Федор Раззаков

Самый добрый клоун: Юрий Никулин и другие…

Часть первая

Короли смеха на манеже

Клоуны по-советски

Советское клоунское искусство «вышло из шинели» дореволюционного. Вроде бы парадокс, учитывая, что прежний строй был объявлен победившим, советским, враждебным. Однако это выглядит странным только на первый взгляд. Несмотря на свой крылатый лозунг «Отречемся от старого мира», советский режим отрекался не от всего прежнего. В том же искусстве было сохранено многое от старого, чтобы на основе синтеза прежнего и нынешнего родить на свет новое искусство. В нем главный упор был сделан на гуманистической составляющей, которая в дореволюционные годы с трудом пробивала себе дорогу, в основном благодаря стараниям выдающихся умов из числа прогрессивных писателей, музыкантов, художников, актеров и т. д. Вот почему огромное число прежних воспевателей гуманизма поверили в новый строй и согласились с ним сотрудничать. Объединив свои усилия с его представителями, они взялись создавать новое искусство – советское. Не стал исключением и цирк.

Уже спустя два года после Октябрьской революции, в разгар Гражданской войны, В. Ленин подписывает декрет Совета Народных Комиссаров «Об объединении театрального дела» (26 августа 1919 года), где речь шла и о цирковом искусстве. В декрете подчеркивалась демократическая сущность цирка, отмечалось, что цирки должны быть очищены от буржуазной пошлости. В том же году в статье «Задачи обновленного цирка» (журнал «Вестник театра», № 3) народный комиссар просвещения А. Луначарский писал, что советский цирк должен быть местом демонстрации физической красоты человека, остроумной, злободневной, по преимуществу сатирической клоунады и пантомимы, обращающейся как к истории, так и к фантастике. Нарком просвещения отмечал, что широкая популярность цирка «…должна была заставить задуматься над этим явлением, уже одна она должна была поставить вопрос, может быть, об очищении цирка, о некотором видоизменении его, но, очевидно, вместе с тем и сохранении его основных черт. Но к тому же, присматриваясь ближе к цирку, мы должны сразу признать бесспорную многозначительность и воспитательный характер многих его главнейших элементов. Цирк есть чрезвычайно правдивое… зрелище человеческой силы и ловкости».

Огромное значение в советском цирке придавалось жанру клоунады, поскольку именно он нес в себе конкретный элемент идеологии – в нем присутствовал текст. Собственно клоунское искусство изначально содержало в себе злободневную основу – то есть не только смешило людей, но и заставляло их задуматься о недостатках окружающей их действительности. Заглянем в энциклопедию «Цирк» и прочитаем там следующее:

«Клоун (от англ. clown, от лат. colonus – деревенщина, грубиян) – амплуа артиста цирка, исполняющего комические, юмористические, сатирические номера, пользуясь приемами буффонады, эксцентрики, гротеска, пародии. Клоун, как правило, выступает в одном постоянном образе (маске), представляющем собой обобщенное воплощение какого-нибудь жизненно достоверного персонажа с типичными для него внешними и внутренними чертами характера. Форма и приемы сценического воплощения клоунской маски определяются наиболее характерными внешними и другими особенностями исполнителя. Клоун может непосредственно общаться со зрителями при помощи реплик, обращенных в зал, втягивать зрителей в трюковую игру («подсадка» и др.).

В Западной Европе отдаленными предшественниками клоунов были античные мимы (V в. до н. э. – конец VII в.), более поздними – персонажи итальянской комедии "дель арте" (сер. XVI – нач. XVIII вв.), шуты в пьесах Шекспира и др. драматургов, паяцы старинных площадных и балаганных представлений (XVII–XVIII вв.). В России – "скоморохи" (бродячие актеры, известные с XI в.). В XV–XVII вв. скоморохи давали представления на улицах, площадях, ярмарках (с XVI в. ходили группами – «ватагами»). Среди скоморохов были дрессировщики, звукоподражатели, певцы, музыканты, акробаты, жонглеры, клоуны. Большое место в искусстве скоморохов занимали сатирические разговорные сценки и песни. Искусство скоморохов является истоком отдельных видов зрелищ в народных балаганах дедов-раешников, клоунов и клоунов-дрессировщиков (словесные комментарии, сопровождающие номера дрессировки) в цирке. Выходцы из народа, ставшие профессионалами, участники народных обрядов и игр, скоморохи часто делали мишенью своей сатиры богачей и власть имущих, в том числе церковников, и поэтому жестоко преследовались (особенно во второй половине XVII в., в годы крупных народных восстаний). Указом (1648) царя Алексея Михайловича выступления скоморохов были запрещены, значительная часть их была выслана в северные губернии.

В период зарождения и становления циркового искусства, когда цирк был в основном конным, наездники, конные акробаты, дрессировщики лошадей, пародируя номера верховой езды, разыгрывали небольшие конные пантомимы на комические сюжеты. Самостоятельное цирковое амплуа клоуна сложилось в 1-й четверти XIX века. Первым выдающимся клоуном, прямым предшественником коверного клоуна, был Ж.-Б. Ориоль (1834, Олимпийский цирк-театр). Среди первых русских клоунов – А. Дидерик, В. Яковлев (1-я половина XIX в.), позднее И. Козлов.

Этапным событием в истории цирка стало рождение клоунской маски Августа (70-е гг. XIX в. в Германии), в России – Рыжего (вместо «Ивана-кирпича»). Оно привело к возникновению разговорного комического антре (вид цирковой драматургии, сюжетная разговорная или пантомимическая сценка, исполняемая клоунами) в форме буффонадной клоунады – дуэта, изредка – троих клоунов-буфф (Белый и Рыжий, Белый и два Рыжих). Маска буффонадного клоуна стала одной из ведущих форм в жанре клоунады. В России первым буффонадным дуэтом были С. Альперов и Бернардо; большой популярностью пользовались клоуны-буфф Лепом и Эйжен, Эйжен и Роланд.

В ходе постепенной дифференциации цирковых жанров определились основные разновидности амплуа клоунов:

1) клоуны-мимы, главными выразительными средствами которых являются движение, жест, мимика в сочетании с трюковым действием; сюда же могут быть отнесены и клоуны-акробаты всех разновидностей (клоуны-прыгуны, клоуны-каскадеры, клоуны-эксцентрики, клоуны в номерах партерной и воздушной гимнастики, клоуны в конных номерах), а также клоуны-пародисты;

2) клоуны разговорного жанра, в выступлениях которых главным является речь, слово (коверные клоуны, клоуны-сатирики, клоуны-куплетисты, репризные клоуны, исполнители цирковых антре и др.), а также клоуны-дрессировщики;

3) музыкальные клоуны, в том числе музыкальные эксцентрики. Исполняют свои номера на разнообразных, эксцентрических музыкальных инструментах, находясь часто во время исполнения в самых необычных положениях (игра на трубе в положении копфштейн, в стойке на одной руке и др.). Нередко артист пользуется одновременно мимическим действием, словом, музыкой и отдельными видами акробатики (подобная универсальность особенно характерна для клоуна-коверного).

Творчество русских клоунов особенно тяготеет к злободневной тематике. Это ведет свое начало от искусства скоморохов, позднее «карусельных дедов» («балаганных дедов»). Их традиции восприняли русские цирковые клоуны Н. Иванов, С. Кристов и др. Впоследствии современность тематики стала основой творчества А. Л. и В. Л. Дуровых, считающихся родоначальниками злободневной сатирической клоунады на русской сцене.

С наибольшей полнотой эта направленность проявилась в советском цирке, где темами выступлений клоунов становятся различные события внутренней и международной жизни. Артисты советского цирка отказались от грубых клоунских приемов, господствовавших в старом цирке (оплеухи, разбивание яиц о голову Рыжего и т. п.). В советском цирке главным у клоунов становится осмеяние какого-либо отрицательного явления жизни. Крупнейший вклад в это направление в советском цирке внесли династия Дуровых во главе с родоначальниками А. Л. и В. Л. Дуровыми, В. Е. Лазаренко, Альперовы, Бим-Бом, братья Танти, Карандаш, Никулин и Шуйдин, О. Попов.

Из других известных клоунов разных лет и разных профилей: Амвросьева и Шахнин, Антонов и Бартенев, Д. Бабушкин, И. Л. Байда, В. Байдин, К. Берман, А. Борисов, П. Боровиков, П. Брыкин, Бугров и Ротмистров, Г. Будницкий и Ф. Хвощевский, Б. Вяткин, М. Золло, А. Ирманов, М. Калядин (псевдоним Мишель), Г. Э. Карантонис, А. Киссо, И. Козлов, Коко, В. Колобов, братья Кольпетти, В. В. Кондратов, братья Костанди, В. И. Костеренко, Е. Май, Макеевы, Маковский и Ротман, Макс (М. Высокинский), Макс (М. Федоров), Морозовские, Х. Мусин, А. Николаев, Г. и Л. Отливаник, С. Петров, А. Попов, Роланд, Серго, А. Смыков, Н. Тамарин, А. Цхомелидзе, С. Шафрик, братья Ширман, А. Юсупов; комики в воздушных полетах Ф. Боно, А. Вязов, Д. Донато, Ф. Конев (Джиованни).

Наряду с соло-клоунами и клоунскими дуэтами выступали и клоунские трио – два комика и резонер (Коко – Якобино – Менжинский или Альперов – Калядин – Бугров), а также более многочисленные по составу группы. В советском цирке возникновение клоунских групп было обусловлено единством творческих устремлений участников, специальным репертуаром, особыми актерскими и режиссерскими задачами. Первая подобная группа – Музыкальные клоуны под руководством и при участии Л. К. Танти (1940-е); из позднейших клоунских групп – «Семеро веселых», «Шутки в сторону», «Ребята с Арбата» и др.

Отметим, что до Великой Октябрьской революции клоуны в цирке выполняли роль всеми обижаемых исполнителей – в процессе представления коллеги их намеренно обижали, шпыняли, чтобы тем самым вызвать смех у публики. Великий советский клоун Михаил Румянцев (Карандаш) писал в своих мемуарах, что ему в детстве (а родился он в 1901 году) было жалко клоунов – такими несчастными они порой выглядели по ходу спектакля. Поэтому, например, большинство тогдашних детей, мечтая стать циркачами, хотели пойти в акробаты, жонглеры, фокусники или наездники, но очень редко в клоуны.

