Х.Байрамукова

ВЕЧНЫЕ ВСАДНИКИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Равнодушные ослики стояли ровным рядом на старте. Их печальные морды почти касались неровной стартовой линии, прочерченной по пыльной земле у околицы аула Аламат. На осликах восседали босые ребята с разгоряченными и серьезными лицами, нетерпеливо ожидая сигнала к началу скачек. Всадники не сводили глаз с Шайтана[1], который держал в поднятой руке красную косынку матери, вынесенную из дома тайком.

Ватага маленьких болельщиков перестала шуметь. Затаив дыхание зрители ждали начала соревнований.

И вот алый стартовый «флаг» прорезал воздух. Все семь джигитов дробно ударили пятками босых ног по тугим бокам животных. Шестеро осликов неохотно переступили линию и уже трусили к финишу, но седьмой, серенький, не сделал ни шагу. Наездник, чуть не плача от досады, вовсю колотил пятками, не жалея не только осликовы бока, но и свои ноги.

Ослик вдруг навострил уши, пошевелил ими. Всадник обрадовался, но ослик оторвал от земли почему-то не передние ноги, а задние. Взбрыкнул, поддал крупом и свалил через свою голову всадника на землю. Ослик невозмутимо стоял, склонив голову к черте старта, а всадник сидел в пыли; на его лице появились бороздки не то от слез, не то от пота. Подняться и наказать Серого? Или же лечь лицом к земле и дать волю горю? Ведь сколько дней он готовился к этим состязаниям, даже во сне видел свою победу…

Пряча слезы, чтобы не уронить свою мужскую честь, Солтан медленно встал, отряхнулся. Серый презрительно покосился на Солтана, побрел туда, где зеленела майская трава, и начал лениво щипать ее.

До Солтана донеслись радостные крики наездников, домчавшихся до финиша. Там кого-то качали. Кажется, Хасана. Значит, его Орел пришел первым. Солтан, с упреком глянув на своего Богатыря – так он раньше любил называть Серого, – побежал к финишу. Там Шайтан уже выстроил ватагу. Солтана он тоже поставил в ряд.

Хасан поднялся на пьедестал – на старый прогнивший пень. Одна нога победителя тут же провалилась, и на нее напала муравьиная армия. Хасан чуть не вскричал, но вспомнил, что герой не должен обращать внимания на муравьев.

Рядом с Хасаном стоял его Орел, понурив голову и чуть не упираясь беленьким носом в пыль. Вид рысака никак не соответствовал гордому положению его хозяина.

Под аплодисменты всадников и болельщиков Шайтан вручил победителю приз: раскрашенный альчик[2], впадина которого была залита свинцом. Красивая, увесистая бита для игры в альчики.

Орла тоже наградили. Для этого заранее были заготовлены молодые еловые ветки. Ослик с удовольствием начал жевать их, проливая зеленую слюну на белые губы.

Когда кончилась церемония, ватага направилась в аул. Впереди шел победитель. Он вел Орла, на шею которого была накинута веревка из конского волоса. Все были оживленны. Даже те, которые дошли до финиша последними. И лишь хозяин Богатыря был печален. Он не знал, куда девать свои глаза от стыда. Он брел позади всех, и его, кажется, перестали замечать. Да и кто захочет смотреть на хвастуна, который перед стартом объявил, что обскачет всех! Завтра в школе все будут знать о его позоре. Упавший с осла разве усидит на коне? Разве это мужчина? Испокон веков повелось в Карачае, что такой позор не забывается. Так и начнут говорить о нем, Солтане: «Знаешь, это тот, который упал с осла!» Настанет время жениться, скажут: «Нет, мы не можем выдать замуж свою дочь за того, кто упал с осла». А потом, если у него все же будут дети, скажут: «Знаешь, это сын того, который упал когда-то с осла». А самое главное, скажут сейчас об отце Солтана: «Это отец того, который упал с осла…»

Так думал Солтан, потихоньку отстав от ребят и дойдя до конюшни конезавода, где уже много лет работает его отец. Войти он не посмел. Отец спросит: «Что с тобой?» А как ответить ему?

Он побрел домой, и вдруг такая обида вспыхнула в нем на отца… Сколько рысаков у них на заводе! Отец – коневод. И ни разу не сажал его, Солтана, на приличного коня, ни разу не сказал: «Ну, сынок, скачи как ветер! » А Солтан сумел бы, ведь он уже не маленький, ему девять лет! Правда, иногда отец сажает сына на старую кобылу, слепую на один глаз. Но на ней и сидеть-то стыдно. Она свободно ходит везде по заводу, ее не списывают. А задается как! Смотрит на Солтана так, будто хочет сказать: «Ты щепка, держаться-то не сможешь на мне. А знаешь, какие мужчины меня седлали! Знаешь ли ты, что однажды на мне катался сам Семен Буденный, когда приезжал на открытие завода его имени! А знаешь, что мои сыны – призеры? »

Когда Солтана сажают на нее, она не двигается с места. Ну от силы пройдет от родника к корыту с солью, и то не ради Солтана, а чтобы провести языком по облизанной, полированной глыбе соли.

В ауле нет мальчишки его возраста, который бы не скакал на коне вперегонки с ветром, иначе позор не только им, но и всей их родне. Солтан тоже может, он научился тайком от родителей. Сначала, конечно, на ишаке, а потом на соседских лошадях. Почему тайком? Родители не разрешают! После того как старший брат Солтана упал с коня и разбился, мать не может смотреть на лошадей без содрогания. Отец даже продал своего коня, который славился в округе. Правда, переменить свою профессию коневода он все же не смог. Разве пересилишь себя, свою любовь к лошадям?

Долго стоял Солтан у изгороди и тайком наблюдал, как из денников выводили писаных красавцев. О, как они гарцевали! Будто любовались собой. Отец не раз говорил, что кони любят при людях красоваться.

Вон и отец вывел под уздцы гарцующего коня. Солтану показалось, что этот рысак сделан из снега или ваты. Или же из белых-белых облаков, плывущих вон там, над седловиной горного хребта. Ни одной темной крапинки не было на нем, ни одной пылинки! Красавец! Солтан смотрел на него, затаив дыхание, не моргая. Жаль, если отец быстро уведет его назад.

Конь, словно зная, что им любуются, вовсю задавался. Отец еле удерживал его. Белый конь и отец в белой развевающейся рубашке. Ой как красиво! А кто тот счастливец, который хоть раз садился на этого красавца? Как кто? Отец, конечно. И не только один разочек садился, а, наверное, тысячу раз! В любую минуту, когда захочет…

Отец хотел было увести коня назад, но Солтан истошно закричал:

– Не надо!

Отец удивленно обернулся. И направился – о, вместе с конем! – к сыну.

Солтан застыл, обхватив столб невысокого забора. Но когда тонкое, сухощавое лицо отца наклонилось над ним, он умоляюще посмотрел снизу на него чернущими и большими, как у девочки, глазами, затем мгновенно перелетел через забор, обнял морду коня и припал к ней губами.

Абдул-так звали коневода – заметил, что у сына брызнули слезы. Испугался, но не выдал своего смятения. Скрывая отцовскую любовь, сухо спросил:

– Тебя кто-то обидел? Почему ты здесь?

Солтан все крепче сжимал морду коня, слезы катились у него по щекам, но на лице было блаженство.

Отец растерялся. Он давно знал, что мальчик только и грезит конями. «Но разве поймет это моя жена? – подумал Абдул. – Она все время твердит, что посади я Солтана на настоящего коня, с ним случится то же самое, что со старшим сыном…»

Мальчик целовал и целовал морду коня, который вдруг стал таким смирным, что не перечит ласкам, опустил красивую голову и замер, чуть прикрыв влажные озорные глаза.

Абдул молча наблюдал. Он понял, что на свете нет силы, которая могла бы оторвать сердце его мальчика от этого коня. Подумав, сказал сыну:

– Ну-ка, прыгай на спину коня!

Солтан взлетел на забор и мигом оказался на коне. Он схватил уздечку, но отец сказал:

– Нет, держись за гриву, а повод пусть будет у меня.

И он повел коня под уздцы. Солтану, конечно, хотелось бы поскакать самому, но счастье и просто так проехать верхом. Отец вел коня вдоль длинной изгороди, вел медленно и был молчалив. Солтан видел его белую войлочную шляпу, края которой то опускались, то поднимались от легкого ветерка.

Сделав несколько кругов, отец остановился, велел Солтану спешиться. Тот нехотя подчинился, спрыгнул на мягкую навозную землю и стоял, не отрывая глаз от нетерпеливо перебиравшего ногами коня.

Отец сказал:

– Иди домой, делай уроки. Если мать еще не вернулась с базара, накорми кур, посмотри теленка: не оторвался ли от привязи. А вечером… Ну, об этом потом!

– Что вечером, отец?

– Потом скажу, иди, – сказал отец и повел коня в денник.

Солтан побежал домой. «Вечером, вечером, – повторял он про себя. – Вечером, наверное, отец будет доделывать вместе со мной ту миску из дубового нароста. А может быть, скажет, чтобы я готовился с ним на утреннюю охоту в Бермамыт? Или будет рассказывать мою любимую сказку о нартском[3] кузнеце»

Солтан гадал, гадал, но так и не решил, что же будет вечером. Посмотрел на небо, солнце было еще высоко. Жалко! Значит, до вечера далеко…

Вдруг ему пришло в голову: а может, отец узнал о его сегодняшнем позоре и вечером будет наказывать? За девять лет жизни Солтана отец побил его всего один раз – хлестнул несколько раз плеткой по щиколоткам. Это случилось тогда, когда Солтана победил в борьбе ровесник на уличных состязаниях мальчишек.

За борьбой наблюдала вся улица: деды, отцы, матери, сестры, братья. Даже устанавливали призы разные для победителей. Когда противник Солтана положил его на лопатки, Абдул потемнел, нахмурился. Его-то самого никто в ауле никогда не побеждал в борьбе. Сыну он сказал всего одно слово: «Домой!» Шел Абдул за мальчиком молчаливый, ударяя временами об землю своей плеткой. Дома Абдул так же молча отхлестал Солтана по ногам, которые не удержали его во время состязаний. Вот и все.

Матери еще не было дома. Во дворе под сосновым бревном Солтан нашел ключ. Поел хлеба со свежими сливками и сел за арифметику, которая ему так трудно давалась. Просто она его не любила. А сегодня вообще ничего с ней не получалось, голова была занята не ею, а тем, что же будет вечером.

Потом он накормил кур кукурузой, собаке переменил воду в чашке; посмотрел теленка, который спал на траве, уткнувшись черным носиком в пах.

День никак не кончался, хотя тень от Солтана уже падала косо.

Солтан вышел за ворота и стал смотреть в сторону конезавода: не идет ли отец? Но отца все не было.

По каменистой улице приближался, лениво брел тот, кого и видеть противно, – Богатырь. Сердце заколотилось у Солтана от гнева. Он закрыл глаза, чтоб не видеть ишака, и скрылся во двор. Сел верхом на кожаное отцовское седло, которое лежало под навесом, взял хворостину и стегал, стегал седло, а заодно и ноги свои, считая, что скачет верхом. Он был так увлечен, что не слышал, как открылась калитка и мать пропустила вперед себя Богатыря. Мать окликнула сына и начала журить его:

– Несчастный ослик стоит и ждет у калитки, пока ему откроют. А ты и не видишь…

Солтан подбежал к матери, взял у нее свертки с покупками, корзину, стараясь не смотреть в сторону этого противного ишака, которого и жалеть-то не стоило.

Мать вытащила из кармана длинную конфету в красной бахромчатой обертке и дала сыну. Солтан аккуратно развернул один конец обертки и начал сосать конфету, поднимаясь в дом по каменным ступенькам.

Мать разложила покупки и взялась готовить ужин. Запылали смолистые дрова в очаге летней комнаты во дворе. Казан с водой покачивался на очажной цепи. Дрова затрещали, длинное пламя поднялось по цепи (Солтану показалось, что оно взбирается по кружочкам черной цепи, как по ступенькам), и вскоре крышка казана стала подскакивать шумно, весело.

Мать насыпала в деревянное корыто кукурузную муку, обдала ее кипятком, замесила тесто, обеими руками долго мяла его, потом выложила на сковородку, нарезала треугольничками. Затем накрыла сверху другой сковородкой и зарыла в жар. А еще она сделала лепешку и зарыла ее рядом со сковородкой прямо в угли, потому что отец любит, когда хлеб немножко в золе. За всем этим наблюдали Солтан и огромный черный кот, тоже усевшийся у очага. Солтан сосал конфету, а кот не был ничем занят и наблюдал за приготовлением ужина злыми глазами.

Налив в корыто воды и выскоблив его, мать все это вылила в ведро и сказала:

– Добавь сюда еще муки, отнеси ослику, пусть поест.

«Ослик он и есть, а никакой не Богатырь, – подумал Солтан. – Не буду я его поить и кормить! »

– Ты не слышал, что я сказала?

– Слышал.

– Ну так отнеси. Он ведь, наверное, ждет, глаз не отрывает от дверей.

– Пусть себе ждет.

– Это как же так? – посмотрела мать на сына, перестав перебирать рис.

– Так…

– Что значит «так»?

– Так – это так.

– Что, он тебя обидел?

– Чтоб он меня обидел?! – вскочил Солтан. – Чтоб ишак меня обидел?

У него чуть не брызнули слезы из глаз и голос задрожал.

Мать поняла, что с ним что-то неладное. Ее черные глаза не мигая смотрели из-под длинных ресниц на сына. А тот, чтобы скрыть слезы, пулей вылетел из комнаты, скатился со ступенек и наткнулся на Богатыря, который и в самом-то деле стоял у крыльца в ожидании кормежки. Пожалуй, Богатырь-то и спас Солтана: не стой он там, мальчик, споткнувшийся на самой нижней ступеньке, расквасил бы себе об землю свой горбатый нос, которым гордился. Отец всегда говорил Солтану, что нос его точь-в-точь дедушкин, а как же не гордиться таким носом, если дедушка – это был дедушка: говорят, кидал на состязаниях камень дальше всех, скакал верхом лучше всех!

Солтан отпихнул ослика, который удержал его от падения. Рукавом белой рубашки вытер слезы. И сел рядом с рыжим, лохматым, большеголовым волкодавом. Пес лежал свернувшись и безразлично поглядывал на своего взволнованного друга.

Мать выглянула, но не стала задавать вопросы сыну, видя, что он старается по-мужски скрыть свое состояние. Она сама покормила ослика.

Солтан вышел за калитку и там забыл и про ослика и про свои слезы, потому что был занят ожиданием: когда же наконец наступит вечер? Как назло, вечер не наступал. Вечер – это когда впереди аульного стада появляется в конце улицы красная безрогая корова, а за ней идут все коровы аула, поднимая пыль, мыча разноголосо, громко окликая своих телят. Но красной коровы нет и нет.

С той горы, что напротив аула, пока еще не спускается длиннобородый козел – вожак отары. Значит, еще не вечер. Из клуба не доносятся ни песни, ни звуки гармони, значит, еще не вечер. Старик Даулет, который всю свою жизнь считает коричневые четки, но никак не сосчитает, не направляется с большой суковатой палкой в мечеть – значит, еще не вечер.

Солтан вернулся во двор. Тучный красно-белый петух вовсю дрался с молодым петухом, который без страха лез и лез в бой со старым силачом. Куры спокойно клевали кукурузный початок, валявшийся на земле, и не собирались пока на насест. Значит, еще не вечер…

«Медный казан» (так мать прозвала рыжего волкодава Самыра за то, что он и вправду похож на огромный бабушкин медный казан), ишак и черный круторогий баран лежали теперь рядом, но не думали спать. Баран задумчиво жевал жвачку, а Медный казан, положив лохматую голову на спину ослика, не мигая глядел на Солтана, как будто видел его в первый раз. А разве не он, Солтан, когда-то спас его, еще слепого тогда щенка, от смерти, когда сосед хотел утопить новорожденных щенят?

Солтан не знал, куда себя девать, слонялся по двору. Потом зашел в дом. Мать уже вытащила хлеб и сидела сбивала масло в подвешенном к потолку красном бурдюке[4].

Солтан высыпал из коробки все свои раскрашенные альчики, стал играть сам с собой. Но игра не клеилась. Мать поглядывала искоса на сына, видела, что ему чего-то не хватает, но ничего не спрашивала: ждала, что будет дальше.

Солтан убрал альчики, достал альбом и принялся за свое любимое занятие – рисование. Мать видела, что он рисует и зачеркивает, рисует и зачеркивает. Но вот сын бросил свое занятие, поднялся, подошел вплотную к маме и спросил:

– Мам, почему сегодня вечер не приходит?

– Как не приходит? Вон уже ущелье потемнело, солнце сидит на верхушках гор. И коровы мычат…

Солтан стремглав выбежал за калитку и далеко в конце улицы увидел красную корову, во всю глотку извещавшую аул о том, что они, кормилицы, идут. Пусть выходят их встречать! И женщины выходили, ожидали у ворот.

Теперь Солтан с нетерпением смотрел в сторону конезавода, откуда каждый вечер приходил отец с красивой плеткой в руке, приходил пешком, несмотря на то, что он, конечно, мог бы сесть на любого коня и приехать на нем. А вместо этого топает ногами.

Сегодня он и вовсе не показывается.

Солтан сел на бревно у ворот и не моргая смотрел в сторону конезавода. Оттуда люди шли то поодиночке, то группами, а отца все не было.

Терпение Солтана висело на ниточке. Эта ниточка оборвалась. Он вскочил с бревна и помчался в сторону завода: вечер-то наступил, значит, надо напомнить об этом отцу. На территории завода отца нигде не было. Мальчик влез на изгородь и сел на нее верхом, болтая ногами. Идущий мимо мужчина (Солтан узнал его сразу: это был сам директор военного конезавода Зулкарнай Юсуфович) остановился и спросил Солтана:

– Куда же ты мчишься верхом? Не в Большой ли Карачай на скачки? Или едешь и никак не доедешь к отцу?

Солтан спрыгнул на землю и как бы по-военному отрапортовал:

– Нет, товарищ директор!

А сам подумал: «Зачем же я обманул? Я ведь и вправду так хочу скорее увидеть отца».

– Отцу твоемусейчас некогда, – сказал директор и пошел, но затем обернулся и добавил: – А впрочем, пойдем.

Солтан колебался: вдруг отцу не понравится его приход? Но директор ждал, и Солтан молча последовал за ним.

Когда они вместе пришли в конюшню, отец и главный зоотехник завода о чем-то разговаривали, а в том помещении, где кобыла Гасана всегда находилась одна, Солтан вдруг увидел рядом с ней белоснежного жеребенка, неумело сосавшего молоко матери. Гасана родила жеребенка!

Солтан, не помня себя от радости, моментально оказался рядом с жеребенком и, обхватав руками голову новорожденного, приложил щеку к его щеке.

Абдул заметил сына, подошел и осторожно, как-то даже нежно, вывел его оттуда, сказал:

– Стой здесь и можешь смотреть сколько хочешь.

Сам он снова отошел к директору и зоотехнику.

Солтан в эти минуты забыл обо всем на свете и во все глаза смотрел на жеребенка и его мать. Через миг Солтан оказался верхом на изгороди станка, отсюда еще лучше было видно жеребенка. Да и вообще Солтан нигде иначе и не сидел: дома на стул всегда садился верхом, во дворе – на бревнышке. Даже в школе умудрялся он сесть верхом на сиденье парты. Сколько раз попадало ему за это.

«Гасана очень любит своего сына», – подумал Солтан, потому что кобыла все время обнюхивала, глаз не спускала с жеребенка. А чудо-малыш похаживает возле матери, прядает ушами; его длинные несуразные ножки хорошо держат на себе тонкое тело. А какие глаза! Сам он белый-белый, будто облитый молоком, а глаза черные-пречерные, только они и выделяются на этой белизне. Кончик хвоста у него, правда, почему-то чёрненький. Нет, Солтан дальше не мог наблюдать издали. Прыг! И он оказался снова рядом с жеребенком.

Солтан знает здесь каждого коня, всех жеребят, но такого он еще не видывал. Он, млея, целовал глаза и губы жеребенка, вырывавшегося из его объятии, но вот сильная рука отца на этот раз сердито упала на плечо:

– Пошли!

Солтан будто и не слышал его приказа, потому что вообще не думал сегодня возвращаться домой. Но отец подтолкнул сына вперед. Солтан молча повиновался и пошел к выходу, отец за ним. Впереди шли директор и зоотехник. За порогом конюшни отец поравнялся с сыном и сказал:

– Я-то думал сам тебя порадовать вечером, показать новорожденного, а он взял да родился чуть-чуть раньше.

– Так ты об этом думал, когда говорил о вечере? – живо спросил Солтан, глядя на загорелое лицо отца.

– Да, об этом, но ты сам явился. Видишь, какой тулпар[5] появился на свет? Такого я за всю свою работу здесь не знал: как только родился – сразу поднялся на ноги! И как молоком облитый, нигде никакой крапинки! – говорил отец, сам загораясь и, наверное, забыв о присутствии сына.

– А как его назовут, отец?

– Судя по его родословной, он будет называться Туганом, главный зоотехник уже заполнил на него свидетельство…

– И его будут клеймить? – спросил Солтан, который не раз видел с жалостью, как раскаленным железным клеймом ставят коням тавро – метку.

– Обязательно, – ответил отец спокойно.

Они незаметно дошли до дома. Отец, умывшись, переоделся в темно-синий короткий бешмет, застегнулся на все пуговицы, зачесал свои черные пышные волосы назад и сел за трехножный столикужинать. Солтан тоже сел, но отдельно – сыну с отцом вместе не подобает сидеть за трапезой. Кушая бышлак биширген[6] с кукурузным хлебом, Солтан поглядывал на отца: он всегда во всем любит подражать ему. От треугольного гырджына[7] отец отламывал аккуратный кусочек, обмакивал его в бышлак биширген и ел степенно. Его небольшие усы нисколько не пачкались во время еды. Солтан тоже старался есть медленно, аккуратно.

Вот отец доел свой гырджын, Солтан тоже успел и ждал дальнейших движений отца. Взяв обеими руками небольшой гоббан[8] со свежим айраном[9], отец медленно поднес его кo рту. То же самое проделал Солтан со своим тоббаном.

Отец взял специально поданное ему льняное полотенце и медленно обтер усы и губы. У Солтана почему-то не было такого полотенца, но он не растерялся, вытащил из черных штанов полу своей рубашки, хотел было вытереть губы ею. Но отец, еле скрывая улыбку, остановил его и сказал:

– Мать забыла, кажется, подать тебе полотенце? Пойди возьми вон там и вытрись.

Солтан так и сделал. Отец подождал, пока сын вытрется, затем поднялся и еще туже затянул свои серебряный пояс. У отца узкая талия, совсем незаметен живот.

Солтан хотел было сделать то же самое, но у него никакого пояса не было, штаны держались на крепкой тесьме, вытканной матерью из черных ниток. Поэтому Солтан просто подтянул живот, чтобы быть стройным, как отец.

Мать послала Солтана в курятник за яйцами, чтобы сварить их мужу, потому что он сегодня будет ночевать возле Гасаны и ее жеребенка.

С возрастом я становлюсь другим, слышишь, дочь Урусовых?[10]— сказал Абдул жене, когда сын вышел.

– Думаешь, не вижу? С тех пор как мальчик стал тебе подражать, ты стал, как пропессор, важный, сын Лепшоковых! Если я даже заболею, все равно не сходишь по воду, постыдишься. Не сготовишь еды, тоже стыдно: а вдругувидит кто? Не приласкаешь ни сына, ни меня – скажешь, мужчина не должен выказывать чувства. Вот какой ты есть пропессор, сын Лепшоковых! Бедный наш старший мальчик так и умер, не услышав от тебя ласкового слова. Ты только лошадям и говоришь их…

– Зато и бедный наш мальчик знал, и ты с Солтаном хорошо знаете, что я вас люблю, что в душе я говорю самые нежные слова всем вам! – ласково сказал Абдул, приподняв голову жены, нагнувшейся над кадкой, где уже шипела хмельная боза.

Длиннореснитчатые карие глаза Марзий улыбнулись Абдулу, и она снова опустила взгляд к кадке с бурлящей, бушующей бозои. Марзий достала деревянным черпаком напиток и подала мужу, говоря:

– Помнишь, я тебе говорила: как родится жеребенок, отметим это событие моей бозой? Вот и отмечай.

Абдул выпил до дна, с удовольствием почмокал.

– Она уже хмельная, тейри[11]. Вот уже голова пошла плясать, но надо, чтобы еще сильней! И тогда польются все нежности, какие я говорю мысленно… – сказал, улыбаясь, Абдул и сам снова зачерпнул черпаком бозу.

Вошел Солтан с полной шляпой яиц. Видя, что отец допивает бозу, он стал у двери. Тот удивительно нежно, с еле заметной улыбкой глянул на сына, протянул ему черпак:

– Пей, тут немножко осталось. Но знай, что джигит никогда не должен пьянеть. Будь мужчиной.

Слова «будь мужчиной» отец повторял часто и всегда к месту.

Солтан выпил важно и всем своим обликом дал понять, что он не опьянел и никогда в жизни не опьянеет. Ему очень хочется стать настоящим мужчиной! А это значит: ничего не бояться, уважать старших, женщин, не обижать детей, не распускать нюни. Да мало ли еще чего! О, быть мужчиной не только по рождению не так-то просто! Но Солтан станет им. Он так решил.

– Мы выпили, чтобы Туган вырос самым сильным и быстрым конем, правда, отец? – спросил Солтан, страстно желая, чтобы отец ответил «да».

– Он и будет таким, сынок, ты же видел, какие у него уши, ноги. Не может быть плохим жеребенок, у которого такие родители: отец – чистой арабской породы, мать – карачаевской. Ты не заметил, я покажу тебе это, у Тугана за ухом особая примета, мой отец называл ее «хырза». Знак доброй породы! За лопаткой у Тугана, возле четвертого ребра, что-то в виде маленьких крылышек. А «галифе» на внутренней стороне ног! А расстояние между путой и копытами! Э-э, что ни говори, а родился чудо-жеребенок! А головка! Даже сейчас видать – она, как у птицы. Правду наши старики о голове отличного коня говорят: «Голова змеиная», но мне больше по душе сравнение с птицей.

… Весенний вечер окутал всю долину, окружённую пышными лесами. Аул засыпал. Все громче слышен был шум взбунтовавшейся небольшой речки, да изредка лаяли собаки. В некоторых домах слабо светили висячие керосиновые лампы, так как еще не везде успели провести в этом ауле свет.

Солтан лег и быстро уснул, а отец, ожидавший этого, вскоре ушел на завод, чтобы дежурить у Гасаны и ее сына Тугана.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Утро. Кучерявая голова Солтана показалась из-под красного сатинового одеяла. «Сейчас начнет рассказывать», – подумала Марзий, готовя сыну завтрак.

Дело в том, что каждое утро, просыпаясь, Солтан рассказывает матери (отца утром он никогда не видит) самые невероятные сны, а она так и не знает до сих пор, он в самом деле видит их или же выдумывает.

Солтан спрыгнул с высокой деревянной кровати, сделанной еще дедом, натянул повыше белые кальсоны и зашагал босиком по земляному полу к матери.

– Наверно, ты очень интересный сон увидел, раз подходишь к матери в таком виде, а? – упрекнула она.

– Честное пионерское, я не видел сна!

– Не может быть! – удивилась мать.

– Я ничуточки не спал, поэтому сон ко мне совсем не приходил сегодня.

– Что же ты делал, если не спал?

– Я думал о Тугане, -сказал мальчик почему-то грустно, но тут же добавил горячо: – Мам, ты никогда такого жеребенка не видела!

– И живу же.

– Да ты только и видишь нашего ишака! – огорчился он и стал умываться.

– Это с каких же пор он для тебя стал ишаком, а не осликом, а?

– Какой там ослик… Ишак! – с презрением повторил он и затянул, как отец, ремень на темной рубашке с накладными карманами на груди.

Мать улыбнулась и подумала про себя: «Наверное, ослик укусил его, он умеет это делать, или же скинул с себя, он это тоже может, когда ему надоедают».

Воспоминание об ишаке испортило Солтану настроение, и ел он молча. Но стоило вспомнить о Тугане, как Солтан повеселел. Не доев толком завтрак, он схватил желтый дерматиновый портфель и побежал в школу.

Как назло, первый урок был арифметика. Солтан хорошо читает и пишет, а вот в арифметике не силен. Недаром же его друг Шайтан говорит, что арифметика боится Солтана и не идет к нему.

Учительница задала письменную работу. Солтан аккуратно, со всем старанием переписал условие задачи с доски, шумно макая перо в прозрачную стеклянную чернильницу с фиолетовыми чернилами. Все углубились в решение задачи: одни, кусая кончик деревянной ручки, уставились в свои тетради, другие косо заглядывали в тетради соседей, третьи что-то быстро писали на розовых промокашках.

Солтан не заглядывал в тетрадь сидящего рядом Шайтана, как это делал обычно, а, не смыкая глаз, смотрел на доску, на белые строки. Долго смотрел на них, благо никто и ничто не мешало этому – учительница вначале сидела у стола, затем стала ходить между рядами парт. Солтан видел не белые строки задания, а заполнившего собой всю доску Тугана. Вот он, красивый и статный Туган, пришел сюда, к Солтану, и черными-пречерными глазами смотрит куда-то в окно. Вдруг на его гибкую спину аккуратно упало белое седло с золотой отделкой, на голову надели такую же белую уздечку с золотыми украшениями. Солтан любовался поджарыми ногами коня. Заметив взгляд мальчика, Туган горделиво поднял левую переднюю ногу, чтобы показать золотую подкову.

С седла свисала плетка с рукоятью из чистого золота, но она Солтану ни к чему: ведь он никогда не ударит Тугана. Туган словно понял это и посмотрел на Солтана ласково, даже улыбнулся, обнажив сахарно-белые зубы, моргнул глазом: мол, я готов. Тотчас у Тугана выросли крылья, тоже белые, и он легко оторвался от земли, поплыл от классной доски к окну, сказав:

«Ты не думай, что я конь Бурак, на котором пророк Магомет взлетел к аллаху. Я – настоящий земной конь Туган и буду ждать тебя на зеленой лужайке у родника. Приходи туда после уроков, я, кроме тебя, никому не дамся».

И конь выплыл в окно, исчез.

Это был один из обычных снов Солтана… Огорченный тем, что конь исчез, Солтан проснулся и стал быстро моргать глазами. Что такое? Он находится на уроке? И притом на уроке арифметики! Задача у него не решена… Солтан хотел взяться за решение, но вдруг вспомнил, что он до сих пор не составил племенное свидетельство на Тугана. На заводе, конечно, это сделали сразу, как родился жеребенок. А Солтан хочет проделать это для себя. Ведь с тех пор, как он научился читать и писать, он ведет свою «летопись», заполняет свидетельства на новорожденных жеребят, хотя друг Солтана, Шайтан, не раз уже браковал эти свидетельства за неточность: Шайтан-то все знает!

Солтан твердо вывел на середине страницы в тетради по арифметике, где было записано условие задачи: «Туган». Потом разгладил лист и стал записывать все о Тугане: «Номер тавра (это придется проставить завтра); пол – жеребец; порода – арабо-карачаевская; поколение – третье; масть – сивая; приметы другие – нет; родился 20 мая 1937 г. на военконзаводе им. Буденного».

Дальше он перечислил: «Мать – Гасана, отец -Тагор, бабка – Арена, дед – Дрозд, мать бабушки – Гетра, а ее мать – Дебютка, отец Дебютки – Детектор, его дед – Дарто, его мать – Терновая, а ее отец – Дипломат, а…» Список оказался длинным. Покусывая ручку, Солтан вспоминал клички предков Тугана и спешил записать их, бормотал при этом: «А отец Дарто – Даусуз, мать – Даута, отец Лагуны Локсён-Карак, мать – «Ах, какая». Да, да, была и такая кличка: «Ах, какая», – улыбнулся Солтан.

Он бы продолжал свой список, да зазвенел звонок.

– Сдавайте тетради мне! – спешил вдоль рядов дежурный. – Солтан, ты чего задумался? Сдавай тетрадь, я тебя ждать не собираюсь.

Солтан отдал тетрадь, думая, верно ли он записал клички?

Забежав домой, он быстро перекусил и помчался на завод. Отец и один из зоотехников стояли возле Гасаны и восторженно смотрели на Тугана. А тот вовсю бегал вокруг своей матери, которая не успевала поворачивать голову за ним.

– Э-э, это будет конь! – сказал зоотехник и чмокнул языком. – Ты отличный знаток коней, Абдул. Смотри, какие лопатки у Тугана! А уши! А ноги, это ведь такие ноги… Они словно крылья будут! Уже сейчас, видишь, как ему хочется скакать! Ни секунды не может стоять на месте!

Полюбоваться новорожденным подходили и другие коневоды, пришла даже секретарша директора завода. Солтан знает здесь всех. Люди подолгу стояли и уходили, а Солтан все сидел и сидел на самом удобном месте – верхом на ограде яслей, откуда так хорошо наблюдать за Туганом.

Отец сказал зоотехнику:

– Алан[12], прикажи, чтобы люди тут не толпились: боюсь, сглазят и мать, и сына. Помню, однажды мою корову…

– Нашу корову укусила змея! крикнул с высоты Солтан.

– Ну-ка слезь и иди домой! – крикнул на него отец, недовольный тем, что ему помешали припугнуть молодого зоотехника.

Солтан быстро слез, но уходить ему никак не хотелось, и он подластился к отцу:

– Ну хоть один раз можно мне погладить жеребенка, пап, а? Ну один раз!

– Уж ладно, один раз, так один раз, а потом – марш домой! – проворчал отец.

Солтан одним прыжком оказался возле Тугана, гладил и гладил вырывавшегося из его объятий жеребенка, целовал его мягкую, пушистую морду.

– Эй, джаш![13] Хватит, иди домой, – приказал отец, видно решивший вовсю оберегать жеребенка.

Солтан знает, как отец любит коней: когда он продал своего коня, то целую неделю ни с кем не разговаривал, все вздыхал и охал, сердился на всех и за все.

Солтан нехотя вышел из конюшни. Ослушаться нельзя. Отец любит, чтобы его приказы выполнялись точно, тогда он очень хороший; но если Солтан ослушается, тогда отец крут и наказывает его: или после школы никуда не пускает, или заставляет рубить дрова на зиму, пусть даже это будет лето.

Брел он домой медленно, все время оглядываясь назад.

Дома его ждала неприятность: мать разговаривала с молодой учительницей по арифметике, в руках учительницы Солтан увидел свою тетрадь. Мать, изменившаяся в лице, как-то странно спросила Солтана:

– Сынок, скажи, ты меня узнаёшь?

Солтан не знал, что и ответить. Ему показалось, что у матери лицо неузнаваемо от огорчения.

– Нет, мама, я тебя что-то не могу сегодня узнать! – ответил он честно.

– О, я несчастная, он помешался, мой единственный сын… – всплеснула руками мать.

Учительница успокаивала ее:

– Марзий, да вы не убивайтесь! Может быть, он сам сейчас все объяснит нам… Мне все-таки кажется, что он в своем уме…

– Как же он в таком случае мог писать эту чепуху? – схватила мать тетрадку. – Ведь ему в день нынешней уразы исполнится ровно девять лет; у него не вчера ведь прорезались зубы, он же знает, что Даусуз – это название аула и что там живет его родная бабушка, моя родная мать! А он пишет, как ты говоришь, что Даусуз – это чей-то отец? А чья-то мать называется «Ах, какая»? Аллах мой, я и то знаю, что обозначает в русском языке «Ах, какая». Сын мой, что же с тобой стряслось? Здоров ли ты?

Мать приложила руку ко лбу сына, но он вырвался и с горячностью выкрикнул:

– Да как вы не понимаете, что я написал клички! Это же предки Тугана!

– Какого Тугана? Аллах мой, кто этот Туган? – удивилась мать.

– Ну, Туган, жеребенок, за которым отец ухаживает…

– Вот как! – нахмурилась учительница.

– Пойдемте, я вам покажу его! – кинулся было к дверям Солтан, но учительница остановила его и сердито сказала:

– Я тебе, Лайпанов, поставлю «неуд» в тетради. Благодари за это своего Тугана. А твоей головой пусть занимаются твои родители.

Она ушла, так и не зная, здорова ли голова ее ученика.

Мать, ни слова не говоря Солтану и бросив всю свою домашнюю работу, вышла за ворота, во все глаза смотрела в сторону завода, ожидая мужа.

Солтан вышел из дому, долго стоял посреди двора, что-то обдумывая. Потом подошел к матери, тронул ее за плечо и сказал:

– Мама, если ты об этом «неуде» не скажешь папе, я завтра же исправлю отметку. А если скажешь, я буду нарочно получать все время «неуды»!

– Ты что это говоришь, собачий сын, пугаешь маму? Ой, горе мое, так и есть, голова у мальчика не в порядке, – совсем расстроилась мать.

… Вечером Солтан лег, но заснуть не мог. На то были причины: Шайтан просил, чтобы Солтан показал ему жеребенка, а теперь, когда учительница нажаловалась, разве подойдешь к отцу с просьбой? А как хотелось показать Тугана другу! Уж эта злополучная арифметика, с которой обязательно что-нибудь случается, когда Солтан имеет с ней дело!

Отец пришел, неторопливо, как всегда, умылся, сел за тебси[14]. Мать, подав ему ужин, присела на низкой табуреточке и начала разговор. Солтан лежал, укрывшись с головой, но левое ухо торчало из-под одеяла.

– Отец, – спросила мать, – что такое «Ах, какая»?

– Ты что, рехнулась, что ли? – удивился отец, держа возле рта хлеб и внимательно глядя на жену.

«Началось…» – подумал Солтан с тоской и осторожно выглянул из-под одеяла.

Отец положил хлеб на тебси и сказал:

– Так ты спрашиваешь, что такое «Ах, какая», дочь Урусовых?

– Да, – ответила она, не отводя печального взгляда от горящих в очаге поленьев.

– Ты же сама ездишь в Кисловодск, разговариваешь там с русскими, окончила четыре класса, неужели же не знаешь, что это за слово? – спросил Абдул, которому не понравился странный взгляд жены.

– Меня могут назвать именем «Ах, какая»? – спросила мать.

– Черт знает, что! – вскочил Абдул с места. – Как могут тебя называть «Ах, какая», если тебя зовут Марзий? Что это с тобой? Нету такого имени у людей – «Ах, какая». Нет и быть не может!

– А тебя Даусузом могут назвать? – спросила мать, все так же не поднимая глаз.

Это совсем ошеломило мужа. Он забеспокоился всерьез:

– Марзий, опомнись, дорогая… Что ты мелешь? Ну-ка посмотри на меня. Дай-ка потрогать голову. У тебя жара нет?

– Погоди, скажи мне еще одно: сына нашего могут назвать Детектором?

Тут Солтан не вытерпел, пришел отцу на помощь. Он вскочил с постели и, подтягивая кальсоны, выпалил:

– Отец, это она о лошадях! Это я виноват, я в тетради по арифметике перечислял клички лошадей, а учительница пришла к нам жаловаться и… сказала, что поставит мне «неуд». Вот теперь мама и говорит об этом…

Марзий встревоженно прервала сына:

– Ты же сам просил не говорить о «неуде»!

– Ну и что ж, я завтра же исправлю отметку, отец, честное пионерское! А родословную я правильно перечисляю, отец, вот слушай, – и начал быстро перечислять предков Тугана, но все перепутал, так же, как и в тетради.

– Вот оно что! – произнес отец, скрывая улыбку.

Отец слушал сына и думал: «А мальчик будет настоящим коневодом, даже зоотехником по коневодству, хотя сейчас безбожно перепутал родословную Тугана». Он спросил жену:

– Неужели ты никогда не слыхала о кличках лошадей?

– Зачем они мне? – сердито сказала мать, придя в себя. – Я думала о другом: в своем ли уме наш мальчик?

– Тебе быть женой не конюха, а тракториста: стыдно, до сих пор не знаешь, какие клички бывают у коней, – сказал отец в сердцах и стал раздеваться, а через минуту добавил: – Помню, у нас на заводе была одна кобыла по кличке «Ах, какая». Однажды в грозу… Ах, какая же была замечательная кобыла!

И он рассказал длинную историю, очень интересную для Солтана, а мать в это время дремала у очага.

ГЛАВА ТРЕТЬ Я

Чуть ли не с трехлетнего возраста началась любовь Солтана к лошадям, а в пять лет отец впервые посадил его на своего коня и пустил вскачь в числе соревнующихся сверстников. Каждый год в ауле устраиваются конные состязания на первенство улиц или кварталов, а то и всего аула.

Тогда Солтан пришел пятым. Отец не особенно переживал за это, знал – подрастет мальчик и возьмет свое. Это было на первомайских состязаниях. А на октябрьских, в честь другого праздника, он посадил на коня другого сына, который был на один год старше Солтана. Первенец упал с лошади, ударился головой об камень и…

С тех пор Абдул не пускал оставшегося единственного сына на соревнования. Он только разрешал Солтану проехаться на старой ленивой кобыле, зная, что она быстро не побежит.

Абдул видел, что сын влюблен в лошадей, только и грезит о них. Разве не об этом говорит и последний случай с родословной Тугана?

Абдул лежал и, глядя на кусочек ночного неба через широкую дымовую трубу избы, думал о сыне. Что ж, пусть Солтан станет зоотехником по коню! Но какой же из него зоотехник, если он и в свои девять лет не посажен на настоящего коня, не имеет свободного допуска к денникам? Надо хотя бы в выходные дни брать его на целый день с собой на завод, надо сажать на коня и пусть себе катается внутри у огромной изгороди. Если и упадет, то не страшно, там мягко…

Абдул не знал, что его сын и сам уже решил кататься не только на старой ленивой кобыле, но и седлать настоящего коня! Тайком от отца…

Уговорил же Солтана на это его закадычный друг Шайтан.

Это был беспокойный мальчишка. С тех пор как с уст его матери слетело слово «шайтан», обращенное к сыну, стало забываться настоящее имя мальчика – Мурат, а прозвище Шайтан так и прилипло к нему.

Шайтан быстр, находчив, неуловим и бесстрашен. Когда он нужен дома, его найти невозможно, зато везде, где не нужен, он тут как тут.

Однажды, во время перемены в школе, Шайтан отвел Солтана в сторону:

– Тебе, говоришь, не разрешают кататься верхом?

– Ага…

– Какой же ты после этого мужчина!

– Не знаю.

– А я знаю. Вот ты какой мужчина, посмотри. – И Шайтан показал на девчонку, стоящую неподалеку, обхватив новый телеграфный столб.

Солтан обиделся и хотел уйти, но Шайтан властно опустил свою ладонь на плечо друга. Солтан заметил, как свисает разорванный рукав синей сатиновой рубашки Шайтана. У него, у этого Шайтана, добрые глаза. И огненно-рыжие волосы, что так редко встречается у карачаевцев.

– Ты слушай меня! – сказал Шайтан. – Хватит нам кататься на ишаках. Я придумал. Отец поручает мне пасти нашего коня. Вот я решил… Понял? Мы будем пасти с тобой и птицей летать на коне!

Тут прозвенел звонок, и они поспешили в класс.

– Опять от мамки попадет, – вздохнул Шайтан, закатывая разорванный рукав.

Откуда знать Абдулу об этом ребячьем замысле?

Он лежит и думает, что Марзий ни за что не захочет видеть своего сына наездником.

