробно вымолвил Федорчук.

– Надо же, новость, – хихикнул Полонский. – Ты прямо первооткрыватель, Вовка.

– А как у нас на судне с крысами? – вдруг задумался Федорчук. – Мерзость, конечно, но вроде мясо, нет?

– Не рыба, да, – сглотнув, подтвердил Полонский. – Нормальный мясной продукт четвертой категории. Ты видел хоть одну крысу на этой барже?

– Нет.

– Вот и я не видел. И никто не видел. Чего спрашиваешь? Крысы не идиотки, они, в отличие от людей, чуют грядущее кораблекрушение, успели, мерзавки, смотаться на сушу.

– А что насчет рыбалки? – тут же нашелся Федорчук.

Солдаты задумались. В поднятой теме что-то было, но возникали сопутствующие вопросы.

– Ну хорошо, – начал рассуждать Ахмет. – Опыт прожитых лет мне подсказывает, что в океане рыба водится. Представим, что под нашим днищем она блуждает просто непугаными косяками. Хотя я сомневаюсь, что в этом течении ее очень много. Удочку сообразим из обломанной антенны. Вместо лески используем капроновую веревку. Крючок заменит загнутый и наточенный гвоздь. Возникает вопрос: чем приманивать и на что, собственно, ловить?

– Берешь кусок мяса, насаживаешь на крючок и ловишь, – подсказал Полонский. – Можно и на картошку попробовать, но что-то мне подсказывает, что мы зазря ее изведем.

– Можно блесну сообразить, – сказал Серега. – Из ножа или еще какой фиговины. В общем, стоит подумать, пацаны. Ну не верю, – возмутился он. – Неужели мы не можем ничего придумать? Как жили люди, потерпевшие кораблекрушение, на необитаемых островах? Тот же Робинзон Крузо? Или эти… которые у Жюля Верна на «Таинственном острове»?

– Ну ты хватил, – засмеялся Полонский. – У Робинзона провианта было – гора! Ему общения по жизни не хватало, а всего остального – хоть завались. Козы, птицы, рыба… Хочешь, удочкой лови, хочешь, сетью, можно силки на пернатых ставить, а козы ему давали не только мясо, но и молоко, сыр, масло. Он один производил продуктов столько, сколько наш среднестатистический колхоз не делает. А ту четверку на «Таинственном острове» жизнь вообще баловала. Работай, развивайся, природа щедра и хлебосольна, ни тебе парткомов, ни тебе профкомов…

– А чем тебе парткомы не угодили? – ревниво среагировал Серега.

– Прости, увлекся, – спохватился Филипп. – Ты прав, Серега. Лучше что-то делать, чем вообще ничего не делать. Не получится – хоть время проведем, приблизим час нашего радостного спасения.

Утром взорам рядового состава караула, вылезшего на свежий воздух, предстало занимательное зрелище. По палубе, давно оттаявшей от снега, под лучами утреннего солнца бегал кругами сержант Затулин. Он был обнажен по пояс, тяжело дышал, обливался потом, хотя температура не превышала восьми градусов по Цельсию. Пробегая мимо рубки, Ахмет сипло бурчал: «Восемнадцать… Девятнадцать…» На двадцатом круге он пошел шагом, начал делать разминку, приседания, потом принялся отжиматься от палубы.

Командир покосился на праздно любопытствующих подчиненных и буркнул:

– Чего уставились?

– Хлеба нет, так хоть зрелище, – вздохнул Полонский. – Мы бы лучше полюбовались на вертолет с символикой Тихоокеанского флота, но ладно, раз его нет… Ахмет, скажи, ты это всерьез? Такое занятие избавит нас от холода и жажды или только усилит то и другое?

– Вот поэтому я и не заставляю вас повторять мои движения, – проворчал Ахмет. – А мне это нужно. В здоровом теле здоровый дух, понимаете? Если хотите, присоединяйтесь, если нет – приказывать не имею права. А мне вот, в отличие от вас, лентяев, уже неплохо. – Он развернул плечи, надменно улыбнулся, но что-то пошло не так.

Сержант покачнулся, побледнел и прислонился к борту.

После обеда произошло еще одно событие. На подгибающихся ногах в кубрик втащился Вовка Федорчук со счастливой улыбкой и двумя полными ведрами. В них была вода, хотя на поверхности плавали подозрительные масляные пятна, отливающие перламутром.

– Вода, – торжественно объявил Федорчук, пристраивая ведра у стены. – Из двигателя слил. С маслицем, с солярочкой, но это ерунда. Там еще немного осталось – с полведра можно отжать.

Солдаты оживились, столпились у ведер. Серега сунул в воду грязный палец, за что едва не получил по шее, поднес его к глазам, понюхал, сделал скорбное лицо.

– Дегустировать будем? – спросил Филипп.

– Кто? – сглотнул Серега.

– Ты.

– Почему я?

– Ну как почему, – начал разглагольствовать Филипп. – По мнению некоторых мыслителей, вся наша жизнь – это медленная мучительная смерть. Есть множество способов ее ускорить.

– А ну отставить философию Гегеля, – поморщился сержант. – Ладно, расступились со своими нежными желудками. – Он опустился на колени, зачерпнул кружку почти доверху, выдохнул с таким видом, словно собрался выпить кружку спирта, сделал несколько осторожных глотков, печально воззрился на Серегу и передал ему посудину.

– Родничок живой? – без надежды вопросил Полонский. – Полный букет, кто бы сомневался. Серега, пока не пей. Подождем полчаса. Если наш сержант кеды не отбросит и в козленка не превратится…

Но жажда была сильнее разума. Серега сделал три глотка. Федорчук слегка позеленел, но проглотил чуток сомнительной жижи.

Филипп закашлялся, однако чувства юмора не утратил.

– Полная гармония с картофелем.

– Пить можно, – заключил Ахмет. – Только осторожно. Дневной рацион увеличиваем на полкружки. Ведра в угол, никому не подходить. Не вздумайте перемешивать эту воду с нормальной питьевой. Будем закаляться, товарищи солдаты.

Навязчивая идея Сереги Крюкова поймать рыбу принимала маразматические очертания. Обломки антенны для удилища не годились, гнулись и ломались. Он долго возился в трюме, отыскал тонкую стальную трубу не первой свежести, привязал к ней веревку с загнутым гвоздем. Получившийся крючок Серега по итогам раздумий обмотал паклей, смазанной свиным жиром, поплевал на него для надежности. Солдат посмотрел на небо как бы в поисках участия и забросил сомнительную снасть в море. Остальные невольно заинтересовались. Люди сгрудились у борта, ждали.

За час никто не клюнул, в чем не было ничего необычного. Возможно, рыба в здешнем течении не водилась, или она была не дура, чтобы вестись на невкусную паклю. Кончилось тем, что пакля размокла и сползла с гвоздя. Серега вытащил снасть, и все разочарованно уставились на голый крюк.

– Бесполезно, Серега, – резюмировал сержант. – Так ты ничего не поймаешь. Хватит жир переводить. Но попытка достойная, считай, что мы ее оценили.

– И что же делать? – стушевался Серега.

– Червей накопай, – подсказал Полонский.

– А ты что сделал полезного? – Затулин строго покосился на него. – Вовка воду добыл, Серега рыбу ловит, а с тебя какой прок, Филипп?

– Зарубку сделал над кроватью, – сообщил Полонский. – Восьмую. Двадцать четвертое января тысяча девятьсот шестидесятого года. Вот только в днях недели путаюсь. Да и ну их к черту.

Восьмые сутки завершились точно так же, как и все предыдущие. Печеная картошка, уничтоженная в гробовом молчании, «усиленная» пайка воды, от которой не прибавилось тяжести в организме, но дышать стало легче. После ужина упрямый Серега снова поволокся на палубу. Он не терял надежды извлечь еду из мрачных океанических глубин. Караул готовился отходить ко сну, когда он приволокся, ворча, что рыбалка сегодня никудышная. Но парень на всякий случай закрепил снасть за бортом, так что оставалась вероятность, что утро будет добрым. От комментариев товарищи отказались. Серега скинул бушлат, сунул его под голову и гордо замолчал.

– Непривычно как-то, пацаны, – глухо прошептал Полонский. – Трудное послевоенное детство, страна в разрухе, да и в пятидесятые было несладко. А вот не припомню, чтобы на полном серьезе испытывал голод. Нас из Ленинграда в сорок первом с матерью эвакуировали в Новосибирск вместе с заводом расточных станков. Она там работала на сборочном участке. Мама рассказывала, что голодали зверски, даже для рабочих пайка была урезана, люди у станков от голода качались. Но что я помню? Мне один год тогда был. А потом вроде все нормально, жили в двухэтажном бараке на улице Бурденко, не жировали, конечно, мясо пару раз в неделю, но ежедневно картошка, капуста. В Сибири с продуктами серьезных затруднений не было. А потом с каждым годом лучше становилось. Мать в гору пошла. Начальником цеха ее назначили. Единственная женщина в руководстве на заводе! Въехали в квартиру с высокими потолками – в отдельную, представляете? У меня своя комната была, до школы пять минут ходьбы, до электротехнического института, куда я поступил после школы, – восемь…

– Но ты сейчас в армии, нет? – напомнил Ахмет.

– Призвали, семестр не дали доучиться. Но это ерунда, отслужу – пойду дальше, местечко забронировано. В шестьдесят шестом закончу, стану инженером по летательным аппаратам.

– Отца не было? – спросил Серега.

– Был когда-то, – неохотно отозвался Филипп. – Кадровый военный, погиб в сороковом. Только заделал меня, а через месяц… – развивать эту тему Филиппу не хотелось, товарищи и не настаивали. – Всю жизнь прожили вдвоем с мамой. Она вторично замуж не вышла, все работа, карьера, потом меня накручивала, чтобы школу закончил на одни пятерки и обязательно поступил в институт. Пунктик у нее такой: личной жизнью жертвовать, но чтобы у сына было высшее образование. Без оного, по ее мнению, в современной жизни никуда. В последнее время появился на горизонте один ухажер, партийный функционер из райкома. – Тут в голосе Полонского заиграли ироничные нотки. – Дядька, в принципе, терпимый, хотя со своими закидонами. Может, маман не упустит свой шанс, пятьдесят уже скоро, пора и о себе подумать. А у нее фигура, между прочим, знаете, какая сохранилась? – хвастливо заявил Филипп. – Как у девушки двадцатилетней.

– Хреново вам, интеллигентам, – прокряхтел Федорчук. – Сложно все у вас по жизни. И не представить вас рядом с фрезерным станком. Что же вы, такие умные, всю жизнь в сибирской глуши прозябаете?

– Ничего себе глушь, – присвистнул Филипп. – Этот город наполовину Ленинград… ну, вернее, на пятую часть. Уйма народа туда переехала и не вернулась после войны, множество заводов, институтов. Население уже под миллион, Академгородок недавно построили, сам Хрущев его освятил.

– Я тоже по летательным аппаратам хотел определиться. – Ахмет меланхолично вздохнул. – В летное училище поступал, да вот не вышло.

– По девчонкам надо меньше швыряться, – подколол Серега. – Знаем мы, товарищ сержант, твою слабую сторону, доложили нам уже.

– Первым делом девушки? – встрепенулся Филипп. – А самолеты потом?

– Ладно, не ерничайте, – проворчал Ахмет. – С армии вернусь, еще раз все обдумаю. А что касается голода, то помню, пацаны, как в нашем районе жили в сорок шестом. Весь хлеб, все мясо отправляли эшелонами в Ленинград. Наесться там не могли бывшие блокадники, а у нас из-за них голодуха цвела знатная. Грибов и ягод практически не народилось, ловили рыбу, бабы корешки в лесу собирали – все в котел шло. Потом наладилось, колхозы в совхозы укрупнили, сносная жизнь началась. Мы всю войну у себя в Татарии провели. Семья большая, отцу на фронте в сорок втором под Харьковом обе ноги отшибло, да еще и с головой неладно стало. Хорошо, что дяди и тети по отцовской линии помогали. Я ведь только по отцу татарин, мать у меня бульбашка, круглая сирота. В тридцать шестом она переселилась из Бобруйска, вскоре с отцом познакомилась и давай каждый год детей строгать, пока война не началась. Оттого и магометанин из меня хреновый – мамаша сбила с праведного пути.

– А я все никак не могу взять в толк, почему ты на татарина не похож, – сообразил Серега. – Вроде должен, а не тянешь…

– У меня всю жизнь какая-то неразбериха, – усмехнулся Ахмет. – Переезжали по району несколько раз, даже в пионерах не был, представляете? Ногу сломал, год сиднем сидел, на дому учился, все сдал, а в пионеры не приняли. Обидно, черт возьми.

– Зато меня дважды принимали, – похвастался Федорчук.

– Серьезно? – удивился Филипп. – Понравилось, что ли?

– Пришлось. Нас ведь в сорок первом из Донбасса эвакуировали, фриц туда подходил. До пятидесятого года на окраине Куйбышева жили, в частном секторе. С голодом, кстати, в Поволжье все нормально было – что после Гражданской, что после Отечественной. Прекрасно помню, как ведро картошки и пару кочанов на месяц тянули. А однажды к соседям с обыском пришли. Они на продуктовых складах работали, воровали тушенку – посадили все семейство. Вступил в пионеры, потом в семье изменились обстоятельства. Отец-фронтовик получил распределение в родное Сталино, бывшую Юзовку. Он же горняк у меня потомственный, специалист по прокладке горных тоннелей. Ну и покатили в Донбасс. Явился в новую школу, а там еще только принимают ребят в пионеры. Я давай им объяснять, мол, пионер я уже, а им запрос было делать лень. «А что, – говорят, – давай еще раз примем. Ты же не развалишься, нет?» Приняли, не развалился. Так с пятидесятого на Украине и остаемся – мама жива, отец тоже. После школы в шахту пошел, женился в тот же год перед армией на скорую руку. Вот отслужу, детишки пойдут.

– Главное, чтобы ты присутствовал при их зачатии, – сострил Полонский.

– Уж не волнуйся, буду присутствовать, – не обиделся Федорчук.

– А нас вот никуда не эвакуировали, – с нотками превосходства в голосе сообщил Серега. – Мы из Крюково. Это станция под Москвой, где фашисты себе хребет сломали. В аккурат до Крюково дошли, а вот дальше – хрен, остановили их, а потом назад погнали. Жалко, что мне только годик был, – пожаловался Серега. – А то бы тоже поучаствовал. В версте от станции мы жили, в погребе прятались. Старшая сестра меня туда затащила, когда маму взрывом убило. Так и сидели в погребе на трескучем морозе, а рядом бой шел, станция из рук в руки переходила. А потом подошли сибирские дивизии и погнали фрица к чертовой матери. Мне порой кажется, мужики, что я помню все эти бои. – Голос у Сереги сделался каким-то зачарованным. – Взрывы, якуты в атаку идут, сестренка меня собой прикрывает.

– Нормальная память на генетическом уровне, – сумничал Полонский. – А что отец?

– Вернулся после ранения в сорок втором. Тяжелая контузия, комиссовали. Он сейчас на станции работает, как и прежде, в паровозном депо составы формирует. Послушайте, пацаны, – Серега задумался. – Я вот тут размышляю… Нас ведь мертвыми объявят, разве не так? Восемь дней прошло, как мы пропали. Искали нас, должно быть – не нашли. Обломки кораблекрушения, вся фигня. Подумали, что баржа в шторм затонула и мы вместе с ней. Они же не знают, что мы тут плаваем… пока живые. Мы давно в нейтральных водах, кто тут станет нас искать? Что же получается? Теперь нашим родным похоронки пришлют? Мол, погибли чуваки при исполнении супруж… тьфу, воинского долга, вечная им память, все такое.

– Про то, что погибли, наверное, не напишут, – мрачно поведал сержант. – Пропали без вести. Мол, долго искали вертолеты, самолеты, катера, все подразделения Тихоокеанского флота. Ты прав, Серега, в нашей ситуации один хрен – что погибли, что пропали без вести. Объявят мертвыми, и все дела. Черт, ведь мать не выдержит! – Голос сержанта дрогнул.

– И у меня маман чувствительная натура, – помрачнел Филипп. – Хотя женщина морально крепкая, через такое прошла, мужиками руководить научилась. Вот и получил сынок высшее образование, епть его!..

– И у меня с отцом может всякое произойти. – Серега вздохнул. – Вроде держится, работает много лет, но сердце слабое, может не вытянуть.

– А у меня вообще жена, – жалобно протянул Федорчук. – И что ей теперь делать?

– Ну, свадьба не поминки, можно и повторить, – к месту пошутил Полонский.

Солдаты лениво похихикали под возмущенное гудение Федорчука.

– Но это полбеды, – добил товарищей Ахмет. – Мы служили в режимной части, пропали накануне важных учений, которые держало на контроле советское правительство. С одной стороны, мы могли, конечно, сгинуть в шторм, с другой стороны, могли и дезертировать с оружием в руках. Никто не видел, как баржу унесло в океан. А если видели, могли не заметить, что на борту остался караул. Нам ничто не мешало податься в бега, покинуть судно до шторма, отсидеться в скалах, пробраться на юг, вступить в контакт с японцами, которые часто вторгаются в наши территориальные воды, поскольку с какого-то хрена считают их своими. А если вскоре выяснится, что мы выжили в шторм и дрейфуем с оружием в направлении вероятного противника, то это еще один повод заподозрить нас в измене. Вот и получается, что нашим родным не только принесут печальные новости, но и будут проводить обыски в домах, допрашивать, мотать нервы. Наши имена будут сношать на всех углах, запишут в предатели.

– Но это же не так! – Серега привстал, исполнясь негодования. – Ты чего несешь, Ахмет? Мы же свои, советские, не предатели. Мы же за нашу партию, за Родину.

– С огнем комсомольским в груди, – поддакнул Филипп.

– Да хоть бы и так! – закипел Серега. – Глупо подозревать нас в государственной измене! Нас унесло штормом, мы ни в чем не виноваты.

– Это мы знаем, – вздохнул Ахмет. – А компетентные органы даже не догадываются.

– В борту есть пробоина, – напомнил Филипп, – свидетельствующая о том, что мы хотели выброситься на берег.

– Это положительный момент, – согласился Ахмет. – Но все равно как-то зыбко.

– А помнишь, Серега, мы как-то спорили, – напомнил Филипп. – В войну люди тысячами попадали в плен, и всех их автоматически объявляли изменниками Родины. Ты орал с пеной у рта, что это правильная политика партии.

– Разумеется, – фыркнул Серега. – Раз попал в плен, значит, предатель. Бейся до конца, погибни в бою, в крайнем случае застрелись, но только не попади в позорный плен.

– А то, что брали контуженых, раненых, кончались боеприпасы, нечем было обороняться и застрелиться, у людей просто не было сил и возможности что-то предпринять, – это ты в расчет упорно не брал. Мол, единичные случаи, нисколько не влияющие на общее положение дел.

– Ты к чему? – насторожился Серега.

– А ты подумай. Четверых караульных волей обстоятельств унесло в океан, они не предатели. Но хоть лбом о стену бейся, чтобы это доказать.

– Но это же другое! – возмутился Серега. – В нашем случае обязательно разберутся, поймут, что мы ни в чем не виноваты!

– Другое, говоришь? – хмыкнул Филипп. – Разберутся? А почему же в тех «единичных случаях» не разбирались? И не надо сваливать на неразбериху войны. Из немецких концлагерей в аналогичные советские людей отправляли пачками после войны, особо не разбирались. И не ори, Серега, что я антисоветчик, ничего подобного. О таких перегибах говорил еще Хрущев на двадцатом съезде. Партия согласна, что при Сталине переборщили, и нужно долго разгребать это дерьмо. Так что мои слова – никакая не крамола.

– Может, подеретесь? – с надеждой пробормотал Федорчук. – Хоть какое развлечение. Рыцарский турнир, то, се. Я вообще не понимаю, о чем вы тут надрываетесь. Конечно, нас найдут, во всем разберутся, сейчас же не война. Если не подохнем тут от голода, пока нас искать будут…

– А Гончарову-то досталось, поди, – сменил тему Ахмет и злорадно захихикал. – Будет знать, напыщенный гусак. Побежал к бабе, караул бросил, то есть грубо нарушил положение устава. А теперь ни караула, ни баржи. Пусть отвечает по всей строгости. Вы только прикиньте, пацаны. Органы будут досконально разбираться во всем случившемся, почему солдаты пропали, а он целый, где был, как допустил? Обязательно всплывет романтическая история, раскрутят весь клубок, красота! Жену его вот только жалко, несчастная женщина.

Тема оказалась занятной. Солдаты отвлеклись, припомнили похождения сержанта, который примчался на баржу за несколько минут до катаклизма, изгнанный девчонкой с красивым башкирским именем. То есть успел к самой раздаче. Он тоже ответил бы по всей строгости, а так обошлось. От коллектива не отрывался, отлично проводил время…

Вечером двадцать шестого января на судне воцарилась паника! Возмутителем спокойствия стал Серега Крюков. Он ворвался на кубрик, где товарищи пекли картошку, взбудораженный, весь на нервах, и стал орать, что с крючка минуту назад сорвалась громадная рыбина! Он ее почти вытащил, она болталась над бортом, упитанная, просто красавица, вдруг махнула хвостом, сорвалась и ухнула обратно в пучины! Вот несчастье! Возбужденные товарищи бросились на палубу, едва не затоптали его. Возможно, у Сереги действительно что-то сорвалось, рыбина сбежала в океан вместе с гвоздем и веревкой. На палубе валялась погнутая удочка-труба, а на ее конце болтался разлохмаченный обрывок. Серега в отчаянии плясал, хватался за голову, порывался перелезть через борт, испытывал такой трепетный экстаз, что товарищам пришлось его оттаскивать. Люди перегибались, всматривались в мутные воды.

– Она что, идиотка? – зачарованно шептал Полонский. – Клюнуть на голый гвоздь!

– Так она ни разу в жизни гвоздя не видела, – фыркнул Федорчук. – Вот и стало дуре интересно.

Серега отчаянно заикался, разводил руками, показывая, какая рыбина у него сорвалась. Люди возбудились, бросились за веревками, гнули гвозди, точили их о наждачный камень. Затулин притащил еще одно «удилище», насквозь проржавевшее и весьма похожее на коромысло. Крутили паклю, пожертвовав остатками свиного жира. Закинули обе удочки и напряженно уставились на воду. Временами поводили «леску», проверяя, не потяжелел ли гвоздь. Текли минуты, но ничего не происходило. Руки затекли от напряжения. Надежда сменялась разочарованием. Второй идиотки в обозримом пространстве не нашлось, а первая, видимо, была слишком испугана, чтобы дважды попадаться на одну и ту же удочку.

– Дьявол, да тебе померещилось, – разочарованно шептал Полонский. – С голодухи чего только не нафантазируешь!

– Померещилось?! – Серега в возбуждении чуть не врезал ему по челюсти. – Да что ты понимаешь?! Я рыбу поймал! Вот такую! – Он снова показывал, злясь, что товарищи ему не верят.

– Послушайте, мужики! – Федорчук замороченно тер лоб ладонью. – Это, конечно, все хорошо, но мы вроде картошку оставили в печке, нет?

Бойцы взревели в четыре глотки. Да пропади она пропадом, эта рыбалка! Про картошку в буржуйке совсем забыли! Будь проклят горе-рыбак! Они побросали удочки, бросились в кубрик, выли от отчаяния, обнаружив в печке сморщенные угольки. Солдаты вытаскивали их, перебрасывали с ладони на ладонь, лихорадочно дули, ели картошку в неочищенном виде – горелую, усохшую, насквозь пропитанную соляркой, проклинали свою забывчивость и товарища, который их так некстати отвлек.

А посреди ночи их разбудил душераздирающий вопль! Парни очнулись, уставились друг на дружку при огоньке догорающей свечи. Страшные, опухшие лица, воспаленные глаза. Их было трое, и снова в компании не хватало Сереги! А с палубы неслись пронзительные вопли, резали слух. Снова этот неугомонный!..

– Может, поймал чего? – с надеждой вопросил Федорчук. – Он ведь говорил перед сном, что спать не хочет, еще немного порыбачит.

Отталкивая друг дружку, забыв обуться, солдаты устремились на палубу и встали, впечатленные зрелищем.

– Офигеть!.. – ошарашенно пробормотал Федорчук. – Картина Падло Пикассо.

– Пабло, – машинально поправил Полонский.

– Какая хрен разница!

Ночь была в разгаре. Море монотонно вздымалось. В разрывах между облаками горели нереально яркие звезды. Посреди палубы разгорался костер. Груду березовых чурбанов, облитых маслом, бойцы сложили несколько дней назад и накрыли брезентом. Рядом с занявшимся пожарищем подпрыгивал и истошно вопил, махая руками, ефрейтор Крюков! В отблесках пламени казалось, что он исполняет зловещий экзотический танец. Появление товарищей его нисколько не смутило. Его лицо было обращено к морю, он прыгал и истошно голосил.

– Господи, закопайте кто-нибудь это сокровище, – пробормотал Полонский. – Что-то шарики разбежались у этой страстной натуры. Эй, Серега, ты развиваешь координацию и паранойю?

– Да пошли вы все! – взволнованно плевался Серега. – Я видел судно, ей-богу, пацаны, я видел судно! Красный огонек вон там, совсем недалеко! – Он тыкал пальцем в море, а ноги продолжали его подбрасывать. – Честное слово, пацаны, я думал, что немного посижу, порыбачу. Ничего не клевало, чуть вздремнул, а когда проснулся – смотрю, огонек вон там. Да что вы стоите, зенками лупаете? – разозлился он. – Я точно говорю, там было судно! Кричите громче, они должны услышать!

Он охрип, уже не мог кричать. Люди прозрели. А вдруг?.. Чем черт не шутит? Никакого огонька в темноте не просматривалось, но парни стали дружно орать, семафорить конечностями, прыгать. Серега кинулся к костру, принялся ворошить ногами разгорающиеся чурки, чтобы быстрее занялся огонь. Несколько минут на палубе дрейфующей баржи царило форменное безумие. Солдаты корчились, орали простуженными голосами на фоне дрожащего пламени. Но снова ничего не происходило! Помощь из мрака не шла. Опомнившись, Ахмет отдал приказ всем заткнуться. Воцарилась тишина. Люди вслушивались в приглушенный рокот океана.

Потом сержант повернулся и мрачно уставился на нервно дрожащего Серегу.

– Что? – выкрикнул тот.

– Ничего, – вздохнул Ахмет.

– А что это было, пацаны? – задумался Федорчук.

– С Серегой происходит что-то пугающее, – удрученно вымолвил Полонский. – То рыбу поймает, а потом она куда-то пропадает, то красные огоньки в голове блуждают.

– Сам ты псих! – взвился оскорбленный ефрейтор. – Это у вас в головах непонятно что блуждает, а с моей все в порядке! Нет у меня галлюцинаций, ясно? Я зуб даю, что видел судно! Вот как вас сейчас вижу!

– Ты видел огонек, – напомнил Ахмет.

– А что это, по-твоему? – надрывался Серега. – Просто так огоньки по океану бегают? Киты светятся?

– Далеко был огонек-то? – спросил Филипп.

– А я знаю? – Серега смутился. – Ну, далеко, наверное.

– Странно, – пожал плечами Филипп. – По неписаному закону моряки обязаны помогать всем, кто терпит бедствие. Не заметить нас они не могли. Но почему-то решили не подходить.

– Может, браконьеры? – задумался Затулин. – Занимаются незаконным промыслом, им контакты не нужны. На испытания советских баллистических ракет браконьерам плевать, они про это даже и не слышали.

– Браконьеры в нейтральных водах? – засомневался Филипп.

– Может, и не нейтральные здесь воды. Попробуй разберись, куда нас несет.

Они продолжали всматриваться и вслушиваться, потом сообразили, что мнутся на палубе босиком. Неуютно, хотя температура была определенно плюсовая.

– Пойдемте спать, мужики, – обреченно вымолвил Ахмет. – Нечего тут гонять энергию, еще сильнее есть захочется. Мы пойдем, Серега, не возражаешь? – Он усмехнулся, глядя на понурого товарища.

– Ой, да идите куда хотите. Хоть в декрет, – отмахнулся Серега. – А я еще немного посижу, костер затушу. Нечего ему зазря гореть.

Утром следующего дня на море воцарилось затишье. Над водой поднялся густой туман, похожий на кисель. Баржа дрейфовала сквозь сиреневые завихрения. Над бортами возвышались четыре головы и вращали ушами во все стороны. Позднее туман рассеялся, и снова установилась депрессивная картина – бескрайняя серая гладь под рваными кучевыми облаками. Иногда из облаков проливался дождь. Ввиду скоротечности осадков собирать влагу было глупо. Солдаты ловили ее ртами. Иногда воцарялась ветреная погода. На девятый день ударил пятибалльный шторм, суденышко раскачивалось, свистел ветер. Солдаты сидели в кубрике в обнимку с ведрами с масляной водой и следили, чтобы не пролилось ни капли. Шторм затих, и начиная с этого дня, стихия больше не свирепствовала. Температура повышалась с каждым днем, хотя ночами по-прежнему было прохладно.

– Лето, как у нас в Сибири, – пошутил Полонский. – Фуфайку можно расстегнуть.

Дни тянулись как резиновые. Рыба не ловилась. Горизонт был пуст. Определить текущие координаты было невозможно. Днем жарило солнце, донимала жажда. В такие моменты всем хотелось забиться в трюм и никуда не высовываться. В один из этих дней Федорчук сделал попытку попить морской воды, потом долго плевался, проанализировал ощущения и признался, что пить захотелось сильнее. Солдаты похудели, осунулись, западали глаза. От йодистого воздуха и соленой воды кожа дубела, покрывалась серой сеткой. Соль въедалась в поры. Они продолжали оглядывать море, но надежда узреть судно таяла с каждым днем. Судя по всему, баржа действительно находилась в районе, объявленном советским правительством небезопасным для судоходства.

Бойцы опять искали себе занятия. Играли в города, но быстро надоело. Отыскали в тумбочке наполовину чистый блокнот, огрызок карандаша, стали резаться в морской бой. Но тоже быстро приелось. Затулин ежедневно вглядывался в лица солдат. Нет ли первых намеков на то, что готовы слететь с катушек? Не за горами нервный срыв – скандалы, выяснение отношений, психоз. А когда под рукой четыре автомата и запас патронов, любая ссора может кончиться печально. Но люди держались, никто не срывался, дальше дружеских подтруниваний дело не заходило.

Талантливый где не надо Полонский нарисовал на чистых листах примитивные игральные карты, разрезал бумагу перочинным ножом. Он рассказал, как мама в детстве запрещала ему играть в карты. Почему-то его родительница считала, что это удел уголовников и прочих падших слоев населения. Потом парень послюнявил пальцы и начал сдавать колоду. Теперь компания резалась в дурака, осваивала покер, другие «развивающие» игры. Но и эти занятия не могли отвлечь их от голода и жажды. Все чаще взоры бойцов устремлялись к тающим запасам картофеля и баку с питьевой водой. Эта сила была неумолима, люди еле сдерживались.

В чтении тоже находили спасение. Даже Федорчук однажды взял книжку и стал читать. При этом он усердно морщил лоб, пытаясь усвоить премудрости приключений всадника без головы. Полонский невольно принялся за ним наблюдать и подловил момент, когда Федорчук воровато поглядел по сторонам, оторвал уголок страницы и быстро сунул в рот.

– Вкусно? – удивленно спросил Филипп.

Федорчук смутился, покраснел.

– Теперь понятно, – сказал Филипп, – почему такая толстая книжка внезапно стала тонкой. Страничку прочитал – скушал, очень удобно. А если товарищи после тебя захотят почитать?

– Так вы уже читали, – пробормотал Федорчук. – Зачем во второй раз?..

– Лично я люблю перечитывать интересные книжки, – объяснил Полонский. – Оттого они и интересные, что их постоянно перечитывают. Боже! – Он схватился за голову. – Докатились. Хотя… – Парень задумчиво уставился на стопку потрепанной литературы, лежащую у стены.

Кто же в детстве, читая потрепанные книжки, не отрывал от них уголки с номерами страниц и не совал в рот?

– Кстати, неплохое средство обмануть желудок, – подал голос сержант. – Пока еще желудок разберется, что его надули, пока примет ответные меры. Я тоже грешен, иногда подкрепляюсь таким образом. Только не надо съедать страницы целиком, товарищи бойцы. Едим поля и уголки. Остальное – чистый цинк, в нем мало полезного для здоровья. И «Мартин Иден» Джека Лондона не надо кушать. – Он покосился на книгу известного американского писателя, лежащую сверху стопки.

– Почему? – не понял Серега. – Потому что он проклятый империалист?

– Потому что он библиотечный империалист.

Пробежку по утрам сержант Затулин уже не делал. Последняя попытка сохранить здоровый дух в здоровом теле, предпринятая 28 января, закончилась плачевно. Он пробежал положенные двадцать кругов, а когда начал делать разминку, ноги внезапно подкосились. Ахмет побледнел, схватился за борт, а подбежавшим товарищам с виноватой улыбкой объяснил, что резко закололо в боку, помутнело в голове, и в ближайшие дни он от «исцеляющих» упражнений, наверное, воздержится.

Было 30 января, сумерки укладывались на океанскую гладь, когда сержант Затулин после угрюмого созерцания поредевших шеренг картошки принял волевое решение урезать пайку.

– За восемь дней мы съели шестьдесят четыре картофелины, товарищи бойцы, – сказал он дрогнувшим голосом. – Осталось тридцать семь. Свиной жир закончился. Мы сами видели, как рядовой Федорчук чуть не сломал себе руку, пытаясь что-то выскрести со дна. Такими темпами мы через четыре дня выложим зубы на полку. Нельзя это делать, парни. Попробуем растянуть удовольствие. Сегодня еще поужинаем, а с завтрашнего дня будем съедать по одной картофелине в день. Пайка воды остается прежней, но отдаем предпочтение воде с мазутом. То, что в баке, остается неприкосновенным запасом. Я не понял! – Сержант нахмурился. – Чего это мы тут плаксивые личики сделали и чуть не плачем?

– Ахмет, нас же уже шатает, – потрясенно прошептал Серега. – Мы не выдержим.

– Должны выдержать.

– Замечательно, – восхитился Филипп, покрываясь смертельной бледностью. – Получается, что мы умрем не через четыре дня, а через восемь. Это окрыляет.

– Мы не умрем. – Сержант скрипнул зубами. – Пусть умирают слабаки, а мы не такие. Мы выдержим, не сломаемся. Мы не какие-нибудь дохлые капиталисты, которые даже воевать отказываются без утреннего кофе и свежего постельного белья.

– Отличная речь, Ахмет, – похвалил Филипп. – А главное, короткая. Я не понимаю, причем здесь капиталисты, но ладно, тебе виднее. Заметь, мы не собираемся устраивать бунт и требовать усиленного питания. В глубине души мы понимаем, что ты прав. Но все равно это грустно, Ахмет.

– Как не хочется умирать, – прошептал Филипп, когда вечерняя пайка была съедена и солдаты лежали на матрасах, готовясь к отбою. – До сегодняшнего дня все это казалось мне бездарным сном. А сейчас прозрел – ведь это по-настоящему, с каждым днем становится хуже. Мы обречены, помощь не придет. Можно не ждать, когда закончатся эти восемь дней. Организму не прикажешь.

– Нужно приказать, – проворчал Ахмет.

– А он, зараза, чихал на мои приказы. Ладно, Ахмет, стонать не буду. В крайнем случае, посмотрим, что там у нас с загробной жизнью.

– Загробной жизни не существует, – фыркнул Серега.

– Я слышал об этом. А признайся, Серега, ведь хотелось бы? Вечные сады, солнышко, люди улыбаются, живут дружно, никакой нужды, все по справедливости.

– Коммунизм, что ли? – напрягся Крюков.

– Ну, почти, – допустил Филипп, сдерживая смех. – Только работать не надо. А не эта беспросветная чернота, о необходимости которой нам вещает воинствующий материализм.

– Но это правда, – возмутился Серега. – Не существует потустороннего и загробного мира, не существует бога. Все свои дела ты должен сделать в этой жизни. Лишь отсталые богомольцы верят в эту сладкую сказочку о вечном блаженстве в раю. Чушь позорная!

– Ладно, поживем – увидим, – проворчал Филипп. – Не хочу я с тобой спорить.

– Все-таки крамольный ты тип, Полонский, – посетовал Серега.

– Нужно настучать, конечно, – согласился Филипп. – Сообщить куда следует. В сороковом году таким вот образом на моего отца настучали, старшего батальонного комиссара Страхова. Всю жизнь верой и правдой служил Советской власти. На озере Хасан в тридцать восьмом личным примером поднимал бойцов в атаку. Грамотный комиссар, член партии, по уши был предан ее делу. Но нет, пришли однажды ночью, забрали, пришили участие в троцкистской группировке, кулаками выбили признание, хотя он и слов-то таких не знал. Сгинул в застенках, мать даже весточки не получила. Ее спасло лишь то, что официально они не успели зарегистрироваться, жили вместе, а оформить отношения не могли. Фамилия у нее осталась девичьей. Да плюс неразбериха в бюрократической отчетности наших органов. Оттого и жизнь ей не сломали товарищи чекисты.

Несколько минут стояло тоскливое молчание.

– Просто так у нас не арестовывают, – проскрипел Серега. – Значит, имелись основания.

– Реабилитировали папашу. Посмертно, но все-таки. Его просто так забрали, по ложному доносу того карьериста, что дышал отцу в затылок и хотел занять его начальственную должность. Мать в пятьдесят восьмом проявила упорство, дошла до самого верха и узнала фамилию мерзавца. Бывший батальонный комиссар Заклуцкий. В сорок втором он сдался немцам вместе со штабом Второй ударной армии предателя Власова. Сдох как собака через год. Напился в хлам в немецком кабаке и попал под грузовик, перевозящий снаряды.

– Слушайте, и без вас тошно, – простонал Федорчук. – Что вы душу-то тянете? Давайте о чем-нибудь добром. Эх, сейчас бы Любашке моей сообщить, что я жив. Похоронила уж меня, поди.

– Какая добрая тема, – подивился Филипп. – Я тоже постоянно мечтаю о таких телефонах, которые можно носить с собой и звонить в любую точку нашего необъятного глобуса.

– Это как? – не понял Серега. – Рация, что ли, такая?

– Да мне без разницы, как эту штуку назовут. Пусть рация. Ведь научились передавать радиосигнал на расстояние. Изображение тоже научились передавать, у буржуев даже прибор такой объявился – телевизор называется. Можно кино посмотреть, не выходя из дома, или, скажем, новости, концерт интересный глянуть.