Совсем иная картина сложилась после победы Советской власти, когда клоуны из некогда обижаемых по сюжету участников представления превратились в одних из его почитаемых. То есть сменилась их ##ролевая### функция. С этого момента клоуны стали ##душой### цирка, артистами, на которых держалось все представление. С этого момента отбоя от желающих стать клоунами уже не было – эта профессия стала считаться одной из важнейших и почитаемых в цирке.

А теперь познакомимся с краткими биографиями отдельных выдающихся советских клоунов, бывших популярными в СССР в разные периоды его развития.

Виталий Лазаренко (9 мая 1890) – клоун-сатирик. Сын шахтера. Приобщился к цирковому искусству в балагане П. и В. Калининых (братья матери). В 1905 году избрал профессию клоуна и вскоре завоевал в провинции популярность как демократический, «галерочный» Рыжий. В 1911 году состоялся дебют Лазаренко в московском цирке Никитиных. К тому времени под влиянием А. Л. Дурова и Р. Рибо сложились творческие принципы Лазаренко. В своей творческой практике он сочетал злободневные сатирические репризы, агитационно-патетические стихотворные монологи (некоторые из них Лазаренко писал сам) с активным цирковым действием (главным образом прыжками). Достижением Лазаренко были виртуозные прыжки через различные препятствия. В 1914 году он поставил мировой рекорд, сделав сальто через трех слонов. Прыжок был снят на кинопленку операторами фирмы «Патэ» и показывался на всех экранах мира. С этой съемки начинается долголетняя связь Лазаренко с кино («Я хочу быть футуристом», «Любовь и касторка», «Чертово гнездо», «Морозко» и др.).

Как коверный Лазаренко выходил в маске бесшабашного босяка, пользовался традиционными клоунскими шутками, свои остроты обращал главным образом в адрес реакционеров-черносотенцев, полицейских, бездействующей Государственной думы и т. д. Неоднократно подвергался административным репрессиям. Великую Октябрьскую социалистическую революцию Лазаренко встретил восторженно и целиком посвятил ей свое искусство. Он стал клоуном-трибуном, называл себя «шутом его величества народа». Возглавлял фронтовые артистические бригады (1919–1921), первый передвижной деревенский цирк на агитпароходе (по Волге, 1927). На праздничных демонстрациях и кавалькадах в Москве и Ленинграде Лазаренко, шагая на ходулях, обращался к демонстрантам со стихотворными лозунгами и призывами…

Лазаренко участвовал в спектаклях, пантомимах, скетчах: «Иван в дороге» (комическая пьеса о дореволюционном цирке), «Мистерия-буфф» (Театр им. Мейерхольда, 1921), «Десять пламенных лет» (цирковое обозрение, Ленинградский цирк, 1927), «Бродячий итальянский цирк братьев Котликовых» (Московский цирк, 1929). В пантомиме «Махновщина» (Московский цирк, 1929) исполнял роль Нестора Махно. В годы первых пятилеток выступал в цехах предприятий, в городах-новостройках, в 1938-м – перед бойцами Дальневосточной армии, в 1939-м – в частях Советской Армии, участвовавших в боях на реке Халхин-Гол. Скончался 18 мая 1939 года.

Отец и сын Альперовы: Сергей Сергеевич (1859) и Дмитрий Сергеевич (25 октября 1895). Альперов-старший был сыном владельца балагана и на цирковую арену пришел как артист в 1869 году (работал на трапеции). В 1895 году вместе с Б. Мухницким (псевдоним – Бернардо) создал клоунский дуэт «Альперов и «Бернардо» (Альперов – Белый клоун). Осенью 1910 года в Архангельском цирке Альперов стал выступать со своим старшим сыном – 15-летним Дмитрием (амплуа – Рыжий), все чаще используя сатирический репертуар. После Великой Октябрьской социалистической революции Альперовы приняли активное участие в национализации цирков, в организации цирковых товариществ, коллективов.

В 1923 году Альперов-старший скончался. После смерти отца Дмитрий работал в одиночку как соло-клоун. Затем в качестве Белого в дуэтах с различными партнерами: Коко (А. Лутц), Максом (М. Федоров), Мишелем (М. Калядин), А. Бугровым, Н. Лавровым и др. Дмитрий строил свой репертуар на злободневном материале, хорошо знал специфику жанра, много работал с авторами, пишущими для клоунов. Его сатирические клоунады отличались выдумкой, разнообразием комедийных приемов, четкой художественной формой. Дмитрий Альперов обладал сильным голосом, отличной дикцией, широким выразительным жестом, на манеже был радушным, общительным, слегка ироничным, нередко беспощадно насмешливым. Длительное время работал в Московском и Ленинградском цирках. Принимал участие в постановке цирковых пантомим: «Махновщина», «Москва горит» («1905 год»), «Индия в огне», играл в них характерные роли. В годы Великой Отечественной войны выступал с антифашистским репертуаром. Скончался 16 октября 1948 года.

Эйжен (1879, настоящие имя и фамилия – Евгений Пиллат) – клоун. По национальности немец, он большую часть жизни провел в России. В молодости был акробатом, но затем получил травму и стал клоуном (Рыжий). В этом амплуа впервые вышел на арену в 1908 году в цирке братьев Труцци и проработал у них около 10 лет. После Великой Октябрьской социалистической революции предпочел остаться в России и выступал в советских цирках. Как сообщает цирковая энциклопедия:

«Несмотря на крупную фигуру, движения Эйжена были легки и пластичны; он обладал сильным, приятного тембра голосом (появлялся на манеже с неизменной песенкой) и выразительной мимикой. Эйжен не пользовался утрированным гримом и костюмом. Играл роль плутоватого ребячливого человека, остроумного, изворотливого, ярко передавал смену душевных состояний и проявлений темперамента своего героя (от флегматичности до бурного проявления чувств). Часто и успешно исполнял комические роли в пантомимах».

В 1934 году Эйжен уехал на родину – в Германию, где скончался спустя 9 лет.

Роланд (1894, настоящие имя и фамилия – Казимир Плучс) – клоун. В цирке начал работать в 1910 году в качестве акробата. В 1922 году стал Белым клоуном в тандеме с Ю. Морусом (Рыжий). В 1924–1934 годах Роланд выступал в дуэте с Эйженом, о котором речь у нас шла чуть выше. Исполняя роль Белого клоуна, Роланд создал образ здравомыслящего, хорошо воспитанного человека, относящегося к своему ребячливому партнеру с терпеливой снисходительностью. Роланд обладал четкой дикцией, выразительным жестом, артистизмом. В 1957 году оставил арену. Скончался 15 февраля 1975 года.

Павел Алексеев (цирковой псевдоним – Павел Алексеевич) (1898) начинал свою карьеру в цирке в 1919 году как акробат и коверный клоун. В 1922 году выступал в группе Таври, в 1923–1925 годах с борцом Н. Быковым в номере «Гладиаторы». Чуть позже создал эксцентрико-акробатический номер с Т. Александровой под общим псевдонимом Макс и Максли. В конце 20-х на манежах провинциальных цирков стал выступать как коверный клоун сначала в маске Рыжего (Рыжий Макс), затем – Чарли Чаплина. На волне успеха от последнего образа в 1930 году Алексеев был приглашен в Ленинградский цирк. Однако там произошло неожиданное: клоун отказался от маски Чарли Чаплина (по его мнению, она ограничивала его возможности) и создал новый для советского цирка образ коверного клоуна – Павла Алексеевича. Как сообщает цирковая энциклопедия:

«Алексеев отошел во внешнем облике от традиционной маски клоуна: воплощал бытовую фигуру вечно спешащего служащего (бухгалтера Павла Алексеевича), одетого в обычный костюм фабрики «Ленодежда» (несколько большего размера), с портфелем под мышкой. Начав с отдельных реплик, Павел Алексеевич, наделенный комедийным даром, включил затем в свой репертуар сатирические интермедии на местные темы; доверительный разговор со зрителями, отклики на актуальные вопросы действительности стали основой выступлений артиста. Творческая находка Павла Алексеевича оказалась этапной в искусстве советской клоунады; появился ряд подражателей (Степан Егорович, Иван Кузьмич и др.)…»

Скончался Павел Алексеев 27 марта 1963 года.

Иван Радунский (1872) пришел на цирковую арену в 1888 году, в Одессе, как музыкальный клоун. Он «играл» на березовых поленьях, цветочных горшках, бутылках. Выступал в балаганах, трактирах, «газировал» на улицах как коверный клоун и музыкальный эксцентрик. В 1891 году начал работать дуэтом с Ф. Кортези. Их дуэт назывался Бим (Радунский) и Бом (Кортези). После того как в 1897 году Кортези трагически погиб (утонул), Радунский выступал под этими же масками с другими актерами: например, с М. Станевским. В 1914–1918 годах Радунский был директором Московского цирка.

После того как в 1920 году Станевский уехал к себе на родину, в Польшу, дуэт распался. Однако на волне его популярности в советской России появились подражатели: Дин-Дон, Биб-Боб, Фис-Дис, Вийс-Вайс и др. Что касается Радунского, то он вскоре тоже уехал из страны (в ту же Польшу), но в 1925 году вернулся на родину, чтобы помогать советскому цирку. Он возродил дуэт Бим-Бом, взяв себе в партнеры Николая Вильтзака. В 1941–1946 годах партнером Радунского был Н. Камский.

Скончался И. Радунский в 1955 году.

Братья Танти – дуэт музыкальных клоунов-сатириков в составе братьев Феррони: Константина (1888) и Леона (1892). Происходили из цирковой семьи обрусевших итальянцев. На арене стали выступать еще в детстве, а клоунский дуэт возник у них в 1900 году. Константин выступал в качестве Белого клоуна, Леон – Рыжего. С 1913 года начали выступать как музыкальные клоуны-сатирики. В этом же качестве они выступали и после Великой Октябрьской социалистической революции. Заметим, что братья имели возможность уехать в Европу (в ту же Италию), но предпочли остаться в России, приняв сторону большевиков. Как пишет цирковая энциклопедия:

«Танти стремились отойти от трафаретных черт амплуа Белого и Рыжего как во внешнем облике, так и в исполнительской манере (отказались от искаженной русской речи, неестественных интонаций, от бесконечных оплеух и др.); осовременивали репертуар, вводили и обыгрывали куплеты в качестве органического компонента номера; Леон использовал приемы трансформации. В годы Гражданской войны 1918–1920 годов Танти выступали во фронтовых красноармейских бригадах. В 1920 году Танти исполняли «Песенку о труде», написанную специально для них Н. Адуевым. В дальнейшем создали ряд сюжетных комических злободневных скетчей, высмеивавших нэпманов, обывателей, а также посвященных событиям международной жизни, театральные пародии. По мере того как Константин Танти сообщал зрителю о персонажах этих скетчей в манере своеобразного конферанса, Леон Танти с помощью трансформации изображал их в острогротесковой манере. Танти одно время превращали свои выступления в большие скетч-обозрения с многочисленным составом исполнителей.