Мать Солтана возненавидела лошадей с того горестного дня, как разбился, упав с коня, старший сын. Была бы на то ее воля, она даже переехала бы с семьей в свой аул Даусуз, где нет никаких конезаводов. И почему это надо ездить верхом? Нынче уже вон какие сверкающие велосипеды появились в ауле, и не обязательно мотаться верхом на коне. Она знала хорошо, что мужа никогда не сможет оторвать от лошадей, от завода. Он с юношеских лет работает на нем и на всю жизнь влюблен в лошадей. Разве не он первым садится на необъезженных жеребцов и, гарцуя, едет на усмиренном коне из конца в конец длинной аульной улицы? Им любуются в такие дни люди, стоя у своих ворот.

Нет, Марзий знает, что никуда отсюда им не уехать. Да и могилка ее мальчика здесь… Солтана же Марзий хочет видеть только доктором! Вот тогда он вылечил бы и ее мозоль на правой ноге, из-за которой она покупает обувь тридцать восьмого номера. Сколько раз Абдул уговаривал ее пойти к фельдшеру! Но как она пойдет и покажет голую ногу мужчине? Срам! А был бы ее сын доктором, вылечил бы.

«Никто не поверит, что тебе всего тридцать пять лет, – уже ругал ее муж. – Ты как древняя старушка, стыдишься всего, как будто фельшару нужна твоя нога!» А сам Абдул? Не едет показывать свою печень женщине-терапевту. «Как я могу раскрыть свой живот чужой женщине?» – говорит он, а на печень продолжает жаловаться.

«Не нужен нам еще один наездник в доме, а свой врач пригодится», – думает Марзий, лежа валетом со своим Солтаном и кладя его теплые ножки к себе на грудь.

***

В роду Шайтана мужчины всегда занимались плотницким делом. Прадед строил, говорят, дома; дед мастерил любую мебель. А отец Шайтана, Мазан, делает только стулья. Иногда можно услышать, что весь аул сидит на стульях Мазана.

Стулья разные. Постарается Мазан – инкрустированные, а поленится – еле выструганные, еле склеенные; порой такой причудливой формы, что заказчик никак не может сообразить, как же надо сесть, чтобы не перевернуться.

Мазана за глаза зовут почему-то «Казан», хотя он ничуть не похож на круглый приземистый котел, а, наоборот, высокий кряжистый мужчина. Может быть, потому так зовут, что он не рыжий, как его сын Шайтан, а очень смуглый и у него иссиня-черные волосы. Нос у него настолько тонкий и не подходящий к лицу, что острословы окрестили его «Приклеенный нос». Никак не могут в Аламате без прозвищ!

У Казана есть конь, есть ишак, корова, куры. И конечно, собака, которая всего только один раз говорит «гав», когда во двор заходит чужой, а потом или ласково виляет хвостом, увиваясь возле пришедшего, или же лежа наблюдает за ним, сонно склонив голову на лапы.

Конь и ишак -на попечении Шайтана, а корова, куры и собака – забота матери. Сам Казан только стругает и пилит, сколачивает свои стулья. Как уже говорилось, если он в хорошем настроении, то заказчику повезло – стулья будут и гладкими, и с изображением на них каких-то доисторических животных, а если Казан встал не с той ноги, то заказчик должен будет сам решать, как садиться на стул.

Иногда слишком придирчивый заказчик пробует спорить с Казаном, но он мрачно отвечает:

«Я сумел сделать стул, а ты не умеешь даже сесть? »

Мать подоила корову и занялась завтраком, а Шайтан сел на коня, вывел со двора корову и ишака. Корову «сдал» в аульное стадо, а ишака погнал за околицу, а потом еще дальше, за холмы. Там Шайтан стреножил рыжего, как и сам, коня, пустил его пастись. Вернулся домой и отправился в школу.

Он думал о Солтане. «Вечный всадник»! Это прозвище своему другу Шайтан дал потому, что Солтан вечно «скакал» на коне, на чем бы он ни сидел. Уж кто-кто, а Шайтан знал хорошо, как другу хочется лететь птицей на настоящем коне.

– И ты будешь сегодня летать птицей! – объявил в тот же день после уроков Шайтан «Вечному всаднику».

Они прямо из школы побежали на пастбище. Распутав отцовского коня, Шайтан передал повод другу.

«Вечный всадник» взлетел на голую спину коня и заработал пятками. Конь навострил уши, сделал злые глаза и не двинулся с места.

– Это он злится за то, что мы не дали ему попастись. Но ничего, он меня послушается, – успокоил Шайтан друга и прикрикнул на коня.

Тот вдруг сорвался с места и понесся по лугу. Шайтан ахнул и только успел заметить, как Солтан схватился за гриву коня, не выпуская из рук уздечку.

Вдруг конь круто повернул и взял направление к дому. Недолго думая Шайтан вскочил на ишака и помчался вслед.

Ишаку не поспеть за конем. Когда Шайтан доплелся до дома, он увидел, как его отец отчитывает Солтана:

– Ты, сукин сын, другого коня не нашел, чтобы устраивать скачки? Зачем ты его сюда привел задолго до вечера? Или ты думаешь, что у меня во дворе зеленый луг, чтобы конь мог пастись у крыльца? Ведь это животное – без языка, оно не может тебе объяснить, что ему тоже жратва нужна. Ишь, взял да и прискакал, как на собственном! Не надо было прода…

Дядя Мазан хотел было сказать: «Не надо было твоему отцу продавать своего коня, да еще такого отличного», но вовремя сдержал язык, чтобы не наносить боль мальчику ведь отец Солтана продал своего коня только потому, что этот конь погубил ему старшего сына.

– Я хотел сказать, не надо было садиться на неоседланного коня, а то ты мог бы разбить себе одно место, – мягко сказал Казан. – А моего Шайтана ты не видел? Он должен был пасти и коня, и ишака, но его шайтанские дела разве дадут ему побыть спокойно на то время, пока высохнет упавшая на землю капля дождя?

Шайтан подбежал к отцу и начал врать:

– Отец, на выгоне бегает чья-то бешеная собака. Пришлось спасаться. Я посадил «Вечн… » ну, Солтана на коня, хорошо, что он подвернулся. Сам вскочил на ишака. И мы спаслись.

Мазан лукаво посмотрел на мальчишек и скомандовал:

– Ну-ка, садитесь оба на своих скакунов и марш назад на луг! Я думаю, что эта бешеная собака испугалась больше, чем вы, и уже убежала с луга. И смотрите мне, чтобы ваши скакуны вдоволь наелись травы. Ну, марш, джигиты!

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

В доме Лайпановых творилось что-то неладное с сахаром: купит Марзий кило, принесет в цветастой сумочке, высыплет кусочки в ящик своего простого, уже потерявшего цвет буфета, а к вечеру, глядишь, половины сахара уже нет. А ведь чай еще не пили; сладкой халвы не готовили; воров таких в ауле не водится, чтобы лазить по буфетным ящикам. Да и вообще воров тут нет. Был один, он «специализировался» по козам, козоводству. Но однажды чей-то козел так поддал ему рогами по мягкому месту, что вор стукнулся лбом об землю, да так стукнулся, что мозги, наверное, перевернулись в ту сторону, в которую когда-нибудь должны были перевернуться, и с тех пор этот человек перестал воровать и начал работать, как все нормальные люди.

Вот и не знает Марзий, что же случается с сахаром в ее собственном доме. Может, мыши? Но никто ей никогда не говорил, что они любят сахар. Да и как они утащат куски сахара из ящика? Им так высоко не добраться.

Но однажды Марзий наконец увидела вора! Им оказался ее собственный сын… Да, именно он. Вот ведь какой сладкоежка! Нельзя ему столько сахара есть…

Тогда Марзий стала прятать сахар в самые неожиданные места. А потом придумала еще одну хитрость: если раньше покупала песок или рафинад, то теперь стала приносить из магазина сахарные головки, широкие у основания и узенькие к вершине.

Конечно, Солтану легче было таскать кусковой сахар, угощать маленького Тугана. А что сделаешь вон с той головкой сахара, совсем еще не начатой, вот что плохо! Да и стоит она на самой верхней полке буфета. Мама думает, что он не достанет, но разве трудно принести лестницу? Лишь бы мама отлучилась из дому, например, за водой на Кубань. Надо ждать, а ждать Солтану некогда, да и терпение откуда возьмешь, если жеребенок, наверное, уже поглядывает, не идет ли Солтан с вкусными белыми кусочками.

… Утром, как всегда, мать проводила своих и осталась дома, а когда Солтан вернулся из школы, она шила на машинке отцу голубую рубашку. Рядом россыпью лежали сделанные мамой нитяные горские пуговицы для этой обновы.

Мать дала сыну поесть и снова села за шитье. Солтан никак не мог придумать причину, чтобы отослать маму куда-нибудь и добраться до сахара. И вдруг придумал! Помог спящий у очага кот. Солтан вспомнил, что мать жалуется папе чуть ли не каждый день: «Ума не приложу, что делать с мышами! Даже деревянный ларь с кукурузой продырявили, проклятые. А кошка наша хотя и хорошая, но мышей перестала ловить! Видно, ей сметана больше по душе, недаром ее черная лапа так хорошо научилась открывать крышку деревянной кадки». К этому она обычно добавляла: «Что от кошки сметану, что от твоего сына сахар, я уже не знаю, куда прятать и как уберечь».

– Мама, чуть не забыл, – сказал Солтан, вставая из-за тебси, – я видел, в магазине продаются мышеловки. Все нарасхват берут!

– Что же до сих пор молчал? -Мать подошла к кованому сундуку, вытащила расшитый белым бисером матерчатый кошелек. – На, сбегай быстро и купи.

Солтан сник и не знал, что ответить.

– Стреножили тебя, что ли? – сказала мать. – Ну, беги в магазин.

– А почему ты, мама, сама не идешь? Я не знаю, как покупают мышеловку. Вдруг принесу негодную!

– Сам ты у мамы негодный мальчик! Видишь ведь, что я занята. Капканов негодных государство продавать не будет. Иди купи, я сильно хочу отомстить мышам, до того они мне надоели. – И снова стала крутить машинку, но оторвалась на минуту от работы и добавила: – Скажешь продавщице Зулихат, чтобы получше выбрала. Беги, беги, сынок, а то разберут и наши мыши будут смеяться над нами.

Солтану ничего не оставалось делать, как идти. Нехотя вышел он из дому и направился к центру аула, где была его школа, а недалеко от нее -большое деревянное здание с красной железной крышей. Это кооперативный магазин. Над его дверями висел плакат со словами: «В единении – сила» и рисунком, изображающим рукопожатие, – только две дружеских руки, а сами люди почему-то не нарисованы.

Солтан топтался возле магазина. Никаких капканов он там и видеть не видел, а все придумал. Да разве это у него сейчас в голове? Где достать сахар -вот что главное.

Ему не терпелось идти к Тугану. Малыш рос прямо на глазах. Обычно, увидев Солтана, он подпрыгивал, разглядывал его, а потом откидывал задние ножки, мчался стремглав к мальчику и тыкался мягкой мордочкой в ладонь: нет ли там белого кусочка? Сегодня не будет, Туган!

В магазине женщины брали цветастый ситец, соль, сахар, спички.

– Тетя Зулихат, капканы у вас есть? – спросил Солтан.

– О каком капкане говоришь-то?

– Ну, капкан для мышей.

– Ах, мышеловка? Нету, детка, нету.

Зато сахару как много здесь! Вон целый мешок! И головки сахарные стоят в синих обертках.

Вдруг Солтан смело сказал:

– Дайте мне полкило сахару!

Ему отвесили, он заплатил и вышел.

Идти на конезавод надо мимо собственного дома. А вдруг мать увидит? Солтан переложил сахар из кулька в карманы своих широких черных брюк. Все поместилось, но до чего же оттопырены и мотаются при ходьбе карманы…

Ему встретилась девочка «А», так прозвали одноклассницу Мариам. «Сейчас что-нибудь найдет спросить», – подумал Солтан и насторожился. Так и случилось. Прищурив маленький носик и пронырливые глаза, прикрытые длинными черными ресницами, «А» оглядела Солтана с ног до головы, опустила на землю братика и спросила:

– А почему ты так ходишь?

– Как?

– А вот так, – сказала она, изобразив подолом платья, как мотаются его карманы.

– Это я передразниваю тебя, – ответил Солтан.

– А зачем злишься?

– Тебе-то что!

– А ничего. Я иду к бабушке, а дедушка привез ей с гор олененка. А его мать разорвали волки. А одного волка дедушка убил за это. А олененка кормят через соску. А он теперь ходит с коровой.

Эти бесконечные «А», наверное, так и лились бы из уст Мариам, которую в школе недаром прозвали «А». Солтан махнул рукой и поспешил на завод.

Карманы болтались в самом деле так, что идти мимо дома опасно.

Поэтому он спустился по переулку вниз, к речке, а потом по заросшему косогору вышел на красивую зеленую территорию конезавода и бегом помчался к конюшне.

Увидев мальчика, Гасана перестала есть, подошла, протянула свою красивую голову, ждала, что ее угостят сладким.

Солтан положил ей в рот один кусочек сахару, а Туган в это время бегал на своих длинных ногах вокруг матери, словно надеясь, что она отдаст этот сладкий кусочек ему.

– Ух, какой же ты красавец! – воскликнул Солтан.

Он хотел поймать за шею Тугана, долго ловил, и наконец ему это удалось. Он обхватил шею друга, расцеловал его в глаза, губы, прижимал головку Тугана к груди и попробовал положить ему в рот сахар. Но тот не хотел брать, Гасана же так и тянулась губами к руке Солтана. Он не отказывал ей: ведь у него на этот раз целых полкило сахару! Он старался скормить сладость Тугану, но тот упорно хотел выпросить у матери. Наконец Туган понял, чего от него хотят, взял губами сахар. Понравилось! На зубах жеребенка захрустел сахар. Солтан дал еще. Гасана тоже получила свою долю.

В это время отец, вошедший в конюшню, незаметно наблюдал за сыном.

Туган тыкался мордочкой в карманы Солтана, требуя новых и новых порций. Мать успевала получать в два раза больше.

У Солтана уже кончился сахар, но Гасана не хотела смириться с этим и водила головой за руками Солтана. А Туган, который не мог долго увлекаться чем-нибудь одним, вдруг оставил Солтана в покое и высвободился из объятий, помчался, полетел, как пушинка, по огромной конюшне в самый конец. Наверное, заметил там что-то интересное.

Солтан выворотил оба кармана, как бы оправдываясь перед Гасаной, вышел из конюшни и с видом выполненной приятной обязанности пошел к дому, насвистывая шуточную песенку «Голлу».

Чем ближе подходил он к дому, тем хуже становилось настроение: что теперь ответить матери? Надо хорошенько подумать…

Он вспомнил: у соседей, которые живут через пять домов, есть большой деревянный капкан. Когда дед Даулет мастерил этот капкан, Солтан все время сидел рядом и даже помогал деду: то держал дощечку при распиловке, то подавал молоток.

Он зашел к соседям и сказал:

– Мама просит ненадолго ваш капкан, потому что наша кошка хотя и хорошая, но больше не хочет ловить мышей.

И Солтан потащил большой неуклюжий капкан домой. По дороге его снова стали одолевать мучительные мысли. Что же он скажет, когда надо будет вернуть капкан? «Ну, до этого еще много времени, – успокоил он себя. – Что-нибудь опять придумаю…»

– Вот, – сказал он, опустив капкан у порога и пристально глядя на мать.

Та оставила свою работу и широко раскрытыми глазами Долго смотрела на сына. Еле смогла вымолвить:

– Что же это ты принес?

– Капкан! – ответил Солтан гордо.

– Чей?

– Как чей, из магазина…

– Ты кого хочешь обмануть? – всплеснула мать руками. – Разве государство такие капканы выпускает? Разве я не видывала их – маленьких, железных? А этот смастерил старый Даулет! Вот эту проволочку он брал, помню, у нас. Капкан этот я уже приносила и ставила, но через сутки отнесла назад, потому что даже самая глупая мышь не захотела лезть в такой капкан. Ты что, уже учишься обманывать? У нас, у Урусовых, в роду не было таких! Я выбью из тебя эти повадки! Чтоб ты не рос!

Спохватившись, она мысленно упрекнула себя: «Ах, чтоб я сгинула, зачем я так сказала? Ведь он у меня один, если ему не расти, то кто же у меня будет расти? »

Солтан стоял опустив голову. Матери вдруг до боли стало жаль его. Она заметила, что штаны сына – там, где карманы, – выпачканы чем-то белым. «Какая я глупая! – подумала она. -Все его вранье на виду: он купил вместо капкана сахар, скормил коням! »

– Говори правду, сладкоежка! – усмехнулась она.

– Я Тугана угостил! -быстро и горячо сказал Солтан, не отводя взгляда от матери.

– Ну вот что, сын сына Лайпановых! У меня уже нет ни денег, ни терпения, чтобы покупать сахар для конезавода. Иди и скажи дирехтору, пусть он сам покупает сахар для своих коней, а ты уж, так и быть, поможешь его скармливать. Для нашей семьи полукилограмма сахара хватило бы не на один день! Уже и продавщица как-то сказала мне, что можно подумать, будто наша семья кормится только сахаром. Я думала, ты сам поймешь, да нет же – все хуже и хуже. У тебя на уме только кони, а я-то мечтаю, что ты станешь дохтуром, потом даже пропессором. Кони!.. И что ты нашел в твоем возрасте хорошего возиться с ними?

Видя, что он готов расплакаться от огорчения, она сменила тон:

– Сынок, уж так и быть, если ты будешь хорошо учиться, особенно по арипметике, я тебе буду давать каждый день по три куска сахару. А без этого тебе не видать сладкого! Я теперь уже умею прятать! Денег тем более ни копейки не получишь. Ну, скажи, сынок, согласен?

Солтан сдался. Как-никак три куска лучше, чем ничего. Вот и договорились. Садись, сынок, делай уроки на завтра, – сказала мать, очень довольная соглашением.

… Абдул еще не дошел до своего плетня, как услышал не то плач, не то ругань, доносящиеся из его двора. «Опять, наверное, баран!» – подумал он, убыстряя шаги.

Он вбежал во двор. Женщина, пришедшая к ним в гости с дальнего конца аула, подбирала свои глубокие резиновые галоши, выговаривая «этому дому» за то, что здесь держат такого сумасшедшего барана. Марзий стояла молча, схватив за рога огромного черного барана, вырывавшегося, чтобы опять кинуться на чужого человека. А пес по кличке Медный казан лежал в сторонке, делая вид, что все это его не касается и что он здесь ни при чем.

Женщина, чертыхаясь, ушла, даже не сказав, зачем приходила. Конечно, стыдно, что гостью обидели, но и сама она виновата: весь аул Аламат знает о нраве этого барана, а эта женщина разве не знала? Безо всякого зашла во двор… А, баран, завидев постороннего человека, встал, отступил, чтобы разогнаться, затем взял старт и пошел на женщину, опрокинул ее, да так, что у нее слетели с ног галоши.

Как только ушла женщина, Марзий отпустила «проклятого» барана (весь Аламат прозвал его так), пнула его ногой. И дала клятву мужу, что по ее воле этому «проклятому» барану остается жить до пятницы. Но пусть ее покарает аллах, если она дотронется до мяса барана, который оскверняет себя тем, что питается вместе с собакой и ишаком. А что касается вон того петуха, который считает себя лучшим другом «проклятого» барана, то его мясо она отдаст глупому Медному казану. А то он вечно делит свою трапезу и с бараном, и с петухом, и даже с ишаком -с блюдолизом, потому что тот ленится щипать траву.

– Конечно, Медный казан будет рад, если ты скормишь ему такого жирного петуха, дочь Урусовых! – сказал Абдул, улыбаясь, и покачал коновязь у навеса: не подгнил ли столбик?

Марзий, наверно, этого и ждала…

– Это только в твоем дворе могут есть из собачьей миски баран, ишак и петух, сын Лепшоковых. Надо бы к ним добавить еще и вон того ленивого кота-бездельника. Это только у тебя могут водиться бараны, заменяющие собак! Из-за твоего «проклятого» барана перестали ходить в мой дом соседи! Ты из одного упрямства держишь этого барана!

Абдул терпеливо слушал, а потом поспешил уйти со двора, зная, чем кончаются такие разговоры жены. Лучше отсидеться у соседа, потолковать с ним о том о сем.

– Это все из-за того, что в нашем дворе нет хозяина, он отдал свою жизнь лошадям! – неслось ему вдогонку.

А на самом-то деле Марзий души не чаяла в «проклятом» баране. Из трех крохотных близнецов-ягнят она в свое время отобрала самого маленького, чтобы матери-овце легче было с двумя другими, и выкормила малыша из бутылки. Выкормила, вырастила, и он так привык к Марзий, что только ее и признавал.

Кричала же Марзий на барана-драчуна просто так, для вида. А еще и для того, чтобы найти повод напасть на мужа из-за его безудержной любви к лошадям: ведь это она явилась причиной гибели старшего сына.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Солтан перешел в третий класс. На родительском собрании его даже немножко похвалили. Абдул в душе был рад за сына, но старался не показать свое чувство.

На собрании много говорили о том, как организовать летний отдых детей. В конце концов все, начиная с учительницы, пришли к тому, что дети летом должны помогать родителям по дому. Конечно, надо им и загорать на солнце, и купаться в речке. Но хорошо, если они будут полоть картофель, ухаживать за скотом, помогать заготавливать на зиму дрова, да мало ли какие дела найдутся для школьников и дома, и на конезаводе.

Родители вышли из школы с табелями своих детей – кто гордясь, а кто стесняясь за их отметки.

Мазан с кузнецом Идрисом вышли вместе, горячо обсуждая своих сыновей, хваля или ругая их и советуясь, чем бы занять их летом.

Абдул твердо решил, что сына он возьмет с собой в горы на летние луга, где каждый год пасутся кони завода. Там Солтан отдохнет и научится вдали от матери ездить верхом по-настоящему. Ведь сам Абдул уже в свои пять лет умел взнуздать коня. А чем хуже его сын? С такими мыслями он пошел домой, решив пока помалкивать, ничего не говорить ни жене, ни сыну.

… Май был в разгаре. Горы вокруг конезавода зелены, на их склонах пасутся коровы аульчан, отары овец и коз, а ближе к аулу – стаи гусей и индюков. По обочинам дороги всюду привязаны телята. Тут же играла, кувыркалась детвора, присматривающая за стадами животных и птицей.

Солтан вывел своих индюков с досадой в душе. Он не хотел, чтобы видели его в роли птичьего пастуха; но как же не увидят, если все аульские ребята здесь? Подумать только: Солтан – настоящий конник, а тут нате – индюкопас! Разве для этого они с Шайтаном учились мчаться через любые преграды на Мазановом коне?

Он сидел верхом на длинном камне у родника и оттуда время от времени поглядывал на свою индюшачью стаю и на мальчишек. Одни из них шумно играли в догонялки и другие игры, а те, что постарше, стреляли из самодельных луков.

Солтан «скакал»: постукивал пятками, как шпорами, по камню, на котором сидел, а руками как будто держался за луку седла. Наблюдая за ребятами, он жалел, что не прихватил из дому свой лук. Ребята прилепили на валун бумагу с нарисованным на ней кружком и с расстояния в сорок шагов стреляли в эту мишень. Стреляли, стреляли, да все мимо. Солтан не вытерпел, вскочил, взял у одного из мальчишек лук и, недолго целившись, пустил стрелу. Но она тоже прошла мимо. Мальчишки посмеялись над Солтаном, но он взял другой лук и стрелял, пока не попал в самый центр мишени. Все ахнули, а Солтан, как будто это его не касалось, повернулся, молча отошел и снова сел на свой камень верхом.

В это время на дороге показались две легковые машины «эмки», они мчались в сторону конезавода. Такие машины здесь редко увидишь. У директора есть быстрая машина «газик», есть на конезаводе грузовики. А тут вдруг эти юркие, блестевшие на солнце машины. Вот здорово! Кто же это едет?

Солтан вспомнил, как отец говорил о том, что ждут на заводе самого Буденного! Маршала! Не маршал ли едет? Солтан тут же забыл все на свете, помчался на завод и через мгновение оказался верхом на изгороди. За ним, как птицы, примчались все ребята и тоже устроились на изгороди. «Если это приехал Буденный, то он сразу придет сюда, к конюшне», – думал Солтан и решил терпеливо ждать. А ребята следовали его примеру.

В это время из конюшни вышел и приблизился к изгороди какой-то сердитый конник. Он начал сгонять хлыстом ребят, рассевшихся на жердях изгороди, словно воробьи. Соскочил на землю и Солтан, но он не отошел далеко от забора, а спросил:

– Дядя, правда, что сам Буденный приехал?

– Ишь ты какой любопытный! Так я и скажу тебе, сопляку: приехал маршал и просит тебя, товарищ кучерявый, не изволите ли повидаться? А ну, чтоб я никого из вас тут не видел!

Солтану стало обидно, он ничего не ответил хмурому коннику и пошел на луг к своим индюкам. А через некоторое время погнал стадо домой, в холодок навеса. Солтану уже пора обедать.

Отец дома. Он заканчивал есть. Солтан боялся спросить у него про Буденного и, пообедав, достал книжку, сел в тени под навесом.

Отец вышел во двор, чтобы идти на работу, остановился перед сыном и, лукаво подморгнув, показал на свой карман. Солтан сразу понял и быстро поднялся, пощупал отцовский карман.

– Пошли, – коротко сказал отец.

Солтан хотел переложить сахар в свой карман, поглядывая назад: не видит ли мать. Но отец шепнул:

– Подожди. Выйдем за ворота, возьмешь. А то можем попасться. И вот еще что: приехал на завод маршал Буденный! Может быть, нам с тобой удастся увидеть его.

Солтан от радости подскочил и на ходу обхватил шею отца так, что чуть не задушил. Отец сердито оттолкнул сына:

– Что ты делаешь, глупец? Люди смотрят! Ты что, не знаешь обычая гор, опозорить меня хочешь? Скажут: смотрите, пожалуйста, сын с отцом разводят нежности при людях!

Солтан устыженно пробормотал:

– Я больше никогда не буду обнимать и целовать тебя, прости.

– Дурачок, значит, никогда не будешь? – шепнул отец и рассмеялся.

– Никогда! – ответил сын.

– Ну и правильно. Мы с тобой мужчины и должны уметь сдерживать свои чувства. А всякие нежности – для женщин. Они это любят.

Так, разговаривая, дошли до завода.

– Ты иди к своему Тугану, – сказал отец, показывая на Гасану и жеребенка, – а я пойду узнаю о маршале. Постой! Сахар-то забыл взять?

Стоило только Гасане увидеть Солтана, как она степенным шагом направилась ему навстречу, а Тугану было пока что не до сахара – он обрадовался, что выпустили погулять, и ошалело метался по загону. Вообще он не мог долго стоять, разве только тогда, когда прильнет к соскам матери или выпрашивает у Солтана сахар. Бедная Гасана еле успевала поворачивать за жеребенком свою красивую голову.

Солтан чувствовал, что жеребенок небезразличен к нему: бегает-бегает, а потом с загоревшимися глазами, раздувая ноздри, весь воздушно-легкий и счастливый, бочком подступается к Солтану, будто хочет сказать: «Давай поиграем с тобой, Солтан? »

Вот и сейчас Туган подбежал, а Солтан и Гасана только этого и ждали. Солтан гладил и гладил красивую голову малыша, затем скормил свой сахар по очереди Гасане и Тугану. Потом вытащил из кармана гребень и начал расчесывать и без того холеную, расчесанную гриву Гасаны. Ей всегда очень нравится это. Хотел Солтан провести гребнем и по гриве Тугана, но тот вырвался и одновременно оторвал от земли все четыре ножки и помчался. Попробуй поймай ветра в поле! Сделав круг, озорник примчался назад и уткнулся маленькой головкой в вымя матери, играя хвостом. Когда, насытившись, жеребенок оторвался от матери, Солтан схватил его за шею, начал вытирать ему полой рубашки мокрые губы, приговаривая:

– Ты мой маленький, но самый сильный и быстрый на свете! Мы с тобой поскачем к Эльбрусу! Я всегда буду тебе носить сахар. Буду зарабатывать в колхозе деньги и покупать тебе сахар – белый, как ты. Ты станешь как конь самого маршала, ты будешь понимать мои слова, ну и еще слова моего друга Шайтана. Помнишь, он приходил к тебе? Нам с тобой сам маршал шашку подарит!

Как ни странно, Туган стоял смирно, будто все понимал, и слушал с удовольствием рассказ о своем будущем.

Гасана думала о своем – она толкала Солтана мордой, требуя сахар.

Ни Солтан, ни Гасана, ни Туган не заметили: внутрь изгороди вошла большая группа людей. Они стояли поодаль, слушали разговор Солтана с Туганом и улыбались. Долго длился рассказ Солтана и, наверное, продолжался бы, если бы Гасана не схватила губами вывернутый наружу карман Солтана, выпачканный сахаром. Она начала с удовольствием жевать карман. Солтан обернулся, чтобы поругать Гасану, и вдруг увидел людей, среди них и своего отца. От группы отделился коренастый человек с длинными черными усами и с орденами на рубашке защитного цвета, подошел к Солтану и сказал:

– Здравствуй, джигит! Давай знакомиться: меня зовут дядя Семен, а тебя?

«Дядя Семен…» – обомлел Солтан. А Будённого зовут Семен Михайлович! И усы… От радости Солтан замер и, подавая дрожащую руку, прошептал:

– Нас зовут Солтан…

– Вас? Да вас же тут трое, джигит! Значит, тебя зовут Солтан. А вот этих твоих друзей? – И маршал показал на коней.

– Его зовут Гасана, его – Туган, – сказал Солтан, путая роды русского языка.

– Слушал я, как ты с Туганом говорил. Мне ваш директор завода переводил твои слова, Солтан, – улыбнулся маршал, вспомнив свою юность, свою влюбленность с детских лет и коней. Погладив курчавую голову Солтана, маршал спросил у директора: – Он у вас давно шефствует над лошадьми?

– Да вот его отец, товарищ маршал! Он у нас работает коневодом со дня основания завода вашего имени, а его сынишка всегда бывает здесь. И в выходные дни, и после уроков. Особенно с тех пор, как родился Туган. Мальчишка, вид но, влюблен в коней, но пока ему запрещают ездить на них.

Маршал повернулся к Солтану.

– Ты, кажется, рассказывал своему другу, вон тому озорнику, – и Буденный показал на Тугана, увивающегося возле матери, – что Буденный подарит вам саблю?

– Это я просто так… – смутился Солтан.

– Так вот, друг Солтан, саблю ты получишь, я пришлю тебе ее. А что касается Тугана, то это будет отличный конь. Его надо беречь, ухаживать за ним, обучать. Трудное это дело! Но я думаю, что лучше тебя никто это не сделает.

Он подал руку изумленному Солтану и, о чем-то разговаривая с окружающими, пошел к денникам.

Солтан остался стоять как вкопанный. Он раскрыл свою ладонь и недоверчиво разглядывал ее, будто все еще чувствуя маршальское рукопожатие…

Весть о случившемся молниеносно облетела весь Аламат. Ликованию мальчишек не было конца. Первым из них примчался к Солтану Шайтан, который был рад за друга. А тот сидел верхом на высоких воротах своего дома, снова и снова отвечая на вопросы. Спрашивали наперебой:

– Так-таки пожал тебе руку, как взрослому джигиту? И саблю пообещал? Ты своими ушами слышал это?

Спрыгнув на землю, Солтан раскрыл ладонь правой руки и стал горячо клясться, что Буденный в самом деле здоровался с ним, пожал вот эту руку. И они напрасно сомневаются в этом. А когда Солтан подробно рассказал, что маршал пришлет ему саблю, то вырвавшееся общее «О-о! », наверное, докатилось до самых склонов ущелья. И снова полились вопросы.

– Ты не сказал дяде Буденному, что все мальчишки Аламата хотят стать такими, как он? – спросил Шайтан.

Солтан заколебался: сказать «да» – это неправда, сказать «нет» – стыдно перед другом. И он ответил:

– Ты думаешь, я не хотел этого сказать? Но попробуй разговаривать, когда перед тобой маршал!

– А Шайтан бы разговаривал! А он бы сказал, что и девчонки хотят стать маршалами. А я бы сообразила, что…

– Хватит тебе, «А»! – прикрикнул на нее Шайтан, обидевшись за своего друга.

«А» сморщила носик, похлопала длинными ресницами и отошла с подружками в сторонку, чтобы о чем-то пошептаться.

Когда, уже затемно, все разошлись, Солтан и Шайтан долго еще сидели у ворот, возбужденные великим событием дня. Им казалось, что их затаенная мечта, стать маршалами Советского Союза, начинает сбываться. Все пока сходится, идет как по писаному. Во-первых, их завод носит имя Буденного; сюда приехал сам маршал; и, наконец, он обещал прислать саблю. И еще: оба друга хранят вырезки из газет с фотографиями маршалов.

Вот этими мыслями и мечтами полны и заняты две головы: одна – иссиня-черная, кучерявая, другая – огненно-рыжая, ершистая.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Однажды в середине июня Абдул сказал своей жене:

– Завтра табуны перекочевывают на альпийские пастбища. Я еду с Солтаном. Собери нас в дорогу.

– С Солтаном? – нахмурилась Марзий.

Видя, что она хочет возражать, Абдул напустил на себя строгости и поскорей вышел во двор, а когда жена пошла за ним, он ушел и со двора.

Поднимаясь с табуном в горы, Абдул, уже в который раз, вспоминал ту бурю, которую они с сыном выдержали: Марзий и слышать не хотела, что мальчик уедет. «Ничего, когда сын осенью вернется повзрослевшим, загорелым, она простит все», – размышлял Абдул и с удовольствием смотрел, как Солтан крепко и гордо держится в седле, по-хозяйски заезжая то с одной, то с другой стороны поднимающегося в гору табуна.

Солтан не отрывал глаз от малыша Тугана, который за короткое время налился, стал до того стройным, что невозможно было глаз оторвать. Он так и выделялся в табуне белым мечущимся пятном.

Шли через Долину нарзанов на знаменитые альпийские пастбища Бийчесын, которые чуть ли не у плеча Эльбруса. Дорога с каждым шагом поднимала людей и коней все выше и выше, прямо к небу, где сидит аллах, знающий все и всех, – так считает, перебирая свои коричневые четки, старый Даулет.

Пока шли Долиной нарзанов, было легко. Кони пощипывали траву на обочинах дороги, пили в ручьях не только обычную воду, но и нарзан. А теперь на узкой горной тропе табуну не разгуляться, негде пить воду и щипать траву – слева отвесные скалы, справа пропасть. Табунщикам было очень трудно: ведь лошади могли чего-нибудь испугаться и оступиться в пропасть. Поэтому надо, чтобы они шли как можно медленней, по одной. Табунщикам, а с ними и Солтану приходилось ехать с правой стороны, оберегая табун от пропасти.

Солтан удивлялся тому, как умело жеребцы ведут свои косяки. Гасана вела себя непослушно, все время жалась к обрыву, словно старалась защитить Тугана от опасности. Но у Солтана душа была из-за этого не на месте. Он боялся и Гасану и Тугана. Ведь в горы он едет больше всего ради них. Он ни на шаг не отъезжал от Гасаны и Тугана, готов был даже удержать руками, если Туган с матерью вдруг начнут падать в пропасть, хотя сам не мог смотреть в ту сторону – кружилась голова и в глазах становилось темно: ведь он никогда не видывал такой крутой дороги и такой бездонной пропасти.

Все время слышалось тихое, ласковое «Но, но! ». Это так успокаивали табунщики коней, давая им понять, что опасности нет и можно шагать неторопливо.

Солтан чувствовал сильную усталость, но это скорее от того, что он боялся за своих подопечных. Думать о привале, конечно, не приходится: ведь надо пройти не меньше пяти тысяч метров по такой дороге, а каждый метр приходится брать с риском.

Небо стало серо-черным, и, пока они успели пройти еще метров пятьсот, начался дождь. Отец подъехал к Солтану и сказал:

– Держись левой стороны, к скалам, а я прижму Тугана с матерью туда же! – И он осторожно оттеснил их к горе.

Солтан понял, почему так поступил отец: под проливным дождем глина на краю обрыва размокла, плохо держалась под ногами и опасность для коней становилась все больше.

В следующую минуту отец подъехал к сыну, отвязал притороченную к его седлу бурку и накинул на него. Сам он уже был в бурке. Войлочные шляпы и голенища-бурошники из домашнего сукна, кожаные чабуры пока что не пропускали воду.

Солтан теперь ехал под скалами, хотя здесь тоже были свои опасности – мог случиться обвал или камнепад, вызванный дождем.

Табунщики то заезжали над самой пропастью вперед, то возвращались назад, направляя ход табуна. Лошади двигались, понурив головы. Слышно было равномерное, монотонное чмоканье слякоти под конскими ногами. Нервы табунщиков были натянуты, как тетива Солтанова лука, который он не забыл взять с собой.

Туган, всегда такой резвый и веселый, шел тоже понурив голову. Его длинные мохнатые ножки были вымазаны глиной, со спины стекала струями дождевая вода. «Наверное, ему тоже холодно», – думал Солтан, у которого от стужи зуб на зуб не попадал. Поневоле он вспомнил аул, где сейчас такая мягкая, теплая весна. А здесь, в каких-нибудь пятидесяти километрах от дома, такая холодина. Нет, он больше не может видеть, как дрожит Туган, а он был уверен, что дрожит. Пользуясь тем, что отец поехал к голове табуна, Солтан быстро снял с себя бурку и набросил ее на жеребенка.

Туган от неожиданности шарахнулся в сторону, вспугнул идущих рядом лошадей; они чуть не ринулись от страха к пропасти. Двое табунщиков в один голос крикнули в тревоге:

– Что случилось? – и тут же бросились удерживать коней.

А в это время Туган старался скинуть с себя бурку, тем более что она налезла ему на голову. Лошади, не узнавая под буркой жеребенка, испуганно поглядывали на него и спешили отойти, чтобы быть подальше от этого черного чудовища, в которое вдруг превратился белый жеребенок. Случился переполох, и быть бы беде, если бы жеребцы не утихомирили свои косяки.

Солтан испугался не меньше, чем Туган, и хотел стащить с него бурку, но жеребенок не давался, не находил себе места. Хорошо, что подъехал Абдул. Он ловко сдернул бурку с жеребенка, приласкал и его и сына, спокойно приговаривая:

– Но, мальчики, но! – И лишь после этого сказал строго сыну: – Не смей больше самовольничать! Ты чуть не погубил коней…

Дорога не кончалась, дождь не переставал. Солтану казалось, что он поднимается все ближе и ближе к низко нависшему темному небу, хоть возьмись за него рукой. Воздух же становился совсем другим, таким, как будто здесь разбили уйму флаконов с духами.

К вечеру наконец они ступили на пастбище. Пропасть оставалась позади.

Измученные табунщики спешились, а кони, сгрудившись, безропотно стояли под проливным дождем, не обращая внимания на сочную и густую альпийскую траву.

Табунщики вытащили из переметных сум еду. По холодная, затвердевшая пища не шла в горло. Неприятно было держать ее замерзшими пальцами. Солтан попробовал было съесть хлеб и мясо, чтоб согреться; он начал ходить взад-вперед, и каждый его шаг сопровождался хлюпаньем воды в раскисших чабурах.

Гасана и Туган стояли понурые. Малыш приложил голову к боку матери, дремал под шумный звон проливного дождя.

Все же для людей и коней это была маленькая передышка после тяжелого подъема. А теперь снова в путь, но уже опасности полететь в пропасть нет: шли по разноцветному ковру, от которого даже в дождь такой ароматный запах. Солтану казалось, что он пьет этот воздух ковшами.

Солтан видел, как легко ступают маленькие копытца Тугана по траве. Это был первый дождь в жизни Тугана, первый холод, первые неприятности. И он, наверное, пока не знал, как себя вести в таких случаях.

Кони шли тихо. Табунщики промокли, плотные бурки уже не держали влагу, чабуры были полны воды.

Отец часто подъезжал к сыну и спрашивал:

– Не замерз?

– Н-н-н-нет, – отвечал Солтан; у него посинели губы и стучали зубы от холода.

Абдул отъезжал, довольный тем, что сын не жалуется и не хнычет.

Когда старый табунщик сказал, что к утру может пойти снег, что в каком-то году здесь даже в июле выпадал снег метровой толщины, у Солтана совсем испортилось настроение. Не из-за себя он расстроился, сам-то он скоро будет в помещении, а за Тугана: под открытым небом останется на ночь и пропадет. Вдруг его осенила мысль: он возьмет жеребенка к себе в дом и привяжет его к нарам.

Незадолго до темна прибыли наконец на конеферму завода. Навстречу выбежали огромные лохматые кавказские овчарки. Вслед вышли рабочие завода, которые приехали сюда заранее, чтобы поставить домик. Табунщиков они сразу завели в новый сруб, где уже полыхало пламя в печке, а на ней, громко стуча крышками, дышали жаром большие жестяные чайники.

Абдул снял все мокрое сначала с сына. Увидев, что даже белье у него мокрое, он достал запасное из сум и хотел сказать сыну, чтобы переоделся вон за той развешенной для просушки буркой, как заметил, что и все запасное промокло. Тогда он подтолкнул сына к печке, вокруг которой уже сидели табунщики, а сам незаметно начал сушить над плитой белье Солтана, хотя и стыдился открытой заботы о сыне.

Каждому дали по деревянной кружке чая с молоком, а вскоре Солтан мог уже и переодеться. Он лег на высокие деревянные нары, пахнущие смолой. На них была расстелена поверх сухой травы разноцветная кошма, а укрыться можно темно-синим сатиновым одеялом. Не успела голова Солтана прикоснуться к подушке, как он захрапел. И спал, не просыпаясь, до тех пор, пока яркие утренние лучи солнца, пробившиеся сквозь единственное окошко домика, не упали на его лицо и не разбудили.

Он быстро соскочил с нар. Каково было его удивление, когда он увидел, что в комнате никого нет! Глянул в окно, там величаво белеют – рукой подать! -две головы Эльбруса, как будто их срезали и поставили на один из зеленых ковров Бийчесына. А вокруг самого домика одни круглые и покатые вершины невысоких гор, покрытых разноцветной травой. Мирно паслись овцы, небо ярко-синее. Глаз радуется тут всему!

Старый Даулет, наверное, просит у аллаха как раз такой рай. «Но зачем столько лет просить, если можно приехать сюда и любоваться вдоволь?» – подумал Солтан. Подумать только, Солтан чуть не на одном уровне и рядом с самим Эльбрусом, выше нет никого и ничего, кроме Эльбруса. Чем не рай?

Солтан пожалел, что нет здесь Шайтана: дядя» Мазан оставил сына при себе, чтобы он мастерил с ним стулья. Как будто аламатцам уже не на чем сидеть. Хотя, может быть, так оно и есть: ведь в каждом доме по семь-восемь детей. Только вот почему-то Солтан один-единственный в семье.

… Увидав Солтана, собаки подошли к крыльцу, не то для знакомства, не то чтобы просить еды. А есть ли она в доме, еда? Ого, печь еще теплится, в огромном казане что-то есть, а на столе лежит хлеб и стоит большая кружка молока. Значит, это повар – шапа оставив ему, Солтану, а сам пошел за водой или за дровами.

Одеваясь, Солтан думал о Тугане и его матери: где они и что с ними? Немедленно решил разыскать табун. Ему было стыдно, что все ушли, а его, как маленького, оставили спать и досматривать сны. И отец тоже хорош – оставил. А сам любит ведь говорить: «Будь мужчиной! » Разве не должен был он разбудить Солтана и взять с собой! «Разве я спать приехал сюда? – огорчался Солтан. – Подумаешь, вчера уснул раньше всех, но это в первый и последний раз. Ничего, теперь он поведет себя по-другому. Пусть все знают, что дядя Семен подал руку настоящему мужчине! »

Он не стал даже есть, он спешил найти табун.