– Это не только у буржуев, – проворчал Затулин. – В нашей стране тоже научились принимать и передавать телевизионный сигнал. Скоро каждый сможет купить такую штуку. Дорогая, правда, будет, зараза.

– Начитались, блин, фантастики, – фыркнул Серега. – Не нужны нам эти разлагающие буржуинские штучки. Хотя домой я бы весточку сейчас отправил. Что же делать-то, чуваки? Отец мне сызмальства твердил: если котелок варит, голодным не останешься. Ну, варит. Что дальше? Рыба не ловится, чем приманить – хрен ее знает. Птичку не подстрелишь – ни одной еще не видел.

– И не увидишь, – фыркнул Филипп. – Чайки и альбатросы обитают там, где берег виден. А здесь в какой стороне этот берег?

– Мне сосед-милиционер рассказывал еще до призыва, – необдуманно начал Ахмет. – Он на зоне строгого режима в Восточной Сибири надзирателем одно время работал. Жуткие истории излагал про тамошние порядки. Несколько раз такое случалось на его памяти. Сбегают зэки из колонии, а местность безлюдная, сплошь тайга, никаких населенных пунктов, до ближайшей дороги – десятки верст пересеченной местности. А жрать ведь надо, верно? Из зоны много не унесешь. Так они берут с собой постороннего, желательно молодого, безропотного или опущенного зэка, парят ему мозги, мол, ты парень свой, всем очень нравишься, идешь с нами в побег. Тот и рад стараться, бежит вместе с ними. И невдомек остолопу, что он при этой компании – передвижной продуктовый склад и ничего больше.

– Как это? – не понял Федорчук.

– Да очень просто. Если повезет, погоня, скажем, отстала, на дорогу выбрались или транспорт нашли, то отпускают бедолагу. Или убивают – бритвой по горлу и в кусты. От настроения зависит, от обстоятельств. А если дело швах, голодуха у горла, перспектив никаких, то режут парня, разделывают, самые лакомые куски кладут в котомку, чтобы хватило на несколько дней.

Филипп издал гортанный звук, едва не выстрелив из желудка съеденной картошкой. Протестующе зарычал и заворочался Федорчук.

Начал возмущаться Серега:

– Вот, Ахмет, ты, конечно, парень нормальный и наш командир, но набить бы тебе морду, чтобы не нес такую ахинею. Вот скажи, зачем ты нам это рассказываешь?

– Я дух ваш поднимаю, – проворчал Ахмет. – А заодно информирую об экзотических аспектах современной жизни. Ну, извините, если перегнул. Чего вы тут набычились и окрысились?

– Пройтись бы по тебе высоким слогом, – вздохнул Филипп. – В смысле, многоэтажным. Да энергию тратить жалко. Ладно, давайте спать, а то с этой голодухи жуткая муть в голову лезет.

Утром бойцы сдавленно хихикали, когда проснулись раньше Федорчука и обнаружили, что он лежал в обнимку с топором! Обнял его как родную жену, терся щекой о проржавевший обух, пускал пузыри.

– Опасно тут у вас, – посетовал Филипп, проглатывая гогот, рвущийся из горла.

– А чего это он? – Серега сделал страшные глаза. – Зарубить нас хочет?

– Нет, он боится, что мы его разделаем и съедим. – Ахмет хрюкнул. – Будет защищаться, не хочет в кастрюлю. Так, мужики, быстренько его связываем, – зашептал он. – Серега, ты отрубаешь Вовке голову, чтобы не орал, Филипп шинкует ногу на бефстроганов, а я побежал печку топить.

Когда Федорчук проснулся и в панике стал озираться, товарищи ползали по матрасам, давясь от хохота. Их лица побагровели, они надрывно кашляли, бормотали что-то неразборчивое. Федорчук уставился на топор, густо покраснел.

– Вставай, Вовочка, просыпайся, – хрипел Ахмет, хватаясь за живот. – Сейчас тебя мамочка в садик отведет.

– Все нормально, Вовка, все нормально, – вторил ему Филипп. – Тебе нечего стыдиться, у всех у нас одинаковое психическое заболевание.

Вспомнили, что завтрак с этого дня отменяется, вся надежда на далекий обед. По инерции чистили зубы, споласкивали лица в соленой воде. С каждым днем эта процедура делалась менее привлекательной, неуместной в текущих условиях. Разогрелся котелок на печке. Солдаты давились теплой водой, игнорируя привкус мазута и солярки. Полкружки на нос только раздразнили, им казалось, что теперь в один присест можно выпить целый бак.

– Но в этом есть и свои плюсы, – пытался развеселить компанию Ахмет. – Ничто так не притупляет голод, как жажда.

– Положительных моментов действительно хватает, – согласился Филипп. – Во-первых, не нужно бегать на стрельбище и через сутки заступать в караул. Во-вторых, решительно отпадает необходимость в туалетной бумаге.

Солдаты слабели с каждым днем, но пока еще хватало сил натужно хихикать, отвлекаться и совершать вылазки на палубу. Излишне говорить, что в морском пейзаже перемен не наблюдалось, помимо того, что все чаще устанавливался мертвый штиль, облака на небе становились спорадическим явлением, а температура воздуха повышалась с каждым днем.

– В жаркие страны плывем? – беспокоился Серега.

– Будем Советскую власть на штыках устанавливать, – лениво подтрунивал над ним Филипп.

В один из дней они стали свидетелями любопытного зрелища. Филипп растопил печку, поставил на нее котелок с морской водой. Он где-то раздобыл кусок фанеры, и когда вода закипела, водрузил ее над котелком. Несколько минут он с задумчивым видом держал ее над водой, дожидаясь, пока на фанере соберется конденсат, аккуратно перевернул и с блаженным видом стал его слизывать. Товарищи тут же сели в кружок и уставились на него голодными глазами.

– Голова пока работает, – объяснил Филипп. – Всякие знания в ней вертятся, нужные и не очень. Опреснительной установки у нас нет, но кое-что из подручных материалов можно сообразить. Соль при выпаривании разлагается и в получаемом конденсате отсутствует. Эту влагу можно пить.

Он еще немного подержал лист над водой и протянул Затулину. Сержант осторожно его перевернул, недоверчиво слизнул, уважительно глянул на Полонского. Мол, есть что-то в высшем образовании, навязываемом мамой.

– Капля в море, – вздохнул Федорчук, слизывая свою порцию.

– Дьявол, занозу в язык всадил! – заныл Серега, яростно присосавшийся к фанере.

В последующие полчаса солдатам было чем заняться. Они сгрудились у печки и жадно смотрели, как покрывается живительной влагой фанерный огрызок. «Пили» по очереди, блаженно щурились, закатывали глаза.

– Весь день так можно сидеть, – с довольным видом сообщил Федорчук. – Правда, толку никакого, все равно пить хочется, но приятно. И время провести можно. А морской воды у нас до хрена.

– Вот только растопки совсем не до этого слова, – нахмурился сержант. – А нам еще картошку в чем-то печь надо. Да и спички не вечные – четыре коробка осталось.

– Четыре коробка – это и есть до хрена, – усмехнулся Филипп. – Все в порядке, командир, растопку на корыте можно найти. В трюме доски, есть пила, сломаем несколько переборок между каютами. В них нет ничего ответственного, а дерева хватает. Жарковато, конечно, будет, – допустил он. – Но, с другой стороны, жар костей не ломит. Что для нас важнее?

– Эта баржа – социалистическая собственность, – не подумав, брякнул Серега. – Ее нельзя уродовать и пускать на дрова.

Все уставились на него как на заговорившего оленя.

– Правильно, – удивленно заметил Филипп. – Баржа – самая что ни на есть социалистическая собственность. Но главная ценность социалистического государства – в чем, Серега?

– В чем? – набычился Крюков.

– В людях, комсорг ты хренов.

Серега запыхтел. Возразить было нечего.

– Хорошо, – решился Ахмет. – Добываем дрова, но только не утопите мне это корыто, когда усердствовать будете.

Теперь в буржуйке практически постоянно потрескивали дрова, а в кубрике царила атмосфера русской бани. Большую часть времени солдаты проводили на палубе, куда перетащили несколько матрасов. Каждый день в 14:00 они пекли в буржуйке по четыре картофелины, ели вместе с кожурой. Шатались по палубе, пока хватало сил, слизывали конденсат, который для истощенных организмов был подобен дробине в туше слона. К седьмому февраля на желтеющей газетке осталось восемь картофелин. Парням не хотелось думать о том, что будет дальше. Серега периодически забрасывал удочки, но рыба не ловилась. Филипп предложил сконструировать сеть, забросить ее за кормой, но дальше проекта дело не пошло – выплетать изделие было не из чего. За три недели они не видели ни одного судна, не считая химерических красных огней, пригрезившихся Сереге. Видимо, баржу действительно подхватило одно из течений, пересекать которое капитаны остерегались.

Движения людей становились заторможенными, потухли глаза, впали животы. Реакция замедлялась, слова они теперь произносили очень тихо и зачастую неразборчиво. Никто уже и не мечтал, что однажды их спасут. Но рядовой Полонский продолжал делать зарубки на стене в кубрике, подсчитывал дни и недели.

– Двадцать два дня кругосветки, – пошутил он седьмого февраля, вырезая ослабевшей рукой отметину на стене.

В этот день они съели четыре картофелины. У Ахмета мелькнула мысль растянуть пайку на два дня, но он подумал и отказался. Одна картофелина в день поддерживала хоть какие-то силы. Уж лучше ничего, чем такое издевательство.

Ночью на восьмое февраля Ахмет проснулся. В горле зверствовала знойная Сахара, разъедала стенки рта. Сил шевелиться не было никаких. Печка прогорела, температура в кубрике была нормальная. Свеча в алюминиевой кружке еще не растаяла, ее хватало примерно до середины ночи. Мглистое свечение озаряло помещение на судне. До бака с водой было четыре шага. Можно добраться до него на цыпочках, зачерпнуть кружкой, напиться, и никто не увидит.

Ахмет изгнал из головы крамольную мысль и разозлился. Откуда она взялась?

Федорчук протяжно застонал и явственно произнес:

– Любаша, я сам за водой схожу, посиди дома.

Он резко перевернулся на спину, захрапел и нечаянно задел ногой Полонского. Тот проснулся и начал медленно подниматься. Парень словно выбирался из могилы – зловеще, исторгая прерывистые хрипы. Глаза горели в полумраке потусторонним огнем, в них отражалось зыбкое пламя свечи. Филипп не видел, что Ахмет не спит. Несколько мгновений он сидел, словно вспоминал, где находится, с чем это связано и почему ему так плохо. Потом с кряхтением начал подниматься. Он блуждал как сомнамбула и отдавил Федорчуку пятку. Тот взбрыкнул, но предпочел не просыпаться. Полонский схватился за стену, перевел дыхание. Присел на корточки перед шеренгой последних картофелин, долго всматривался, протянул руку, чтобы взять крайнюю, но передумал. Рука зависла. Он, поскрипывая, распрямился и побрел, держась за стену, к баку с водой. Филипп открыл его почти бесшумно – отвел в сторону стопорный рычаг, приподнял крышку. Донеслось тихое позвякивание. Филипп вооружился кружкой и стал просовывать ее на дно, чтобы зачерпнуть воду.

Ахмет затаил дыхание, сердце его сжалось. Но тут с Филиппом что-то приключилось. Он застыл в раскоряченной позе журавлика, не донеся кружку до живительной влаги, всхлипнул, зашмыгал носом. Рука с пустой кружкой медленно возвращалась. Филипп поставил ее на пол, воровато огляделся – не стал ли кто свидетелем его минутной слабости? – пристроил на место крышку, натянул рычаг.

«Умница, – подумал Ахмет. – Так держать».

Филипп еще немного поколебался, встал на корточки и пополз к своей лежанке. Он повалился со стоном на скрученное одеяло.

Завозился Серега.

– Ты чего тут куролесишь?

– Ничего… – огрызнулся Полонский и тут же захрапел.

Теперь Серегу понесла нелегкая в неизведанные дали. Он тупо уставился на храпящего Филиппа, тряхнул взъерошенной головой, разлохматил ее пятерней еще больше и начал пробуждаться. Еще одному мертвецу надоело лежать в могиле. Он побрел на подгибающихся ногах по замысловатой траектории, зацепил ногой картошку, охнул, опустился на корточки, вернул ее на место. Вздохнул, двинулся дальше, остановился возле бака.

У Ахмета опять заныло сердце, но снова пронесло. Серега выплюнул непечатное слово, взялся за стену и заскрипел по ступеням.

«Удочки проверять пошел», – догадался Ахмет.

Их закрепили на корме, и гвозди, обмотанные паклей, постоянно тянулись за судном. Сон не шел. Сержант вертелся, пытался думать о чем-то приятном: о разнотравном луге у реки за околицей родного поселка, о милой женщине с красивым именем Гульгена, которая старше его на четыре года, но он все равно связался бы с ней на всю жизнь! Ее печальные глаза не шли из головы. Зачем ей этот тип из секретной части, с которым даже поговорить не о чем? Чертовы бабы с детства не знают, чего хотят!

Серега вернулся минут через десять. Скрипели ступени, он что-то бормотал под нос, искрометно выражался. Стоило предположить, что рыбалка не задалась, если не хуже – снасти могло затянуть под баржу и переломать. Ахмет помалкивал, разговаривать не хотел. Серега повалился на лежанку, уставился в потолок, потом глаза его затянула паутина, они закрылись.

Днем девятого февраля в торжественной обстановке – не хватало только оркестра! – истощенный караул съел последнюю картошку. Федорчук облизал закопченные пальцы, скорбно шмыгнул носом. Бойцы удрученно смотрели друг на друга. Все исхудали, ввалились щеки, обмундирование висело мешком. Из глаз сочились гнойные выделения. Щетина благополучно превращалась в бороды. У Ахмета и Сереги растительность на лице смотрелась еще прилично, сержанту даже шла окладистая борода. У Федорчука все топорщилось клочками. У Полонского под носом кустился неопрятный пучок. Козлиная бородка, похожая на метелку, делала его жалким и тщедушным.

– Хорошо, но мало, – вздохнул Серега.

– Самое время появиться помощи, – сказал Филипп. – Еда закончилась, где вы, люди?

Солдаты выбрались на палубу и в тысячный раз уставились на горизонт. Ничего новенького. Баржа дрейфовала, смещаясь на юго-восток, но людям на палубе казалось, что она неподвижна. Высоко в небе летел самолет, оставляя инверсионный след. Солдаты задрали головы. Для этого им пришлось опереться на что попало.

– Летят и ничего не знают, – вздохнул Серега. – Буржуи проклятые, им и дела до нас нет.

– Через три дня закончится вода из двигателя, – с напряжением проговорил Ахмет. – В пресном баке осталось пять или шесть литров. Это еще на шесть дней, если не снизить пайку.

– Куда уж снижать, – проворчал Филипп. – Наперстками пить будем?

– Итого на девять дней, максимум на десять, – продолжал Ахмет. – Можно выпаривать конденсат – еще какое-то время продержимся. Но спичек осталось два с небольшим коробка, не разгуляешься.

– Дурят нашего брата, – возмутился Федорчук. – В этих коробках не шестьдесят спичек, как должно быть, а от силы пятьдесят или сорок пять. Сера отваливается, чиркалки изнашиваются, многие спички не горят, а вспыхивают и сразу тухнут. А говорят, что советское – значит, отличное.

– Анекдот вспомнил, – ухмыльнулся Филипп. – Зоя Космодемьянская сидит перед немецкой конюшней, пытается поджечь, спичками чиркает. Та же история – не горят, ломаются. Немецкий часовой сзади подходит, смотрит через плечо. «“Гомельдрев”? – говорит, а сам лыбится. – Ну, дафай-дафай».

– На зону бы тебя отправить за такие анекдоты, – посетовал Серега.

– Кончилось то время, – усмехнулся Филипп. – А что крамольного в анекдоте? Зоя ведь не виновата, что в Гомеле не научились делать спички.

– Пацаны, я, кажется, вижу остров по левому борту, – заявил Федорчук.

Новость стоила того, чтобы всем напрячься. Ребята проследили за его взглядом. Еще минуту назад горизонт был чист, а теперь на нем объявилась бугристая шишка. Это явственно был не корабль. Мутная клякса посреди океана. Она приближалась, и появилась возможность оценить скорость течения. Она была вполне приличной. Клякса быстро обретала очертания, монолитность. Вырисовывались глыбы скал, груды камней в воде, кусты и приземистые деревья в средней части острова. Это был незначительный клочок суши – диаметром чуть больше ста метров. Люди затаили дыхание, смотрели как зачарованные на этот природный феномен. А он был уже рядом, баржа проплывала примерно в двух кабельтовых от него.

За монолитным крапчатым утесом, заросшим развесистыми деревьями, открылась бухта – живописная, нарядная. Акваторию загромождали причудливые валуны – сросшиеся, острозубые, напоминающие хребет доисторического ящера, разлегшегося под водой. В прибрежных водах носились и кричали птицы! Волны мягко выплескивались на берег, отползали, оставляя пену, искрящуюся на солнце.

– Там птицы, пацаны… – жалобно прошептал Филипп, невольно перегибаясь через борт. – Гадом буду, это птицы. Их же в пищу можно пускать. Вот бы пострелять… Ахмет! – Он с надеждой уставился на старшего по званию. – Там же море еды, неужели мимо проплывем?

– И что ты предлагаешь? – Затулин стиснул зубы. – Остров необитаем, людей там нет, что им делать на крохотном клочке суши? На буксир его возьмем? Спустим шлюпку, чтобы добраться до острова? Ты удивишься, Филипп, но на этой барже нет шлюпки. Она предназначена для прибрежного и речного плавания.

– Вплавь? – предложил Серега.

– Не доплывем. В одежде, с оружием… Не в той мы форме, пацаны. Триста метров, не меньше. Потонем, к чертовой матери.

– Жалко, Ахмет, уплывает же!.. – Федорчук в отчаянии вцепился в борт. – Что же делать-то, парни?

– Да ничего не делать. – Филипп отвернулся, чтобы не видеть уплывающую красоту, побелели участки кожи на лице, свободные от волосяного покрова. – Этот остров нам как кроту морковка, пускай себе плывет к той-то матери.

А через час они столкнулись с еще одним занимательным явлением.

Бойцы сидели в кубрике и обдумывали планы на ближайшую недолгую жизнь, когда с лестницы спустился побледневший Серега и хрипло возвестил:

– Лодка. А в ней покойник.

– Где? – чуть не хором спросили товарищи.

– Рядом, – лаконично отозвался Серега. – Двадцать метров. Была далеко, а сейчас рядом. Лодка, а в ней покойник.

– Серега, ну какая еще лодка? – простонал Филипп. – Ты на солнце перегрелся?

– Резиновая, – вздохнул Серега. – А в ней покойник. – Он чуть не волоком потащился обратно.

Интрига в докладе имела место. Озадаченные солдаты потащились на палубу, где и констатировали – Серега прав. Уму непостижимо, откуда принесло эту штуку, но ее тоже подхватило течение, и в данной точке пространства оба суденышка встретились. Рядом с левым бортом «танкиста» покачивалась на волне и неумолимо приближалась к барже плоскодонная, резиновая и уже порядком приспущенная лодка. Вода еще не заливалась через край, но в недалеком будущем могла захлестнуть суденышко и отправить на дно.

В лодке лицом вверх, вытянув руки по швам, лежал мужчина, обнаженный по пояс. Острые скулы и распахнутые раскосые глаза выдавали японца, китайца или корейца. Редкие волосы топорщились на макушке. Мужчина определенно был мертв, причем не один день. Тело разлагалось. Кожу на груди покрывали трупные пятна, такие же «украшения» пестрели на лице, на тонких, практически прозрачных ушах. Глаза опоясывали фиолетовые круги. Страдалец был до безобразия худ. Кости выпирали, из плеч торчали острые ключицы.

Возникало такое ощущение, что лодку с пассажиром неудержимо влекла к барже какая-то сила! Она подплыла вплотную, ткнулась в борт. Солдаты испуганно смотрели на нее сверху. Казалось, что разлагающийся мертвец сейчас откроет глаза, поднимется и полезет на баржу.

– С добрым утром называется, – икнул Филипп. – У вас все в порядке, сэр? Хреновая примета, однако, мужики, – встреча с мертвецом.

– У нас тут сплошь хреновые приметы, – проворчал Серега и всмотрелся. – Глядите, рядом с ним котомка лежит. Может, еда или питье? Давайте спустимся?

– Спускайся, – разрешил Ахмет, украдкой перекрестившись.

Да, с исламом у сержанта Советской армии как-то не складывалось.

– Но помни на всякий случай, Серега, если человек умер от голода и обезвоживания, то сомнительно, что у него в котомке найдется еда или питье.

– А может, его того… убили? – с натугой выдавил Федорчук.

– Видимых повреждений на теле нет. Этот горемыка просто плавал в лодке. Видимо, долго. Сперва ему повезло, что не попал в шторм. Припасы кончились, несколько дней под палящим солнцем – и ау… Видите, как он лежит? Расслабился человек, смирился с тем, что умирает, смотрел на небо и ждал конца.

– Жуть какая, – передернул плечами Филипп. – Как представлю, что и мы так можем…

– Типун тебе на язык, – прорычал сержант. – Умирать приказа не было, да, собственно, и не будет.

– А что за хрен такой с горы? – проворчал Серега, всматриваясь в разлагающиеся черты мертвеца. – Косоглазый какой-то, явно не русский.

– Да кто угодно, – пожал плечами сержант. – Скажем, рыбак с японского судна. Траулер потерпел катастрофу, затонул, спасся только этот, скитался по морю, дрейфовал точно так же, как и мы. Явно в спешке прыгал в лодку – в ней даже весел нет. А может, изгнали парня из команды. Провинился в чем-то…

– Или беглец из Северной Кореи, – предложил иную версию событий Полонский. – Бежал морем, вдоль берега, попал в шторм, унесло в открытое море, весла потерял – а куда на этой лодке без них?

– А что не так с Северной Кореей? – не понял Серега. – Зачем из нее бежать? Там ведь тоже социализм.

– Вот именно… – отвернувшись, прошептал Филипп.

– Все-таки темный ты, Полонский, – покачал головой Серега. – Ни черта не понимаешь в международном положении. Товарищ Ким Ир Сен, за которого народ горой, убедительные победы народной власти, щедрые урожаи, о которых капиталистам только мечтать… Я бы понял еще, сбеги он из Южной Кореи в Северную.

– Ладно, – отмахнулся Филипп. – Будем считать, что он бежал из Южной. Чего делать-то с этим подарком, Ахмет? Мы же не собираемся употребить его в пищу? Заманчиво, конечно… – Он попытался скорчить саркастическую ухмылку.

Громко икнул Федорчук.

– Мы не употребляем в пищу себе подобных, – строго сказал Ахмет. – Давайте подождем, он должен от нас отвязаться. Мы в разных весовых категориях. И хватит тут плести про страшные приметы. Чтобы больше я такого не слышал.

Предположение сержанта оказалось верным. Некоторое время лодка с жутковатым грузом терлась о борт, не желала отклеиваться. Солдаты не спускали с нее зачарованных глаз.

Федорчук молитвенно шептал:

– Ну уходи же, мужик, чего ты до нас докопался?

Полонский порывался перекреститься, но так и не воплотил свое жгучее желание.

Потом лодку внезапно отнесло от баржи, она закачалась на волнах, вода едва не хлынула через борт. Покойник продолжал таращиться в небо пронзительным взором. Дистанция росла, и вскоре солдаты облегченно вздохнули. Лодочку отнесло довольно далеко. Она продолжала двигаться тем же курсом, но уже отдалялась. Вода от усилившейся качки протекала в лодку, она просела. Парни не стали дожидаться, пока покойник переселится в море, отвернулись, побрели в кубрик.

День 9 февраля прошел в гробовом молчании. Две кружки воды на весь караул. Серега оторвал корешок от «Пятнадцатилетнего капитана», порезал его ножом и принялся жевать ломкую массу, пропитанную засохшим клеем. Остальные тоскливо на него смотрели.

– Что делаешь? – превозмогая отвращение, спросил Полонский.

– Ем, – невозмутимо отозвался Серега. – Сейчас покушаю, наберусь сил и лягу спать.

«Набирался сил» он в корабельном клозете, где Серегу рвало. Парень издавал душераздирающие звуки, и всем казалось, будто это происходит с ними.

Утром 10 января Федорчук вспомнил, что сегодня у него день рождения. Двадцать один год – солидный возраст для мужчины.

– Нужно устроить большой праздничный сабантуй, – объявил Полонский.

По такому случаю разлили по кружкам воду с соляркой, чокнулись, пожелали Вовке всех жизненных благ и выпили. Сержант шутливо крякнул, выдохнул, словно хлебнул именно то, что нужно, занюхал рукавом.

– Хорошо пошла? – удивился Серега.

А через пару часов Крюков снова отмочил номер. Он спустился в кубрик, весь какой-то зажженный, с горящими глазами. От голода бойца качало, но двигался он вполне целенаправленно – к пирамиде с автоматами Калашникова. Парень забрал свой автомат, вставил магазин, задумчиво уставился на подсумок, в котором обретались три запасных рожка, забрал и его и, не глядя на товарищей, поволокся к выходу.

– Снова этому чудику что-то сорока на хвосте принесла, – заявил Федорчук.

– Вестник ты наш… – вздохнул Полонский. – Что на этот раз привиделось? На нас напали пираты?

– Эй, боец! – окликнул Серегу Затулин. – А ничего, что ты вот так приходишь, забираешь оружие без спроса?..

– Ах да, – сказал Серега и остановился.

Глаза его горели, он сжимал автомат обеими руками.

– Мужики, там такое!.. – Парень снова повернулся, шатко поднялся по лестнице и вывалился наружу.

Сержант сглотнул, растерянно уставился на товарищей.

– Вот черт! – Ахмет грузно поднялся, едва не свернув буржуйку, добрался до пирамиды, тоже вооружился и поволокся за Серегой.

– Автомат такой тяжелый, раньше легче был, – жаловался за его спиной Полонский.

Товарищи разбирали оружие, пристраивались в хвост.

Картина под голубыми небесами, затянутыми кучевыми облаками, вырисовывалась любопытная. Серега Крюков пристроился на корме у заднего борта, передернул затвор и чего-то ждал. Остальные рассредоточились рядом, вытягивали шеи. Морская гладь была испещрена барашками, вздымалась пенистая волна.

– Смотрите, – хрипло пролаял Серега. – Видите, какая фигня?

Товарищи проследили за его взглядом и застыли в благоговейном почтении. Баржа дрейфовала с приличной скоростью, а за ней рассекал волну острозубый крупный плавник, похожий на парус! Он двигался волнообразно, с переменной амплитудой, отставал, догонял судно, внезапно оказывался слева, потом вдруг перемещался на правый борт. Рыба из воды не появлялась, но постоянно находилась рядом с поверхностью.

– Мужики, это же акула!.. – восхищенно прошептал Полонский.

– Неужели, – процедил сквозь сжатые зубы Серега. – А я подумал, что «Наутилус».

– А откуда здесь акулы? – не поверил Федорчук.

– Тундра ты, Вовка, – выдохнул Затулин. – Акулы приплывают даже во Владивосток, чего уж говорить об открытом океане. Черт, эта падла чувствует, что люди на барже беззащитны, ждет, не бросят ли ей чего-нибудь покушать.

– Вот же дура, – хмыкнул Вовка.

– Эта дрянь довольно долго за нами вьется, – сообщил Серега. – Я случайно ее заметил, решил, что померещилось, потом смотрю – точно плавник. И не просто мимо плывет, а за нами тащится. То слева появится, то справа. Я давай за ней следить. Она совсем близко подошла, почти под борт, здоровенная, мать ее!.. Ну я и подумал, а почему не подстрелить?

– Акулы съедобные? – зачем-то спросил Федорчук.

– Съедобные, – отозвался Полонский. – Невкусные, но съедобные. Деликатес – это акулий плавник. Из него суп варят и буржуям в ресторанах за бешеные деньги скармливают.

– Вот я и подумал, – развивал свою интересную мысль Серега, – если нашпиговать ее свинцом, она ведь подохнет, никуда не денется. А если залпом по ней ударить? Вот только патроны… – он озабоченно покосился на сержанта… – Нам потом отвечать за них, нет? Посадят на губу, под трибунал отдадут?

– Точно, Серега, – согласился Филипп. – Лучше с голода подохнуть, но только не на губу.

У сержанта Затулина уже блестели глаза. Организм наполнялся силами. Зашевелились извилины, заметались мысли. Это же полное и бесповоротное решение главной проблемы: голода! Тварь определенно крупная, ее на месяц всей четверке хватит!

– Прикормить бы ее чем-нибудь, чтобы поближе подошла, – бубнил Серега. – Может, кровью? А что, давайте я плечо расковыряю, а вы меня подержите. Она же тупая, не сообразит.

– Акулы не тупые. – Полонский тоже волновался, зубы выбивали дробь.

Его глаза приклеились к акуле, неотступно следовали за плавником, украшенным в передней части острозубым шипом.

– Я читал в журнале «Вокруг света», что акулы не всегда промышляют в одиночку. Однажды к африканскому побережью подошла целая стая, и они дружно, всем коллективом, стаскивали с мелководья кита, который выбросился на берег. Оттащили на глубину, где удобно было есть, и только там приступили к трапезе. Ведь сообразили же, надоумила самая умная, донесла до сознания товарок. Мужики, а вы уверены, что здесь только одна акула?

– Да вроде не видно других. – Серега завертел головой. – Только эта зараза здесь плавает, у нее еще плавник словно обкусанный, видите?.. Слушай, подруга, – лихорадочно забормотал он, моргая слезящимися глазами. – Чего ты там вдали вертишься как неродная? Подходи, не бойся, мы тебя ждем, поможешь нам, чем сможешь. Мужики, что делать будем? – Он с надеждой скользил глазами по лицам товарищей.

– Импровизировать, – вздохнул Полонский. – А давайте действительно кровью подманим? Что нам, крови своей жалко?

Но акула вдруг бросилась вперед – ей надоело ходить кругами! Мощный плавник напористо разрезал волну. Он быстро приближался к левому борту. Миг – и солдаты, вытянув шеи, разглядели у поверхности темно-серое торпедообразное тело, снабженное мощным хвостом. Эта тварь была не меньше двух метров в длину! Она мелькнула под водой и в следующий миг, выполнив впечатляющий вираж, уже ходила кругами слева по борту. Парни, бряцая оружием, припустили на левый борт, снова растянулись в цепь. До акулы было десять метров, она двигалась волнообразными скачками, судя по всему, решила поиграть с советскими солдатами. Рыбина снова сокращала расстояние, не знала, что такое пуля из прославленного советского автомата.

– Гаси ее, пацаны! – хрипло выплюнул сержант.

Огонь открыли все одновременно – того и ждали! Разразился оглушительный грохот! Пули ложились плотно, кучно, вспарывали воду, выбивали из нее фонтаны. Промахнуться с такого расстояния было невозможно. Пусть не все, но основная масса боеприпасов нашла цель. Пули со стальным сердечником пробивали шкуру морского чудовища. Хищница заметалась в агонии, завертелась словно юла. Вода вокруг нее окрасилась кровью. Вот она всплыла, перевернувшись на бок. Было видно, как свинец разрывает белое брюхо, рвет грудные плавники, хищно раздувающиеся ноздри, жаберные щели по бокам туловища. Переломился пополам брюшной плавник. Распахнулась жуткая пасть, унизанная острыми конусами зубов. Создалось впечатление, что сейчас акула заорет.

Дополнительного магазина никому не понадобилось. Морская тварь была мертва. Из вспоротого брюха вываливались кишки, прочие внутренности. Конвульсии еще не закончились, хвост вяло подергивался. Кровь выходила из рыбины толчками, окрашивая воду.

– Что же мы наделали? – в отчаянии вскричал Полонский. – Она же сейчас утонет!

Но рыба почему-то не тонула. Она плавала на поверхности кверху брюхом, метрах в шести от левого борта, и из нее продолжали вываливаться скрученные внутренности.

– Не тонет! – захохотал Серега. – Серьезно, пацаны, оно не тонет! Может, больная нам попалась? Дьявол, как же доставать ее будем? Чего-то мы сразу не подумали. Слышь, подруга! – Он погрозил пальцем мертвой рыбине. – Никуда не уходи, мы что-нибудь сейчас придумаем.

– Автоматы на палубу, живо! – распорядился Ахмет. – Срезать веревки с удочек, тащите еще, да прочнее, и пулей! Связать их вместе, попробуем подцепить ее за жабры гвоздем! Чего застыли, венцы творения? – разорался он. – Нечего тут делать умные лица и предлагать другие варианты! Это вам не куличики лепить в песочнице!

Солдаты позабыли, что их качает на ветру, носились как муравьи в муравейнике, проявляли бешеную активность. Федорчук рубил топором веревки, связывал их вместе морским узлом. Но дистанция между судном и мертвой хищницей увеличивалась! Уже не шесть метров, а восемь, девять… Даже мертвая, она продолжала издеваться и с минуты на минуту могла уйти под воду! Уже осела хвостовая часть, медленно опускалось все остальное.

Ахмет лихорадочно вытягивал веревку, раскрутил ее, надеясь зацепиться загнутым гвоздем за жаберную щель и подтащить добычу к борту. Неудача, промазал! Сержант подтянул веревку, швырнул еще раз. Он же не ковбой, черт возьми! Вытягивали ее все вместе, чтобы быстрее. Бесполезно! Акула отдалялась, даже тонула она зловеще и очень впечатляюще!

К черту! Ахмет принялся стаскивать с себя обмундирование, скинул ремень, сапоги, гимнастерку, вытряхнулся из штанов.

– Ты далеко? – ошеломленно промямлил Филипп.

– А ты догадайся, – злобно выплюнул Ахмет, вскарабкиваясь на борт. – Давайте сюда веревку.

Федорчук швырнул ему конец с гвоздем. Ахмет поймал его и почувствовал, как протяжно заныли мышцы, закружилась голова. Куда он действительно собрался в таком состоянии? Надо торопиться, скоро не хватит этой чертовой веревки! Он перехватил ее в левую руку и прыгнул солдатиком в бездонные пучины! Товарищи изумленно смотрели, как Ахмет вынырнул с выпученными глазами, стал хватать ртом воздух. Конец веревки с гвоздем пока находился при нем. Сержант отлично плавал, но когда это было? На что способен организм, ослабленный голодом?

Плевать! Затулин уже плыл к акуле, неловко загребая левой рукой. План сержанта был ясен без комментариев: зацепить гадину за жабры и возвращаться порожняком, а товарищи совместными усилиями подтащат ее к борту. Акула отдалилась на пятнадцать метров, но длины веревки пока хватало. Она плелась по палубе, извивалась кольцами. Серега первым ее схватил, обмотал вокруг руки, поднялся, широко расставил ноги. Подбежали остальные, тоже взялись.

А сержант Затулин едва плыл. Ему не хватало сил, срывалось дыхание, он передвигался с черепашьей скоростью. Теоретически парень мог добраться до акулы, прежде чем она утонет.

Люди наверху молились: «Ну давай же, давай!»

Пот хлестал градом, парни изнывали от нетерпения, нервно дергались. Они с готовностью попрыгали бы в воду за командиром, но какой смысл? А движения сержанта на подходе к цели становились увереннее, размашки – сильнее. Перед глазами уже стояла наваристая дымящаяся уха в котелке. До заветной рыбины оставалось несколько метров, он готов был поддеть ее крюком.

Вдруг пространство огласил истошный вопль Федорчука:

– Ахмет, назад, акулы!

И снова все пришло в движение. Задергался сержант, завертели головами его товарищи. Не может быть! Со стороны кормы в направлении мертвой рыбины двигались два аналогичных плавника! Они стремительно приближались. Явно не на прогулку вышли, знали, куда плыть! Дистанция молниеносно сокращалась. Ахмет их тоже заметил, паника забилась в глазах. Он уже не успевал выполнить свою историческую миссию!

– Мужики, держите веревку, я отпускаю! – проорал Федорчук, бросаясь к автомату, валяющемуся на палубе.

Он выбил магазин, вытряхнул из подсумка полный, передернул затвор и начал палить. Пулевая дорожка вздыбила воду перед атакующими хищницами, но те неслись как ни в чем не бывало. Федорчук орал, подпрыгивал, топал ногами, рассыпал веером очередь за очередью. Акулы как-то замешкались, сменили направление, подались в обход. Возможно, в них и попали отдельные пули, но это не повлияло на намерения хищниц.

– Пацаны, вытягивайте его, к черту эту рыбину! – Федорчук скинул на палубу отстрелянный магазин, вставил новый и снова начал палить.

Пот разъедал глаза, он практически не мог целиться, не видел, куда стреляет. Ахмет продолжал по инерции плыть, но это было явным самоубийством. Атака акул не захлебывалась. Возник еще один плавник, он приближался с другого направления, чуть правее. Похоже, все хищницы, промышлявшие в округе, почувствовали кровь своей товарки и кинулись обедать, повинуясь инстинкту. Серега и Филипп орали, чтобы сержант плюнул на все и крепче обнял веревку. Они его вытащат! Все правильно, вернуться на баржу своим ходом сержант уже не успевал.

Парни выстроились гуськом, схватились за веревку и поволокли ее в обход рубки на обширную переднюю палубу. Словно бурлаки на Волге! Надрывались жилы, немели руки, они орали в полный голос, подбадривая себя.

Сержанту было трудно разобраться в обстановке. Он гневно вопил, но успел вцепиться обеими руками в веревку. Его волокло по воде, Ахмет чуть не отрывался от нее.

Федорчук, поливающий из автомата, голосил ничуть не тише. У «бурлаков» перепутались ноги, они повалились на палубу, но веревку не выпустили!

Сержант наполовину выбрался из воды и завис под бортом. Он посылал по полной парадигме своих товарищей, местных акул и всю их родню по материнской линии.

Федорчук спохватился, бросил автомат, кинулся к натянутой веревке и принялся вытаскивать из воды сержанта. Он хрипел от боли, веревка обжигала пальцы и ладони. Подбежали Серега с Филиппом, стали активно путаться под ногами. Но как-то справились, тянули.