В 1925–1926 годах Танти вернулись к прежним музыкально-вокальным разговорным дуэтам, в которых современная тема раскрывалась средствами трансформации и лучшими приемами старой клоунады. Среди удачных работ Танти – «Генуэзская конференция», «Локарнская волынка», «Оркестр фашистов», «Весы конструкции братьев Танти», «Трактир «Не рыдай» и мн. др…».

Дуэт с перерывами просуществовал до 1942 года. Затем Константин оставил манеж, а Леон стал художественным руководителем передвижных цирков (до 1959 года). Последний скончался 13 июня 1973 года, Константин спустя полгода – 26 января 1974 года.

А вот еще один обрусевший итальянец – Джузеппе Демаш (1892). В детстве он выступал с родителями на улицах («газировал»), исполняя акробатические номера, играл на музыкальных инструментах. С 1913 года стал работать как клоун под псевдонимом Жак. Его партнерами в разное время были: Гарри, Фабри, Андро, Сим. Социалистическую революцию Демаш принял всей душой и остался работать в России. В 1933 году стал выступать в дуэте с Григорием Мозелем (1896, псевдоним – Мориц) под общим псевдонимом Жак (Рыжий клоун) и Мориц (Белый клоун). Вот как работу этих клоунов описывал в своих мемуарах их коллега – Юрий Никулин:

«Клоуны-профессионалы высшей категории (они и в приказах числились артистами высшей категории), Демаш и Мозель были настоящими традиционными Белым и Рыжим. Выглядели клоуны на манеже аккуратными, чистенькими. У многих Рыжих бросались в глаза нарочитая небрежность в костюме. Демаш и Мозель выходили в отутюженных костюмах, и мне представлялось, что и белье на них белоснежное, накрахмаленное.

В жизни Демаш замкнутый, не очень-то разговорчивый. Мозель более открытый, общительный, добрый и отзывчивый. Он любил, когда их хвалили (а кто этого не любит?), и слишком близко принимал к сердцу любую критику. Если в рецензии на программу их вдруг в чем-то упрекали – что бывало очень редко, он бушевал за кулисами.

Подходил к каждому встречному с газетой и, тыча пальцем в статью, возмущался:

– Вы читали, что этот мерзавец про нас написал?! – И, не дожидаясь ответа, продолжал: – Вы с ним согласны?

«Клоун – король манежа. Умрет клоунада – кончится цирк» – любимое выражение Мозеля.

Демаш и Мозель блистательно делали старое антре «Отравленный торт».

Демаш давал Мозелю коробку с тортом и просил отнести его на именины какой-то знакомой Марии Ивановне. Дорогу он объяснял так:

– Ты пойдешь сначала направо, потом повернешь налево, затем опять прямо и оттуда спустишься вниз в метро. Выйдешь из метро и увидишь ее дом. Зайдешь к Марии Ивановне, отдашь торт, поздравишь ее с именинами и вернешься в цирк.

Объяснив все это, Демаш уходил с манежа, а Мозель открывал коробку с тортом и хитро говорил:

– Ага, сначала направо, – при этих словах он брал кусок настоящего торта с правой стороны и мгновенно съедал его, – потом – налево, – брал кусок торта с левой стороны, – теперь вниз, – он засовывал в рот последний кусок. – И спускаюсь в метро. – При этих словах он похлопывал себя по животу.

Публика отчаянно хохотала. Но только Мозель успевал проглотить последний кусок торта и спрятать под ковер пустую коробку, как на манеже появлялся Демаш.

– Ну как, отдал торт? – спрашивал он строго.

– Отдал, – отвечал радостно Мозель, – прямо в руки. – И похлопывал при этом себя по животу.

– Ну и прекрасно! Давно я хотел отравить эту Марию Ивановну, – спокойно говорил Демаш. – В торт я положил яд! Значит, будет все в порядке.

Мозель падал, дрыгал ногами и истошно кричал:

– Ох, умираю, плохо мне. Полундра!.. – и затихал.

К нему подбегали униформисты. Они укладывали бездыханное тело клоуна в ящик из-под опилок; когда же ящик поднимали, публика видела, что он без дна, а посредине манежа с венком на шее и свечкой в руках сидел Мозель. Ящик-гроб медленно несли к выходу. За ними со свечкой в руках, как бы хороня самого себя, шел Мозель, а рядом с ним Демаш, и они оба плакали. Так они и покидали манеж под аплодисменты и смех зрителей.

С не меньшим успехом исполняли клоуны и традиционное антре «Вильгельм Телль», в котором Демаш пытался попасть из ружья в яблоко, лежащее на голове Мозеля. На детских утренниках они показывали старинную клоунаду «Кресло». Демаш изображал кресло, используя для этого специальный чехол, – кресло чихало, падало, кусало Мозеля за палец. Дети от восторга визжали…

А «Клептомания» – их коронная клоунада.

Белый жалуется Рыжему:

– Моя жена страдает клептоманией. Она берет чужие вещи, и мне приходится наутро все возвращать владельцам. Да вот она сама идет! – восклицал Белый.

Под зловещую музыку на манеж выходила жена Белого. (Эту роль играла жена Мозеля.) Она шла как сомнамбула, с вытянутыми руками, подходила к дрожащему от страха Рыжему, снимала с него шляпу и уносила ее за кулисы. Рыжий волновался, Белый успокаивал его:

– Не беспокойся, утром я тебе шляпу верну…

Через минуту женщина появлялась снова. Подходила к Рыжему и, забрав у него из кармана бумажник, уходила.

– Не волнуйся, не волнуйся, – успокаивал Белый, – утром я тебе все верну.

В процессе клоунады женщина выходила на манеж еще несколько раз и на глазах у публики забирала у Рыжего часы, пиджак, галстук… В последний приход она брала под руку самого Рыжего и вела его к выходу.

– Куда вы, куда? – кричал Белый.

– Не беспокойся, – отвечал Рыжий, – утром я тебе ее верну.

Даже эту устаревшую клоунаду Демаш и Мозель делали смешно…»

Дуэт Демаш – Мозель просуществовал на арене ровно 30 лет (в конце жизни они работали в Ленинградском цирке) и распался после смерти обоих, последовавшей в одном и том же году – в 1963-м.

Михаил Золло (1882) – клоун-дрессировщик. В детстве он работал в цирке Логинова, в 1896–1900 годах – в цирке А. Сура как наездник. Там же начал дрессировать собак, а потом расширил свой цирковой «зоопарк», включив в него голубей, кошек, козлов и поросят. С 1905 года стал выступать как клоун-дрессировщик: создавал образ добродушного толстяка с задорным хохолком на лысой голове, красным носом, широкой беззубой улыбкой. Однако под этой маской часто скрывался серьезный подход: Золло включал в свой номер сатирические монологи, эпиграммы, репризы на политические темы, за что не раз преследовался властями – подвергался административным репрессиям.

После Великой Октябрьской революции Золло принял сторону большевиков и, расширив состав зоогруппы (в нее входило свыше 200 животных!), стал гастролировать по стране. В 1918 году поставил пантомиму «Убийство и похороны Распутина», в которой все роли исполняли животные, а сам Золло с юмором комментировал происходящее. В 1926 году поставил номер «Звериная железная дорога». В 30-е годы оставил клоунаду и стал выступать исключительно как дрессировщик.

Скончался М. Золло 18 февраля 1973 года.

Михаил Калядин (1894) – клоун. Начинал свою карьеру в 1907 году в балагане М. Егорова – выступал с номерами на трапеции и кольцах. В начале 20-х стал выступать как клоун в дуэте с В. Крезером. В этом тандеме Калядин был Рыжим клоуном-«меланхоликом» под псевдонимом Мишель. Как сообщает цирковая энциклопедия:

«Комедийной манере Калядина были свойственны мягкость, лиризм, сдержанность. В его внешнем облике (гриме, парике, костюме) почти не было утрировки. Артист избегал трафаретных клоунских трюков, разговаривал на манеже естественно, почти без нарочито-комического искажения языка. Калядину удавались и злободневные сатирические сценки, и буффонадные антре; исполнял женские роли. В 1930–1940 годах был партнером Д. Альперова.

Скончался М. Калядин 13 ноября 1963 года.

Антонов и Бартенев – клоунский дуэт в составе Николая Антонова (1906) и Василия Бартенева (1900). Дуэт возник в 1923 году, когда оба артиста выступали как клоуны у ковра в цирке Яковлева в Подольске. Сначала выступали в образах Белого (Антонов) и Рыжего (Бартенев) клоунов, но в 1929 году сменили маски: стали пародировать популярных датских кинокомиков Пата (Антонов) и Паташона (Бартенев). В том же году Антонов и Бартенев стали премьерами Московского цирка. В цирковой энциклопедии о них сказано следующее:

«Излюбленный комедийный прием Антонова и Бартенева – пародирование только что работавших артистов. Впоследствии дуэт отказался от масок Пата и Паташона и начал выступать с буффонадными антре. Артисты стремились внести новое в традиционные клоунские маски, выходили на манеж в бытовых костюмах; разыгрывая старинные буффонады («Бокс», «Путешествие на Луну», «Охотники» и др.), перемежали их злобными репризами. Каждый из персонажей – Антонов (Белый) и Бартенев (Рыжий) – отличался своей логикой поведения и поступков. В образе, созданном Бартеневым, было много от психологии наивного ребенка, обидчивого, но незлобивого; его актерской манере была свойственна мягкость. Антонов играл роль человека, стремившегося к осуществлению какой-либо цели; был серьезен, самодоволен, прямолинеен.