Бросился к дверям, крепко затягивая ремень на штанах. Но на крыльце он вдруг оробел: кольцом лежали, обратив взоры на дверь, страшные овчарки. Десять овчарок! Солтан отпрянул и даже хотел было захлопнуть дверь, но спохватился и стал ругать себя за трусость. Он мужественно выдержал умные, а кое у кого из псов и злые выжидающие собачьи взгляды. Как быть? Солтан взял в комнате хлеб со стола и начал, отщипывая, кидать кусочки овчаркам. Некоторые из овчарок лениво поднимались и нехотя подбирали хлеб. А были тут и такие, что глазом не повели: лежат и продолжают пристально смотреть на незнакомца.

Солтан терзался: если шапа придет и увидит его в плену, потом не оберешься позора. А может случиться так, что шапа вдруг сострит, поиздевается. Ведь вчера он уже насмехался над Солтаном, сказав: «Что, братец, скис? Извини, что я горшочка для тебя не припас».

«Нет, -подумал Солтан, – я прорву это вражеское окружение». Вон огромный серый пес в самом центре разлегся. Надо будет оттолкнуть его одной ногой, а того, что рядом с ним и который смотрит на меня так злобно, – другой ногой, и… А что, если другие на меня кинутся? Нет, вон тот на меня смотрит добрыми глазами.

А что, если снова лечь на нары и прикинуться спящим?

Тогда шапа и поиздеваться не сможет. Но Солтану стало стыдно из-за того, что он трусит. Он спрыгнул с высокого порога, бросился вперед, зажмурив глаза. Послышалось дружное рычанье, собачья свора зашевелилась. Плохо бы все это кончилось, если бы не показался шапа, восседающий на конной бочке с водой, и не окликнул собак. «Вот хорошо, – подумал Солтан, бледный от страха. – Шапа увидел, что я не трус! »

Собаки сразу отступились от Солтана и, виляя хвостами, окружили водовозку своего кормильца.

Солтан стоял поодаль и смотрел, а коленки у него все еще ходили ходуном от только что пережитого страха. Шапа спрыгнул на мокрую траву, не выпуская вожжи из рук, и крикнул Солтану:

– Эй, джигит, как тебя зовут? Вчера-то я не спрашивал, зная, что ты не сможешь вспомнить свое имя.

Солтан побагровел от обиды, а тот продолжал:

– А ты храбрый! Эти собаки могли тебя на клочки разорвать. И если ты сейчас сдвинешься с места, они это сделают с удовольствием, а потому…

– А потому я, Солтан, должен стоять, как вон та каменная баба? – спросил Солтан дрожащим от гнева голосом.

– Разве я сказал так? Не злись, а послушай. Я сейчас подойду к тебе, мы с тобой рядышком пойдем к кошу[15], за нами побегут собачки, а там ты их накормишь из своих рук. Вот потом и посмотрим на их поведение!

– Нет, я хочу идти к табуну, – сказал Солтан твердо.

– К табуну не идти, а ехать надо. Да и куда же ты пойдешь-поедешь, не зная дороги? Еще заблудишься.

– А зачем меня утром не разбудил отец?

– Ну, дружок, хватит снимать с меня допрос. Пошли.

Солтан повиновался. Они вместе с собаками подошли к домику.

Шапа дал Солтану приготовленное еще с вечера варево для собак. Надо вылить его из деревянного ведра в корыто.

Собаки выстроились в ряд и заискивающе смотрели в глаза Солтану. Он деревянным черпаком переливал варево в корыто, а «волки», как он окрестил этих страшных псов, громко чавкая, начали дружно есть. Солтан сидел рядом верхом на бревне и любовался этими могучими зверями, один из которых, вон тот, с рыжей шерстью, особенно понравился ему.

Вылакав все собаки окружили Солтана. Кто стоял, кто сидел на задних ногах, но все они рассматривали Солтана, а рыжий даже лизнул руку. Так и хотелось обнять эту мощную мохнатую голову, но Солтан не осмелился. Он выскреб из ведра все, что там оставалось, и дал рыжему добавку.

Вот так и состоялось знакомство с собачьей командой, которая несла службу по охране коней и овец не хуже, чем люди. Псы уже обнюхали Солтана, взгляды их стали дружелюбными, доверчивыми.

Шапа готовил обед. Когда Солтан вошел в кош, в казане уже варилось, испуская пар, мясо, а шапа месил кукурузное тесто, от которого также шел пар.

В большущей деревянной чаре было вчерашнее молоко. Шапа велел Солтану снимать ложкой сливки, чтобы вечером табунщики могли есть с ними мамалыгу. Солтан, присев на корточки, начал собирать сливки в маленькое деревянное ведерко и спросил у шапы:

– Как ты думаешь, мне доверят табун?

– Таким сопливым, как ты, там делать нечего.

Солтан подскочил от злости:

– Ты разве намного старше меня? Если бы ты годился в табунщики, то не сидел бы здесь в кашеварах!

Шапа тоже обиделся:

– Да ты знаешь, с кем говоришь? Я второй год шапой! К тому же я и табунщик. А шапа – это самый чистоплотный, все умеющий, быстрый, сильный человек! Ты об этом знаешь или нет? Меня сам директор завода хвалил!

– А меня – Буденный! – вылетело у Солтана. Он мне саблю пришлет!

– И-и-и, вон куда дошло твое бахвальство! Это ты во сне видел?

– Нет, пока ты где-то гырджыны месил, Буденный приезжал в Аламат!

– Я теперь знаю, что ты врун. Не буду дальше слушать твои сказки. Иди принеси дров и подложи в огонь. Я не ты, мне надо людей накормить, настоящих мужчин!

– Подумаешь, занятие! – сказал Солтан, слизав сливки с деревянной ложки, и пошел за дровами.

Шапа, который все хвастает, что ему уже шестнадцать лет, не понравился Солтану. Ни разу больше он с ним один на один на кошу не останется. Не для того он приехал сюда, чтобы торчать с шапой возле казана.

Солнце грело ласково, небо было ясное. Все вершины и лощины обнажили под яркими лучами свою красоту, а от тепла испарялась с травы вчерашняя дождевая влага.

Собаки лениво слонялись возле коша или дремали. Они понимали, что их черед для работы не настал. Солтан уже не боялся их, а рыжеголового даже погладил по мохнатой голове, чтобы проверить, зарычит на него или нет. Тот и не зарычал, но и не подал вида, что это ему понравилось.

Конь-водовоз пасся неподалеку, и Солтан подумал: «А что, если сесть на него и разыскать табун? » Нет, нельзя. Не хотелось признаться себе, но он побоялся шапы, покосился в сторону домика. Солтан глядел во все стороны, чтобы увидеть табун. Нет, не видно.

Небо сидело на двух вершинах Эльбруса – сахарных головках, как их назвал Солтан. Обе головы Эльбруса так и казались, как и утром, отрезанными от туловища самой горы и посаженными на зеленую поляну. Посмотришь с горки вниз – там стелются в лощине облака.

Солтан взял охапку дров, отнес в кош, но оставаться с шапой он не хотел. Вышел опять из дому и смело подошел к рыжеголовому.

Только к обеду подъехал отец вместе с напарником, оставив табун пастись недалеко от коша.

Солтан тут же кинулся к табуну: ему ужасно хотелось посмотреть на своего Тугана, который щипал траву рядом с матерью. Белоснежная шерсть жеребенка отливала на солнце золотом.

Услышав зов Солтана, Гасана, дожевывая траву, заторопилась к нему, а за ней – Туган. Но захваченный Солтаном еще из дому сахар вчера намок и растаял, не удастся угостить своих друзей. Солтану стало стыдно, он побежал назад в кош, где все уже уселись за тебси. Была готова и миска для Солтана.

Он начал есть, а кусочки хлеба, тайком от отца и шапы, опускал в широкий рукав своего темного бешмета, туго перетянутого ремнем. Пока отец, самый старший из всех, не сказал, вытерев губы и усы, «алхамдулиллах», Солтан сидел как на иголках. А после «алхамдулиллах»[16] у него было право оставить тебси, и он пулей выкатился из коша.

Он бежал к табуну, а за ним, то ли озоруя, то ли учуяв хлеб, бежали все овчарки.

Гасана с сыном лежали на траве. Увидев Солтана, Гасана быстро поднялась, за ней вскочил Туган. Солтан совал им хлеб. Гасана взяла его нехотя, а Туган даже и не думал лакомиться, отвернулся. Солтан снова совал ему хлеб, раскрыв его стиснутые зубы, но тот упорно выталкивал. Солтан рассердился, но все же гладил головку Тугана, целовал его черные глаза.

Табун отдыхал у прозрачного вкусного родника. Лошади подходили сюда и медленно цедили студеную воду, сквозь окрашенные сочной зеленой травой губы, как бы боясь простудить свои зубы. Затем, лениво пощипав траву, ложились отдыхать. Каждый косяк отдыхал отдельно. Жеребец, отец Тугана, как и всегда, охранял свой косяк не ложась, оглядывая всех и как бы проверяя: не грозит ли откуда-нибудь опасность?

Солтан лежал неподалеку от косяка, и грезилось ему, как Туган станет большим конем, а Солтан объездит его и полетит ветром по длинной улице аула…

Вдруг он пронзительно свистнул два раза, вспомнив Шайтана: таким двукратным свистом они вызывают друг друга из дома. Почему-то Гасана поднялась на свист, повернула голову к Солтану и стала в нерешительности: подойти или нет? Туган тоже поднялся. Солтан свистнул еще два раза. Жеребенок насторожился, а Гасана опять сделала несколько шагов в сторону Солтана. Туган – за ней. Еще свист – и Гасана снова шагнула к другу. Последовал ее примеру и Туган. Этот случай надоумил Солтана: двукратный свист надо сделать сигналом, чтобы подзывать к себе Гасану и Тугана.

Неслышно подошел отец, оседланная лошадь которого паслась тут же. Подошел и сел рядом с сыном, свертывая махорочную сигарету.

– Ну как, джаш, нравится тебе здесь? – спросил он и откинул со лба сына белую войлочную шляпу.

– Очень, – ответил Солтан живо, – только я на кошу сидеть не хочу.

– Я и не собираюсь держать тебя на кошу, хочу взять с собой, а мой напарник пусть себе отдыхает. Видишь рябую лошадь? Пойди принеси седло, оседлай ее. И поедешь со мной.

Пулей полетел Солтан, а отец смотрел вслед улыбающимися глазами.

– Будет конник! Будет, – сказал он вслух.

Лошадям было полное раздолье, гуляй налево и направо. Бийчесынские пастбища огромны, беспредельны, хотя у каждого хозяйства здесь свои участки.

Дав отдых коням и теперь подняв их, отец с сыном не стали пока садиться верхом. Солтан направлял косяк, куда велел отец – вперед. Сейчас вон на ту цветущую, озаренную солнцем сторону холма. Направлять надо незаметно, чтобы лошади думали: никто над ними не командует, они сами выбирают себе место для пастьбы.

То ли кони во время полдневного отдыха проголодались, то ли здесь трава слаще. Но накинулись они на нее с жадностью. Жеребятам было очень привольно: они подбегут к матерям, пососут для вида, а потом как поскачут-и поминай как звали. Вот и Туган оторвался от матери и помчался. Солтан даже ахнул: до чего красив белый Туган на этом разноцветном ковре! Жеребенок, наверное, опьянел от всего этого: от чистого воздуха, от источающей аромат травы.

Отец тоже любовался, он наблюдал то за сыном, то за жеребенком. Гасана сначала ждала, что Туган вот-вот опять подбежит к ней, но, не дождавшись, перестала щипать траву. То ли с тревогой, то ли с радостью – не поймешь – она наблюдала за сыном. «Ты же устал, шалун!» – говорили ее глаза.

А Туган и не думал об усталости. Он врывался в косяк белой стрелой, нарушая покой и наслаждаясь своей резвостью, а потом выбегал оттуда и начинал давать круги, ничуть не заботясь о том, чтобы остановиться и успокоить мать. Отец Тугана, на котором лежала вся забота о косяке, был недоволен тем, что малыш мешает всем. Он попробовал раза два догнать Тугана и строго куснуть его. Но не тут-то было – разве птицу догонишь!

Табун двигался вперед медленно, «попасом». Солтан с отцом то садились на траву, то поднимались и шли за косяком. Отец то и дело срывал травинки, показывая сыну и объясняя, от какой болезни какая трава и цветок лечит.

– Вот это – «собачий язык». Помнишь, он растет и у нас в ауле. Его прикладывают к свежей ране, и она быстро затягивается. А вот и одуванчик. Он в ауле тоже растет, но тут красивей. А это медовый цветок. На-ка, сорви и пососи. Вкусно?

В самом деле, это был удивительно сладкий и душистый цветок.

– А вот таких красивых больше нигде не увидишь, кроме как здесь, – сказал отец, сорвав нежный цветок, переливающийся красками.

У Солтана снова, как вчера, когда поднялись из долины на эти горные луга, возникло ощущение, будто здесь разлили огромный флакон духов и их запах не уходит и никогда не уйдет. Он вспомнил случай, когда отец с матерью собрались пойти на ыстым – на праздник в честь рождения ребенка, – наряжались и хотели надушиться из большого флакона, на котором было написано «Тройной одеколон». Но вдруг отец выронил его, и флакон, упав на щипцы, разбился. После этого в доме целую неделю стоял запах одеколона. А здесь, наверное, всегда стоит такой запах, хотя никто ничего и не разбивал.

Отец показал ему еще траву тихтен.

– На-ка, ешь ее, – сказал он, – это дикий чеснок – черемша, но уже не молодая. Лучше всего она самой ранней весной. Целебная!

И Солтан с удовольствием поел черемшу, хотя она была уже жестковатая.

Туган прилег. Устал бедняга. Голова торчит над цветами, а спина белеет сквозь траву.

– Туган отдыхает. Набегался! -сказал Солтан и побежал к нему, лег рядом и обнял его за шею.

Но жеребенок не собирался прохлаждаться, он быстро вскочил на ноги и полетел по лугу, снова нарушив покой матери.

Солнце, чистый воздух, отличная трава, незамутненный ручей— что еще нужно, чтобы спокойно пастись лошадям? Спокойно было на душе у табунщиков.

– Если бы всегда так, то пасти коней и не трудно, – вздохнул отец, лежа на боку и покусывая травинку. Его карие глаза смотрели куда-то далеко. – Но бывают и очень тяжелые минуты в нашей работе, сынок. Посмотри туда, в лощину, видишь лес? Там таятся волки и ждут удобного момента, чтобы напасть на лошадей, на овец, на коров. Тут волки особенно хищные и ловкие, так что приходится смотреть в оба.

– А волк разве сильней лошади? – спросил Солтан.

– Как тебе сказать… Лошадь сильнее, но она – мирное животное. А волк -хищник, он научился разбойничать… Впрочем, ты – табунщик, значит, сам насмотришься всего.

Солтану захотелось показать отцу, как он умеет обучать лошадей. Раздался двукратный пронзительный свист, да такой, что отец закрыл уши руками и удивленно посмотрел на сына, еще не успевшего убрать пальцы изо рта. Солтан выжидающе смотрел на косяк. Отец ждал, что же означает этот свист. Он смотрел по направлению взгляда сына и заметил, как Гасана подняла голову от травы, поглядела в сторону Солтана и направилась к нему. Туган круто остановился на бегу и тоже пошел к Солтану. Жеребец, вожак косяка, встрепенулся и беспокойно оглядывался по сторонам.

– Здорово ты их приучил слушаться! – похвалил отец, когда Гасана и Туган подошли к Солтану. – На-ка, дай им хоть по полконфетки.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Шли дни, все было спокойно. Случая проявить геройство Солтану пока не представлялось.

Отец или его напарник всегда брали Солтана с собой. Он уже знал самые «травные» места, умел пасти лошадей.

Однажды, к его радости, мать прислала ему вместе с учебниками сумочку с сахаром. Расходовал он его бережно: расколол кусочки и баловал своих любимцев только тогда, когда они послушно выполняли его команду.

Табунщики Солтана хвалили, потому что он понимал характеры лошадей и пас их старательно. Но ему хотелось сделать что-нибудь необычное. Он в своем воображении сражался то с волком, то с барсом, напавшим на Тугана, или же боролся, чтобы спасти Гасану и Тугана во время страшных стихийных бедствий. Ведь он мужчина, он ничего не должен бояться. В день отъезда из дому сюда он не дал маме поцеловать и обнять себя, чтобы не уронить свое мужское достоинство. Мать этого никогда не поймет, она думает, что в горах его стережет беда. Отец – другое дело, он все понимает, потому что сам ничего не боится.

Оба табунщика, Абдул и его напарник, пасли коней по очереди, а подпасок у них – Солтан. Каждое утро табун выгоняли на новый участок пастбища, чтобы на тех загонах, где кони уже попаслись, трава могла подрасти.

Косяк – это лошадиное семейство. Во главе каждого из четырех семейств – жеребец. Он и есть самый лучший табунщик: все время находится настороже – то выходит вперед, то рысит назад, подгоняя кобылиц и журя их за что-то. И все время глаз коневодов должен быть неусыпным.

Солтан загорел, возмужал. Он временами стыдил себя за то, что стал собирать цветы. «Веду себя, как девчонка, – корил он себя, – хотя пасу табун на самом Бийчесыне!» А через минуту снова склонялся к разноцветью луга, потому что невозможно было устоять. Вот бы увидела этот луг «А»! Она так любит цветы!

Сегодня за табуном ходит отец. Высокий, кряжистый и загорелый, он чувствует себя здесь полным хозяином. Голова отца в белой войлочной шляпе издали тоже кажется Солтану цветком. Солтан будто только теперь, в горах, впервые увидел отца, любуется всем его мужественным обликом.

– Папа, а когда мужчина становится мужчиной? – спросил Солтан, прервав мысли отца.

Отец приостановился, глаза его стали теплеть, улыбаться. Он ответил:

– Думаю, тогда, когда совершит подвиг. Но совершит не ради пустого бахвальства, а во имя других людей. Вот как, сынок.

Солтан задумался, хотя и не очень хорошо понял ответ отца. «Что значит – во имя других людей?» – размышлял он. Значит, для мамы, папы. Шайтана, деда Даулета, ну пусть и для «А»? А что Солтан может сделать для них? Конечно, ничего, они все сильнее его, кроме «А». Значит, ему, Солтану, никогда не стать мужчиной? Его мысли перебил отец:

– Будет дождь, раз надвинулись тучи и голова Эльбруса закрыта.

Солтан, как и отец, расторочил свою бурку. И вовремя: с неба уже начали падать крупные капли. Дождь в горах собирается очень быстро и всегда льет как из ведра.

Куда и делось солнце, которое только что озаряло альпийские луга!

Жеребцы забеспокоились, навострили уши. Каждый из них старался согнать косяк в кучу, а забота табунщиков – сгрудить все косяки, причем жеребят – в самую середину.

Дождь ливневый, шерсть лошадей сразу намокла, с нее текли струи.

Доставалось и Солтану: с краев шляпы Солтана натекло за ворот, тело стало мокрым.

Погромыхивала гроза. Стало темно, будто это и не день. Отец и Солтан, верхами, кружили вокруг табуна очень осторожно, чтобы не вспугнуть коней, а то они ринутся к скрытой в тумане горе, к ее скалистым и опасным уступам. Кобылицы пока еще не метались, опекали жеребят, но видно, что им тревожно. Они боялись жеребцов и не делали лишнего шага в сторону.

Солтан в предчувствии какой-то беды не спускал глаз с Тугана, который таился в кругу белой точкой, прижавшись к материнскому боку.

Вдруг грянула гроза такой невиданной силы, что даже Абдул невольно втянул голову в плечи -Солтан это заметил и испугался еще больше. Небо будто раскололось, ослепительно сверкнула молния, на миг высветив табун.

И тут все полтораста лошадей сорвались с места единой массой, шарахнулись в одну сторону, как по команде. Никакая сила не в состоянии была их задержать, остановить. Они чуть не затоптали Абдула с сыном.

Табун летел как раз к горе, инстинктивно стараясь найти укрытие и не понимая, что там опаснее, чем на просторе луга.

Кони летели как на крыльях, распластав гривы и хвосты. Жеребцы забегали вперед, кусали кобылиц, старались остановить их, но тщетно. Абдул с Солтаном неслись за ними вскачь, стараясь опередить табун, но ничего не получалось.

Краем глаза Солтан заметил, как со стороны коша мчались на конях к ним на помощь второй табунщик и шапа, а за ними все овчарки, которым дело находилось обычно только ночью.

В это время Абдул сумел обогнать табун, крикнув сыну, чтобы тот не следовал за ним.

И в этот миг табун смял, отшвырнул лошадь Абдула. Солтан увидел, как мелькнула в траве белая войлочная шляпа отца, огрел плетью своего коня, чтобы успеть на помощь отцу. Он думал, что его уже затоптали кони. Но тот уже поднялся и пытался схватить уздечку своей вскочившей с земли лошади.

Однако конь табунщика тоже поддался панике, помчался галопом. Седло висело у него под брюхом.

Увидев Солтана, отец ухватился за луку его седла и на ходу взлетел на коня, уселся впереди сына.

Они поскакали так, что у Солтана дух захватило. Уже поравнялись с ними второй табунщик и шапа, веером рассыпались по лугу собаки, огибая табун. Еще миг, и удалось бы окружить табун. Но из тумана уже выплыла, словно только что из земли поднялась, гора.

Кони взлетели на ее скалистый склон, грохоча копытами и сбивая подковы. Было круто, табун поневоле замедлил бег и начал сдвигаться к краю откоса, а там в тумане – смертельный обрыв…

Жеребцы кусали кобылиц, они упорно двигались к кромке обрыва, увлекая за собой жеребят. Малейшее резкое движение коневодов – и весь табун рухнет в пропасть. Поэтому верховые словно подкрадывались, отрезая коням путь к краю обрыва и сами подвергаясь опасности быть сметенными с утеса волной лошадей. Бесшумно действовали, почти перестали лаять и рычать, собаки, они только щерили злобно зубы, отгоняя коней от опасного места. Впрочем, ни лая собак, ни терпеливого «но, но», которое вырывалось у табунщиков по привычке, все равно не было слышно: гроза гремит неумолчно, дождь льет вовсю, а здесь, в скалах, звон его струй кажется грохотом.

С замиранием сердца Солтан увидел, что Туган с матерью оказались на самом краю обрыва. Он тотчас ворвался в табун на коне, ловко заарканил Тугана и потащил его назад, а мать потянулась за ними. Их примеру последовали еще несколько лошадей.

Туган, взбешенный сначала грозой, а теперь и арканом, стащил Солтана с седла и пытался вырываться. Мальчик, чувствуя, что у него содрана арканом кожа рук, ногами упирался в мокрую, скользкую траву и не отпускал жеребенка. И откуда нашлись у Солтана силы!..

Гроза и дождь прекратились так же быстро, как и начались. Табун стоял сгрудившись, кони тяжело водили боками и прядали ушами, все еще не опомнившись от пережитого страха.

Когда Абдул подошел к сыну, тот все еще крепко держал аркан, не отрывая взгляда от притихшего Тугана. Отец посмотрел на кровоточащие руки сына, разжал их и произнес:

– Ну, опомнись, герой… – Помолчав, он обнял мальчика за плечи и добавил: – Вот так и становятся мужчинами, мальчик!

Теперь Солтан понял, что к чему. Табун нужен людям. Он, Солтан, проявил сегодня мужество, не струсил. Значит, он послужил людям. Стал мужчиной!

***

Уходило лето. Уже пора было собирать Солтана в школу, и отец отвез его в аул. Перед тем как уехать, Солтан попрощался со своим Туганом. Угостить его не мог, не было ничего сладкого, но Туган к нему так привык, что, казалось, ему не столько нужен был теперь сахар, сколько то, чтобы Солтан приласкал его. Никого из табунщиков жеребенок к себе не подпускал, а к Солтану бежал, завидя еще издали или услышав его призывный свист.

За эти месяцы на Бийчесыне лошади налились, шерсть у них блестела, любо было смотреть. Туган потерял детскую угловатость, стал еще резвее и быстрее в беге. У этого белоснежного жеребенка черными были только глаза, удивительно умные, озорные, смелые и, как казалось временами Солтану, насмешливые. Длинные крепкие ножки легко держали его поджарое тело. Когда он скакал, головка его, как у птицы, устремлялась к полету.

Солтан готов был бы даже оставить школу, лишь бы быть всегда с Туганом, но разве отец разрешит? Он всегда с огорчением говорит о том, что сам остался малограмотным. Но сыну-то он даст большое образование, это непременно!

Когда Солтан прощался с жеребенком, мальчику показалось, что и в черных глазах Тугана стоят слезы. «Как тяжело, оказывается, разлучаться настоящим друзьям!» – понял Солтан на альпийских пастбищах и эту истину.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Ноябрь в этом году был в долине холодным. Горы за конезаводом все чаще покрываются туманом, а речка у въезда на завод как-то притихла, а ведь все лето она была говорлива, болтала кому-то о чем-то, как первая аульская сплетница.

За околицей, где всегда много ребят, сегодня пусто. Там, на пожухлой траве, паслись без особой охоты ослы, телята, индюки да гуси. Ребята же облюбовали себе место не здесь, а на заборе заводского конюшенного двора, где они расселись, как птицы на жердочке, благо сегодня выходной и в школу не идти.

Идет отъем жеребят от матерей, малышам уже по семь месяцев. Как они будут жить без матерей?

Солтан с Шайтаном устроились рядышком. Каждый год в такой день они всегда «болеют» за жеребят, забыв свои игры и заботы… «Жалко, когда разлучают малышей с матерями, жалко, что приходится так жестоко поступать», – думает каждый из мальчиков.

– А что, если Тугана угнать и спрятать, а потом пригнать его к Гасане? – говорит Солтан, нарушив молчание.

– Как бы не так! Все равно разыщут. Да и ничего с твоим Туганом не случится без матери, – смеется Шайтан.

– Сам знаю, но жалко. Это с твоими стульями без тебя ничего не случится, тебе все равно, что кони, что стулья… – ответил Солтан.

– Это мне все равно? – обиделся Шайтан, спрыгнул с забора и принял грозный вид. – Разве не я научил тебя ездить на коне? А то бы ты до сих пор скакал на стуле! Разве не я два раза украл у своей мамы сахар для твоего Тугана?

Это была правда, и потому Солтан промолчал. А Шайтан обдал его презрительным взглядом и отошел к другим ребятам.

В это время Солтан заметил, что сам его отец, а не кто-нибудь другой, заарканил Тугана, и жеребенку тотчас выжгли клеймо. Солтан даже зажмурил глаза, чтобы не видеть мучений Тугана, затем соскочил с забора, обежал тренерскую конюшню, куда загоняли «культурную группу» жеребят – самых породистых – после выжигания тавра. Пролез сквозь решетку невысокого окошка и оказался в конюшне. Там среди таврёных жеребят стоял понурившийся, грустный Туган. Он даже не повел глазом на Солтана, вид у него был обиженный. Ему жгло рану, ему было больно. За что с ним так поступили, ведь он не сделал людям зла! К Солтану он потому и безразличен, что тот не защитил его. Не отвечает на ласку, даже не принял сахара, отвернулся…

Солтан заплакал, вытер мокрое лицо о шею жеребенка и сдержал себя, потому что Туган, имея такую рану, не плакал и держался мужественно.

На левом бедре жеребенка чернеет «КЗ» – конезавод, а ниже – порядковый номер: 80. Ох, как на всю жизнь Солтан возненавидел эту цифру! Где бы ни приходилось ему потом писать ее или произносить, он каждый раз вспоминал тот день, когда тавро причинило такую боль его Тугану.

Жеребят прибавлялось, обиженных и печальных малышей впускали сюда и сразу закрывали за ними дверь.

Солтан притаился на краю высоких, добротных деревянных яслей, в которых поблескивали полированные языками коней куски соли-лизунца. Пора, кажется, уходить, всех жеребят уже отняли. От ржания матерей-кобылиц сотрясался воздух – это был плач по отнятым детям; дети же пока не умели возмущаться, а молча покорялись своей судьбе.

Солтан спрыгнул с яслей, чтобы уйти тем же путем, каким пробрался сюда. Он уже направился к окну, но оглянулся на прощанье и увидел, что Туган потянулся за ним, как бы спрашивая: «Почему же ты в такую минуту оставляешь меня, когда я так одинок? »

Солтан кинулся назад, обнял друга. Потом опять сел на край яслей верхом, чувствуя рядом теплое, еле заметное дыхание жеребенка. И незаметно уснул, свалился сонный в ясли…

Он едва почувствовал, как чьи-то сильные руки вытащили его оттуда. То были отцовские руки. Отец хотел поставить мальчика на ноги, но ноги не слушались Солтана. И тогда Абдул взвалил мальчика на плечо и вынес из конюшни.

Солтан потом вспоминал, что отец, не произнося ни единого слова, шел, тяжело дыша, и лишь невдалеке от дома Солтан проснулся, сполз с отцовского плеча.

Была темная ночь. Солтан стоял молчал. Отец тоже, но потом коротко скомандовал:

– Иди!

Сын понял, что отец очень зол на него, наказания не миновать. Это чувство оцепенило его, и он не мог двинуться с места, но повторное «Иди!» заставило его сделать шаг вперед и покорно зашагать впереди отца:

Мать не спала и, увидев сына живым, здоровым, обрадовалась, хотя тут же начала было его ругать.

– Куда же ты, негодник, исчез, мы с ног, сбились, искали тебя…

Но, заметив какой-то знак мужа, она сдержалась, молча помогла сыну раздеться и лечь в постель.

Солтан тотчас уснул, а мать заплакала от огорчения, что пришлось так понервничать за сына. Отец и вправду искал его по всему аулу, но никому ничего не говорил, а то слух облетел бы аул быстро и говорили бы: «Вы знаете, что у Абдула сын исчез? Не иначе как медведь утащил его в берлогу», – сказали бы одни, а другие ответили бы: «Нет. Мать воды, наверное, забрала его к себе в пучину», и т. д. Не дай аллах стать предметом разговора для Аламата! Потом и сам никак не поймешь, как у тебя случилась беда на самом деле. Абдул сам, без людей, сообразил, хоть далеко и не сразу, где надо искать сына: не в медвежьей берлоге, не в пучине, а возле Тугана.

Он пошел на конюшню, мальчика не было и там! Это уже не на шутку напугало отца. Он подошел к Тугану, жеребенок отпрянул. «Я не меньше твоего друга люблю тебя, дурачок!» – проворчал Абдул и уже собрался было уходить, как догадался заглянуть в ясли…

Он рассказал обо всем этом жене и добавил:

– С твоим сыном я поговорю завтра на языке ремня!

– Отец Солтана, прошу тебя, не надо мальчика бить!

Ведь ты его никогда не бьешь. И на этот раз поговори с ним по-хорошему, он все поймет… Ох, не доведет его до добра эта любовь к коням!

– То требуешь наказать мальчика, то берешься защищать его! – усмехнулся Абдул.

Интересные отношения были у родителей Солтана. Они жили дружно, а временами у них бывали словесные перепалки, просто так, для виду. Поводом чаще всего служил «проклятый» баран. Солтан думал, что мать затевает перепалки только от скуки. Ведь она всегда занята одними и теми же делами.

Правда, у матери в этих заботах были свои торжественные, минуты. Каждый день. Всегда, сколько помнит Солтан.

Вот она, не торопясь, снимала свой темный кашемировый платок, затем накрепко прилаживала его на голову так, чтобы из-под него не выглядывал ни один волосок.

Покончив с этим, наливала из бабушкиного медного казана воду в чугунный кумган, ставила его на жаркий огонь сосновых дров и затем торжественно снимала со стены до блеска полированное деревянное корыто. Доставала деревянный совок, похожий на тонкий, кремового цвета, фарфор. Наверно, это хлебное корыто и совок служили не одному поколению семейства. Мать отправлялась с совком в кладовую за мукой. Эта кладовая, дверь которой выходила сюда же, в летнюю комнату, была для Солтана заветным местом. Чего там только нет: кадки с домашним сыром, бараний сбой в сыворотке, кадки с тузлуком – соленым кислым молоком – для зимы, с потолка свисали сушеное мясо и домашняя колбаса, а в деревянных закромах хранилась пшеничная и кукурузная мука.

Мать набирала полный совок кукурузной муки и торжественно выходила из кладовой, идя так осторожно, чтобы ни одна крупинка не упала на пол. Высыпала муку в корыто, совок аккуратно вешала на место, затем закатывала рукава до локтей и, поливая из высокого медного кумгана, тщательно мыла руки с мылом, лишь после этого дотрагивалась рyкою до муки: сверху делала ямочку, наливала туда уже успевшую закипеть воду. Ее небольшие руки долго и ловко мяли горячее тесто, потому что, как она говорила, от этого зависит вкус испеченного гырджына.

В это время она ни с кем не разговаривала. Даже если бы случился пожар, она не крикнула бы «Караул!». Какая-то одухотворенная, она священнодействовала.

Заранее смазанная жиром сковородка тем временем калилась над огнем. Мать клала в нее тесто, ровняла его, а затем остроносым, работы кузнеца Идриса, ножом разрезала тесто на равные треугольники, чтобы была хорошая выпечка. Сковороду закрывала сверху другой и зарывала в сосновый жар.

Пока пекся хлеб, она успевала до блеска вычистить хлебное корыто, высушить и повесить его, а если в это время Солтан оказывался рядом, она велела ему накормить собаку, барана, ишака и петуха.

«Накорми этих», – кратко говорила она. Поскольку они всегда питались вместе, то Марзий их называла общим именем «эти».

Однажды Марзий с Солтаном, вернувшись домой из гостей, у себя во дворе увидели такую картину: Медный казан лежал, положив огненно-рыжую мохнатую голову на протянутые передние лапы, глядя почему-то злыми глазами; неподалеку дремал ишак, а между ними разлегся баран, поджав под себя все четыре ноги. Увидев хозяйку, баран вскочил и очертя голову помчался к ней, требуя гостинцев. Марзий хотела было достать из кармана что-то, но вовремя опомнилась и отняла другую руку от горбатой иссиня-черной головы барана. Дело в том, что Абдул был дома, а свою нежность к барану Марзий своему мужу не любит показывать.

– Опоганил мне руку, «проклятый»! – сказала она нарочно громко. – Ест с собачьего тебси, нос тычет в ее шерсть, водится с ишаком и после этого хочет еще, чтобы его угощали! Я тебя угощу, погоди! В пятницу, через два дня, твоя упрямая голова отделится наконец от твоего жирного тела…

– Клянусь хлебом-солью, баран, эта злая женщина выдумывает! Пока к тебе смерть сама не придет, ты вот так же будешь дружить и с Медным казаном, и с ишаком. И получать гостинцы от Марзий! Тебе обещаю это я – сын Лепшоковых! – Говоря так и улыбаясь, Абдул спускался с каменных ступенек крыльца.

– Назло сыну Лепшоковых ты, баран, умрешь не в пятницу, а сегодня, – пригрозила Марзий и, стройная, красивая, с гордой осанкой, но готовая прыснуть, прошла в дом мимо мужа.

Когда же Марзий оставалась одна и была уверена, что ее никто не видит и не слышит, она вовсю жалела барана. Несмотря на то что он был огромный, с теленка ростом, и жирный такой, что на его спине Солтан мог бы улечься, она разговаривала с «проклятым», как с ребенком: «Бедненький мой подкидыш! Умный мой, красивый мой малыш! Да никто и не виноват, что ты якшаешься с Медным казаном, одна я виновата: не хотела с тобой расставаться и потому не отпускала тебя в отару. Так что же тебе, несмышленышу, оставалось делать, как не взять себе в друзья «этих»?

При этом она гладила упрямую голову барана, а тот замирал, блаженно прикрыв веки, под ее теплыми руками. «Горе тому, -приговаривала она, – мой маленький, у кого единственный ребенок в доме да муж, только и думающий о лошадях…»

Если в такую минуту вдруг стукала калитка, она быстро снимала руки со лба барана, громко, сердито говорила: «Юс, юс [17], чтоб тебя…» – и отходила от него, а тот нерешительно шел за ней, не понимая, за что ни с того ни с сего рассердилась хозяйка.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Хорошо играть на морозе! Овчинные варежки Солтана торчат из-за пазухи, цветом лица он сейчас похож на румяный кукурузный хлеб, только что снятый со сковородки.

Ребята вдруг оставили игру, увидев, как по главной улице аула скачет верховой, вовсю пришпоривая коня и не переставая кричать:

– Солтану от Буденного! Солтану от Буденного!

То был Шайтан. Он подъехал, запыхавшись, и осадил коня. С трудом произнося слова, он сказал Солтану, которого уже окружили все ребята:

– Буденный прислал тебе шашку. Прислал директору, но это для тебя. Взбирайся ко мне, скорей, ну!

Солтан остолбенел. Это сон? Но Шайтан здесь, его лошадь тоже здесь, значит, не сон. И все же Солтан тихо подошел, тронул пальцем коня, уверяясь будто, что это действительно конь. Затем взобрался на круп коня и помчался с Шайтаном к заводу. Все мальчики бежали за ними, побросав свои сани и альчики и обгоняя друг друга, чтобы поскорее оказаться у дверей заводской конторы.

Солтан пулей влетел в огромный кабинет директора, где уже сидело много людей. Круто остановился. Его разгоряченное, раскрасневшееся лицо пылало, глаза блуждали. Снег на его черных лохматых бурошниках подтаивал, и у ног образовалась лужа. Солтан дышал часто, еле переводя дыхание.

Он теперь заметил на столе у директора что-то блестящее. Сабля! Чуть не бросился к столу, но вспомнил отцовские слова: «Не проявляй шумно свои чувства». Он с мольбой во взоре посмотрел на усатого, как Буденный, директора и только тут заметил отца, стоявшего возле директора.

Директор поднялся, торжественно взял обеими руками саблю и сказал:

– Смотрите, дорогие мои! Вот эту саблю Семен Михайлович Буденный прислал в подарок нашему джигиту Солтану.

На ней выгравированы слова: «Солтану Абдуловичу Лепшокову от маршала Буденного. Зря не вынимай, а вынешь – не промахнись». Других слов я добавить не могу, Солтан джигит! Но все же скажу, что все мы желаем тебе прежде всего хорошо учиться. Ну, а что касается того, что ты влюблен в коней, это очень хорошо. Конь – верный друг человека, мы растим скакунов для Красной Армии, а ей нужны отличные кони, вот и помогай нам воспитывать их, помогай со своими друзьями, это будет очень хорошо. У нас ведь три тысячи лошадей, и каждая из них требует отличного ухода. Мы говорим спасибо всем ребятам, которые помогают нам, вот и тебе спасибо скажем.

С этими словами директор вышел на середину и торжественно вручил саблю Солтану. Тот взял ее дрожащими руками и, не моргая, смотрел на нее. Все молча наблюдали за ним, а Абдул уже начал было тревожиться: «Неужели вот так истуканом будет стоять и ни слова не вымолвит?» Но сын пришел в себя и горячо сказал:

– Честное пионерское, я все сделаю так, как написал маршал! Вот Шайтан будет свидетель!

И он показал на стоящего рядом друга, не меньше взволнованного событием.

Оба они выбежали из кабинета.

Когда Солтан вышел с саблей на крыльцо, двор конторы был полон ребят. Чтобы все видели подарок, Солтан высоко поднял саблю над головой и услышал общее восхищенное: «О-о-о-ох!»

Так, с высоко поднятой обеими руками саблей, спустился Солтан со ступенек крыльца и в окружении ребят пошел по Главной улице. Заметив ватагу возбужденных мальчишек, взрослые выходили из дворов, спрашивали, подходили, рассматривали буденновскую саблю и разно выражали свой восторг. А затем, когда ватага продолжала свой путь, взрослые собирались в кучки и обсуждали удивительное событие.

Когда ребята дошли до дома Шайтана, он забежал и позвал из плотницкой своего отца.

– Э-э-э! – протянул Мазан, держа обеими руками саблю, вынимая ее из ножен и снова вкладывая на место.

Ребята понимали, что означает это «э-э-э!». Когда Мазан, бывало, видел не им изготовленный, но красивый стул, он одобрительно говорил; «Э-э-э!» Больше всего на свете Мазан любил красивых женщин, и, когда встречалась где-нибудь такая, он останавливался, глядел вслед и тоже произносил: «Э-э-э!» А по поводу него самого никто, наверное, не говорил так. Диву даются в ауле: как красавица Лейла, его жена, могла полюбить этого «Полтора Мазана», как его иногда называют за его несуразный рост. Волосы Мазана закрывают ему лоб, брови закрывают глаза, усы – обе губы, а слегка седая борода закрывает шею. Пусть, зато в этом человеке живет такая любовь к красоте, что, когда он видит красивое, он немеет и может произнести только «э-э-э!».

Вот и сейчас он не мог оторвать глаз от сабли, а ребята – от него. В это время с противоположной стороны улицы вышел кузнец Идрис – «Фунтонос». Это было его прозвище за огромный гиреобразный нос, который выделялся на сухощавом лице. Лицо как лицо, с правильными чертами, а нос достался Идрису непомерный, весом в фунт.

Карачаевцы вообще горазды давать прозвища, а в Аламате особенно. Одни здесь знают свои прозвища и не обижаются, другие готовы броситься с кулаками, третьи точно не знают, но догадываются. Однако в общем-то из-за клички пока никто в Карачае ни в какие века не дрался. Фунтонос тем более, потому что, как он считает, у него самая тонкая в Аламате жаждущая музыки душа, и поэтому кузнец держится выше всех насмешек.

Кузнец берет саблю, рассматривает ее и, наверное, думает о том, как воспроизвести такое событие в музыке: подарок самого маршала…

Так каждый встречный восхищался саблей по-своему, а весь аул воспринял новость с большой гордостью. К вечеру уже не было в Аламате ни одного человека, который не знал бы о новости и не пересказывал бы ее с добавлениями.

А пока Солтан очень спешил с подарком к матери, хотел порадовать ее, но никак не мог дойти – его останавливали, расспрашивали, рассматривали саблю.

Во время одной из таких остановок сквозь говор толпы он услышал тоненький голосок:

– А как ты ее будешь носить?

Не получив на это ответа (ведь Солтан еще и сам не знал, как будет носить), голосок снова пропищал:

– А коня-то у тебя нету! А шашку носят, когда садятся на коня! А ты…

– Туган – мой конь, я его пас на Бийчесыне! – с обидой ответил Солтан, грозно посмотрев на «А». Если б это был мальчишка, он бы, конечно, надавал тумаков, а с девчонкой станешь ли связываться?

Наконец он добрался домой. Мать в это время чем-то угощала своего «маленького», «своего подкидыша», но как только стукнула старая некрашеная калитка, она отогнала «проклятого» и пошла навстречу сыну, не отрывая удивленного взгляда от сабли, которую Солтан подносил матери, держа обеими руками.

Мать медленно взяла саблю в посеребренных ножнах, посмотрела вопросительно на сына.

Солтан объявил:

– Это маршал Буденный мне в подарок прислал. Помнишь, он обещал?

– Такого не бывает, чтобы самый большой командир прислал подарок сопляку.

– Мать! Хоть ты мне и мама, но знай – я не сопляк, я мужчина. И если ты еще раз обзовешь меня так, я уйду из дома и буду жить один! – гордо сказал Солтан.

– Ишь какой джигит…— растерялась мать. – Да я же от радости, дурачок. Я вижу, что ты стал настоящим мужчиной. А там, кто его знает, может быть, и сам великим человеком станешь!

Вечером получилось семейное торжество, пришла вся родня.