Ноги Затулина оторвались от воды как раз в тот момент, когда под ним прошла живая торпеда! Акула озлобилась – украли добычу из самого пищевода! В глазах Ахмета бесился ужас, он подтягивал ноги, а акула разворачивалась, снова шла в атаку. Вытянулись четыре руки, схватили сержанта за шиворот, перетащили через борт. И очень кстати – морская бестия вывалилась из воды, взметнув тучу брызг. Пылали воспаленные глазищи, разверзлась зубастая пасть! Животина шлепнулась пузом на воду, ушла под днище. Сержант с протяжным воем повалился на Серегу, оба упали с распростертыми конечностями. Ахмет оказался сверху. Он не мог пошевелиться, лежал с помутненным взором, прерывисто дышал, а под ним хрипел и дергался Серега.

– Верхи не могут, низы не хотят, – вяло прокомментировал Филипп, падая на колени.

– Не кощунствуй, мать твою… – прохрипел Серега, насилу освобождаясь от объятий командира и отталкивая его подальше.

Несколько минут все четверо валялись на корме в живописных позах. Приключение выжало из парней последние соки. Надежда обрести пропитание распалась в прах. Это было не просто, а фантастически обидно! Приятный ветерок освежал лица. Кому бы рассказать, как он им осточертел?!

– Вот это да! – прокашлял Филипп, первым принимая подобие вертикального положения. – Славная соковыжималка.

– Мы почти как цирковые артисты, – промямлил Федорчук.

У него от напряжения лопались сосуды, оба глаза налились кровью.

– Знаете, мужики, последний раз я так волновался два года назад, когда с соседями затеяли у дома сабантуй с шашлыками, а мой тезка из квартиры напротив, подпив, решил пожонглировать тремя бутылками водки. Полными. На бетонной площадке. Представляете? Мы от волнения чуть не померли, испсиховались все. И ведь не отобрать, тогда точно разобьются!

– И чем дело закончилось? – прошептал Серега. – На сухую шашлыки ели?

– Да нет, все благополучно. Мой тезка цирковое училище в Ворошиловграде окончил. Правда, больше в тот день мы ему не наливали, чтобы знал.

Поднимались долго, со скрипом, но как-то встали, прижались к борту. Разрыв между баржей и мертвой акулой вырос до пятидесяти метров. Остатки морской громадины ушли под воду, но на этом участке отмечалась подозрительная активность. Бурлила вода, на поверхность выскакивали ошметки мертвой рыбы, сновали взад-вперед акульи плавники, временами возникали хребты, блестящие на солнце, и сразу уходили на глубину. Подоспевшие акулы внакладе не остались. Они жрали представительницу собственного вида, рвали ее на куски.

– Голодуха у них тут. – Федорчук меланхолично вздохнул. – Не нам одним жрать нечего.

– Ладно, пацаны, не расстраивайтесь, – сказал осипшим голосом Филипп. – Не поели, так хоть разогрелись. Боеприпасы извели не все, глядишь, еще подстрелим какую-нибудь тварь. – Парень покосился на сержанта, которого мутило, он готов был упасть. – Оттащим командира в кубрик, – предложил Филипп. – Держу пари, ему потребуется квалифицированная медицинская помощь.

Акулы шли за баржей весь день, но близко не подплывали, резвились в отдалении. Веревка с крюком лежала наготове, ее усилили, вместо гвоздя привязали изогнутый стальной кронштейн. Обустроили наблюдательные и стрелковые позиции. Дело оставалось за малым. Но акулы не приближались, хотя периодически мелькали их острые плавники. Люди дежурили по очереди до наступления темноты, а потом собрались в кубрике, выпили по половине кружки и стали по привычке разводить огонь, чтобы собрать конденсат из морской воды.

– Еще немного, и будем снижать питейную норму, – обрадовал товарищей Ахмет, который уже пришел в себя после увлекательной охоты. – И печку без нужды теперь не гонять! Во-первых, с дровами проблемы, во-вторых, со спичками.

К утру 11 февраля выяснилось, что акулы отстали от баржи. Солдаты напряженно всматривались в даль гноящимися глазами, но видели лишь серые буруны, меняющие цвет на синий под воздействием прямых солнечных лучей. Уже два дня в их желудках не было ни крошки пищи. Снова таяли надежды. Серега, впрочем, не сдавался, заявил, что попытается сконструировать еще одну снасть и будет рыбачить до тех пор, пока в нем теплится жизнь. С гвоздями и веревками на судне был полный порядок.

Солдаты сидели в кубрике, куда с улицы проникал дневной свет. Федорчук потреблял книжную продукцию – слюнявил обрывки бумаги во рту, скатывал их языком в шарики, отгрызал кусочки и проглатывал. Пользы от такого «продукта» не было – он только желудок засорял. Полонский неприязненно разглядывал свои руки, покрывающиеся цыпками, и глухо ворчал, что только цинги им не хватало. Почему бы нет? Голод, в воздухе сплошная соль, никаких витаминов. В сержанте после приключения с акулой что-то надломилось. Он сделался молчаливым, не реагировал на раздражители, созерцал пространство, в котором не было ничего, кроме голой стены.

Торжествующий вопль с палубы был как гром среди ясного неба! Все вскинули головы, даже Ахмет вернулся к жизни. Федорчук подавился бумажным мякишем. Снова вопль, в котором было что-то победное, долгожданное, прямо даже сатанинское!

– Снова Серега чудит? – Филипп часто заморгал.

– Этот может… – прошамкал Федорчук.

Создавалось такое впечатление, что у парня выпали все зубы.

– Да нет, здесь что-то другое. – Голос сержанта напряженно звенел и вдруг сломался. – А ну-ка пошли.

Зрелище в лучах ослепительного солнца поражало своей абсурдностью и нереальностью. На ржавом настиле валялась, хлопая хвостом, упитанная рыба экзотической конфигурации, длиной не менее полуметра, похожая на толстую сосиску с закругленной мордой, напоминающей тюленью! Глаза широко расставлены, длинные грудные плавники – практически ласты. Чешуя была усыпана мелкими светлыми пятнышками. Рыбье тело со стороны спинного плавника и задней части брюха покрывали колючки, на вид не жесткие. Солдаты впали в оцепенение, не верили своим глазам. А рыба вдруг взыграла, затряслась, забилась по палубе.

– Что, не верится? – хохотал Серега, подбрасывая импровизированную удочку.

Откуда только силы находил?

– Что, пацаны, правда глаза колет? Учитесь, как надо рыбачить! Терпение и труд все перетрут. Так-то, лоботрясы!

– Мать моя женщина! – потрясенно лепетал Федорчук. – Ей-богу, не верю. Если это настоящая рыба, то я испанский летчик.

Сержант Затулин испустил гортанный рык, засмеялся.

– Серега, твою деревню, напишу представление к правительственной награде.

А Федорчук уже схватил рыбу, оказавшуюся довольно скользкой, и начал исполнять с ней задушевный медленный танец. Пришлось подхватить парня, ноги которого сразу подкосились. Он уже тянулся к ней зубами, чтобы откусить кусочек, но Затулин со смехом отобрал у Федорчука обитательницу морских глубин.

– Отставить, рядовой, нужно приготовить! Терпели столько дней – подождете еще часок. Мы же цивилизованные люди, разве не так?

Всей толпой они поволокли добычу в кубрик, возбужденные, воспрянувшие, вернувшиеся к жизни. Серега глупо смеялся, уже шуршал газеткой, расстилая ее перед печкой. Ахмет вооружился сразу двумя ножами.

– Филипп, тащи морскую воду, будет у нас уха.

Вот тут товарищи и обратили внимание на то, что рядовой Полонский не разделял их дружного веселья. Он был какой-то непривычно тихий, не лез, как обычно, с шутливыми комментариями. Парень был до одури серьезен и подавлен. Филипп опустил глаза, его губы задрожали.

– Пацаны, все не так, как кажется. Мне чертовски жаль, но эту рыбу есть нельзя.

Серега засмеялся.

– Ты что, спятил? Шутишь, Филипп?

Но Полонский мрачнел на глазах. Вот тут веселье и оборвалось. Товарищи пытливо уставились на Филиппа. Им становилось неуютно, в душах заворочалось плохое предчувствие.

– Поясни, – потребовал Ахмет.

– Пацаны… – Филипп помялся. – Извините, но я эрудированнее вас, пусть это слово вам и не нравится. В общем, я много читал, имею отличную память, дома три шкафа литературы, в том числе специальной, куча журналов, в том числе по рыболовству. Эта тварь называется бурый скалозуб, или рыба-собака. Она обитает в северо-западной части Тихого океана и относится к так называемому роду фугу. Зуб даю, это точно скалозуб. Видите по бокам, позади грудных плавников, по одному большому черному пятну, окаймленному белым кольцом?

Рыба еще не издохла, ударила хвостом по газете, как бы подтверждая озвученную информацию.

– Ну и что? – мрачно спросил Ахмет.

– Рыба фугу очень ядовитая, хотя и считается традиционным блюдом в Японии. Ее готовят специально обученные повара, имеющие разрешение. Подают ее только в специальных ресторанах. И то известны случаи, когда люди гибли даже после тщательной обработки такого деликатеса. Для японцев это что-то вроде русской рулетки, понимаете? Рыба, поедание которой щекочет нервы. Благоразумный человек не станет ее есть даже в порядочном заведении.

– Так давайте пощекочем нервы, – неуверенно сказал Серега.

– Дело не в риске, – сказал Филипп. – Как бы мы ни стали ее готовить, шанс умереть один и тот же – сто процентов. В мясе рыбы содержится смертельная доза тетродотоксина. Прошу прощения за умное слово. Даже если мы съедим по кусочку, у нас мгновенно парализует мышцы, остановится дыхание. Противоядия от этой штуки не существует. Мы скончаемся в корчах, а перед этим еще помучаемся.

– Черт, ты уверен, Филипп? – убитым голосом спросил Затулин. – Несварением желудка не ограничится? Может, проварить ее получше или изжарить до угольков?

– Дело не в этом, Ахмет. Есть множество других способов покончить с собой. Лучше застрелиться. Тогда по крайней мере мучиться не будем. – Парень усмехнулся. – В некоторых азиатских странах даже сейчас существует запрет на поедание рыбы фугу и даже на ее ловлю. А японский повар, приготовивший блюдо, от которого помер человек, по их обычаям должен сам его съесть, то есть совершить ритуальное самоубийство. Готовить эту рыбу в кустарных условиях – это просто добровольная казнь.

Бойцы подавленно молчали, неприязненно таращились на шибко грамотного товарища.

– Черт тебя подери, Полонский, – разочарованно прошептал Серега. – И откуда ты выискался такой умный? Не знали бы ни о чем, так хоть наелись бы напоследок.

– Это вряд ли, – покачал головой Филипп. – Отравление очень быстрое, не уверен, что дело дойдет до второго кусочка.

– И чего же делать с этой штукой? – Федорчук уставился на скалозуба с таким видом, словно перед ним лежал мертвый младенец.

– За борт ее, куда еще? Подальше от соблазна. Смотреть на нее – только нервы мотать.

– Да уж, Полонский, устроил ты нам праздник, век тебя не забудем, – прошептал мертвеющими губами сержант и отвернулся.

В гробовом молчании рядовой Полонский взял рыбу вместе с газетой и, пошатываясь, поволок на свежий воздух. Никто не верил до конца, что он ее действительно выбросит. Может, шутит так жестоко? Люди следовали за Полонским, исполняясь несбыточной надежды. Солдат добрел до кормы, выбросил рыбу и постоял минутку, наблюдая за морем – не слетится ли на мертвую плоть что-нибудь съедобное. Потом он медленно повернулся. В глазах Филиппа что-то заблестело. Товарищи сбились в кучку и глядели на него как на самого главного врага народа.

– Ну и что еще? – истерично выкрикнул Филипп. – Это я ее отравил, по-вашему?

Утром 12 февраля никому не хотелось подниматься. Желудки прилипали к позвоночнику, в головах царила пустота. Сил не осталось вовсе. Первым встал Федорчук и побрел в машинное отделение, где долго гремел какими-то железками, а потом вернулся с неплохой, в принципе, новостью. Ему удалось скачать из двигателя еще полведра воды. Правда, с повышенным содержанием солярки. И это все, больше там не осталось никакой жидкости.

– Ничего, – прошептал Ахмет. – Отлично, Вовка. Если до сих пор не отравились, то уже не отравимся. Наши желудки и рыбу «фигу» стерпели бы, зря мы позволили этому кровопийце ее выбросить.

– Сейчас бы уже витали в заоблачных сферах, – вялым эхом отозвался Полонский и тоже куда-то побрел.

Впрочем, вернулся он быстро с тюбиком пасты и ополовиненным зубным порошком, на упаковке которого был изображен жизнерадостно улыбающийся малыш. Как-то приторможенно парень расстелил на столе газету со статьей о приоритетных направлениях деятельности партии на сельскохозяйственном фронте, выдавил на нее четырьмя горками все, что было в тюбике. Зубной порошок рассыпать не стал, просто раскрыл его и положил четыре ложки.

– Кушать подано, прошу к столу, товарищи солдаты, – безжизненно пробормотал он. – Второй раз не приглашаю. Кто не успел, тот не съел.

Зубная паста имела отвратительный вкус. Организм слюну почти не вырабатывал, вязкая масса прилипала к небу, и приходилось отлеплять ее языком. Порошок пошел немного лучше, благодаря консистенции, а не вкусу.

– А зубы чем будем чистить? – мрачно спросил Серега.

– Чем хочешь, – фыркнул Филипп. – Если помрем, их вообще не надо чистить.

После странного завтрака Ахмет доковылял до бака с чистой питьевой водой и оценил на глаз содержимое. Литра четыре, дней на шесть умеренного потребления. Потом он заглянул в ведро с мазутной жижей. Примерно пара литров, нормально. Плюс «свежие» полведра, доставленные Вовкой. Жить можно. При условии, что без еды человек протянет месяц, а без воды – и трех дней не продержится. Плюс конденсат, создающий хоть какую-то иллюзию утоления жажды.

– И почему мы лед и снег так плохо собирали? – задался резонным вопросом Серега. – Ну, тогда, в первые дни. Сколотили бы ящик, обтянули брезентом – на год бы воды набрали.

– Мешало непонимание того, что эта волынка затянется до бесконечности, – неохотно отозвался Филипп. – Ты сам в это верил? Лично мне бы и в голову не пришло. Либо погибнем в шторм, либо спасемся – третьего варианта не возникало.

– Да нет, мысль как раз была, – признался Ахмет. – Посидела, как говорится, и ушла. Суеты в те дни было много: холод, шторм, плавучесть судна нужно было поддерживать. А потом вдруг резко стало тепло, и все растаяло. С имеющейся водой мы пару недель еще продержимся, умереть не должны, а вот что касается продуктов питания… – Ахмет тоскливо замолчал, поднялся и побрел к хозяйственному шкафчику, где оставался запас парафиновых свеч и пара коробков спичек.

Он вернулся с большим куском хозяйственного мыла, водрузил его посреди стола и сел. Взоры присутствующих уперлись в примитивное моющее средство.

– Ты приказываешь? – поинтересовался Филипп, кадык которого скакал пулеметными очередями.

– Я даже не рекомендую, – слабым эхом отозвался сержант, щелкнул перочинным ножом и отрезал небольшой кусочек. – Насколько знаю, мыло, в сущности, не ядовито, но никакой питательной ценности не представляет.

– Животные и растительные жиры, жирные кислоты и большое количество щелочей, – вздохнул Полонский. – Имеется расхожее заблуждение, что хозяйственное мыло готовят из собак, но на самом деле его получают посредством охлаждения мыльного клея.

Внимательно прослушав короткую лекцию, Ахмет сделал постную мину и пробормотал:

– Ну, ради мира на земле.

Он отправил кусочек в рот, долго и тщательно жевал, а когда проглотил, насилу сохранил невозмутимость и даже небрежно усмехнулся. Пена из горла вроде не шла, и биться в падучей сержант не собирался. Мысленно помолившись, солдаты приступили к трапезе.

После завтрака установилась тягостная «минута молчания», исполненная вселенской скорби.

Федорчук опустил глаза, посмотрел на свой разлезшийся носок сапога, меланхолично пробормотал:

– Сапог есть просит.

– Я бы тоже чего-нибудь поел, – в тон отозвался Полонский.

– Ладно. – Ахмет вздохнул и как-то подобрался.

Судя по напрягшемуся кадыку, он принял выстраданное решение.

– Все мы уже об этом думали, но застенчиво помалкивали. Наступил тот самый крайний случай. Снимайте ремешки со своих часов.

Солдаты молча повиновались, снимали часы, вытягивали тонкие кожаные ремешки. Ахмет проделал то же самое. Часы у солдат, отслуживших полтора года, не отличались изяществом и добротностью, но ремешки были качественные, из натуральной кожи. Все снятое улеглось в кучку посреди стола.

– Все сняли? – насупился Ахмет. – Теперь ремни снимайте.

Сняли лишь Серега и сам сержант. Остальные уже давно отказались от формы по уставу, их ремни валялись в углу. Сержант не поленился, прогулялся за ними. Кучка на столе сделалась выше. Он повертел головой, вооружился ножом и полез в нишу, где лежала сломанная рация. Аккуратно срезал с нее ремень, удовлетворенно похмыкал, обнаружив, что он тоже изготовлен из натуральной кожи, добавил в кучу.

– Снимайте сапоги.

Никто не возражал. Сходить с ума, так по-крупному. Люди стаскивали с себя обувку, разматывали задубевшие портянки. Их не стирали, наверное, неделю. Четыре пары сапог выстроились в одну линию. Ахмет отправился бродить по судну и вскоре начал выбрасывать из помещений команды старую обувь: резиновые сапоги, галоши, кеды, три пары рваных кирзачей.

– Кеды и резину – на ноги, – распорядился Ахмет. – Остальное – в кучу.

Через пару минут он удовлетворенно обозрел семь пар сапог, построенных в ряд, кучку изделий из натуральной кожи на столе.

– Прошу любить и жаловать, товарищи солдаты. Это наша еда.

– Неужели? – вздохнул Филипп. – Что-то не похоже.

– Это деликатес, – кивнул Ахмет на стол. – Выделанная свиная кожа. Практически мясо. Или сало, если угодно. С сапогами хуже. – Он скептически поглядел на стройный ряд армейской обуви. – Всего лишь кожзаменитель.

– Банальная кирза, – пояснил Полонский. – Впервые изготовлена в России неким Михаилом Поморцевым в начале текущего века. Сапоги давно уже не делают из настоящей кожи. В лучшем случае это многослойная ткань, пропитанная эмульсией из канифоли, парафина и яичного желтка.

– Будем считать, что это кожа, – поморщился Ахмет. – И не надо умничать, не поможет. Их нужно просто дольше готовить. Скучно выглядите, товарищи бледные спирохеты. – Он критично обозрел своих подчиненных. – Предпочитаете умереть, чем есть вонючие сапоги? Это ущемляет ваше достоинство? А здесь еды, между прочим, немало. – Сержант широким жестом обвел «продуктовый склад». – Недели на две, это как минимум. Сытости не обещаю, но силы поддержим. – Ахмет откашлялся, подкорректировал тональность речи. – Приказываю сломать ненужную перегородку между каютами, все деревянные элементы порубить на дрова. К спичкам относимся крайне бережно. Растопить печку с одной спички и сегодня ее уже не тушить. Натаскать в таз морской воды, дать сапогам откиснуть и тщательно их вымыть. Разрезать на куски, отделить подошвы и выварить гуталин. Предупреждаю, процедура долгая. Лучше не халтурить, самим же придется есть.

– Ахмет, мы же загнемся, если это сделаем, – пролепетал Филипп, и остальные молчаливо с ним согласились.

Физический труд становился проблемой.

– Хорошо, объявляется второй завтрак, – пошел на уступку Ахмет. – Смотрите внимательно, как это делается. И успокойтесь, сырую кожу есть не заставлю. Второй завтрак будет горячим.

Пока закипала морская вода на печке, он отрезал половинку от собственного поясного ремня, покрошил ее на полосы сантиметра по два шириной, после чего бросил в кипящую воду. Наблюдательный человек мог бы заметить, что сержант насилу сдерживал позывы к рвоте. До последнего дня он оттягивал удовольствие отправить в пищу ремни и сапоги, надеялся на рыбалку и на химерическое судно. Терпеть дальше было невозможно. Люди находились на грани голодного обморока, после него могли начаться необратимые процессы. Он выкладывал сварившееся блюдо в алюминиевые миски. Каждому досталось по пять кусочков – весьма увесистая порция. Внешне ремень оставался самим собой, только заметно разбух. Жевалась кожа с трудом, имела пронзительный привкус, сравнить который было не с чем, да никто и не собирался это делать. Народ безмолвствовал, монотонно двигал челюстями. Было неловко, даже стыдно. Бойцы натужно проглатывали кожу, размельченную зубами, тянулись к следующему кусочку. Никто не жаловался, хотя восторженных отзывов тоже не поступало.

– Жалобная книга есть? – поинтересовался Филипп, первым умявший свою порцию. – Хочу оставить уничижительный отзыв. Хотя в целом нормально. Не трюфели, конечно, и не картошка с селедочкой… А чай?

– Будет вам чай, – проворчал сержант. – Холодный, с соляркой, с сушками. Вообще-то господ и прислуги здесь нет, каждый обслуживает себя сам. Вы знаете, сколько можно налить.

Впервые за несколько дней у бойцов в желудках что-то появилось. Чувство было непривычное, изжога обосновалась за грудиной. Весь день они заготавливали дрова, круша «ненужные» перегородки движимого социалистического имущества. Пилили ножовкой жесткие ломающиеся сапоги, резали их на мелкие, примерно равные фрагменты. Две пары по распоряжению Затулина оставили в целости, в качестве неприкосновенного запаса. После того как сапоги были отделены от подошв и разделены на мелкие части, кучка «съедобного» сделалась какой-то скудной. Но все равно это было лучше, чем ничего. Получившийся продукт долго вываривали, чтобы избавиться от въевшегося в кирзу обувного крема, делили на порции, заворачивали в газеты. Впервые за много дней солдаты перешли на двухразовое питание.

В восемь вечера, когда от усталости уже мутило, сержант объявил подготовку к ужину. Варить кирзу вторично было бессмысленно, она в любом случае осталась бы жесткой. Солдаты сгрудились у печки, недоверчиво взирали на его священнодействия. Никто не замечал, как по лбу струится пот, а гимнастерки прилипают к спинам. Железным прутом Ахмет разравнивал тлеющие угли в печке, потом раскладывал на них кусочки кирзы. Он сосредоточенно смотрел, как они чернеют, сворачиваются, превращаются во что-то похожее на древесный уголь. Он успевал их выбрасывать, пока они не превратились в откровенные угольки, укладывал новые. Кирза хрустела, рассыпалась на зубах, имела отвратительный горький вкус и кое-как глоталась. Ахмет отлучился в машинное отделение, вернулся с банкой вязкой субстанции коричневого цвета.

– Солидол, – объяснил он тем, кто плохо понимал. – Для смазки механизмов в условиях повышенной влажности. Используется также в садоводстве и в лечебных целях. Предлагаю обмазать кирзу, чтобы легче глоталась.

Глоталось действительно легче, но вкуснее от этого кирза не становилась. Люди плевались, отхаркивались.

– Не нравится еда? – усмехался Ахмет. – В таком случае, товарищи военнослужащие, советую умерить свои запросы.

Под утро у Полонского скрутило живот. Он стонал словно роженица в палате. Товарищи всполошились, зажгли свечи. На Филиппа было жалко смотреть. Парень почернел, козлиная бородка торчала клином, глаза вылезали из орбит. Он держался за живот, словно не выпускал оттуда демона, рвущегося на волю.

– Филипп, ты что? – Ахмет посветил ему в лицо.

– Болею, – натужно прошептал Полонский. – Хреново мне.

– Молод ты еще болеть, – укорил его сержант.

– Ничего и не молод. – Солдат облизал губы. – Я в этом корыте лет на сорок постарел. Возраст на желудок давит, Ахмет. Старость не за горами.

– Эй, вы там!.. – Затулин покосился в темноту. – Принесите ему на старости стакан воды. Вернее, полстакана. И таблетку от желудка.

– Точно! – Полонский затрясся в истеричном хохоте. – Тащите таблетку от желудка. Пусть он развалится к чертовой матери. От него и так уже ничего не осталось.

– Аспирин пойдет? – деловито осведомился Серега, роясь в аптечке.

– Пойдет, – прошептал Полонский. – Мне уже любая хрень годится.

– Ничего, боец, – успокаивал его Федорчук. – Время вылечит, все в порядке будет.

– Конечно, вылечит, Вовка. – От нестерпимой боли у Полонского разыгралось чувство юмора. – Мертвым, знаешь ли, хворь вообще по барабану.

Его накормили таблетками, дали попить воды. Он успокоился, откинул голову. Рези в желудке стали терпимыми.

– Спасибо, друзья, – едва прошептал парень. – Вам воздастся за вашу доброту. Нет, действительно, завтра или послезавтра, но точно воздастся.

Наутро ничего не воздалось. Солдаты вырастали сумрачными призраками из надоевших «могил», умывались соленой водой, вяло обсуждали последствия вчерашнего ужина. Ахмет объявил, что сегодня бойцы тоже вправе рассчитывать на завтрак, и принялся растапливать печку. Федорчук и Серега оживились, уселись за стол, стали ждать. Серега перелистывал солдатскую книжку, удостоверение личности, которое обязан иметь каждый военнослужащий. Федорчук достал свою, извлек из нее замызганные фотографии и стал совать их Сереге. Мол, глянь, это я, а вот родители.

– Снова сапоги на завтрак, – патетично простонал Полонский, отклеиваясь от подушки.

Он поднялся самым последним, блуждал по кубрику, спотыкаясь о баки и тазики, бормотал, что после вчерашнего заболел агрессивной формой лунатизма и к нему лучше не подходить. Убивать товарищей вроде не за что, но так хочется!

– Ожил. – Ахмет ухмыльнулся, водружая котелок на печку. – Теперь жить будет. Хотя какая это, к лешему, жизнь.

– А это я с женой в нашем саду. – Федорчук совал Сереге фотографию. – Но на меня не смотри, фото плохо получилось.

– Это ты плохо получился, – ядовито проурчал Филипп, подглядывая Вовке через плечо. – Ого, да на фото, я так понимаю, еще и твои нерожденные дети?

– Какие дети? – забеспокоился Федорчук. – Нет здесь никаких детей. У меня вообще нет детей…

– А у жены в животе что?

– Живот…

Хрюкнул Затулин, едва не опрокинув котелок. Федорчук обиделся.

Полонский не стал извиняться, рухнул на свободную табуретку, плаксиво вздохнул и заявил:

– Ладно, товарищи солдаты, будь что будет. Сапоги так сапоги. Тащите ваши изысканные деликатесы. Помирать так с музыкой.

– Умываться не пойдешь? – покосился на него Серега.

– Когда-то я умывался, – вздохнул Филипп. – Потом мне это надоело. А знаете… – Он на минутку задумался. – В принципе, если не считать моего взбунтовавшегося желудка, самочувствие нормальное. Такое ощущение, будто вчера мы действительно что-то съели.

В этот день узники дрейфующей баржи доели остаток командирского ремня и уничтожили половину первого сапога. Желудки временами возмущались, но в итоге махнули рукой на своих обладателей. А ночью парни проснулись от жуткого грохота! Разверзлись хляби небесные прямо над баржей, свирепствовал гром, сильный дождь стучал по палубе.

– Подъем, золотая рота! – приказал Затулин. – Хватайте тазики, миски, живо наверх. Собираем дождевую воду!

Возбужденные солдаты бросились кто куда. Было много шума, лишних движений, восторженных отзывов о погоде, сделавшей ребятам такой роскошный подарок. Шторм разгуляться не успел. Просто подошла одна-единственная туча и устроила локальное светопреставление. Сверкали молнии, дождь стоял косой стеной.

– Я же говорил, что воздастся! – Филипп радостно рассмеялся. – Вот и воздалось, так вас растак!

Солдаты падали на палубу, подставляли лица тугим струям, стонали от наслаждения, жадно глотали сладковатую дождевую воду.

– А ну, не лежать мне тут! – разорялся Затулин. – Воду собирайте, ленивцы! Подъем, за работу!

Парни бросились расставлять посуду на палубе. Серега заковылял к рубке, с которой вода стекала сплошной струей, поскользнулся и загремел. Ведро, словно знамя, выпавшее из рук убитого героя, перехватил Федорчук, подставил под струю. Дождь закончился так же внезапно, как и начался. Светопреставление оборвалось. Ветер прогнал излившуюся тучу, и на иссиня-черном небе зажглись звезды. Солдаты стонали от разочарования. Они успели напиться до отвала, но воды набрали немного. Бойцы ползали по палубе, волоча вздувшиеся животы, слизывали влагу с ржавого настила, потом сливали воду в ведра, подсчитывали прибыль. Набралось полтора ведра – лучше, чем ничего, но вышло бы больше, успей они среагировать раньше.

– Ничего, мужики, ничего, – оптимистично бурчал сержант. – Живы будем, не помрем. Не последний дождь – еще соберем.

Но, к великому огорчению, этот дождь оказался последним. В районе, куда их сносило, стоял сухой безветренный сезон. Проснувшись утром, они обнаружили, что палуба раскалилась докрасна, а на небе – ни облачка. На море царствовал мертвый штиль. Температура поднималась неуклонно. По-видимому, баржа входила в тропические широты. Находиться на солнце было невозможно, снова просыпалась жажда. В кубрике тоже не было спасения. Дважды в сутки приходилось затапливать печь, и во внутренних помещениях царила убийственная влажная парная. Недостатка в растопке не было. Полонский, то ли в шутку, то ли всерьез, предложил разобрать рубку, внутренняя обшивка которой почти полностью состояла из дерева. Норму потребления воды немного подняли, но через несколько дней ее опять пришлось понизить. Заканчивался запас, собранный в грозу.

По ночам ребята перемещались на палубу, спали под звездами. Здесь было не жарко и удобнее. Днем они забирались в трюм, где устроили себе еще одно лежбище, благо недостатка в матрасах и покрывалах не было. Только ради приготовления пищи бойцы тащились в кубрик.

Излишне говорить, что за все эти дни на горизонте не возникло ни одного суденышка. Полонский недоумевал: где все? Из зоны стрельб баржа давно ушла, да и срок, отпущенный советским правительством, уже истекал. Не может такого быть, чтобы суда не бороздили просторы Тихого океана. Течение Куросио, возможно, и не подарок, но разве могут от него отклоняться судоходные пути, если оно пересекает половину океана? Куда несет баржу? В Мексику? В Чили? До Америки еще хлебать и хлебать. Ребята несколько раз успеют умереть от голода и жажды.

Но факт оставался фактом – баржа в океане под раскаленным солнцем была одна. 16 февраля Филипп Полонский сделал на стене тридцатую зарубку и заявил, что по этому поводу надо выпить. Но наступило время безжалостной экономии воды. Голод слегка притупился. Дневную норму на всю компанию составляла половинка ремня и полсапога. К 20 февраля все поясные ремни были съедены, в ход пошли ремешки от часов и от рации. Жизнь так называемая пища поддерживала, но сил не добавляла. Они таяли с каждым днем. Ко дню Советской армии и Военно-морского флота в арсенале пленников баржи остались четыре пары кирзовых сапог и литров шесть воды, не считая литра зловонной мазутной жижи. Возвращалась прежняя драконовская норма – полкружки воды на брата. Прием пищи опять производился раз в день.

Рыба не ловилась, хотя Серега продолжал периодически забрасывать удочку. Несколько раз солдаты наблюдали за кормой плавники акул, но близко эти твари не подходили и преследованием не увлекались. Филипп и Федорчук соорудили из брезента навес перед рубкой, вбили в настил шесты, и теперь основную часть времени парни проводили на свежем воздухе, валяясь без движений на матрасах. В два часа дня по команде поднимались, брели в кубрик готовить очередной сапог. Животы давно ввалились, лица осунулись, истончалась кожа, обтянувшая скулы. Топорщилась растительность на лице. Движения становились замедленными, не поспевали за командами мозга.

23 февраля был обычный день. Солнце встало рано, озарило спящую четверку. Заворочался Ахмет, пополз подальше – в тень. Пробираясь мимо Сереги, он обратил внимание, что глаза у того открыты, с каким-то суеверным страхом взирают на товарища, а сам он не шевелится.

– Ты чего? – насторожился Затулин.

– Ахмет, я пошевелиться не могу, – испуганно прохрипел Серега. – Проснулся, а двинуться неспособен. Губы едва работают, голова не вращается. Страшно, на грудь что-то давит, дышать трудно.

По зову Ахмета проснулись остальные, подползли. Глаза у Сереги беспомощно вращались, кадык ходил ходуном. Он реально не мог пошевелиться, сколько ни тужился.

– Что ты чувствуешь, Серега? – хрипло спросил Филипп, растирая заспанные глаза.

– Тяжело, парни. Словно кто-то чужой здесь. Туша какая-то на меня уселась, грудь давит сильно.

– Давайте его поднимем, – предложил Федорчук. – Может, все само пройдет?

– Не надо, – испугался Серега. – Не трогайте, страшно. Ей-богу, мужики, никогда так не боялся. В ушах какие-то голоса, гудит все, сердце колотится.

– Все понятно, – шумно выдохнул Полонский. – Домовой поселился на нашей барже и взгромоздился Сереге на грудь, чтобы предупредить о надвигающемся худе.

– Да идите вы лесом! – Серега застонал, весь напрягся, побелел, но по-прежнему не мог пошевелить даже пальцем.

– О каком еще худе? – сглотнул Федорчук. – Куда уж хуже, чем сейчас?

– Действительно, Филипп, – нахмурился сержант. – Давай другую версию. Приличные есть?

– С позиции материализма, что ли? – догадался Филипп. – Да ради бога. Сонный паралич. То же самое, что лунатизм, только ровно наоборот. Может наступить после того, как заснешь, сразу, как только проснешься. Или во сне. Мышцы парализует, вот Серега и не может двигаться. Сонный ступор, проще говоря. Обычное явление, хотя и редкое. Случается при нарушениях режима сна. Ничего удивительного при нашем образе жизни. Да все в порядке, мужики, ничего с ним не стрясется. На спине не нужно спать. Лучше на боку.

– А что же делать с ним? – недоуменно спросил Федорчук.

– Само пройдет.

– Когда пройдет? – простонал Серега.

Филипп нагнулся над ним, потрогал взопревший лоб.

– Глазами подвигай.

Серега подвигал. Не помогло.

– Теперь открой рот и то же самое проделай языком.

– Издеваешься?

– Делай, говорю.

Серега разлепил обветренные губы и вяло пошевелил языком. Глаза у него при этом наливались злостью.

– Пошевели большим пальцем правой руки.

– Не могу. – Сереге казалось, что у него затрещали ребра. – Я не понимаю, где у меня правая рука и где на ней растет большой палец.

– Расслабься, не нервничай, подумай о чем-нибудь. Мозговая деятельность может вывести из паралича.

– С какого перепуга я должен думать? – разозлился Серега. – О чем я должен думать?

– А я, блин, знаю, о чем ты там обычно думаешь? – Полонский тоже начал заводиться. – Думай о победе коммунизма во всем мире или баранов посчитай, разницы никакой. Ты вообще какой-то странный больной, Серега. Обычно при сонном параличе люди молчат как немые, а ты трещишь, словно базарная торговка.

Серега надулся, побагровел… и вдруг с истошным воплем вскочил на ноги! Товарищи отшатнулись. У Сереги от возмущения раздувались ноздри, он яростно махал руками. Набранная энергия оказалась излишней, ноги подкосились. Он свалился на колени, снова поднялся, шагнул влево, попятился, бросился вперед, остановился и стал растерянно себя ощупывать.

– Ну, елы-палы! – потрясенно выдохнул Федорчук. – Исцелился, болезный ты наш.

– Впечатляет, – согласился сержант.

– Вот оно, благотворное влияние умственной активности, – захихикал Полонский. – Кто тут будет еще доказывать, что советский человек может обойтись и без мозгов? О чем подумал, Серега? Неужели о триумфальной победе коммунизма?

– Нет, – проворчал Серега, обрастая пунцовыми пятнами, что вкупе с бледной кожей смотрелось очень живописно. – Подумал, как лопатой тебя по репе отоварю.

– Может, это?.. – Федорчук заразительно зевнул. – Поспим еще, что ли? С Серегой обошлось, в наряд не заступаем. Чего нам делать? Уж лучше спать, чем шататься без дела и думать, чего бы съесть.

– Логично, – согласился Полонский. – Пусть солдаты немного поспят. Да и служба, опять же, идет, пока мы спим.

– Ну уж хрен там, – буркнул Серега, вытрясая из ушей последний колокольный звон. – Я больше спать не буду.

Солнце уже привстало над горизонтом, а солдат опять сморило. Слишком много они растратили энергии, переживая за Серегу. Впрочем, ефрейтор успокоился и отключился первым, предусмотрительно перевернувшись на правый бок.

– Двадцать третье февраля сегодня, – погружаясь в дремоту, пробубнил Федорчук. – День Советской Армии, солидный праздник.

– Нормальные люди подарки получают, – буркнул Затулин.

– Серега уже получил, – заметил Полонский.

Товарищи сдавленно хихикали. Серега словно почувствовал, что опять его имя начали поминать, возмущенно всхрапнул во сне, задергался. Снова волнами накатывался сон. Расклеились мозги, тела застыли в разобранных позах.

Ахмету снился странный сон. Люди в масках подступали с ножами, хихикали, голосили. Он хотел воспользоваться автоматом, чтобы отбиться от незваных гостей. Но кто-то орал на заднем фоне, что устав караульной службы запрещает стрельбу без предупреждения! Нужно крикнуть: «Стой, кто идет?» Потом: «Стрелять буду!» Первый выстрел – в воздух, а уж потом на поражение. А он и рад бы предупредить голосистую публику, да рот оказался зашит суровыми нитками. Ахмет только мычал. Еще и этот бак под ногами путался с остатками питьевой воды.

Голоса делались громче, толпа подступала, что-то лязгало. Затулин пятился, пытался передернуть затвор, но онемела правая рука.

«Сонный паралич, – сообразил Ахмет. – Какой-то странный я больной. Все работает, не считая руки и этих клятых голосовых связок».

Он уже просыпался, а гул и голоса не смолкали. Мозг неправильно реагировал на внешние раздражители. Сержант был уже здесь, в самом худшем из миров, пытался открыть глаза, а неподалеку гомонили люди на незнакомом языке, перекликались словно воробьи. Происходило что-то странное. Он разлепил веки, оперся на локоть.

Вот и подарок на 23 февраля!