Антонов и Бартенев участвовали в пантомимах «Индия в огне» (1931), «Конек-Горбунок» (1936, Антонов – Иванушка, Бартенев – Царь-батюшка)…»

Отметим, что в конце 30-х, когда в СССР обострилась шпиономания (образ агента враждебных разведок стал чрезвычайно популярен в советском искусстве), именно Антонов и Бартенев выпустили в свет пародийную клоунаду «Операция Г.», в которой Антонов играл старика, страдающего шпиономанией, а Бартенев – его бестолковую смешную жену. А вот как описывал игру этого дуэта клоун Борис Вяткин, который работал с ними в Саратовском цирке в самом конце 40-х:

«Н. Антонов в роли Белого изображал волевого, напористого, но недалекого человека, любителя покомандовать. В. Бартенев в роли Рыжего был по-детски наивен, доверчив и незлобив. С большим успехом исполняли они классическую клоунаду «Бокс». Опытный боксер (Н. Антонов) настойчиво обучал новичка (В. Бартенев) приемам бокса. Несчастный вид Бартенева убедительно свидетельствовал, что ему не нравится этот вид спорта. Получив очередной удар от «учителя», Бартенев норовил удрать с ринга. Бедняга на коленях умолял Антонова отпустить его. В финале клоунады Бартенев, еле оправившись от нокдауна, с ожесточением молотил своего учителя и, шатаясь, уходил с манежа. Антонов кричал ему:

– Вернись! Куда же ты?

Бартенев бросал ему перчатки и категорически заявлял:

– С меня хватит! Я уже набуксовался!

В клоунаде «Кукла» Антонову приносили посылку – большой ящик, в котором лежала заводная фарфоровая кукла. Неожиданно Антонова вызывали за кулисы. В это время Бартенев начинал играть с куклой и нечаянно разбивал ее на куски. Что делать? С минуты на минуту вернется строгий хозяин куклы, и тогда начнется ужасный скандал! Выход один – спрятать осколки и самому лечь в ящик вместо куклы.

Приходил благодушно настроенный Антонов, вытаскивал куклу, превосходно изображаемую Бартеневым, и начинал с ней забавляться: придавал ей различные позы, бросал в нее мячики. Доведенный до отчаяния Бартенев ударял своего партнера. Ошеломленный Антонов с криком убегал с манежа, а довольный проделкой Бартенев снимал маску и раскланивался с публикой…»

Дуэт Антонов – Бартенев просуществовал до 60-х годов.

В. Бартенев скончался 1 августа 1967 года, Н. Антонов – 22 января 1978 года.

Братья Кольпетти – дуэт двух музыкальных клоунов в лице братьев Грудзинских – Петра (1884) и Дмитрия (1889). Поначалу выступали раздельно. Так, Петр в 1903 году создал в Саратовском цирке музыкально-эксцентрический дуэт с Н. Морозовым, пять лет спустя – с С. Гариным. Что касается Дмитрия, то он к цирку не имел отношения – служил валторнистом в симфонических оркестрах Саратова, Ростова-на-Дону, Нахичевани. И только в 1923 году братья объединяются и создают дуэт братьев Кольпетти, где они помимо традиционных куплетов, текстовых реприз между музыкальными номерами, разыгрывали сатирические скетчи, обозрения на политические и бытовые темы. В тандеме Петр исполнял комедийные роли, а Дмитрий был резонером. Дуэт распался в августе 1944 года, после того как Дмитрий погиб в автомобильной катастрофе. П. Грудзинский пережил брата на полтора десятка лет – он скончался 16 января 1960 года.

Братья Лавровы – два клоуна из цирковой династии Лавровых (основатель – Лаврентий Никитич Лавров (1868, настоящая фамилия – Селяхин): Петр (1894) и Николай (1896). Оба были Рыжими клоунами и выступали с конца 20-х годов. Как написано в цирковой энциклопедии:

«Петра Лаврентьевича как комика отличали неподдельная веселость, мягкий юмор, отсутствие грубых комедийных приемов и чрезмерной утрировки. Николай Лаврентьевич известен как соло-коверный, затем в качестве Рыжего клоуна в дуэте с различными партнерами (с С. Ротмистровым и др.). Обладал незаурядным комедийным талантом, пользовался успехом не только как Рыжий и музыкальный клоун, но и как исполнитель комических ролей в цирковых спектаклях (немой в «Немом на судне», матрос в обозрении «Вокруг света», старший полицейский в пантомиме «Отважные» и др.). В 1948–1956 годах Петр Лаврентьевич, Николай Лаврентьевич и их младший брат Лаврентий Лаврентьевич (1907) выступали с тройным антре…»

Николай Ермаков (1909) – комик-дрессировщик. В цирк он пришел в конце 20-х и одно время работал подсобным рабочим – конюхом и берейтором (в 1932 году готовил лошадей для пантомимы «Индия в огне» и исполнял на представлении прыжок на лошади в бассейн с высоты 5 метров). В 1935 году добился постановки собственного номера – «Школа», в котором учениками были… собаки разных пород. Ермаков в роли учителя проводил урок в «классе», где за партами сидели «ученики» – собаки. Трюки подавались в занимательной форме, пародийно имитируя занятия школьников (нерадивого ученика, отличника, подсказчика). В этом амплуа комика-дрессировщика Ермаков проработал на арене до 1970 года.

Еще один комик-дрессировщик – Григорий Заставников (1898). На цирковую арену он пришел в возрасте семи лет в качестве эквилибриста и гимнаста на трапеции. Долгие годы работал в этом амплуа со своим братом Владимиром. Но после его смерти в 1926 году Григорий исполнял акробатические номера с П. Коровиным, пока в начале 30-х не решил уйти в комики – дрессировщики собак. Помогала ему в этом его жена Клавдия. Свои номера с дрессированными животными Заставников строил как комедийные, сатирические или пародийные сценки. Наиболее известными среди них были: антифашистский памфлет «4 Г» (сатира на главарей фашистского режима: Гитлера, Геббельса, Геринга и Гиммлера), клоунада «Поджигатели» и пародия «Цыганщина». Параллельно Заставников работал коверным в Узбекском цирковом коллективе, за что в 1964 году был удостоен звания народного артиста Узбекской ССР.

Другой комик, работавший с дрессированными собаками – Алексей Цхомелидзе (1886). В 1909–1917 годах работал в цирке братьев Никитиных как коверный клоун (псевдоним – Алекс). С 1921 года стал выступать с дрессированными собаками. Как пишет цирковая энциклопедия:

«Создал оригинальную эксцентрическую маску, обыгрывая свою худую высокую фигуру, затянутую в черное трико и узкий пиджак; носил длинноносые башмаки, специальный парик, удлинявший голову, с маленькой фуражкой на макушке. Цхомелидзе соединял в своем номере эксцентрическое действие и слово. Из номеров Цхомелидзе: миниатюра «Слоник» – артист вывозил на подставке «игрушечного заводного слона» (его изображал задекорированный слоником фокстерьер), который вальсировал, шагал в такт музыке; в конце номера Цхомелидзе якобы перекручивал пружину, и собака имитировала сломанную игрушку. В 1930 году в пантомиме В. Маяковского «Москва горит» Цхомелидзе в острогротесковой манере исполнял роль Керенского. В 40-х годах отказался от эксцентрического образа, исполнял тот же номер в бытовой комедийной манере…»

Серго (1915, настоящие имя и фамилия – Алексей Сергеев) – коверный клоун. В 1926 году начал свою творческую деятельность в воронежском любительском цирке в качестве акробата и вольтижера на рамке. Коверным клоуном стал в 1933 году. Был клоуном широкого диапазона, мимист, обладал талантом импровизатора, играл на многих музыкальных инструментах. Расцвет его творчества приходится на 30 – 40-е годы. Вот как о нем вспоминал в своих мемуарах его коллега Юрий Никулин:

«Странные судьбы бывают у артистов цирка. Мало в каких книгах, рассказывающих о цирке, об искусстве клоунады, в специальных справочниках упоминается фамилия клоуна Сергеева. Но кого из старых опытных артистов ни спроси о нем, тут же воскликнут:

– А-а-а!.. Сергеев. Мусля! Это гений. Таких больше нет.

Помню, еще занимаясь в студии клоунады (конец 40-х. – Ф. Р.), кто-то из нас спросил у Буше:

– Александр Борисович, а кто, на ваш взгляд, самый лучший коверный?

– Ну, Карандаша я не беру, – ответил после некоторого раздумья Буше, – он не в счет. А вот Серго – это да!

Во время учебы мы слышали много знаменитых фамилий: Альперов, Антонов и Бартенев, Коко, братья Лавровы, Демаш и Мозель, Эйжен. А вот о Серго – впервые.

– Если увидите Серго в работе, – добавил Буше, – поймете, что он великий коверный.

И действительно, когда в Калинине я увидел клоуна Серго (артисты между собой Алешу Сергеева называли Мусля), я убедился – Буше был прав.

Почему все его звали Мусля? Долго я не мог допытаться. А потом кто-то из старых артистов объяснил мне:

– Да все очень просто. Серго обращается ко всем, как француз, только говорит не «мсье», а «мусля».

И верно, он и ко мне подходил в цирке и говорил:

– Слушай, муслюшка, каким номером идете?

Клоун Серго всегда как бы стоит перед моими глазами – тихий, незаметный человек, удивительно скромный.

Встретит его кто-нибудь на улице – небольшого роста, коренастый, рыжеватые, чуть выбившиеся из-под кепки вьющиеся волосы, добрые глаза – и подумает: обычный работяга. Такой Серго с виду.

Зубы желтые от табака, но, когда он улыбался, работая на манеже, улыбка получалась ослепительно доброй и застенчивой. Красивый, но красоты негромкой, чисто русской. Выглядел чуть старше своих тридцати пяти лет. Часто можно было застать его сидящим за кулисами на скамейке и о чем-то думающим.

В жизни Мусля говорил отрывисто, высоким голосом, так что с трудом можно было разобрать, что он хочет сказать. А на манеже обходился почти без текста.

На манеж он выходил в сдвинутой немного на затылок обыкновенной зеленой фетровой шляпе, в потрепанном темно-зеленом пиджаке, в широких коричневых штанах на лямках, в чуть-чуть утрированных ботинках с загнутыми вверх носами. Подкрашенные брови, слегка подмазанные губы, как он говорил – для свежести, – вот и весь его грим. За костюмами своими он не следил. Забывал сдавать рубашки в стирку. Добрые костюмерши входили в его гардеробную, которую он никогда не закрывал, и сами забирали рубашки.

Основное в его работе – обыгрывание простых предметов. Грабли, тросточка, тачка, на которой увозят ковер… Иногда он обыгрывал реквизит, который только на манеже использовали артисты. Отличный акробат. Прекрасно стоял на руках, делал поразительные каскады. Самое удивительное: что бы Мусля ни показывал, все выглядело смешно и трогательно одновременно. Люди смеялись, а сердце могло сжиматься от грусти. «Мусля – тонкий, щемящий клоун», – так сказал о нем Сергей Курепов. Точно сказал.