Отец сказал:

– Ты, джигит, пойми одно: такие подарки и от таких великих людей выпадают не каждому. Сумей ответить на эту честь!

– Что надо делать, папа?

– А наш директор уже сказал: надо помогать нам, табунщикам, растить добрых коней. Разве мало дел для вас, ребят, найдется на заводе?

– Я все буду делать: и учиться хорошо, и маме помогать, и лошадей растить, а особенно – ухаживать за Туганом. Ведь у него теперь ни отца, ни матери. Он один, ему трудно.

Сидящие одобрительно переглянулись, а Марзий сказала на радостях, что сын такой рассудительный:

– Я уже про себя решила: пусть мальчик наш завтра после уроков приведет своих друзей, я сделаю хычыны[18]. А наш отец, я знаю, зарежет для такого случая барана…

– Какого? – почти одновременно спросили удивленные отец и сын, подумав о «проклятом» баране.

– Того, который, как ему и положено, ходит в отаре. А вы небось подумали, об «этом», который вылизывает собачью миску? Нет, я пока не выжила из ума, чтобы такого глупого, нестоящего барана зарезать в честь подарка большого командира.

Марзий принялась планировать, как устроить торжество:

– Купим конфет, пряников и отпразднуем. Ну уж так и быть, куплю также кило сахару для этого самого Тугана, раз он остался без родителей.

Солтан подпрыгнул от радости, а когда лег, никак не мог уснуть, все время гладил руками лежащую рядом саблю.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Буденновский подарок будто переродил Солтана. Все, что он теперь ни делал – колол ли дрова, водил ли корову и овец на водопой, учился ли, помогал конюхам, – все он делал с увлечением.

Но, надо сказать, и дрался он теперь с особым азартом. Как-то так получалось, что для драки всегда находился повод. Сегодня, например, он подрался с одним мальчишкой из-за того, что тот, может быть и нечаянно, наступил ему на ногу и палец сильно разболелся. А вчера Солтан пришел домой из школы без единой пуговицы на шубе: тоже дрался, потому что задира Хасанов, одноклассник, сказал ему:

– У Лепшоковых, говорят, никогда не было в роду знатных людей.

– Как не было? – вспылил Солтан. – А разве вы, Хасановы, имели в роду такого борца, как мой дядя Унух, которого во всем ауле никто пока не положил на лопатки? Разве у вас был такой кузнец, каким считают дядю Идриса? Разве не мой отец берет призы на конных соревнованиях?

– Подумаешь! Не отец твой берет, а кони.

И тут началась потасовка.

Так почти каждый день. Но ни разу Солтан не жалуется дома, молча переносит упреки мамы за свою пострадавшую в драках одежду. Наверно, маршал Буденный не дрался, когда был таким, как Солтан, но что делать, если так получается.

Как бы там ни было, но если не считать этих стычек, то Солтан переменился в лучшую сторону. А все из-за сабли. Над кроватью Солтана висит портрет маршала Буденного, а пониже – его же фотография среди работников завода. Над изголовьем Солтана отец сделал сосновую полку, и на ней красуется драгоценная сабля. Несколько раз в день Солтан осторожно и торжественно берет ее оттуда и, налюбовавшись вдоволь, кладет обратно.

Школьные товарищи Солтана то и дело приходят посмотреть на подарок маршала.

– Если позволишь подержать шашку, я дам тебе насовсем свои сани, подбитые железом, – скажет кто-то.

– А я дам все свои альчики! – предлагает другой.

– А я – самую большую юлу, – готов третий.

– А я принесу сахару для твоего Тугана, – сулит еще мальчишка.

– Ничего я брать не буду, – сердится Солтан.

Одним он разрешает совсем «бесплатно» потрогать саблю, а другим – с условием: если они будут за него дежурить в классе и если девочек не будут трогать.

Однажды учительница Солтана решила посвятить специальный урок жизни и деятельности Семена Михайловича Буденного, хотя завуч сказал, что это не входит в программу. Она показала множество фотографий маршала, рассказала о его полководческих делах, о его двукратном приезде сюда. Сабля же Солтана пошла в классе по всем рядам, так что каждый мог потрогать ее своими руками и налюбоваться. Под конец учительница рассказала, какими должны быть буденновцы, а что все ребята аула причисляли себя к ним, она знала хорошо. Еще бы, завод носит имя прославленного маршала, а аламатцы работают на заводе и гордятся тем, что небольшому аулу Аламат, на зависть крупным селам района, выпала честь водить дружбу с прославленным воином.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Жеребята тяжело переживали разлуку с матерями, хотя первое время кобылицы находились совсем рядом, за загородкой из жердей. Сначала малыши сбавили в весе, перестали резвиться. Но постепенно они стали приходить в себя, начали есть: видно, раны уже болели меньше.

Туган, казалось, уже забыл своих родителей. На жеребят он не обращал внимания. Ему нужен стал только Солтан. Жеребенок запомнил, что Солтан всегда идет сюда по одной и той же улице: Абдул не раз замечал, как Туган, прервав кормежку, устремлял взор именно туда и гадал: Солтан ли показался вдали или кто другой? Солтан спешил угостить его сахаром, но Тугану дороже сахара была ласка: он тыкался в ладонь мальчика головой, желая, чтобы Солтан погладил его. И сразу веселел, преображался. Стоило в это время подойти кому-нибудь другому, как жеребенок настораживал уши и копытца его задних ног готовы были нанести пришельцу ощутимый удар.

Солтану не надоедало играть с ним. Особенно нравились обоим догонялки: Солтан начинал убегать, а жеребенок мчался за ним, легко обгонял и становился поперек дороги Солтана. Нравились им и прятки: Солтан прятался и двукратно свистел, а Туган должен был безошибочно определить, где искать друга. Он становился там и ждал, недоуменно поводя глазами и навострив уши. Солтан моментально выходил из укрытия и кидался на шею Тугану.

Солтан в свободное от школы время кормил косячок жеребят, гонял их на водопой. А главное, он следил, чтобы Туган был всегда ухожен: чистил его шерсть мягкой скребницей, вытирал белоснежное тело влажной тряпкой, гриву расчесывал материнским гребешком. Все это нравилось Тугану.

Для жеребят культурной группы, да и для других, началась новая жизнь. Разработан для них специальный рацион кормления. Ведь еще когда они были под матерями, осенью, а трава начала подсыхать и молоко кобылиц – уменьшаться, жеребят понемногу подкармливали, приучая их к «взрослой» еде.

Постепенно начались и оповаживание, обтяжка – обучение жеребят.

С разрешения отца, который уже работал тренером, Солтан начал заниматься обучением Тугана. По сравнению с другими жеребятами Туган был немножко «грамотным» – он знал призывную команду своего друга. А прочих жеребят надо приучать даже и к этому, к тому, чтобы они знали своего хозяина. Были также бестолковые малыши, что вообще пугались любого человека, дичились всех.

Учение началось. Солтан положил в рот Тугану кусок сахара и приготовил недоуздок. Пока жеребенок расправлялся с гостинцем, Солтан тихо, мягко надел – впервые! – на его голову недоуздок. Жеребенок, казалось, не заметил этого. Но когда Солтан, потянув ремень, хотел повести Тугана за собой, такое началось! Солтан думал, что у него отнимется рука: Туган кидался во все стороны, во что бы то ни было хотел высвободить голову из недоуздка. Глаза его, такие красивые, черные глаза, были страшны и налились кровью. Он во что бы то ни стало хочет оставаться свободным! Солтан растянулся на земле, не в силах удержать повод. А Туган, вырвавшись на свободу, помчался в дальний угол конюшни и стоял там, приняв злой, дикий вид.

Солтан поднялся без обиды на Тугана, но с обидой на себя. «Я на целых восемь лет старше него, а дал малышу победить себя!» – думал он с досадой и оглянулся по сторонам, боясь, нет ли свидетелей его позора. Как хорошо, что все заняты своими жеребятами! Отец Солтана быстро отвел взгляд и сделал вид, что ничего не заметил.

Солтан подошел к нему. Тот крепко держал за недоуздок карего жеребенка. Железная рука у отца! Жеребенок будто знал, что ему не вырваться, и поэтому сразу смирился, дрожал всем телом.

– Ты чего хотел? Как там твой Туган? – равнодушно спросил отец, не глядя на сына.

– Он вырвался…— признался Солтан.

– Поймай, – просто ответил отец.

Солтан чуть не спросил, как. Хорошо, что это слово не слетело с губ. И так понятно: как можешь, лови. И Солтан вернулся к Тугану, белевшему в дальнем углу среди жеребят.

Туган уже набрался жизненного опыта и недоумевал: почему люди стали обижать его? Разлучили с матерью… Сделали больно, прикоснувшись к его телу чем-то жгучим… На голову, на его ни в чем не повинную голову надели что-то неприятное… И это сделал сейчас человек, которого он любил больше всех людей и коней на свете, который был его единственным другом!

Туган с недоверием, даже с ненавистью озирался из своего угла на приближающегося к нему мальчика.

Солтан шел медленно, с безразличным видом. Но Туган понял, что он подкрадывался, и это особенно не понравилось малышу, потому что Солтан обычно к нему так не подходил, а всегда мчался радостно, бегом.

Солтан стал неподалеку от Тугана. Тот смотрел на него косо, недоверчиво, не сделал ни шагу навстречу, уши навострил и ждал, готовясь к борьбе. Солтан шагнул к другу, но жеребенок отпрянул и умчался в другой конец конюшни.

Солтан решил дать время жеребенку, чтобы он мог забыться, а сам стал присматриваться к другим табунщикам. Ну что ж, у них тоже не сразу получается, вон один тоже упал и выпустил жеребенка… У отца-то не вырвется! Он уже вдел в недоуздок чембур[19] и привязал его конец за кольцо привязи. И жеребенок не протестует, стоит смирно.

Солтан снова пошел к Тугану, протягивая ему сахар, но Туган только покосился на лакомство, а подойти и не подумал. Тогда Солтан молнией метнулся к жеребенку и успел схватить недоуздок.

Оба закрутились вихрем, но теперь никакая сила не смогла бы оторвать Солтана, схватившего недоуздок двумя руками, от Тугана. Жеребенок подпрыгнул, на миг оторвал от земли Солтана, мотал головой во все стороны. Но отделаться от укротителя он уже не мог.

Абдул издали одобрительно наблюдал эту картину – пусть учится, думал он о сыне, хотя был готов на выручку, если понадобится.

Борьба Солтана и жеребенка длилась довольно долго. Первым устал Туган. А может быть, он просто решил уступить.

Когда, заметив, что борьба кончилась, Абдул подошел к ним, сын все еще держал судорожно обеими руками недоуздок и посмотрел на отца невидящими глазами; пот омывал лицо мальчика, черкеска его была на спине мокрая.

– Молодец, – коротко сказал отец, перехватил недоуздок и повел дрожащего Тугана к привязи. – Главное ты уже сделал, а привязать Тугана надо вот так, смотри.

Отец показал, как это делают, привязал жеребенка у пристенной кормушки, где был уже корм.

Время шло к обеду. Отец и сын направились домой совершенно усталые. Солтану было приятно, что он все-таки сумел укротить Тугана, но, с другой стороны, он боялся, что их дружбе теперь придет конец.

Его размышления прервал отец:

– Чем породистей лошадь, тем тоньше и сложнее у нее характер, а значит, и работать с ней трудней, надо искать к ней особый подход. Вот вы с Туганом были друзьями… Я говорю «были», потому что он сейчас видит в тебе врага; ты посягнул на его волю. И тебе надо будет снова завоевать его доверие, но уж если завоюешь, то это навеки! Он навсегда станет твоим верным другом…

– А как это сделать?

– Я думаю, ты уже это умеешь: лаской, заботой, вниманием. На все это нужно, правда, время. Я боюсь, как бы у тебя в школе дела не пошли худо, – высказал Абдул свои опасения.

– Отец, за мои уроки не бойся. Я буду успевать. Надо же для маршала готовить настоящего скакуна, правда?

«Вот как! Он решил Тугана готовить для маршала…» – подумал Абдул.

…Туган не дотрагивался до корма. Хотелось вырваться на волю, он несколько раз попробовал сделать это, но не тут-то было – чембур крепок, как стальная цепь. И жеребенок затосковал. К концу дня он стоял уже почти без движения, понурив голову. Из глаз его медленно стекали слезы.

Вот в таком состоянии и нашел его вернувшийся с обеда Солтан.

Увидев Солтана, Туган отпрянул назад, насколько позволял чембур. Когда Солтан попробовал погладить его, жеребенок затрясся и стал метаться, но все же мальчик не переставал гладить своего любимца и приговаривать:

– Я не хотел тебя обидеть, мой славный Туган… Ты же пока маленький и не знаешь того, что на тебе будет со временем ездить сам маршал, и я должен тебя к этому готовить. Вот и слушайся… Я же люблю тебя, дурачок!

Солтан почувствовал, что жеребенок сдается: Туган слегка повернул в его сторону голову и повел ухом, как бы стараясь понять слова.

Это уже было началом примирения.

Так в течение десяти дней жеребята проходили обучение: привыкали к недоуздку, были на привязи, за исключением тех минут, когда Солтан и другие ребята, которые взяли шефство над жеребятами, водили своих питомцев на прогулку.

Теперь Туган соглашался, хоть и настороженно, признавать Солтана, держал голову спокойно, когда мальчику приходилось снимать и надевать недоуздок.

Наконец жеребят вывели обучать аллюру.

Это был морозный день, снег блестел на солнце так, что глазам больно. Вывели всех жеребят. Возглавлял шествие верхом на своем коне Абдул. Солтан и его школьные друзья, несущие шефство над жеребятами, тоже верхами, держались по сторонам табунка.

Абдул ехал к водопою шагом, за ним двигались неторопливо и жеребята. После водопоя им дали некоторое время побродить, чтобы они надышались свежим воздухом.

– Ну, а теперь начнем приучать их к аллюрам, пусть укрепляют мускулатуру! – сказал однажды Абдул ребятам.

На этот раз он двинулся к водопою лёгкой рысью. Резво бежали за его конем жеребята.

Настал день, когда жеребят стали обучать галопу. Они были очень рады тренировкам, удивительно смышленно ухватывали повадки и темп бега коня, на котором скакал впереди Абдул.

…Туган быстро рос, повеселел, мускулы переливались под его тугой кожей. Он уже умел давать ножку, чтобы Солтан мог в один и тот же день каждого месяца делать «раскрючовку» – расчищать ему копыта. Такая процедура жеребенку нравилась.

Шерсть его блестела, как атлас, грива становилась все шелковистее. Очень заботливо холил Солтан своего питомца.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

До недавнего времени Абдул обычно сам ухаживал за домашним скотом: вставал чуть свет, ложился поздно, но зато каждый во дворе получал свое вовремя. Только кур Абдул никогда не кормил, считая это недостойным для мужчин занятием.

Теперь вся эта работа перешла к Солтану.

Вот и сегодня он встал рано, причем проснулся сам. Сначала вывел корову из сарая и привязал ее, чтобы мать могла подоить. Задал ей зеленое душистое сено. С отцом накосили!

Овцам дал корм в яслях под навесом, куда «проклятый» баран и не думает подойти, а ждет, пока Солтан вынесет Медному казану варево и выльет его в деревянное корыто. Они будут завтракать вдвоем, но охотно примут в свою компанию Серого и петуха.

Марзий вынесла кукурузу и высыпала курам. Кинулись к ней также баран и ишак, чтобы слегка закусить перед завтраком. Впрочем, Серому Солтан вынес еще и разрезанную на мелкие куски тыкву. Ишак ее любит, а Медный казан поглядывал с презрением: как можно есть такую гадость? «Можно!» – считает петух. Он поклевал желтое мясо тыквы, баран тоже с аппетитом попробовал ее.

Убирая в хлеву, Солтан услышал знакомую музыку кузнеца Идриса, звонкий стук молота по наковальне. Одновременно донесся с минарета мечети призыв муэдзина к утренней молитве. «Значит, уже семь часов», – понял Солтан.

Руки кузнеца Идриса, вооруженные молотком, способны творить во время тяжелого труда настоящую музыку. Что ни удар по наковальне – новый звук, так и нарастает мелодия. В Аламате говорили, что самые искусные певицы аула слагают свои лучшие инары [20] не иначе, как по мелодиям кузнеца.

Без этих мелодий не могли обойтись не только девушки, но и старая Даум. Как только утром рано кузнец начинал свою работу, из расположенной напротив сакли выходила Даум, поднималась на крышу, устраивалась у глиняной дымовой трубы, вытаскивала прялку-вертушку и начинала прясть свою пряжу. Она уверяла всех, что под «музыку» кузнеца ей работается легко, а главное – больше пряжи получается за день.

Пожалуй, только муэдзину, пять раз в день призывающему с минарета правоверных к молитве, мешает «музыка» кузнеца: муэдзин из-за нее сбивался все пять раз с такта. Он должен призывать мерным, певучим, протяжным голосом, а вместо этого незаметно для себя подстраивается под быстрый перезвон кузнецкой мелодии, тем более что Идрис во время пения муэдзина старается стучать по наковальне особенно лихо. Спускаясь с минарета мечети, муэдзин каждый раз трижды плевал в сторону кузнеца и давал себе обещание больше не поддаваться мелодиям нечестивца.

«И чего ради дряхлый муэдзин пять раз в день поднимается на высокий минарет, – думает Солтан, – если, кроме деда Даулета, никто с Главной улицы аула не ходит в мечеть? А деду Даулету он мог бы просто крикнуть из-за своего плетня и напомнить о намазе».

С чувством гордости за выполненную по хозяйству мужскую работу Солтан отправляется в школу. Она находится в центре аула, на Главной улице, двор ее огорожен нарядным штакетником и обсажен высоченными пирамидальными тополями.

Главная улица недаром называется Главной, ее протяженность— пять километров. На одном конце раскинулся конезавод имени Буденного, а другим концом улица упирается в невысокую гору, покрытую хвойным лесом. Улиц и переулков в Аламате много, но Солтану кажется, что вся жизнь аула течет по Главной. Если девушке справили новый наряд, то она обязательно выйдет в нем на Главную улицу, глядя по сторонам: заметили ли люди, особенно парни, как красив наряд? И девушки пусть заметят, умрут от зависти.

Из переулка сюда, на Главную, выскакивает всадник на лихом коне, гарцует вовсю, хочет, чтобы любовались им, хотя и боится, как бы кто не сглазил ему коня.

Солтан идет быстро, идет в школу по Главной. Матерчатая сумка с тетрадями и учебниками висит на боку. Снег хрустит под чарыками из крашенной в черный цвет воловьей кожи, их шил отец. Белая овчинная шуба перетянута поясом с серебряной насечкой. Кучерявые волосы выбиваются из-под мерлушковой шапки, лицо разгоряченно, потому что шагает Солтан военным шагом, размеренно размахивая руками.

– Здорово, хлопец, – шамкает дед Даулет, возвращающийся на своем осле из леса с дровами.

– Здравствуй, дедушка! А кузнец уже простучал свою песню! – говорит Солтан, давая понять, что дед опоздал на молитву.

Дойдя до дома Шайтана, Солтан пронзительно свистнул, друг выскочил со двора, и они побежали к школе вдвоем.

Вон идут по Главной три женщины, нарядно одетые, с полными плетеными корзинами.

– Моя мама тоже собирается на свадьбу, уже хычыны спекла, – говорит Шайтан и объясняет другу: – Где-то рядом с домом «Кривой талии» сегодня свадьба, надо же поздравить молодых со счастьем!

Бывают дни, когда в таких же корзинах женщины несут «горькую еду» – это они идут в дом, где кто-то скончался. Все новости – и радостные, и печальные – можно узнать, если пройти по Главной…

Мальчишки, которым надо идти в школу только во вторую смену, пока свободны и вовсю катаются с горки, оглашая аул шумом, кувыркаясь в снегу вместе с санями.

Крыши всех домов в ауле Аламат сейчас белы от снега и одинаково нарядны – и те, что крыты красной черепицей, и те, что небогато крыты дранкой, как дома Солтана и Шайтана. Есть в ауле и сакли под земляными плоскими крышами, как у бабушки Даум.

До самого разгара весны снег здесь, в Аламате, будет лежать, как и лежит, потому воздух в предгорье всегда разреженный, стойко морозный. Полезен этот воздух для людей. Лица у них такие свежие, здорового цвета.

По пути в школу и из школы непременно увидишь на Главной хоть какое-нибудь событие, а то и сам поучаствуешь в нем.

Конечно, не назовешь событием, что на крыше дома Кривой талии сидит черная ворона. Но вот когда ребята поравнялись с домом, из переулка вышла женщина, и в это время ворона каркнула три раза.

– Чтоб это был твой последний крик, проклятая тварь! – растерянно остановилась женщина. – Чтоб ты до вечера не дожила, чтоб потомство твое исчезло с лица земли!

Выругав ворону, женщина повернула обратно, потому что теперь все равно пути нет, не сбудется то, ради чего она шла: накаркала неудачу, а то и беду ворона. А та сидела себе на высоте и наблюдала со злорадством.

Шайтан тотчас вытащил из сумки рогатку, выстрелил. Метко! Птица скатилась во двор… «Не жалко, если она предвещает людям горе», – подумал Солтан.

А вон тихопомешанная Джулдуз выбежала из одного двора и юркнула во двор к «А».

– Как ты думаешь, Джулдуз успеет за день позамыкать двери всех домов на Главной улице? – поинтересовался Солтан у друга.

– Как бы не так! Даже десять Джулдуз и то не успеют за день! Наша Главная улица, э-э-э… Да таких длинных улиц нигде нет, кроме Москвы! Домов на ней не счесть…

Никто не мог отучить Джулдуз от ее странной привычки: она вставала чуть свет и, как бы боясь не успеть, закрывала снаружи засовы на чужих дверях. Бывало, семья еще спит, а когда просыпается, дверь открыть не могут. Сколько разных историй случалось из-за этого: дед Даулет не мог пойти в мечеть на утренний намаз; девушки и парни, договорившись о свидании, не могли вовремя явиться на условленное место; ученик опаздывал в школу. Сидят люди взаперти и ждут, пока кто-нибудь из соседей не догадается выручить.

Джулдуз ни с кем не разговаривала, хотя могла говорить. Она всегда ходила озабоченная: где еще остались незапертые двери? Увидев, что Джулдуз торопливо вышла со двора «А» и юркнула в другой. Шайтан сказал с завистью:

– Вот счастливая эта «А», ей сегодня не попасть из-за Джулдуз в школу!

Он не успел сделать домашние уроки, потому что выполнял с отцом срочный заказ на стулья. И теперь шел, переживал, что ему достанется от учительницы.

Чего только не насмотришься, пока идешь по Главной улице Аламата!

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Настала весна 1938 года. Казалось, она еле пробивает себе дорогу, никак не вырвется из когтей все еще жгучего холода.

А весны ждал весь аул: сено для скота на исходе, заготовленные в кадках сыр, тузлук, сбой тоже на исходе, хотя сушеным мясом все еще могли угостить тебя в каждом доме.

По Главной улице, на обочинах которой снег вытоптан прохожими, хмуро бродили выпущенные со дворов ослы, стараясь добыть копытами корешки прошлогодней травы.

Из переулков то там, то здесь выходили на Главную девушки с пустыми ведрами на коромыслах, окликали друг друга и веселой стайкой направлялись к роднику, перебирая сплетни аула. За ними спешили джигиты, ведя своих коней на водопой. Поить коней еще рано, но разве можно упускать возможность свидания с девушкой, которое обычно происходит у родника, если не считать вечеринок и свадеб!

Тишину улицы нарушал только хохот девушек, цокот копыт и лай кавказских овчарок. Если нет поблизости чужих людей, то овчарки готовы от скуки лаять на кур в собственных дворах.

Быстро теплело. Снег на крышах домов, на солнечной стороне, уже растаял. Горы за аулом тоже стали пестрыми – снег местами лежал, а местами уже обнажились, темнели голые плосковатые верхушки холмов. То там, то тут у берега речушки женщины полоскали белье, временами грея покрасневшие от холода руки, засовывая их по очереди за пазуху.

Завод привольно раскинулся на северной окраине аула. Его служебные здания, большей частью двухэтажные, выделялись тем, что все они были построены из жженого красного кирпича. Огромные длинные конюшни, левады, разные подсобные строения, здания ветеринарно-зоотехнической службы— все это занимало большую площадь, а вокруг были свободные земли, куда выгоняли коней, выводили жеребят на пейс.

Завод имел свой клуб, куда молодежь ходила вечерами смотреть то кино, то самодеятельные постановки. Ходили, как правило, только юноши, а девушкам родители разрешали бывать в клубе редко, да и то большой группой подружек или в сопровождении родственников.

Солтан и Шайтан вечером тоже пошли в кино. Этот фильм они смотрят вот уже третий раз. Картина называется «Красные дьяволята». И каждый вечер, вернувшись домой, Солтан рассказывает и рассказывает матери об этом фильме.

А начнет засыпать в своей постели, ему все грезится, что один из «красных дьяволят» – это он сам, Солтан Абдулович, который может ездить на коне лучше даже, чем «красные дьяволята». К тому же у Солтана есть Туган и есть сабля, подаренная самим Буденным!

Как ему не терпится, чтобы скорее началась, наконец, седловка Тугана. Но надо ждать до осени! Долгие месяцы надо ждать… Летом Туган опять уйдет в горы на пастбище, на этот раз в Кяфар-огур, это Солтан знает. Но возьмет ли отец с собой и его, Солтана? Отец как-то обмолвился в разговоре с матерью, что мальчик подрос, пора ему взять летние хозяйские заботы на себя. А это значит работать на сенокосе, ухаживать за огородом, возить на ослике дрова из леса для зимы. Да мало ли по дому работы для мужчины!

Одна есть надежда – вдруг Тугана оставят на лето дома, на заводе. «Вот бы я ухаживал за ним», – мечтает Солтан.

***

Не сбылись надежды… Солтан остался дома, а Тугана увели в горы!

Осиротевший Солтан вынужден на ишаке Богатыре ездить каждый день в лес и привозить по полной тележке сухих сучьев. Это – пока начнется сенокос. Всеми своими мечтами и мыслями Солтан с Туганом, а на самом деле каждый день с упрямым, медлительным ишаком!

Тугану же в это время море было по колено: прекрасные пастбища Кяфара словно опьянили жеребят, они безудержно резвились, росли не по дням, а по часам, набирали вес, мужали.

Абдул внимательно наблюдал за Туганом. Еще по пути на пастбище жеребенок недоверчиво приглядывался к табунщику: иногда отставал, поджидал Абдула и, убедившись, что это чужой, а не его друг Солтан, отрывался от земли всеми четырьмя ногами одновременно и летел прочь, к голове табуна. На Кяфаре жеребенок тоже не раз поднимал голову от душистой травы и глядел, глядел на табунщика грустными глазами, смутно чувствуя в нем черты своего маленького друга.

Однажды Абдул попробовал подозвать его, по примеру Солтана, двукратным свистом. Жеребенок радостно встрепенулся, кинулся было к табунщику, но, сделав несколько прыжков, разочарованно замер и стоял как вкопанный: он чутьем понял, что свистнул чужой.

В другой раз Абдул попробовал приманить его сахаром, но Туган окинул табунщика презрительным, как показалось Абдулу, взглядом и отошел. Абдулу даже стало обидно.

За все лето Туган так никого и не признал. Среди сверстников-жеребят он тоже не завел друзей, а просто со всеми был в хороших отношениях. В его сердце жила преданность одному другу – Солтану. Его белоснежное тело потемнело от пыли, на кончике хвоста и в гриве Абдул иногда замечал зацепившийся репейник и жухлые травинки. Замарашкой стал Туган! Абдул мог бы, конечно, заарканить и вычистить жеребенка, но не хотел этого: пусть гордое сердце Тугана не знает печали, а аркан непременно его обидит.

Обо всем этом, отвечая на письма сына, Абдул писал ему, писал о его новых повадках, о том, что жеребенок помнит Солтана, никого другого не признает, писал, что Солтан удивится, как повзрослел и набрался резвости, сил его питомец.

Мальчик с нетерпением ждал возвращения табуна, считал недели и дни. И все же он прозевал приезд отца спал крепким сном, когда Абдул ночью приехал домой, разместив табун, пригнанный с гор.

Проснувшись утром, Солтан увидел, как отец и мать возятся у огромной деревянной чары, в которой лежало грудой свежее мясо. Он одним прыжком оказался рядом с отцом и чуть было не кинулся к нему на шею, но вовремя опомнился и солидно сказал:

– С приездом, папа.

– Спасибо, спасибо, дорогой, – ответил отец, засияв, и крепко сжал загорелой рукой плечо сына.

Солтан только теперь заметил большую турью голову, лежавшую рядом с чарой.

– Папа! – вскрикнул он, и в этом крике были и негодование в адрес охотника, и жалость к гордому туру, боль за него.

Отец медленно поднял голову от чары с мясом, отбросил окровавленный финский нож и, отирая руки, утешающе посмотрел на сына.

– Твой отец, сынок, никогда не убивал даже птицы. Убивать вольных и ни в чем не повинных животных – это не мужество, а бессердечие. Чтобы сохранить жизнь таким, как этот тур, я преследовал хищников.

– А эта турья голова? – хмуро прошептал Солтан.

– Он погиб сам, сынок. Это был вожак стада, которое паслось на высокой скале, когда подкралась волчья стая. Вожак бесстрашно пошел один на волков, чтобы дать уйти стаду, а потом бросился со скалы и погиб. Когда я подоспел, тур был уже при последнем дыхании, оставалось прирезать его…

– Теперь не вернете ему жизнь, – вмешалась мать. Сынок, одевайся и разнеси мясо соседям, пусть каждый отведает то, что есть у нас. Отец Солтана, отложи, пожалуйста, для деда Даулета самый почетный кусок – ведь дед самый старейший!

И Солтан начал разносить хоншулук[21].

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

На конезаводе началась самая интересная, самая трудная для Солтана и для Тугана пора – седловка. Жеребятам культурной группы было уже по полтора года, и надо было приучать их к седлу, но не сразу. Своему подшефному Солтан теперь надел не только недоуздок, но уздечку с удилами. Ох как это не понравилось Тугану! Еще бы, кому охота, чтобы во рту был постоянный противный вкус железа! Туган зло грыз удила, мотал головой, глаза его становились недоверчивыми, никакие ласки Солтана не успокаивали его.

Но уступать Солтан не имел права. Хочешь не хочешь, надо навязать жеребенку свою волю. Туган смирился, он не артачился, когда в один из дней Солтан пристегнул к уздечке поводья и вывел Тугана в леваду. Это тоже было непривычно для Тугана, но он покорно следовал за своим вожаком, с любопытством переживая новые ощущения.

В леваду вывели сразу шесть-семь таких же жеребят, отпустили их и начали гонять по кругу.

Абдул стоял посредине загона – левады. Он сильно хлестнул по воздуху бичом, раздался резкий щелкающий звук. Жеребята, задрожав от испуга, разбежались, прижались к изгороди. Абдул защелкал кнутом по земле – жеребята сгрудились, потом снова разбрелись. Постепенно привыкая к ненавистному свисту и щелканью бича, они снова сошлись в табун и пошли по кругу сначала шагом, затем рысью, а под конец помчались галопом. Туган, развеселившись, летел по леваде, будто и не касаясь ногами земли.

Жеребят Абдул гонял, не давая им передышки. Солтан неотрывно следил за Туганом и вспоминал рассказ отца о том, что карачаевцы в старину обычно не держали пестрых или светлых, как Туган, коней, потому что в набег за табунами чужих племен (а такие набеги тогда считались признаком храбрости и мужества) на белом коне не пойдешь: он слишком заметен при ночных вылазках.

Жеребят загнали до седьмого пота и только потом завели в конюшню.

Отец дал Солтану чистый соломенный жгут, чтобы обтереть Тугана, и сказал:

– А потом хорошенько массируй его, разомни ему мышцы. Это помогает правильному кровообращению, улучшает аппетит.

Туган с удовольствием подставлял Солтану бока. Ему пришелся по душе массаж. Потом он охотно отозвался на команду «Ногу!», потому что в копыта набрались опилки и солома, которыми была устлана левада.

Гонка по леваде шла несколько дней, но жеребят ожидало и новое испытание: сама седловка. Вот уж этого Туган не хотел терпеть! Почувствовав на спине какой-то груз – впервые в жизни! – Туган ошалело взбрыкнул, попробовал куснуть луку, чуть не свернув себе при этом шею. Но седло лежало на спине как влитое, подпруги подтянуты. Седло было без стремян, чтобы жеребенок не испугался.

Пришлось Тугану терпеть и это. Солтан вывел оседланного Тугана из конюшни и начал гонять его по манежу на корде. Придет время, будет в этом седле и седок!

Все эти тренировки проводились неторопливо, с учетом характера каждого жеребенка. Солтан хорошо знал характер своего ученика и брал Тугана лаской. Грубый окрик, малейшее лишнее движение плетки в воздухе выводили Тугана из себя.

К декабрю Туган уже свыкся с седлом и даже, кажется, не заметил, что на седло водрузили небольшой мешок, заполненный опилками. Через несколько дней положили мешок потяжелее этого, а скоро и такой, который был близок к весу Солтана.

Наконец настал долгожданный день. Это было в конце января 1939 года.

Солтан на всю жизнь запомнил этот день, потому что впервые сел на Тугана. Хотя Солтан был уже неплохим наездником, благодаря Шайтану и коню его отца, он сел на Тугана с трепетом и волнением, будто впервые в жизни едет верхом. Такого счастья он в жизни еще не испытывал: сегодня он сел на самого красивого, высокопородного, любимого всем заводом юного жеребца!

Он сел в седло. Два конюха стали по сторонам Тугана и повели его на растяжках. Такая тренировка длилась не один день; потом уже можно было обходиться без растяжек – Тугана повели не два конюха, а один.

И наконец настал день, когда Солтан управился с конем сам! Один! Несколько других мальчиков тоже ехали самостоятельно. Шли молодые кони за старой лошадью-поводырем, на которой сидел Абдул.

Жеребята, как и в первый день езды с седоками, недоумевали: их все еще смущали ноги седоков, ведь они привыкли к «седокам» без ног – мешкам. Но жеребята быстро свыкались с наездниками.

Наездникам тоже было с чем свыкаться. Солтан только теперь начал постигать всю сложность искусства коневода. Оседлать коня – полдела. Приходилось делать многое для отработки дыхания Тугана, разработки его связочного аппарата, развития мускулатуры.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Май 1940 года. Каникулы в школе. Солтан собрался ехать с Туганом на Пятигорский ипподром, чтобы подготовиться к рядовым скачкам.

Все готово к этой поездке, но отец и сын вдруг вспомнили о матери: ведь она ни за что не отпустит сына от себя на несколько месяцев, хотя Пятигорск совсем рядом.

– Что же придумать? – спросил Абдул скорее себя, чем сына, сидящего на скамейке в манеже.

– Что придумать? – переспросил Солтан и неуверенно сказал: – Я уже давно придумал…

– Ну-ка…

– Скажем ей, что меня посылают учиться на фельдшера! Мама же мечтала об этом!

– Придумал! – огорчился отец. -Кто же едет учиться в мае, да еще с незаконченным семилетним образованием?

– Откуда маме все это знать? Она поверит…

– Но ведь все всплывет потом!

– Конечно! – беззаботно ответил сын. – Но ты постепенно подготовишь к этому мать!

– Ох, не переношу я неправду… Вы с матерью меня с ума сводите – она чрезмерной любовью к тебе, ты чрезмерной любовью к Тугану! А я между вами. Уж скорее бы ты стал мужчиной! Я имею ввиду – взрослым стал…

Дома Солтан убедился, как трудно отцу начать разговор с матерью: он тянул, выходил во двор, возвращался, молчал, вздыхал. Мать заметила что-то неладное и спросила напрямик:

– Отец мальчика, у тебя какие-то неприятности? Что же ты помалкиваешь? Говори!

Солтан с нетерпением ждал, что ответит отец, но тот почему-то схватился за топор и напильник, яростно начал заниматься делом и, не поднимая глаз от работы, процедил:

– Слушай, дочь Урусовых, нашему Солтану выпало счастье: его посылают учиться на доктора. – Отшвырнув топор и напильник, он громко, как глухому, повторил: – Понимаешь, на доктора!

– Отец мальчика, ты разве не рад этому? Почему так странно говоришь со мной?

– «Странно, странно»! При чем тут «странно»? Так говорю потому, что тебя боюсь, дочь Урусовых, тебя! Скажешь вдруг, что не хочешь отпускать мальчика от себя! – перешел в наступление отец.

– Что ты! – удивилась мать. – Как можно не отпускать, если наш сын едет, чтобы стать ученым? И не просто отпускать надо, а нужно готовить той – праздник, угощение! – Пригорюнившись, она тихо спросила: – А когда уезжает наш мальчик? Ведь надо ему и новую черкеску сшить, и шапку заказать из серого каракуля, и сапоги скрипучие заказать. А рубашку белую с черными нитяными пуговицами я ему уже сшила, но не давала пока надевать.

– Это все можно и потом, – поспешно сказал Абдул жене, – я потом ему отвезу сам. Ждать он не может, ехать ему через неделю. Да, кстати… Надо ли той устраивать? Лучше уж после окончания учебы, когда он станет доктором…

– Я никогда не думала, что глава нашего дома такой скупой! Разве после окончания учебы мы не сможем еще один той устроить? Не-ет, надо сейчас же начать готовиться, оповестить родню, друзей, соседей. Если ты для единственного сына жалеешь барашка, то я не пожалею и бычка!

Она встала, вытащила из кованого сундука серую каракулевую шкурку, помчалась к скорняжному мастеру.

Отец и сын молча переглянулись, затем отец сказал:

– Воллагий, да биллагий, да таллахий, мать права: хотя она и не знает правды, но ты ведь отправляешься, чтобы стать настоящим мужчиной, ты будешь состязаться в мужестве, так разве это не следует отметить и тоем с бочонком бозы, и новой одеждой? Правда, бычка трогать незачем, обойдемся барашком. Но той сделаем, хлопец!..

Ровно через неделю после этого разговора двор заполнили родня, друзья, соседи. Они расселись за столами, установленными под огромной белоснежной яблоней во дворе. На столах красовалась посуда со всевозможной едой, рядом стояла бочка, полная свежей, бурлящей бозой. Молодой человек разливал ее деревянным черпаком в кружки и деревянные миски. Для тех же, кто любил кое-что покрепче, на столах стояли бутылки из магазина.

Тамада, крепкий белобородый старик, встал с места, обеими руками поднял традиционный деревянный гоббан – чашу, наполненную бозой. В знак уважения к нему встали все остальные.

– Джанымла, кезюмле![22] – начал он. -Хорошо, когда люди собираются по такому счастливому случаю. Дай аллах, чтобы наши аульчане собирались только по таким случаям. Теперь в ауле одним дохтуром станет больше!

– Как дохтуром? – крикнул кто-то с другого конца стола.

– Ш-ш… Не мешайте тамаде говорить! – поспешил шикнуть обеспокоенный Абдул.

– Вот так: дохтуром, и все! – продолжал старик. – Давайте пожелаем Солтану, чтобы он благополучно окончил учебу, вернулся, но чтобы к тому времени исчезли все болезни и чтобы ему некого было лечить…

– А за что же он будет тогда казенные деньги получать? – засмеялся кто-то.

– А за то, что будет оберегать нас от болезней, – нашелся старик.— Это называется про-фи-лак-тика!

Старик приложился к гоббану, и, пока он не поставил на место осушенную чашу, никто не пил и не садился.

Абдул чувствовал себя как на иголках. Тем, кого приглашал сам, он говорил правду, что провожает сына на ипподром, и просил помалкивать об этом. Но кое-кому приглашение на той передавала жена, и уж она-то, конечно, похвасталась, что сын едет на учебу. «И зачем я взялся в мои-то годы лукавить? – сокрушался Абдул. – Ведь у неправды короткие ножки!»

И в самом деле, недалеко ушла неправда, быстро открылась… Солтан тоже предчувствовал это. Одетый во все новое— в белую с черными нитяными пуговицами рубашку с высоким воротником, перетянутую поясом с позолоченными бляхами, в черных блестящих скрипучих сапогах, в серой каракулевой шапке с белым суконным верхом, – сидел Солтан рядом с Шайтаном, страшно переживая: не проговорится ли кто-нибудь? Шайтан, конечно, знал всю правду. Его так и подмывало объявить ее всем. И совсем не потому, что он хотел подвести Солтана. Нет, для друзей он всегда был железной стеной! Ему просто хотелось бы посмотреть, какой переполох поднимется за столом! Шайтана ведь всегда искушает бес… Но желание желанием, а дружба дружбой, и потому Шайтан помалкивал.

Может быть, все прошло бы гладко, потому что гости увлеклись едой, напитками и разговорами о всяких сельских новостях, если бы не Мазан. Он знал правду, его приглашал сам Абдул. И он обещал помалкивать, но от выпитой бозы и нахлынувших чувств забыл об уговоре.

– Люди, – поднялся он, -горец без коня – это не горец, горы без коня – тоже не горы. Они созданы друг для друга, горец должен отлично знать коня, потому что конь воспитывает характер мужчины, конь…

– Чего это он все о конях говорит? – спросила Марзий у сидящего рядом юноши.

– А как же не говорить о коне в такой день, тетя Марзий? Я бы даже самого Тугана посадил сегодня за этот стол. Да, да! Прикажи ему Солтан, он бы сел, – отшутился тот, чтобы не проговориться.

– Так вот, дорогие люди, – продолжал Мазан, – в такой важный для Солтана день, конечно, надо говорить именно о коне, а не о какой-то там профилактике, о которой что-то непонятное говорил нам здесь тамада. Я думаю, что конь для Солтана – это…

Кто-то смущенно рассмеялся. Абдул закашлял. Солтан залился краской и с тревогой смотрел на мать. А Мазан совсем разошелся:

– Выезд наших ребят на ипподром надо всегда отмечать вот так, как сегодня: ведь это большой день в жизни человека— он едет за славой. Но завоеванная им слава будет принадлежать не только ему, а нам всем, всему аулу. Люди будут говорить: «Вы знаете, что знаменитый наездник Солтан Абдулович Лепшоков – выходец из аула Аламат? А его знаменитый конь Туган родом с конезавода имени Буденного, и сам Буденный подарил этому парню саблю!» Я бы зарезал не барашка, а быка для такого тоя!

– О чем это он говорит, люди? – воскликнула Марзий и начала искать глазами пригнувшегося мужа

– И правда, – подхватил кузнец Идрис, чего ты завел здесь о конях, если парень едет на учебу? Если не умеешь ничего говорить к месту, то рассказал бы лучше о стульях, на которых нельзя сидеть!

Солтану стало вдруг нестерпимо стыдно перед матерью и жалко отца. Он вскочил с места и звонко сказал:

– Дядя Мазан прав, дядя Идрис! Я еду не на учебу, а на ипподром вместе с Туганом, чтобы стать наездником, участвовать в состязаниях. Разве учиться на жокея хуже, чем на доктора? Мать не захочет мешать мне!

– Правильно, хлопец, правильно! раздались дружные голоса, и остановившееся было пиршество снова пошло весело, дружно.

Марзий встала из-за стола и юркнула и дом, чтобы наплакаться вдоволь. Сконфуженный Абдул стал незаметно пробираться за ней, чтобы покаяться и утешить ее.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

О коне Тугане и о наезднике Солтане к осени 1940 года заговорила вся округа. Можно было услышать даже такое: «Этот наездник на таком коне может перепрыгнуть через Эльбрус. Пока аул Аламат ляжет спать вечером и проснется утром, конь Туган и наездник Солтан успеют объехать шар земной!»