К барже правым бортом подходило судно, ржавое, но большое, раза в полтора крупнее баржи. На борту толпились люди и наперебой гомонили.

Затулин не верил своим глазам. Продолжался сон? Они ведь бывают такими реальными, да? И только после глухого удара, когда качнулась баржа и захрустели кранцы на борту пришельца, Ахмет выбрался из сонного, предательского состояния, сбросил отупение. Это не сон, а на самом деле! К борту баржи пришвартовался потрепанный рыболовецкий сейнер, забитый людьми с раскосыми глазами! Они толпились на борту, торчали из надстройки, маленькие, худые, в каких-то засаленных комбинезонах, дырявых жилетках. Двое или трое, невзирая на жару, щеголяли в распахнутых телогрейках.

Это определенно было рыбопромышленное судно. Проржавевшие борта, затертый номер, заменяющий название. Кособокая надстройка смещена к носовой части. На корме пространство для хранения и обработки невода. Там же размещалась поворотная площадка со штангами, откуда рыбаки выметают невод, простейшие приспособления для его выборки и укладки. На задней палубе был закреплен при помощи лебедки небольшой мотобот. На нем при ловле рыбы крепится один из концов невода, а ботик при этом, разумеется, спущен на воду. Но все это просто мимолетом бросилось в глаза, не оставило в памяти никакого отпечатка.

Ахмет растерянно приподнимался, вымучивал из себя улыбку. Неужели все кончилось? Такого не бывает, это просто чудо. Надрывно застонал пробуждающийся Серега. Федорчук уставился на пришельцев припухшими глазами. Полонский выплюнул что-то среднее между матом и молитвой. А узкоглазая публика уже спрыгивала на баржу. Пришельцы вертели головами, настороженно взирали на солдат, лежащих под навесом.

– Послушайте, мне это не снится? – молитвенно шептал Полонский. – Это люди, да? Они нам сейчас помогут?

– Ох, боюсь уже верить своим глазам, – ворчал Серега.

– Это же японские рыбаки… – Федорчук недоверчиво протирал глаза.

– Я бы даже сказал, китайские, – буркнул Ахмет.

– Так это даже лучше! – возбудился Серега. – СССР и Китай братья навек! Пацаны, мы у своих, это же наши, китайские пролетарии!

Они поднялись дружно, изможденные, в засаленной солдатской рванине, двинулись навстречу своим избавителям. Улыбки расцветали до ушей. А китайцы – это действительно были представители этой страны, причем не самого респектабельного сословия – разглядывали их недоверчиво, встревоженно загалдели. Их на палубе становилось все больше. И это правильно – китайцев мало не бывает! Из рубки сейнера своим соплеменникам что-то кричал бородатый приземистый азиат в капитанской фуражке. Он сплюнул, видимо, посетовав на бестолковость подчиненных, бросился к лестнице, загремел вниз.

– Товарищи, китайцы, друзья!.. – лопотал Серега, раскрыл объятия и бросился на худосочного волосатого заморыша, обросшего сантиметровой щетиной.

Тот, явно обеспокоенный, попятился. Вперед шагнули двое других, в рваных комбинезонах, в драных кофтах с закатанными рукавами. И вдруг произошло что-то странное, возмутительное! Серегу оттолкнули с такой силой, что он споткнулся и покатился по палубе, испуганно вереща.

– Вы что, товарищи? Мы же свои!

«Вот и подарок, – мелькнула ошеломляющая мысль. – Нет, скорее обещанное худо».

Парни опомниться не успели, как вся китайская братва с гомоном кинулась вперед, схватила их, заломила им руки. Филиппа ударили ладонью по физиономии, и та стала пунцовой. Федорчука ткнули сапогом в бедро, он охнул, согнулся в три погибели, а в следующий миг на нем уже висели трое. Серега попытался подняться, но на него опять навалились, толкнули, прижали коленом к палубе.

– Вы что творите, уроды?! – хрипел Филипп. – Перед вами советские солдаты! Войны захотели, кретины?! Будет вам война, суки!

Ахмет предпочел не сопротивляться – сработала татарская хитрость. Ему заламывали руки. От китайских рыбаков исходил смрадный дух – какая-то тошнотворная смесь пота, алкоголя, рыбы. Он скрипел зубами, но помалкивал, уронил голову, сделал вид, что не может сопротивляться. Схлопочи сержант всего один удар, и из него веревки можно будет вить! Он размеренно дышал, собирался с силами. Ведь они должны вернуться.

А китайцы продолжали голосить и переругиваться. Вся толпа мялась на палубе. В нижние помещения никто не лез, видно, не было приказа. Приземистый тип со злобными глазками в капитанской фуражке спрыгнул на палубу, стал отрывисто каркать. Похоже, его приказы выполнялись беспрекословно. Он как-то опасливо приблизился к Ахмету, обозрел его сверху донизу, поскрипел зубами, ткнул в погон расстегнутой гимнастерки и что-то каркнул относительно рослому китайцу с пиратской косынкой в горошек. Видимо, помощнику. Ну, ясное дело, он понял, что встретил советских военнослужащих. Погоны и петлицы несут в себе достаточно информации. Китаец в косынке сморщился, как урюк, и сплюнул.

– Ахмет, что происходит? – простонал Федорчук.

– А что тут непонятного? – просипел Филипп. – Китайцы, братья навек, что еще придумает наш массовик-агитатор? Голытьба, люмпен недорезанный… Баржей поживиться решили. А что, вполне еще сносная. Солярки бы ей – полетит как ракета. Решили, что пустое судно, высадились, а тут какие-то доходяги в советской форме. Ничего, они плевать на нее хотели. Ножом нас по горлу – и за борт!

Капитан отрывисто что-то гавкнул, и один из матросов, схвативших Филиппа, с отмашкой хлестнул ему по лицу. Голова Филиппа дернулась так, словно висела на лоскуте.

– Подонки! – взревел Серега. – Быдло желтопузое! Ахмет, и такой помощи мы ждали больше месяца?!

Ахмет не стал дожидаться, пока Сереге наваляют. Голова еще думала, а задница уже приняла решение. Все силы в пятку! Он врезал ногой по стопе того типа, который держал его сзади! Агрессор закудахтал, запрыгал, ослабла хватка. Резкий разворот – и удар по шарам! Локтями в разные стороны – и еще кому-то съездил по мордасам. Сержант бросился по палубе к левому борту, за ним метнулись четверо, заполошно визжа и щебеча на своем птичьем языке. Прыжок в сторону, Ахмет сменил направление. Дыхание перехватило, кружилась голова, но он каким-то чудом выстрадал этот стремительный рывок! Обманное движение – и парень побежал к рубке по левому борту, хватаясь за продольный брус-планширь. Муть висела перед глазами, ноги обрастали чугунной тяжестью, но он выложился полностью!

Сержант первым оказался на корме, ввалился в дверь с обратной стороны рубки и запрыгал по ступеням в кубрик. Полумрак, пирамида с правой стороны в углу. Он мог найти ее с завязанными глазами. Но за спиной уже топали. Двое китайцев катились по ступеням вслед за ним, ругаясь на своем непостижимом языке. Они понятия не имели, зачем этот русский рванул в кубрик, но, видно, почувствовали каверзу. Ахмет не успевал выхватить из пирамиды автомат – эти двое уже дышали в затылок. Он снова прыгнул вбок, схватил подвернувшуюся табуретку, солидную, прочную, способную выдержать слона. Удар! Для полной мощи не хватило крепкого словца. Но рябому азиату со шрамом на лбу досталось с избытком. Он рухнул на колени, узенькие глазки едва не вынеслись из впадин.

Каждое движение давалось с трудом, но Ахмет справлялся. На него летел второй, с узенькой полоской лба. Он задиристо махал ножом. Фигура сержанта резко распрямилась. Мелькнула в воздухе березовая чурка, сжимаемая обеими руками, и на носу у китайского матроса расцвел шикарный кровоточащий рубец. Схлопотал, ублюдок?

Ахмет бросился к пирамиде. Все автоматы заряжены и готовы к бою, нужно лишь опустить переводчик огня и передернуть затвор. Сержант выхватил первый попавшийся АК. А в кубрик уже вваливался третий китаец, мускулистый, в тельняшке. Ахмет стегнул короткой очередью под ноги, не хотел брать грех на душу. Тот завопил как подорванный, не ожидая такого подарка, оступился, быстро встал на четвереньки и припустил прочь. А Затулин уже забрасывал автомат за плечо, на него следующий, третий взял в руки и, сгибаясь под тяжестью металла, поплелся по ступеням. Четвертого претендента не нашлось. Китайцы кое-что поняли. Он грузно вывалился на корму, хлестнул для острастки очередью в небо и подался за угол на правый борт.

Выстрелы перепугали китайских матросов. Они не были теми парнями, что молниеносно принимают верные решения, метались по палубе как муравьи. А когда возникла страшная фигура, взъерошенная, с мутными сумасшедшими глазами, да еще и с автоматом, изрыгающим пламя, их паника достигла апогея. Они бросились бы на свое судно, но капитан гневно вопил, тряс кулаками. Видимо, он приказывал сделать из пленников живой щит. Но те не стали дожидаться, пока сержант решит проблему за них. Филипп вырвался, покатился по палубе. Рядовой Федорчук врезал кому-то по шее, рухнул на колени и поехал по скользкому настилу. Серега брыкался – ногами, руками отшвыривал от себя тщедушные тела. Китайцы пребывали в смятении, у них не было огнестрельного оружия. Только ножи и прочая «кухонная» утварь.

– Держи! – Ахмет швырнул автомат Филиппу, катящемуся колбаской.

Тот схватил оружие уже после падения. Второй ствол сержант бросил Федорчуку, который как раз ковылял к нему с вытянутыми руками.

– А мне? – обиженно вскричал Серега.

– Прости, приятель, – пробормотал Ахмет, расставляя ноги. – Я не владимирский тяжеловоз.

Сумбурная атака на боевые позиции советских солдат захлебнулась, едва начавшись. Несколько китайцев бросились вперед, повинуясь грозному окрику. Но уже хохотал Филипп, кроша борта чужеземной посудины короткими очередями. Он тоже не хотел убивать – не спи потом из-за этих ублюдков! – но кого-то зацепил. Закричал раненый, схватился за пробитое плечо. Застрочил Федорчук.

Заголосил Серега, потешно махая кулаками:

– Земляки, мочи желтопузых!

Китайцы спотыкались, откатывались назад. Они кричали что-то примиряющее. Мол, хватит, мир, дружба, добрые соседи. Капитана чуть не затоптали. Он схватил убежавшую фуражку, перевалился через борт сейнера. За ним помчалась его команда. Матросы перепрыгивали на свою палубу, в панике разбегались. Серега кинулся в атаку, демонстрируя, что не всякий удар сзади наносится в спину. Покатился «рыбак», получивший пенделя под зад, а Серега радостно засмеялся. Палуба многострадальной баржи была уже чиста от инородных тел. На ней остались кровавые пятна. Китайцы умели бегать даже с пулями в конечностях. На сейнере царила неразбериха, в рубке мельтешили фигуры. Ахмет перенес на нее огонь и разбил пару стекол. Тут пронзительно взревел корабельный гудок.

Ахмет спохватился. Ведь в кубрике двое остались! Не бойцы, конечно, но там последний автомат.

– Пацаны, держитесь, – прохрипел он. – Ни пяди родной земли этим тварям!.. Я сейчас. – Сержант заковылял к рубке, чувствуя, как организм стремительно теряет силы.

Автомат дрожал. Парень молил лишь об одном – только не выпустить его из рук. Двое пострадавших еще не вышли.

Затулин привалился к косяку, чтобы не маячить в проеме, и хрипло выдавил:

– А ну, вылазь, басурмане! Возьметесь за автомат – перебью к чертовой матери! – Чтобы не быть голословным, сержант выпустил очередь в черноту кубрика.

Русский язык басурмане понимать не научились. Но свинец и интонация советского военнослужащего звучали очень убедительно. Из темноты донеслось сдавленное лопотание, заскрипели ступени. Возникли оба, один за другим, раболепно согнувшиеся, руки на затылке, лица искажены. Им все еще было больно. Одного трясло от спазмов в животе, у другого из изувеченного носа сочилась кровь. Увидев автомат, они заныли, стали о чем-то умолять.

– Пошли вон, шваль подзаборная! – взревел Затулин, сцапал первого за шиворот и отвесил воспитательный пинок.

Тот все понял и засеменил прочь, лихорадочно озираясь. Второй тоже оказался не дурак, обогнал приятеля, перепрыгнул на сейнер, который уже, сотрясаясь бортами, отчаливал от баржи. Его коллегу чуть не бросили на съедение злобным советским солдатам, но первый сжалился, помог, а когда у них над головами засвистели пули, оба заорали как ненормальные и рухнули под фальшборт.

Китайский сейнер торопливо уходил на запад. Публика на борту высовывала носы, махала в бессильной злобе кулаками, что-то задиристо кричала. Измученные солдаты караула ковыляли к правому борту, опираясь на автоматы. Война кончилась, люди расслабились, и заболело сразу все, полезло наружу. Они охали, хватались за отбитые ребра, изможденные лица выражали крайнюю степень терзания. Иссякли силы, парни падали на колени, бросали автоматы и вцеплялись в борта. Как-то тупо, со слезами и гноем на глазах, они таращились на уходящее судно. Оно издавало возмущенные гудки, с палубы неслись рваные вопли.

– Зря мы их не прикончили, – посетовал Серега. – Нахватались, блин, гуманистических идей. Это же форменные бандиты.

– Фу, натоптали, – покосившись за спину, проворчал Ахмет.

– А чего это было, пацаны? – икнув, спросил Федорчук. – Серьезно, я как-то не врубился.

– Сами не понимаем, – прошептал Филипп. – Получается, что нас спасли. Хорошо, что мы при этом остались живы. Неоднозначные какие-то чувства. Ничего не изменилось. Через пару минут мы снова будем одни в бескрайнем океане… если эти отщепенцы не вернутся с подкреплением.

– Не вернутся, – буркнул Ахмет. – Далековато их занесло в поисках пропитания. Где им взять подкрепление? Из-за какой-то ржавой баржи…

– Надо было пожрать попросить у этих голодранцев, – сумничал Серега.

– Ага, рыбки, – хихикнул Филипп. – Полезная мысля приходит опосля. Нам ничто не мешало наведаться с автоматами на их продуктовый склад, взять капитана в заложники. Эх, головы садовые!.. Они же зайцы трусливые, когда на них автомат наставишь. Ахмет, досыпать пойдем? – Он повернулся к сержанту. – Вроде рано еще. Хотя какой теперь сон, после такой зарядки?

– Удался праздник на славу, – кряхтел Серега. – Кто теперь скажет, что это не наш день?

Сержант вздрогнул, словно подавился. Вся компания залилась надрывным истеричным смехом.

Остаток дня дозорные напряженно вглядывались в горизонт. Китайский сейнер не возвращался. Других судов панорамный обзор не выявлял.

– Потрясающе, – бормотал Филипп, растирая слезящиеся глаза. – Единственное судно, которое мы встретили за тридцать восемь дней, оказалось набито какими-то обормотами. Похоже, парни, это судьба.

Но они не теряли надежды, настойчиво, со стоическим терпением обозревали безбрежные дали, молились, чтобы появилось еще одно судно. На этот раз с приличными людьми.

Снова рушились надежды. Их встретило утро 24 февраля, раскаленное, пышущее жаром. Говорить было трудно. Горло у всех склеилось от нехватки жидкости. Организмы обезвоживались, полкружки пресной воды, выпиваемые в день, положения не меняли. Слизывать конденсат с листа фанеры было сущим издевательством, к тому же расходным. Тратились дрова, спички. Но солдаты держались и в этот день, и на следующий. За сорок суток никто не сорвался, не пытался тайком приложиться к баку с водой. Они продолжали принимать пищу два раза в день, если зловонные кирзовые угольки, обмазанные солидолом, можно было назвать пищей.

– Полсапога в день! – принял очередное эпохальное решение Затулин. – Четвертинку на раз. Одна шестнадцатая сапога на брата. А вот норму воды придется снова урезать. Пол-литра в сутки на всех.

Оппортунистов не было, людям становилось все равно. Они с надеждой смотрели на небо – не соберется ли дождик? Наготове были тазики, миски, куча тряпок, которыми можно черпать и отжимать воду. Но как назло ни одного облачка! Первые несколько дней после «дружеской» встречи с китайскими рыбаками бойцы еще передвигались, шутили, вспоминали свой первый и, видимо, последний реальный бой с двуногими существами. Потом они стали шевелиться все реже, боялись тратить энергию. Поднимались теперь не в восемь утра, не в девять – спали до последнего, пока солнце не воцарялось в зените. Потом тащились, поддерживая друг друга, в кубрик. Полонский вспомнил, что у знаменитого художника – возможно, Иеронима Босха – была такая же картина. Она называлась «Слепые». Калеки с выколотыми глазами бредут гуськом, держась друг за дружку. Первый падает в канаву, такую крутую, что костей не собрать, а последние еще не в курсе. Они спокойны, о чем-то болтают.

– И в чем высокий смысл этого так называемого искусства? – ехидничал Серега, плетущийся первым. – Ни уму ни сердцу. Обычная буржуйская депрессивная мазня.

Он едва не оступился с лестницы, и все имели твердые шансы повалиться на него, кабы Полонский не схватил Серегу за шиворот, предупредив назревающее несчастье.

– Вот в этом и есть высокий смысл, Серега. Да, именно в этом, – печально резюмировал Ахмет.

– Весьма странно, но я не хочу есть, – в один из печальных дней заявил Филипп, угрюмо глазея на кирзовый уголек, который нужно было затолкать в рот.

– Почему? – сглотнул Федорчук.

– Не знаю. Наверное, желудок начинает питаться самим собой. Это неизбежно, пацаны, так всегда и бывает. Организм сжирает сам себя. За несколько дней до смерти человек не чувствует голода. Эта хрень, которую мы едим, между нами говоря, никакая не еда. Это искусственная кожа.

– А ну, отставить упаднические настроения! – с клекотом выдавил из горла Затулин. – Ешь, Филипп, еще не все потеряно.

Последующие дни накладывались один на другой, они ничем не отличались. Все то же самое – солнце, воздух и вода. В один из дней после пробуждения Затулин начал лихорадочно трясти Полонского. Внешний вид бойца внушал тревогу. Филипп был неподвижен, лежал на спине, раскинув руки. Голова его была повернута, глаза открыты, и в них решительно отсутствовала жизнь! Мутные блюдца, пресыщенные слизью и гноем. Обросшее лицо перекосила и обездвижила судорога. Ахмет задрожал. Он до последнего не мог поверить, что такое возможно. Сердце сержанта забилось с перебоями. Он схватил иссушенное, ставшее двумя косточками запястье Филиппа, стал отыскивать пульс. Но руки тряслись, Затулин терял чувствительность. Он нагнулся, приложил ухо к груди товарища и снова ничего не услышал! Бред! Еще вчера этот парень язвительно шутил, теребил Федорчука, погружающегося в черную депрессию.

– Филипп, твою мать, очнись! – взвыл Ахмет и принялся хлестать солдата по щекам.

– Отмучился Филиппушка, царство ему небесное. – Над продавленным матрасом поднялась землистая физиономия Федорчука.

– Эй, прекращайте! Вы о чем? – простонал Серега, подползая на корточках. – Ахмет, тряси его, он просто потерял сознание. Филька, мать твою, просыпайся живо, ты пугаешь нас.

– Далеко наш Филька уже. Улетел он, – заупокойным тоном возвестил Федорчук и закашлялся.

– Улетишь тут с вами, – раздалось из приоткрытого рта, и вся компания изумленно вылупилась на беднягу.

Филипп не двигался, но растрескавшиеся губы дрогнули, шевельнулись застывшие зрачки.

– Да чтоб тебя!.. – выдохнули все хором.

– Ты охренел? – возмутился Ахмет. – Почему молчишь, когда тебя трясут и о чем-то спрашивают? Мы чуть не похоронили тебя, боец!

– Чуть не считается, – прошептал Полонский. – Здесь я, пацаны, пока еще при вас. Отставить панику и приготовления к похоронам со всеми воинскими почестями. Все понимаю, чувствую, но лень шевелиться, глазами моргать. Просто лежу в ступоре. Да пошло оно все!.. Не психуйте, сейчас отлежусь, встану, займусь каким-нибудь делом. – Он помолчал, тяжело и с болью сглотнул и прошепелявил: – Вот и весна красна…

– Бредит? – испугался Серега.

– Сам ты бредишь, – с кашлем исторг из себя Полонский, и в глазах его замерцал огонек вернувшегося разума. – Весна, говорю, пришла, дуралей. Вчера было двадцать девятое февраля, я зарубку делал. Текущий год – високосный. Сегодня первое марта тысяча девятьсот шестидесятого года. – Он внезапно забеспокоился, подтянул под себя локоть, начал приподниматься. – Пацаны, сделайте зарубку, а то я на память уже не могу положиться. Тут помню, тут – пустота. Башка в дуршлаг превращается. Пока поднимусь, забуду, чего хотел.

– Филипп, ты должен встать, – сказал Ахмет, который еще не отошел от пережитого испуга. – Полежи, соберись с силами и поднимайся. Нельзя нам долго валяться. И так уже валяем дурака с удвоенной энергией. Сегодня праздник по причине весны. Пацаны, каждому двойная норма воды и целый сапог на обед. И не дай бог, кто-нибудь из вас загнется – на толчке сгною доходягу, уяснили?

Еда действительно шла без аппетита. Потрескивали дрова в буржуйке, чернела и сворачивалась кирза, солдаты без эмоций пережевывали горькие угольки. Они с жадностью схватились за кружки с водой, когда Ахмет их наполнил и дал команду. Драгоценная жидкость текла по усам и бородам. Парни передвигались по судну как дряхлые старцы, согбенные в три погибели, хватались за все, что попадало под руки. Преодоление лестницы с каждым днем становилось все более трудоемким занятием. Филипп передвигался с палочкой, которую окрестил посохом, при этом виновато улыбался и недоумевал, почему товарищи не додумались до того же. Они разделись до белья, разулись, чтобы лишняя тяжесть не тянула к полу. Ноги все равно не чувствовали боли, когда занозы с неструганой лестницы впивались под кожу.

Второго марта после пробуждения солдаты отказались спускаться в кубрик – сил уже не было. Они валялись на палубе под тентом, бледные, как призраки – кожа да кости, заросшие клочковатой растительностью. Ахмет собрался с силами. Минут пятнадцать ушло на то, чтобы спуститься в кубрик и раскочегарить печку. Он фыркал. Надо же, какие неженки, без официантов уже не могут!.. Сержант тупо смотрел, как разгорается огонь. В голове его мелькали образы, связанные с этими пляшущими оранжевыми человечками…

Спустя какое-то время он очнулся на полу, насквозь пропотевший – хорошо, что не сгорел, – и поздравил себя с еще одним голодным обмороком. Первый случился пару дней назад, но товарищи остались в неведении. Ахмет жарил кирзу, борясь с галлюцинациями. Перед глазами плескалась речушка. Вода, кристально прозрачная, журчащая как лопочущий младенец, петляла по кривым излучинам. Он ясно видел мочала травы, свисающие с обрыва, чувствовал запах клевера, слышал собственными ушами, как мычат коровы, спускаясь к водопою. Потом над стадом что-то пролетело, видимо, баллистическая ракета, пущенная советским правительством ради мира на земле в назидание проклятому империализму. Сержант поднялся, облокотился о стол, бил себя по ушам, вытрясая из головы реальные видения. Он собрал в миску жареную кирзу, налил в котелок две кружки воды – кружка при этом с неприятным звуком чиркнула о дно бака – и побрел по ступеням, упрашивая свои ноги не подкоситься.

Товарищи тоже переживали галлюцинации – слуховые, зрительные. Во всяком случае, с их органами чувств что-то происходило. Они слышали то, что не должны были, видели то, чего не было. Серега долго не мог взять в толк, что за дрянь сует ему Ахмет и почему он должен тащить ее в рот. Парень сидел на коленях, смотрел на товарища незрячим оком и нес какую-то ахинею, проглатывая слова. Мол, прости, дружище, я знаю, что ты свой, физиономия знакомая и надоевшая. Но, хоть тресни, не могу вспомнить, как тебя зовут. И этих, что рядом валяются, – тоже не помню… Глоток воды освежил его память, порция кирзы вернула рассудок, но с Серегой что-то происходило. Он почти не разговаривал, таращился в небо. Временами его заросшие уста кривила ухмылка. Бывало, все менялось – солдат начинал ворочаться, рычал в подушку, грозился переколошматить об асфальт всех врагов.

Вовка Федорчук разговаривал сам с собой. Сначала как-то робко, словно стеснялся, потом уже в открытую. Он шепотом общался с женой, обсуждая планы по строительству бани на приусадебном участке, костерил отца за то, что тот слишком много палит свой вонючий самосад. Уж если есть такая привычка, то мог бы курить что-нибудь доброе. Иногда Вовка заговаривался, слова сливались в невнятную абракадабру.

Филипп Полонский с ума не сходил. Крепким оказался интеллигент, хотя и не отличался мускулистым сложением. Но лишних движений не делал – ел, когда просили, пил, когда предлагали.

– Стыдно говорить, – признался он шепотом Ахмету, – но в прошлом обмороке я посетил райские сады. Там действительно так хорошо, тепло и комфортно, как говорят об этом несознательные верующие. Приятное общество, все в белых одеждах, прямо как в Рио-де-Жанейро, улыбаются, с жильем никаких проблем. Деревья там забавные, цветов много. Я, в принципе, атеист, в бога не верую, хотя и допускаю, что над человечеством довлеет высшая неизученная сила с большими возможностями, изучить которую ученые пока не могут. Хотел уж удивиться, надо же, рай действительно существует. Потом вернулся в этот мир и расстроился. Умирать-то все равно придется, вот только попаду ли потом в этот цветущий Эдем? Ты Библию читал, Ахмет? – шептал Филипп.

– О чем она? – Сержант наморщил лоб.

Слово, в принципе, было знакомое.

– Понятно, – улыбнулся Полонский. – Библия – это труд неизвестного автора о приключениях евреев в Африке и о многом другом. А Коран ты читал?

– Нет… – смутился Ахмет.

– Эх, магометанин ты долбаный!..

Третьего марта они не поднимались после пробуждения. Ахмет обвел туманным взором всех присутствующих. Жалкие анемичные существа, былинки, дистрофики, в которых еле теплилась жизнь. Соломенные человечки, способные сломаться от любого внешнего воздействия. Люди шевелились. Поезд для отбытия в мир иной еще не подошел. Им ничего не хотелось – только лежать, апатично таращась в небо. Предложи им стол, сервированный мясными блюдами, они бы еще подумали, стоит ли к нему подниматься. Прикати им бочку кваса – могли не оценить. Происходило перерождение: кончались люди, начинались растения.

Ахмет еще сопротивлялся. Он не мог воздействовать на остальных, но боролся за собственный разум. Сознание временами покидало его, но, приходя в себя, сержант помнил, кто он такой и где находится. Они не умрут! Он должен поддерживать жизнь в своих ребятах!

Затулин полз в кубрик, преодолевая лестницу. Ревизия оставшихся припасов была бы смешной, если бы не оказалась такой грустной. На глазок – около трех литров воды. Два с половиной сапога, несколько свечей, семь или восемь спичек. Дрова еще оставались – порубленные в щепки переборки и обшивка. Он вновь упорно растапливал печку, жарил то, что с долей воображения принималось за еду. Ахмет выволок миску горячей «пищи» на палубу, вернулся за водой. Экономия уже неуместна, две полные кружки: литр. Кружилась голова, но он поднял эту воду, не расплескав.

Сержант насилу заставлял своих ребят принимать сидячее положение, кормил из ложечки. Они открывали рты как галчата, вяло жевали. Он вливал в них теплую воду. Солдаты давились, икали, потом валились на палубу словно тряпочные куклы, набитые бисером. Он ел и пил последним – то, что осталось после всех. Сознание заволокло. Ахмет истово надеялся, что это не смерть, просто сон.

А в сумерках его едва разбудил Филипп. Перед глазами сержанта возникло лохматое соломенное чучело с мутными стекляшками вместо глаз.

– Ахмет, вставай, – монотонно выводил Полонский. – Судно плывет.

Это могло быть новой галлюцинацией, но Ахмет дополз до борта, подтянулся. Рядом висели еще два чучела. Говорить они не могли, только наблюдали за происходящим. Серега пытался помахать рукой, но это были тщетные потуги.

Судно действительно плыло. Мглистый призрачный силуэт следовал параллельным курсом на дистанции не меньше полутора миль. Судя по размерам, рыболовный траулер среднего водоизмещения. В рубке поблескивал сигнальный огонек. Возможно, рулевой не заметил баржу без опознавательных знаков, оставшуюся по правому борту. Он отвлекся, занимался своими делами, мог просто не обратить внимания на посудину, сливающуюся с антуражем. Трудно обнаружить серую кошку в серой комнате, пусть даже она там есть. Дистанция между судами возрастала. Экипаж траулера не собирался оказывать помощь людям, терпящим бедствие.

– Уходят, – сипел Федорчук. – Они уходят, Ахмет.

– Кричим, пацаны, машем руками!

Альтернативы не оставалось. Можно было развести костер на палубе, просто бросить горящую спичку в кучку дров. Но последние спички хранились в кубрике. Оружие – тоже. А как кстати оно сейчас! Идти за этим добром – целая история, чреватая падениями и обмороками. Пока проделаешь такой вояж, траулер трижды скроется за горизонтом. Это было неправильно, в корне ошибочно. Они должны были держать спички и оружие наготове! Но так уж вышло, трудно удержать полезные вещи в меркнущем сознании. Это было какое-то безумие. Парни кричали, махали руками, хотя со стороны все выглядело совсем не так. Сомнительно, что их призывы о помощи могли быть услышаны даже на другом конце палубы. Несколько маховых движений, и немели суставы, висли руки, люди сползали на настил.

Ахмет упал последним, но не сдавался, снова сучил ногами, хватался за брус планширя, подтягивался, что-то хрипел. Мол, услышьте же, вашу мать! Люди вы или нет?! Но траулер уходил, таял в дымке, его обводы в сумрачной хмари уже почти не читались. Товарищи плакали в бессилии.

У него на глаза тоже наворачивались слезы, безысходность душила, но он шептал, не желая сдаваться:

– Все в порядке, пацаны. Не подошли сегодня – подойдут завтра, другие. Мы входим в район, где есть навигация. Завтра или послезавтра нас обязательно найдут.

– Мы верим тебе, Ахмет, – выдавил из иссушенного горла Филипп и попытался засмеяться. – Мы, как и ты, исполнены оптимизма и с уверенностью смотрим в будущее. Мы знаем, что где-нибудь в Перу, куда нас выбросит на отмель, найдут наши бренные героические останки.

– Что такое Перу? – шептал Федорчук. – Что нам в Африке делать?

– В Африке акулы, в Африке гориллы… – машинально выводил Серега. – В Африке большие злые крокодилы.

Настало четвертое марта, а в телах солдат срочной службы все еще теплилась жизнь. Они лежали под навесом – кто-то кашлял, кто-то сипло дышал. Снова долгое путешествие в кубрик, приготовление пищи с временными отключениями сознания. Похоже, Полонский был прав. Питательной ценности в кирзовых сапогах практически не было. Желудок на такие штучки уже не велся. Оставалось два литра воды и пара сапог.

Сержант снова что-то жарил, обливался потом, доставлял готовое блюдо потребителям. Воду парни пили, но затолкать им в рот прогорклые угольки становилось проблемой. Кружилась голова, сознание вертелось словно пряжа вокруг веретена. После долгого обморока Ахмет обнаружил, что рядом с ним валяются только Филипп и Серега. Крюков оскалился, лежал с полуоткрытыми глазами, но вроде дышал. Ввалившаяся грудь вздымалась и опускалась. Федорчука не было.

Ахмет встревожился, начал выворачивать голову. Он услышал, как поскрипывает настил. Федорчук уже скрывался за рубкой – нелегкая понесла его зачем-то в кубрик. Он полз на корточках, опустив голову, судорожно переставляя руки и волоча ноги. Ахмет успокоился, но снова что-то укололо под сердце. Зачем Вовке понадобилось в кубрик? Тот кряхтел в дверном проеме, пытался одолеть лестницу.

Вероятность того, что Вовка отправился за водой, Ахмет не рассматривал. Его ребята на такое не способны. Он чувствовал беспокойство. Кричать уже смысла не было, да и какой из него крикун? Он сполз с матраса, тоже встал на корточки и отправился в путь. Передвигаться на четырех конечностях было удобнее, чем на двух. Дальние предки человека, не помышлявшие об эволюции, были в чем-то правы. Он сползал со ступеней, мучаясь одышкой словно древний старик. Зрение подводило, картинка в глазах была нечеткой, расплывалась.

Федорчук отправился не к баку с водой, а к пирамиде с оружием! Он подполз к ней, выволок первый попавшийся автомат, промучился какое-то время, передергивая затвор, потом завалился на бок и вставил в рот конец ствола вместе с мушкой и пламегасителем. Палец правой руки неловко отыскивал скобу, чтобы захватить спусковой крючок. Вовка уже практически готов был выстрелить, когда сзади на него с возмущенным урчанием навалился Затулин, вывернул правую руку и только после этого начал вытаскивать автомат изо рта.

– Думаешь, вкусно будет? – рычал он, одаривая товарища подзатыльниками. – Такого мы еще точно не ели. Вовка, с почином, мать твою! Ты что, приятель, окончательно сбесился, раз такое удумал?

Сержант отобрал у солдата автомат, отбросил его подальше. Федорчук не сопротивлялся, оба лежали на полу, полностью выдохшиеся.

Федорчук запрокинул голову, обливался слезами и шептал:

– Прости, Ахмет, знаю, что это подло, не по-товарищески. Но больше не могу, сил моих нет, честное слово. Так унизительно, дышать уже нечем, кости ломит, сапоги твои в горло не лезут. Думал через борт перелезть, чтобы в океане сгинуть, да не могу, нету сил забраться… Как представил, что все это может сразу кончиться, так и пошел, даже не задумался. Ну и пусть. Любаша простит, она понятливая, родители тоже поймут. Посмотри, на кого мы похожи. Мы ведь больше не люди. Ты еще веришь в то, что нас спасут?

– Вот тебе, а не пуля в башку! – Ахмет грозился кулаком, делал яростную мину. – Легкий путь решил выбрать, Вовка, обмануть нас всех собрался? Забыл, что советские люди не ищут легких путей, а терпят до последнего? К позорному столбу потянуло? Так мы тебе это разом устроим. Ладно, приятель, не обижайся. – Он подполз поближе, положил товарищу руку на плечо. – Это просто приступ малодушия, он пройдет. Нужно держаться, Вовка. Бери пример с товарищей. Ты же крепче всех. Ты единственный, кто в прошлом году одолел марш-бросок на тридцать километров. Ведь взвод сдох, по обочинам развалился, я сам едва не помер, а ты остался на дистанции, добежал до финиша. Серега слабее тебя, а держится. Полонский – вшивый интеллигент, ни мяса, ни мышц, а посмотри, какой стойкий, даже шутил вчера. Это сила духа называется. Вовка, нужно терпеть. Помереть легко, а ты попробуй выжить. Пока есть желание, еда и вода, существует пусть хреновая, но надежда.

– Прости, Ахмет, я, наверное, погорячился, – хрипел Федорчук, отползая от пирамиды. – Просто так хреново стало, такая безнадега обуяла, тьма наехала. Слушай, ты пацанам не говори, ладно? Скажи, что мы тут сапоги резали или еще какой-то фигней занимались, ладно?

– Хорошо, Вовка, хорошо. Только обещай, что никогда такого не повторишь.

– Да обещаю. Я ведь так жизнь люблю!.. Меня Любаня дома ждет, все слезы уже, поди, выплакала. Такие планы были на жизнь после армии!

– Сбудутся твои планы, не могут не сбыться. Если выберемся из этой истории, весь мир будет наш, никому его не отдадим. Все, забыли, давай думать о том, как выбраться из этой могилы. Хотя постой, раз уж мы здесь, давай зарубку на стене сделаем.

5 марта 1960 года выдалось самым жарким за всю пятидесятидневную одиссею. О ясности разума речь не шла. Изможденные люди плавали во власти бреда и галлюцинаций. В один из моментов прояснения в голове сержанта проплыла мысль: еще не конец, в кубрике остался последний сапог, три или четыре спички, а из бака можно слить около литра протухшей воды. Кружкой уже не зачерпнуть, нужно поднимать бак, чтобы перелить воду в котелок. Это не просто, но кто тут боится трудностей?

Ахмет по привычке пополз на нижнюю палубу, но сегодня что-то не ладилось. Сознание еле брезжило, а когда сержант выбрался из-под тента и попал под палящее солнце, его остатки просто рухнули. Он как-то подтягивался на руках, волочил непослушное тело, уже умел сползать по лестнице, получая минимум увечий. Ахмет скатился вниз, ударился плечом, дождался проблеска, начал подниматься. Этот день определенно был не лучшим. Он запнулся о валяющийся автомат – какая сволочь бросила и не подняла? – едва не своротил буржуйку вместе с трубой и побрел, шатаясь, к баку. Сержант начал его переворачивать, чтобы слить остатки воды в котелок, но почувствовал, что не может справиться с громадиной, куда-то заваливается вместе с непосильной ношей, и удержаться невозможно. Бак ударил его по животу, он охнул от боли, свалился на спину. Емкость прокатилась по нему, подалась дальше, врезалась в ножки стола.

Ахмет слышал, как трещит рассохшееся дерево, всегда казавшееся таким прочным, заваливается столешница. Удар в плечо, четко по лбу, по торчащим ребрам!

Он не чувствовал боли, только подумал с щемящим облегчением:

«Вот и все, такого ты точно не переживешь».

Он лишился последних чувств и очень удивился, когда очнулся. Вокруг него хлопотали какие-то личности, но явно не ангелы, судя по непечатным словам. Они сами были как перышки, но умудрились стащить с него завалившуюся столешницу, выволокли из «зоны поражения».

– Вспышка слева, – хрипло пошутил кто-то. – Не успел наш сержант правильно выполнить упражнение.

Над ним склонялись зыбкие тени, шепотом комментировали ситуацию. Он уже знал, что физиономия у него не пострадала, плечо не сломано, а шишка на лбу – самое то, не будет больше выделываться.

– Тащим его наверх, – хрипел кто-то. – Мы с Вовкой за ноги, а ты, Филипп, голову придерживай, чтобы по ступеням не билась. Оклемается на улице, там ветерок поднялся.