У Мусли, как говорится, все было от бога. Он мог выйти на манеж, взять любой первый попавшийся предмет – мяч, стул, метлу, булаву – и так все обыгрывать, что весь зал начнет хохотать. Он обладал великим даром импровизатора. Сохранив способность воспринимать все как ребенок, он умел по-настоящему радоваться на манеже и заражать этой радостью других.

У Мусли получался образ – думаю, что это выходило у него подсознательно, – неудачника, который хочет все сделать, но ничего у него не получается. Образ, напоминающий маску Чарли Чаплина, но совершенно своеобразный.

Только Мусля мог исполнять, казалось бы, пустяковую, примитивную репризу, которую он нежно назвал «Пальчик».

Он выводил за руку на середину манежа инспектора и, отойдя от него на несколько шагов, вытягивал вперед руку и указательным пальцем манил инспектора к себе. Тот подходил вплотную к клоуну, а палец продолжал двигаться. Инспектор некоторое время стоял, глядя на этот двигающийся палец, а потом как бы в раздражении ударял клоуна по руке. Но палец продолжал его манить к себе. Тут уже пугался сам Мусля.

Он с неподдельным ужасом смотрел на палец, который никак не мог остановиться. Зрители видели удивительное действие, когда клоун пытается остановить шевелящийся палец. Он зажимал руку под мышку, прятал ее в карман, становился на палец ногой, а палец все равно продолжал двигаться. Наконец Мусля клал неукротимый палец на барьер и бил по пальцу молотком. От страшной боли клоун подпрыгивал и быстро клал палец в рот. Палец двигался во рту, от чего щеки у Мусли смешно оттопыривались. Когда он извлекал палец изо рта, один из униформистов подавал клоуну пилу-ножовку. Мусля подносил ножовку к пальцу, и вдруг палец, как бы испугавшись, замирал. Облегченно вздохнув, сияющий клоун уходил с манежа, но около самого выхода палец снова оживал. Мусля, с отчаянным криком отбросив ножовку, убегал за кулисы.

Пустяк, примитив – двигается палец, а клоун пугается. Но как делал это Мусля! Я каждый раз смотрел «Пальчик», смеялся вместе со зрителями и верил, что палец Мусли сошел с ума.

Некоторые коверные пытались скопировать эту репризу. Ничего у них не получалось. Это было органично только для Мусли, маленького, лохматого, наивного, смешного, странного человека…

Что бы Мусля ни показывал, все выглядело у него великолепно. Вот перед исполнением очередной репризы он снимал пиджак – и зрители видели рваные рукава рубашки и драную спину. А раздевался он важно, как денди. Денди снимает пиджак, а под ним – лохмотья. Многие клоуны, используя эффект неожиданности, выступали с этим трюком, но лучше всех его делал Мусля…

Отлично проходила у Мусли реприза со шляпой. За что-то обидевшись на инспектора, он, сжав кулаки, грозно наступал на него, сердясь, снимал с себя пиджак и кидал его на манеж. А потом срывал с головы шляпу и сердито бросал ее на ковер.

В тот момент, когда шляпа касалась ковра, ударник в оркестре бил в барабан. Услышав громкий звук (как так, бросил шляпу и раздался стук?), пораженный Мусля поднимал шляпу и снова бросал ее на ковер. Снова раздавался удар в барабан. С удивлением и одновременно со страхом Мусля осторожно поднимал шляпу и внимательно ее рассматривал. Раздавалась короткая барабанная дробь – шляпа, будто живое существо, трепыхалась в руках клоуна. Отбросив шляпу, Мусля в ужасе убегал и прятался за барьер. Через несколько секунд, чуть успокоившись, он подкрадывался к шляпе и осторожно дотрагивался до нее тросточкой. Снова короткий удар барабана. Испуганный Мусля, дрожа от страха, отбегал в сторону.

Но любопытство брало свое. Накрывшись с головой пиджаком, Мусля осторожно подползал к шляпе и с трепетом поднимал ее. На его лице отражалась внутренняя борьба: бросить шляпу или нет? Наконец он решался это сделать. Только рукой замахивался, чтобы бросить шляпу… как в оркестре раньше времени ударяли в барабан. И тут клоун понимал – его разыгрывают. Он успокаивался, грозил пальцем барабанщику и, спокойно надев шляпу, веселый, под аплодисменты публики покидал манеж.

Много позже, работая с Мишей Шуйдиным коверными, мы вспомнили эту репризу и попробовали ее сделать. Не получилась она у нас, хотя мы и ввели смешные, на наш взгляд, трюки (в конце у нас даже хлопушка взрывалась). Показали мы эту репризу только три раза.

– Мальчики, – сказал нам Буше за кулисами, – придумывайте свой репертуар. Муслю вам все равно не повторить…»

К сожалению, знаменитый клоун сильно пил, поэтому руководство Московского цирка вынуждено было с ним расстаться. Алексеев (Мусля) после этого сменил не один цирк, пока не осел в городе Оше в Киргизии. Там он вместе с другом выступал на различных праздниках: свадьбах, днях рождения и т. д. И продолжал пить.

7 февраля 1977 года сердце Мусли остановилось. Похоронили его в Оше.

Константин Берман (1914) пришел в клоунаду в 1934 году (до этого работал как акробат). В ту пору было весьма популярным выступать в масках знаменитых кинокомиков – Гарольда Ллойда, Чарли Чаплина и Пата и Паташона, поэтому Берман пошел по этому пути. Вместе с Гениным он создал дуэт Пат (Берман) и Паташон (Генин). Однако в конце 30-х Берман прославился тем, что создал оригинальную маску – образ важничающего франта, который носит нелепый щегольской костюм и неизменно попадает в смешное положение. В годы войны Берман перешел на жанр разговорной клоунады и в дальнейшем исполнял сатирические сценки, репризы на бытовые темы и темы международной политики.

Отметим, что дуэт Берман – Генин был еврейским. Однако на самом деле в советском цирке евреев было значительно меньше, чем, например, на эстраде – в жанре сатиры и юмора, где представительство евреев было подавляющим. В цирке подобного представительства у них не было, так как в цирке сатира приветствовалась меньше, чем на эстраде. Впрочем, таковым было положение на арене, зато по административной части ситуация выглядела несколько иначе. Так, например, в 1934 году в крупнейшие советские цирки были назначены художественные руководители: в московский – Э. Краснянский (позже его сменил Б. Шахет), в ленинградский – Е. Кузнецов (затем Е. Гершуни), в киевский – Н. Фореггер, в саратовский – Ю. Юрский (отец известного актера С. Юрского), который в 50-е годы сменит Б. Шахета на посту директора ленинградского цирка.

Но вернемся к биографии К. Бермана. Вот как о нем вспоминал Юрий Никулин, который в 50-е годы работал с Берманом в Московском цирке на Цветном бульваре:

«Константин Берман работал в манере старых коверных. Его репризы или пародии продолжались ровно столько, сколько требовалось времени униформистам, чтобы убрать и поставить реквизит. Отцу моему Берман нравился.

– Это настоящий цирк, – сказал он мне после премьеры массовой клоунады «Болельщики». – Смотри, Берман все может.

И верно, на манеже турнисты – и клоун «крутил солнце»; под куполом полет – и клоун изображал неловкого вольтижера, перелетая с трапеции на трапецию; вместе с эквилибристами на лестнице он показывал рискованный трюк на шестиметровой высоте. Он в любой номер входил органично, как партнер, и поэтому как бы сливался с программой.

Мне нравился эффектный выход Бермана на манеж. Клоун появлялся в оркестре, который располагался на высоте пяти-шести метров над манежем. Он проходил мимо музыкантов, здороваясь с ними на ходу, и, как бы зазевавшись, делал шаг в пустоту. Зрители пугались. А Берман летел вниз, приземляясь на небольшой мат, делал кульбит и оказывался на манеже. Появление Бермана зрители встречали аплодисментами.

Константин Берман сразу завоевывал симпатию у публики. Он не имел своего традиционного костюма, как, например, Карандаш. Брюки нормального покроя, разноцветные пиджаки, утрированный галстук в виде бабочки, шляпа с поднятыми вверх полями, большие тупоносые клоунские ботинки. Грим яркий: широкий наклеенный нос и усики, удивленно поднятые вверх нарисованные черные брови, затемненные нижние веки глаз, отчего глаза становились выразительнее. Позже, когда я искал грим, то, использовав находку Бермана, именно так гримировал свои глаза.

Все репризы у Бермана в основном носили пародийный характер. После самого трудного номера клоун появлялся на манеже и сначала будто бы безуспешно пытался повторить только что показанное. Зрители, видя, что у клоуна ничего не получается, смеялись, а он быстро «осваивался» и повторял трюк с подлинным блеском, но в комической манере. И все у него получалось задорно, весело и удивительно. Он легко прыгал с трамплина через трех слонов. Пародируя жонглеров, он жонглировал лучше только что выступавших артистов…

Особенно тепло принимали Бермана дети. Ребята визжали от восторга, когда он потихоньку старался «украсть» чей-нибудь реквизит и хотел спрятать его под ковер или когда бросал зрителям мячик, а затем ловил его на зажатую в зубах палочку…

Артисты Бермана любили. Сухопарый, среднего роста, физически сильно развитый, с зачесанными назад черными волосами, выразительным лицом, он вечно с кем-нибудь беседовал или спорил. Отчаянно жестикулируя, он постоянно с упоением рассказывал анекдоты. Любимое его занятие в свободное время – игра в домино или нарды. Он мог так увлечься игрой, что забывал выйти на манеж заполнить паузы. Порой это мешало работе. Опаздывая на выход, он просил кого-нибудь из его клоунской группы выйти на манеж и исполнить репризу. В Москве, правда, он этого себе не позволял.

Однажды над Константином Берманом зло подшутили. Во время клоунады он по ходу дела съедал пирожное (пирожное, как реквизит, покупалось в буфете за счет цирка. Перед клоунадой Берман бегал в буфет и выбирал его). На одном из спектаклей униформисты разрезали лежащее на блюдечке приготовленное пирожное и внутрь положили горчицы. Константин Берман ел пирожное, делал вид, что причмокивает от удовольствия, а из его глаз текли слезы. За кулисами в тот день дал волю своему гневу.

– Какая повидла дешевая это сделала?! – кричал он.