Кто-то пытался доказать, что у Тугана есть крылья, потому-то он быстр, как птица. Другие уверяли, что слышали своими ушами, как Солтан разговаривал с Туганом на каком-то лошадином языке, и что поэтому Туган так хорошо понимает своего наездника, хотя Солтан своему другу говорил одну-единственную фразу: «Будь мужчиной, мальчик!» Солтану при этом казалось, что будто Туган отвечал ему: «Ты тоже будь мужчиной, мальчик!»

Ни один из них двоих нигде не робел и ничего не боялся. По малейшему движению, по каждому взгляду они понимали теперь друг друга.

После обучения с мая по сентябрь Солтан и Туган должны были участвовать в рядовых соревнованиях. На ипподром приехал в этот памятный день чуть не весь Аламат: шутка ли, такое событие! Приехали и старики, и молодые, приехали бывалые работники; завода во главе с директором. Конечно, приехал Абдул, но мать Солтана осталась дома в слезах, а на приглашение мужа ответила с горечью и упреком:

– Не могу же я смотреть, как под копытами коней будет погибать мой второй сын!

Расстроенный Абдул сердито плюнул в сторону и быстро выбежал из дома, чтобы догнать отъезжающих. Марзий выскочила вслед и смотрела на пылившую дорогу.

Ей виделось, как со стороны Пятигорска везут по этой дороге окровавленное тело ее единственного сына – ведь и с первым было так. И ведут в поводу белого Тугана, который лишился своего наездника….

Но на дороге показалась лишь громко мычавшая красная корова, бредущая впереди стада. Долго стояла Марзий у ворот, глядя вдаль…

А в это время на трибунах ипподрома яблоку негде было упасть от наплыва людей. У каждого терпение на пределе: «Какой конь возьмет? Скорей бы начинали!»

В программе скачек были указаны имена десяти лошадей-двухлеток, их номера.

Вот кони торжественно выходят на дорожку, идут по ней шагом, а назад, к линии старта, возвращаются легким разминочным галопом-кентером. Стали на старте, выровнялись голова к голове. Жокеи ждут звонка.

Туган выделяется среди своих собратьев и мастью, и статью. Он чувствует торжественность момента. Ноздри раздуты, уши торчком, глаза горят нетерпением. Солтану кажется, что мышцы коня натянуты как струны; он похлопывает Тугана по шее, успокаивает, а сердце у самого колотится так громко, что слышит, наверное, весь ипподром.

На мгновение Солтан вспомнил тот давний старт у околицы Аламата, когда он делал свой «заезд» на Сером, на ишаке, и опозорился. Сегодня он не опозорится. Взять себя в руки!

– Будь мужчиной, Туган! – шепнул он и погладил коня.

Звонок! Приготовиться!

Стартер взмахнул флагом.

Кони, как пушинки, полетели вперед, чтобы взять дистанцию в тысячу двести метров.

Трибуны загудели, зашевелились. Аламатцы, как и другие зрители, повскакивали с мест, устремив взгляд на дорожку ипподрома.

Абдул, бледный и беспокойный, то вскакивал, то садился и прикрывал на миг лицо руками, то опять вскакивал, готовый побежать вслед за сыном, но успокаивал себя и зачем-то еще больше затягивал свой и без того затянутый серебряный пояс.

– Ничего, Абдул, немного терпения, – взволнованно сказал директор завода, положив руку на его плечо, а сам не находил себе места.

От его завода в сегодняшних пробных соревнованиях участвует только Туган – значит, ему и доверена честь завода. Коню доверена. И Солтану! Неужели подведут?

Вдруг трибуны ахнули. Кони шли вровень, Туган если и выделялся, то белизной, шел он вроде бы неторопливо.

Но в какой-то миг он легко, словно играючи, вырвался вперед, опередил всех на целый корпус. Казалось, он плывет над дорожкой.

– Вот это конь! – закричал кто-то на трибуне.

Без видимых усилий Туган увеличил разрыв, словно расстелившись над землей.

Финиш!

Публика разом поднялась на ноги, аплодировала, слышались крики: «Ура, Туган!», «Ура, Аламат! »

Сидеть остался один Абдул, затем опомнился, вскочил на ноги и увидел, как сын ведет Тугана вдоль трибун, люди забрасывают их цветами, счастливых, возбужденных…

***

А Марзий вдруг увидела в конце улицы то, чего страшилась увидеть: вереницу подвод с людьми, множество всадников, а впереди – белоснежная точка. Марзий покачнулась, еле удержалась на ногах и опустилась на скамейку у ворот. Схватилась за сердце, долго не могла смотреть в ту сторону. А когда посмотрела и пригляделась, то ясно различила, что Тугана не ведут по-траурному под уздцы – на нем кто-то сидит. Да, верхом ехал ее сын Солтан, а все остальные на почтительном расстоянии от победителя!

Марзий, теперь от счастья, не могла подняться на ноги даже тогда, когда белый конь и всадник в белой рубашке и серой каракулевой шапке стали перед ней.

***

Осень 1940 года для Солтана и Тугана была самой щедрой на победы и славу: они участвовали в нескольких состязаниях и каждый раз приходили к финишу первыми. О них пошла громкая молва. Даже с дальних краев приезжали конники, чтобы посмотреть на эту «крылатую» лошадь и попытаться приобрести ее.

Газеты печатали фотографии Солтана с Туганом.

Завод, конечно, не думал продавать Тугана – такой производитель нужен был ему самому. Но при виде каждого приезжего Солтан настораживался. Он бы не вынес разлуки с другом.

Солтан вытянулся, возмужал. А Туган… Пришла его зрелость! К маю 1941 года у него уже был свой косяк, начались его новые заботы: он отвечал теперь зa кобылиц, был всегда начеку, белоснежным метеором носился вокруг своего косяка, кого-то наказывал за неповиновение, настораживался при виде любой опасности. Хозяин!

Как всегда, к лету, табуны откочевали на альпийские пастбища. На Бийчесын Солтан поехал с отцом, но уже в роли заправского табунщика, а не подпаска.

В один из дней Солтан пас табун сам, отец же остался на кошу, готовил обед. С утра был дождь, но потом взошло солнце и умытые травы, как бы повеселев, заулыбались синему небу.

Солтан во все горло пел свою любимую песню «С неба полуденного» и расхаживал рядом с табуном в своих кирзовых сапогах, к которым прилипли мокрые травинки. Табун из четырех косяков пасся спокойно под охраной своих жеребцов.

Вдруг лошади шарахнулись в сторону. Солтан еще не понял, в чем дело, а разъяренный Туган уже отгонял огромного волка, бесстрашно оттесняя его от косяков. Волк, видимо очень голодный, вел себя нагло, норовил ворваться в середину табуна, чтобы вцепиться в горло какой-нибудь замешкавшейся лошади. Туган все время следовал за ним и наконец настиг, опрокинул его. Вскочив, тот трусливо помчался с вершины вниз, чтобы укрыться в скалах. Он не ждал, что его будут преследовать.

Но Туган яростно преследовал хищника и перед самыми скалами, не дав ему увернуться, затоптал его насмерть.

Солтан бежал за Туганом, не зная, чем сумеет помочь, и собственными глазами наблюдал его схватку с волком.

Немного постояв над поверженным хищником и убедившись, что тот больше не поднимется, Туган победно заржал, зарысил к табуну, даже не остановившись около Солтана. Солтан заметил большую рану на его задней левой ноге.

Туган, убедившись, что его косяк цел, понемногу стал успокаиваться, но дышал еще тяжело, грозно раздувал ноздри. Он так и не дотронулся больше до травы, без конца оглядывался по сторонам, то и дело обходил свой косяк. Рану на его ноге Солтан перевязал своей нижней рубашкой, предварительно приложив листья подорожника…

Лето на Бийчесыне было в разгаре: дикие пчелы собирали мед; довольные своей жизнью, птицы пели до изнеможения; у прозрачных родников лежали, дожевывая жвачку, овцы; бродили по густой траве сытые коровы, а доярки в белых халатах гремели ведрами, готовя их к полуденной дойке.

Кругом блаженство и покой. А небо, любуясь, смотрело на эту красоту с вышины своими ясными голубыми глазами.

Солтан никогда бы не уезжал отсюда. Но ведь школа… Придет август, и его отправят домой!

Однажды он приехал с луга на кош пообедать, оставив табун у воды. У коша он увидел оседланную лошадь, привязанную за толстую сучковатую коновязь. Да это ведь конь деда Даулета! Но что деду здесь понадобилось, в такой дали от аула?

Солтан торопливо вошел в кош, поздоровался. Гость ответил тихо и грустно. У отца тоже было печальное лицо. У Солтана екнуло сердце: может, что-то случилось с матерью?

Отец глухим голосом сказал:

– Война…

– Это как? – растерянно улыбаясь, спросил Солтан.

– Война, сынок…— повторил отец громко и с болью в голосе. – Аксакал Даулет привез эту грозную весть. Германия напала на нас! Фашисты!

Смешанное чувство охватило Солтана. Войну он видел в кино, и ему очень нравилось смотреть, как дерутся наши, как лихо они бьют белых. Сам он хотел бы воевать, бить врагов! И вот появилась такая возможность… Но сердце охватил ужас, потому что на лицах отца и деда было написано: случилось страшное.

Вдруг на нарах он увидел бумажку, таких бумажек здесь не было, здесь есть только книги и тетради Солтана. Он взял ее и прочел. То была повестка отцу в военкомат. Опять мелькнула мысль о том, что будет интересно: папа будет в такой же красивой форме, в какой ходят в Кисловодске и в Пятигорске военные. Вот бы и ему, Солтану! Но и эту мысль сразу заслонил страх перед предстоящим. Война!

Отец поднялся и строгим голосом сказал сыну:

– Ну, парень, сейчас уеду, мне послезавтра в военкомат, а там и на фронт. А ты… До школы будешь работать здесь с аксакалом, а там – учеба. Весь наш дом и забота о матери на тебе.

Отец вышел. Старик сказал Солтану:

– Вот так, брат… Печальные бумаги я привез твоему отцу и другим джигитам. И надо же было мне дожить до этого! Был бы я помоложе, помчался бы на битву. Ох и жестокая будет эта война… Вас больше всего жалко – не поживших…

Ночью Солтан не спал. Он слышал, что отец тоже не спит.

Когда забрезжил рассвет, отец поднялся, умылся, оделся и оседлал своего коня. Солтан тоже поднялся, на душе было тяжело, жизнь сразу приняла какой-то тусклый цвет, но Солтан старался держаться. Сейчас он боится больше всего одного – смотреть в лицо отцу, чтобы не разрыдаться. Как тяжко видеть великую грусть на красивом лице отца!

Если при черной вести Солтан вспомнил кино, представил себе героические схватки, как в фильмах, представил самого маршала Буденного с саблей в руке и на белом коне, то теперь перед глазами стояло иное: отец на смертном рубеже войны и плачущая мать.

Отец слегка перекусил, подтянул ремень, сказал «до свидания» лежавшему на нарах Даулету, взял бурку, башлык и выбежал из коша, Солтан – за ним.

Перед тем как сесть на лошадь, отец посмотрел на дверь, быстро прижал к себе сына, так прижал, что рукоять кинжала, висящего на поясе у отца, сделала больно руке Солтана. Прижав голову сына к груди, отец резко оттолкнул его от себя и быстро вскочил на коня.

– Будь мужчиной, сынок! – Это были последние слова отца, поскакавшего в аул, не оглядываясь.

Долго стоял Солтан на одном месте, слезы навертывались на глаза, но он не плакал, сдержал себя. Затем воздух огласил сильный двукратный свист. Солтан звал Тугана, охранявшего в это время косяк неподалеку от водопоя. Тот примчался, стал перед другом, как бы понимая его горе. Солтан прижался к голове Тугана, медленно гладил его.

Вечером он привел табун с луга, сел к очагу. Но разговаривать ни с кем не мог: слова комом застряли в горле, а слезы так и душили. Но Солтан молчал, стиснув зубы, и говорил себе, что плакать нет причины, ведь отец обязательно вернется, победив врага, вернется скоро, он сильный!

Когда кончили молча ужинать, накормили собак, пригасили жестяную керосиновую лампу и собрались ложиться, Солтан спросил:

– Дядя Даулет, а вы были на войне?

Тот не сразу ответил. Сначала расстегнул все пуговицы бешмета из домотканой шерсти, затем протянул хромую ногу, снял с нее ноговицу и лишь после этого ответил:

– Я гонялся за бандой в двадцатом году, сынок. Бандиты шли против нашей Советской власти, а могли мы им уступить? Против всех врагов устояла наша власть. Иначе и ты был бы сейчас чьим-то батраком, не умел бы даже расписываться, и отец твой тоже был бы батраком. Меня настигла бандитская пуля, раздробила колено. И видишь, старый Даулет теперь не может воевать с Гитлером. Но ничего, есть джигиты на нашей земле! Не переживай, твой отец силен, в нем кровь кипит, беды с ним не случится. Ложись да спи подольше. А утром с табуном пойду я.

…С того дня, как уехал отец, Солтан не имел никакой вести из аула, о войне тоже на Бийчесыне не знали, как и где она сейчас идет: газеты доставлялись сюда только раз в неделю, а радио не было. Солтану не терпелось ехать домой. Казалось, попади Солтан в аул, – и снова будет над головой безоблачное небо, а слух о войне развеется как кошмарный сон.

Старый Даулет ходил хмурый. Его сына взяли на фронт в первый же день мобилизации. Да и не только о сыне печалился старик, он печалился обо всем Аламате, о всей стране, на которую свалилась беда.

Однажды Солтан спросил его:

– Дядя Даулет, а таких, как я, могут пустить на фронт?

– Не-ет,— ответил он тихо.— Таким, как ты, теперь здесь надо работать как следует. Мы коней отменных должны поставлять нашей армии.

– А маршал Буденный уже, наверное, на фронте?

– А как же! Полководец.

– Каких же коней завод отправит на фронт?

– Самых первоклассных. Думаю, уже отбирают.

– Из наших косяков тоже возьмут? И Тугана? – спросил Солтан, только сейчас поняв, что это должно случиться, и добавил решительно: – Если возьмут Тугана, на нем на фронт поеду я!

Это было сказано так твердо, что дед пристально посмотрел на мальчика и не решился ничего сказать в ответ.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Когда Солтан вернулся с пастбища в Аламат, ему показалось, что здесь разучились улыбаться, что собаки перестали лаять, а петухи никогда не умели петь. Прежний веселый шум мальчишек не слышен.

Население Аламата теперь состоит, похоже, только из женщин, детей и стариков. Редко где увидишь мужчину. Тех джигитов, которые так холили коней, гарцевали на них, красовались у родника, ухаживая за девушками, уже не было.

Мать ходила грустная. За два месяца от отца была только одна треуголка, написанная чьей-то рукой, но подписанная каракулями отца. В письме не был указан адрес, отец обещал: «Ждите, напишу».

Вся их жизнь в Аламате теперь – ожидание. И днем и ночью ждут. Глаза целый день устремлены на ворота, на улицу – не идет ли почтальон? Он сейчас в ауле самый долгожданный человек… Пока он еще никому не приносил ужасную весть. Но это продолжалось недолго. Весть такая пришла: одноглазый почтальон, сам не зная того, вручил семье «А» – девочки Мариам – черную весть. И не успел он выйти с их двора, как услышал за собой горестные причитания, плач. Почтальон застыл у ворот не в состоянии сделать шага ни назад, ни вперед. А соседи уже бежали к этому двору, вбегали в ворота, обходя почтальона как чумного. Он стоял обгорелым столбом, готовым рухнуть; лицо у Одноглазого потемнело, тело сникло.

С того дня почтальон сделался сам не свой. Вручая письма, он уже знал по конверту, похоронка в нем или послание аламатца. Еще живого… Он, почтальон, стал для Аламата и желанным, и страшным человеком.

Услышав о гибели отца Мариам, Марзий помчалась соболезновать, Солтан – за ней вслед. Большой двор был полон стариков и женщин. Шайтан, растерянный и печальный, тоже оказался там. Они с Солтаном молча сели на сосновое бревно. Женщины навзрыд плакали в доме, старики сидели во дворе, опустив седые головы.

– Что сейчас с нашими отцами…-тихо сказал Шайтан.

Солтан не ответил, а вспомнил тот последний день на Бийчесыне, когда с ним прощался бледный, озабоченный отец.

В это время женщины вывели за руки во двор Мариам. Солтан и Шайтан подскочили к бледной, почти потерявшей сознание девочке, кто-то обливал ее лицо водой.

Через некоторое время она открыла глаза, провела рукой по мокрому лицу и увидела своих школьных товарищей, заплакала, причитая:

– А что же станет со мной, а как я буду жить без отца? А где мы найдем его могилу? А отомстили ли за моего отца?

Солтан и Шайтан, переполненные чувством жалости, не могли найти слов, чтобы утешить Мариам.

Уходя со двора, Солтан только и нашелся сказать ей, впервые называя «А» по имени:

– Будь мужчиной, Мариам!

Так первая трагическая весть с фронта потрясла весь аул. Но хорошие вести тоже шли. Такая весть в сентябре прилетела и в дом Солтана! Отец писал, что служит под началом генерала Доватора в кавалерийской части, был легко ранен, но снова в строю. Писал, что с ним ничего не случится, напоминал Солтану, что надо хорошо учиться, работать, помогать матери во всем. Он давал советы, чтоб именно надо сделать по дому к зиме. Это письмо окрылило! Солтан и мать ожили, работа по дому пошла веселее.

Серый служил Солтану отличную службу. Каждый день Солтан ездил на нем в лес за хворостом, за ними всегда гордо шагал «проклятый» баран, еле дыша от жира и своим устрашающим видом пугая встречных, хотя все знали, что вне дома он никого не трогает.

Пока Солтан собирал хворост, баран и Серый дружно паслись на полянке. Солтан приторочивал к ишаку – по бокам— две вязанки хвороста, туго затягивал ремни. Ишак стоял хмуро, не возражая, а у его носа скучал баран, спокойно жуя жвачку и как бы утешая друга. Затем отправлялись домой.

Так Солтан заготовил немало топлива на зиму. Привезет две вязанки дров и бежит к Тугану. А вечером домашние уроки.

Утром все сначала: чуть свет надо убирать в хлеву, выгонять скот за околицу…

В голове еще одна забота: не покидало беспокойство за сено. Он умеет косить, но когда этим заниматься? Бросать учебу никак нельзя, об этом матери и не заикнешься.

Спасибо, помог семьям фронтовиков завод: с помощью старших школьников завод заготовил понемножку сена и для этих семей.

Без Серого и без «проклятого» барана Солтану было бы скучно заготавливать хворост в лесу. А с ними не соскучишься! Однажды, когда Солтан уже набрал хворосту и собрался погрузить его, он увидел, что Серый и баран спят голова к голове мертвецким сном. Солтан всячески тормошил их, пинал, но они еле раскрывали глаза и снова засыпали. Ну и чудеса! Вдруг Солтан заметил, что от той мяты, которая росла рядом на полянке, не осталось ни кустика. И он понял причину беспробудного сна двух обжор: они объелись мяты! А все потому, что лопают подряд все, что подвернется, не раздумывая: то, что ест один, ест и другой. Пришлось дать выспаться, но и домой они брели сонные, шатаясь на ходу, как пьяницы, и удивляя прохожих.

…Наступили осенние холода. Люди перешли из летних комнат, от веселых, но ненадежных в стужу очагов, в зимние, с печным отоплением. У Лепшоковых во дворе было под навесом достаточно топлива на зиму, потому что и Марзий постаралась: запасла кизяк, сложила его рядом с дровами. Сена, наверное, при бережливом расходе хватит для коровы с теленком, перепадет кое-что и для единственного теперь барана и для ишака.

Марзий и Солтан сделали так, как советовал в письмах отец: зарезали всех семерых овец, чтобы не тратить на них сено, сдобрили мясо чесночно-соляным раствором, высушили его на солнце и ветре, затем Марзий сложила все это вяленое мясо в просторный деревянный закром и сказала:

– Этого нам хватит до возвращения отца, а там он снова заведет овец.

В большой кадке – запасенный еще с лета тузлук, масла Марзий запасла целый бурдюк.

Лишь после всего этого и полегчало у Марзий на душе. Теперь ее мальчик не будет голодать. Конечно, выручили и родители Марзий: дали про запас кукурузы и пшеницы. Ведь на рынке не купить, там сразу подорожало все.

Марзий упорно занималась хозяйством, обрабатывала вечерами овечью шерсть и ждала, ждала мужа. Она никогда не выключала круглый репродуктор, боясь пропустить что-либо о войне. Оттуда, из черной чаши репродуктора, шли тяжелые вести, они никого не радовали.

Аламат как будто оделся в траур. Сама природа надела его на аул: вот уже проходит зима, а с неба еще не упала ни одна снежинка, над голым темноватым аулом мечутся сильные ветры, их вой раздирает душу, наводит тоску.

В первую осень войны свадеб в Аламате не было. Вечно болтливая гармонь умолкла словно навсегда. Разве можно играть даже ради собственного успокоения, если у соседей горе? Обычай предков – не играть на гармони, когда у соседа беда, – соблюдался строго.

Солтан и Шайтан однажды шли по пустой Главной улице. У аулсовета сидели на завалинке несколько стариков, а перед ними стоял новый председатель, когда-то потерявший руку при падении с лошади. До ухода старого председателя в армию он, Хаджи-Сеит, работал секретарем Совета и своей левой рукой научился писать так ловко, что удивлял всех. Сейчас он обратился к старикам:

– Джамагат[23], наступает зима, нашим доблестным бойцам нужны теплые вещи: шубы, варежки, носки, шарфы…

– Что же, государство само разве не может одеть своих солдат? – сказал Кривая талия со злой усмешкой.

Старики посмотрели на него с недоумением, никто ему не ответил, а председатель продолжал:

– Так вот, дорогие мои, надо ли нам по этому поводу устраивать собрания, писать протоколы? Давайте обходить каждый дом. Объясним людям, и каждый будет рад помочь. Повернувшись к Кривой талии, председатель презрительно спросил: -А без тебя как-нибудь обойдемся. И мы, и государство!

– Можно, мы тоже пойдем по домам? – спросил Солтан у председателя, показав на друга.

– А как же! – одобрил председатель. – Дети фронтовиков…

Солтан и Шайтан взяли на себя Главную улицу, обещав привлечь для обхода весь свой класс и даже ребят постарше.

Значит, теперь у него, Солтана, еще одна забота. Да какая! Ради фронта! Уход за Туганом – это тоже для фронта. О том, чтобы готовиться к весенним конным состязаниям, на заводе уже не было речи, но весной Солтан непременно пойдет с табуном на горные выпасы – табунщиков не хватает.

Марзий замечала, что сын стал совсем взрослым: санки, альчики – все это забыто, он все время в заботах. У нее сжималось сердце, что детство у сына отнято, но она говорила себе: «Как же иначе, если каждый день, идя в школу и обратно, мальчик то и дело слышит плач и рыдания то в одном, то в другом дворе?» Похоронки не обходили Аламат стороной…

Но и жизнь брала свое: в Аламате произошла свадьба! Вернулся с фронта безрукий Батал, его любимая девушка ждала его, не отказалась от инвалида. И состоялась свадьба, но свадьба горькая – без гармони, без танцев, потому что кругом черный траур…

***

В одно из воскресений холодного декабря группа школьников во главе с Солтаном и Шайтаном приступила к сбору теплых вещей для воинов Красной Армии. Для этого Шайтан и один из школьников привели своих ишаков. Солтанова Богатыря решили не трогать, потому что за ним увязался бы и «проклятый» баран.

Начали обход Главной улицы со стороны горы. Вот дом номер один, хотя на нем никакого номера и не было. Шайтан крикнул, напустив на себя солидности:

– Эй, кто дома? – и постучал палочкой в калитку.

Собака сильно залаяла, заметалась по двору и стала царапаться в ворота.

– Хватит тебе, уходи, – сказал за воротами старческий голос, и калитка открылась.

Перед ребятами предстала пожилая, но стройная женщина со строгим морщинистым лицом и ясными глазами.

– Салам алейкум, тетя Хабий, – сказали ей хором ребята.

И когда она, приняв их «салам», пригласила во двор, Солтан начал:

– Тетя Хабий, сейчас зима…

– Вижу, сынок, что зима!

– Сейчас зима… на фронте нашим бойцам очень холодно, им трудно держать в руках оружие…

– А оно железное, – вставил Шайтан.

– Да, железное, – оттолкнул Солтан мешавшего друга. – Там все время идут снега и держатся морозы, а конникам Буденного и всем-всем бойцам обязательно надо каждый день идти в атаку. При любых морозах!

– Эх, сынок… Разве я не думаю об этом ночами и днями? Когда греюсь у печи, я думаю о своих сыновьях, о том, что им там холодно. Их у меня там трое. И хоть бы один был женат и оставил мне внуков! В этом году старший должен был жениться. И невесту присмотрели ему… Ох, заговорилась я, ребятки! А как же вы все это отправите?

– Кого? – не сразу понял Солтан.

– Теплые вещи!

– Председатель Хаджи-Сеит все знает, он отправит.

– Заходите в дом, дети мои, – сказала Хабий и, приподняв полы длинной мерлушковой шубы, пошла к крыльцу.

В доме она стала вытаскивать из большого сундука вещи.

– Я пересыпала их табаком, вы небось еще не нюхали его, расчихаетесь. Вот три крашеных полушубка моих мальчиков; они все были у меня как близнецы, рост в рост. Вот это их кожаные варежки, а это их сапоги со скрипом. Бывало, выйдут все нарядно одетые, богатыри! Глядишь им вслед – любуется душа. А сапоги у всех троих скрип… скрип… До сих пор так и стоит это у меня в ушах. А это их каракулевые шапки. Видите, какие? Их сшил лучший мастер…

Женщина продолжала вытаскивать и зимнюю и летнюю одежду, неумолчно говорила о прошлом, потому что она сейчас вся была там, в довоенном времени.

Шайтан перебил ее:

– Тетя Хабий, нам нужны только теплые вещи!

– Ну конечно! Как же это я… Заговорилась совсем…

Она аккуратно сложила вещи, связала их, а когда ребята дошли с тюком до порога, она чуть ли не закричала вслед:

– Стойте! Прочитайте-ка мне вот это письмо от моего младшего. От старших давно ничего нет, написали они мне только по одному письму. А может быть, Одноглазый затерял письма от них, вы не знаете? Говорите, если знаете!

Но что могли ответить ребята? Они знали только, что об Одноглазом ходят слухи, будто почтальон до поры до времени прячет похоронки, не каждому решается вручать их…

Хабий развернула письмо-треугольник от младшего сына, и Шайтан начал читать:

– «Пишет это твой сын Хасан, дорогая мама, который находится от тебя далеко. От братьев я все время получаю письма, они живы и невредимы, сам я тоже. Только один раз я был ранен, но это пустяки. Помнишь, в детстве я упал с чинары и не плакал, но тогда было даже больнее, чем сейчас, так что у меня все нормально. Я получил посылку от женщины из Сибири, а в ней были носки теплые, перчатки и все другое. Знай, дорогая наша мама, мы, вернемся живыми и здоровыми, победив фашистов, только ты береги себя!»

– Вот я стараюсь беречь себя, детки мои, чтобы вы возвратились не в пустой дом, не к холодному очагу, – сказала женщина, провожая ребят до ворот.

Погрузив вещи на ишака, ребята двинулись к следующему двору. Их встретила женщина средних лет, за которой выбежала целая орава детворы мал мала меньше. Двое малышей держались за подол материнского платья и робко поглядывали на пришедших. От мороза их ручки сразу стали красными.

– У меня их пятеро, – сказала женщина. – Я с ними одна, но, слава аллаху, их отец все время нам пишет, значит, и горя у нас нет! Не умрем с голоду, хотя сразу все подорожало. Готовых носков и варежек у меня нет, но я свяжу ночами, сама же и принесу к Хаджи-Сеиту. Так ему и передайте!

Когда ребята дошли до дома Мазана, оба ишака уже были нагружены. Шайтан и Солтан вошли во двор, оставив остальных за воротами. Сначала Шайтан повел друга в плотницкую. Его лицо стало сразу грустным.

– Вот, смотри, эти стулья остались недоделанными. Не успел отец… Заказчики молчат, но я хочу сам доделать стулья. Видишь – стамеска? Она лежит на том же месте, куда ее положил отец. Я ее трогать не буду, стану работать другой. А эта пусть так и лежит до возвращения отца. И почему от него ничего нет?

Солтан только сейчас заметил, как повзрослел его друг.

Потом они вошли в комнату.

– Мать, что у тебя есть из теплых вещей? Выкладывай, – по-хозяйски сказал Шайтан, глава семьи.

– Почему не с нашего дома начали? Я же тебе говорила, Шайтан ты этакий! – рассердилась Лейла, сняла с гвоздя висевшую наготове шубу, порылась и достала пару варежек.

…К полудню они добрались до дома аульного моллы.

– Он-то, думаю, рад, что кузнеца Идриса взяли на фронт и теперь никто не перебивает призывы муэдзина, – сказал Шайтан, перед тем как постучаться.

– Зато тетю Даум теперь не увидишь на крыше: ей прялось хорошо только под музыку кузнеца, – вздохнул Солтан.

– Вот уж не к добру, когда рыжий Шайтан появляется у ворот, – проворчал молла, выглядывая в щелку. – И чего это вы, бездельники, бродите по дворам, побираетесь? Чего ты хочешь, Шайтан, сын шайтана?

Шайтан за словами никогда не лез в карман.

– Я сын не шайтана, а красноармейца! Слышали, дядя молла? – сказал он и громко крикнул ребятам: – Пошли отсюда, его поповская ряса не нужна никому на фронте! В ней воевать никто не сможет…

Молла, отплевываясь, что-то ворчал им вслед, но ребята уже стучались в другой двор.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

Весной 1942 года, как всегда, коней готовили на Бийчесын. Отгон должен был состояться в июне. Но фронт все приближался к Кавказу, шли упорные бои за горный край. В Аламате поговаривали: завод подлежит эвакуации.

Эти слухи, как и сводки Совинформбюро, тревожили аламатцев. Никто не мог спокойно спать.

– Куда же мы теперь денемся? – плача, говорила Марзий Солтану.

Если бы он знал, что ответить!

Откочевка табунов в горы не состоялась. Этим уже было сказано все… Аламатцы готовились уйти от врага: кто к родне в соседние аулы, будто там можно скрыться от немцев, кто в леса…

Председатель Хаджи-Сеит созвал сход и сказал:

– Люди добрые, не надо бросаться в панику, все надо делать разумно. А что касается коней, то куда бы мы их ни отправили, они рано или поздно вернутся к нам. Врагу же мы ничего не должны оставить!

– Нас, что ли, вместо коней оставляешь врагу? – крикнул из толпы Кривая талия.

– Важно не где оставаться, а кем: советскими людьми! – ответил председатель.

– Значит, пусть Гитлер топчет нас, значит, Гитлера пропускают сюда? – зарыдала женщина.

– Гитлер никогда не будет хозяином здесь! – ответил чей-то старческий голос. – Придет, мы ему покажем!

– Нет, уж если ты такой джигит, то не допускай фашистов сюда, прегради им путь!

– Да замолчите вы! Какой из этого старика джигит? – вмешался кто-то в спор. – Деникинцам он, а не ты преграждал путь в свое время.

– Хватит, товарищи, надо все обсудить по-деловому, утихомиривал председатель. – Хлеб надо успеть убрать с полей, а зерно спрятать. Завод будет эвакуироваться в Закавказье. Дирекция отберет вместе с нами опытных людей, чтобы перегнать табуны через хребет. А наш Аламат жил и будет жить, если мы и при враге сохраним свое советское достоинство, свою честь, жизнь своих детей! Думайте над этим, люди… Над тем, чтобы мешать врагу всеми силами, какие у нас есть!

Солтан слушал затаив дыхание. Со схода домой он не шел, а бежал. Мимолетно заметил, как дошкольники-малыши шумно играли в альчики, и удивился: давно ли он сам был таким беззаботным?

Он заскочил в комнату, где на полке лежит в красном бархатном чехле сабля. Вытащил ее из чехла, затем из ножен, погладил ладонью, снова вложил в ножны и спрятал в чехол. Долго стоял посреди комнаты с саблей в руках, глядя в окно отсутствующим взглядом.

В газетах он видел фотографии немецких солдат, снявшихся возле виселиц, на которых казнили советских людей, или возле руин сожженных домов. Лица у фашистов были жестокими, звериными.

Он на минуту представил себе, как вот такой фашист входит к ним в дом, хватает саблю, к которой прикасались руки великого полководца, на глазах у Солтана убивает его мать, тут же фотографируется, а потом ловит Тугана, гарцует на нем по Главной улице Аламата с этой саблей на боку…

– Нет! – крикнул Солтан и выбежал в огород, чтобы поискать самое укромное место и зарыть там саблю.

…В конце июля, в одну из ночей, заводские табуны скрытно и неожиданно подняли и направили по дороге к Закавказью. Когда Солтан утром побежал на завод, там ни Тугана, ни других коней не оказалось. Непривычно пусто было в денниках, манежах, на территории. Впервые за свою жизнь Солтан заплакал навзрыд, безутешно. Припав к столбу в деннике Тугана, он рыдал и от горя, и от обиды: почему дирекция не отправила в путь и его, разлучила с Туганом? Откуда ему было знать, что дирекция завода пощадила мальчика, не решилась пускать его в далекий, трудный путь. Но если бы даже он знал об этом, разве ему стало бы легче на душе?

Солтан вернулся домой только к вечеру. Когда мать увидела его, заплаканного, печального, то подумала, что он получил страшную весть об отце, а чтобы не сказать об этом матери, где-то сам проплакал весь день.

Узнав истинную причину сыновьего горя, мать вздохнула облегченно, хотя знала, что разлука с Туганом для ее сына – большое горе.

– Не печалься, сынок! Встретишься ты еще со своим любимцем, – убеждала она его.

– Угнали, но я все равно его найду!

– Нет, сыночек, давай я поеду в Даусуз, скажу своему отцу, и он найдет тебе Тугана, вернет коня! – пообещала мать, сама не веря, что из этого что-нибудь получится, лишь бы удержать сына от безрассудного шага. – Ты ведь дорог не знаешь, где будешь искать тропу в это самое Закавказье, если оно, говорят, за семью горами…

Солтан не слушал материнских слов, а думал только об одном: как и где искать Тугана? А искать он будет. И найдет!

Наутро он пошел к деду Даулету и сказал:

– Из Даусуза пришла весть – заболел мой дедушка.

Я матери пока не хочу говорить, а то она станет переживать за своего отца. Хочу съездить сам и узнать, как там дела. Вот я и пришел за твоим конем…

– Что-то, вижу я, не очень складно ты рассказываешь, парень…

Старый Даулет помолчал, поглядывая то на юношу, то на жаркое июльское солнце. Он, видно, догадался о замысле Солтана. Но разве он сам поступил бы не так же? Вздохнув, дед сказал:

– Вот седло. А мой старый конь пасется где-то около завода. И без Тугана – слышишь? – не возвращайся в Аламат!

Дед подмигнул, а ошеломленный его догадливостью Солтан схватил уздечку и помчался за конем.

На жнивье ранних полей за конезаводом он увидел… Тугана! Солтан протер глаза и подумал со страхом, что начинает сходить с ума: ему мерещится то, чего нет. И будут теперь в Аламате двое сумасшедших – он и Джулдуз.

Все как наяву: Туган похаживает по жнивью, по-хозяйски сторожит свой косяк, изредка наклоняя голову и выискивая случайный колосок.

Солтан вложил пальцы в рот и два раза свистнул, чтобы разогнать это наваждение, этот сон. Туган вскинул голову, ринулся вскачь к другу, позабыв о косяке, и стал застенчиво тыкаться головой в его грудь. Солтан ощупывал коня, целовал его, говорил ему ласковые слова. Слезы радости омыли лицо Солтана. Он побежал к косяку. У кобылиц, как и у Тугана, был измученный, усталый вид. Значит, они всю ночь, а может, и больше шли назад, к Аламату, убежав от эвакуирующихся табунов. Не захотел Туган покинуть родные места и его, Солтана!

Солтан погнал косяк к водопою. Там он искупал Тугана, вычистил ему копыта. Выбрав лучший луг, он до вечера нас там косяк.

…Дней через десять вернулись табунщики, которые отгоняли табуны в Закавказье. Они и рассказали о Тугане. Рассказали, что когда они остановились на ночной привал, то еще с вечера заметили, как Туган беспокойно метался по табуну, кусая за ноги лошадей своего косяка. А утром табунщики недосчитались целого косяка! Туган увел его в обратный путь. Сначала подумали было на конокрадов. Но искать косяк в округе или гнаться за ним назад табунщики не могли: это были старики, да и тех не хватало. Где-то в районе Северной Осетии они заявили милиции о пропаже лошадей и продолжили свой путь. Судьба Тугана их волновала особенно: ведь он находился на особом учете и был известен коневодам всего Северного Кавказа.

Солтан взял на себя полную опеку над беглым косяком. Переживаний у него не убавилось, потому что вот-вот должен вернуться из командировки директор завода. Что он скажет? Не велит ли отправить Тугана с его косяком в эвакуацию?

А тревога в Аламате росла. Бои шли уже близко. В первых числах августа над аулом пролетели немецкие самолеты, но они пока не бомбили.

– Воздушная разведка, – объяснил дед Даулет женщинам и детям.

Аламат казался потревоженным пчелиным роем. Одни поспешно собирались в путь к родне, в самые глухие аулы. Некоторые старики, провожая молодых домочадцев, говорили, что сами они не покинут могилы своих предков, останутся тут умирать. А были такие, которые считали, что немец никого не тронет, поэтому не надо двигаться с места и разорять свои хозяйства.

Все, кто мог хоть как-то держать в руках оружие, ушли в районный партизанский отряд вместе с председателем аулсовета Хаджи-Сеитом. Теперь в ауле стало полное безвластие. На дверях заводской конторы повис замок. Директор сюда так и не вернулся.

Марзий ничего не могла решить, она боялась за сына: уж такой, как он, ни с какими немцами не уживется…

– Отправляйся к нашим в Даусуз и будешь жить там, пока проклятых не выгонят, – приказала было она сыну.

– Не поеду!

– Из-за этого проклятого коня? Так бери и его с собой, а кобылиц раздай людям. А то все равно их разберет немец.

– Нет, мама, я тебя не брошу и коней не раздам, – ответил сын твердо, и мать поняла, что ничто не заставит сына поступить иначе.

Как многие в ауле, Марзий и Солтан стали закапывать в потаенных местах все самое ценное из вещей и утвари, из продуктов. Спрятали и награды отца за годы работы на заводе.

Дом стал пустым, без уюта, без тепла, хотя августовское солнце палило вовсю.

Солтан ушел куда-то, и когда Марзий вышла во двор, в тени жалобно жались «эти». Нет, не Медный казан, а Самыр. Не «проклятый» баран, а ее Малыш. Не ишак, а любимый ослик. Марзий хотелось называть их теперь не «эти» и не шутливо-ругательными кличками. Ей было их жалко. Они во все глаза смотрели на хозяйку, как будто вопрошая: что за переполох в доме, почему стало так невесело во дворе? Мы хоть и бессловесные глупые существа, но чувствуем приближение беды и нам тревожно, – словно так говорили вопрошающие глаза «этих»…

Марзий, растроганная, кинулась с лаской сначала к Малышу, потом к его друзьям, обнимала их, ее слезы капали на шерсть животных.

Дедушка Даулет, Солтан и Шайтан тем временем держали совет: как быть с косяком? Ведь уже ясно, что немец будет здесь вот-вот. И решили: завтра чуть свет надо гнать косяк в Закавказье. Иного выхода нет.

Марзий не протестовала против такого решения. Во-первых, мальчик погонит табун не один, а с дедом, с ним он не пропадет. И потом, хорошо, что Солтан будет подальше от глаз проклятых, которые вот-вот нагрянут. Он сможет где-нибудь переждать, пока немцев прогонят из Аламата.

Она собирала сына в путь всю ночь: набила ковровые переметные сумы чем смогла, положила запас одежды.

Чуть свет, провожая сына, она вышла с ним за ворота. В бледной мгле они узнали торопливо приближающуюся согбенную фигуру человека: дед Даулет! Но почему он притащился сюда, если его дом ближе к заводу, а Солтан обещал за ним зайти?

Дед не промолвил ни слова, вошел в калитку их двора, зовя обоих жестом за собой, и сказал:

– Никуда мы не едем, мой мальчик! Опоздали! Слышишь, тыр-тыры тарахтят? Звери ненавистные уже здесь! По всему Аламату расставлены караулы…

– Что же делать с лошадьми, дедушка? Что теперь будет? – спросил Солтан взволнованно.

– Что будет? – произнес дед Даулет, входя в дом, где еле горела керосиновая лампа. – Видишь сам, мой мальчик, что будет. Из-за фашистов вернулись мы к нищим дедовским временам. Мы привыкли, что электрическая лампочка освещала наши дома, как солнце, а теперь и лампа еле тлеет, а совсем не станет керосина, засветим лучину, если только будем живы. Вот так и вся наша жизнь при них будет еле теплиться…

– Электростанцию-то наши разрушили, а зачем? – спросила мать.

– А затем, чтобы врагам не досталась. Затем, чтобы они во тьме сидели, затем, чтобы они ни один станок не могли завести в заводских мастерских и на фермах! Ну, а что касается коней, Солтан, то я придумал… Только не спеши!

Старик не сказал, что он придумал, но Солтан немного успокоился: значит, дедушка выручит, он все может.

Дед Даулет сидел у них долго, давал разные житейские советы на все случаи и пошел домой, когда первые лучи солнца озарили верхушки гор.

Старик шел по аулу, словно по чужим местам. Такое же, как вчера, удивительно чистое небо, золотое солнце, знакомые пышные сады, знакомые дома. Ничего не изменилось! А родного Аламата не узнать… Главная улица была, против обыкновения, совершенно пуста. Коров в этот день никто не выводил со двора, хозяевами на улице были разъезжающие на грохочущих мотоциклах зеленые люди, как их сразу же про себя окрестил дед. Да, да, зеленые, как змеи, люди. И он вспомнил появляющийся каждую весну у Змеиной горы огромный клубок змей. На том месте, где они клубятся, не увидишь ни единой травинки, там земля мертва от яда.

Лай встревоженных собак не умолкал, споря с шумом мотоциклов; слышались отрывистые, лающие звуки чужой речи.

Солтан выскочил со двора и пошел, таясь, за дедом. Старик шел медленно, слегка хромая и опираясь на полированную, с рисунками, палку. Он расстегнул ворот старенького темно-синего кашемирового бешмета, из нагрудного маленького карманчика вытащил серебряные часы, посмотрел на время. Темной летней войлочной шляпой отер лицо и шею. «Волнуется так, что даже вспотел, – подумал Солтан. – Куда он держит путь и что надумал предпринять с косяком?»

Дед не завернул в свой двор, а продолжал идти по направлению к заводу, где заперты в денниках кони. Солтан в душе ругал Тугана за то, что тот привел свой косяк прямо в руки врагу. Ругал и тут же оправдывал его: мог ли Туган не вернуться в Аламат, если он не хочет жить без своего завода, без своего Солтана?

Когда дед пришел на завод, у загона стояло человек десять фашистов с разинутыми ртами: они любовались Туганом, выпущенным из конюшни. Некоторые из них рассматривали его даже в бинокль. Они не заметили, как сюда подошел дед, а вслед за ним и Солтан.

Дед Даулет, заметив мальчика, нахмурил белые лохматые брови и шепотом приказал ему, чтобы он убирался домой.

Солтан не подчинился. Он хотел сам понять, что говорят немцы о Тугане и что собираются с ним делать.