– А ничего, что ногами вперед? – сомневался Филипп.

– Не страшно, – ответил голос, похожий на Серегин. – Потерпит, не барин.

– Парни, это вы? – простонал Ахмет. – Как вы сюда пришли? Вы же никакие были.

– Сам ты никакой, – обиженно проскрипел Филипп. – Ты просто ничего о нас не знаешь. Такой грохот тут учудил, что мы с того света вернулись и решили посмотреть, как у тебя дела.

– Подождите, пацаны, что с водой? Я, кажется, бак уронил.

– Ты ее разлил, – глухо пробурчал Серега.

– Да ладно, не пугай командира, – надрывисто прошептал Федорчук. – У бака горлышко узкое, а сам он широкий, там почти не пролилось. Несколько капель, ерунда. – Тут Федорчука посетила неплохая идея. – Слушай, Ахмет, а раз уж ты очнулся, то, может, сам пойдешь? Нам умирать сегодня-завтра, а мы тут надрываемся.

– Я вам задам!.. Я вам так умру, что вы у меня пешком в Америку побежите. Парни, постойте, не тащите меня. Давайте хоть воды попьем, там осталось около литра. Половину можем выпить, потом легче будет подниматься. Мы же сможем вчетвером справиться с баком? И оружие нужно захватить. Мы же беззащитные, как дети.

Ахмет очнулся только под вечер. Над головой безоблачное небо, краски дня покрывала сумрачная паутина. Он выплывал из беспамятства, как со дна болота. Зрение и слух восстанавливались. С памятью и адекватностью были проблемы, но это дело времени. Они либо вернутся, либо полностью пропадут. Сержант покосился по сторонам: все здесь, в одной кучке.

– Эй, дистрофики, живые есть? – прошептал Ахмет.

– Если поискать, найдутся, – отозвался Филипп. – Живучие мы какие-то, командир, не идет к нам вечный сон. Но это ненадолго. Желудков у нас практически не осталось, проживем еще сутки, потом потихоньку угаснем.

– Может, червячка заморим? – прокряхтел Федорчук, приходя в чувство. – У нас там что-нибудь осталось?

– Один сапог и пол-литра воды.

– Вот это богатство!

– И что вы тут разорались? – Серега заворочался, открыл глаза и изумленно воззрился в небо. – Мне ангел с крыльями пригрезился. Ну и ну!..

– Что сказал? – шевельнулся Филипп.

– Откуда я знаю, что он сказал! Вы тут орете, поспать не даете. Серьезно, пацаны, настоящий ангел, белокурый такой, в белой пижаме, с крылышками, порхал как бабочка. Стыдно признаться, готов уже в бога поверить. Может, действительно после смерти что-то есть, а? Так не хочется, чтобы было темно.

– А если в ад попадешь? – усмехнулся Ахмет.

– С какой радости я в ад попаду? – рассердился Серега. – Нормально жил, работал, грехов не помню, если только по мелочам – где-то напился, с кем-то подрался. В армии служил чин по чину, вон комсоргом роты назначили, сознательный, стало быть.

– Дурында ты, Серега, – вздохнул Филипп. – Для Бога главный грех – твоя… вернее, наша приверженность коммунистической идеологии. Не любит этого Господь. Мы же ярые безбожники, как нас Бог может в рай определить, если мы в него не верим?

– А если я, того… поверю? – задумался Серега. – Вот с этого самого дня… возьму и поверю?

– Ну, может, и прокатит, – допустил Филипп. – Но я бы на твоем месте особо на это не рассчитывал.

– Попадешь ты в рай, Серега, – успокоил Ахмет. – Бог не Яшка, видит, кому тяжко. Только что ты делать будешь в раю? Политинформацию спасенным душам читать? Машинистом на железную дорогу устроишься? Там ведь работать не принято, а коммунизм и без тебя построили. Из века в век болтаться по райским садам, топтать дорожки, летать на облаках? Скука смертная, ни уму ни сердцу.

– То есть в аду, ты считаешь, нам будет веселее? – выдержав паузу, спросил Филипп.

Смеяться было больно, душил кашель. Беседа дальше не клеилась. Серега прошептал, что последние пол-литра воды лучше оставить на завтра. Мол, бог даст, проснемся. Пелена оплетала сознание сержанта.

«Утром можно и не проснуться, – тоскливо думал Ахмет. – Во всяком случае, кто-то из нас наверняка не встанет. Может, стоит попрощаться – так, на всякий случай?»

Он провалился в обморок, а очнулся от дребезжащего гула. Звуковая галлюцинация была какая-то странная, она превышала допустимые децибелы. Грохот нарастал, ощущался физически. Задрожал настил с матрасами, вибрация передавалась телу. Резко подул ветер, превращаясь в ураганный. Взвился, словно парус, брезентовый тент, затрепетал, забился. Надломилась одна из ножек, держащих навес, со звоном покатилась по палубе. Брезент прибило к рубке. Повалилась вторая штанга, хорошо, что никому не причинила вреда. Ураганный воздух закручивался кольцами. Над баржей зависло тяжелое серо-зеленое брюхо. Оно покачивалось, испускало адский грохот, а работающие лопасти создавали мощную ударную волну.

Сознание почти не работало, Ахмет равнодушно смотрел на летучего монстра. Он не чувствовал ни радости, ни страха. Ураган отлично освежал, лопасти винта служили замечательным вентилятором – это было единственным, о чем он подумал.

Железный аппарат болтался в воздухе примерно полминуты, потом немного сместился, показалась кабина, а в ней – две головы, едва заметные. Сумерки сгущались, да и зрение подводило, картинка получалась размытой. Только общее представление, без подробностей. Машина повисела еще секунд пятнадцать, потом поворотилась в воздухе, показав громоздкий хвост и пропеллер-стабилизатор. Она еще раз качнулась и неторопливо поплыла на север. Дребезжание стихало, захлебнулся ураган. Брезентовое полотнище сползло с рубки и осталось валяться комком.

Вибрации уже не ощущались. Все вернулось на круги своя, за исключением того, что над головой теперь не было брезента, а распахнулось темнеющее небо. На нем загорались звезды.

«Вот паршивец, – подумал Ахмет. – А кто брезент на место повесит?»

Парни заворочались, как-то недовольно закряхтели.

– Мужики, вы тоже это видели? – прошептал Ахмет.

– Я что-то видел, – отозвался Федорчук, – но черт меня побери…

– Меня трясло как припадочного, – пожаловался Серега. – Гром небесный, не иначе.

– Этот гром небесный называется вертолет, – пояснил всезнающий Полонский. – Любопытные какие-то прилетали, повисели и смылись, а мы остались.

– Слава богу, – прошептал Ахмет. – Значит, с мозгами все в порядке. Не могло же нас вот так, всех вместе… У кого хорошее зрение? Чей это был вертолет?

– Не наш, – откликнулся Серега. – Вроде пятиконечная звезда у него была на корпусе, но не наша, в круге. Мужики, какая разница, он ведь все равно улетел!

– И что же получается? – вздохнул Филипп. – Умираем дальше?

– Никаких «умираем», – проворчал Ахмет. – К утру все должны быть живыми как огурчики. Но на всякий случай, мужики… – Тут он выдавил из себя то, что не хотел говорить больше всего на свете: – Давайте простимся, что ли.

Наступило утро 6 марта. Солнце еще всходило, не успело разогреть и раскалить палубу, но уже стреляло резкими лучами, раздражая слизистую оболочку глаз. Четыре скелета, обтянутые кожей, в последней стадии истощения, валялись на палубе. Вот вздрогнул один, распахнул глаза, заполненные желтоватой слизью. В туманных блюдцах мелькнуло недоумение. Не ожидал он очнуться на этом свете, покосился вбок и пихнул товарища, лежащего рядом. Тот застонал, натянулась на скулах синяя кожа. Бедняга сипло закашлялся, испачкал бурой слизью бороду. Заворочался третий, вздрогнул так, словно через его тело прошел неслабый разряд. Он распахнул глаза и недоверчиво вылупился на лазоревое небо.

Глухо, словно из могилы, засмеялся четвертый и сказал:

– Невероятно, чуваки, мы еще здесь.

– Зря прощались, – прошептал Филипп. – Снова придется любоваться вашими хорошенькими личиками. Но это не затянется. Вымираем, черт возьми, как динозавры в мезозойскую эру. – Он начал фальшиво напевать: – И на Тихом океане свой закончили поход.

– Парни, у нас еще осталось пол-литра воды, – прошепелявил Ахмет. – Может, повременим убиваться и звать старуху с косой? Нужно только сползти вниз.

– Уже не хочется, – равнодушно вымолвил Федорчук. – Извиняй, сержант, ничего не хочется. Быстрее бы уж…

– Он прав, Ахмет, – пробормотал Полонский. – В жизни, как и под дождем, наступает момент, когда уже просто до лампочки. Давай посмотрим правде в глаза, не возражаешь? Мы оттягивали этот день как могли. Но мы же не всесильны, верно?

По барабанным перепонкам снова ударил трескучий гул. Словно слепень вился вокруг уха. Треск нарастал, играл на нервах, становился зверски неприятным. Рев стал пронзительным, словно на корме включили лесопилку, и давешняя туша на бреющем полете прошла над палубой! Она зависла над правым бортом, покачалась как маятник и подалась обратно. При свете дня машина не казалась такой огромной, метров двенадцать в длину. Обычный армейский вертолет «Ирокез», многоцелевая машина фирмы Bell Helicopter Textron, производство которых наладили в пятьдесят шестом году.

Вертолет на малой высоте сделал круг над дрейфующей баржей, отвалился набок и исчез за левым бортом. Глаза у солдат болели, открывались лишь частично, обзор был сильно усечен. Треск затухал.

– Поднимаемся, пацаны, – прошептал Ахмет. – Вертолет не случайно вернулся.

– А подниматься-то зачем? – простонал Федорчук. – Нам и так вроде не дует. – Он первым начал шевелиться, подтягивать под себя колено, чтобы опереться на него.

Люди поднимались, возрождались из тлена и пепла. Жутковатые малокровные существа с запавшими глазами и высохшей кожей знали, что нужно подняться. Не понимали, зачем именно, но знали интуитивно – надо. Наступал торжественный момент. Они не имели права демонстрировать свою беззащитность. Люди старались через не могу. Солдаты поднимались на колени, опираясь ладонями о палубу, выжидали, пока уймется головокружение, медленно распрямлялись, стараясь расставить ноги. Стоять без опоры было невозможно. Четыре шага на подгибающихся ногах – они вцепились в левый борт и стали всматриваться в сияющую бирюзу.

– Мать его!.. – простодушно прошептал Федорчук.

Ничего подобного советские бойцы еще не видели. В миле от терпящей бедствие баржи возвышалась стальная серая громадина. Она напоминала скалу, остров правильной геометрической формы. Но это был не остров, а исполинская плавающая крепость, ощетинившаяся мощными дальнобойными орудиями. На бескрайней, идеально ровной палубе выстроились самолеты, издали кажущиеся игрушечными. Над палубой высились замысловатые надстройки, рубки, оружейные башни.

– Что за хрень? – ошеломленно выдохнул Серега.

– Авианосец, – прошептал Ахмет. – Такая штуковина, способная перевозить и обслуживать целый полк истребительной палубной авиации.

– Чей авианосец? Наш?

– Нет…

– А чей?

– Ну и вопросики у тебя, Серега!

«Ирокез» уже висел над авианосцем. От стальной глыбы отделился быстроходный катер с высокой надстройкой и, разрезая волну, помчался к барже. Над рубкой развевался небольшой флажок – красные горизонтальные полосы на белом фоне и две поперечные желтые линии в центре, образующий неравностороннюю «галочку». На палубе и надстройке можно было различить фигурки людей.

– Американцы, НАТО, – прошептал Филипп. – Так вот вы какие, северные олени. И снова сложные чувства, пацаны. Не китайские бандиты, конечно…

– Это наши враги, – прохрипел, вцепляясь в борт, Серега, и сморщился так, словно напился лукового сока. – Вот он, звериный оскал международного империализма.

– Флаг у них какой-то другой, – заметил Федорчук.

– Флаг военно-морских сил США, – объяснил Затулин. – Что вы делали на занятиях, товарищи солдаты? В облаках витали?

– Ну, не фашисты же, – засомневался Филипп. – Американцы были нашими союзниками в войне, вместе немцев давили.

– Это было давно, – прошептал Серега. – Американцы в той войне преследовали свои корыстные империалистические цели. Мы же комсомольцы, не можем сдаться американцам. Пацаны, мы никогда не встанем перед вселенским злом на колени. Уж лучше смерть. Я правильно смотрю на текущий момент, Ахмет?

Сержант молчал. Ветерок ворошил давно не мытые слипшиеся волосы.

– Слушай, ты, вселенское добро, – спотыкаясь, выговорил Филипп. – Твою дивизию!.. То ты про бога несешь, то опять про комсомол.

– Слушай мою команду, товарищи солдаты! – проскрипел Ахмет, пожирая глазами катер, который уже одолел половину дистанции. – Всем поднять с палубы автоматы.

– Издеваешься? – простонал Филипп.

– Подчиняться! Вы пока еще обязаны выполнять мои команды.

– Не команды, а приказы, – поправил Полонский, подгибая колено и упираясь ладонями в настил. – Пусть собаки выполняют твои команды. Ох, грехи наши тяжкие.

Отдуваясь, кусая губы до крови, солдаты ползли к своим «калашам», разложенным на палубе, подволакивали их за ремни, ползли обратно, снова поднимались, привалившись к борту. Со стороны это смотрелось страшновато – жалкая кучка оживающих мертвецов. Они поднимали оружие, пытались передернуть затворы.

– Сейчас мы им покажем, этим врагам прогрессивного человечества! – бурчал Серега, воюя с непослушным ремнем. – Сейчас они у нас далеко пойдут. Встретим супостатов приветственным залпом.

– Вы офигели? – не понимал задумки командира Федорчук. – Они же нас покрошат на хрен.

– Всех не покрошат, – злобно урчал Серега. – Патронов не хватит.

– Отставить стрельбу! – приказал Ахмет. – Серега, подружись с башкой, ты же не полный идиот. Всем взять автоматы в положение «на плечо». Караул, строиться! Ладно, – допустил Ахмет, предвосхищая взрыв народного гнева. – Можете держаться одной рукой за борт. Стоим, пацаны, никто не шатается, не падает!

– Вручную будем делать им комплименты, – оскалился Филипп. – Слушай, командир, а чего не по форме-то? Может, ушанки наденем?

Караул стоял, никто не падал – страшные, изнуренные, с автоматами на ремнях. А катер военно-морских сил США был уже под боком. Рулевой сбавил темп, посудина медленно приближалась. На носу толпились люди в незнакомой форме: элегантные брюки-бриджи, высокие пилотки, рубашки салатного цвета. Несколько человек имели при себе штурмовые винтовки М-16, держали их в боевом положении, но увидели, что люди на барже не собираются стрелять, и опустили стволы в пол. Американцы изумленно разглядывали четверку истощенных солдат, выстроившихся вдоль борта. Кто-то смотрел на них с благоговейной опаской. Ох уж этот всепоглощающий ужас перед живыми мертвецами!

– Чего они смотрят на нас как на оружейный плутоний? – проворчал Серега. – Боятся, что ли?

– А ты повстречайся с такими в безлунную ночь на пустой проселочной дороге, – прошептал Филипп. – Так точно в штаны насвищешь. А еще идейные противники. Мы же для них – звериный оскал международного коммунизма.

Катер шел по инерции, рулевой выключил двигатель. Судно новое, с иголочки, палуба поблескивала свежей краской. В персонах, столпившихся на носу, не просматривалось ничего ужасного. Люди как люди, в основном светлокожие молодые мужчины с нормальными, не изуродованными империализмом лицами. Парочка смуглых, у одного разрез глаз выдавал азиатское происхождение. Посудина поворачивалась к барже боком, медленно подходила. Светловолосый крепыш перебрасывал за борт кранцы, похожие на спасательные круги, для предотвращения удара.

– Нид хелп? Нид хелп? – встревоженно спрашивал молодой мужчина с двумя полосками на черных погонах, но явно не младший сержант.

Он снова что-то бухтел, гортанно, без остановки, жестикулируя и нацепив замороженную улыбку.

– Чего он тут несет? Мы ни хрена не разумеем, – проворчал Федорчук. – Я так понимаю, один хороший удар в морду заменяет тысячу слов.

– Просит загранпаспорт показать? – усмехнулся Затулин.

– Он спрашивает, нужна ли нам помощь, – выдавил из горла Филипп. – Заодно извиняется, спрашивает, не возражаем ли мы, что они так близко подошли к нашему судну?

– Надо же, какие вежливые, – фыркнул Федорчук.

– Ты понимаешь по-английски? – удивился Ахмет.

– Я учился в школе, – объяснил этот возмутительный факт Полонский. – Я скажу даже больше, Ахмет, – я хорошо учился в школе. И в институте, из которого меня забрали в армию, преподавателю английского удалось кое-что в меня вбить. Плохо, правда, старался, половину слов не понимаю.

– Не забрали в армию, а призвали, – проворчал Серега. – Это при царизме людей забирали в армию.

– Нид хелп? Нид хелп? – твердил как попугай офицер с двумя нашивками на погонах, потом спохватился, козырнул и представился: – Лефтенант джуниор грэйд Питер Келлер, Ю-ЭС-Эй Нэви. Уоррент оффисэ Джо Салливан. – Он ткнул пальцем в молчаливого мужчину, стоящего рядом, с такими же золотистыми нашивками на погонах, но украшенных синими вкраплениями.

– Сможешь перевести? – проскрипел Ахмет. – Старший сержант Затулин, рядовые такие-то… Союз Советских Социалистических Республик, военнослужащие, караульное подразделение. Можешь добавить, что мы тут как бы бедствие терпим, много дней провели без еды.

Полонский кашлял, вцепившись в борт, подбирал слова, произносил их с чудовищным акцентом. Американские военнослужащие недоуменно переглядывались. Лейтенант младшего ранга Питер Келлер сглотнул и что-то шепнул своему помощнику, уоррент-офицеру Джо Салливану. Тот сделал удивленное лицо. Офицер снова что-то тараторил, делал приглашающие жесты, потом сообразил, что «вероятный противник» его не понимает, начал говорить помедленнее, четко произносил слова.

– Кажется, приглашает на корабль, – неуверенно сказал Полонский. – Говорит, что мы нуждаемся в лечении, все такое. Уверяет, что не сделают нам ничего плохого, что на корабле нас накормят, напоят, покажут врачу.

– Командир, но это вражеский корабль, – простонал Серега. – Мы не можем, дали присягу, станем предателями!

– Филипп! – прокаркал Затулин. – Скажи этим парням, что мы их всячески благодарим, но не можем принять заманчивое предложение. Он тоже солдат, должен понять. Наша баржа на плаву, просто в ней нет горючего. Если их не затруднит, пусть дадут нам карту, продукты, солярку. Мы сами доберемся отсюда до своих.

– Через весь океан? – засомневался Филипп. – Ты уверен, что наша баржа до сих пор на плаву? Ладно, командир, воля твоя. – Он снова начал что-то говорить американским морякам, у которых от изумления отваливались челюсти.

Первым не выдержал Серега. Он терпел до последнего, ухитряясь при этом презрительно усмехаться. Но наступил предел, закружилась голова, и тело потеряло чувствительность. Он ударился грудью о борт, начал сползать, закатив глаза. Качнулся Федорчук, автомат пополз с плеча, упал на палубу, глухо звякнул. Закашлялся Полонский, перегнулся через борт, изрыгая спазмы рвоты и никаких остатков еды. Сержант Затулин держался дольше всех, но тоже чувствовал, как палуба уплывает, а море и небо готовы поменяться местами.

– Будем дальше выеживаться? – кашлял Полонский. – Давай, это очень умно.

– Хорошо, – скрипел сержант, схватившись за брус борта. – Скажи им, что мы готовы принять помощь, если они настаивают.

– Хелп ас, – исторг на последнем издыхании Полонский, и люди на катере пришли в движение, засуетились.

– Подожди, Филипп. – Перед глазами уже густела мгла, но сержант еще помнил о своей ответственности. – Переведи им. Наша баржа должна остаться в целости и сохранности, это государственное имущество. Наши автоматы должны быть с нами. Мы несем ответственность за свое оружие. Каждый оставшийся патрон следует пересчитать и сохранить.

Он падал, на борт перескакивали какие-то люди. Кто-то подхватил его под мышки. От мужчины остро пахло одеколоном. Сержант не чувствовал ног, сознание ускользало, слова незнакомого языка сверлом вгрызались в мозг.

– Они спрашивают, сколько дней мы просидели без еды на этой барже, Ахмет, – доносился откуда-то издалека шепот Полонского. – Фифти дэйз, товарищи американцы, фифти дэйз.

– О, май гад! – потрясенно бормотали где-то рядом. – О, май гад! Зис из инкредэбл.

Провалы в памяти парней были не тотальными. За кадром осталась морская прогулка на катере, но смутно вспоминалась доставка на борт авианосной громадины под названием «Kearsarge». Их волокли по трапам, поднимали по каким-то лестницам, бережно передавали с рук на руки. От носилок солдаты отказались, пытались передвигаться самостоятельно. Их поддерживали. Они брели и глупо улыбались толпящимся людям с изумленными глазами. Это был целый город! Со своими зданиями, улицами, транспортом. Толпы военнослужащих в незнакомой форме – офицеры, младший состав. Кто-то носил гражданское, кто-то был одет с явным отступлением от устава. Люди шептались, поглядывали с опаской, заблаговременно уступали дорогу.

Снова пришла тьма, сознание вернулось в продолговатом помещении, похожем на столовую. Длинный стол из пластика и алюминия, гладкая лавка. Картинки на стенах, фотографии женщин в купальниках, звездно-полосатый флажок. Они сидели вчетвером за одним столом, бледные, похожие на китайских хохлатых собачек. Сзади их поддерживали. Вряд ли у парней хватило бы сил сидеть самостоятельно. На столе лежали ложки. В дверь заглядывали любопытствующие, но их не пускали. В помещении мелькали офицерские мундиры, а лица их носителей читались с трудом. Курносый чернокожий паренек с ранними залысинами – видимо, повар, судя по фартуку на животе – наливал из бака в тарелки наваристый мясной бульон. Приятный запах щекотал ноздри. Это было правильно, никакого супа с гущей, только бульон. С голодухи наедаться нельзя.

Ахмет сидел ближе всех, ему и досталась первая тарелка. Повар поставил ее и почтительно что-то пробормотал, видимо, пожелал приятного аппетита. Желание схватить ложку и в один присест умять это благолепие просто выгибало. Но сержант нашел в себе силы пробормотать «спасибо», покосился на Филиппа, сидящего рядом, и передвинул ему тарелку. Недоуменный гул прошелестел по столовой. Филипп уставился на бульон как на все блага мира в одном флаконе, вздохнул и переместил тарелку дальше – полуобморочному Сереге. Тот с шумом втянул в себя ароматный дух бульона, отыскал дрожащими пальцами ложку, хрипло выдохнул и передвинул тарелку Федорчуку. Вовка покосился через левое плечо – пятого в команде не было – схватил ложку, задрожал и стал ждать, пока повар нальет остальным.

Американцы пожимали плечами, недоверчиво покачивали стрижеными затылками. Приосанился лейтенант младшего ранга Келлер. Мол, это я привез на судно этих ребят. А парни чувствовали внимание, прикованное к ним, ели с достоинством, не спеша, погружали ложки в тарелки, дули на бульон. Они вливали в рот ароматную, изобилующую жиром жижу, сваренную на говяжьих костях, жмурились от наслаждения. Бойцы размеренно работали ложками, и лучше не говорить, каких усилий это стоило. Закончив, все облизали «инструмент» и поблагодарили: Филипп по-английски, остальные по-русски. Заволновался чернокожий поваренок, начал что-то говорить. Судя по жестам, предлагал добавку. Переглянувшись с товарищами, Ахмет покачал головой. Достаточно для первого раза. Вот разве что водички…

Их отвели в отдельную палату на четыре койки. На авианосце имелся свой госпиталь. Из дверей снова высовывались люди, шептались, провожали их взглядами, исполненными любопытства. Парни вставали на весы. Каждого при этом поддерживали двое.

– Нормальный вес для настоящих мужчин, – пошутил Филипп.

У кого-то сорок килограмм, у кого-то целых сорок четыре. С курорта вернулись, блин! С первородным ужасом они таращились на себя в зеркало, недоверчиво ощупывали бороды, кожу. Их фигуры явно не стремились к форме шара.

Они еще были в сознании, когда в палату вторглись офицеры высокого ранга в белоснежных рубашках. Первым к койкам приблизился седовласый мужчина с мясистым породистым лицом. Его глаза настороженно поблескивали. На левом рукаве посетителя красовалась эмблема военно-морских сил – синее кольцо, окантованное золотом, на нем надпись: Department of the Navy. United States of America, в центре крылатый парусник.

Ахмет насчитал на погонах офицера четыре золотистых галуна и почему-то подумал, что это старший сержант. Он сделал попытку привстать с кровати, проявить элементарную вежливость, но военный предупредил знаком: не надо, и сел на табурет, откуда мог видеть всю четверку. Опытный морской волк был озадачен нестандартной ситуацией. Он понятия не имел, кто такие эти русские, как к ним относиться и что предпринять. Одно понятно: они не лазутчики, банальные жертвы обстоятельств, на долю которых выпали серьезные испытания. Как и люди Затулина, американский офицер, по-видимому, никогда не видел так близко солдат, с которыми ему придется сражаться в Третьей мировой войне.

В беседе были затронуты важные аспекты текущего момента, и обе стороны расширили информацию, имевшуюся у них. Общение проходило в режиме испорченного телефона. Филипп Полонский, напоминающий освобожденную жертву концлагеря, возлежал на кровати, еле ворочал языком, переводил «туда и обратно» знакомые слова, а незнакомые игнорировал. Он изложил, как уж мог, увлекательную историю пятидесятидневного путешествия советских солдат, чем явно сбил с толку высокопоставленного офицера. Собеседник состроил уважительную мину, но, похоже, не совсем поверил этой байке. Он уверил Ахмета через импровизированного переводчика, что долго игра в испорченный телефон не продлится. Как ни странно, в огромной команде авианосца Kearsarge нет ни одного человека, кто мог бы свободно изъясняться по-русски. Но заявка на нормального переводчика уже сделана. Через пару дней его доставят вертолетом с Гавайских островов, а пока придется изъясняться таким вот смешным образом. Он видел, как советские солдаты ели бульон, и эта картина его потрясла. А также то, что никто не попросил добавки. Он многое повидал в своей жизни, сталкивался с людьми в подобных ситуациях, но никогда не наблюдал такой выдержки, разумного понимания ситуации и заботливого отношения к товарищам. Он снимает шляпу и искренне сожалеет, что парни не являются гражданами Америки. Его зовут Франклин Денозио, капитан первого ранга, командир корабля. Авианосец, которым он командует, входит в тактическую авианесущую группировку Третьего флота США, направляется из Японии, где проводились учения, в Калифорнию. Судно приписано к военно-морской базе в Сан-Диего, но в данный исторический момент направляется в Сан-Франциско, куда прибудет через две недели.

– Передай ему нашу благодарность, Филипп, – прошептал Затулин. – Если бы эти люди не спасли наши задницы, то к вечеру мы были бы уже на том свете.

Капитан первого ранга принял благодарность и заявил, что неудобств членам команды это не доставило. Сейчас авианосец находится в двухстах милях южнее Гавайских островов, следует курсом на восток. Спасенных военнослужащих доставят в Сан-Франциско. Может, кто-то из них не знает, что это крупный город на западном побережье США. Он относится к штату Калифорния.

– Мы знаем, мистер, – пробормотал Полонский, поставив офицера в очередной тупик. – И о крепости с названием Форт-Росс кое-что слышали.

Капитан Денозио вежливо улыбнулся. О том, что часть Калифорнии в прошлом веке принадлежала русским, отдельные американцы, разумеется, знали, но предпочитали об этом не вспоминать. Он уверил Ахмета, что о спасении советских солдат уже уведомлен Государственный департамент США, который немедленно поставит в известность советскую дипломатическую миссию в Вашингтоне. Разумеется – во всяком случае, капитан очень на это надеется, – советская сторона известит родных и близких спасенных. Юрисдикция капитана Денозио на «шестую часть суши», к сожалению, не распространяется, поэтому все зависит от советских органов – насколько быстро они донесут до родственников ошеломительное известие.

– Спасибо, капитан, – прошептал Ахмет. – Мы убедительно просим сохранить на плаву нашу баржу. Также мы должны знать, что происходит с нашим оружием.

Выслушав перевод, капитан Денозио принял озабоченный вид. Помявшись, моряк в деликатной форме объяснил советским бойцам, что ему очень жаль, но волочь за собой старое проржавевшее корыто он не собирается. Это невозможно. Баржу следует затопить. Хотя кого он тут обманывает? Ее уже затопили. Она не представляет ценности, двигатель поврежден, видимо, в ходе шторма, а оставлять ее на плаву без присмотра – верх неосторожности, он не может на такое пойти. Гости должны смириться. Что же касается четырех АК и оставшихся патронов, то здесь он не видит никакой сложности. Оружие и боеприпасы уже уложены в отдельный оружейный ящик. Он опечатан, заперт и хранится в арсенальном помещении, откуда никуда не сбежит. При соответствующем запросе все оружие будет надлежащим образом передано советской стороне. Американцам чужого не надо.

«Черт с ней, с баржей, – подумал Ахмет. – Мы не несем материальной ответственности за нее».

Рабочий день у командира корабля был расписан. Он пожелал бойцам скорейшего выздоровления, козырнул и убыл со свитой. Полонский облегченно вздохнул и провалился в обморок.

Явились призраки в темно-синей больничной одежде, захлопотали над пациентами. Над ними склонялась смуглая женщина средних лет, представившаяся Теодорой. Зависло миловидное кукольное личико. Сержант чуть не струхнул. Вот же ешкин кот, и у этих янки встречаются симпатичные девушки! Медсестру звали Мирандой, она делала большие глаза, пребывала в смятении, поначалу боялась подойти, но потом переборола себя. Медработница стаскивала с сержанта зловонные штаны, что-то щебетала, видимо, предлагала переодеть его. Девушку подташнивало. Она скрывала свои чувства, но дрожь лица говорила за себя.

Ахмет сопротивлялся. Он не будет подвергаться унижениям, может сам себя обслужить, вполне в состоянии самостоятельно помыться и побриться! Негодование придало сержанту сил, он знаками предупреждал растерявшуюся медсестру о своих планах, тянулся к пижамным штанам, шкрябал себя пальцами по бороде, изображал мочалку.

– Ноу, ноу, мистер, – твердила оробевшая девушка. – Ю кэннот ду ит… кэннот ду ит…

– Да все я дую! – Ахмет разозлился, сцапал больничную одежду и побрел к двери, за которой скрывался санузел палаты.

Там все блестело чистотой, стены украшал сияющий кафель. Белоснежные душ и унитаз, такая же раковина для умывания, опрятные шкафчики, шеренга чистых полотенец. Не по-русски как-то. Имелся тут и станок для бритья, весь из себя загадочный, фигуристый. Сержант справился бы с этим хозяйством, ведь не с гор же спустился! Он стащил с себя штаны, нижнее белье, превратившееся в кольчугу, доковылял до зеркала, чтобы посмотреть на себя такого. Отчаянный дистрофик, дикарь, бродяга с голодного острова! Зашумело в голове, он даже не понял, что подкашиваются ноги. Стремительно приближалась раковина, кружился пол, устланный мозаичной плиткой. На грохот вбежал медицинский персонал, возмущенно голосил полный латиноамериканец в халате врача, отчитывая девушку с кукольным личиком, оставившую больного без присмотра.

Настал период тьмы, чередующейся с короткими просветами. Больных переодели, вымыли, побрили. Большую часть времени они спали беспробудным сном. Налицо была кахексия, то есть полное истощение организмов вследствие длительного недоедания и нехватки жидкости. Парни до предела ослабли, снизилась активность физиологических процессов. Потеря веса составляла сорок процентов. Кожа сделалась землисто-серой вследствие отсутствия витаминов. Медицинский персонал постоянно находился рядом с больными. Им ставили капельницы, кормили из ложечки. Временами люди приходили в себя, бессмысленно таращились в пространство. Однажды Ахмет обнаружил, что очнувшийся Серега как-то хитро извивается на кровати, а в открытую дверь просовываются физиономии «поклонников».

– Ты чего? – прошептал Ахмет.

– А чего они? – огрызнулся Серега. – Линчевать пришли? Русских никогда не видели? Вот я и показываю этим обожателям, что у меня нет ни хвоста, ни копыт. А то, что рогов нет, они и сами видят.

– Им интересно, где у тебя инструкция по эксплуатации, – прошептал Филипп. – Не поверишь, Серега, но они ни разу в жизни не видели советского человека и не знают, как с нами обращаться. Мы для них хуже, чем инопланетяне. Невежественный народ, что с них взять!

Солдаты хихикали, а американские матросы хлопали глазами и натянуто улыбались. Рогов и копыт у диких коммунистических солдат действительно не было.

Трое суток продолжалась интенсивная терапия со строгими лечебными диетами. Больным не разрешалось вставать, да они особо и не рвались. У кроватей постоянно дежурили медсестры. Теодора была похожа на воблу. Свои сухие волосы она собирала в пучок на затылке. Миранда отличалась предупредительностью и всегда улыбалась. Два неразговорчивых медбрата откликались на имена Берт и Джон. Временами заглядывал тучный доктор Санчес, здоровался с теми, кто пребывал в сознании, осматривал больных. Каждое утро приходил капитан Денозио, справлялся у персонала о состоянии пациентов, иногда обменивался парой слов с Полонским.

– Филипп, выясни у него, – попросил Ахмет. – Они ведь обнаружили нашу баржу пятого марта, вечером. Почему сразу не подошли? Ведь вертолетчики засекли нас на палубе. Почему тянули до утра?

Вопрос поверг командира авианесущей громадины в задумчивость, если не сказать, что в замешательство. Он покарябал гладко выбритый подбородок, сделал неопределенный жест и решил свести дело к шутке.

– Мы вас боялись, – сказал капитан первого ранга, козырнул на американский манер, то есть приставил руку к «пустой» голове и убыл восвояси.

– Шутит, что ли? – предположил Федорчук, дождавшись перевода.

– Да бог его знает, – пожал плечами Полонский.

Снова тянулись долгие часы забвения, странные сны, резкие приступы паники, когда хотелось скатиться с кровати и забиться под нее. Больных накачивали жирами и белками, витаминами, пичкали полиферментными препаратами для восстановления нарушенного пищеварения. Вводили глюкозу, электролиты, аминокислотные смеси. По несколько раз в день им ставили капельницы, меняя лишь содержимое полиэтиленовых мешочков.

Окончательно очнулись они лишь на четвертые сутки. Пик кризиса прошел, молодые организмы справились с недугом, и дело пошло на поправку. Впервые за много дней Ахмет проснулся с ясной головой. Чувствовалась слабость, но налицо был явный прогресс. Из-под одеял высовывались заспанные физиономии, выбритые, отмытые. Парни озирались так, словно в первый раз видели эту чистую палату, приборы непонятного назначения у каждой койки, тумбочки с лекарствами, провода. В иллюминатор заглядывало солнышко. Оранжевые зайчики прыгали между кроватями, облизывали ножки.

Скрипнула дверь, ведущая из коридора, и вальяжной барской поступью в палату вошел идеально белый, пушистый ангорский кот. Переступив через порог, он подал «звуковой сигнал» – мол, иду. Судя по всему, кот был здесь своим парнем. Он походил по палате, заглядывая во все углы, не обнаружил ничего вкусненького, запрыгнул на кровать Ахмета, прошелся по краю и строго глянул на него пронзительными желтыми глазами. Ахмет погладил животное по пушистой холке. Кот стерпел такую фамильярность, но подлизываться не стал. Он фыркнул, спрыгнул с кровати и, потешно переваливаясь, удалился в коридор. Дверь закрылась, что было, в общем-то, странно. Коты не имеют привычки закрывать за собой дверь.

– Это кот… – тупо сообщил Федорчук.

– Правда? – Ахмет вздрогнул. – А я-то думаю, что за штука такая.

– Зовут Сержант, – пояснил Филипп. – Я слышал, как его шпыняли: «Саджент, фу», «Саджент, брысь». Не зря он к Ахмету подался, чувствует своего.

– Нету никого. – Серега поднял голову. – Обедают, что ли? А то надоели, шныряют постоянно, чего-то делают с нами, любопытные, лезут, как Суворов через Альпы. – Он сделал попытку подняться, но рухнул обратно, внезапно побледнев. – Черт, башка закружилась. Похмельный я какой-то.

– Такие случаи известны медицине, – ухмыльнулся Ахмет.

– Слушайте, пацаны, а почему мы живы? – Филипп недоверчиво покрутил головой. – Как в тумане последние дни, много думаю и ничего понять не могу – словно это не я размышляю. Мы вроде шевелимся, встать можем, не в тюрьме. Вон как носятся с нами!

– Залечили нас янки, – проворчал Серега. – Так лечат, словно к публичной казни готовят. А командир наш на медсестренку засматривается, – вспомнил Серега и нахмурился. – Как ее… на Веранду.

– На Миранду, – поправил Ахмет и улыбнулся, хотя и почувствовал, что покраснел.

Ему действительно было приятно всякий раз, когда Миранда Сноу подходила к кровати. Раньше она боялась, а теперь перестала, первым делом шла к нему. То одеяло поправит, то таблетки заставит пить, то просто так. Девушка мило улыбалась, что-то щебетала. Улыбка непроизвольно растягивалась у него от уха до уха, и сотни мелких иголок впивались под кожу.

– Да без разницы, – фыркнул Серега. – Улыбаются тут, понимаешь, друг дружке, глазки строят. А когда она уходит, у Ахмета такая рожа, словно он торт втихушку съел.

– Да пусть улыбаются, – отмахнулся Филипп. – Нам-то что? Он же не президенту Америки улыбается. Только уточни у барышни, Ахмет, не замужем ли она. А то конфуз выйдет.

– Можно подумать, это его когда-то волновало, – гоготнул Федорчук. – Ничего, пацаны, вы подождите, скоро Ахмет сил наберется, на ноги поднимется. Он же у нас спец по установке рогов!..

– Так, заткнулись! – Сержант насупился, сел и исподлобья оглядел сверкающую палату.