«Повидла дешевая» – его любимое выражение.

Отлично проходила у Бермана клоунада «Мыльный пузырь». Он узнавал, что его назначали сначала директором клоунской группы, потом директором цирка и, наконец, директором всех цирков! И на глазах у зрителей клоун толстел, переставал узнавать товарищей и подчиненных, а потом, когда выяснилось, что это блеф, он лопался, как мыльный пузырь. Берман от важности раздувался в прямом смысле слова (всю технику «толстения» он разработал сам) и лопался со взрывом…»

Скончался К. Берман 10 февраля 2000 года.

Хасан (Константин) Мусин (1914) – клоун. Начинал свою карьеру в 1925 году в Ташкентском цирке в роли ученика артиста Н. Аристархова – работал в качестве верхнего в его номере «Эквилибр на переходной лестнице». С 1932 года Мусин стал выступать как комик в Алма-Атинском цирке в образе Чарли Чаплина. Однако очень скоро Мусин от этой маски отказался, поскольку слишком много подражателей было у великого комика. До войны он работал в московском Старом цирке и считался одним из самых популярных советских клоунов. Однако во второй половине 30-х на свет появился Карандаш (Михаил Румянцев), который достаточно быстро затмил Мусина, став звездой № 1 в советской клоунаде.

Даже в кинематографе Мусин не смог превзойти своего визави, хотя сниматься они начали одновременно с Карандашом: в 1941 году Мусин сыграл роль певца-новичка в кинокомедии «Приключения Корзинкиной» (его партнершей была известная артистка Янина Жеймо, тоже пришедшая в кино с циркового манежа), а Карандаш исполнил главную роль – управдом – в комедии «Старый двор». Как напишет много позже иллюзионист И. Кио:

«В любом деле, в моем любимом футболе, например, обязательно существует миф, что в детской или юношеской команде был игрок, которого ставили выше Стрельцова или Метревели. Мусин стал внутрицеховой легендой, передаваемой из поколения в поколение. Но вместе с тем каждый человек в бывшем СССР знал Карандаша и не запомнил Мусина…

Карандаш и Мусин, на мой взгляд, по-разному были заряжены честолюбием, без которого нет не только большого артиста, но и просто артиста. С годами я прихожу к мысли, что и огромный талант не каждый день заряжен честолюбием, как звезда. Но тогда он, скорее всего, и не звезда вовсе – как это ни обидно в случаях с огромным природным даром, как у Константина Мусина…»

В 1956 году Мусин вошел в клоунскую группу Украинского циркового коллектива, выступая в группе с В. Байдиным и П. Копытом. Как сообщает цирковая энциклопедия:

«Большое комедийное дарование, сценическое обаяние, владение многими средствами цирковой выразительности определили популярность Мусина как комика-мима. Для юмора Мусина характерны мягкие светлые тона; он создал образ смешного, застенчивого человека, неразлучного со своей маленькой гармоникой, часто попадающего впросак, но находящего выход из любого положения. Мусин почти не пользовался традиционным клоунским реквизитом, его аксессуары – стул, шляпа, концертино, свисток. Артист нередко использовал в своих номерах приемы среднеазиатских комиков – масхарабозов и кызыкчи…»

А теперь познакомимся с мнениями тех, кто в разные годы видел Мусина на арене цирка. Начнем со слов клоуна Б. Вяткина:

«Маленького роста, необычайно смешной и вместе с тем трогательный, Мусин выходил на манеж в образе Чарли Чаплина. Грустные большие глаза, суетливые движения, постоянно падающая с головы шляпа-котелок, непослушная тросточка, все время за кого-то цепляющаяся… В руках у Мусина была маленькая шестигранная гармоника-концертино, тоскующая вместе с хозяином при неудачах и ликующая в редкие минуты побед.

Исполнял Мусин акробатические пародии и немые мимические сценки. В этих сценках он был удивительно артистичен, скромен, психологически точен. Лучшие из реприз отличались глубоким смыслом и подлинным трагикомизмом.

Даже в классических репризах – «Здесь играть нельзя», «Тряпочка» и других – Константин Мусин ухитрялся быть оригинальным, обязательно вносил что-то свое, новое, необычное. Он очаровывал зрителя достоверностью чувств, непосредственностью, искрометным комизмом.

Рассказать об этом так же трудно, как передать словами пантомиму Марселя Марсо, танец Майи Плисецкой или радугу в небе. Это надо видеть! Но я не в силах удержаться от искушения поведать читателю свое впечатление от нескольких реприз.

Пародия на дрессировщика у Мусина выглядела так: он выходил с длинным хлыстом-шамбарьером и пытался щелкать им так, как это делал только что закончивший номер дрессировщик. Вначале ничего не получалось. Но вдруг, как бы случайно, раздавался оглушительный щелчок. Мусин вздрагивал от неожиданности, а потом по-детски радовался успеху. Почувствовав себя настоящим дрессировщиком, он с увлечением повторял удары, пока не задевал хлыстом одного из униформистов. Пострадавший грозил клоуну кулаком. Мусин приподнимал шляпу, извинялся, переходил на другое место и снова взмахивал шамбарьером. На этот раз хлыст сильно ударял его самого. Мусин оглядывался, считая, что ему попало от униформиста. Далее следовало повторение трюка – уморительная игра с воображаемым противником. Когда манеж был готов к следующему номеру, Мусин обнаруживал, что виновник неприятностей – он сам. В раздражении он последний раз взмахивал хлыстом, который ударял его по носу. Бедняга бросал ненавистный хлыст на ковер и, обескураженный, глубоко несчастный, покидал манеж, держась рукой за нос.

После акробатов-прыгунов он исполнял серию великолепных прыжков, восторгался собственной ловкостью и под барабанную дробь готовился продемонстрировать необыкновенный прыжок. Разбегался, спотыкался о невидимое препятствие и… падал. С трудом поднимался, разводил руками и грустно улыбался, как бы ища сочувствия у зрителей. В обеих репризах проводилась одна и та же мысль: как хорошо и весело жить, когда легко преодолеваются трудности, когда все удается, и как обидно, когда в минуту душевного подъема терпишь неудачу.

В другой паузе он выходил в прекрасном настроении и играл на концертино веселую мелодию. Он упивался музыкой, переходил на подметенный чистый ковер, танцевал и раскланивался с публикой, не замечая, что с башмаков на ковер сыплются опилки. Подошедший инспектор манежа указывал клоуну на совершенный проступок. Мусин извинялся, пробовал шляпой смести опилки и случайно обсыпал ими инспектора. Тот грубым жестом предлагал Мусину убраться с манежа. Оскорбленный коверный с достоинством отмахивался и вновь начинал играть. Инспектор гнался за убегающим Мусиным. Ища укрытия от преследователя, Мусин на бегу загибал один угол ковра, затем второй, третий, наконец, ложился у четвертого угла и мгновенно закатывал себя в ковер. Инспектор, не заметивший исчезновения клоуна, искал проказника. В это время из свернутого ковра раздавались звуки концертино…»

А вот как вспоминал о Мусине иллюзионист И. Кио:

«Главный режиссер ленинградской Александринки профессор театрального института Леонид Вивьен приводил молодых артистов в цирк – на Мусина, чтобы учились. Знаменитый индийский киноактер Радж Капур приезжал в Ленинград на премьеру очень нашумевшего в нашей стране фильма «Бродяга» (речь идет о событиях середины 50-х годов. – Ф. Р.), где он играл главную роль. И пришел вечером в цирк, когда работал Мусин. После представления Капур встал за кулисами на колени перед клоуном и поцеловал ему руку.

Мусин много пил, иногда срывал представления, и эта понятная мне, но пагубная страсть не позволила клоуну до конца реализоваться, хотя смешнее его на арене невозможно себе представить человека. Он мог – пьяный – уснуть на барьере арены. И когда его начинали будить, зрителям пробуждение Мусина казалось самым смешным из всего представления. У Мусина вообще почти не было репертуара. И реквизита не было. Он выходил на манеж и с удовольствием дурачился. Кого-то пародировал, импровизировал. У него был котелок черненький, костюмчик. Он, конечно, как и Карандаш, вышел из Чаплина. Но вышел, я бы сказал, – и пошел очень самостоятельной походкой.

Одарен Мусин, не устану повторять, был свыше, как никто в нашем цирке, если брать клоунов. Однажды я стал свидетелем, как он чуть не сорвал вообще все представление. Это было в Московском цирке. Клоуны делали репризу, которая традиционно заканчивалась тем, что на зрителя падает какой-то шест, на котором ведро с водой… Шутка в том, что воды никакой нет, а зритель – подсадка, разумеется, – сильно пугается, и если артист хороший на подсадке, то бывает очень смешно. И вот в тот день, когда я смотрел представление, Мусин сказал своим коллегам: «Я сяду на подсадку…» Они обрадовались – для них это была большая честь, – и все мы вышли смотреть, как Мусин будет играть подсадку.

Когда клоуны начали свою репризу, Мусин достал из кармана целую пригоршню мелочи и необычайно естественно перевоплотился в человека, который вдруг в цирке вспомнил о своих финансовых проблемах и решил пересчитать имевшуюся у него в наличии мелочь. В тот момент, когда на него падало это клоунское ведро, он, естественно, в испуге вскочил, запрыгал, упал – и вся эта пригоршня мелочи полетела на зрителей, на пол и даже на манеж. И вот на протяжении всего дальнейшего представления Костя под неумолкающий хохот собирал свои деньги. Он прерывал номера, останавливал лошадей, когда работали какие-то жокеи, джигиты, потому что он видел свою монетку где-то в опилках манежа. Он не давал работать другим артистам и тогда, когда скромно возвращался на свое место: продолжал искать деньги где-то на полу, на барьере, за барьером, под барьером. И все зрители смотрели на Мусина, а не на манеж. Когда же начали работать тигры (а все знают, что, когда работают тигры, ставится клетка), Мусин якобы увидел свои монетки за решеткой возле лап тигров. И стал бросаться на прутья клетки – требовать у дрессировщика, чтобы тот поднял с опилок ту монету, и другую, и третью – и отдал ему.

Представление, одним словом, вылилось в бенефис Мусина. Публика уже не хотела видеть ни тигров, ни джигитов, никого на свете – всех занимал только маленький человек и его поиски рассыпанных денег, мешающие представлению. Константин был вроде бы и скромен, и тактичен в своих хлопотах, тем не менее всех смешило, до какой степени жаден этот человечек. Каждая монета для него – огромная ценность…»

Скончался К. Мусин в 1982 году.