Один из немцев, длинноносый, словно горец, и конопатый, обернулся к старику и на ломаном русском языке сказал:

– Конь отшень карош, конь есть кукла!

– Ми пастух, дай, ми пасем конь, -сказал Даулет, показывая на себя и Солтана.

Фашисты загалдели по-своему. В это время к ним подбежали двое аламатцев и заискивающе стали заглядывать им в глаза. Один – Солтан сразу узнал его – это Дугу, о котором говорили, что он дезертировал с фронта, а второй – Салимгерий, по прозвищу «Сушеный бараний бок». Этот, конечно, рад немцам, как и Дугу. Он когда-то, как помнят старики, владел несколькими домами в Кисловодске. Наживался, сдавая их внаем. Их у него отобрали.

Сушеный бок старался что-то объяснить немцам, потом забежал за угол конторы и выволок оттуда за руку молодую учительницу, подтолкнул ее к немцам. Та, бледная от гнева и страха, стала перед пришельцами и большими детскими глазами смотрела на них не мигая. Это был единственный человек в ауле, кто говорил на немецком языке. Сама она была родом из древнего аула Хурзук, а вуз кончала в Москве, вспомнил Солтан то, что знал по рассказам старшеклассников.

– Сучья дочь, переведи нашим благодетелям все, что я скажу! – суетливо приказал ей Сушеный бараний бок, ребра которого, казалось, можно пересчитать через его желтоватый бешмет, который висел на нем, как на пугале; аламатские острословы говорили, что бока ему высушила его собственная желчь. – Переведи, что весь наш аул ждал их с нетерпением. Еще переведи, что весь наш аул готов угодить им, что и стар, и млад рады служить этим дорогим гостям Запоминай, сучья дочь, и скажи им: если они, наши хозяева, доверят мне быть старшиной, то я поставлю перед ними на колени весь Аламат! Запомнила? Переводи!

Солтан с учащенным сердцебиением слушал все это и ждал, что же скажет молоденькая учительница. Она оглядела всех поочередно, ее черные глаза испуганно скользнули по немцам, и взгляд остановился на Солтане.

Сушеный бок зло подтолкнул девушку:

– Что, язык отнялся? Когда ты морочила головы детям, вбивая им советскую политику, то была говорливая! Да я повешу тебя собственными руками. Не молчи!

– Хорошо, я скажу! – произнесла девушка. Эта козлиная борода, – она показала на Салимгерия, решил поставить пред вами на колени аул Аламат, чтобы самому остаться на ногах. Он говорит, что аул вас ждал с нетерпением…

– А фрау тоже считает, что аул ждал нас с нетерпением? – спросил старший по чину фриц, перебив девушку.

Девушка ответила:

– Да, я знаю, что аул ждал вас. Война! Но ждал аул вас без радости. Разве вы не видите сами? А эти не в счет, – показала на двоих предателей. Молчит аул. И говорить с вами не захочет.

Немцы загалдели. Сушеный бок забеспокоился, заметив перемену выражений лиц своих хозяев… Он поднял костлявую руку на девушку. Она отпрянула.

Солтан, сам не свой от гнева, подскочил и схватил руку Сушеного бока. Дед Даулет не успел остановить юношу, который, стиснув руку предателя, говорил:

– Бросаться на женщину? Где ты это видел, если называешься горцем?

– Он уже не называется им, сынок, отстань от него! – приказал дед Даулет и оттянул Солтана в сторону.

Фашисты, посмеиваясь, ждали, чем же кончится такой неравный поединок. А когда он закончился, старший из них велел красному, как перец, Сушеному боку привести к вечеру в порядок директорский дом для комендатуры, отобрать у населения кур и индюков на обед фрицам.

Все это он заставил учительницу перевести и сказал ей:

– С сегодняшнего дня ты будешь переводчицей. Только не вздумай врать…

Сушеному боку не понравилось, что она сразу заняла такой пост, но ничего не поделаешь: без переводчика он и сам не сможет обойтись. Надо хитростью и лаской привлечь эту девку на свою сторону. Без нее он не сможет объяснить фрицам, что мечтает вернуть себе свои дома в городе!

На иссушенном лице предателя появилась заискивающая улыбка; он лебезил и перед фрицами, и перед переводчицей, обнажив единственный пожелтевший зуб.

А сейчас Сушеному боку приказано было зануздать Тугана. Предатель оробел.

– Я сумею! – выскочил было вперед Дугу. Он тоже мечтал о должности старшины и спешил выслужиться,

– Не мешай! – оттолкнул его Сушеный бок и покосился на Солтана: – Ты тоже не суйся. Я сам!

Он кинулся с уздечкой через изгородь. Кони шарахнулись от него, как от волка.

– Неужели он зануздает Тугана? – шепотом произнес Даулет.

Солтан даже засмеялся от такой нелепой мысли.

Туган насторожился, стал впереди забившегося в угол косяка. Глаза его горели, ноздри раздулись, он прядал ушами. «Нет, Тугана предатель никогда не поймает», – думал уверенно Солтан. Но его грызла тревога: что ждет коня впереди, как с ним намерены поступить фрицы?

Туган будто бы подпускал предателя к себе, но в последний миг легко отлетал прочь. Сушеный бок задыхался, был мокр от пота.

Скоро все это стало надоедать коню. Солтан видел, что Туган уже начал злиться; он был теперь, наверное, точно таким, когда на Бийчесыне затоптал волка.

Немцы сперва потешались над попытками Сушеного бока, улюлюкали. Но потом начали сердито покрикивать.

Боясь рассердить хозяев, Сушенный бок в отчаянии ринулся неосторожно к коню.

Туган ударил его грудью. Сухое тело предателя шмякнулось на землю, а Туган моментально перелетел чайкой через высокую изгородь. Немцы ахнули, один из них выхватил пистолет, чтобы выстрелить в мчавшегося прочь коня, но старший дернул его за руку и хмуро сказал:

– Спрячь, все равно конь будет наш, куда он денется? И разве можно стрелять по такому коню? Это сказка, а не конь! Он достоин стать подарком для самого фюрера!

Солтан кинулся было за Туганом, но Даулет удержал его, шепча:

– Стой, не спеши… Он живым не дастся в чужие руки, а к тебе все равно сам придет.

Показывая немцам на мечущихся в загоне кобылиц, не смеющих одолеть изгородь, дед Даулет сказал по-русски, забыв о переводчице:

– Конь кушай надо! Я даем, хорошо?

– Гут, гут, – одобрил старший.

Даулет открыл ворота, выпустил лошадей. На окровавленного, прислонившегося к изгороди предателя дед даже не посмотрел.

– Если потеряете хоть одну лошадь, то потеряете сразу обе свои головы, – предупредил немец через переводчицу уходящих за косяком Даулета и Солтана.

Лошади были обеспокоены отсутствием своего вожака, но они голодны. Они охотно стали пастись. Старик велел Солтану сесть рядом с ним на луг и выложил свой план:

– Будем пасти с тобой вот так еще два-три денька, а потом я уведу косяк в Закавказье!

– Но ведь всюду немцы…

– В горах я знаю такие тропы, которых ни один немец и даже ни один предатель не знает! Уж что-что, а наши перевалы мне знакомы вот так, – показал он пять пальцев своей жилистой руки.

– Я все думаю о Тугане. Где его искать?

– Посмотришь, он сегодня же вернется. Разве ты его не знаешь? Он никогда не оставит свой косяк, – успокоил Солтана старик и стал планировать свой поход через горы. – Перегнать коней нетрудно. А потом… буду жить за перевалом у друзей-абхазцев. Моя старуха переберется к семье сына. Что касается тебя, ты должен быть дома с матерью. А Тугана я уведу, в моих руках он не пропадет…

«Туган, конечно, будет в верных руках, – думал Солтан, но как же старика отпускать одного?» Нет, он, Солтан, пойдет с ним за перевал! Мать поймет, что так надо. Сам старик не справится в пути с Туганом.

– Сынок, ночью тебе надо будет укараулить Тугана, чтобы он не попал к проклятым в руки, – посоветовал старик.

– Я уже думал об этом, дедушка, – ответил Солтан с готовностью.

– Он придет, я полагаю, с той стороны, – произнес Даулет, протягивая руку с четками на север. Потом посмотрел на четки так, как будто видел их впервые, и сказал дрогнувшим голосом: – Сорок лет я читаю молитвы, прося аллаха, чтобы он берег нашу землю, каждого честного человека, чтобы был людям мир. Но что же это, сынок? Мои четки за сорок лет я перебрал пальцами миллионы раз. Так почему аллах не услышал мои молитвы?

Добрые растерянные глаза старика смотрели вопросительно на Солтана, но тот вместо ответа пожал плечами.

Солтан всю ночь караулил в кустарниках за околицей аула, но Тугана так и не дождался. Шатаясь от бессонницы, он отправился на завод.

Он явился туда в час, когда обычно выгоняют пасти табуны. Тут же подъехал на своем стареньком коне и Даулет. Но что это? Туган стоял на привязи у длинного толстого бревна. Мало того, что привязан он железной цепью – железные путы бренчали на его ногах.

У Солтана потемнело в глазах. Он хотел кинуться к коню, но старик Даулет схватил его за рукав и шепнул:

– Сейчас мы ничего не сумеем сделать… Имей терпение!

Солтан повиновался. Он не мог смотреть в сторону Тугана-было стыдно перед ним, что он здесь, рядом, а помочь ему не может.

Туган и плененный держался гордо, с прежним огоньком в глазах. Он не покорился, озирался во все стороны. Увидев Солтана, он встрепенулся, радостно заржал. Но подойти к нему нельзя: он привязан прямо под окном коменданта.

Как могли его заарканить? С какой стороны аула он появился ночью? Ни Даулет, ни Солтан не могли ничего понять.

Старик с разрешения немецкого солдата открыл ворота и выпустил тугановский косяк. Туган высоко поднял голову, зазвенел цепями, призывно заржал. Кобылицы окружили своего вожака, но Даулет быстро отогнал их, повел на луг, а Солтану приказал остаться здесь, чтобы понаблюдать, как поступят с Туганом.

Не удержавшись, Солтан приблизился к коню. Но из дому вышел здоровенный солдат, рявкнул на Солтана, отпихнул его в сторону, а потом вынес седло и начал было седлать Тугана. Тот упорно не давался, попытался куснуть солдата, пятился, насколько это ему позволяла цепь. И все же фашист оседлал Тугана. Еще бы, закованного в цепи!

«Но пусть теперь этот фриц попробует снять с шеи Тугана цепь и надеть ему уздечку», – утешил себя Солтан. Так и есть, не получается у фрица!

Вышли комендант и другие немцы, они окружили коня, любуясь им. Откуда ни возьмись, появился и забинтованный Сушеный бок.

Каждый из подвыпивших немцев старался зануздать коня, но ни один не мог надеть на него уздечку.

– Это не конь, а шайтан, его убить мало! – крикнул хрипло Сушеный бок и схватился за рукоять кинжала.

Комендант заметил это и произнес сердито:

– Переведите этому дураку: я убью собственноручно того, кто убьет коня. – Обходя коня кругом и цокая языком, комендант приказал: – Бейте коня до изнеможения, чтобы он покорился!

Детина, который седлал Тугана, вооружился плеткой, поплевав на ладонь. Солтан крикнул не своим голосом:

– Дядя немец, я надену уздечку, только не бейте его!

– Такой… мальчик? – удивленно сказал комендант, подбирая слова. – Карашо, отшен карашо!

Сушеный бок подобострастно подхватил:

– Он сможет! Конь понимает этого босяка!

Комендант подтолкнул Солтана. Мысль Солтана работала лихорадочно. Вот настал момент, когда можно увести Тугана! Ну, смелее!

Он надел уздечку на коня, отшвырнув цепь. Снял путы. И сказал:

– Под таким седлом Туган будет скакать неохотно. А его седло у нас дома. Объясните же дяде коменданту! Я сейчас, очень, очень скоро буду здесь…

Он вскочил на коня. Комендант приказал ему вернуться побыстрее и хлестнул плетью коня, а заодно и ногу Солтана. Туган метнулся прочь молнией: он в первый раз в своей жизни получил такой удар плетью.

Вмиг промчавшись по Главной улице Аламата, конь сам круто остановился у дома своего друга. Солтан быстро соскочил, ввел коня во двор и спешился, чтобы успеть сказать матери, куда он сейчас хочет податься, и попрощаться с ней. Но мать еще не спустилась с крыльца, как во двор влетел верхом новоиспеченный староста Сушеный бок. Помахивая плетью и трусливо озираясь по сторонам, он прикрикнул:

– Скорей переседлывай, паршивец! Ждут.

Увидев под навесом седло, к которому направился Солтан, он насторожился:

– Сукин сын, это разве седло Тугана? Я всегда видел его на коне твоего отца.

– Я лучше знаю! – ответил Солтан и понес седло к коню.

– Брось! Это седло твоего красного отца! – соскочил Сушеный бок с коня.

– Объяснил бы тебе кое-что мой отец, но его нет: он бьет твоих фашистов!

– Змееныш, да я вздерну тебя на виселице вместе с твоим другом Шайтаном! Зачем обманываешь благородных людей?

Марзий сошла с крыльца и кинулась к предателю:

– Это ты обманываешь благородных людей всего аула, лебезишь перед зелеными змеями! Ты! Зачем ты напал на мальчика, как будто он тебе ровня? Я сумею защитить своего единственного сына, тебя не побоюсь!

– Ты бы лучше помалкивала… трусливо отступил Сушеный бок. – Забываешь, что твой муж воюет против фюрера!

– Чтоб этого фюрера-мюрера с тобой вместе я видела в саванах! Сказала я тебе: отстань от мальчика…

Но мальчик тем временем уже переседлал коня и сидел верхом.

– Прочь с дороги! – крикнул он, наезжая на предателя. – Мама, за меня не беспокойся!

Конь выскочил за ворота, и, пока староста взбирался, охая, на свою лошадь, Солтана след простыл. Да и какой конь мог бы догнать Тугана!

Марзий до вечера не особенно волновалась за сына. Она наглухо заперла ворота, чтобы эти «проклятые фюреры» не ворвались во двор. Они уже один раз наведывались, отбирая в домах яйца, кур, гусей, индюков.

С наступлением темноты тревога в душе Марзий усилилась. Куда же ускакал сын? Как он оказался с Туганом? Марзий до боли в ушах с крыльца прислушивалась, не раздастся ли цокот копыт.

Скачет чей-то конь… Нет, это не Туган. Это примчался Сушеный бок. Его глазки поблескивали в темноте, когда он, склонясь с седла, спросил через забор:

– Где твой сын?

– Как где? Не ты ли сам за ним приезжал и говорил: «Ждут»?

– Где твой сын, проклятая женщина? опять спросил Сушеный бок, хлестнув плетью по забору.

– Эх, ну и мужчина! Уже и обычаи наши забыл? Кто из горцев разговаривает с женщиной вот так? Да что с тебя взять… Когда человек продается, то продается, видно, со всеми потрохами. А ходил ведь раньше тихонький, с улыбочкой, кланялся каждому, чуть ли не ломая свой сушеный бок. Теперь же вот каким стал! Если тебя «фюреры» сделали тамадой, не думай, что Аламат примет это!

– Тебя не спросили!

– Сгинь с моих глаз! Я открою против тебя женскую войну, проклятый! Это ты виноват, что моего мальчика до сих пор нет дома! Куда он делся? Что ты с ним сделал? – вскричала разъяренная Марзий и подняла над головой пузатый глиняный жбан, готовясь запустить им в старосту.

– Опомнись, змея! – пришпорил коня и отскочил от забора Сушеный бок.

Он получил дерзкий отпор при исполнении своих служебных обязанностей. Пришлось отступить перед этой ведьмой, готовой поднять «женскую войну», которая позорна для такого паршивого горца, как Сушеный бок.

Марзий не радовалась своей победе. Она опустилась на ступеньку крыльца и заплакала. Куда девался сын? Несдобровать ему теперь. Натворит он беды…

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Шайтан проснулся, вышел во двор и огляделся. Мать доила корову; не выпущенные куры беспокойно выглядывали из-за решетчатой дверцы, ишак дремал стоя, собака лениво зевала, потягивалась.

Солнца еще не было даже на верхушках гор. «И наверное, не будет», – огорчился Шайтан. В воздухе висела какая-то серая хмарь.

Нигде ни звука, как будто в Аламате нет ни одной живой души.

«Надо, чтобы сестренка и братец сходили на кукурузное поле, – решил Шайтан, теперь самый ответственный за семью. – Если не разгонят, как вчера, то они принесут хоть полмешка початков. Полицай Дугу вчера разогнал всех, сам хочет поживиться, а заодно и выслужиться перед фрицами…»

Лейла встала с подойником из-под коровы, а теленок тут же уткнулся в пах матери, весело играя черным кончиком хвоста.

Выгонять коров на луг боялись, да и пастух боялся водить аульное стадо. Лейла бросила перед коровой собранную с огорода траву и запечалилась:

– Аллах, зачем допускаешь такую несправедливость? Кругом благодать, щедрое августовское лето, трава на выпасах по пояс, а бедные животные голодают! Урожай, выхоженный нашими руками, теперь собирают для себя несколько продавшихся подонков… Зачем ты это допускаешь, боже?

Шайтан спустился в просторный подвал-плотницкую. Он все никак не удосуживался доделать стулья, которые начал мастерить отец. Не то что не удосуживался, а не умел, хотя и не признавался себе в этом. Только теперь он понял, каким все же мастером был отец. Жаль, что Шайтан плохо учился у него ремеслу. Ничего, при желании можно освоить все. Вернется отец – порадуется за сына.

Так думал Шайтан, работая то стамеской, то рубанком, то пуская в ход кисть, макнув ее в жестянку со столярным клеем.

Надо было покрасить уже готовый стул. Шайтан начал шарить в поисках краски. Он заглядывал в жестяные банки, в которых остались только следы засохшей краски, искал и в деревянных ведерках. В одном из них он нашел завернутую в тряпку подкову, долго смотрел на нее. Отец нашел ее где-то на дороге, а такая находка – добрая примета. Шайтан бережно завернул подкову и положил ее на место.

Наконец он нашел на дне старого ведра какую-то не то бордовую, не то красную краску. Начал красить, но как он ни старался дотянуть, краски не хватило, часть стула осталась белой. «Ничего, можно сидеть и на недокрашенном», решил он, хотел вынести стул во двор, чтобы на солнце высохла краска. Но в эту минуту в подвал поспешно спустилась озабоченная мать.

– Сынок, соседка сказала, что полицаи собирают кур для зеленых и что…

– Кто ей сказал, мама?

– Ей сказала ее соседка, а той соседке – ее соседка, а этой – та, к которой полицаи уже ворвались во двор и начали ловить кур!

– Что же делать, мама? – спросил Шайтан, вытирая краску с рук шерстяной тряпкой.

– Все спешат резать своих кур, сынок!

– Объедимся, мать!

– Пусть лучше фрицы и полицаи объедаются? Конечно, не успеем мы насушить курятины, зато куры не достанутся змеям зеленым!

– А кто же будет резать кур, мама?

– Как кто, сынок? Это мужское занятие. Надо, сынок, надо. Ах, семнадцать моих курочек… Как они хорошо неслись! Разорение всем и всему принесли зеленые!

И в других дворах, где успевали, резали кур-кормилиц. Полицаи, чертыхаясь, шарили по курятникам и уходили ни с чем. Они растерянно докладывали разгневанным фрицам: «В Аламате вдруг на кур напала страшная эпидемия».

Это была «женская война» Аламата против ненавистных пришельцев, но она их только озлобила еще больше.

…Шайтан взял подсохший стул и отправился с ним к заказчику. Хороший стул! Ничего, что краски не хватило, люди поймут, что сейчас не до красоты. Главное то, что он, Шайтан, не оставляет на полпути отцовскую работу.

По Главной улице промчался в сторону школы фашист на мотоцикле.

– У-у, зеленый… Как гадюка! – прошептал Шайтан и, глядя фашисту вслед, подумал, что Туган запросто мог бы обогнать этого паршивого мотоциклиста.

Шайтан вошел во двор заказчика. Там на завалинке сидел старик с внучкой и уже в который раз заставлял ее перечитывать письмо своего сына. Та, второклассница, уже давно наизусть знавшая содержание отцовского письма, выпалила скороговоркой, не глядя на бумагу:

– «Дорогой отец, дорогая мать, жена моя и доченька! Я жив и здоров. Мы временно оставляем город, но отберем его назад обязательно. Писать некогда, спешу. Передайте привет…» – И девочка протараторила длинный список родичей.

Старик заметил Шайтана только после того, как аккуратно сложил письмо в треугольник и спрятал его в карман бешмета.

– Вот, сынок, последнее письмо от сына, – сказал он печально. – Может, он написал нам и еще, но почты нет, радио нет, газет нет… Живем как в мешке. «Новый порядок» называется…— Увидев стул, он усмехнулся: – Отцовскую школу не забываешь, сынок? В жизни надо уметь делать любую работу, тогда тебя полюбит жизнь. Ну, а краска – это ничего. Докрасим после войны! Сейчас я думаю только о том, чем бы я, старый, мог здесь помочь нашей победе на фронте? Эх, старость, старость…

Попрощавшись с дедом, Шайтан вышел со двора. Слова старика «чем бы я мог помочь победе?» обожгли ему сердце. Старику мешает старость, это понятно. Но разве такие, как он, Шайтан, или его друг Солтан так уж бессильны? Надо что-то делать. Надо договориться с Солтаном, что делать. Но где он? Марзий считает, что он поскакал в Даусуз к ее родителям.

Во дворе Лепшоковых Шайтан увидел ишака, «проклятого» барана и Медного казана, уныло глядящих в открытую дверь летней комнаты. «Есть хотят, ждут», – понял Шайтан и не осмелился подойти поближе, потому что голодный баран может оказаться особенно драчливым. Шайтан, как всегда, свистнул два раза, вызывая Солтана. Но вместо него вышла неузнаваемая сегодня Марзий: глаза ее распухли от слез, лицо было бледно, она выглядела постаревшей лет на десять. Марзий медленно спустилась по ступенькам. Шайтан растерялся и молчал, переминаясь на месте. Марзий зарыдала навзрыд, обхватила рыжую голову мальчика и запричитала:

– Шайтан, Шайтан, мой дорогой, Солтана все еще нет! Вот уже неделя, как его нет! В Даусузе он тоже, оказывается, не появлялся. Смерть к моим детям, вижу, приходит всегда через коней…

– Да что вы, тетя Марзий! – ужаснулся Шайтан. – Что вы спешите хоронить моего друга? Туган его на себе из любой беды вынесет!

Опустившись на седло Богатыря, Марзий вытерла фартуком покрасневшие глаза и сказала:

– А несчастный дед Даулет, разве его не жаль? Исчез, но на второй день после моего мальчика, да еще, говорят, с косяком! Каково ему, старому, в опасной дороге!

– Весь аул радуется, что он сумел увести коней! – сказал Шайтан. – Говорят, здорово ищут его зеленые. Привезли откуда-то ищейку, пустили ее по следу, а она уперлась в Кубань и заскулила. Ушел дед! Уж на горных-то тропах его никому не найти.

– А с моего дома полицаи глаз не спускают, – пожаловалась Марзий. – Сушеный бок и этот второй пройдоха, Дугу, для которого в Аламате даже и прозвища пожалели, то и дело вертятся возле ворот и угрожают мне, как будто я прячу бедного мальчика, раз они его ищут, а? – уставилась она на Шайтана с надеждой.

– Гоните их «женской войной»!

– Нет, я радуюсь, что они приходят!

– Как так?

– Раз ищут – значит, мой мальчик жив! Ведь так?

– А ведь правда! Конечно, жив! – обрадовался Шайтан. – Он таится где-то с Туганом, а Тугана и пуля не нагонит!

Шайтан думал о друге с завистью. Как только в ауле появились фашисты, мать Шайтана Лейла всеми заклинаниями старалась удержать сына при себе, во дворе, чтобы он не натворил чего-нибудь и не попался в лапы полицаям или фрицам. Он очень жалел мать, делал все, чтобы ее не огорчать. Но Шайтан есть Шайтан, его терпению тоже должен настать конец…

Он строил, слушая Марзий, планы поиска друга. Марзий перебила его мысли:

– Приходил и Кривая талия, разными хитростями пытался выведать у меня, где сабля маршала. Так и сказала бы я ему! Если, говорит, зарыли ее, она заржавеет, и подарок большого человека потеряет свою цену… Я ответила ему: с каких пор ты надумал заботиться о вещах в моем доме? С тех пор, как нанялся в полицаи к зеленым? Вон, говорю, из моего двора, и подозвала было Малыша, чтобы тот поддал ему рогами в мягкое место, но испугалась за Малыша: ведь у Кривого пистолет. Удержала барана за рога. Кривой убрался, но сказал, что я еще вспомню свои слова. Ой, Шайтан, Шайтан, что-то страшное надвигается на мой дом…

«Только ли на ваш дом, тетя Марзий!» – хотел крикнуть Шайтан, но промолчал.

***

Во дворе немецкой комендатуры необычайно много народу: старики, инвалиды, женщины, дети. Еще издали Шайтан услышал шум, голоса возмущения и плач женщин.

Он проскользнул сквозь толпу. Труп! Он лежал на голой земле. Труп несчастной полоумной Джулдуз, которая всю свою жизнь занималась замыканием чужих дверей. Не раз бывало, что она замыкала и директора завода – вот в этом же доме. Но никто в Аламате, в том числе и директор, не мог всерьез сердиться на бедняжку.

По старой своей привычке она и сегодня чуть свет пришла сюда и кинулась к дверям, к дверям коменданта. Не успел караульный и спохватиться, как она ловко вдела в отверстия пробоя какую-то железку и кинулась прочь. Но ее настигла фашистская пуля…

Так несчастная Джулдуз стала первой жертвой оккупантов в ауле.

В Аламате любили незлобивую Джулдуз, заботились о ней, кормили.

Толпа бурлила. Говорили по-разному, но все сводилось к одному: фашисты зверье.

– Как можно стрелять в беззащитную? Только бешеный сделает это!

– За что убили ее? Ведь и у нее душа была…

– Эх, будь сегодня здесь наши джигиты, они показали бы этим выродкам…

– Джамагат, давайте подадим жалобу на коменданта! Неужели на шакала не найдется управа!

Последние слова, сказанные кем-то, Сушеный бок и Кривой встретили хохотом, который означал: нашли, дураки, на кого искать управу!

Комендант потребовал перевода. Заплаканная учительница немецкого языка, у которой фашисты взяли расписку, что она не уйдет из аула, перевела. Тот побагровел от злости, вытащил пистолет, выстрелил в воздух и закричал:

– Прочь с глаз, советская сволочь! Перестреляю всех!

Эти слова не требовали перевода. Но люди не разбежались, как цыплята, а стали расходиться медленно, с достоинством. В их глазах можно было прочитать презрение и к фашистам, и к смерти, которой их старались напугать.

Впереди толпы везли на повозке тело Джулдуз, чтобы пристойно предать его земле.

Шайтан видел, какие суровые у всех лица. Он шел и думал, что полицаи и даже сам комендант держались сегодня не очень уверенно. Неужели они боятся Аламата, имея столько оружия? Значит, есть и у Аламата какая-то сила… Но в чем она? Как ее пустить в ход?

Смерть девушки всколыхнула аул. Если были такие, которые до сих пор считали фашистов за людей, то теперь и они примкнули к возмущенной толпе, шли вместе со всеми на похороны. У дома и в доме Джулдуз стоял великий плач.

– Был бы наш здесь, он бы отомстил за тебя! – выкрикнул кто-то, и Шайтан узнал голос жены кузнеца Идриса.

– Когда Несчастная приходила к нам, наш всегда мне говорил, чтобы я давала ей самый лучший кусок! Это говорила Лейла, мать Шайтана, и он вспомнил: да, так всегда и бывало.

– Горе, горе всему аулу! В каждом доме горе! Люди добрые, скажите, что же мне делать, где мой единственный мальчик? – рыдала Марзий. – Может, и он где-нибудь лежит, сраженный такой же пулей?

Шайтан не вынес этих слов о своем друге и хотел убежать, но один из стариков остановил его:

– Сынок, собери своих друзей, найдите лопаты и идите копать могилу. Я пошлю с вами кого-нибудь из взрослых, он покажет, как это делается.

У Шайтана сжалось сердце. Копать могилу… Никогда не приходилось ему делать такое. Но он не показал виду и пошел выполнять поручение. Он – мужчина, он должен пройти и через это.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Исчезновение красавца коня, которого какой-то «мальчик» увел прямо из-под носа, не забылось фашистами. Комендант, вспоминая о Тугане, рвал и метал. Он, Фриц Клаус, а не кто-нибудь другой послал бы коня в подарок самому Гитлеру. Фюрер был бы доволен таким подарком с Кавказа!

Клаус ходил по кабинету большими шагами, заложив руки за спину. На его бледном лице играли желваки. Его взгляд остановился на небольшом портрете Гитлера, он висел над столом, покрытым зеленой суконной скатертью. Коменданту показалось на миг, что глаза фюрера выкатываются от бешенства из орбит. Хоть просто и померещилось это, но мясистые ладони Клауса вспотели от страха. Он приказал вызвать переводчицу и этого глупого старосту, который только и знает, что хлопочет о каких-то своих городских домах, как будто коменданту больше нечем заниматься.

Комендант окинул взглядом переводчицу, подумал о ней, что у нее глаза как у затравленного волчонка, брезгливо покосился на старосту.

– Переведи ему, – приказал он девушке, ткнув пальцем в сторону старосты, – если он, наконец, не разыщет мне коня Тугана с его всадником – неделя сроку! – я буду знать, как с ним поступить… Сколько дней прошло, а этот мерзавец не выполнил моего приказания!

Переводчица начала говорить, и заискивающая улыбочка стала сползать с лица Сушеного бока.

«Чем бы задобрить коменданта, утихомирить сейчас его гнев?» – лихорадочно думал староста. И придумал:

– Герр комендант получит Тугана, а в придачу – саблю, буденновскую саблю!

Имя Буденного насторожило коменданта, но он не понял, о чем идет речь, посмотрел вопросительно на переводчицу.

– Переведи ему, – заторопился Сушеный бок, – что маршал Буденный бывал здесь, а однажды он прислал саблю этому самому паршивцу Солтану за то, что тот выращивает такого коня!

– Вот как! – повеселел комендант.

Воображение его разыгралось: он отправит фюреру Тугана, а также саблю советского маршала, имя которого известно фюреру! Такого умного подарка фюрер наверняка ни от кого с Кавказа не получал. Уж тогда-то о Фрице Клаусе будут знать в ставке Гитлера!

– Гут, гут! -ласково похлопал Клаус старосту по плечу и велел сказать ему, что он, староста, может переложить на своих помощников все дела: составление списка семей служащих в Красной Армии, сбор скота для нужд армии фюрера и прочее. Сам же он пусть занимается поиском коня и сабли.

Комендант махнул рукой, давая понять, что разговор окончен. Переводчица вышла сразу, а Сушеньщ бок задержался и дал понять коменданту, коверкая русские слова, что переводчица может выболтать все их планы, помешать делу.

– Герр комендант, – лепетал он, – ее домой не найда… Пусть задержайт…

«Какие уж там у тебя, безмозглого, планы…» – с презрением подумал Клаус и жестом велел старосте убираться. Переводчица предупреждена, что в случае разглашения любого разговора коменданта она будет расстреляна. Но кто их поймет, этих советских людей, фанатиков? Надо будет приказать, чтобы следили за девкой построже.

В коридоре комендатуры староста натолкнулся на Шайтана и обрадовался этому: на ловца и зверь бежит, ведь это друг Солтана.

– A-а, Шайтан! Ты ко мне или к начальнику нашему? – спросил староста, изображая на лице подобие улыбки.

Впервые за свою жизнь Шайтан обиделся за то, что его назвали Шайтаном. В устах Сушеного бока это звучало как оскорбление.

– Я вам не Шайтан, а Мурат Данашев!

– О-о, знаменитый Мурат Данашев! Честь имею кланяться, – сказал староста насмешливо. – Ну, пойдем в мой кабинет.

Они зашли в маленькую обшарпанную комнатку. Сушеный бок важно воссел за дряхленьким столиком и начал с умным видом перебирать бумаги. Шайтан разглядел, что одет он теперь в добротный кашемировый бешмет, перетянутый наборным поясом. Усики подбриты и стали узенькими. Когда он говорит, они шевелятся на губе, как два дождевых червя. А борода у старосты все такая же козлиная. От тяжести висевшего на поясе пистолета чуть не переламывается талия старосты. Костистые бока сплющены. Верно прозвали его в Аламате Сушеный бараний бок.

– Ты что, пришел стоять столбом, чтобы на тебя фонарь повесили? – ухмыльнулся Сушеный бок, довольный своим остроумием.

Шайтан мог бы сострить в ответ получше, но он сдержал себя, чтобы не испортить задуманный план.

– Я пришел просить работу, – покорно сказал он. Корову у нас ведь отняли…

– Не отняли! Это вы оказали помощь великой армии фюрера! Ясно?

– Дома есть нечего. Хочу зарабатывать на хлеб.

– А ты не забыл, что являешься сыном красного солдата? Может, сделать тебя за это комендантом? Или старостой?

– Нет, старостой только ты один во всем Аламате сможешь быть, – не удержался Шайтан сказать дерзкую двусмысленность.

– Что-то ты много болтаешь, парень. И все же я тебя выручу. Запомни: выручу. Дам хорошую должность будешь чистить конюшню комендантского коня. Старый негодяй Даулет надеялся, что я не найду доброго коня для нашего благодетеля, угнал косяк. Нашел я коня для коменданта. И Даулета найдем! И людей найду для работы с немцами! Вот ты же пришел! Сам пришел!

– А Тугана найдете? – осторожно спросил Шайтан.

– И этого трижды проклятого Тугана найду! вскочил Сушеный бок.

– Сколько же я буду получать за работу и конюшне?

– Сколько дам, столько и будешь. Но знаешь что, мальчик? Есть возможность заработать много марок, наклонился Сушеный бок к Шайтану. – И Солтан мог бы зарабатывать, если бы не удрал с конем.

– А может быть, он уже сидит, арестованный немцами?

– Э-э, голова у тебя варит плохо! Если бы Солтана поймали, конь был бы уже у нас. Разве не понятно? Так-так… Значит, ты о Солтане ничего не знаешь?

– Как же мне заработать много марок? – напомнил Шайтан.

Староста задумался. Глаза его хитро сощурились, он приосанился, выпятил тощую грудь и спросил:

– Кто я?

– Ты – Суше… староста!

– Глава целого аула! Хозяин! Так? Значит, и вид я должен иметь. Если бы у меня вот здесь, на моем боку, висела красивая сабля…

«Вот оно что! -догадался Шайтан. – Ему зачем-то понадобилась сабля Солтана!»

– Но я-то что могу сделать? – прикинулся непонимающим Шайтан.

– Ты? Ты мог бы достать мне самую красивую саблю и получить за это много денег, а?

– Самая красивая сабля у Солтана.

– Молодец! Соображаешь!

– Но кто знает, где она?

– Как где? Не иначе, как закопана в их собственном огороде.

– А может, и нет?

– В собственном, в собственном! Никто в чужом огороде не закапывал свое добро. Весь Аламат хоронит добро на огородах. Разве Марзий умнее других? Мы можем перерыть весь ее огород, но с этим и за неделю не управишься. А ты присмотрись, а ночью тихо-тихо выкопай ее и принеси нам. Разнюхай у Марзий, где она что прячет, полазий по огороду. Ты ведь у них свой человек!

– Да мне ведь и в конюшне работать тогда некогда будет… И зачем работать, если столько денег за саблю получу!

– Ладно, ладно, в конюшне поработает и Дугу, а ты только добудь мне саблю! А проболтаешься – шею сверну, последнее у вас в доме отберу. Иди!

Сушеный бок был доволен беседой, хотя и не очень верил Шайтану. Кривую талию он послал по аулам района, чтобы выведать что-нибудь о Тугане и его всаднике. Ведь не мог же конь провалиться сквозь землю? Кто поможет отыскать коня, тому велено обещать кучу денег…

Шайтан шел по Главной улице из комендатуры и отплевывался. Задуманное он, правда, осуществил: узнал, что Солтан не пойман, узнал, что затевает Сушеный бок. Еще он понял, что саблю надо перепрятать, если она закопана в огороде. Но где же «Вечный всадник», где Солтан? Если он и в самом деле «Вечный всадник», как прозвал его сам Шайтан, то Солтан и сейчас непременно на коне!

Когда Марзий узнала от Шайтана, чего хотят зеленые, она всплеснула руками, растерялась.

– Тетя Марзий, – успокоил ее Шайтан, – я так перепрячу саблю, что никто не найдет. – Надо выкопать ее, Сушеный бок знает, что она спрятана на огороде.

– Откуда? Солтан только со мной поделился секретом!

– Староста просто догадывается. Он даже может приказать полицаям перекопать весь огород!

– Чтоб его самого закопали в эту землю! Но ведь его труп земля не примет!

Она мучительно долго думала, а потом решилась:

– Сделаем, как ты задумал, Шайтан! Солтана нет и нет, а кто же еще спасет подарок маршала, если не ты – друг моего сына! – Она сказала, как надо действовать: – За моим домом следят. Даже, может быть, сейчас чьи-то волчьи глаза подглядывают сюда. Поэтому я выйду в огород с корзиной одна, буду собирать там корешки кукурузных стеблей, теперь и их приходится беречь для топки. У тайника я остановлюсь и начну поправлять на голове платок. Следи! И запомни хорошенько это место, слышишь? Ночью я бы и сама его не нашла, а тебе придется искать ночью. Я оброню на этом месте три корешка, чтобы ты ночью мог нащупать.

– А ночью разве не следят за вашим двором?

– И такое может быть, сынок. Я-то ночью запираюсь наглухо и сижу плачу в постели, никогда не выглядываю за дверь.

– Я проползу по огороду на животе!

– Я бы не смогла, да и струсила бы выйти ночью на огород. Но на то ты и Шайтан! Ну, беги домой. Будь осторожен! Постой-ка. Вот возьми эти косточки, покорми Казана, поговори с ним, чтобы он ночью вернее узнал твой голос.

Когда Шайтан шел к себе домой, солнце уже было высоко. День отличный, солнце улыбалось так щедро, что Шайтану стало даже обидно: тут на земле так тревожно, у людей на сердце мрак, а солнце гуляет себе по небу и сияет радостно.

– Где же ты целый день пропадаешь? – накинулась на сына мать. – Схватят тебя фрицы да отправят в Германию! Я никуда тебя больше не выпущу.

Она была чем-то сильно взволнована, и по одежде видно, что она только что пришла откуда-то.

– А сама ты где была? – спросил сын.

– Эффенди[24] собрал в мечеть аульчан. Одни женщины да старики… Зачем? А вот зачем. При мечети со следующей пятницы откроют мусульманскую школу – мектеб. Эффенди будет обучать вас, детей, корану. Годовая плата за каждого ученика— теленок! Корову отобрали фрицы, а если отдать этому жадюге эффенди и теленка, то как жить? Годами учили вас в советской школе уму-разуму и ни копейки не брали за это! Как жить, сынок, скажи? – посмотрела она на сына полными слез глазами.

– Верить, мама! Верить, что все это ненадолго!

– Сил уже нет ждать… А, плохое наваливается одно за другим!

– Что-то еще ты таишь? Говори.

– Стыдно с тобой и говорить об этом, но ты у меня старший, с кем же иначе, как не с тобой, советоваться? Понимаешь, я обязана… вступить в брак!

– Что-о-о? – подскочил Шайтан. – Изменить моему отцу, который сейчас бьется на фронте за тебя, за твоих детей? Да я… да я сейчас…

– Дурачок! – расхохоталась мать. – В краску меня вогнал… С твоим отцом я должна вступить в брак, понял?

– Но ты ведь… уже женатая!

– Эффенди объявил, что браки, заключенные при Советской власти, не годятся, аллах их не принимает. Дети от этих браков считаются незаконнорожденными. А потому, сказал он, все женщины должны по-мусульмански заключить некях. Неважно, говорит, что мужей здесь нет, можно сделать некях заочно. Но каждая женщина должна за это принести стоимость одного золотого рубля.

– А что это такое – золотой рубль?

– Я и сама не знаю, мальчик мой.

– Ты больше не пойдешь в мечеть! – заявил Шайтан тоном, не допускающим возражений. – Один раз ты с моим отцом женилась – и хватит вам, мама!

Он сам струхнул перед матерью из-за своего приказного тона, но она почему-то снова расхохоталась и согласилась:

– Ладно, если встретится эффенди, я так ему и скажу: «Сын запретил!»

До вечера Шайтан, нервничая, слонялся по двору, его огненно-рыжая голова была занята мыслью о предстоящем ночном деле. Чтобы отвлечься, он взял топор и начал рубить дрова, вдыхая их привычный смолистый запах.

Наконец наступила ночь. Аул погрузился во тьму. Конечно, мало кто спал в домах, одолеваемый горькими думами. Но света почти нигде в окошках не было: видно, одни экономили керосин, другие не имели его совсем.

Шайтан летом всегда спал на веранде, а с приходом зеленых мать запретила ему это, водворила его постель в дом, но сегодня он упрямо остался спать на старом месте, сославшись на духоту в доме.

Он поднялся в полночь, тихо выскользнул со двора и пошел по задворкам ко двору Лепшоковых. Прижимаясь к плетням, он дошел до Солтанова огорода и прополз через лаз ограды, который заметил еще днем.

До боли царапая себе живот о кукурузные бодылья, он ужом пополз по огороду к заветному месту.

Вот и три кукурузных корешка, которые «обронила» Марзий.

А лопата? «Вот какой я олух!» – выругал себя Шайтан. Надо же было сначала подползти к яблоне, под которой Марзий оставила старую лопату без черенка.

Шайтан, обдирая себе живот, пополз к яблоне.

Где-то залаяли собаки. Взметнулся во дворе, гавкнул разок и Казан. Шайтан поспешил вынуть из кармана хлеб на случай, если Казан выскочит на огород.

Где-то застрекотал мотоцикл. Вскоре замолк. «Остановился у комендатуры», – решил Шайтан.

Снова начал он осторожно пробираться к тайнику, упираясь в кочки острыми носками чарыков и подталкивая тело вперед.

Вдруг ему показалось, что от плетня на него двинулось какое-то коротконогое чудовище. Он чуть не вскрикнул, волосы у него стали дыбом. Он стиснул в руке штык лопаты, и холод железа отрезвил его. Это же просто зашевелился у плетня пышный куст крапивы от того, что подул ветерок! Шайтан вспомнил отцовскую сказку о богатыре-нарте Сосруко, который никого и ничего не боялся.

Копал Шайтан лежа, стараясь, чтобы лопата не звякнула о камешек. Земля была мягкая, подавалась легко. Но Шайтан был весь мокрый из-за того, что волновался: а вдруг Марзий перепутала, неправильно указала место тайника?

Лопата вдруг во что-то уперлась. Шайтан сунул голову в ямку, начал разгребать землю руками. Он ощутил пальцами кожу. Кожаный мешок! А в нем что-то длинное, твердое!

Он вытащил упакованную саблю из ямы, крепко прижал ее к груди… Он не чувствовал того, что руки судорожно сжаты.

Заровнять яму было минутным делом. Утром Марзий притопчет, замаскирует это место. А сейчас бежать! Быстрее проползти к лазу и незаметно добраться домой… Там приготовлен такой тайник, что саблю маршала все фрицы и полицаи, хозяйничающие в Аламате, не найдут!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

Куда же исчез Солтан после того, как вырвался из лап Сушеного бока? Он пустил Тугана по Главной улице во всю мочь, вылетел за аул и помчался по Гумскому ущелью, выбирая самые глухие тропинки. Ему показалось сквозь грохот копыт Тугана, что позади хлестнула очередь немецкого автомата. Но в таком ущелье только коню и дорога, мотоциклы тут не пройдут. А есть ли в Аламате да и во всей округе конь, который мог бы догнать Тугана?