Несколько часов назад тут хлопал чернокожий уборщик в звании младшего матроса – Seaman Apprentice, – вылизывал шваброй углы. Он до сих пор не мог привыкнуть к чужеродному окружению, чувствовал в нем себя как огурец в молоке.

– Понравилось лечиться, товарищи солдаты? – Ахмет строго обозрел свою команду. – Расслабились, получаем удовольствие от безделья?

– Ага, Ахмет, просыпаемся пораньше, чтобы подольше ничего не делать, – робко подал голос Филипп. – Может, прав Серега, и нас действительно к публичной казни готовят? Есть идеи? Бежать из лазарета – и башкой в океан? Не позволим идейным врагам нас лечить?

– Мы должны быстрее восстановиться, – сомкнув брови, разразился гениальной мыслью Ахмет. – А после разберемся, в какую из новых неприятностей нас угораздило влипнуть. В конце концов, чем мы рискуем, кроме собственных задниц? Дадим повышенные обязательства в кратчайшие сроки встать на ноги… – Он задумался, покосился на Филиппа, готового съязвить. – Или возьмем повышенные обязательства?

– Да нет никакой разницы, – отмахнулся Филипп. – И то и другое – полная безграмотность. Скажи «примем обязательство». Хоть ухо не режет. Мысль усвоена, товарищ сержант. С сегодняшнего дня мы будем вдвое больше принимать лекарств, вдвое дольше спать, из-под капельницы отныне не вылезаем, а главное, никаких расхолаживающих контактов с женским полом, даже если очень хочется.

Когда в палату вошли медсестры и санитар, четверо больных загибались от неконтролируемого хохота. Федорчук вцепился в дужку, чтобы не свалиться с кровати, подпрыгивала штанга, похожая на виселицу. Ржал в подушку Филипп. Серега хрюкал и хватался за сердце. У Ахмета физиономия покрывалась клоунскими пятнами. Испуганные медработники застыли на пороге. Нахмурилась надменная Теодора, у которой лучше всего, вернее сказать, хуже всего получалось вкатывать уколы в задницу. Стушевался медбрат, нерешительно улыбнулась миловидная Миранда, прячущая золотистые кудряшки под форменной шапочкой.

Когда она приблизилась к Ахмету, чтобы поправить сбившуюся простыню, тот внезапно замолчал. Зато остальные загоготали еще громче. Федорчук добился своего – свалился с койки. Филипп едва не задохнулся в подушке. Серега икал и сделался краснее перезрелого помидора.

– Смешинка в рот попала, – виновато объяснил Ахмет. – Кретины, что с них взять? Смех без причины – признак дурачины.

Миранда не поняла, но на всякий случай кивнула. Ахмет вздохнул поглубже, чтобы больше не смеяться… и начал ржать как породистый конь. Захохотал медбрат, хотя ему-то с чего? Отвернулась, вздрогнув, Теодора. Залилась мелодичным смехом Миранда. Когда в палату заглянул доктор Санчес, обеспокоенный шумом, все присутствующие лежали от хохота.

Разрумянившаяся Теодора вытирала слезы и повторяла как испорченная пластинка:

– О, май гад… О, май гад.

«Диетическое» питание оставалось в прошлом. На ужин больным подали филе индейки в грибном соусе. Но сперва каждому досталось по тарелке, в которой лежали два фрукта, желтый и зеленый. Оба были уже разрезаны. В каждом были крупные косточки.

– Фигней какой-то кормят. – Федорчук подозрительно обнюхал свою порцию. – Филипп, ты умный. Что на сей раз?

– Что-то желтое в тарелке – это манго, – объяснил всезнающий Филипп. – Что-то зеленое, похожее на грушу, но не груша – авокадо.

– Знакомое слово, – насторожился Ахмет.

– Да, упоминали уже. Бездна калорий, полезный растительный жир, витамин Е и много калия. Мощный антиоксидант… впрочем, забудьте про это слово. Рядовые тропические фрукты. Поскольку мы находимся в этих широтах, ничего экзотичного в них нет.

– Невкусно, – заключил Серега, откусив кусочек недозрелого авокадо. – Груша лучше. А этот, кстати, ничего. – Он чуть не захлебнулся соком, брызнувшим из манго, принялся жевать мясистый сладкий плод, не замечая, как сахарная жидкость течет по подбородку.

– Теперь бы селедочку с лучком зарезать! – мечтательно заметил Федорчук, расправившись с фруктами.

После ужина, когда медицинский персонал покинул палату – последней уходила Миранда, одарив сержанта искрометным взглядом, – солдаты потянулись к напольным весам. Федорчук за четыре дня поправился на пять килограмм, Филипп на три, Затулин на четыре, а Серега – сразу на восемь. Из чего был сделан вывод, что его проще убить, чем прокормить, и он просто прикидывается вечно недовольным.

Одновременно с интересом к жизни просыпалась тяга к табаку. Когда на барже закончился «Беломор», это не стало вселенской трагедией. Организмы слабели, желание курить заглушалось голодом, поэтому о папиросах солдаты не тосковали. Через час после ужина, когда куда-то смылся Берт, надзирающий за «пленниками», солдаты рискнули покинуть палату. Первым высунулся Ахмет, изучил витиевато изогнутый коридор, унизанный скругленными плафонами, подал знак. Бойцы на цыпочках покинули госпиталь и всплыли в очередном коридоре, в глубине которого курили свободные от вахты матросы.

Воцарилась немая сцена. «Местные» чувствовали себя неловко. Советским солдатам во «враждебном» окружении было крайне неуютно. Те и другие немного помялись. Рослый морпех, усыпанный веснушками, вынул из кармана пачку «Мальборо», предложил гостям и лучезарно заулыбался, когда к его диковинным сигаретам протянулись сразу пять конечностей. Федорчук решил не скромничать, работал двумя руками. Напряжение, сковавшее людей, сразу растаяло. Щелкали зажигалки, трещали спички, извлекаемые из не менее диковинных плоских коробков.

Заговорили все, на разных языках, с улыбками и смехом. Подходили другие, окунались в беседу, жадно вглядывались в лица русских солдат, выискивая в них восточную дикость и сибирскую грубость. В центре внимания оказался Филипп, знавший пару сотен английских слов. Смущенно знакомились: рядовой такой-то, ефрейтор сякой-то, матрос-рекрут, старшина третьей статьи. Сыпались имена, которые невозможно было запомнить: Ларри, Тедди, Кенни. Кто-то вытащил блокнот, попросил солдат расписаться.

– Зачем? – поразился Филипп.

– Так вы же герои, – объяснил веснушчатый Тедди. – Про вас такое рассказывают!.. Буду друзьям в Кентукки показывать. Скажу, что с русскими курил – умрут, не поверят.

– Драться, похоже, не будем, – с каким-то сложным лицом резюмировал Серега и потеребил вновь оживающий хохол.

Парни выводили каракули в блокнотах, на старых рождественских открытках, на голых запястьях. Они и впрямь начинали чувствовать себя какими-то знаменитостями.

Закуривая по второй, обнаружили, что кругом сплошные тезки: Серега Крюков и Серджио Мазолини, смешливый брюнет с крючковатым носом. Филипп Полонский и Филипп Гроуди, степенный, но улыбчивый. Напряжение растаяло. Американские матросы хотели все знать – про медведей на улицах российских городов, про балалайку в каждом доме, про водку, ежедневный продукт питания на семейном столе, про тысячи атомных бомб, готовых стереть с лица земли мирные американские города.

– Медведи у нас вот такие! – Ахмет вытянул руку и привстал на цыпочки. Водку мы не пьем, потребляем исключительно шампанское коллекционных крымских сортов. Трио балалаечников играет на каждой лестничной площадке.

– А что касается «ядреной» бомбы, то не русские ее первыми придумали, а американцы. Так что мы просто вынуждены защищаться.

Последняя мысль была озвучена Серегой, выступающим в своем репертуаре, и Филипп, подумав, решил ее не переводить. К черту политику, она сегодня никому не интересна.

Минут через двадцать их отыскал разгневанный доктор Санчес и начал демонстрировать горячий латиноамериканский темперамент. Прибежали медсестры, и разгоряченным солдатам пришлось спешно ретироваться.

– Еще увидимся, – смеялись американцы. – До встречи, парни!

– Черт побери, пацаны, – бормотал Филипп, когда возбужденная компания вернулась в палату. – Знаете, что сказал мой тезка Филипп Гроуди? Он заявил, что их командование говорит о нас совсем другое. Что мы не люди, а отсталая невоспитанная народность, сидящая верхом на атомной бомбе. Грубые, упертые фанатики. Парни поражены. Мы такие же, как они. Да, другая культура, ценности, идеалы, но если все отбросить – мы одинаковые.

– Нам тоже другое о них рассказывали, – немного смущенно сказал Ахмет. – Я считал, что увижу надменных бездушных роботов, почти эсэсовцев.

– Зато у нас строй справедливее, – проворчал Серега, пряча глаза. – Мы можем избирать и быть избранными в органы власти.

– Не поверишь, Серега, – сказал Филипп. – Но в Америке тоже существует избирательная система. Люди приходят на участки и за кого-то голосуют.

– За кого? – фыркнул Серега. – Мы избираем в органы власти лучших представителей народа, а они кого? Буржуев и эксплуататоров? Хиросиму с Нагасаки разнесли атомными бомбами. – Серега принялся загибать пальцы. – «Охоту на ведьм» учиняют, коммунистов преследуют, гонку вооружений… гонят, в Корее устроили полный бардак. Хорошо, что северная часть страны смогла за себя постоять. Негров у них обижают, ку-клукс-клан распоясался. Мы сами видим, с каким пренебрежением они относятся к чернокожим. Негры могут работать лишь поварами, уборщиками и медбратьями, им не доверяют серьезных должностей. Невозможно представить, что негр в Америке может стать офицером.

– Или президентом Соединенных Штатов, – вставил Филипп. – А ведь Серега прав, пацаны, – добавил он под дружный хохот. – В Советском Союзе негров не обижают, не сложилась у нас такая многовековая традиция.

Наутро Серега первым делом поскакал к весам и торжественно объявил, что поправился еще на килограмм.

– Пока спал? – удивился Ахмет. – Тебе, Серега, лучше вообще не просыпаться. Станешь таким же толстым, как зимняя портянка.

В Сереге проснулся исследовательский зуд. Товарищи смотрели из-под одеял, как он болтается неприкаянной зыбью по палате, критично созерцает медицинскую аппаратуру. Особое внимание парня привлек неопознанный прибор, опутанный шлангами, проводами и оснащенный сзади стальным баллоном. Скептически похмыкивая, Серега опустился на корточки, принялся разглядывать сложную панель. Потом забрался в тыльную часть, потрогал шланги.

– Только не взорви, – предупредил Филипп.

– Буржуи, блин, – разворчался Серега. – Напридумывают всякой фигни, простому человеку вовек не разобраться.

– Тебе это надо? – спросил Федорчук, высунувшийся из-под одеяла.

– Так хочется же знать, чем пользуют больной народ эти врачи-вредители. Эн-Два-О… – прочел он знакомые буквы. – Это что-то по химии?

– Двойка тебе по химии, – хихикнул Полонский. – Закись азота. Веселящий газ. Используется как обезболивающее, анестетик. Безвредная штука с приятным сладким запахом. Если вдохнешь немного, станет весело. Усилишь дозу, будешь ржать полдня. Еще добавишь, помрешь на фиг.

– Повеселимся? – Серега покосился на дверь, задумался, потом раскрутил шланг, конец которого был оснащен миниатюрной муфтой, и взялся за плоскую ручку кругового переключателя. – Можно, пацаны, как вы думаете? Ну, чисто понюхать, что за дрянь такая. Лампочка вроде горит.

– Можно все, – кивнул Филипп. – Если не поймают.

– А ну, не гробить мне тут капиталистическую собственность! – встрепенулся Ахмет. – Ефрейтор, отставить расширение кругозора.

– Поздно, товарищ сержант, – утробно вымолвил Серега, попытался повернуть выключатель, но тот отказывался слушаться. – Надо же, оно еще сопротивляется! – Серега удивился и надавил со всей дури на плоский рычажок.

В аппарате что-то заскрипело, хрустнуло… и рычажок начал свободно вращаться. Заработала пульсация на панели.

– Сломал! – ахнул Федорчук.

– Твою-то мать! – прошептал Затулин.

– Халтура, – возмутился Серега. – Кто же так приборы делает? Только прикоснешься, оно уже ломается. – Он растерянно крутил болтающийся переключатель.

Полонский поднялся, глянул ему через плечо, осмотрел шкалу и указатель вращения.

– Ты куда крутил, Кулибин?

– Сюда, – показал Серега.

– Умница, – кивнул Филипп. – А то, что стрелка со всей очевидностью показывает в другую сторону, тебе уже не указ? Молодец, ефрейтор. – Он похлопал обескураженного товарища по плечу. – Провел диверсию в тылу врага.

– А чего сразу я-то? – возмутился Серега. – Делать мне больше нечего, кроме как какие-то стрелочки разглядывать.

За дверью раздалось кряхтение, звякнуло ведро. Уборщик Джон явился наводить порядок. Филипп шустро шмыгнул в кровать. Физиономия Сереги покрылась пятнами, он заметался, чуть не нырнул к Федорчуку под одеяло, опомнился, когда тот протестующе загудел, побежал к своей кровати и спрятался с головой.

Когда молчун в больничной униформе вошел в палату, там было тихо и спокойно. Больные спали под одеялами, отвернувшись к стене, размеренно сопели. Только Филипп как-то судорожно вздрагивал. Видимо, ему снился тяжелый сон. Уборщик поволокся в глубину палаты. Его войлочные тапки почти не издавали шума. Последовало традиционное «О, май гад!». Он обнаружил, что один из приборов испускает тревожную пульсацию. Проводить уборку Джон не стал, пошлепал на выход, закрыл дверь.

– Серега, мы тебя убьем, – глухо сообщил из-под одеяла Ахмет. – Чтобы больше ничего не трогал, понял? Руки оторву. Ты мне еще авианосец утопи – красней потом из-за тебя!

Ждать пришлось недолго. Прибыли двое ворчунов в халатах. Обнаружив, что обитатели палаты спят, они понизили голоса, сгрудились вокруг прибора и стали приглушенно совещаться. Придя к единому мнению, мужчины отключили аппарат от сети, выдернули провода, раскрутили муфты. Американцы поднатужились, подняли тяжелый прибор и потащили из палаты. Закрылась дверь.

Серега облегченно вздохнул. Судя по учащенному сопению, ему было стыдно.

– Что сказали? – прошептал Федорчук.

– Ну, я не все понял, – икая, пробормотал Филипп. – Но они очень расстраивались, что прибор вышел из строя. Слишком дорогое удовольствие. Собираются предъявить претензии производителю, когда корабль прибудет в порт. Позднее доставят новую аппаратуру. Один из этих парней вспомнил, что в прошлом году в соседнем отделении была аналогичная история. Переключатель внезапно сломался, хотя до этого исправно работал.

– Тоже наши люди лежали? – встрепенулся Серега.

В тот же день верхом на «Ирокезе» прискакал из Гонолулу обещанный переводчик. Выздоравливающую команду попросили прибыть в один из офицерских кубриков. В помещении присутствовали несколько офицеров, в том числе командир авианосца. Военные с любопытством смотрели, как подданные страны Советов – уже не такие изможденные, как в первый день, но пока еще бледные и слабые – устраиваются напротив. В углу за печатной машинкой сидел пухлощекий матрос и постоянно косился на русских. Переводчиком оказалась молодая женщина лет двадцати пяти, стройная брюнетка в деловом костюме. Дама носила очки в круглой оправе, у нее было приятное лицо и, в принципе, не злые карие глаза.

– Добрый день, господа, – сказала она почти без акцента. – Меня зовут Кларисса Арчер, я буду вашим переводчиком до прибытия судна в Сан-Франциско. Мне двадцать четыре года, не замужем, живу и работаю в Гонолулу, сотрудница группы штатских переводчиков Вспомогательной службы штаба ВМС. Обращайтесь ко мне по имени. На остальных присутствующих можете внимания не обращать. – Она качнула головой, намекая на офицеров. – Беседуйте только со мной. Надеюсь, вы не возражаете, что нашу беседу будут стенографировать?

– Вы русская? – У Филиппа как-то странно заблестели глаза.

– Не совсем. – Барышня скользнула по нему глазами. – Моя бабушка была русской, муж ее, сербский подданный, скончался в девятнадцатом году. Бабушку вывезли из Крыма в Стамбул в двадцатом вместе с остатками армии Деникина. Особого разрешения у нее не спрашивали. Прибыл брат, белогвардейский офицер, с группой солдат, бабушку с дочерью привезли на пароход, выделили отдельную крошечную каюту. Бабушкина дочь – это была моя мама, в двадцатом году ей исполнилось шесть лет. До тридцать четвертого они жили в Стамбуле, потом мама вышла замуж за американского офицера, англосакса, и переехала во Флориду, где я и родилась в тридцать шестом году. Моя бабушка до сих пор жива, проживает в Майами и убеждена в том, что любой образованный человек обязан в совершенстве владеть русским языком.

– В совершенстве – обязательно, – прошептал Филипп, закрывая губы рукой. – Вдруг молотком по пальцам ударишь?

– Простите, что? – не поняла Кларисса.

– Нет, ничего, – замотал головой Полонский. – Я молчал.

– Хорошо, – кивнула переводчица. – Тогда, пожалуй, приступим. Хочу прояснить с самого начала, господа: на этом корабле вы – гости. Не заложники, не военнопленные, а именно гости. Вы терпели бедствие, вас спасли военнослужащие ВМФ, и меньше всего им хотелось бы ограничивать вашу свободу. Вы находитесь на авианесущем корабле с ядерной энергетической установкой, на котором базируется полк палубной авиации. Командир здесь мистер Денозио. – Она учтиво склонила голову, глянула на капитана, и тот снисходительно кивнул. – Надеюсь, к вам относятся подобающе?

– Вполне, – кивнул Ахмет.

– Ваша история вызвала большой интерес в мировых средствах массовой информации. Но толком никто не знает, что произошло, кто эти русские парни, как случилось, что они попали в океан, как прожили на дрейфующей барже пятьдесят дней.

– Пятьдесят один, – проворчал Серега.

– Вы практически остались без продуктов, без воды, при этом не разругались, не нанесли друг другу увечий, выжили и сохранили психическое здоровье. Ваша история представляется невероятной. Скажите, вы ничего не напутали? – Дама с любопытством склонила голову.

– Мы и не рвемся в герои, Кларисса. – Ахмет пожал плечами. – Потому что не видим в нашей истории ничего невероятного. Факты легко проверяются. Мы просто хотели выжить. Баржу оторвало от пирса вечером шестнадцатого января. Утром шестого марта ваши соотечественники приняли нас на борт авианосца. На барже было, в общей сложности, литров тридцать пресной воды, несколько банок тушеного мяса, полтора ведра испорченной картошки, а также… ремни и семь пар сапог.

– Простите, что? – сглотнула Кларисса и приподняла очки.

Ее изумленные глаза сделались очень привлекательными. Как-то беспокойно заерзал Филипп.

– Вы говорите… сапоги? Не хотите же вы сказать, что?..

Ахмет многозначительно молчал. Дама вышла из замешательства и бегло заговорила по-английски. Затрещала печатная машинка.

– Вы можете сейчас рассказать обо всем, что с вами случилось? – спросила дама, когда затих шум. – Мы не требуем раскрытия военных тайн, озвучивания названий населенных пунктов, баз, островов и так далее. Решите сами, что можете рассказать. Полагаю, в вашей истории нет ничего секретного. Баржа в момент затопления была пуста. Специальная команда в этом убедилась. Расскажите же миру о случившемся, в этом нет ничего предосудительного.

– Кларисса, мы охотно обо всем расскажем. – Ахмет улыбнулся. – Хотя и плохо понимаем, чем вызван этот ажиотаж. Но позвольте позднее, хорошо? Сейчас нас волнует несколько другое.

– Да, мы понимаем, – кивнула девушка. – О спасении вашей четверки Государственный департамент США известил советское посольство в Вашингтоне уже через несколько часов после того, как вы оказались на борту авианосца Kearsarge. Это чистая правда, господа, нам нет смысла водить вас за нос. С тех пор, вот уже пятый день, советское правительство хранит загадочное молчание. – Она сделала паузу, оглядела побледневшие лица солдат и добавила: – Остальной мир считает вас героями без всякого преувеличения. Ведущие мировые газеты уже опубликовали передовицы о спасении четырех советских солдат, проведших в океане пятьдесят суток. Или, если угодно… – Она покосилась на Серегу. – Пятьдесят один день. Мировая общественность жаждет подробностей, которые пока не поступали. А вот ваши власти в Кремле еще не определились, герои вы или предатели. Возможно, для принятия решения им требуется больше времени. Как знать. – Барышня иронично усмехнулась. – Или информации. Той, что предоставила советским дипломатам американская сторона, кремлевским чиновникам, видимо, недостаточно. Все будет хорошо, господа. За последнее десятилетие мир изменился. Это невзирая на появление понятия «холодная война». Коммунистическая партия Советского Союза понимает, что она живет не в вакууме и обязана соотносить свои решения с мировым общественным мнением. В ваших властных структурах есть вменяемые дальновидные люди.

– Они там были всегда, – проворчал, ощетинившись ежом, Серега.

– Господа! – Кларисса шутливо замахала ладошками. – Прошу простить, меня занесло. Мы сегодня говорим не о сталинских репрессиях или многомиллионных жертвах последних войн. Речь идет об отважном поступке четырех симпатичных ребят, оставшихся людьми в нечеловеческих условиях. Вы не спешите, господа, нет? – Дама улыбнулась. – Минутка найдется? Поведайте же нам об испытаниях, выпавших на вашу долю. Как вы оказались в океане? Вы не моряки, не морпехи…

Минут через двадцать заткнулась печатная машинка. В кубрике царило изумленное молчание.

– Невероятно! – Кларисса недоверчиво покрутила симпатичной головкой. – Будь я журналисткой, сказала бы, что это бомба. Кстати, вы должны это знать, господа. – Девушка сделала сосредоточенную мину. – Восемнадцатого марта, за два дня до прибытия авианосца в Сан-Франциско, на его борту состоится большая пресс-конференция с участием корреспондентов ведущих новостных агентств. Главные герои – это вы.

– А это еще зачем? – Ахмет втянул голову в плечи.

– А что такое пресс?.. – начал Федорчук, но заткнулся, получив от Филиппа коленом по бедру.

– Увы, господа, это неизбежно, – сказала Кларисса. – Героические поступки подразумевают освещение их прессой, от этого никуда не деться. Командование Третьего флота уже дало свое согласие. Будут корреспонденты американских, британских и некоторых других мировых агентств. Их доставят на борт авианосца вертолетами с базы в Сан-Диего. К сожалению, советская пресса заявок на аккредитацию не подавала. Так что придется вам, ребята, отдуваться. – Она сочувственно улыбнулась. – Предупреждаю заранее, чтобы у вас было время подготовиться. Это, кстати, в ваших интересах. – Кларисса понизила голос, покосилась на офицеров, вытягивающих шеи. – Как вы себя подадите, такое мнение и сложится о вас у советских властей. Разумные люди понимают, что находиться в гостях у противника – это всего лишь досадное стечение обстоятельств. Предательством называется нечто другое. Вы понимаете мою мысль?

– А лапти и телогрейки выдадут? – осведомился Филипп.

Шутка девушке понравилась. Она прыснула, а потом, отсмеявшись, смерила внимательным взглядом кучерявого солдата, ранее обделенного ее вниманием. Филипп смутился. Кларисса тоже.

– Ну вы и придумали, господа хорошие! – протянул оробевший сержант и поежился. – Кларисса, а можно нам не ходить на пресс-конференцию?

Этим же вечером, после положенных процедур и наспех съеденного ужина, в палате царило мрачное молчание. Парни в меру своих представлений о жизни осмысливали последние известия. Федорчуку на пальцах объяснили, что такое пресс-конференция.

Он испуганно присвистнул и спросил:

– Это что же, все в зале и на нас смотрят?

– А мы в президиуме, – проворчал Ахмет. – Сидим такие важные, прямо как почетные животноводы.

– А вот Филиппу все равно, – подметил Серега. – Лежит, мечтает.

– Девчонка понравилась? – встрепенулся Ахмет.

Полонский не ответил, глянул искоса и вновь уставился в потолок. Он лежал на кровати, забросив руки за голову, и думал о чем угодно, только не о плачевном положении, в котором оказалась четверка солдат.

– Не по нашу честь, Филипп, – вздохнул Федорчук. – Такая фифа!..

– К тому же враг идейный, – добавил Серега. – Заметили, какую иронию приобретает ее голос, когда речь заходит о руководстве партии и правительства? Несознательный ты кадр, Полонский. В Союзе девчонок не хватает? Она же старше тебя. А вдруг эта Кларисса работает на американскую разведку, ты об этом подумал?

– Ну чего привязались? – Полонский разозлился и отвернулся к стене. – Лежу, никого не трогаю, дом вспоминаю. Какая на хрен девчонка?

– Ну все! – усмехнулся Ахмет. – Увяз наш кучерявый.

Тему можно было развить и углубить. Серега собирался позубоскалить, но тут в дверь постучали, и в палату вторгся подтянутый офицер с одиноким галуном энсина на погонах. Это флотское офицерское звание ниже лейтенанта.

– Ай эм сори, – сказал он гортанно и посмотрел на бумажку. – Мистер саджент За… Затуллинн… – Офицер насилу выговорил сложную фамилию и разразился лаконичной, но непонятной речью.

– Филипп, расшифруй, – проворчал Ахмет.

Филипп повернулся и озадаченно приподнялся на локте. В его глазах металось беспокойство.

– Разрази меня гром, командир! – засипел он взволнованно. – Но тебя к телефону просят. Этот парень проводит тебя в узел связи.

Ахмет почувствовал, как его позвоночник покрылся коркой льда.

В зале управления и связи шныряли люди в форме. Работали приборы, похожие на осциллографы, напротив них сидели служащие в наушниках и занимались таинственными манипуляциями. При виде человека в больничной пижаме военные оживились, стали перешептываться. Кто-то подмигнул, засмеялся. Впрочем, в сам зал они не заходили. Энсин потянул Ахмета за рукав и ввел в глухое помещение справа от входа, где имелся только стол с горой аппаратуры. Телефонная трубка, соединенная с устройством связи закрученным шнуром, лежала на столе.

– Плиз, се, – сказал энсин, небрежно козырнул и смерил человека в пижаме беглым заинтересованным взглядом.

– Спасибо, – кивнул Ахмет.

Член команды испарился из переговорного пункта, а сержант Затулин с суеверным страхом разглядывал телефонную трубку, не решаясь ее взять. Ему всегда хватало самообладания, на барже он пережил самое страшное, что только можно, а теперь выясняется, что по-настоящему еще и не боялся! Ноги отнимались, холодный пот струился по позвоночнику. Ахмет должен был что-то делать, не стоять же столбом весь вечер! Он собрался с духом, глубоко вздохнул…

– Сержант Затулин слушает.

– Здравствуйте, Ахмет Анверович, – произнес вкрадчивый мужской голос.

– Здравия желаю.

– Ах, оставьте эти уставные штучки. Ваш собеседник – человек не военный. Имею честь представиться – корреспондент газеты «Правда», аккредитованный в Нью-Йорке, Стрельцов Борис Егорович.

– Слушаю вас, Борис Егорович.

– Ваш голос не дрожит, Ахмет Анверович, это хорошо, – сделал вывод журналист. – Можете не сомневаться, я действительно корреспондент «Правды» в Нью-Йорке Борис Стрельцов.

«В основное рабочее время», – мрачно подумал Ахмет и осведомился:

– А почему я должен сомневаться, Борис Егорович?

– Действительно, – усмехнулся собеседник. – Как вы себя чувствуете?

– Спасибо, уже лучше.

– Ваши люди?

– Тоже неплохо. Ребята понемногу выздоравливают. – Ноги сержанта продолжали подрагивать, но модуляцией голоса он уже владел.

– Замечательно, Ахмет Анверович. Американские военные любезно разрешили мне связаться с кораблем, на котором вы сейчас находитесь. Полагаю, нас прослушивают, но мы ведь не разглашаем государственных тайн, верно? Нам известно о том, что случилось с вами и вашими людьми. Должен признаться, вас считали погибшими. Рад, что это не так. Ваш караул действительно совершил беспримерный героический поступок, вступив в борьбу со стихией и одолев ее. Партия и правительство уверены, что вашей вины в случившемся нет. – Журналист многозначительно замолчал.

– Послушайте, Борис Егорович, нас ведь действительно унес тайфун, мы поздно узнали о штормовом предупреждении. Начальник караула и радист ушли в поселок, команда тоже отсутствовала. Мы дважды направляли баржу к берегу, чтобы выброситься на скалы. Потом закончилось горючее.

– Вы словно оправдываетесь, Ахмет Анверович, – пожурил сержанта журналист. – Не нужно этого делать. Повторяю, вашей вины в случившемся нет. И то, что вы оказались на борту корабля НАТО, – лишь досадная нелепость. Или везение, учитывая ваше тогдашнее состояние. Оказались, так сказать, нужным местом в нужное время, – пошутил корреспондент. – Я слышал, что через несколько дней на борту корабля состоится пресс-конференция. Вы, конечно же, в курсе?

– Да, нам сказали.

– Мы не можем вам запретить в ней участвовать. Это было бы глупо. Скажу даже больше – вы должны в ней участвовать. Слишком важное событие в свете нашумевшей истории. К сожалению, советская пресса в этом, гм, действе не участвует. На то имеются весьма резонные политические мотивы. Надеюсь, вы знаете, как себя вести? Что можно говорить, а о чем лучше промолчать? Не стоит забывать, что скромность украшает. С другой стороны, история раздута. Вы теперь герои. Нужно помнить, что за вашими спинами стоит великая страна, и нет смысла преуменьшать свои заслуги. Если информация верна, то ваш поступок действительно тянет на нечто экстраординарное.

– Что значит… если верна? – споткнулся Затулин.

– Вы должны меня понять, Ахмет Анверович. – Корреспондент рассмеялся, но как-то совсем не весело. – Будьте собой, ведите себя естественно, но не посрамите страну, которая дала вам все. Вы же комсомолец, сознательный гражданин Страны Советов. Что еще вам сказать в качестве напутствия? Ах да, – вспомнил Стрельцов. – Не забывайте, Ахмет Анверович, что вы сидите на бочке с порохом. Скорейшего выздоровления. – Журналист разъединился, а сержант обливался страхом и проклинал себя за малодушие.

Когда он вошел в палату, солдаты сидели на кроватях, нахохлившись как воробьи, и исподлобья его разглядывали. У сержанта не было уверенности в том, что палата не прослушивается американскими спецслужбами – ладно хоть не советскими! – но это обстоятельство его уже не волновало. Товарищи мрачно слушали его рассказ, усердно напрягали мозги.

– А в чем мы виноваты-то? – не понял Федорчук. – В том, что живы остались? Что американцы нас подобрали? Так мы особо и не рвались на это корыто.

– Наши просто подстраховываются, – успокаивал товарищей Серега. – Их можно понять. Сложная международная обстановка, страна в кольце врагов, холодная война…

– Ясный намек. – Догадливый Филипп хмыкнул. – Как отыграем пресс-конференцию, так с нами и поступят. Ну что ж, логично, хотя и жестоко. А в целом сущий бред. – Он засмеялся с каким-то злым придыханием. – От четырех обычных пацанов, которые никто, еще вчера их считали мертвыми, зависит престиж великой державы. Как ни крути, а так оно и есть. Придется выложиться, командир. Репетировать будем?

– Мне стыдно, пацаны, – наливаясь румянцем, пробормотал сержант. – На барже ни хрена не боялся – когда от акулы драпал, китайцев с баржи гнали, смертушка голодная в душу заглядывала. А вот теперь трясет от настоящего страха. Наши объявят нас врагами, будут пытать. Может, правы они, пацаны? Мы же русские солдаты. Чью помощь мы приняли? Впаяют лет по десять и правильно сделают.

– Да уж, не здорово. – Федорчук почесал макушку. – Десять лет отсидеть – это не плюшку стрескать.

– А мы еще поддаемся на эти провокационные буржуазные штучки, – проворчал Серега, исподлобья озирая палату. – Манго разные с авокадами, «Мальборо», индейка на ужин, жвачка…

– Какая жвачка? – встрепенулся Филипп. – Почему друзья не знают?

– Да Ларри угостил пластинкой, – смутился Серега. – Вы спали, а я покурить вышел. Ароматная, зараза, глотать ее, правда, нельзя, а то кишки слипнутся. Ходишь, жуешь как дурак.

Ленивые подначки не гнали из головы сержанта дурные мысли. Отвлечься ему удавалось лишь в те минуты, когда подходила улыбчивая медсестра Миранда Сноу и они общались на «рыбьем языке».

До пресс-конференции оставалось время. Больных продолжали накачивать витаминами.

Утром тринадцатого марта Федорчук от крупной дури прошелся колесом по палате и едва не повалил прибор, доставленный взамен «бракованного». Потом его, посиневшего, товарищи волокли до койки, констатируя, что дурь не лечится. Явилась заспанная и симпатично зевающая переводчица Кларисса, объявила, что сегодня у советских подданных «культурный день», и Полонский сразу же расправил плечи.

Матросы несли вахту, работал технический персонал. Временами ревели реактивные истребители, взлетая с палубы или идя на посадку. Трудились все, и только советские военнослужащие сидели в темном зрительном зале и таращились на экран, где специально для них крутили кино про ковбоев. «Провокационные буржуазные штучки» цвели полным ходом. Трещали кольты, падали лошади вместе с каскадерами в широкополых шляпах. Суровый тип с бронзовым лицом и перманентно торчащей изо рта сигарой ударно расправлялся с пачками бандитов, обидевших жителей маленького «уездного» городка на Диком Западе. Патроны в его кольте кончались редко. Одной зарядки при барабане на шесть гнезд хватало на двадцать выстрелов и на дюжину трупов.

Бойцам раздали что-то похожее на сушеную кукурузу в картонных ведерках. Они ели это добро с опаской. Поначалу оно им не понравилось, но потом втянулись, под кино оказалось неплохо. Кларисса сидела сзади и по мере нужды переводила. Временами девушка зевала, но оставалась доброжелательной.

По окончании фильма она куда-то отлучилась и вернулась с пятью пакетами шоколадного мороженого, которое умяли в один присест. Встала дилемма: пойти лечиться или посмотреть еще одно кино – с тем же артистом, но уже другой городок. Солдаты выбрали последнее, а переводчица не возражала. Перед началом сеанса солдатам раздали по бутылочке пепси-колы, чтобы удалить неприятные ощущения после кукурузы и мороженого.

– Ох, не нравится мне это, – пробурчал Серега, сыто срыгнул и задвинул пустую бутылку под сиденье. – Эти хитрые люди начинают нас развращать. – Они специально это делают, чтобы мы привыкли к их образу жизни.

– Согласен. – Филипп, напившийся холодной газировки, икнул. – Голодом нас уже попробовали, теперь буржуазными излишествами угощают. Хватит поддаваться на эти провокации, пацаны, – нужно беречь фигуру.

Он украдкой косился на «галерку». В глазах у девушки то и дело вспыхивали игривые бесы.

На следующий день американская «военщина» притащила в курилку гитару, обклеенную картинками с полуобнаженными женщинами, и нестройно затянула кантри – бодрую музыку белого населения Нового Света. Итальянец Мазолини изображал ударную установку, колотя себя по коленям и издавая неприличные звуки.

– Балалайка ноу! – смеялся конопатый Тедди, хлопая Ахмета по плечу. – Уи а сорри, гайз, бат балалайка ноу!

Никто не помнил, как гитара перекочевала к Филиппу. Он настроил ее в четыре приема, избавил от фальши, исполнил виртуозный пассаж в духе того же кантри… и полилась ритмичная музыка белого населения Америки! Создавалось такое ощущение, что играл целый ансамбль! Отдельная партия низкого контрабаса, соло, а ритм Филипп выводил ударом носка по полу. Музыка завораживала, это было действительно красиво. Американцы онемели от такого «авангардизма», отвесили челюсти русские солдаты, никогда не слышавшие от Филиппа ничего подобного.

По примыкающему коридору проходила переводчица Кларисса. Она покосилась на компанию и прошла мимо. Потом в голове девушки что-то щелкнуло. Она вернулась и застыла с приоткрытым ротиком.

А Филипп опять ударил по струнам и запел приятным голосом что-то из негритянского блюза, коверкая слова, но правильно выдерживая интонацию. Он завершил выступление инструментальными отрывками из «Серенады Солнечной долины» и засмеялся, обнаружив вокруг себя вытянутые лица.

Филипп отдал Тедди гитару и заявил:

– Это балалайка.

Потом парень заметил, что за ним большими глазами наблюдает переводчица, и смутился.

Жевательной резинки и сигарет после «концерта» были полные карманы. Парни ушли довольные: знай наших! Не одними мировыми войнами делаем супостата! Это мы еще блатную «Мурку» не пели! Или гимн Советского Союза в ритме соул! Поздно вечером худощавого русского солдата можно было заметить в компании переводчицы на одной из задних палуб авианосца. У девушки имелись полномочия «выгуливать» поднадзорных. Они стояли у борта долго, пока на судне не сыграли отбой, вели беседы на фоне мерно вздымающегося океана. Оба увлеклись и не замечали, что творится вокруг. Русского паренька в этот час меньше всего заботило, работает ли девушка на американские спецслужбы. Да и ей, видимо, было все равно, на кого она работает.

Столовая авианосца, оборудованная под конференц-зал, была забита до отказа. Работали вентиляторы, выгоняя в люки табачный дым. Толпы военных, гражданских, срабатывали фотовспышки, стрекотали кинокамеры. Мельтешили сосредоточенные лица, кто-то лихорадочно разматывал кабель. Шляпы еще не вышли из моды. Половина присутствующих мужчин щеголяла такими головными уборами, хотя жара не очень к тому располагала. На возвышении в конце зала сидели за столом «президиума» тщательно выбритые герои дня. Появляться в больничных пижамах на пресс-конференции было неловко. Наряжаться в форму американских солдат они не пожелали. Нашлись футболки нейтрального бежевого цвета, несколько пар парусиновых брюк. Справа сидела переводчица с постным лицом. У нее имелся микрофон, закрепленный на столе.