Анатолий Ирманов (1907) – музыкальный клоун-эксцентрик. В свое время он окончил Одесское музыкальное училище, поэтому, придя в цирк (с 1936 года), избрал музыкальную стезю – работал с музыкальными инструментами. Поначалу выступал в маске популярного кинокомика Пата («Пат без Паташона»), но затем отошел от нее и избрал другую маску: чудаковатый маэстро с худощавой фигурой и уныло свисающими усами, в темном костюме, будто с чужого плеча, который пытается укротить «норовистый» инструмент – скрипку. Та имела два грифа, и музыкант всячески стремился удалить «лишний», играл скрипкой на смычке, продолжал мелодию на лопнувшей струне и т. д. Выступал до 60-х годов. Скончался 23 декабря 1975 года.

Александр Глущенко (1908) – клоун-буфф (Рыжий). В качестве коверного клоуна дебютировал в 1937 году в дуэте с А. Баратовым (псевдоним – Иван Иванович), где Глущенко выступал в роли Ванечки Скамейкина. В 1959–1963 годах выступал как клоун-буфф с С. Анохиным (псевдоним – Тип-Топ), создавая образ простодушного, подвижного и шумного человека. Как пишет цирковая энциклопедия:

«Из других работ Глущенко – комик в аттракционе «Чудеса без чудес», в оригинальном сатирическом номере с братьями Якон – усердный, но нерасторопный и глуповатый униформист. В 1955–1960 годах Глущенко был участником ансамбля «Семеро веселых», где исполнял много клоунад, сатирических миниатюр, интермедий. В цирковом спектакле «Пароход идет «Анюта» (1961–1967) Глущенко создал буффонадный образ администратора цирка Пал Палыча, сварливого придиру и в то же время горячего энтузиаста, преданного своему делу. С 1968 года артист выступал в коллективе «Цирк на воде»…»

Братья Ширман – клоунское трио в лице Александра (1908), Романа (1911) и Михаила (1911) Ширман. В цирке с начала 30-х годов в качестве униформистов и комиков в группе прыгунов на батуте. Согласно цирковой энциклопедии:

«В 1944–1950 годах братья Ширман работали в группе «Цирк на сцене» (филиал Одесского цирка) в новых для них жанрах: музыкальной эксцентрики, буффонадной клоунаде, конферансе. Определились их комические маски: плутоватый, шумно-деятельный пожарный Чижиков (Роман Ширман), флегматичный, но хитроватый увалень электрик Кнопенко (Михаил Ширман) и инспектор манежа, резонер (Александр Ширман).

Братья Ширман исполняли буффонадные антре, номера музыкальной эксцентрики и одновременно вели своеобразный групповой конферанс как коверные. В 1950–1974 годах работали в системе «Союзгосцирка», создали сатирические клоунады, ставшие основой их творчества. Среди их антре: «Ресторан», «Садится – не садится», «Свидетель», «Семейная драма», «На коммунальной кухне»…»

Владимир Гурский (1909) – клоун-сатирик. С 1932 года стал выступать в дуэтах с Б. Дамировым, Д. Альперовым, К. Аверино (Киро). Гурский был организатором и участником так называемых Вечеров смеха (клоунских вечеров), практиковавшихся на манежах в 1930 – 1940-е годы. В конце 40-х – начале 50-х годов выступал на манеже Московского цирка на Цветном бульваре в дуэте с Сергеем Любимовым. Вот как об этом вспоминает Юрий Никулин:

«Во время учебы в студии мы, студенты, часто участвовали в цирковых представлениях в качестве «подсадки». И однажды с моим сокурсником Борисом Романовым произошел казус.

Он должен был в определенный момент клоунады «Печенье» в исполнении клоунов Любимова и Гурского встать со стула (это самый кульминационный момент клоунады) и таким образом дать сигнал артистам, что пора кончать антре. Но Романов почему-то не встал и этим смазал финал клоунады.

Вне себя от ярости кричал за кулисами Гурский, размахивая своими исписанными руками (Гурский писал на пальцах и на ладонях текст клоунады, который всегда плохо знал):

– Где этот подлец, который нас опозорил на публике?!

Побледневший Романов вежливо и тихо объяснял:

– Понимаете, по внутреннему состоянию не возникло у меня посыла, чтобы я встал. По Станиславскому, если бы я встал, выглядело бы неоправданно…

Если бы Борис честно признался, что забыл встать, то, наверное, ему бы все сошло, но «внутреннее состояние» сначала лишило Гурского дара речи, а потом он заорал хорошо поставленным голосом:

– Да плевать я хотел на твой посыл! Тоже мне, гений! Видите ли, у него нет посыла!!! Вот я тебя пошлю сейчас… (Кстати, и послал…)

С тех пор Борис Романов в подсадках у Любимова и Гурского не участвовал…»

Эдуард Середа (1922) – коверный клоун. Он был сыном знаменитых цирковых артистов Иосифа Кларка и Евгении Середы, исполнителей меланж-акта (номера, сочетающие трюки нескольких разнородных жанров). С 6 лет Эдуард участвовал в номерах своих родителей. Как клоун выступил впервые в 1948 году в Цыганском цирковом коллективе. С 1955 года участвовал в аттракционах Эмиля Кио-отца и Эмиля Кио-сына. Середа был клоуном широкого профиля: акробат-прыгун, пародист, гимнаст, дрессировщик, куплетист. Он выступал непринужденно, задорно, жизнерадостно, поражая публику не только своими клоунскими гэгами, но и неподражаемыми трюками: например, ударом хлыста разрубал карты в руках и выбивал папиросу изо рта партнера, находившегося на противоположной стороне арены.

Скончался Э. Середа 22 октября 2009 года.

Амвросьева и Шахнин – клоунский дуэт в лице супругов Елены Амвросьевой (1927) и Георгия Шахнина (1921). До встречи друг с другом артисты работали раздельно: Елена на арене с 1949 года, Георгий – с 1955-го. В 1959 году они создали свой знаменитый дуэт. Как написано в энциклопедии:

«В одном из своих лучших номеров – «Рапсодия» артисты создают образы старого трогательно смешного музыканта и сердитой аккомпаниаторши. Номер насыщен буффонно-пантомимическими музыкальными трюками. Кульминация номера – финал, в котором актеры снимают маски и зритель узнает в старом маэстро – Амвросьеву, а в нескладной аккомпаниаторше – Шахнина…»

Отметим, что на той же «Рапсодии» выросло не одно поколение молодых клоунов. Сам же дуэт продержался на манеже около 25 лет. После чего Амвросьева покинула цирк, а Шахнин продолжал выступать с другими партнершами.

Амвросьева скончалась в 2005 году, и, судя по той фотографии, которая присутствует в Интернете, ее могила на Перепечинском кладбище совершенно неухоженная: на ней нет даже ограды. И найти ее можно только по табличке, которую едва видно из-за густой травы.

Анатолий Векшин (1930) – клоун. В 1949 году окончил студию клоунады при Ленинградском цирке. Выступал в клоунских дуэтах с В. Ветлицыным, В. Коротковым, эпизодически был партнером Карандаша, Юрия Никулина, Олега Попова. Во второй половине 50-х работал в клоунской группе «Семеро веселых», где создал образ разбитного паренька-весельчака. В новогоднем представлении Московского цирка «Необыкновенные приключения» (1958) сыграл роль Хоттабыча и Аполлона Трищенкова в пантомиме «Пароход идет «Анюта». С 1968 года работал в дуэте с Константином Васильевым.

Александр Родин (Берман) (1936) – коверный клоун. Он был племянником знаменитого клоуна Константина Бермана. В юности Александр окончил железнодорожное училище и участвовал в художественной самодеятельности. Под влиянием дяди решил стать артистом цирка и с 1953 года стал выходить на арену в качестве помощника Константина Бермана (работал также в группах Карандаша, «Цирка на сцене»). С 1970 года стал выступать как соло-коверный. Родин создал образ неуемного весельчака, жизнерадостного, озорного проказника.

Маковский и Ротман – клоунский дуэт в лице Геннадия Маковского (1937) и Генриха Ротмана (1940). Оба закончили ГУЦЭИ в 1962 году и сразу стали выступать дуэтом. В своих номерах они играли двух друзей-весельчаков: Маковский – бывалого парня, самоуверенного и хвастливого, вечно попадающего впросак; Ротман – наивного юношу, неугомонного задиру. Линия сценических взаимоотношений партнеров строилась на постоянном соперничестве и шутливых розыгрышах друг друга. В 1964 году они стали лауреатами Всесоюзного смотра новых произведений циркового искусства. Со второй половины 60-х дуэт стал одним из самых популярных в стране, выступал на арене Старого цирка на Цветном бульваре в Москве.

Я прекрасно помню этот клоунский дуэт по телетрансляциям начала 70-х: их номера демонстрировались в различных передачах типа «По вашим письмам», «Огни цирка» и др. Особенно мне запомнились две их клоунады: «Футбол» и «Серенада» (в последней вместо микрофона было яблоко, которое клоуны в финале съедали).

К сожалению, судьба одного из участников этого дуэта – Маковского – сложилась трагически. В 1979 году Старый цирк должен был отправиться на гастроли в Югославию. От клоунской группы туда были направлены Юрий Никулин и Михаил Шуйдин, но первый сломал руку и выехать не смог. В итоге на гастроли отправили Маковского и Ротмана. Они с блеском выступали в течение всего турне, а перед самым отъездом, в городе Сплит, случилась трагедия. Прямо во время одного из представлений Маковского сразил сердечный приступ, и он скончался в местной больнице. Ему было всего лишь 42 года.

Евгений Май (1938) – коверный клоун. Из династии акробатов Майхровских. Дебют Евгения на арене состоялся в 1965 году – в год окончания им ГУЦЭИ. Это клоун лирико-комедийного склада, мягкий, трогательно смешной. Сохраняя эту направленность творчества, Май использовал также приемы буффонадно-гротесковой клоунады как мимического, так и разговорного плана, исполнял интермедии с дрессированными собаками. В 1977 году сыграл главную роль в спектакле Пермского цирка «Бумбараш» по А. Гайдару.

Андрей Николаев (1938) – клоун. В 1958 году окончил ГУЦЭИ, но в цирке стал выступать еще в студенческие годы. Его «конек» – разговорные и мимические репризы, сценки, многие из которых он сочинял сам. В 1965 году добился первого международного успеха – стал лауреатом Международного фестиваля циркового юмора в Софии (Болгария), а четыре года спустя – лауреатом Международного конкурса клоунов имени Грока в Милане (Италия).