Сначала путь лежал по голым склонам, но скоро начнется лес. Туган словно чувствовал, что впереди – спасение, и летел, не замечая крутизны тропинки. Он понимал, что друг вызволил его из беды, радовался, что Солтан высвободил его от ненавистной цепи и железных пут, и с радостью мчал друга на своей спине.

Солтан похлопал коня по шее, чтобы тот умерил бег. Вот и лес.

Остановились. Солтан соскочил на землю и ввел коня в глубь леса. Конь был голоден, но не наклонил головы к траве, словно понимая, что опасность еще не миновала.

Солтан прислушался. Нигде ни звука, кроме щебета птиц и ровного гудения лесных пчел.

Солтан сел у молодой сосны, но тут же по его телу поползли муравьи. Вскочил, стал отряхиваться.

Туган стоял, тоже прислушиваясь. Его трепещущие ноздри принюхивались к новому месту, он в лесу был впервые. Несмотря на такой бешеный галоп, Туган даже не вспотел, дыхание его было ровным— сказалась давняя и долгая тренировка.

– Что же будем теперь делать, Туган? – растерянно спросил Солтан.

Туган повел ушами, посмотрел в глаза другу и провел губами по его щеке, будто хотел утешить: «Что-нибудь придумаем, не унывай! Ведь нас двое!»

– Наверно, надо нам податься к дедушке в Даусуз, он скажет, что нам делать, – размышлял Солтан вслух. – Но сначала тебе надо хоть немного подкрепиться, здесь отличная трава. Пасись! А я себе поищу каких-нибудь ягод.

Солтан отпустил Тугана, а сам набрал в рот ягод барбариса, но тут же выплюнул – они были кислы до невозможности. «Почему же мамин барбарисовый компот всегда был таким вкусным?» – вспомнил он, как будто с мамой расстался не сегодня, а в незапамятные времена.

Долго оставаться в незнакомом лесу нельзя.

– Поехали, – сказал Солтан коню и похлопал его по крупу, подтянул подпругу, взлетел в седло.

Солтан направил коня по лесу, стараясь держаться подальше от тропинок. На августовском чистом небе уже зажглись первые звезды, когда показались тусклые огоньки аула Даусуз. Солтан услышал непрерывный шум мотоциклов и автомашин, направлявшихся мимо аула в сторону большого ущелья Архыз. Немцы, не иначе! Солтан спешился, оставил Тугана за холмом, подполз поближе к дороге и услышал немецкую речь. Фашистские части все шли и шли, и казалось, не будет конца этому потоку машин. Пересечь дорогу, да еще на таком заметном белом коне, не удастся. А вдруг машины будут идти до рассвета? Пока что у Солтана есть хоть один союзник – ночь…

Солтан отполз назад, поднялся и ужаснулся тому, как его белоснежный Туган отчетливо выделяется в темноте! Да на таком коне и ночь не союзник… «Зря я удалился от Аламата, – пожалел Солтан. – Ведь можно было скрыться и там, в окрестностях нашего аула, где столько глухих пещер и нехоженых троп. Но откуда было знать, что в Даусузе зеленые кишмя кишат?»

Единственный выход – прорваться через дорогу! Солтан сел на коня и стал выжидать, когда появится просвет между идущими частями. Вот проехали мотоциклисты, а очередная колонна машин еще только съезжает с холма. Можно успеть проскочить в аул! Солтан пустил Тугана во всю мочь, и конь перелетел дорогу одним прыжком, потом с лёта перемахнул через чей-то высокий плетень. Так, беря барьер за барьером, изгородь за изгородью, помчался Солтан через сады и очутился на огороде деда.

Спешившись, он завел коня через заднюю калитку во двор. Выбежавший на отчаянный лай собак дед онемел от удивления.

– Дедушка, спрячь Тугана поскорее в сарай! – сказал Солтан, быстро ведя коня на поводу.

Привязав Тугана в сарае, повесили замок. Прежде чем ввести взволнованного внука в дом, дедушка коротко приказал:

– Рассказывай, пока бабка не слышит!

Солтан рассказал обо всем, что случилось, и добавил дрожащим от обиды голосом о том, что его больше всего во всей этой истории огорчило:

– Если бы ты видел, дедушка, как комендант хлестнул Тугана плетью! Ведь Тугана никто не бил, а они… Никогда этого им не прощу!

– Волки они, волки! Вот уже два дня, как днем и ночью ползут на перевал. Где могут – на машинах, где не могут – на ишаках везут грузы. Всех ишаков отобрали, окаянные, а лошадей давно начали отбирать. – Дедушка предупредил Солтана: – Бабка твоя не должна знать, что ты беглец. Зачем расстраивать ее? Я только недавно проводил отсюда мальчишку из вашего аула. Его присылала сюда твоя мама, чтобы узнать о тебе. А я и сам не знал, где ты! Я уже решил было пуститься на поиски… Ладно, мы с тобой что-нибудь придумаем!

Наутро по Даусузу поползла весть: в ауле появился белый крылатый джинн, а это хорошее предзнаменование – значит, фашистам скоро будет конец! Джинн предвещает их гибель!

Кое-кто не верил. Но были люди, которые сами, собственными глазами видели, как белый крылатый джинн летел ночью над садами и домами Даусуза!

Старик Маммёт так и не смыкал в эту ночь глаз. Как-то надо дать знать дочери, что Солтан жив, здоров. Но как? Сегодня с утра поговаривают, что немцы усилили караулы в Даусузе и вокруг. Озверели, проклятые! Еще бы, вон сегодня трупы фашистские везли с перевала. Дают там наши немцам!

Еще дума, потревожнее первой: как прятать Тугана? Косить каждый день траву для него? Полицаи пронюхают – догадаются. Ведь они знают, что у Маммета ни коня, ни ишака уже нет.

Солтан еще спал. Старик позаботился, чтобы конь не заржал: поставил перед ним ведро воды, насыпал в кормушку немного овса, оставшегося от своего коня.

Дед Маммет, сызмальства влюбленный в коней и понимающий в них толк, не в состоянии был оторвать взгляд от Тугана. Писаный красавец этот конь! Богатырь! Понятно, почему Солтан так к нему привязан.

В сарай зашел Солтан и объявил дедушке то, что уже хорошо обдумал:

– Настанет ночь – и я уеду. У нас в Аламате и то фашистов меньше, чем у вас.

Дед насупил лохматые седые брови:

– Не своевольничай. Не пущу!

– Я уже не ребенок, дедушка. Я уже ездил табунщиком на пастбища, я завоевывал призы на ипподроме!

«И в самом деле», – подумал Маммет. Его внук уже мужчина. Разве не в его возрасте он сам пас байский табун?

– Не в Аламат же тебе возвращаться, сынок! Там тебя ищут.

– Сюда тоже приедут из Аламата искать меня! Где же и искать, как не у моего дедушки?

– Да, здесь тоже Тугана оставлять нельзя, ты прав. Рискнем! Я тебя отправлю ночью в путь. Есть у меня друг Атлы, в его ауле должно быть меньше фашистов. Вижу, ты уже мужчина, а если под мужчиной такой верный и быстрый конь, то быть удаче.

С наступлением ночи дед вывел Солтана через огород и, беспрерывно шепча молитвы, показал путь через глухой овраг, тянувшийся по аулу. Рассказал, как потом ехать лесом, предупредил, чтоб никоим образом не переезжал Кубань по мосту, а только вброд неподалеку от станицы. Маммет знал, что вода сейчас в Кубани не малая, но Туган легко одолеет реку. А за ней, когда Солтан перевалит гору, дорога снова поведет по лесистому ущелью

– Страшись самой дороги, держись асе время в стороне от нее, – шепотом напутствовал Маммет внука.

Пустить во всю силу Тугана Солтан не смог, потому что коню приходилось идти по бездорожью, ощупью. Лишь далеко за полночь Солтан добрался до Кубани. Туган, пофыркав у реки, смело ступил в воду и легко вынес седока на тот берег. Луна почти полностью была закрыта тучами. Солтан, освоившись в темноте, ехал по безлесному склону горы, а затем въехал в ущелье и направил коня не по дороге, а через лесную чащу.

Ехать было трудно. Временами Туган еле протискивался между густыми деревьями. Далеко внизу то и дело мчались с натужным ревом, светя фарами, немецкие машины.

Рассвет застал двух друзей в лесу. Дальше не поедешь. Лес-то, наверное, кончается, аул недалеко. Значит, надо переждать день здесь.

В лесу было сыро, Солтан продрог. Туган не хотел пастись. Из переметных сум Солтан достал хлеб и сыр, поделился с конем. Оба невесело поели.

Длинный августовский день никак не кончался. Правда, днем в лесу стало тепло. Понемножку продвигаясь вперед, «паслись» оба: Туган щипал траву, Солтан обирал кусты крыжовника и брусники.

Они уже вышли к окраине леса, откуда хорошо был виден аул, но продолжали таиться за мощными стволами сосен. Солтан сел верхом на пень, как в седло, и, глядя на аул, прикидывал: как, с какой стороны туда можно пробраться?

Наступил долгожданный вечер. Луна осветила все золотистым светом. Туган стоял рядом, обдавая Солтана горячим дыханием. От него шел свежий травяной запах, он тыкался мордой в плечо друга. Солтан обнял его голову.

Вдруг что-то зашуршало в траве. Туган тревожно отскочил. Солтан с ужасом увидел в лунном свете змею, направляющуюся к его ногам. Он вскочил на пень, разглядел оттуда в траве суковатую ветку. Спрыгнув, он вооружился ею. Змея подняла голову, зашипела и не тронулась с места. Солтан метко ударил ее палкой по голове и потом добил. Но из сердца не исчезал страх: значит, змея может подобраться к спящим коню и Солтану и укусить? Нет, страшно оставаться в лесу!

Голоса… Доносятся издалека, но говор явно немецкий. Слышно, как под ногами людей трещали сухие ветки. Что надо фрицам в лесу, кого они ищут? Солтан обхватил ладонями морду коня, чтобы он не заржал. Но вот голоса стали слышны все меньше и меньше. Значит, фрицы прошли стороной. Да, в этом лесу нельзя больше оставаться. И ночи ждать нечего, надо идти в аул.

Дождавшись, когда луна спряталась за тучи, Солтан взял за повод коня и подошел к аулу. На околице мертво. Вдалеке, в глубине аула, высится большое четырехугольное здание. Школа, видно сразу, значит, там немецкая комендатура. Оттуда вдруг донесся звук мотора. Не сюда ли двинется машина? Раздумывать некогда: Солтан ворвался с конем в первый попавшийся двор.

Хорошо, что там собаки не оказалось. Солтан быстро огляделся и завел коня под навес.

Из дома вышла молодая женщина, долго всматривалась, кто там под навесом. И, увидев незнакомого парнишку, спросила:

– Гостю всегда рады, но ты не заблудился ли, парень?

– Кажется, так, – подхватил Солтан и вышел из-под навеса, оставив там коня.

– Ну привяжи коня и входи в дом! Будешь гостем.

В доме его ждали на тебси хлеб о, целых два ломтика! -и деревянная миска с айраном.

Солтан набросился на еду, стесняясь, что так жадно ест. Женщина делала вид, что не замечает лого, возилась с посудой.

Как подобает, он после угощения должен был рассказать о себе. Но что и как он может рассказать? Да и кто такая эта женщина, что за дом? Он поблагодарил за еду и сидел, томясь своим молчанием.

В это время вошел старик, стройный, кряжистый, с небольшой белой бородой, и еще с порога сказал:

– Коня, что стоит у нас под навесом, я хорошо знаю, но не знаю, кто на нем приехал. Сам ли его хозяин, или…— Он из-под ладони посмотрел в глубь комнаты, увидел Солтана. Подошел, поздоровался за руку и промолвил: – Джигит, я и тебя знаю! Ни одного выступления Тугана на ипподроме я не пропускал. Я и сам не раз выступал в молодости на скачках. И теперь у меня был неплохой конь, да отобрали фашисты. – Он сел, посадил рядом Солтана и обратился к снохе: – Дай нам поесть.

– Я уже ел, спасибо, – привстал Солтан.

– Ел? – пытливо посмотрел старик. Не будет лишним, если и со мной поешь.

Пока сноха собирала на тебси, старик сказал Солтану:

– Я вижу, ты смелый парень разъезжаешь на таком коне, да еще в такие дни. Отберут же коня! И не для того, чтобы переправлять груз на перевал, а возьмет себе какой-нибудь фашистский «обер».

– Пока же нас не тронули…

– Тебя с конем уже ищут, сынок. Розыск дали.

Язык у Солтана отнялся, он не знал, что говорить. Хорошо, что старик говорил, не задавая вопросов.

– В Аламате, наверное, тоже бесчинствуют немцы? – спросил он наконец, отломив кусочек хлеба и макая его в бышлак биширген.

– Да, – ответил Солтан и чуть не рассказал всю свою историю, но сдержался: кто знает, что за человек этот старик?

– А у нас расстреляли секретаря колхозной комсомольской организации. Он тяжело болел и не смог бежать. Весь аул теперь взбудоражен… Со вчерашнего дня держат в сарае взаперти семерых жен и матерей командиров Красной Армии. Что с ними будет – никто не знает… Семьи партизан взяли на учет. Говорят, немцы погонят их впереди себя, когда отправятся с собаками на поиски партизан. Вся наша жизнь перевернулась вверх дном! Э-э, брат, худо дело…

Когда поели, старик спросил:

– Куда же путь держишь, джигит?

– В Большой Карачай, к родственникам…— ответил Солтан, не желая пока называть имя дедушкиного друга Атлы.

– Поймают тебя! Да еще скажут, что ты партизан и едешь к партизанам. Видишь ли, … аллах меня проверить хочет, послав тебя ко мне: как, мол, ты, старик, с неповинным юнцом да с этим райским животным поступишь? Ну, а я хочу, чтобы аллах мне сказал: «Правильно поступил, раб мой!» Но как поступить? Вот этого я и не знаю… В Большой Карачай ты, конечно, не поедешь. Это ты выдумал! Домой к себе тоже не вернешься! И у меня тебе оставаться нельзя: коня не спрячешь в сундук! Но не спасти тебя грех. Я помогу, даже рискуя жизнью. Только дай обдумать все.

Солтан теперь поверил старику. Ему было стыдно таиться перед ним. И Солтан решился, спросил:

– Дедушка, вы не знаете такого – Атлы?

– Как не знать! Урусов Атлы. Такое имя ему дали при рождении, желая, чтобы у него был собственный конь: ведь «атлы» означает «имеющий коня». При Советской власти он не одного коня заимел, а целые табуны: стал главным коневодом в колхозе! Знаю я его, как же не знать своего односельчанина?

– Мой дедушка – его друг!

– Я и твоего деда знаю хорошо, лицом ты весь в него пошел. А о твоем коне и о твоей славе весь Карачай знает! О твоей буденновской сабле тоже. Вот потому тебя и ищут вовсю.

– Я спрячусь у Атлы!

– Никак нельзя, у него главный фашист на постое! Дом у Атлы отличный, понравился поганым. Мы с тобой должны придумать что-то другое! Ложись спать. Придумаем! Утро вечера мудренее.

Спать Солтан лег рядом с Туганом в сарае. Но он ни капельки не спал. Он размышлял, как поступить. «Спасу тебя, даже рискуя жизнью», – сказал старик. Нет, такой ценой Солтан спасать ни себя, ни Тугана не желает. Своего дедушку он пожалел, ушел из Даусуза. А этого славного старика подвести? Нет.

Под небом родного Карачая он, Солтан, не находит себе места, мечется, как волк. Не себя он бережет, а Тугана. И сбережет!

…Когда старик чуть свет вошел в сарай, ни парня, ни Тугана там не оказалось.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Комендант Клаус среди множества своих забот вспомнил о Тугане и буденновской сабле! Неужели этот бездельник староста до сих пор не сумел выполнить приказания? Пристрелить негодяя легко, но кого поумнее найдешь среди тех, кто согласился служить рейху?

Старосту будто кипятком обдало, когда ему сказали, что зовет Клаус. Ноги ослабли от страха, он зашел в кабинет коменданта сам не свой.

– Переведи герру коменданту, – пробормотал он учительнице, – что я ночи не сплю, ищу. Человек, которому я поручил обшарить огород Лепшоковых, ничего там не нашел.

– Сам ищи, переверни огород вверх дном! – крикнул комендант. – А вообще, я вижу, пора тебя уже…— И комендант показал на шею.

Помертвевший от страха Сушеный бок нашел спасение только в одном:

– Зато мы на след Тугана напали! Коня видели в ауле Мара. На нем кто-то выехал в полночь со двора Маммета, старика. Это дед Солтана, он уже сидит в тамошней комендатуре. Мой человек сейчас там, снимает допрос.

– Даю тебе сроку еще три дня. И запомни: конь должен быть доставлен не в ту комендатуру, а в эту. Понял? В эту, ко мне.

Сушеный бок вышел, пылая злобой против Шайтана: «Этот змееныш уверяет, что обшарил потихоньку весь огород Лепшоковых. Неужели врет? Неужели этот голодранец не хочет заработать денег?»

Староста позвал Кривого и приказал ему идти к Лепшоковым, перерыть весь огород.

– Что я, трактор? – окрысился Кривой. -Там неделю рыть надо! Иди сам!

– Я вижу, тебя уже пора…— взвизгнул Сушеный бок и, подражая коменданту, показал на шею. – Этой сумасшедшей Марзий боишься? Ну так возьми с собой пистолет. И не церемонься.

Кривая талия рысью помчался к дому Лепшоковых.

– Что, опять явился? – грозно спросила его Марзий.

– А ты чего, женщина, сидишь взаперти, прячешь щенка своего? – сказал Кривой, входя в ворота и озираясь кругом.

Собака рвалась с цепи, яростно лаяла. Барана не было, он с ишаком пасся за аулом.

Кривой вытащил пистолет и подступился к Марзий:

– Ты, проклятая баба, скажешь наконец, где твой сын и где эта самая сабля?

Марзий взорвалась, страх как рукой сняло:

– Чтоб твою талию еще раз переломали твои тюремные дружки, с которыми ты сидел за воровство! Ничего, скоро ты будешь сидеть и за предательство своего народа! Придет твой час!

На шум выскочили соседки и смотрели сюда через плетни.

– Отойди! – приказал хозяйке Кривой. – Начинаю обыск.

Он начал шарить по всем закоулкам двора. Вошел в сарай, полазил и в курятнике, под навесом, шевелил бревна. Перевернул Кривой все вверх дном. Собака ни на минуту не переставала лаять на него. Он снова вытащил наган:

– Ну, баба, становись, я тебя сейчас прикончу. И богу не успеешь помолиться!

Соседки за плетнями истошно завопили.

– Убирайтесь оттуда! – крикнул на них Кривой, растерянно пряча пистолет, и попытался поговорить с Марзий по-хорошему: – Пойми, гадюка, сына твоего мы не тронем! Нам нужен не он, а конь. Ты умная женщина, но разве захочет умный человек беды сыну из-за казенного коня? Казенного!

Марзий смотрела широко раскрытыми глазами на щетинистое лицо Кривого и клялась:

– Аллах свидетель, что я сама ничего не знаю о сыне и о его коне. Но аллах свидетель и тому, что, если бы даже знала, тебе бы не сказала. Какая мать выдаст родного сына?

– Гадюка! – снова обозвал ее Кривой и пошел осматривать огород.

Марзий побрела за ним, с тревогой припоминая, хорошо ли она замаскировала бывший тайник.

Кривой, вытянув нос, как собака-ищейка, осматривал чуть ли не каждый вершок земли. «С той ночи хоть бы один раз дождь пошел!» – сокрушалась Марзий, следуя за Кривым.

Вдруг полицай остановился. Приник к земле. «Аллах мой, разнюхал!» – обомлела Марзий.

Кривой бережно поднял комочек рыхлой земли. Потом разбросал ногой кукурузные корешки. «Нашел!» – говорил его торжествующий вид.

Он приказал принести лопату и начал лихорадочно копать землю. Вспотел. Расстегнул ворот черного бешмета, сбросил серую войлочную шляпу.

Дойдя наконец лопатой до твердой почвы. Кривой понял, что обманулся. Опоздал! Сабля исчезла! Кто мог отсюда взять? Или Марзий, или… этот змееныш Шайтан! Не иначе.

Отшвырнув лопату, Кривой оделся и большими шагами пошел к воротам, чтобы поспешить к Сушеному за советом. Собака, опять увидев во дворе чужого, залаяла с новой силой.

Кривой, не останавливаясь, вытащил наган и пустил пулю прямо в пасть собаке…

Марзий с воплем кинулась к собаке, но умные глаза Самыра уже заволокло. Пес страдальческим взглядом в последний раз посмотрел на Марзий и испустил дух. Марзий стала на корточки. Сама не зная зачем, она снимала цепь с шеи Самыра. Не заметила, как плачущие соседки вошли во двор и окружили ее.

Сушеный, выслушав Кривого, понял, что исчезновение сабли— дело рук Шайтана. Мальчишка провел его. Каков щенок! Не пройдет ему это даром…

И Шайтан предстал перед старостой.

– Люди видели, как ты выкопал саблю. Где она? в упор спросил Сушеный.

«Кто же меня выследил?» – опешил Шайтан, поверив старосте.

– Я ничего не знаю, – ответил Шайтан, глядя исподлобья на грозно стоявшего в дверях Кривого.

– Нет, ты вспомни, – вкрадчиво увещевал староста, и получишь много, очень много денег, я ведь обещал.

– Никаких денег мне не надо!

Сушеный для острастки вытащил пистолет и повертел его в руках.

«Пугает… А Павка Корчагин не испугался бы!» пришло в голову Шайтану. Он выпрямился на стуле, гордо расправил плечи. Он успел заметить, как забарабанили в окно капли дождя, и больше ничего не увидел, потому что Сушеный нанес ему удар в лицо. Шайтан не упал со стула, но в глазах у него померкло, брызнула из носа кровь, заливая серую бязевую рубашку мальчика.

– Ты у меня все скажешь, сукин сын! Отведи его и запри! – приказал Сушеный Кривому.

Сразу после этого два фашиста и Кривой примчались на мотоцикле к дому Шайтана и переворошили там все вверх дном.

– Огород! -лениво ткнул пальцем в сторону огорода один из немцев.

– Нет, там он не мог спрятать. Потащить саблю с одного огорода на другой? Не такой он дурачок, этот Шайтан, – сказал Кривой и злобно добавил сам для себя: – Сам скажет, змееныш! Сам!

Мать Шайтана, Лейла, была ни жива, ни мертва – она ничего не ведала ни о сыне, ни о сабле. Поняла только, что попал все-таки ее Шайтан в беду!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Куда бы ни занесла человека судьба, а рано или поздно он начинает жаться к дому, даже если там плохо и подстерегает опасность. Так и Солтан. Вот уже неделя, как он с Туганом живут в лесу вблизи родного Аламата, кочуя с места на место. Для Тугана корму пока достаточно, но зато Солтан жив одними полузасохшими ягодами и дикими фруктами.

У него нет еды, нет теплой одежды, а ведь по ночам уже холодно.

Кочевать с места на место уже нет сил, одолевают голод и слабость. Наконец он решился обосноваться в одной из самых больших потайных пещер, на которую он когда-то набрел со школьными товарищами. Вход в нее скрыт кустарниками, на ночь Тугана можно заводить в пещеру. Кто из полицаев и фашистов догадается искать беглецов у себя под боком?

Солтан натаскал в пещеру сухой травы, сделал себе постель потолще, чтобы было теплее. Целыми днями он рвал траву и сушил ее для Тугана, наивно думая, что сумеет запасти так на всю зиму. Но ему трудно было думать вообще: мысли от голода путались. Временами Солтан бросал свою работу и сидел в задумчивости, грызя осточертевшие сушеные груши-дички. Он мысленно видел мать, знал, как ей тяжело, не раз бывало, что он вскакивал с места и хотел мчаться в аул. Но это был повзрослевший Солтан, он умел сдерживать себя: «Не надо лезть в капкан! Абрек Науруз тоже умел ловко избегать погони, потому он так мстил и мстил баям за издевательства над беднотой. И я научусь мстить!»

Он не знал, как будет мстить, и клял себя за то, что бездельничает. На самом же деле время после бегства из аула было потеряно не зря: он научился уходить от врагов, освоился в лесу, научился не бояться темноты, превозмогать голод.

Вечером Солтан сидел в пещере без огня и без лучины, размышляя над тем, как теперь научиться бить фашистов. Туган лежал недалеко от него. Вдруг Солтану показалось, что по пещере прошел страшный гул. Казалось, из тьмы вот-вот вынырнут страшные семиголовые эмегёны и нападут на него. Казалось, что стены пещеры качаются и вот-вот ударятся одна о другую. Солтан подполз к Тугану, упал телом на его шею. Удивительно, конь лежал спокойно, его тепло согревало грудь Солтана. И это привело Солтана в себя.

Он понял, что никакого грохота не было, никаких эмегенов тоже не было. Стучало в голове от голода, от стужи, до чертиков в глазах довела удручающая тьма. Испугался храбрый мужчина из Аламата, Солтан Абдулович Лепшоков! Устыженный этим, Солтан подошел к выходу, стал на колени, посмотрел на ночное небо, которое было в сплошных черных тучах, повернулся в сторону родного Аламата и произнес клятву:

– Клянусь не бояться никакой темноты, не знать страха ни перед кем и ни перед чем!

На душе Солтана стало хорошо и спокойно. Он ощупью нашел свою постель, положил под голову седло и уснул, окутанный тьмой, греясь о круп Тугана.

Проснулся он чуть свет продрогшим. Выпустил Тугана.

«Вечный всадник», – вспомнил он свое прозвище, данное Шайтаном. – Вот теперь-то я в самом деле вечный всадник, неразлучный с конем,— подумал он,— но в сказании о вечном всаднике говорится, что он является связным поколения с поколением, людей с людьми, народов с народами, стран со странами. А я, какой же я связной, если сам не могу связаться даже со своим другом Шайтаном? Объединить всех юных мстителей Аламата – вот что я мог бы сделать!»

С нетерпением ждал он следующей ночи. Ждать было особенно тягостно потому, что день выдался нудный, холодный, пришлось сидеть в пещере. Зато ночь наступила лучше некуда. Ни звезд, ни луны!

Солтан завел Тугана в пещеру и не привязал его. Но оседлал, потому что когда Туган под седлом, он знает, что им предстоит отправиться в дорогу, и ждет друга на месте, никуда не уйдет. Кроме того, если здесь без Солтана появятся чужие, непривязанный конь сможет убежать, никому не дастся.

Поцеловав Тугана и поговорив с ним, как всегда, Солтан отправился в путь. Идти по лесу можно было быстро, потому что отсыревшие ветви деревьев не трещали, если Солтан задевал их головой или плечом.

Через рубашку впились в тело сосновые иголки, кожа горела, а сквозь разорванные чарыки кололи ступни ног щепки и сучья. Но Солтан научился терпеть. Научился он и видеть в темноте, как кошка: шел уверенно, одной рукой откидывая ветки, другой – опираясь на толстую дубовую палку.

Тишина была жуткая, к ней Солтан никак не мог привыкнуть, хотя и не боялся ее.

К полуночи он вышел из леса и спустился в овраг, который тянулся до окраины Аламата. А там по огородам легко добраться до дома Шайтана! Конечно, не до своего дома, за которым наверняка следят.

Его шатало от усталости: шутка ли, от пещеры до аула больше двенадцати километров. Но надо было спешить, чтобы успеть обратно к пещере до рассвета.

Вот и родной аул. Он словно год не был здесь!

Лениво гавкнула сквозь сон чья-то собака. Солтан затаился, присел. Потом бесшумно перелез через плетень какого-то огорода, одолел еще один огород, еще один… Без Тугана в поводу он мог бы разгуливать незамеченным и перед самой комендатурой!

Следующий рывок – и будет огород Шайтана!

Собака узнала Солтана, завиляла хвостом. Солтан, оглядевшись, легко стукнул пальцем в окошко. Никто не отозвался. Постучался еще. Прислушался.

Кто-то подошел к дверям и замер. Солтан прошептал:

– Это я, Солтан. Открой, Шайтан! Скорей…

Громыхнула щеколда. Солтан заскочил в приоткрывшуюся дверь и попал в объятия Шайтана.

Лейла плотно завесила окно, зажгла керосиновую лампу с разбитым стеклом и вдруг отшатнулась от Солтана, прошептав:

– Кто ты?

– Это же Солтан! Не видишь, мама?

– Вижу, но не узнаю. О аллах, что с тобой стало!

– Шайтана тоже не узнать! – сказал Солтан.

Нос у того был распухший, на лице кровоподтеки, а глаза горят незнакомым Солтану огнем.

– Хороши оба! – промолвила Лейла, вытирая глаза, и пошла собирать на стол.

– Я спешу, – сказал Солтан другу. – Передай маме, что я жив, здоров. Мне нужна моя сабля, она зарыта в нашем огороде. Нужна еда, одежда. И спички, непременно спички! И топор.

Он объяснил Шайтану, где его пещера.

– В пещеру я приду, – ответил друг, – но все, что ты просишь, можешь получить сейчас.

Он вышел и через несколько минут вернулся с саблей в руках, изумив этим Солтана.

Лейла, что-то греющая в печи на неостывших углях, заметила саблю и ахнула:

– Откуда она взялась? Из-за нее держали Шайтана под замком, чуть не забили его там насмерть… Ах, мальчики, мальчики, и чем у вас все это кончится?

– Мать, он спешит! – оборвал ее Шайтан по-взрослому. – Пожалуйста, приготовь ему в дорогу еды, а одежду он возьмет мою.

– Нет, сначала пусть поест, он же ополовинился от голода!

Солтан с жадностью набросился на хлеб и молоко, забыв все на свете. Тем временем мать с сыном укладывали ему в сумку все, что могли.

Потом Шайтан сел против друга и рассказал ему, что делается в ауле.

– А саблю, добавил он, – я, можно сказать, и не прятал. Она висела себе у самого входа в наш двор, на столбе ворот!

– Что ты плетешь? – удивилась мать. – Висела на виду у полицаев?

– Не на виду, а под дощатой обшивкой столба, – объяснил Шайтан. – Я приподнял этот четырехугольный колпак и повесил саблю на гвоздик столба. Так она и висела, встречая и провожая полицаев, которые приходили к нам с обыском…

– Значит, и к вам мне нельзя было являться? Следят, как и за нашим домом?

– За моим уже перестали, – сказал Шайтан. – Поняли, что ничего здесь не добьются…

– Спасибо тебе! – произнес Солтан растроганно. – Ты бесстрашный друг.

Он начал одеваться. Лейла дала ему теплое белье, толстую черную черкеску, шубенку, шапку и почти целые чарыки сына.

– Голова у меня все еще сильно болит после комендатуры, кружится, – пожаловался Шайтан. – Я ждал, пока мне станет лучше, чтобы начать разыскивать тебя.

– Готовь самых наших верных ребят. Шайтан! Будем мстить гадам фрицам. Встречаться нам лучше не у пещеры, а у Белой скалы. Первая встреча через два дня, в субботу. Условный знак: свистнешь три раза. Мне пора, беспокоюсь за Тугана!

…Марзий впустила Шайтана в калитку без всякой надежды на добрую весть.

– Как твоя голова, сынок? – скорбно спросила она.

– Голова ничего, тетя Марзий, я о Солтане…

– Никаких новостей, мальчик! И не произноси ты его имя при мне! Мне же переворачивает душу каждый раз!

– Произнесу, тетя Марзий! Я с ним ночью сидел, как вот с вами!

В это время сильно постучали в ворота.

– Говори же! – кинулась Марзий к Шайтану.

– Стучат, тетя Марзий!

– Какое мне дело до всех? Говори!

– Вдруг это полицаи? Выйдите. Я вам все-все потом расскажу.

– Хорошо! Спрячься… Смотри не убегай! – Это недобрые люди стучатся, – сказала Марзий, вставая. – Бедный Самыр (теперь после гибели она не называет его Медным казаном), вот сейчас он залаял бы вовсю, на недобрых он не жалел голоса. А ты сиди не высовывайся, -сказала она Шайтану и пошла.

Во двор ворвались Кривой и два фашистских солдата.

Увидев Марзий, Кривой трусливо погрозил ей пальцем:

– Опять поднимешь вой на весь аул и начнешь говорить грязные слова? Не вздумай!

– Зачем мне выть? Это тебе надо выть. Кривой. Это у тебя все время неспокойно на душе…

– А ты-то чему улыбаешься? – удивился Кривой, не веря своим глазам.

– Не только горе есть на свете. Кривой!

Да, есть и радость. Жив ее мальчик…

Кривой оттолкнул женщину в сторону и направился к ишаку. Баран недовольно поднял голову от еды, глаза его налились кровью, и он пошел на Кривого. Тот хотел увернуться и оказался спиной к барану, которому только того и требовалось. Баран поддал рогами. Кривой брякнулся на живот. С него слетела шапка.

Марзий неожиданно расхохоталась. Соседки, заглядывавшие через плетень, изумленно переглянулись и начали шептать молитвы. Давно они не слышали смеха Марзий. Рехнулась? Столько на нее навалилось!

Двое зеленых уже уводили упиравшегося осла, накинув на его спину седло.

Баран, забыв, что хотел поддать Кривому еще разок, кинулся выручать друга. Кривой вытащил в ярости наган, хотел пристрелить рогатого дьявола, но один из солдат сердито отнял у него оружие и велел вести барана живым.

Марзий стояла недвижно, смотрела с каменным лицом вслед своим питомцам.

Есть на свете горе…

Но есть на свете и счастье: ее сын жив.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

В последние дни через Аламат шли и шли фашистские части. Они шли к перевалам, а оттуда повозки возвращались груженные трупами фрицев… Видно, ожесточенные были там бои. Фашисты возили на перевал оружие и продовольствие на лошадях и ишаках, дорог для машин через это ущелье не было. Вот и оставили аул без тружеников-ишаков, без которых ни один двор не обходился. Забирали фашисты подчистую и скот.

Так Главная улица превратилась в улицу слез, причитаний и проклятий. Солдаты по приказу коменданта шныряли по аулу с оружием, загоняя взбудораженных людей во дворы.

Шайтан, завидев патруль, нырнул во двор своей одноклассницы «А». Ее дедушка и мать стояли среди двора и растерянно оглядывались кругом.

– Вот, сынок, двор уже совсем пуст, – развел руками старик, обращаясь к Шайтану. Ни кур, ни скота, ни ишака. Будто ничего и не было, будто и не жили!

– Я бы это горе и горем не считала… заплакала его сноха.

– Дочь у нее захворала. Моя внучка! опустил старик печальные глаза и оперся обеими руками на свою гладкую, с железным наконечником палку. Шайтан, сынок мой, зайди в дом, проведай нашу сиротку Мариам. Вот уже третий день она вся горит огнем. А где найдешь доктора? Наш Аскер где-то лечит раненых. Он бы рукой снял хворь с девочки!

– Я уже все травы перепробовала: и поила девочку снадобьями, примочки ей на спину клала, говорила мать, идя в дом впереди Шайтана.

Шайтан стал у кровати. Слабый луч полуденного солнца еле осветил лицо Мариам, и Шайтан увидел, что ее лицо пылает, дыхание тяжелое. Мариам открыла глаза и еле слышным голосом спросила:

– А почему у тебя лицо пухлое. Шайтан?

– Зеленые его били, доченька. Зеленые! – ответила мать за Шайтана.

– А за что? – жалобно спросила «А».

Шайтан рассказал.

– А мы, девочки, хотели создать свой отряд, чтобы отомстить фашистам за все…— прошептала «А».

Шайтан в другое время высмеял бы девчоночью затею, а сейчас он с жалостью посмотрел исподлобья на худые руки «А», на ее горящее лицо и сказал:

– Вот ты встанешь, наберешься сил – и создадите свой отряд из девчонок!

– А я видела, как фашисты рубили наши парты…— печально произнесла «А». – А в кабинете директора живет фашист. А тополя в школьном дворе вырублены…

Мариам заплакала. Крупные капли слез катились из ее глаз и тут же высыхали на горячих щеках.

Шайтану сдавило горло. Он перескочил через стульчик, на котором лежал маленький пестренький котенок, и выбежал из дома.

Он крался по родному аулу, словно вор. Одна мысль обгоняла другую. В условленное время надо явиться к Солтану; для «А» разыскать лекарство; надо вызволить знаменитого барана – он, этот «проклятый», вдруг оказался для всех дорогим и необходимым. И надо, надо собрать отряд юных мстителей! Это главное. Об этом и надо думать с Солтаном.

Голова продолжала болеть. Но это пройдет. Противнее всего, что у него такой распухший нос и синяки: на лице твоем написано, что тебя избили! Какой мужчина может простить этот позор?!

Недалеко от его дома ему наперерез выскочили из кустов несколько одноклассников.

– Мы ждем тебя! – сказал Хасан.

– Давайте спрячемся, – направился к кустам Шайтан. – Патруль ходит.

– Помнишь, ты сам напоминал нам о «красных дьяволятах». Они могли бороться против Махно, а мы против зеленых – нет? – раздумчиво сказал степенный Хасан, словно обвиняя в чем-то Шайтана.

– Значит, они были храбрее нас. Только и всего! – не сразу ответил Шайтан.

– Нет, и мы не трусы! – горячо возразил худой, длинный Сулейман. – Но нужен командир. Ты и будешь им!

– Из Солтана получился бы настоящий командир!..— осторожно сказал Шайтан.

– Нет нашего Солтана…— хмуро произнес Хасан. – Наверное, погиб он. Не захотел терпеть фрицев, как терпим мы…

Шайтана обожгло радостью. Но он сдержал ее и деловито спросил:

– У кого из вас есть дома лекарства?

– «Лекарства»! – передразнил возмущенно Сулейман. – Мы ему – о чем, а он только о том и думает, как свой нос вылечить.

Шайтан дружески положил ему руку на плечо и объяснил:

– Наша смешная «А» тяжело больна, у нее жар. Ищите лекарства! Дружба, верная дружба – вот что прежде всего нужно мстителям.

– О лекарствах мы мигом разузнаем по домам, – заверил степенно Хасан. – А на главное ты все же не ответил.

– Сулейман прав, ребята: о своем носе думаю! – улыбнулся Шайтан. – С таким носом какой же из меня командир!

Сулейман хотел опять рассердиться, но Хасан обратился к ребятам:

– Давайте не горячиться! Шайтан что-то знает. Придет час – скажет. Мы ему верим. А сейчас пошли по одному. Будем спасать нашу «А»!

Через свой пустынный двор Шайтан вошел в дом. Сестренка, затопив печь, варила в чугунке картошку, а в другом— сушеное мясо. Она пытливо посмотрела в лицо брата, желая догадаться, какую новость он теперь принес. Ее не выпускали из дома, и она только по лицам матери и брата узнавала о горестях аула.

Другая сестренка, семилетняя, которая в этом году могла бы уже пойти в школу, вертелась возле Шайтана, задавая бесконечные вопросы, на которые он отвечал односложно «да» и «нет».

Шайтан думал о «проклятом» баране. В Аламате пропал почти весь скот, но «проклятый» баран – особый. Он принадлежал Солтану, его увел Кривой, а с этим полицаем у Шайтана свои счеты: первым его ударил в комендатуре Сушеный, но по-настоящему избил Кривой, заперев в чулан. Хотя бы назло Кривому, надо спасти барана. Ведь так здорово поддал баран Кривому рогами!

Не дожидаясь картошки. Шайтан нахлобучил шапку и выбежал из дома, направился в сторону завода. Солтан сумел увести из комендатуры коня. А у Шайтана не хватит ума вызволить барана?

Он услышал легкий свист. Коренастый Хасан, неторопливо переваливаясь, догнал Шайтана и вытащил из кармана какие-то тюбики.

– Вот. Для Мариам… От моего брата остались. У него тоже был жар, но он поправился и ушел на фронт. Перед тем как сюда пришли зеленые, мы от него получили письмо. Он лежал в госпитале… без ноги.

Они вдвоем поспешили к дому Мариам и застали там Сулеймана, пришедшего тоже с лекарством.

– А теперь идемте выручать барана! – объявил Шайтан своим друзьям.

– Баран? Какой еще баран? – завопил Сулейман, изобразив своей тощей длинной фигурой вопросительный знак. – Подумать только: чем мы ни занимаемся! Хороши мстители!

Через огороды Шайтан привел ребят к конезаводу. Еще издали они услышали истошное блеянье барана. Притаившись за изгородью, ребята стали наблюдать за тем, как фашисты с помощью полицаев лихорадочно грузили на ишаков и лошадей оружие и продукты. Со стороны Кисловодска то и дело подъезжали машины с военными грузами для доставки их вьюками на перевал.

Снова услышав блеянье барана. Шайтан понял, где заточили отару: в той конюшне, где раньше отнимали жеребят от кобылиц.

– Идемте туда! – приказал Шайтан. – Никто не заметит, фрицам не до нас. Видно, плохи у них дела на перевале. Видите, как суетятся?

Каково было удивление Шайтана, когда он увидел тетю Марзий, сидевшую на корточках у запертых дверей конюшни и проливающую слезы…

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Солтан как мог утеплил свою пещеру, защитил ее от ветра: вход заложил камнями, оставив место только для того, чтобы прошла лошадь. Заготовил дров, сколько смог насобирал и насушил сена для Тугана. Была у него теперь зимняя одежда, был картофель, немного муки. Много чего приволок ему Шайтан к Белой скале, даже тыкву умудрился притащить. Все это Солтан перевез на коне в пещеру.

У Белой скалы у него состоялся совет с Шайтаном.

– Ты сделал многое, – говорил Шайтан. – Спас знаменитого Тугана, которого хотели, оказывается, подарить Гитлеру. Буденновская сабля – у тебя. Это все здорово! Но наши ребята рвутся к делу. Что им сказать?

– Я долго думал. Шайтан! У меня было много времени для этого. Что сможем сделать мы, школьники, без оружия, без помощи взрослых? Фрицы сразу переловят нас, как куропаток. Надо искать партизан!

– И Хасан считает так… А, другие горячатся.

– Кто-то в Аламате наверняка знает, где партизаны…

– Нам разве скажут? Не верят мальчишкам…

– Узнавай! Выведывай! Я тоже езжу на Тугане все дальше в глубь леса, чтобы напасть на след партизан. Где-то ведь орудуют наши люди во главе с председателем Хаджи-Сеитом?

Этот разговор с Шайтаном Солтан вспоминал, сидя в глубине пещеры на своей толстой постели из сухой травы. На горячих угольях грелся котелок с похлебкой. Кутаясь в шубу, Солтан смотрел на красные уголья. Рядом лежала его сабля. Слышалось мерное дыхание дремавшего Тугана. Скоро начнутся снега, и Солтан окажется в пещере словно замурованный: не выйдешь и не выедешь отсюда, не сможет приходить к Белой скале Шайтан – обнаружат следы. Рано или поздно фрицы доберутся и сюда.

Голова не вмещала всех забот. Казалось, каменные стены давят на нее. Камень угнетал. Но он и спасал. Он дал кров беглецам.

***

Камень! В Хурзуке над моим домом высится остроконечная скала, а на ней – древняя башня. О ней ходили страшные легенды. Не раз мы, дети, взбирались к башне. Страх перебарывала любознательность; мы сначала робко, а затем все смелее заглядывали в эту башню. Кто там? О ком рассказывали легенды? Пусто… Лишь ветер хозяйничал там, выл, бился о стены. И мы сами создали легенду, что там живет Некто, который только и знает, что оплакивает бесстрашного Дебоша, погибшего в русско-японскую войну, оплакивает жителей знаменитого аула Джамагата (по Лермонтову – Джем-ата), унесенных чумой. Мало ли кого оплакивал этот Некто!