Левее посадили Ахмета с таким же микрофоном и вбитой в голову инструкцией, как им пользоваться. Внешне он был спокоен, но в голове творилось такое, что описать невозможно. У остальных солдат микрофонов не было. Они орали перед пресс-конференцией, что не скажут ни слова, если даже их попросит, вскинув штурмовые винтовки, вся морская пехота Соединенных Штатов! Пусть сержант отдувается. Он умеет делать подходящую мину и знает, где надо нахмуриться. Филипп сидел с приклеенной улыбкой. Физиономия у Сереги была такой же, как у часового, стоящего у мавзолея. Зато у Федорчука – как у покойника, чей сон охранял упомянутый часовой.

– Господа, вы уже в курсе, что именно, когда и как произошло, – ровным голосом сказала Кларисса. – Вопросы, пожалуйста.

– Американская радиокорпорация, RCA. – Вскочил сидящий в первом ряду толстяк с сигариллой в зубах. – Правда, что вы провели в открытом океане пятьдесят дней?

Кларисса перевела.

– Пятьдесят один, – откашлявшись, сказал Ахмет, дождался перевода на «американский» и добавил: – Если вас интересуют полные сутки, то пятьдесят.

– Вы съели все продукты, которые имели? Что у вас вообще было?

– Мясные консервы, картошка, немного крупы, – монотонно перечислял Ахмет.

– Гречневая каша – мать наша, – глухо подсказал Филипп.

– Гречневая каша, – согласился Ахмет. – Не считая картошки, все это закончилось в первые дни. К утру шестого марта, когда к барже подошли американские военные, на судне оставался один кирзовый сапог и пол-литра пресной воды.

– Вы ели сапоги? – По залу пробежал недоверчивый гул.

– Вас интересует технология приготовления? – улыбнулся Ахмет.

Двое или трое присутствующих засмеялись.

– Если не сложно, господин Затулин. Поведайте нам эту страшную тайну.

– Извольте, господа. – Он подробно описал, как нужно приготовить сапог, чтобы на первых порах обмануть желудок, потом сказал: – Но я прошу вас, господа, не повторяйте это в домашних условиях. Можно отравиться. У вас же нет на то суровой необходимости?

Теперь уже рассмеялись человек шесть.

– Британская широковещательная корпорация! Би-Би-Си, Пол Ричардс! – Вскочил очередной корреспондент, длинный, с вытянутым клювом. – Господин Затулин, вы не ссорились во время вашего путешествия? Не дрались, не вели перестрелки, не пытались съесть самого слабого из вас?

– А можно, пользуясь случаем, его послать? – прошептал Полонский. – Или съесть?

Кларисса прикрыла ладошкой рот, чтобы скрыть улыбку.

– Мы не деремся, не стреляемся и не едим себе подобных, тем более друзей, – тактично отозвался Ахмет.

– Вам было страшно? – Вскочила женщина с блокнотом и представилась: – Джессика Маккарти, Си-Би-Эс. Я имею в виду страх смерти от истощения.

– Умереть сегодня – страшно, мэм. – Сержант утвердительно кивнул. – Умереть когда-нибудь потом – вполне нормально. Это естественно для любого человека.

Половина зала засмеялась. Несколько человек зааплодировали.

– Как вы себя чувствуете? – вдогонку бросила дама. – Что скажете об американской системе здравоохранения?

– Спасибо, что спросили, мэм. Вы первая, кто догадался это сделать. Думаю, что через пару недель мы полностью восстановимся. Не скажу за всю систему здравоохранения, но врачи и прочий медицинский персонал на этом авианосце работают четко и профессионально. Мы им крайне признательны.

– Лео Пирс, NBC! – Вскочил субъект, похожий на ковбоя. – Первая крупная радиовещательная сеть Соединенных Штатов!

Видимо, в этой стране считалось нормой на каждом шагу рекламировать себя и свою компанию.

– Не вы первый и не вы последний, мистер Затулин. Истории известно множество примеров, когда люди попадали в бедственное положение и долгое время оставались без еды и питья, не имели возможности получить помощь. В горах, на море, в пустыне, под землей. Почему же именно ваш случай создает такой ажиотаж? Это очевидно. Во всех упомянутых историях кто-то плохо кончал. Кого-то съели, кого-то убили. Люди ссорились, грызлись, сходили с ума, кончали жизнь самоубийством. В вашем коллективе ничего подобного не было. Или мы ошибаемся?

– Не было, – улыбнулся Ахмет.

– Вы можете это как-то прокомментировать?

– Ну, давай, Ахмет, – вздохнул Филипп. – Жги их сердца глаголом.

– В этом нет ничего необычного, господин Лео Пирс. – Ахмет пожал плечами. – В нашей стране превыше всего ценятся дружба, выручка и взаимопомощь. Мы заботились друг о друге, поровну делили продукты, воду и обязанности. Шутили, рассказывали веселые истории, играли, безуспешно удили рыбу – в общем, делали все, что могло отвлечь от нашего бедственного положения. Повторяю, мистер, мы не видим в этом ничего чрезвычайного. В нашей стране человек человеку друг, товарищ…

– И брат, – уловив паузу в речи командира, подсказал Филипп.

Кларисса прикусила губу и украдкой показала ему кулак.

– И брат, – согласился Ахмет. – Признайтесь, господа, вы просто ничего не знаете о нашей стране, живете под властью стереотипов и застывших догм.

– Но вашу страну боится весь мир! – выкрикнул кто-то из дальних рядов.

– Посмотрите на нас внимательно. – Ахмет добродушно улыбнулся. – Мы похожи на зверей?

Часть зала смеялась, кто-то аплодировал, кто-то возмущался. Лихорадочно работали кинокамеры, магнитные бобины записывали звук.

– У вас же все запрещено! – снова выкрикивал недовольный журналист. – Вы живете в тоталитарном государстве! Вас Ленин уничтожал, потом Сталин.

– Слушай! – встрепенулся Филипп. – А давай им напомним, что брошенный кирзовый сапог сохраняет убойную силу на протяжении всего полета?

Кларисса засмеялась, впрочем, быстро справилась с собой и обрела чопорный вид.

– У вас же все держится на честном слове! – надрывался истеричный тип.

– Ну, честное слово у нас крепкое, – уверил Ахмет, чем вызвал новое удовольствие зала. – Господин увлекся, забыл, что хотел сказать. Создается впечатление, что он имеет в виду другую страну. Господа, зачем нам заниматься взаимными оскорблениями? Ведь мы не вспоминаем Ку-клукс-клан, «охоту на ведьм», преследования коммунистов, разгоны мирных демонстраций, сотни тысяч жертв в Хиросиме и Нагасаки, несчастную Корею. Этот список, уверяю вас, можно продолжать. – При этих словах одобрительно загудел Серега. – Мы собрались по другому поводу, нет?

– Прошу простить нашего коллегу, мистер Затулин! – вскинул руку усатый репортер где-то слева. – Просто его укачало во время полета на вертолете. Дэн Ващовски, информационно-новостное агентство «Ассошиэйтед Пресс». Какие отношения у вас в коллективе?

– Дружеские.

– Вы командир подразделения?

– Простите, на этот вопрос ответить не могу.

– Мы слышали, что вы едва не пострадали от действий акул, когда пытались поймать одну из них. На вас напали китайские браконьеры, и вам пришлось принять бой. Вы едва не познакомились с рыбой-фугу. Можете осветить эти темы подробнее?

Означенные темы Ахмет освещал с большим удовольствием и даже кое-что преувеличил для красного словца. Федорчук и Серега одобрительно гудели. Аудитория внимала. Никто не умничал и не пытался перебить. Рассказ закончился аплодисментами.

– Но вы же дружите с Китаем! – выкрикнул кто-то. – Почему вы со своими сцепились?

– Со своими? – удивился Ахмет. – Вот так новость, господин хороший. Это как если бы американская полиция кинулась дружить с уголовным миром – ведь тоже все свои, нет?

Кларисса переводила, еле сдерживая смех. Зал грохнул. Определенная часть публики – так называемые нормальные люди – получала удовольствие от происходящего.

– Газета «Вашингтон пост», Джон Гарднер. Перед затоплением баржи в кубрике нашли зачитанную до дыр книгу – «Мартин Иден» Джека Лондона. Остальные, как уверялось, были обгрызены или съедены. Почему вы сохранили именно эту книгу? Потому что ее написал американский автор?

– Потому что эту книгу нужно было сдать в библиотеку. Мы до последнего надеялись, что когда-нибудь сможем это сделать. Остальные книги были личной собственностью команды.

– Я не понимаю.

– Простите, более внятно объяснить не могу.

– Газета «Таймс»! Том Шеридан! Люди в Советском Союзе не избалованы жизнью и комфортом. Вам понравилось на американском корабле?

– Да, здесь нормально. Я не улавливаю суть вашей мысли, господин Шеридан. В Советском Союзе достойная жизнь. Люди созидают, получают хорошую зарплату, имеют социальные льготы. Мы проживаем в отдельных квартирах в современных городах, имеем все необходимое для достойного существования – личные машины, бытовую технику. Летом выезжаем на отдых в Крым или на Черноморское побережье Кавказа. В стране бесплатная медицина и образование. В этом зале есть люди, сомневающиеся в авторитете советской науки?

– Ты забыл сказать, что Великая Октябрьская революция навеки освободила народ от цепей эксплуататоров, – зашипел Полонский.

– Прокомментируйте расхожую фразу: «Выживают не сильные, а хитрые».

– Неужели? – удивился Ахмет. – Выживают, насколько я знаю, дружные. Впрочем, в вашем мире возможно и иное.

Снова смех, аплодисменты.

– «Гардиан», Эдди Макинтайр! Во Второй мировой войне наши страны были союзниками. Но есть хорошая поговорка: «Если крокодил съел вашего врага, это не значит, что он стал вашим другом». Настоящее время это подтверждает. Сейчас идет последний год президентства Дуайта Эйзенхауэра, в разгаре так называемая холодная война. Советский Союз рассчитывает ее выиграть?

– Как странно, – удивился Ахмет. – Мы для этого сюда собрались – выслушать мнение советского сержанта? Насколько я знаю, Советский Союз никогда не был инициатором так называемой холодной войны и гонки вооружений.

– Вы уверены, что Советский Союз никогда не развалится, не падет под натиском вооруженных сил другого государства?

– Это не ко мне, – улыбнулся Ахмет. – Вам лучше спросить у французов, посетивших Москву в тысяча восемьсот двенадцатом году. Или у Антанты, кратковременно гостившей в нашей стране. Или у немцев, выезжавших в сорок первом в Подмосковье.

– Келли Холмс, «Файнэншл таймс»! Почему молчат ваши товарищи?

– Вы имеете в виду, умеют ли они разговаривать? – Ахмет засмеялся, а вместе с ним и половина зала.

– О нет, только не это, – пробормотал Серега. – Уж я им расскажу про фундаментальные западные ценности.

– Мои товарищи скромные, – объяснил Ахмет, покосившись на бледнеющего Федорчука. – Вы можете с ними поговорить, никто не запрещает, но не думаю, что они расскажут вам что-то новое.

– Вы не хотите остаться в Америке?

– Нет.

– Это окончательное решение?

– Да.

– Можете объяснить причину?

– Причину? – изумился Ахмет. – А вы можете объяснить причину, почему не хотите переехать в Австралию? Или, скажем, в Чили? Осмелюсь предположить, что вы любите свою страну и поэтому не желаете менять ее на другую. Так же и с нами. Мы граждане своей страны, мы ее любим, она – нас.

– Но ваша страна не больно-то усердствовала в ваших поисках!

– Уверен, что это не так.

– Ну все, господа, достаточно на сегодня, – сказала в микрофон Кларисса. – Вы видите, что наши гости устали. Они еще больны, не прошли полный курс реабилитации. Достаточно, господа! – Она повысила голос в ответ на возмущенные выкрики и лес взметнувшихся рук. – Следующая пресс-конференция состоится в Сан-Франциско, куда послезавтра прибудет судно. Господа, на первый раз вы получили достаточно информации, не надо лезть на стол! Вы же не хотите, чтобы морские пехотинцы применили к вам силу?

– Фу!.. – облегченно выдохнул Полонский. – Уложились в норматив.

В коридоре Ахмет прислонился к стене. Его трясло, пот катился градом. Он испытывал неимоверное напряжение – куда там пятьдесят суток на какой-то барже! Друзья хихикали, что-то говорили, теребили его за плечи.

– Все в порядке, ребята, вы справились, – ворковала возбужденная переводчица. – Ахмет, вы молодец, вели себя замечательно, я под впечатлением!.. Все, пойдемте отсюда, хватит. Ситуация под контролем, морские пехотинцы не пропустят этих шакалов пера в вашу палату.

Однако вечером нелегкие испытания продолжались. Советских военнослужащих пригласили в отдельную каюту, где с ними в кулуарной обстановке провели беседу двое сдержанных господ в штатском. Переводчицу не позвали. Господа не являлись членами команды авианосца, видимо, прибыли на вертолете вместе с журналистами. Одного из них звали Том, второго – Джерри. Во всяком случае, так они представились. Господа имели маловыразительную внешность, эмоции совершенно не читались на их лицах. Они отрекомендовались работниками одной из правительственных организаций, но никаких документов не предъявили. Русским языком оба владели очень неплохо, но их иностранное происхождение выдавал акцент.

– Господа, нам крайне импонирует то, что вы совершили, – ровным голосом сообщил Том. – Вы стойкие и мужественные люди. Мы понимаем, с какими трудностями вы можете столкнуться на родине. Если вы боитесь возвращаться в Советский Союз или не хотите этого делать по каким-то иным причинам, то американское правительство готово предоставить вам политическое убежище. Вас будут охранять, каждый из вас получит дом, вы сможете обзавестись в Америке семьями, хорошей работой. Мы не видим никаких сложностей с обретением вами американского гражданства. Все положенные документы можно оформить очень быстро.

– Спасибо, – кивнул Ахмет. – Мы хотим вернуться на родину.

Джерри немного поморщился и перехватил эстафету:

– Мы понимаем ваше стремление и рискуем предположить, что большей частью оно вызвано страхом перед советскими спецслужбами, в частности иностранным отделом КГБ. Но возвращаться вам нежелательно. Боюсь показаться навязчивым, господин Затулин, но вам стоит задуматься. Для всего мира вы однозначно герои. А вот в Москве до сих пор не решили, как с вами поступить. Они колеблются, взвешивают, сомневаются. Кто вы: герои или предатели? Вы пропали с оружием накануне ответственных учений ракетных войск стратегического назначения. Преобладала версия, что вы дезертировали. В ваших домах на родине провели обыски, вашим родным, измученным ожиданием, трепали нервы. В океане вас не искали. Увы, господа, это так. Ни самолеты, ни плавательные средства – и не важно, что по этому поводу заявляет советское правительство. Вашей семье, господин Затулин, прислали справку – у вас ее называют похоронкой, – в которой было сказано, что вы пропали без вести, считаетесь умершим, что на поиски караула была послана авиация. Повторяю, это неправда. Поиски не велись, за исключением того, что утром после шторма береговую полосу прочесал караульный взвод, нашедший несколько предметов, выброшенных с баржи. Господа, у нас имеются каналы, по которым мы можем надавить на правительство Никиты Хрущева с тем, чтобы ваши родные не подвергались репрессиям. В дальнейшем мы можем перевезти их в Америку.

– Спасибо, – повторил Ахмет. – Мы ценим, господа, ваше расположение и гостеприимство и все же хотим вернуться домой, что бы с нами потом ни случилось.

– У вас есть время на размышление, – сказал Том.

Он казался спокойным, но было заметно, что слова сержанта его покоробили.

– Кстати, что по этому поводу думают ваши товарищи?

– У них и спросите. – Ахмет пожал плечами.

Товарищи имели бледный вид, но держались неплохо.

Серега решительно помотал головой и заявил:

– Мы возвращаемся в Советский Союз.

Федорчук кивнул. Мол, и он того же мнения. Филипп Полонский сделался белым, как кусок бетона.

Он размышлял, наверное, чуть дольше положенного, все же нашел в себе силы решительно покачать головой и сказал:

– Извиняемся, господа, но Родина не продается. Она такая, какая есть.

– И все же вы подумайте, – посоветовал на прощание Джерри.

До прибытия в Сан-Франциско оставались сутки. Затулина вновь позвали к телефону. Опять онемела кожа, и предательский холодный зуд растекся по позвоночнику.

– Доброе утро, Ахмет Анверович, – прозвучал голос, который он меньше всего хотел услышать. – Как дела, как здоровье наше драгоценное?

– Вашими молитвами, Борис Егорович.

– Ну и славненько. Признаться, Ахмет Анверович, партия и правительство впечатлены тем, как вы вели себя на пресс-конференции.

– В смысле?.. – В горле у сержанта пересохло.

– Ну, вы же не думаете, что мы живем в вакууме и ничего не знаем? Вы очень правильно себя вели, как и ваши люди. Излишек иронии, но, в общем-то, дело допустимое для тех, у кого имеется чувство юмора. Я серьезен, Ахмет Анверович, это была блестяще проведенная операция. Вы отстояли честь страны, пусть и с оговорками. Ваши оппоненты сели в лужу. Родина у вас в неоплатном долгу, впрочем, как и вы у нее. А также нам понравилось, как вы себя вели после пресс-конференции, во время приватной беседы. Вы же понимаете, о чем я? Не надо недооценивать наши возможности. В общем, поздравляю, товарищ сержант, экзамен вы сдали. Всего вам доброго.

Корреспондент разъединился, а Ахмет прислонился к стене переговорного пункта и ждал, пока угомонится сердце. К черту, нужно выбросить эту чушь из головы. Прорвемся!..

Двадцатого марта на судне царил аврал, команда готовилась к прибытию в порт. В шесть утра Серега первым приоткрыл глаза и обнаружил необычное явление. В палату, крадучись как вор, протискивался сержант Затулин, необычно взъерошенный. Глаза его плутовато блестели. Он покосился на неподвижные тела, на цыпочках добрался до кровати и свернулся калачиком. Серега тут же потребовал объяснений.

Ахмет вздрогнул, глухо чертыхнулся и заявил:

– Не твое дело, ефрейтор, не волнуйся. Родине я не изменял.

Впрочем, когда на утренние процедуры прибежала такая же взъерошенная медсестра Миранда Сноу и они стали обмениваться любезными взглядами, объяснений уже не требовалось. После завтрака Серега возмущался, потребовал отчета, как сознательный сержант дошел до такой жизни. Тот отнекивался, хихикал, но товарищи наседали.

– Мне все ясно, – хрюкал Полонский. – Но вы же совершенно не понимаете друг друга. Ты знаешь по-английски только «спасибо». Дело, конечно, амурное, слова не главное, и все же не по-людски! А поговорить? Провести морально-пропагандистскую работу, так сказать? Разъяснить текущий момент? Ты ей только и твердил как попугай: спасибо, мисс, спасибо?

– Да с этим все в порядке, – отмахивался Затулин. – Мы поговорили. Замечательная девушка. Жалко, что не русская. Я пытался ей растолковать насчет величия русско-татарского духа, но вряд ли она поняла.

– Еще бы поняла! – Филипп хмыкнул. – Ты же учился в школе, Ахмет. У вас должны были преподавать английский язык.

– Во-первых, не английский, а немецкий, а во-вторых, я и русский-то учил через пень-колоду. Пацаны, вы мне завидуете? Подозреваете, что она успела меня завербовать? Да Миранда по-русски понимает лишь несколько матерков, которые у вас подслушала. Хватит валяться и зубоскалить, давайте готовиться к новым испытаниям. Нам еще автографы раздавать.

А еще через полчаса в палату к выздоравливающим прибежала раскрасневшаяся Кларисса. Девушка отлично выглядела, она улыбалась. Натянулись скулы у рядового Полонского. На душе у парня творилось что-то мрачное. Все последние вечера они проводили вместе. До уединений не доходило, но частенько их видели на палубе, в запутанных переходах авианосца, в темноте зрительного зала. Парень с девушкой общались по душам, и расстояние между ними неуклонно сокращалось. До разлуки оставалось несколько часов. По прибытии в Сан-Франциско переводчице следовало ехать в аэропорт и лететь обратно на Гавайи. Она смотрела на Филиппа с грустью, но это не мешало ей улыбаться.

– Хорошие новости, ребята, – задыхаясь от волнения, заявила Кларисса. – Вы – герои! Москва наконец определилась! Долго думала и приняла решение. Теперь вам нечего бояться. Во вчерашнем номере «Известий» напечатана восторженная передовица под названием «Сильнее смерти». В ней описаны ваши приключения, мол, не сломились, мужественно себя вели! Это, ребята, старт грандиозной пропагандистской кампании в советских средствах массовой информации! А с учетом того, что международная пресса подняла эту тему еще раньше, советские журналисты будут из кожи лезть, чтобы ее догнать, разогреть ажиотаж до абсурда! Парни, ну и ну!.. – Она с растерянной улыбкой покачала головой. – Будь я проклята, но вашей четверке уготована поистине мировая слава. Вам теперь не позавидуешь. Вы отныне во всех радиоточках и газетных киосках. На родине вас будут чествовать как самых настоящих героев, таскать по торжественным приемам, снимать о вас фильмы, писать о вас книги.

Солдаты смеялись, бормотали какие-то глупости. Им было плевать на мировую славу. Главное, что Родина не потеряла здравый смысл!

– Зачем нам мировая слава? – растерянно бормотал Федорчук. – Мы что, папанинцы, челюскинцы? Куда мы ее засунем, эту долбаную мировую славу?

Они стояли на палубе, все впятером, среди сотен американских моряков в парадном облачении. Солдатам выдали одежду – одинаковые парусиновые костюмы песочного цвета. Пижонские туфли непривычно жали ступни. Авианосец входил в бухту Сан-Франциско, над которой господствовало безоблачное небо.

Приглушенно ворковала переводчица. Ей было грустно, но Кларисса помнила про свои обязанности. Приближался самый большой и красивый висячий мост в мире – Золотые Ворота. Здесь каждые две недели кто-нибудь кончает жизнь самоубийством. Остался в стороне остров Алькатрас с одноименной знаменитой тюрьмой. Справа от моста просматривались городские кварталы, высились силуэты небоскребов. Кларисса повествовала об эпидемии чумы в тысяча девятисотом году, значительно сократившей население города, о страшных подземных толчках девятьсот шестого года и последующем пожаре, после которых пришлось заново отстраивать город.

Щемило сердце. На причале толпились люди, которые желали своими глазами увидеть прославившихся русских парней. Новость раздули на славу. Снова щелкали фотоаппараты, журналисты строчили в блокнотах. Цепочка полицейских сдерживала напор толпы. Приближался широкий пирс. Трогательное прощание с медицинским персоналом – даже Серега смахнул со щеки прилипшую «соринку». Миранда Сноу не удержалась и облобызала Ахмета при всех, вогнав его в краску. Бледнела Кларисса, сжимая руку Полонского. Ее душа прикипела к сметливому сибирскому пареньку. И кого волнует, что формально их страны – враги? Американские военные по приказу капитана Денозио отдали гостям честь. Парни растерялись. Не по форме, с непокрытыми головами. А к пустой голове, как известно… Дружелюбно подмигивал конопатый Тедди, скорчил забавную гримасу Серджио Мазолини. Американцы явно ждали, что советские военные их тоже поприветствуют.

– Да давайте отдадим им честь, – проворчал Серега. – Что нам, жалко?

– Караул, смирно! – дрогнувшим голосом приказал Ахмет и первым вскинул руку к «пустой» голове, отдавая воинское приветствие.

Снова завертелась карусель. Попрощаться толком не дали, пригласили к «выходу». Гудела и улюлюкала толпа, в которой очень многие говорили по-русски! Люди Затулина гуськом сходили по трапу, растерянно улыбались. Вокруг царила какая-то круговерть. Из толпы летели букеты цветов. Журналисты выкрикивали вопросы. Щуплая старушка оттолкнула сотрудника службы безопасности, схватила за рукав Федорчука.

– Дайте хоть потрогать, – ворковала она по-русски с сильным одесским акцентом. – Господи, сыночки, таки ж вот вы какие. Исхудали-то как!

Их оттеснили от толпы, на пирс прорвался черный «Форд». Героев дня загружали в него почти силой. Задернулись глухие занавески. Машина выбиралась с пирса задним ходом, ее хорошенько тряхнуло. Советским военнослужащим хотелось верить, что никто не бросился под колеса.

Парней везли по тесному городу, сжатому границами полуострова, по знаменитым холмам Сан-Франциско, через Маркет-стрит, где заканчивался исторический центр города, и площадь Юнион, забитую отелями и магазинами. Любопытный Серега отогнул шторку и отшатнулся, когда буквально рядом прогрохотал трамвай на канатной тяге. Мелькали дома различной этажности и архитектуры, непривычные рекламные плакаты, клумбы с цветами, пальмы, пестрые толпы на улицах, белые, черные, смуглые люди. Вероятно, журналисты охотились за «Фордом». Водитель несколько раз съезжал с широкой улицы, протискивался тесными переулками мимо обшарпанных стен и тропической растительности, свисающей с балконов.

Колеса застучали по брусчатке, машина подкатила к помпезному викторианскому зданию, над фасадом которого были выбиты буквы Hotel Sunset. Конспирация, впрочем, не помогла. Когда правительственные агенты выводили гостей из машины, из-за угла к ним бросились люди, срабатывали затворы фотоаппаратов. Но парней уже завели в отель. Перед их глазами распростерся вестибюль, отделанный мрамором, а за спиной дюжие охранники сдерживали напор толпы.

Люди, сопровождающие героев, не имели отношения к военно-морским силам. Они работали на правительство. Мужчина с каменным лицом, одетый в черное, на ломаном русском сказал, что его зовут Тоби Картер, и поставил парней в известность, что отныне его команда несет ответственность за безопасность дорогих гостей. Не будут ли они любезны проследовать в бельэтаж, где им отведен один из лучших номеров? Гости поднялись по широкой мраморной лестнице – создавалось такое ощущение, что к их приезду всех постояльцев выгнали из отеля – и попали в коридор, отделанный позолоченной лепниной. Федорчук засмотрелся на обнаженную натуру, безжалостно вмурованную в стену, и чуть не свернул себе шею. Посторонился мужчина, охраняющий этаж. Он тоже был весь в черном. Солдаты ахнули, когда их ввели в непозволительно роскошный пятикомнатный номер, достойный составить прибежище какой-нибудь царствующей особе. Мебель в стиле барокко причудливо сочеталась с современными интерьерными мотивами, стены украшали барельефы, картины, орнаменты.

– Молчим, товарищи, молчим, – глухо бормотал Ахмет. – Не надо показывать, что нам это в диковинку.

Охрана осталась за порогом. В гостиную, обставленную бархатной мебелью, вошел только Картер.

– Это ваш номер, господа, – объявил он торжественно. – Здесь имеется все необходимое для отдыха. Общая гостиная, четыре отдельные спальни, в каждой – ванная комната и санитарный узел. Большая просьба, господа, – добавил он, помявшись. – Без особой необходимости не открывайте шторы. Это нужно для вашей же безопасности. Ваши поклонники – персоны весьма навязчивые. Вот телефон. – Он кивнул на красный аппарат, обосновавшийся у входа на резной тумбочке. – Вы можете в любое время позвонить на ресепшен и изложить ваши пожелания. Достаточно набрать лишь три «двойки». Через два часа вам подадут ужин.

Тоби Картер учтиво поклонился и растаял. Захлопнулась монументальная дверь. Солдаты потрясенно озирались.

– Культурный шок, – со вздохом объявил всезнающий Полонский. – А что? Нормально. Простенько, но со вкусом.

– А что такое ресепшен? – тупо спросил Серега.

– А хрен его знает, – простодушно признался Ахмет. – Но возникает чисто интуитивное подозрение, что это слово как-то связано с администрацией гости…

В дверь решительно постучали, и Ахмет споткнулся на полуслове. Разрешения постояльцев, видимо, не требовалось. Дверь открылась, и в гостиничный номер вошел господин в сером костюме свободного покроя. Следом вторглись еще двое, осмотрелись и застыли у порога. Последовала немая сцена, как у Гоголя в «Ревизоре». Одного взгляда на этих людей было достаточно, чтобы понять, что они не имеют отношения к любым американским структурам. Гость был серьезен, солиден, изрядно в годах и, судя по типичной славянской физиономии, никакой не господин, а товарищ. Парни застыли посреди гостиной в неловких позах. В воздухе снова витал всепожирающий страх. Ахмет пытался справиться с лицом, которое вдруг стало перекашиваться. Краска отливала от щек. Снова возникло это жуткое чувство.

– Здравствуйте, товарищи, – сочным голосом сказал визитер, и пристальные глаза стали поочередно ощупывать присутствующих.

– Здравствуйте, – невпопад отозвались парни.

– М-да, хромает воинская дисциплинка, – укорил их посетитель, и глаза его вдруг как-то странно подобрели. – Все в порядке, товарищи, не нужно зажиматься. – Он подошел поближе, сунул каждому ладонь, и все ее осторожно пожали. – Карташевский Павел Михайлович, глава советского консульства в Сан-Франциско. Вижу, что вы уже добрались, американские коллеги предоставили вам неплохое жилье. Располагайтесь, товарищи, чувствуйте себя как дома.

Это была, по-видимому, шутка. Консул негромко рассмеялся.

– Тут неплохо. Признайтесь, на это вы вряд ли рассчитывали. – Он выразительно осмотрел апартаменты. – Заслужили, товарищи! Всему миру уже известно о вашем подвиге. Я прибыл, чтобы зачитать вам приветственную телеграмму Первого секретаря ЦК КПСС, председателя Совета Министров СССР Никиты Сергеевича Хрущева. Вы позволите? – Карташевский раскрыл кожаную папку, в которой лежал одинокий лист, и начал с выражением читать: – «Телеграмма Н. С. Хрущева сержанту Затулину Ахмету Анверовичу, ефрейтору Крюкову Сергею Геннадьевичу, рядовым Полонскому Филиппу Леонидовичу и Федорчуку Владимиру Ивановичу… Мы гордимся и восхищаемся вашим славным подвигом, который представляет собой яркое проявление мужества и силы духа советских людей в борьбе с силами стихии. Ваш героизм, стойкость и выносливость служат примером безупречного выполнения воинского долга. Своим поступком, беспримерной отвагой, проявляемыми вами в течение 49 дней борьбы со стихией, вы преумножили славу нашей Родины, воспитавшей таких мужественных людей, и советский народ по праву гордится своими отважными и верными сынами».

Карташевский мягко закрыл папку и с прищуром, как бы даже не с иронией, уставился на обомлевших солдат. Парни спохватились.

– Служим Советскому Союзу! – пролаяли они невпопад.

– Отлично, – кивнул Карташевский. – Теперь о программе на ближайшее время. Вы советские люди, товарищи солдаты, должны понимать, что покой нам только снится. Сегодня отдыхайте, примите ванну, выспитесь. Советую не выходить из номера… во избежание неприятностей. Гостиница охраняется американскими агентами, у них имеются инструкции воспрепятствовать свободному передвижению советских солдат. Не забывайте, что завтра у вас еще одна пресс-конференция, на которой вы должны быть отдохнувшими и жизнерадостными, выступить так же убедительно, как на первой. Мероприятие будет проводиться в мэрии. Ожидается много журналистов, в том числе советских, а также градоначальник Сан-Франциско Джордж Кристофер.

– А что дальше, Павел Михайлович? – опасливо поинтересовался Ахмет.

– После пресс-конференции вас доставят самолетом в Нью-Йорк, а оттуда морем переправят в Европу. Путь неблизкий, придется потерпеть. Из Европы вас самолетом перевезут в Москву, а уж из столицы – к месту дальнейшего прохождения службы. Таким образом, товарищи солдаты, вы совершите кругосветное путешествие, с чем вас, собственно, и поздравляю. Есть вопросы?

– Наше оружие, Павел Михайлович…

– Оно в надежных руках, не беспокойтесь. Будет решаться вопрос о его списании и утилизации.

– Замечание можно, Павел Михайлович? – осмелел Ахмет.

– Ну-ка, ну-ка? – насторожился консул.

– Мы сколько ни считали, а выходило пятьдесят один день в океане, а никак не сорок девять.

– Не знаю, как вы считали, товарищ сержант. – Дипломатический работник иронично улыбнулся. – Но советское правительство ошибаться не может. Раз сказало сорок девять, значит, сорок девять.

– Ясно.

– Получите, так сказать, и распишитесь. – Консул извлек из внутреннего кармана продолговатый конверт и положил на тумбочку рядом с телефоном. – Здесь четыреста долларов – каждому по сотне. Это на срочные расходы. Надеюсь, вы достойно будете себя вести в стане потенциального неприятеля? Уверен, что так и будет, поскольку люди вы сознательные. – Консул хитро улыбнулся, он явно что-то знал. – И последняя новость, товарищи. Убежден, что она вас обрадует. Ваши родственники извещены, что вы живы-здоровы и в обозримом будущем планируете вернуться на родину. Честь имею. – Дипломат испарился вместе с эскортом.

Ахмет на цыпочках добрался до двери, заперся, повернулся к друзьям, уставился на них с благоговейным страхом и спросил:

– Пацаны, нам это снится?

Серега деловито прибрал конверт с деньгами, дважды пересчитал четыре новенькие диковинные купюры, запрещенные к обороту в Советском Союзе, понюхал их и раздал каждому.

– Не математики сидят в советском правительстве. – Филипп печально вздохнул, убирая купюру в карман.

Он весь день был непривычно печален.

– Точно не математики. В общем-то, понятно. Вечер шестнадцатого января они не посчитали, забыли, что год високосный, – вот и получилось сорок девять дней. Да и хрен с ними, с этими днями.

Ахмет с опаской подошел к окну, отвел штору. За «бортом» был ясный день, через дорогу находился дом с резными пилястрами и балкончиками. Он привстал на цыпочки. У главного входа толпились люди, оживленно переговаривались. Сухой старик в старомодном пенсне что-то доказывал толстому латиноамериканцу, а тот недоверчиво качал головой. Временами лица людей устремлялись ввысь, скользили по окнам.

– Опасно. – Он покосился на подошедшего Серегу. – Выйдешь – затопчут ведь.

– А ты представь, что нужно перейти линию фронта, кишащую фашистами, – ухмыльнулся Серега.

Федорчук смотрел на красный телефон с таким видом, с каким бык разглядывает красную тряпку. Может, колебался, не ударит ли током? Он взялся за трубку как сапер за мину, оторвал ее от рычага и поднес к уху. Парень долго вслушивался в длинный гудок. Потом ему это надоело, и трубка вернулась на место.

– Прослушивается? – Филипп вздохнул.

Он теперь любую фразу начинал с драматического вздоха.

– Они не сказали. – Федорчук пожал плечами.

– Наши не могли установить прослушку, – задумался Ахмет. – Кто бы их сюда пустил? А вот местные – запросто. Да и вообще… – Он с подозрением поводил глазами и потянул носом.

– А нам не до лампочки? – допустил Серега. – Что изменится?

– Да ничего, – ухмыльнулся Ахмет.

Федорчук уже забыл про телефон. Он увлеченно исследовал большой ящик, оснащенный матовым экраном со скругленными углами. Опыт Сереги по порче медицинского оборудования, видно, не давал ему покоя. Федорчук провернул какую-то рукоятку, ткнул пальцем в пару кнопок и чуть не отпрыгнул, когда зажегся экран! У парня отвисла челюсть. На экране мерцало черно-белое изображение. Монотонно бубнил диктор, ящик транслировал знакомую пресс-конференцию! Мелькали возбужденные журналисты, тянущие руки, неподвижно застыли у входа морские пехотинцы. Стол «президиума», знакомые мучнистые лица…

– Пацаны, да это же мы! – ахнул Федорчук, падая на пятую точку.

Остальные собрались, с любопытством уставились на экран. Передавали выпуск новостей. Камера оператора прошлась по тихо бубнящему Затулину, по лицу переводчицы Клариссы, которая тщетно пыталась подавить смех. На этом репортаж закончился. Появился диктор в студии. Он что-то бегло говорил, глотая слова.

– Телевизор!.. – зачарованно прошептал Затулин. – Вот и научились передавать изображение на расстояние.

В Советском Союзе эти штуки тоже появлялись, но массового хождения пока не получили. Советские солдаты ни разу в жизни не видели «живого» телевизора. Федорчук приблизился к нему на цыпочках, осмотрел со всех сторон и уткнулся носом в лопочущего диктора.

– Он нас не видит, успокойся, – сказал Филипп.

– Ну, не знаю, – засомневался Федорчук. – Опасная штука, с ней лучше не связываться. – Он надавил на кнопку, и экран потух.

Настроение у парней поднималось. Солдаты разбрелись по спальням и периодически разражались оттуда воплями. Это не постель, а какое-то ватное облако! Почему такой неестественно белый унитаз? Что за дырочки в ванной? Черт, оттуда хлещут горячие пузыри! А зачем дополнительный унитаз? Дьявол! А это точно унитаз? Почему вода из него стреляет вверх?! Все в этих царских хоромах было непривычным и диковинным: «опасный» телетранслятор, позолоченные стены, мрамор в санузлах, необычные кондиционеры, чудо-кровати, принимающие форму тела, погруженного в них, приборы и устройства непонятного назначения. Солдаты разбирались в этом по ходу, на грани членовредительства и вывода техники из строя. Они с наслаждением мылись, ковыряясь в шампунях и гелях, возбужденно перекликались, каждый из своей ванной. Мол, что за изнеженные чудаки – если не сказать большего – эти буржуи.

Спать не хотелось, сон как отрезало. Вымытые, подогретые хорошими новостями, грядущим «безнаказанным» возвращением на Родину, бойцы болтались по апартаментам и уже изнывали от скуки. Окружающая роскошь надоела, смотреть по телевизору было нечего. За окном стемнело. В дверь кто-то постучал. Вернулся страх, но в номер вторгся всего лишь работник отеля в ливрее. Он толкал перед собой сервировочный столик. Прибыл ужин. Сдвинутые журнальные столы с лихвой заменили обеденный. На ужин администрация отеля предоставила от щедрот своих говяжьи стейки с кабачковым пюре, паровую форель, холодные, но элегантно сервированные морепродукты, маленькие бутылочки вездесущей пепси-колы. Парни молотили все это как в голодный год.

Серега вспомнил, что в армии сейчас, наверное, перловка со свиным салом, заменяющим мясо. Мысль об этом пришлась всем по вкусу.

– Стыдно, конечно, – признался Ахмет, вытираясь салфеткой по завершении трапезы. – Но разве герои мирового масштаба не имеют права на особый рацион?

Эта мысль тоже не вызвала возражений.

– Чего-то не хватает, – сыто рыгнув, изрек Федорчук, откинулся на спинку венского стула и похлопал себя по отрастающему животу.

– Не хватает, – согласился Серега. – Не просматривается даже аварийный вариант.

С этими словами он стал оглядываться, выбрался из-за стола и подошел к фигурному зеркалу, состоящему из двух половинок. Парень что-то чувствовал, и это ощущение не давало ему покоя. Он разглядывал зеркало так, как профессиональный разведчик смотрит на стопку секретных документов. Потом герой потянулся к нему и осторожно оттащил одну из створок.

Не проведешь советского человека! Фигурное зерцало оказалось створками бара. Вся компания в оцепенении уставилась на содержимое «законспирированной» ниши. От обилия сосудов и этикеток кружилась голова, распалялось воображение. Устоять было трудно. Полонский уже ковырялся во всем этом благолепии, бурча под нос, что даже его эрудиция пасует. Половина из представленных напитков была ему неизвестна. Самогона в трехлитровой банке тут точно нет. Как насчет американского бурбона семилетней выдержки? Или благородного французского коньяка из лучших подвалов Бургундии? Ямайский ром, мексиканская текила, виски, загадочный абсент с полынной веточкой на дне бутылки.

– Ну разве что в качестве аварийного варианта, – рассуждал сам с собой Серега.

– А беленькой там нет? – Федорчук вытянул шею.

Нашлась и беленькая, фигуристая, весьма интересная, с надписью «Смирнофф» на красной этикетке. Чудно как-то. Филипп осторожно извлек ее из бара, осмотрел со всех сторон.

– Это бесплатно? – засомневался Серега.

– Это бесценно, – усмехнулся Полонский. – Детище известного спиртопроизводителя Петра Арсеньевича Смирнова. Самая популярная водка в мире изначально выпускалась в Москве. Советская власть завод экспроприировала и национализировала, Петр Арсеньевич бежал в Стамбул, потом в Париж, основал новое производство. Позднее плоды его творчества докатились до Америки.

– Контра, короче, форменная, – проворчал Серега.

– Контра контрой, но водка стоящая. Скоротаем время за бутылочкой, командир?

– Душа просит? – усмехнулся сержант.

– Просит, – вздохнул Филипп. – Никогда так не просила, Ахмет. И чего она тут стоит? Не пропадать же добру. Все достается людям, как говорится.

– Ну хорошо, – решился сержант. – Но только по две рюмочки. Чтобы все у нас закончилось благополучно, чтобы грусть-тоска быстрее улеглась. Доставай посуду, раздатчик пищи, смотри, сколько ее тут.

Творение господина Смирнова пилось мягко и душевно. Серега тут же схватился за бутылку и разлил повторно – за грусть-тоску. В самый неподходящий момент противно задребезжал телефон. Дрогнула водка в хрустальных стопках, готовых уже сомкнуться. Взоры присутствующих неприязненно скрестились на устройстве связи, окрашенном в пролетарский цвет.

– Ну и какого фига? – Федорчук икнул.

Телефон трещал, делая короткие паузы. Нервы дрожали и звенели. Страх снова забирался в души парней, осматривался, осваивался. Филипп смертельно побледнел. Он что-то почувствовал. Ахмет еще только выбирался из-за стола, а Полонский уже подпрыгнул, едва не повалив красивый стул, подлетел к телефону.

– Алло! – Его голос охрип, изменился до неузнаваемости. – Да, это я, – проблеял он и начал покрываться сыпью.

Парень слушал, едва не хватаясь за сердце, потом что-то пробормотал и аккуратно, словно она была из тонкого стекла, пристроил трубку на рычаг. Он повернулся, и друзья увидели, что сыпь равномерно расползлась по его лицу. Глаза Филиппа диковато поблескивали.

– Это Кларисса, – прошептал он.

– Помянули, блин. Ну, давайте за нее самую – за грусть-тоску. – Федорчук вздохнул и залпом опрокинул стопку.

Остальные тоже выпили вразнобой. Кроме Филиппа, застывшего как статуя.

– Чего уставились? – разозлился Полонский. – Я что, в коротком платьице?

– Излагай, – вздохнул Ахмет.

– Ее рейс на Гонолулу по техническим причинам перенесен на утро, – убитым голосом сказал Полонский. – Эту ночь Кларисса проведет в Сан-Франциско. Говорит, что телефон пока не прослушивается. У них там какая-то поломка. Гостиничный номер был выделен мэрией буквально перед нашим приездом. ФБР не успело наставить здесь микрофонов. Предлагает встретиться в квартале отсюда, за парком. Там шоссе, а в трехстах метрах к морю есть небольшой мотель, где она будет ждать.

– Еще одна глава из «Записок путешественников». – Серега всплеснул руками. – Ты что, боец, белены объелся? Переметнуться к врагу собрался?

– Ты того, да? – Филипп покрутил пальцем у виска и разозлился. – Не беси меня, Серега. Учти, кулак мой может сработать быстрее, чем мысль. Ахмет, пожалуйста, – взмолился Полонский и едва не рухнул на колени. – Отпусти, ты же понимаешь. Я всего на полтора часа, мышкой туда-сюда, обману охрану. Здесь ходу минут восемь, не заблужусь.

Тугой комок застрял в горле сержанта. Ахмет никогда не отмечал за собой склонности к авантюризму, а сейчас его вдруг пробрало. У Филиппа был такой умоляющий вид, что заныло сердце. А ведь влюбился по гроб души сибирский паренек, вразнос пошел, не понимает, что делает.

«А почему бы, собственно, и нет? – задумался Ахмет. – Не посадят же нас за это в тюрьму. Не отправят лет на двадцать на живописную Колыму».

А товарищи уже глухо переругивались. Серега уверял, что рисковать не стоит. Полонский свалит в этот город, полный опасностей и соблазнов. Им тут трястись за него всю ночь, а потом огребать неприятности! Да и спать пора, завтра рано вставать.

– Какая разница, когда ложиться? – резонно возражал Полонский. – Все равно не выспимся.

– Да там же хлопцы в коридоре, – пробурчал Федорчук. – Они везде – на улице, в коридоре, под окнами. Только выйдем, сразу развернут…

– А ну, тихо, – процедил Ахмет.

Но товарищи его не слышали, продолжали звенеть копьями и мечами.

– Тихо, я сказал! – прорычал он. – Слушайте сюда. Прогулка перед сном по городу – это, в общем-то, мысль. Не дело пребывать тут взаперти и мир не посмотреть. Но один Филипп не пойдет. Прикроем нашего влюбленного. Если что, он все время был с нами. Но чтобы вернулся через полтора часа. – Сержант погрозил пальцем. – И не поддался на уговоры американской пропаганды.

– Перебьется, мы к нему сторожами не нанимались, – проворчал Серега и быстро разлил водку по рюмкам. – Ладно, шут с вами, авантюристы, давайте для храбрости.

– Но там же хлопцы повсюду, – заезженной пластинкой гнул Федорчук, но у него уже блестели глаза в предчувствии нового приключения.

– С хлопцами разберемся. Быстро одеваемся. Свет оставить включенным, пусть думают, что мы здесь.

Филипп подлетел к двери, перевел дыхание и осторожно высунулся в коридор.

– Твою-то муттер! – выругался он, закрывая дверь. – Там двое в конце коридора, на стульчиках сидят, не спят. Ахмет, что с окнами?

– Фигово, – пробормотал Затулин, подглядывая из-за шторки. – Там люди шатаются, полицейские болтают с каким-то чудиком в шляпе.

– А что у нас в спальнях? – осенило Филиппа, и он умчался в облюбованную комнату.

Остальные тоже расползлись по своим помещениям. Их окна выходили на пышный викторианский дом и публику, толпящуюся рядом с ним.

– Сюда, пацаны, – зашипел Филипп из своей спальни. – Дуйте все ко мне.

Он выключил свет у себя комнате, заскрипел шпингалетами, открывая окно. Товарищи сгрудились в кучку, полезли на подоконник. Это было единственное помещение в номере, окна которого выходили не на главную улицу, да еще и были утоплены в нишу. Мерклый свет далеких фонарей разбрызгивался по стене напротив. Глухой торец четырехэтажного здания, под ногами петляющий переулок, в стороне – балкон, с которого свисал занавес из тропической флоры. Ни одной души в округе. Только с улицы доносился приглушенный гул, по ней изредка проносились машины. По неведомой причине эта часть здания оставалась без присмотра. Возможно, американцы не видели нужды в опутывании гостей плотными кордонами. Не шпионы же!..

– Отлично. – Полонский задыхался от волнения. – Пацаны, связываем простыни и пододеяльники. Эта ниша нас прикроет, она нам просто божий дар.

Спуститься со второго этажа было не особо сложно. Парни сползали по перекрученному белью, которое привязали к ножке кровати, и садились на корточки в нише. Выемка в стене их действительно прикрывала, обнаружить простыни, свисающие из окна, можно было только случайно. По ним же потом удастся забраться вверх. Ничего сложного, выздоровление шло полным ходом.

– На улицу не выходим, – прошептал Ахмет и ткнул пальцем в глубину переулка. – Давайте туда, ищем параллельную улицу.

В этом районе, похоже, не было увеселительных заведений. Добропорядочные американцы уже спали. Отель «Сансет» расположился не в самой шумной части города. Четыре тени выбрались из ниши, перебежали переулок и заструились вдоль глухой стены. Открылась примыкающая улочка, они свернули и, уже не пригибаясь, зашагали в северном направлении. Здесь горели фонари, шныряли смутные тени.

Из переулка их хрипловатым голосом позвала какая-то женщина:

– Хэй, гайз?

Филипп вздрогнул, но быстро разобрался, что это не то, и ускорил шаг. Снова поворот, улица, застроенная низкорослыми зданиями, подножие холма. Два невнятных силуэта выбрались из-за мусорных баков. Эти деятели что-то пробурчали, но солдаты прошли мимо, даже не моргнув. Плевать на местных люмпенов и хулиганов. Выпитая водка шумела в головах, внушала уверенность. Тени за спиной померцали маятником и убрались за свои баки. В воздухе густо пахло цветами, травой, чем-то необъяснимым, насыщенным. Проехала машина, и снова все стихло.

Спустя минуту парни выбрались на безымянную улицу, на которой южнее располагался отель «Сансет». Гул из того района сюда не проникал. Улица выглядела вполне респектабельно. Брусчатка, линия канатного трамвая посреди дороги. Дома классической архитектуры. В отдельных окнах еще горел свет. Через дорогу расположился небольшой сквер с деревьями, похожими на одесские каштаны. Чуть правее – полуподвальное заведение с горящей неоновой вывеской Black Bull и схематично обрисованным быком. Изредка проезжали машины, прогуливались люди. В свет «рампы» парни не входили, на них никто не обращал внимания. Прошла компания моряков в обнимку с девушками.

– Все, Филипп, отсюда дуй сам, – выдохнул Ахмет. – Сюда же и вернешься через полтора часа и ни минутой позже, уяснил?

– Я понял, Ахмет, понял, – заявил Полонский. – Зуб даю, вернусь. Гадом буду, век воли не видать. Ты же знаешь меня!

– Не надо разговаривать так, словно у тебя две судимости за спиной, – усмехнулся Серега. – Сказал бы просто и понятно. Мол, честное комсомольское.

Филипп уже уносился с высокого старта.

– Постойте, – спохватился он. – Где ждать-то будете? В сквере? Или в «Черном быке»? – Парень мотнул головой на вывеску.

– А что, давайте посидим? – внес предложение Федорчук. – Ведь не выгонят же? Там посетителей, кажется, немного.

– Найдешь, – отмахнулся Ахмет. – Дуй отсюда к чертовой матери. Да полицейским смотри не попадись.

Филиппа унесло как из пушки. Он мчался по тротуару, устланному плиткой. На него удивленно косились прохожие.

– Вот же шебутная душа, – покачал головой Ахмет. – Ладно, мужики, пойдемте. Глянем, что за рюмочная такая. Надо же где-то время убить.

Звякнул колокольчик над входом, известив персонал о прибытии посетителей. Обстановка в заведении роскошью не блистала, но для парней, выросших в Советском Союзе, и это было экзотикой. Приглушенное освещение, столы, крытые скатертями, длинная стойка. За ней, перед полками с бутылками, колдовал пожилой негр, морщинистый, небритый как кактус. Завсегдатаев было немного. За дальним столиком сидели двое белых мужчин в рабочих комбинезонах. Они ели что-то из плоских тарелок, запивая пивом. Видимо, местный пролетариат. Еще один подвыпивший господин уже рассчитался с барменом и брел на выход. Он искоса глянул на входящих.

Есть парням по понятным причинам не хотелось. Они с любопытством озирали шеренги алкогольной продукции. Смирновская водка на мозги не давила, но намекала, что можно и продолжить. Пожилой бармен отложил свои дела и удивленно воззрился на посетителей. Видимо, было в них что-то странное, несвойственное данной местности. Он что-то гортанно произнес. Ахмет улыбнулся, пожал плечами. Мол, моя твоя не понимает. Без Филиппа было неуютно. Тот мог хоть что-то перевести.

– По пивку, пацаны? – предложил Серега, облокачиваясь на стойку. – Водку уже пили.

– Нужно виски попробовать, – разумно предложил Федорчук. – Мы в Америке, парни, здесь все пьют виски. Неужто не хлебнем? А водку с пивом можно и дома.

– Ну давайте, – согласился Серега и выстрелил пальцем в нарядную бутылку «Белой лошади», превалирующую над прочими. – Отец, дай нам вон ту, с лошадкой.

– «Дай» будет при коммунизме, – напомнил Ахмет. – А сейчас придется купить.

– Точно, – спохватился Серега, извлекая купюру. – Мы просто обязаны промотать буржуйскую валюту. Давай, старичок, мы посидим тут у вас немного.

Бармен при виде денег расплылся в приветливой улыбке, засуетился. Товарищи сели за столик, а он уже тащил граненые бокалы, салфетки, маленькое ведерко со льдом.

– А лед на хрена? – не понял Серега. – Закусывать им, что ли?

– Дурында ты, Серега. – Ахмет постучал по голове. – Рассуждай логически. Закусывать льдом – это пошло. Для красоты – сомнительно. Прикладывать к больной голове – вроде рано. Значит, в бокалы его, чтобы холоднее было.

Старик посматривал на них озадаченно, почесывал фигурную лысину на макушке. С культурой потребления виски у посетителей было что-то не так. Двое завсегдатаев тоже посматривали на них с подозрением. Они уже наелись, напились, один из мужчин развернул газету.

– И что хорошего? – скривился Серега, сделав первый глоток. – У нас через дорогу у бабки Груши самогон во много раз лучше.

– Не придирайся, – посоветовал Ахмет. – И не стоит так налегать. Нам просто время надо убить.

Здесь было уютно, никто не мешал. Ничто не предвещало проблем. Парни потягивали виски, лениво беседовали. Федорчук ощутил, что после приема алкоголя в нем проснулся аппетит, и решил попросить у старика меню. Бойцы заново наполнили бокалы, побросали в них подтаявший лед. Они не замечали, что люди в комбинезонах вдруг насторожились, стали всматриваться в газету, лежащую перед ними. Потом они стали поедать глазами парней в одинаковых песочных костюмах, как-то стушевались, помялись. Один из них приблизился к стойке, показал старику газету. Тот потянулся к ней, водрузил на нос очки, захлопал глазами. Физиономия бармена вытянулась от изумления. Мужик в комбинезоне робко подошел к выпивающим парням и что-то сказал, сильно волнуясь. Те не поняли. Мужчина положил на стол газету. Передовицу San Francisco Chronicle украшала большая фотография. Толпы людей, палуба авианосца, четверо парней с глупыми улыбками спускаются гуськом с трапа.

Ахмет вздохнул. Попались, нечего сказать.

– Рашен, рашен? – взволнованно повторял мужчина. – Kearsarge, йес?

– Рашен, рашен, – обреченно кивнул Ахмет. – Советский Союз, чего уж там.

– Ух, е-ее… – расстроенно выдохнул Федорчук.

И началось! Откуда только взялись все эти люди? Никого же не было! Заулыбался простой американский мужик, подтащил стул. Приближался второй с распростертыми объятиями. Зловеще засмеялся, заухал, словно филин, старый негр, схватился за телефон. Какая реклама заведению! Стартовал новый виток навязчивого внимания!

Люди что-то говорили, выкрикивали: «Раша! Раша!», хлопали солдат по плечам, сокрушались, что те не понимают. Старик тащил тарелки с едой, еще одну бутылку.

Когда Ахмет попытался сунуть ему деньги, бармен сделал оскорбленное лицо и замотал головой.

– Нот долларз, нот пэй!

Более того, он приволок обратно Серегину купюру и принялся настойчиво впихивать ее ему в кулак.

Распахнулись двери за стойкой. Похоже, старик здесь жил. Оттуда повалили какие-то чернокожие женщины, дети. Звякнул колокольчик, и в заведение ввалились трое белых. Они удивились ажиотажу, царящему здесь, а когда разобрались, в чем дело, нездорово возбудились и стали принимать в нем живейшее участие. Толпа росла, звенели стаканы, гомон стоял, как на базаре. Люди подтаскивали стулья, заказывали выпивку. Заведение наполнялось новыми посетителями, привлеченными шумом. Мелькали прилично одетые мужчины в костюмах, военные. Появилась разбитная мексиканская девица в черных колготках, уж больно смахивающая на жрицу любви.

Солдаты оробели, но когда под дружный гогот сомкнулись бокалы, стали несмело улыбаться. Хихикал Федорчук. Его рассмешило, как глотает слова взволнованный мулат в жилетке на голое пузо. Что за язык такой дурацкий? Как они сами друг друга понимают? Сыпались имена: Джим, Стенли, Кимберли, Лючия. Каждый требовал, чтобы дорогие гости выпили именно с ним. Все что-то спрашивали, но попробуй разберись, чего они хотели. Смеялся Серега. Он уже достаточно наклюкался, чтобы вообразить, будто бы выпивает с американским рабочим классом.

Смешливая проститутка по имени Лючия подбиралась к Ахмету. Он опасливо косился на ее извивающиеся телодвижения. Для полного набора ему не хватало только этого.

Грубоватый мужик по имени Расмус недоуменно поглядел в газету и растопырил четыре пальца. Потом он поочередно ткнул в каждого из присутствующих, развел руками и показал три пальца.

– В туалет вышел, – сообразил Ахмет, поглядывая на часы. – Скоро будет.

– О, тойлет, тойлет! – Американец понятливо кивнул и удивлено покосился на дверь в глубине помещения.

Где же этот загадочный четвертый? Почему так долго?

Было весело, алкоголь тек рекой. Люди расслаблялись от души. Загремела негритянская музыка, пустились в пляс детишки. Парней уже качало, кружились головы. Глупо хихикал подвыпивший Серега. Раскатисто смеялся Федорчук. Кто-то из присутствующих совал ему салфетку, чернильную ручку и просил расписаться, а потом для верности и на обратной стороне. Время летело, заведение раскачивалось, словно находилось на корабле, плывущем через шторм.

Филипп Полонский опоздал на четыре минуты! И самое смешное, что он действительно вывалился из туалета! Потом парень рассказывал, что по шуму в «рюмочной» все понял, невидимкой просочился внутрь, прокрался в отхожее место вдоль стойки, а выходя в зал, намеренно споткнулся о стул, чтобы привлечь внимание. Люди восторженно закричали, бросились его обнимать. Удлинилась от изумления физиономия бармена. Филипп потерянно улыбался. Он выглядел несчастным, но вскоре и его втянуло в круговорот. Несколько штрафных весьма тому поспособствовали.

В разгар сабантуя, когда количество выпитого уже не поддавалось учету, а путана Лючия, оттеснив пьяных мужчин, добралась до своей жертвы, в заведение ворвались подчиненные Тоби Картера и трое полицейских. Видимо, самодельную веревку, свисающую из окна, все же заметили. Они кричали, возмущались, расталкивали людей. Обнаружив клиентов в целости и сохранности, хотя и в легкой степени невменяемости, Тоби Картер облегченно вздохнул.

– Господа, разве можно так себя вести? – пробормотал он. – Вас ищут по всему городу. Я настаиваю, чтобы вы немедленно вернулись в отель.

Толпа провожала героев до самых дверей. Они устали пожимать руки и выводить каракули, где только можно. Парни ввалились в номер, заперлись, и на них обрушилась непривычная тишина. Серега Крюков со стоном сползал по стеночке, остальные разбредались кто куда, стаскивая одежду.

– Филипп, как прошло свидание? – спотыкаясь, пробормотал Ахмет.

– Прошло… – Филипп бледнел, возвращаясь мыслями к недавним событиям.

Алкоголь не мог заглушить душевную боль.

– Пацаны, она сказала, что хочет от меня ребенка. Вот так и заявила. А еще говорила, что все понимает. Мы никогда не встретимся, тем более не поженимся, но ей очень хочется от меня ребенка. Во-первых, потому, что от меня, во-вторых, потому, что от героя. Это она так сказала. Кларисса почти все время плакала, просила меня остаться, но я же не могу!..

– Дела-а, – протянул Федорчук.

– Ты сделал ей ребенка? – спросил Ахмет.

– Кажется, да. Надеюсь, я не изменил Родине?

– Ерунда, – отмахнулся Серега, пытаясь привстать на корточки. – Наш мужик вырастет.

– А если девочка?

– Тоже нормально. Разведчицей будет.

Утро было страшнее атомной бомбардировки Хиросимы. Герои вчерашнего дня стонали, хватались за головы. А только очнулись, возмущенно затрезвонил телефон.

– Возьмите кто-нибудь трубку, – стонал Филипп из санузла. – Я не могу, сижу тут на белом коне.

Ахмет стоически доковылял до аппарата, поднял трубку.

– Наслышан уже, товарищ сержант, о ваших вчерашних подвигах, – неласково проговорил консул Советского Союза. – Вы в своем уме? Что вы творите? Кто вам разрешил покинуть отель?

– Не велите казнить, Павел Михайлович, – прохрипел Ахмет. – Просто расслабились. Никаких сомнительных контактов. Мы наводили мосты дружбы с местным рабочим классом. Уверяю вас, встреча с трудовой общественностью прошла на должном уровне.

– Высеку! – взревел консул. – Герои, мать вашу! Живо в ванну, под контрастный душ! И чтобы через час были как огурцы! Забыли, что в одиннадцать утра у вас пресс-конференция?!

Стыдно признаться, но забыли. Ответственное мероприятие в мэрии города Сан-Франциско прошло на самом высоком уровне. Зал рукоплескал. Престиж страны взлетел еще на одну ступеньку. Парни держались и выглядели настоящими героями. Правда, Серега уснул на самом интересном месте, но быстро очнулся от грома аплодисментов. Мэр Джордж Кристофер торжественно вручил героической четверке символический золотой ключ от города. Фактически он был изготовлен из прессованного картона, но предъявлять претензии никто не стал. Впоследствии героям рассказали, что до них такие ключи вручали только Галине Улановой и Никите Хрущеву.

В тот же день отличившийся караул отвезли в международный аэропорт Сан-Франциско, посадили на самолет и отправили в Нью-Йорк. За два часа полета у советских граждан существенно прибавилось друзей, невзирая на то, что за всем происходящим с неудовольствием следили парни в штатском. В Нью-Йорке в закрытой машине их отвезли на Манхэттен. В пентхаузе высотного дома, откуда открывался завораживающий вид на город, солдат встретили представители советского посольства. Беседа прошла без осложнений.

– Вам нужно отдохнуть, товарищи, набраться сил перед дальней дорогой, – заявил руководитель делегации. – Можете пройтись по магазинам, разумеется, под присмотром наших товарищей, а потом добро пожаловать на дачу.

В торговом центре на Манхэттене Ахмет купил себе кожаную куртку, которую носил потом тридцать лет. Парни приобретали какие-то гостинцы для родных, платки, кофты, часы. Полонский обзавелся книгами на английском языке. Неделю после этого они прожили в загородном доме советского посла, куда их привезли в машине с затемненными стеклами. Смертная тоска – кровати, комнаты, крохотный пруд перед домом, и совершенно негде разгуляться!

На пятый день затворничества Серега Крюков опух до неузнаваемости. Он ударился в панику, требовал врача, кричал, что его отравили. Докторша, прибывшая из посольства, уверила, что все в порядке, пройдет. Это естественный процесс после долгого голодания. Таким героям не к лицу ввергать себя в панику. Над Серегой хихикали, а на следующее утро из комнаты Филиппа донесся истошный вопль. Прибежала «спасательная команда» и обнаружила, что он опух еще больше Сереги, глаза под багровыми вздутиями почти не просматривались! На другой день та же напасть постигла остальных, и теперь уже Серега, у которого опухоль пошла на спад, ходил гоголем и над всеми глумился. Вовка и Затулин злобно ругались, а Филипп недоумевал – неужели это и есть та нация, что дала миру Толстого и Достоевского?

29 марта огромный трехтрубный трансатлантический лайнер «Королева Мэри» вышел из порта Нью-Йорка и взял курс на французский Гавр. Солдатам предоставили роскошную четырехместную каюту, в которой они проводили большую часть времени. Героев сопровождали неразговорчивые люди. Парни запинались о них в коридоре, на палубе. Чем дальше отплывало судно от Америки, тем меньше оставалось желания веселиться и приятно проводить время. Вновь в подкорке рождался страх. Их узнавали, просили автографы, набивались в друзья.

Капитан лайнера устроил парням экскурсию по судну. Они бродили по двухэтажному машинному отделению, по обеденному салону, не уступающему по размерам дворцовому залу. Дивились на скульптурную лепку, на гобелены и картины, на отделку стен из шелка, бархата и лучших древесных пород, на огромные зеркала и изящную мебель из красного и орехового дерева. Однажды Ахмету приснился сон, что «Королева Мэри» потеряла управление, исчезла вся команда, все две тысячи пассажиров, судно дрейфует по течению в неизвестном направлении и на нем абсолютно нечего есть! Он проснулся в холодном поту, а позднее товарищи признались, что и их посещали аналогичные кошмары.

Город Гавр, Париж, Эйфелева башня, неусыпный контроль со стороны спецслужб. Их снова узнавали, им улыбались. Люди подходили, брали автографы, просили что-нибудь рассказать. Гостиница на Елисейских Полях, из которой их забрали рано утром, повезли в аэропорт. Реактивный ТУ-104, улыбки взволнованных стюардесс. Такие люди, и почти без охраны! Беспосадочный перелет до Москвы. Сердце вновь тревожно сжалось и уже не отпускало, пока шасси самолета не коснулись посадочной полосы.

– Парни, я что-то боюсь, – шептал, вцепившись в подлокотники, Серега. – Вроде все нормально, и наши так говорят, а вдруг это хитрость такая?

– И этот тип, что сзади сидит, так подозрительно на нас смотрит, – накручивал себя Федорчук.

– В кандалы закуют, припаяют измену Родине, и в дальний путь на долгие года, – шептал, покрываясь бледностью, Филипп. – Эх, пацаны, хоть мир напоследок посмотрели.

– А ну, отставить мне эту панику! – цедил сквозь зубы Ахмет. – Не похожи вы что-то на героев, товарищи солдаты. Дышите глубже, думайте реже.

Экипаж запретил пассажирам вставать с кресел. Четверку героев пригласили на выход. На аэродромном поле их поджидала черная машина с зашторенными окнами. Люди со скучными лицами деликатно, но настойчиво предложили им сесть в салон. Триста метров до здания аэропорта Шереметьево, там приказ выйти из машины, запутанные коридоры, суровые лица сотрудников КГБ, висевших над душой.

«Ну все, – с упавшим сердцем думал Ахмет. – Отбегались, герои».

Зал для встречающих, куда их вывели, был как из другого мира. Подкосились ноги, слезы побежали по землистым лицам. Оркестр, грянувший туш, цветы! Масса встречающих, прибывших в аэропорт отнюдь не по разнарядке! Радостные крики, атака толпы.

И вот уже ревущего Филиппа тискала и целовала бледная женщина, сохранившая к пятидесяти годам стройность фигуры. Обнимал Серегу Крюкова хромоногий мужчина в потертом пиджаке. Оба от волнения не могли ничего сказать. На Вовку Федорчука обрушились сразу трое – отец, мать, а также симпатичная толстушка, у которой от волнения дрожало лицо, а слезы лились, как из брандспойта. Худенькая женщина тряслась в объятиях Ахмета, недоверчиво его ощупывала, шептала, путая русские и белорусские слова, что отец не смог прийти, ноги, к сожалению, не отросли. Он ждет в машине, умирает от нетерпения. Нужно немедленно туда бежать.

Стихийный митинг здесь же в аэропорту, масса людей, генералы, члены правительства. Мировая слава уже утомляла. Нужно было делать мужественные лица, что-то говорить. Но вроде получалось. «Мы верили, что партия не оставит нас в беде, мы знали, что рано или поздно наступит этот день». Уже в военной форме их доставили в Кремль, где заместитель председателя Президиума Верховного Совета СССР вручил им ордена Красной Звезды. Позднее выяснилось, что представляли парней к Героям Советского Союза, но в последний момент передумали, решили, что как-то нескромно будет, и положили документы под сукно. Нескончаемые митинги, чествования, торжественные приемы. Встреча у министра обороны Родиона Малиновского. Тот смерил компанию ироничным взглядом и раздал спасенным добротные штурманские часы, чтобы больше не блуждали. Ахмету Затулину в тот же день присвоили внеочередное звание старшего сержанта.

– Может, и улицу вашим именем назовут, – усмехнулся министр.

Впоследствии назвали – в славном городе Сызрани. Сыпались как из рога изобилия правительственные поздравления. Пришла телеграмма от Эрнеста Хемингуэя, от массы других «прогрессивных мировых деятелей». Москву трясло и лихорадило, толпы людей высыпали на улицы, когда по ним провозили знаменитую четверку. От фанфар и пышных слов уже звенело в ушах, парни устали улыбаться и выдумывать приличествующие слова. Мировая слава оказалась тяжким испытанием. И лишь по завершении одного из приемов, когда уставшая компания вышла в кулуары покурить, к ним примкнул чиновник, пожелавший остаться неизвестным.

Он сказал им правду-матку, насмешливо глядя в глаза:

– Это не для трибуны, парни. Вы серьезно думаете, что герои оттого, что продержались без еды на барже? Да ничего подобного. Вы герои потому, что вернулись. Хотя, может, и дураки. Кто вас знает.

Он пожал плечами, затоптал окурок и ушел, а солдаты мрачно смотрели ему вслед.

– Глупость, – фыркнул Серега. – Как же мы могли не вернуться? Придурок какой-то.

Мир восхищался мужеством этих людей. Миру требовались герои – он их получил, и не важно, что эти парни были родом из-за железного занавеса. В СССР четверку «голодающих» также превозносили до небес. Они стали живой легендой шестидесятых годов. О них писали статьи, делали телевизионные и радиопередачи, сняли полнометражный фильм. О них писали песни в новомодном стиле рок-н-ролл, под которые бесилась молодежь на танцплощадках. Малолетние граждане Страны Советов мечтали убежать из дома и до отвала наесться кирзовых сапог. Некоторые предпринимали такие попытки, но ничем хорошим они не кончались. Сила воли, стойкость духа, дружба и взаимовыручка – только в нашей стране вырастают подобные люди!

Спасенные же солдаты никогда не считали себя героями и, честно говоря, не понимали, почему вокруг их дрейфа на барже развернут такой бешеный ажиотаж. Они не пали жертвами звездной болезни и всю дальнейшую жизнь были образцами скромности. Их доставили обратно в часть. В итоге так и вышло: кругосветное путешествие. Но служба в армии не затянулась, через несколько месяцев парней комиссовали. Последствия вынужденного голодания ощущались еще долго.

Вовка Федорчук вернулся работать на шахту, через год родил первенца. Серега Крюков передумал посвящать свою жизнь локомотивному депо, поступил в речное училище. Филипп Полонский, вернувшись в родную Сибирь, отказался от учебы в электротехническом институте, забрал документы и перевелся в институт водного транспорта, куда его приняли без всяких экзаменов. Ахмет Затулин работал водителем в родном городке, потом уехал в Набережные Челны, устроился сборщиком на Камский автомобильный завод.

Слава об этих людях гудела по стране ровно год. А потом помчался в космос Гагарин, и в СССР появились другие кумиры. Про команду Затулина не забыли, она была по-прежнему на слуху, но их фамилии уже не трепали на всех углах, страсти угомонились.

«Ну и слава богу», – решили парни.

Они по-прежнему переписывались, были в курсе последних новостей, но видеться стали реже. Работа, семьи, и расстояния такие, что не наездишься.

Свалился монстр на глиняных ногах, союз нерушимый. Затрещали республики, поплыли в разные стороны, как обломки от льдины. Герои старели, но каждый жил, не жаловался. В годы дикого капитализма никто из них не стал коммерсантом, не руководил банком, не заведовал транснациональной корпорацией. Но каждый считал, что прожил достойную жизнь.

В девяносто третьем году отменили режим секретности в Китовой бухте. База Тихоокеанского флота в связи с недавним землетрясением переехала севернее. В ходе «тщательно проведенной организационной работы» Ахмету удалось собрать своих армейских товарищей. Регулярным рейсом до Сахалина, самолетиком местной авиалинии – до Курильска, далее автобусом. Они стояли на скале недалеко от Китовой бухты, напротив того места, куда пытались выброситься вместе с баржей. Дул осенний ветерок, море изрядно штормило. Товарищи постарели, каждому перевалило за пятьдесят. Все седые, Филипп и Федорчук практически облысели. Серега прихрамывал – соли в суставах.

– Да ладно, – отмахнулся Филипп. – Зрение обманывает. Мы – как вино, с годами только лучше становимся.

Они бродили по побережью, навестили поселок, в котором за тридцать лет ничего не изменилось, и даже девушка с необычным именем Гульгена по-прежнему здесь жила. Она узнала Ахмета, столкнувшись с ним у магазина. Вздрогнула, побледнела. При ней был муж, хромающий на обе ноги и благоухающий перегаром. Полночи друзья сидели в местном баре, переночевали в бывшей школе, переделанной в гостиницу, а утром полетели каждый к себе. Федорчук на Украину, остальные – в Россию. Перед отъездом поклялись обязательно встречаться на этом месте раз в два года. Каждый год – слишком накладно.

В девяносто пятом они опять собрались на берегу океана у поселка Пионерское. Серега продолжал прихрамывать, но это не мешало ему забросить в море спиннинг и вытащить здоровую рыбину, которую тем же вечером приготовили и съели в защищенной от шторма бухте.

А в девяносто седьмом году их было здесь уже пятеро! Вместе с Филиппом прибыла сравнительно молодая женщина, смешливая, с подвижным умным лицом.

– Не жена, – объяснил он, широко улыбаясь. – Дочь. Та самая, из Америки. Натали. Наташа, стало быть, по-русски. В штате Оклахома живет, нашла меня. – И добавил, помрачнев: – Клариссы нет уже полгода. Рак. Болезнь развилась моментально, врачи не успели принять меры. Так и не вышла замуж, одна воспитывала дочь. Ушла из ВМФ, хорошо проявила себя в телекоммуникационной компании и умерла на пике своей карьеры. У дочки небольшая фирма, занимается разработкой программ, дела идут неплохо, в деньгах не нуждается, скоро замуж. Давно пора, тридцать шесть, как-никак.

Разведчицей, как пророчил Серега, Натали не стала. Мама перед смертью рассказала, кто на самом деле ее отец. Отнюдь не храбрый летчик, разбившийся на Аляске, как гласила лживая семейная легенда. Их поставили рядом и поразились – одно лицо! Два дня в компании веселой американки, бегло говорящей по-русски, пролетели незаметно.

В девяносто девятом приехали только трое. У Филиппа за полгода до этого случился сердечный приступ, скончался скоропостижно, до приезда «Скорой». Трое мужчин стояли на промозглом ветру, глядя на беснующийся океан, пили водку без закуски из одного стакана – за того, кто никогда уже не вернется.

В две тысячи первом не приехал Федорчук. Авария в шахте, взрыв метана – мастера горнорудных работ подняли на поверхность уже мертвым. Мог на пенсию выйти несколько раз, но работал до последнего – трое детей, семеро внуков, всех кормить надо, дом достраивать, у жены «мотор» барахлит, а операция дорогая. Двое мужчин стояли на заунывном ветру, теребившем седые волосы. Они с трудом сдерживали слезы. Серега еле ходил, опирался на палочку. К берегу вышел, а обратно уже никак. Пришлось ловить попутку, чтобы добраться до Пионерского.

Еще через два года Ахмет приехал один – в конце августа, когда непогода еще не разгулялась. С Серегой переписывались по Интернету. Товарищ всячески просил прощения за то, что не может прибыть. Нога не сгибается, вторая еле слушается, шкандыбает по дому, выйти на улицу – уже проблема.

Ахмет разменял шестьдесят три, тоже перестал молодеть, одышка заставала в самый неподходящий момент. Но он держался молодцом. Бродил по берегу, мысленно разговаривал с друзьями, живыми и мертвыми, смеялся над шутками Филиппа, спорил до хрипоты с Серегой. Впервые в жизни посетила мысль: а может, продать квартиру в Набережных Челнах, купить домик в Пионерском да прожить на краю света остаток жизни? Что ему осталось? Почти всю жизнь на одном заводе, доработался до того, что выживают на пенсию. Женился, развелся, снова женился. И снова развелся. Великой любви бог не дал, дети за границей, с отцом почти не общаются, в жизни не осталось практически ничего.

Но в этом возрасте трудно что-то менять. Смелые намерения остаются в планах. Он приезжает на остров Итуруп каждые два года. Появляется там и теперь, хотя ему уже далеко не шестьдесят три. Здесь вольно дышится, он любит это место, соленые брызги, освежающие лицо. Он бродит по изрезанному берегу, спотыкаясь о корни, плетущиеся по земле, всматривается в неспокойное море. Оно порывается ему что-то сказать, показывает картинки, если долго и пристально в него вглядываться. Он видит годы, когда был счастлив, и даже на короткие моменты мысленно переносится в те времена. Видит далекие страны, в которых никогда уже не побывает, людей, которых не увидит. Возможно, скоро он с ними встретится, или же нет, как знать. Он не планирует умирать завтра. Временами он доволен, ведь у него осталось главное: ясная память, это море, живые картинки в мозгу. Они так много значат для человека, прожившего жизнь.

Content

Андрей Орлов
Баржа Т-36. Пятьдесят дней смертельного дрейфа