Говорят, башню эту построили еще воины Чингисхана во время своего нашествия на Кавказ. Не своими руками! Согнав людей со всего Хурзука, они расставили их в ряд до скалы от самого Лайпановского квартала, где особенно много камней, и велели передавать камни с рук на руки, чтобы возвести на скале башню. Это расстояние примерно в семь-восемь голосов, как тогда говорили.

Люди передавали огромные камни друг другу, а кто терял силы, того пришельцы сбрасывали с кручи. Скалы орошались кровью. Не потому ли камни над кварталом Байрамуковых сохранили красноватый цвет?

Хурзук окружен лесами, но люди строили изгороди только из камня, а лес не трогали: он был их другом, нес им красоту, облегчение перед лицом горя. И изобилие тоже нес: готовые сады в лесу – яблони, груши, орехи, малина, смородина, крыжовник, брусника! Горец, как собственное дитя, берег в лесу каждое дерево, даже огонь в очаге поддерживал кизяком и очень редко – дровами.

Очаг с широким дымоходом тоже сложен из камня. Это самый священный камень! Давая клятву, горец Испокон века говорит: «Клянусь очажным камнем!» Этот очажный камень бывал то холодным, как смерть, если обрушивалась беда на семью, то горячим, как сама жизнь.

Длинными зимними вечерами семья засиживалась у огня. Какие только истории не рассказывались здесь! И люди уносились от очага мыслями куда-то вдаль, витали в заоблачных высях, в неведомых краях, сражались с чудовищами, побеждали и… снова оказывались у очага; плакал ребенок в люльке, мать наклонялась над ним, кормила малыша; глава семьи возвращался к своим заботам по хозяйству, и только дети долго еще жили в сказочном мире…

Если в семье была девушка на выданье, она, ожидая весточки от любимого, нет-нет да и поднимала глаза и видела через ствол очажной трубы кусочек ночного неба, яркую звезду или даже саму луну!

Был обычай: молодые ребята-озорники взбирались на крышу сакли, где есть девушка на выданье, и через дымоход рассматривали все, что делается в жилище: наблюдали, как сидит девушка, как ест, как разговаривает. Может, сидит некрасиво, ест много, говорит пусто? Почему-то парни поднимали на смех тех девушек, которые слишком любят мамалыгу да к тому же выскребают дно чугуна. «Э-э-э, – говорили они, – в тот день, когда эта девушка будет выходить замуж, выпадет снег и помешает свадьбе – ведь она мамалыжница!»

И бедные девушки всегда старались держаться поизящнее, не липнуть к очагу, не скрести в чугунках да и вообще не есть мамалыгу, хотя что может быть вкуснее мамалыги из кукурузной муки. Со свежими сливками!

Не оттого ли из поколения в поколение передается грация движений горянки, умение красиво сидеть и есть?

Девушка знала, что в очажную трубу ее обязательно увидит ее любимый и даст знать о себе, кинув камешек. Он кинет самый красивый камешек, и пусть его поднимет не она, а кто-то другой, но ее сердце начнет биться сильней, кровь прильет к лицу, и хорошо, что в неясном свете очага никто из близких этого не заметит. Милый камешек, ты служил письмом, ты предвещал свидание влюбленных: ведь это им не разрешалось, кроме как на вечеринках, да еще у родника, куда девушки ходили по воду.

Ты, камень, не раз в жизни выручал мой народ. Ты был оружием. Из тебя делали и изгороди, чтобы дикие кабаны не топтали посев; тобою выстилали не только улицы, но и полы в саклях, ты был и кровлей. Ты держишь на себе и радость людей, и груз невзгод.

Камни… От них расчищали землю, разбивая новое поле, но ни один из них не лежал без дела. Считалось грехом, если путник, увидев на тропе камень, переступит через него: нет, убери, чтобы он не помешал идущим за тобой, да еще убери на то место, где он понадобится людям.

Из камня делались мосты. Камни превращали в муку так трудно выращиваемую кукурузу или пшеницу. Помню мельнички с маленькими, юркими жерновами на правом берегу Кубани и горцев, сутками ожидающих своей очереди, чтобы смолоть какой-нибудь пуд кукурузы. Как не хватало им нынешних мельниц! Впрочем, для таких мельниц у горцев не хватило бы тогда и зерна…

Камень служил моим далеким предкам и в дни веселья, и в дни горя. И тогда служил тоже, когда человек уходил на вечный покой.

На вечный покой… У могил отца моего и брата Юсуфа, которые мне вспоминаются как во сне, стоят скромные каменные памятники. На них высечены изображения четок, кинжала, папахи. Но почему нет на памятнике отца изображения его самодельной скрипки? Почему ничто не говорит о его руках, умевших делать и красивую мебель, чтобы людям было уютно, и строить дома, чтобы людям было тепло, и клеить скрипки, чтобы людям было весело, и гладить мою еще совсем глупую голову?

На памятнике же брата я бы высекла ту русскую книжку, которую он привез из Закубанья. Уже тяжело больной, он подозвал меня к себе, показывал картинки и читал. Я так и запомнила умирающего брата – на постели с этой книгой в руках.

Умирал человек. Родичи умершего шли к могиле, кто-то из старших брал в руки камень, за ним – остальные, и они камнями обкладывали могилу. По тому, сколько таких камней, люди узнавали, у кого из умерших больше родни…

Может, камень оберегал могилу от зверей?

Для веселья мой аул, мои предки нарочно выбирали самое неудобное место обрывистую, крутую скалу, считая, что тем самым угождали богу, снимали свои грехи. Но, я думаю, скорее всего, моим предкам хотелось показать свою удаль, свое умение бесстрашно танцевать на краю смертельной пропасти. Скалу эту называли Чоппа-скала. Здесь пиршествовали, танцевали, пели, играли. Праздник не был праздником без заклания козла – его жарили на костре целиком и раздавали всем по кусочку мяса, и снова продолжались танцы – чоппагъа барыу!

А бросание камня! Это состязание в силе: кто дальше кинет тяжелый двадцатифунтовый камень. Его берегли, чтобы он пригодился для следующего праздника, потому что верили: праздники будут всегда.

Камни. Вслед конокрадам летели камни; мальчишки, играя в пастухов, расставляли на лугу красивые разноцветные камни и говорили: «Это мои овечки»; старухи гадали на камешках, их почему-то должно было быть ровно сорок один.

Так камень служил горцам во все времена.

Камень имеет сердце и память, знает и помнит многое. Спрашивай, расскажет.

Искры гневно метал и стонал камень, когда по нему двигалось нашествие Чингисхана, скакали орды хромого Тимура, волоклись кончики жестоких сабель деникинцев, топал кованый сапог фашиста-душегуба.

Солтан верил, что прозвенит еще камень радостно под траками советских танков, высекутся победные искры под копытами краснозвездных конников, иначе не стоило бы и жить.

И словно раздвинулись от этой мысли каменные стены пещеры-спасительницы.

…Утро. Солтан осторожно выглянул, осмотрелся. Зловещая тишина. Молчат птицы. Холоднее, чем вчера. Моросит дождь.

Солтан вывел Тугана, пустил пастись на скудной, увядшей траве. Набрал в котелок воды, раздул угли, покрытые пеплом золы, развел маленький огонь, чтобы согреться кипятком.

Прицепил саблю. Кроме нее и финки, у него нет никакого оружия, а если бы даже были пистолет или винтовка, он не умеет стрелять.

Солтан оседлал Тугана и отправился в разведку.

Вернулся он ни с чем уже затемно. Дав немного отдохнуть коню, он поспешил к Белой скале, где опять должна быть встреча с Шайтаном.

На подходе к Белой скале Солтан придержал коня, прислушался. Донесся трехкратный свист. Туган насторожился.

Солтан ответил таким же трехкратным свистом и повел коня под уздцы к Белой скале.

– Поешь лепешек, – вытащил Шайтан из-за пазухи сверток. – Еще не успели остыть.

Солтан поделился с Туганом, откусил лепешку и спросил первым долгом:

– Видел мою мать? В прошлый раз ты мне что-то почти ничего и не говорил о ней.

Шайтан молчал.

– Что с ней? – кинулся к нему Солтан. – Не скрывай!

– Ее посадили, – выдавил Шайтан из себя. – Я хотел вообще молчать об этом…

Солтан в отчаянии опустился на землю. Шайтан рассказал:

– Я тебе уже говорил, что увели вашего барана и ишака. Я хотел спасти «проклятого», но тетя Марзий пришла к конюшне раньше меня. Откуда ни возьмись, подскочил Кривой, выругался матом, засмеялся и сказал тете Марзий: «Хорошо, что пришла! У тебя на глазах я и покончу с твоим проклятым бараном. Пора же его когда-то съесть?» Он открыл конюшню, мать кинулась к нему, начала умолять. Он взялся ее отталкивать, а баран выскочил, ударил Кривого рогами в спину и побежал к тете Марзий. Тут Кривой и прикончил его из пистолета.

– Мать где?

– Тетю Марзий Кривой сразу повел в комендатуру. Сидит она там! Утром ходили туда наши аксакалы, спрашивали, как смеете держать женщину за решеткой ни за что. Им ответили: «Она заложница. Явится ее сын с конем – отпустим!»

Солтан вскочил. В бешенстве он был готов мчаться в аул, ворваться с саблей в комендатуру, освободить мать. Он в своей жизни еще не резал даже курицу, но теперь был готов на все.

– Сядь, Солтан, – обхватил его за плечи Шайтан. – Мы пока бессильны. Есть важная новость: по дороге к перевалу партизаны, говорят, отбили караван с фашистским оружием. Фрицы ищут в Аламате тех, кто связан с партизанами, одним из которых почему-то называют в ауле и тебя.

– Если бы я был им! – вскричал Солтан. – Как мне вызволить мать?

– Понимаешь, Сушеный бок уже пустил в ход списки семей командиров Красной Армии: жен командиров, говорят, посадят и отправят в городскую тюрьму, у нас же своей нет. С ними отправят и тетю Марзий! Моя мама носила еду тете Марзий, а поговорить с ней не смогла даже через окошко – отогнали. Но маме послышалось, что тетя Марзий как будто говорит о чем-то с учительницей. Помнишь? Переводчица.

– Эта предательница?! Я поеду в Аламат, Шайтан!

– Не спеши. Старики считают, что тетю Марзий могут не отправить в город, а даже выпустить, чтобы наконец приманить тебя к дому. Подождем!

– Нет, Шайтан! Так мы всю войну прождем. Раз партизаны пришли и к нашим ущельям, начали действовать здесь, пора и нам! Слушай мой план. Кривой обидел тебя, обидел мою мать. Простить ему? Мать лучше погибнет в тюрьме, чем простит мне это… Вот мой план!

Две буйных головы – одна иссиня-черная и другая огненно-рыжая – склонились друг к другу.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

…Кривой пришел к себе домой поздно ночью и торжествующе бросил на стол узел, который зазвенел. Жена алчно бросилась к узлу, но тот грубо оттолкнул ее и начал вытаскивать из мешковины горсть за горстью золотые вещи: коронки, браслеты, серьги, медальончики, кольца. У жены разгорелись глаза, она щупала, пробовала на зуб каждую вещь, бормотала в восхищении:

– Откуда нам привалило такое счастье? Где добыл?

– «Откуда, откуда»! Оттуда! Комендант нас на подмогу нашим посылал в Пятигорск. Там пришлось немножко прижать этих грязных евреев… Хозяйка – вот этого браслета умоляла меня, чтобы я ее не прикончил… А церемониться-то, некогда! Война!

Кривой хвастливо рассказал, как ловко он эти драгоценности прятал от паршивых фрицев: то в сапоге, то в газырнике, то за щеками.

– Не думай, что добро это я тебе отдам! – закончил он и начал жадно сгребать золото почему-то в карманы. – Добьем Советскую власть, и я на это золото построю в городе мануфактурную фабрику, поставлю дом не хуже дворца. Вот тогда и заживем, баба! А пока… Если пикнешь, проболтнешься кому – читай молитву! Стяни-ка мне второй сапог. Поживее, дура! Чего ты там к окну прилипла?

– Горим! Наши скирды на огороде запылали! – вскрикнула жена и от страха осела на пол.

Кривой, поспешно натягивая сапог, зарычал:

– Это соседи! Позавидовали, сволочи, что у меня пять коров и сотня овец… Куда я сунул пистолет?

Кривой ринулся на огород, освещаемый огнем скирды, как заревом. Ослепленный пламенем. Кривой с пистолетом обежал огонь и метнулся к еще целой скирде, крича наугад:

– Стой! Иначе пуля вдого…

Он не успел договорить слово «вдогонку», захлебнулся в крике: чьи-то цепкие руки вцепились сзади в горло, впихнули в рот тряпку, накинули на голову мешок.

Кривого повалили, связали ему ноги и, подтащив к плетню, перекинули через него. Там его, как хурджун [25], подняли и положили поперек седла. Все делалось беззвучно и быстро.

Кто-то вскочил на круп лошади, и Кривой почувствовал, как конь помчался галопом. «Туган!» – похолодел Кривой от ужаса. Только у Тугана мог быть во всем Аламате такой бешеный аллюр.

Топот копыт приглушился. Кривой понял, что они скачут теперь по лесу.

Конь остановился. Кривого лихорадило.

Ни голоса, ни звука… Неужели ушли? Сквозь мешок ничего не видно. Он начал кататься по земле и охнул от боли: впились в тело золотые вещи, рассованные по карманам.

«Золото! Со мной! – обожгла его надежда. – О аллах, ты спас меня. Откуплюсь!»

Его куда-то поволокли, как мешок с початками. Подняли, прижали спиной к дереву, привязали к нему сначала за кривую талию, потом за плечи и щиколотки.

Сняли мешок с головы. Вынули изо рта кляп.

Солтан зажег спичку, чтобы предатель мог видеть лица тех, кто свершит сейчас правосудие.

– Щенки…— прошипел Кривой. – Что это за шутки? А ну, развяжите!

– Тихо…— сказал Солтан. – Мы тебя судим, полицая!

– Кто это – вы? – удивился Кривой, глядя на ребят.

– Отряд мстителей. Отряд «Вечный всадник»! Мы тебя судим за то, что ты предал Родину и пошел прислуживать к фашистам! За то, что ты надругался над своими земляками! Говори свое последнее слово, если тебе есть что сказать…

– Голодранцы! Босяки! – зарычал Кривой. – Если с моей головы хоть один волос… Да я вас…

– Мы думали, что ты раскаешься хоть перед смертью…— произнес Хасан жестко.

– Приговор привести в исполнение! – суровым, размеренным голосом приказал Солтан.

– Стойте! Стойте! -трясущимися губами сказал Кривой. – У меня в карманах… Все отдаю вам! Развяжите… Я сам! Я сам достану сколько надо…

Шайтан подскочил, вывернул ему карманы. В траву, позвякивая, посыпалось что-то не видное в темноте.

– Какие-то железки, – объяснил Шайтан друзьям.

– Дурак! – гневно закричал Кривой. – Это не железки, а золото. Чистое золото. Все – вам… Разбогатеете! А мне – жизнь. Только жизнь…

– «Золото» … Это и есть твое последнее слово. Кривой? – с презрением сказал Солтан и распорядился: – Готовьте его.

Ему снова заткнули рот, отвязали от дерева. И подвели к самому краю Белой скалы.

Дна пропасти с его кинжалообразными камнями не было во тьме видно…

…В эту же ночь в Аламате произошло происшествие, к которому юные мстители не имели отношения. Арестованных жен офицеров Красной Армии, а с ними и Марзий, освободили партизаны, перебив охрану. Всех этих женщин, которых ждала мрачная судьба, партизаны увели с собой.

Что случилось, то случилось. К добру! В Аламате ломали голову над другим: как стало известно партизанам столь быстро, что фашисты арестовали женщин? И еще: после налета кто-то из полицаев проболтнулся родственникам, что женщин собирались отправлять в городскую тюрьму тайком, среди ночи, в три часа утра.

Но за час до этого и нагрянули партизаны! Значит, есть у них свой человек даже в самой комендатуре…

***

После «партизанской ночи» в Аламате количество фашистских солдат при комендатуре увеличилось. Комендант и Сушеный бок, еле уцелевшие в ту ночь, да еще встревоженные таинственным исчезновением Кривой талии и непонятным пожаром в его дворе, озверели вконец. Беспрестанно шли в дворах повальные обыски. Запрещалось выходить со двора после шести часов вечера. Отлучаться из аула даже на похороны можно было лишь по разрешению. Комендатуру оцепили колючей проволокой и расставили там пулеметы.

Говорили, что карательные отряды из города будут прочесывать все леса в округе в поисках партизан, причем с собаками-ищейками.

…Шайтан уже встал, когда мать вошла с охапкой дров.

– Зима нагрянула, сынок! Каково же там, на войне, нашим?

Шайтан оделся, наскоро поел и выскочил из дому. Снег шел мягкий, большими хлопьями. Весь Аламат был одет в белое.

На улице ни души, ни звука. «Как оживал Аламат при первом снеге! – вспомнил он. – Катались на санях, играли в снежки, даже взрослые не удерживались!»

Во дворе делать ему нечего, никакой живности нет. Он брел по улице, засовывая озябшие руки в рукава шубы. Свои ботинки он отнес Солтану и сейчас шагал в неуклюжих отцовских сапогах сорок третьего размера. Повязал голову серым отцовским башлыком, из-под которого выглядывала черная шерсть шапки, а из-под нее – собственные рыжие волосы.

Шайтан почувствовал, что за ним кто-то неотступно идет, хотя шагов на мягком снегу и не слышно. А вдруг узнали, кто казнил Кривого, и сейчас сцапают? Его пробрал холодный пот, но он не оглянулся.

– Здравствуй, Шайтан! – раздался сзади негромкий голос.

Это была учительница, которая сидит в комендатуре с немцами и болтает на их языке.

Не ответив, он хотел свернуть в узкий переулок.

– Стой! – попросила она. – Впрочем, давай свернем вместе, а то здесь ветрено. С каких это пор ученик перестал отвечать на приветствие учителя?

– Гутен морген! -насмешливо и презрительно произнес он.

– Что это ты так гордо держишься, словно… защитник Отечества!

– Не защитник. Но ведь и не предатель, верно? – ответил он и удивился: чего это она так просияла, если ей намекнули, кто она такая?

– Я слышала, твоей однокласснице Мариам опять плохо. Пойдем со мной, я достану лекарства, а ты отнесешь.

– Сами достанем! К немецкому лекарству не каждый в Аламате привык.

Она хотела сказать еще что-то, но Шайтан круто повернулся и пошел назад, со жгучей ненавистью думая о предательнице.

…В полдень Шайтан, Хасан и Сулейман тайком сошлись в пустом хлеву, теперь таких в Аламате много.

А в следующую ночь в Аламате вспыхнуло сразу два пожара: загорелся дом Сушеного бока и заполыхал школьный сарай, где хранились боеприпасы и продукты фашистов.

Среди тех, кого согнали тушить пожар во дворе старосты, были и рыжий Шайтан, и Хасан, и Сулейман, и другие ребята из отряда «Вечный всадник». Они шумели и делали вид, что стараются вовсю. Пробегая мимо них в свете пламени. Сушеный бок крикнул им плачущим голосом:

– Старайтесь, джигиты, не дайте пропасть добру. Всех угощу!

На следующий день вожаки отряда «Вечный всадник», очень довольные вчерашними пожарами, собрались опять на свое тайное совещание.

– Надо на некоторое время притихнуть, – высказался Хасан. – Теперь фрицы будут следить за каждым шагом, перевернут весь Аламат.

– У меня в голове одна забота: как там Солтан? – промолвил Шайтан.

Шайтану есть теперь чем порадовать друга: в ауле были партизаны, они освободили женщин, освободили мать Солтана, произошло два пожара. На один раз таких новостей немало. Но как добраться до Белой скалы? Лежит снег, будут следы. Но у Солтана еда должна быть на исходе… И Туган живет впроголодь, он бы обрадовался даже горсти овса.

– Я рискну пойти к Белой скале! – горячо вызвался Сулейман.

– Ты-то рискнешь, но кем? Только собой? Нет, и Солтаном, и конем, и саблей! – рассудил Хасан и обратился к Шайтану: – Решай, командир.

Нет, нельзя идти к Солтану. Пусть он и Туган поголодают. Не умрут. А наведем на их след – верная гибель! Конечно, Солтан обидится, что не пришли. Он ведь не знает, что здесь произошло и происходит. Но он поймет, что в Аламате что-то случилось.

…В условленное время Солтан с Туганом были близ Белой скалы. Почему нет Шайтана? И что там с матерью: увезли ее в тюрьму или передумали? Удалось ли Шайтану и другим ребятам узнать что-нибудь о партизанах?

Скорее всего, никто не явился на связь потому, что фрицы нашли труп Кривого. Отряду пришлось притаиться. А тут еще этот снег. Птичка пробежит – и то следы остаются. Нет, нельзя сюда больше ходить из Аламата. И Солтану тут больше нельзя оставаться. Зимний лес выживал двух беглецов…

Он вздрогнул от треска сучьев. Конь тревожно всхрапнул и раздул ноздри, принюхиваясь. Солтан закинул уздечку на шею Тугана, чтобы взлететь в седло.

Опять треск. Солтан вскочил в седло. Он и Туган замерли. Снег и губит, и спасает: белый конь, белая шуба и белый башлык – не так заметно на снегу!

Снова треск. Солтан отчетливо увидел всадника, наблюдающего за ним из-за огромной сосны. Рядом еще один.

Солтан развернул Тугана, чтобы поскакать за Белую скалу, а там – в глубь леса.

Погоня! Туган понял опасность и летел через камни, поваленные деревья. «Впереди широкий и глубокий овраг, – вспомнил Солтан. – Как быть?»

Он на миг оглянулся. Впереди скачет, кажется. Алия, бывший конюх завода, прозванный Обрубком. Остановиться? Но другой всадник не в горской одежде, а в немецкой форме. Значит, Обрубок служит у фрицев…

– Быстрей, Туган! шепнул Солтан коню.

Раздался выстрел. Другой. Это только прибавило Тугану рыси. «Стреляют мимо! -догадался Солтан. – Им нужен живой конь!»

Быстро темнело. Погоня не отставала. Снова выстрел, на этот раз прицельный. Туган на миг споткнулся, но увидел перед собой овраг, собрал все силы и прыгнул, перелетел на самый край по другую сторону. Преследователи круто вздыбили коней перед оврагом-такие препятствия не для них!

Солтан ушел от погони далеко и спешился в темном лесу. Он поспешно осмотрел коня: задняя левая нога ранена! В нее попала нуля, предназначенная не коню, а наезднику.

Конь дрожал от усталости, страха и боли. Солтан разделся, разорвал нижнюю рубашку и перевязал ногу коня. Отдохнув, тронулись дальше. Солтан вел Тугана под уздцы. Пробивались медленно. Не видать ни зги. Лес такой густой, что и неба не видать. Ноги проваливаются в глубокий мягкий снег. Сил у обоих нет, но надо вперед и вперед, подальше от своей пещеры. Может быть, удастся выйти к своим на перевал?

Шаг… Еще шаг… Садиться на раненого коня Солтан не желает.

Шаг… Еще шаг… Солтан считает до десяти и останавливается на отдых. Еще раз до десяти. Отдыхать лучше, если прислониться к дереву.

Ноги не удержали, Солтан сполз вдоль дерева, присел на снег и повалился на бок, судорожно сжимая в руке повод коня. Он не чувствовал, как Туган вцепился зубами в рукав шубы, словно требуя: «Вставай, собери силы, будь мужчиной!»

Но Солтан был без сознания. Дни и недели недоедания, усталость, пережитый сегодня страх и тревога за раненого коня, потеря последнего, пещерного крова – все сошлось враз и повалило его.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

Обрубок и фашист вернулись из лесу злые и обессиленные. Обрубок был назначен в полицаи вместо «геройски погибшего при исполнении служебных обязанностей» Кривого.

Сушеный бок в душе считал Алию никудышным человеком. Обрубком его прозвали метко: на совсем коротеньких ножках, а тело грузное, лицо – цвета сырого мяса.

До войны он чистил конюшню на заводе всегда с таким видом, будто его только что смертельно обидели. Он из-за зависти ко всем окружающим жить не мог, любую работу делал как унизительную для себя.

«Этот любого загрызет, только ткни пальцем», – подумал Сушеный бок и взял его в полицаи, понимая, что и его самого Обрубок при случае не пожалеет. Но кого еще возьмешь?

Вернувшись из погони. Обрубок поспешил к Сушеному и заявил:

– Я напал на след Солтана и коня. Доложи коменданту, что это я напал!

– Не поймал же.

– Зато стрелял. Теперь далеко не уйдут. Доложи! Фриц, который со мной был, все равно доложит!

Наутро староста доложил:

– Герр комендант, Туган и тот звереныш обнаружены. Я напал на их след. Нужны люди, чтобы прочесать лес. Мальчишка ранен, далеко не уйдет.

Учительница перевела.

Комендант хмыкнул и начал нервно ходить по комнате. Стужа пронизывала его тело, хотя в печке трещали сосновые поленья. Керосиновая лампа с тусклым зеленым абажуром качалась над столом, как покойник на виселице. «Не так все просто и радужно для нас, победителей, в этих проклятых горах, – думал Клаус. -Земля горит под ногами. Никакой нет поддержки и благодарности от населения. С перевала идут плохие вести, да и вообще на всем фронте творится что-то непонятное…»

В дверь нахально протиснулся Обрубок с лицом обиженным из-за того, что его сюда не позвали.

– Это моя пуля ранила коня…— начал он. И торжествующе посмотрел на старосту. – Я бы давно нашел беглецов, если бы…

– Где ты стрелял в беглецов? В каком месте леса? – вдруг спросила переводчица. – Говори точно.

– За Белой скалой, перед оврагом. Да что я, вру? Солдат подтвердит.

Комендант, выслушав перевод, вдруг взбеленился и накинулся на старосту:

– Ты же говорил, что ранили мальчишку! А оказывается, коня? Идиоты! Кто вам позволил стрелять в коня! Мне нужен конь, а не конина!

Сушеный бок со злорадством глянул на Обрубка, но вздрогнул от окрика:

– Вон, болваны! Я вызову из города карательный отряд для прочески леса. Если не выведете отряд на след, вас обоих вздернут на один сук в том же лесу!

А Шайтан тем временем ломал голову над загадками. Первую он разгадал легко. Кто-то таинственно помог спасти «А» от болезни. Выручило лекарство, которое ее дедушка обнаружил в пакетике на столбике своей собственной калитки!

– Заграничное лекарство! – сказал дед Шайтану при встрече. – Аллах нам его послал, сынок, сам аллах… Девочка ожила, жар проходит…

«Аллах послал…» Шайтан вдруг вспомнил, как учительница предлагала лекарство для «А». Неужели это она подбросила пакетик? Шайтану на миг стало стыдно, что он плохо о ней думает. Нет, предательница есть предательница, даже если она ненадолго расчувствовалась из жалости к «А».

Вторую загадку Шайтан так и не разгадал. Один из членов отряда сообщил ему, что на столбе возле школы видели листовку. Всего четыре слова: «Фашисты окружены под Сталинградом!»

– Сам видел?

– Сестра. Листовку сразу сорвал солдат.

– От руки написана?

– Печатная! Наверное, из Пятигорска. В нашем переулке только о ней и разговору. Люди говорят: «Эх, своими бы глазами такие слова увидеть! Верные они или неверные, а как маслом по сердцу было бы!»

Шайтан задумался. Кто мог приклеить листовку? Откуда ее достали?

Он так ни до чего и не додумался, но к вечеру его вдруг осенило: разве нельзя размножить листовку? От руки!

И разбросать потихоньку по всем улицам, по дворам… Каждый член отряда шутя заготовит штук по десять. Больше не удастся, потому что писать придется левой рукой, печатными буквами. А подпись— «Штаб отряда «Вечный всадник». Это чтобы люди верили.

На второй день к вечеру в Аламате начался переполох. Солдаты и полицаи метались по улицам и дворам, собирая или отбирая листовки. Многих водили на допрос в комендатуру, но ничего толком добиться от них не могли.

– Вижу, валяется листок, – рассказал там один старик. – Поскорее схватил, а то не из чего самокрутку сделать. Верните, пожалуйста!

– А мы из них голубей хотели мастерить! – объясняли ребятишки.

Шайтан ходил по улице, прислушиваясь. Ему встретилась учительница, остановила его и тихо спросила:

– Ты о листовках слышал?

– Нет, – сказал он, стараясь не отводить глаз от ее пристального взгляда.

Она поглядела зачем-то на его руки и встревоженно приказала:

– Марш домой! И немедленно вымой руки.

– Что вы ко мне все время пристаете? – обозлился Шайтан.

– Хоть ты и не учишься, но не можешь быть неряхой. Иди и немедленно отмой руки. Своим друзьям прикажи то же самое…

«Эта предательница, эта чистоплюйка, кроме всего, и ненормальная! – решил Шайтан. – До чистых ли рук при такой жизни? Люди забыли, как мыло выглядит!»

Учительница и не думала отставать от него.

– Ты не левша? – спросила она шепотом. – Нет? Отмой руки известкой или золой. Беги! Ну!

Завидев вдали людей, она оставила Шайтана в покое и заторопилась к заводу.

«Сама ты левша…» – с обидой прошептал Шайтан и глянул на свою левую руку. Вся в чернилах… Он обомлел от пришедшей в голову мысли: по руке могут узнать, кто писал листовки! Поняли, что писались они левой рукой. Это нетрудно увидеть.

Спеша успеть до комендантского часа. Шайтан передал отряду по цепочке: всем начисто отмыть тайком чернила с рук, потом выпачкать их обычной грязью, а заодно уничтожить бумагу и все следы работы.

Вечер прошел в тревоге. Но никто с проверкой не появился. Шайтан не знал, что ее отложили на утро, потому что вечером мало что обнаружишь: в домах темно, многие сидят при лучинах.

Утром по домам пошли солдаты и полицаи. Везде они коротко приказывали:

– Руки и тетрадки на стол!

…«Кто же она на самом деле такая, эта учительница? – задумался Шайтан. – Ведь она вольно или невольно уберегла отряд от верного провала и жестокой кары… Кто она?»

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Сквозь тяжелые веки Солтан почувствовал яркий свет. Но не он привел его в себя, а Туган. Конь тревожно ржал, тянул повод, судорожно зажатый в оцепеневшей руке Солтана, воинственно озирался на кого-то.

Уже светает! Все тело Солтана сковано морозом. Он весь превратился в волю, заставил себя потихоньку подняться. Он не смог бы это сделать, если бы не цеплялся одной рукой за шершавую кору дерева, а другой – за повод коня.

Еле встав, он попробовал размяться и охнул. Казалось, все его тело – это не мышцы, не кожа, не кровь, а лед, настоящий лед.

Туган тревожно ткнулся ему мордой в лицо, пахнул теплом. И Солтан понял, что все ночные часы его грело дыхание Тугана. Иначе бы несдобровать!

«Но почему конь так взбудоражен? – подумал Солтан, приходя в себя. – Он чувствует опасность».

Солтан бросил кругом затуманенный взор и вдруг отчетливо увидел меж деревьев зловещий зрачок винтовочного дула.

Он судорожно рванул было из ножен саблю, одновременно занося ногу в стремя.

– Стой! Не двигаться…— раздался из-за деревьев негромкий уверенный голос.

Человек шел к нему медленным шагом. Он был в белом полушубке, валенках и в ушанке. Подошел и приказал:

– Следуй вперед!

Русская речь обрадовала Солтана, но разве не могут оказаться среди русских такие же предатели, как Сушеный бок или Кривой?

Пришли к какой-то деревянной избушке. Вокруг нее сновали вооруженные люди. Сюда доносилась артиллерийская канонада, над головой пролетали «мессершмитты».

Часовой у избушки дал понять: можно входить. Человек, взявший Солтана в плен, потянул из рук Солтана повод, но Солтан вцепился ему зубами в руку и старался выхватить саблю: с конем он не расстанется ни за что.

– Вот звереныш! – крикнул кто-то. – Ну пусть привяжет коня сам.

– Без коня никуда не пойду! – ответил разъяренный Солтан, еще крепче сжав повод.

– С конем в избу зайдешь?

– Ни с конем, ни без коня! Кто вы такие?

– Люди, дуралей! Входи, а коня подержим, не съедим, – сказал один из вооруженных, любуясь Туганом, да и все остальные разглядывали коня, цокая языками от восхищения.

– Убейте на месте, а повод никому не уступлю!

На шум вышел человек командирской осанки, с чисто выбритым лицом. Он сразу узнал и парня и коня, но не подал виду, распорядился:

– Немедленно обработайте коня, видите – рана! И накормите обоих, они умирают от голода. И еще: вызвать ко мне Зубра.

– Есть, товарищ командир!

При слове «товарищ» у Солтана расцвело в сердце. Неужели свои? На военных не похожи, но вооружены. И порядки военные.

Его с конем повели к еле заметной под снегом землянке. По дороге он заметил, что здесь таких землянок много, а в глубине леса стояли у коновязи лошади.

«Не партизанский ли это отряд?» – гадал Солтан. Но ему видеть партизан никогда не приходилось, он не знал, как они должны выглядеть. Бывает ли у них своя особая форма?

Солтану вынесли из землянки миску горячего супа и полбуханки хлеба, а перед Туганом положили огромную охапку сена. Оба кинулись с жадностью есть.

Вдруг Солтан заметил идущего к нему издали человека, тоже в полушубке, с длинной бородой. Левый пустой рукав его полушубка был заткнут за широкий ремень. Что-то знакомое в лице этого человека… Солтан даже перестал есть.

– Туган? Солтан? – радостно вскричал человек.

Солтан кинулся к нему. Это же свой! Аламатский! Председатель сельсовета дядя Хаджи-Сеит! Из-за бороды его и не узнать!

– Товарищ Зубр! Вас к командиру, – козырнул Хаджи-Сеиту боец.

– Иду, иду. Дайте только полюбоваться на двух своих знаменитых земляков!

– Стойте, дядя Хаджи-Сеит! – взмолился Солтан. – Вы никого из Аламата не видели?

– Да я и сам там был, сынок. Кто же, думаешь, освобождал твою мать и других женщин?

– Где мама?

– Э-э, да ты отстал от жизни, одичал в лесу. Марзий мы отправили из своего лагеря в Даусуз, к твоему дедушке. Он ее надежно спрятал у родичей. Ну, ешь, ешь. Потом поговорим!

***

Большой партизанский лагерь пришел в движение. Бойцы седлали коней. Командиры давали последние распоряжения. Женщины варили обед и разносили по землянкам большие миски, которые источали в морозном воздухе пар.

Отряд готовился к большому делу.

Командир отряда Сергей Петрович Быстров, собрав ближайших помощников, объявил:

– Выступаем через час. Итак, товарищи. Северный Кавказ вот-вот будет освобожден от фашистской нечисти. Сталинградская битва оказала на это свое решающее влияние. Прошу всех поближе. Вот где нам наступать. Части Советской Армии пройдут вот тут, наша же задача – двинуться по Гумскому ущелью, выйти к этому аулу, а дальше – к Кисловодску…

Он склонился над картой, водя по ней тонким указательным пальцем.

В мирное время он работал пианистом в Кисловодске. Во время оккупации его жену и сына фашисты казнили в душегубке.

В это время у входа в домик послышался шум. В дверь заглянула голова в лохматой шапке, и хозяин шапки сказал взволнованным юношеским голосом, с акцентом:

– Товарищ командир, я поймал шпионку!

Это докладывал Солтан. Он втолкнул в комнату девушку в белом пуховом платке и в пальто с серым каракулевым воротником, а сам стал на страже в дверях. Выглядел он заправским воином: полушубок перепоясан широким солдатским ремнем, к которому прицеплена серебряная сабля, в руках – винтовка.

– Докладывайте, – коротко сказал ему Быстров.

– Она предательница, переводчик! Сейчас пробиралась к нам, чтобы шпионить. Я стоял в карауле на дальнем посту и увидел, как она крадется по лесу!

Командир спросил девушку:

– Кто вы и зачем сюда шли?

– Я – «Бриллиант», товарищ командир!

– Твой товарищ немецкий комендант Фриц Клаус, а не наш командир! – возмутился Солтан, боясь, что ей поверят.

В это время вошел Хаджи-Сеит и обрадованно протянул руки к девушке:

– Как вам удалось добраться, Сейр Отаровна?

Услышав это имя, Быстров встал и протянул руку учительнице:

– Здравствуйте, «Бриллиант»! Так вот вы какая? Молодчина вы! Настоящий бриллиант, без кавычек: хорошо поработали на партизан, ваши сведения делали свое дело на перевале.

Солтан растерянно провел рукой по лицу, словно прогоняя сон. Все расхохотались.

– Она ведь спасла тебе жизнь, – сказал Хаджи-Сеит Солтану. – Она выпытала у Обрубка в присутствии самого коменданта, где этот полицай ранил твоего коня. Дала нам знать. И мы взялись прочесывать лес. А то бы так там и замерз!

– Ну, здравствуй, «Вечный всадник»! – подошла Сеир Отаровна к Солтану с улыбкой.

– Простите меня… Я ведь впервые в партизанах! – покраснел он.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬДЕВЯТАЯ

Фашисты удирали из Аламата. Удирали так скоропалительно, что никто в ауле не успел ничего понять.

Увидели только, что фрицы стали поспешно нагружать машины. Распоряжался сам комендант.

Сушеный бок всполошенно вертелся около него и что-то ему горячо доказывал, брызгая слюной. В это время подъехала бричка, доверху нагруженная вещами, на них восседала заплаканная жена Сушеного, закутанная в большой серый пуховый платок.

Сушеный показывал коменданту то на свою бричку, то на грузовик, а комендант отрицательно качал головой.

Вовсю трудился Обрубок со своими дружками, бегая взад-вперед на коротких ногах и помогая солдатам грузить машины своих хозяев.

Машины готовы. Но солдаты, вместо того чтобы сесть в них или на мотоциклы, начали выносить солому и обкладывать ею здание школы, поливать стены бензином из канистр. Полыхнуло пламя. В это же время показался черный дым над зданиями конезавода.

Сушеный бок и его жена стали лихорадочно кидать свои вещи с брички в кузов грузовика. Комендант, собиравшийся уже сесть в свою машину, вдруг обернулся, вытащил пистолет и выстрелил в Сушеного. Тот упал, раскинув руки и окрасив своей кровью снег. Жена с воплем кинулась к нему.

Взвыли моторы, застрекотали мотоциклы. Фашисты покинули Аламат. Как только утих шум машин и мотоциклов, аламатцы, будто договорившись, бросились со всех улиц и переулков к школе и конезаводу тушить пожар.

…К вечеру в аул вошла рота советских бойцов. Аламатцы высыпали на Главную улицу, обнимали, целовали бойцов, выносили еду, перевязывали раненых солдат. Это была рота, дошедшая сюда с боями против отступающих к перевалу частей гитлеровской армии. После короткого привала в ауле рота двинулась дальше.

А утром из Гумского ущелья прибыл в Аламат партизанский отряд Быстрова. Не все смогли узнать в бородатом человеке своего Хаджи-Сеита, но уж Тугана, белоснежного и гордого красавца, разглядели сразу, а на нем – «Вечного всадника» Солтана. Правая его рука на перевязи. Все семеро членов отряда «Вечный всадник» во главе с Шайтаном прежде всего кинулись к Солтану.

Партизанам тоже надо спешить через аул, у них своя задача. Но разве отпустят аламатцы так скоро?

Вдруг Шайтан изменился в лице, пробился сквозь толпу партизан и аульчан: он увидел учительницу.

– Почему же вы не уехали со своими немцами? – хмуро спросил он.

Аламатцы расступились, бросая враждебные взгляды на учительницу.

Быстров заметил это и поднял руку:

– Эта девушка – наш и ваш верный друг. Когда ее назначили переводчицей комендатуры, она через несколько дней решила сбежать, но мы подослали к ней своего человека, и она осталась, передавала нам сведения о прохождении фашистских войск, о положении в ауле. Если бы мы в каждом населенном пункте не имели вот таких людей, как Сеир Отаровна, нам было бы намного труднее!

– Разрешите, товарищ командир, – обратился Солтан к Сергею Петровичу, приложив руку к черной лохматой шапке. – Разрешите доложить, что здесь действовал наш отряд мстителей под названием «Вечный всадник». Вот это его командир Шай… нет, Мурат Данашев!

И он вывел Шайтана за руку вперед. Тот тащил за собой своих друзей, смущенный, в огромных отцовских сапогах и мешковатом ватнике.

– Я догадывалась, что Шайтан командует юными мстителями, но выдавать себя боялась, – шепнула Сеир Отаровна Хаджи-Сеиту.

Сергей Петрович поздоровался с членами отряда за руку, поблагодарил их за службу Родине.

– А ваш друг Солтан, «Вечный всадник», – сказал он, – сохранил знаменитого скакуна и саблю, принадлежавшую самому Семену Михайловичу Буденному! Спасибо вам, ребята!..

Партизаны вскочили на коней, расцеловались с Хаджи-Сеитом.

Весь аул провожал партизан. Отряд юных мстителей долго еще стоял за околицей, не спуская завистливых глаз с уходящей колонны. За спиной Солтана, положив прекрасную голову на плечо друга, замер Туган.

Пришли они к заброшенному, заколоченному дому Солтана все вместе. Солтан сказал:

– К приезду матери я должен разжечь очаг. А сейчас давайте поклянемся, ребята, в нашей вечной дружбе!

– Клянемся! – ответил отряд хором.

И все скрепили клятву прикосновением губ к маршальской сабле, которую Солтан держал обеими руками…

[1] Шайтан – черт.

[2] Альчик – игральная кость.

[3] Нарты – богатыри, герои эпических сказаний.

[4] Бурдюк – мешок из кожи.

[5] Тулпар— богатырский крылатый конь в карачаевских народных сказках

[6] Бышлак биширген – карачаевское национальное блюдо; готовится из свежего домашнего сыра и кукурузной муки со сливочным маслом; едят его с хлебом

[7] Гырджын – кукурузный хлеб.

[8] Гоббан – деревянная чаша.

[9] Айран – кислое молоко.

[10] Иногда между супругами у карачаевцев, особенно в сельских местностях, существует такое обращение: хотя жена и носит фамилию мужа, он к ней обращается по ее девичьей фамилии.

[11] Тейри – клянусь.

[12] Алан – обращение друг к другу.

[13] Джаш – парень.

[14] Тебси – трехногий обеденный столик.

[15] Кош – стоянка пастухов и табунщиков на пастбище.

[16] Это слово (арабское) произносится в завершение застолья старшим из сидящих.

[17] Юс – междометие,употребляемое для отгона овец.

[18] Xычын – национальное блюдо

[19] Чембур – длинный ремень

[20] Инар – любовная песня.

[21] Хоншулук – буквально: соседник. У карачаевцев есть обычай: если в доме появляется что-то из еды такое, чего нет в это время у соседей, то каждого угощают.

[22] Джанымла, кезюмлё души мои, глаза мои.

[23] Джамагат – собрание, мир, сходка.

[24] Эффенди – учитель у мусульман.

[25] Хурджун – переметная сума

Content

Х.Байрамукова
ВЕЧНЫЕ ВСАДНИКИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬ Я

***

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

***

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

***

***

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

***

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

***

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

***

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

***

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

***

ГЛАВА ДВАДЦАТЬДЕВЯТАЯ