С 1976 года Николаев являлся артистом и режиссером-постановщиком московской группы «Цирк на сцене». Тогда же преподавал во ВГИКе (его ученицей была Алла Пугачева).

Серебряков и Щукин – клоунский дуэт в лице Валерия Серебрякова (1939) и Станислава Щукина (1939). Поначалу они выступали раздельно. Так, Серебряков, будучи сыном акробата-клишника А. Серебрякова, стал выступать на манеже еще в детстве – в номере вольтижной акробатики с отцом. Повзрослев, был эквилибристом, а потом переквалифицировался в клоуна. В 1968 году в пантомиме «Пароход идет «Анюта» создал образ робкого кочегара, в театрализованном представлении «Цирк на воде» – роль юнги.

Щукин в 1965 году окончил ГУЦЭИ и выступал в коллективе «Цирк на воде» (роль задиристого боцмана). С 1972 года стал выступать в клоунском дуэте с Серебряковым. Роли между ними распределялись следующим образом: Щукин – самоуверенный щеголь-горожанин, деятельный, быстрый на решения, которые нередко оборачиваются конфузом; Серебряков – робкий деревенский паренек, медлительный увалень, простачок, но на поверку – искусный и ловкий.

Юрий Куклачев (1949) – коверный клоун. Окончил ГУЦЭИ в 1971 году (ученик Н. Кисса – знаменитого клоуна-буфф, выступавшего в 1907–1964 годах). Начинал свою деятельность на манеже под псевдонимом «Василек». В середине 70-х стал выступать как клоун-дрессировщик с кошками – один из немногих советских артистов, занимавшихся этим видом дрессуры (его ассистентка с 1974 года – Елена Гурина). На этом поприще Куклачев приобрел большую популярность, причем не только в СССР, но и далеко за его пределами (гастролировал более чем в ста странах). Двое его сыновей – Владимир и Дмитрий – пошли по его стопам и тоже стали дрессировщиками кошек.

Анатолий Марчевский (1948) – клоун-мим. В цирке начал выступать с 1964 года (киевская группа «Цирк на сцене»). В 1970 году окончил ГУЦЭИ (педагог Ю. Белов). Марчевский выступал в амплуа клоуна лирического направления, его герой был доброжелателен, жизнерадостен. Номера были наполнены мягким осмысленным юмором. Лучшие из них: «Доброе утро», «Магнитофон» («Нежность»), «Футбол», «Скакалка», «Веник-Скрипка». В 1977 году Марчевский был удостоен премии Королевского цирка Бельгии «Оскар» (Брюссель).

Отметим, что цирк в СССР был искусством многонациональным – в каждой из 15 союзных республик была своя национальная цирковая организация. Там тоже были свои выдающиеся клоуны, некоторые из которых сумели завоевать всесоюзную славу. Назову лишь некоторых из них.

Василий Байдин (1922) – музыкальный клоун. Окончив в 1941 году Ростовское музыкальное училище, работал в Ростовской группе «Цирк на сцене» и в ряде стационарных цирков. В 1951–1955 годах работал в клоунской группе знаменитого клоуна Константина Бермана. Затем перешел в клоунскую группу Украинского циркового коллектива, который был создан в Харькове в середине 1956 года. Первая программа этого цирка называлась «День рождения» и прошла 23 июля 1956-го в Киевском цирке. Программа носила в себе элементы национального украинского колорита. В ней участвовали: жонглеры Филиппенко – их номер был оформлен как колоритная сценка из быта украинских крестьян; пародисты и клоуны Х. Мусин, В. Байдин, П. Копыт, использовавшие в своих номерах украинский фольклор; эквилибрист Г. Гвоздев с номером «Буковинские танцы на проволоке»; 16 акробатов в номере «Гуцульские акробаты», вобравшем в себя элементы народных игр, танцев, песен Западной Украины; антиподисты (жонглеры ногами) С. и Ф. Микитюк с номером «Гуцульские антиподисты»; наездники Рогальские с номером «Буковинские наездники» и др.

Байдин выступал в образе веселого гуцула-забавника. Особым успехом пользовался его номер «Гуцульский жонглер», где Василий исполнял трюк с тамбуринами: жонглируя ими, он одновременно виртуозно отбивал своеобразные музыкальные ритмы. С 1967 года Байдин стал выступать как коверный в дуэте с другим клоуном – П. Копытом, а также как музыкальный эксцентрик с Э. Демаш.

Скончался В. Байдин в декабре 1976 года.

Алексей Шлискевич (1904) – клоун. В цирке начал выступать в 1916 году как клишник (исполнитель номеров пластической акробатики). С 1923 года стал выступать в Латвии как клишник-комик. Исполнял сюжетно-комические сценки «Полотер-неудачник», «Французский полицейский в чужой квартире» и др. В 1952 году образовал клоунский дуэт с А. Маркунасом (псевдоним – Антонио). Шлискевич создал образ долговязого нерасторопного мастерового, постоянно попадающего впросак, но находящего неожиданный комический выход. В 1957 году был удостоен звания заслуженного артиста Латвийской ССР. Однако два года спустя, по причине тяжелой болезни, Шлискевич вынужден был оставить манеж. Умер он спустя десять лет – в марте 1969 года.

Валерий Колобов (1938) – коверный клоун. В 1957 году окончил ГУЦЭИ и два года выступал в сборных цирковых программах. Затем перешел в Белорусский цирковой коллектив, где проработал до 1967 года под псевдонимом Колобок. Владея многими цирковыми жанрами, Колобов наиболее ярко проявил себя в амплуа комика-пародиста. Его Колобок – это образ, близкий популярному герою белорусского фольклора Нестерке. Этакий ловкий крестьянский паренек, веселый народный умелец. С 1967 года Колобов вновь стал выступать в сборных цирковых программах.

Анатолий Смыков (1934) – клоун. Окончил ГУЦЭИ в 1957 году, после чего работал в дуэте с А. Борелем. В 1959–1967 годах Смыков перешел в группу Литовского циркового коллектива, где работал в образе литовского Иванушки-дурачка – Йонялиса, этакого простодушного деревенского увальня. С 1967 года стал выступать в сборных программах уже в ином образе-маске: озорного, любопытного толстячка с удивленно вскинутыми бровями. Иногда включал в свои номера дрессировку: например, со свиньями.

А. Смыков скончался 7 марта 2011 года.

Советская клоунада считалась одной из лучших в мире, многие советские клоуны были награждены премиями самых различных заграничных фестивалей и конкурсов – от самых престижных до незначительных. Короче, в бытность СССР клоунское искусство было на огромном подъеме. Однако с развалом СССР все это безвозвратно кануло в Лету. Как верно написала журналистка Р. Болотская (еженедельник «Собеседник», 4 апреля 2006 года):

«Клоунов в СССР считали народными героями: Карандаш, Попов, Енгибаров, Никулин. Их творчество давным-давно классика, изучаемая в училищах циркового искусства.

Клоунада – это вообще душа цирка. И тут надо признать очевидное: мы перестали поражать мир великими клоунами! Уже хотя бы это показатель: что-то не так с нашим цирком…»

Советский Чаплин – Карандаш (Михаил Румянцев)

М. Румянцев родился 10 декабря 1901 года в Петербурге в семье, которая не имела никакого отношения к искусству. Однако его родители мечтали, чтобы их сын стал художником, и в 13-летнем возрасте отдали его учиться в художественно-ремесленную школу рисования и черчения при Обществе поощрения художеств. Однако будущий клоун учился там без особого интереса. И все же приобретенные в школе знания и навыки ему в итоге пригодились в дальнейшем. Когда в 1922 году Румянцев переехал жить в город Старица Тверской губернии, он устроился там работать плакатистом – рисовал афиши и плакаты для местного городского театра. Не устройся он туда, совсем иначе сложилась бы и его дальнейшая судьба.

В 1925 году Румянцев вместе с театром приехал на гастроли в Тверь, но назад в Старицу уже не вернулся: остался там работать оформителем плакатов. А спустя несколько месяцев переехал в Москву, где устроился в кинотеатр «Экран жизни» все тем же плакатистом. Именно там в жизни нашего героя и произошло событие, которое круто изменило всю его дальнейшую жизнь.

В 1926 году в Советский Союз приехали две звезды Голливуда: Мэри Пикфорд и Дуглас Фербенкс. На тот момент большей славой обладал последний, фильмы с которым с огромным успехом шли во всем мире, в том числе и в советской России. Речь идет о таких лентах, как: «Три мушкетера» (1921), «Робин Гуд» (1922), «Багдадский вор» (1924), «Дон Q – сын Зорро» (1925). На волне этого успеха Фербенкс вместе со своей женой Пикфорд и совершили турне по России. Когда они прибыли в Москву, на Белорусском вокзале их встречала 35-тысячная толпа поклонников. Чуть позже кадры этой встречи войдут в комедию «Поцелуй Мэри Пикфорд» (1927).

Именно под влиянием этого турне Румянцев и решил стать артистом. Ему захотелось стать таким же ловким, как Фербенкс, который во всех своих фильмах исполнял головокружительные трюки: скакал на лошади, прыгал со скалы и т. д. В итоге Румянцев поступил на Курсы сценического движения под руководством балетмейстера-педагога В. Цветаевой, а затем и на Курсы циркового искусства в класс акробатов-эксцентриков, которые вел будущий главный режиссер Цирка на Цветном бульваре Марк Соломонович Местечкин. Именно там Румянцеву и сказали, что его амплуа не герой-любовник, а… клоун. И это определение не обидело Румянцева, а даже наоборот.

Как уже отмечалось, до революции клоуны в цирковом представлении выполняли роль обижаемых – их вечно шпыняли другие участники представления, чтобы тем самым вызвать смех зрительного зала. Когда маленький Миша Румянцев приходил в цирк, ему было жалко клоунов и стать одним из них у него большого желания не возникало. Куда больше ему нравились силачи или акробаты – настоящие герои цирковых представлений. Однако с установлением Советской власти ролевая функция клоунов изменилась – из некогда всеми обижаемых героев представления они превратились во всеми почитаемых, даже обожаемых. И быть клоуном перестало быть зазорным, а даже наоборот. А тут еще и великий американский комик Чарли Чаплин внес свою существенную лепту в популяризацию ремесла комика.

В итоге и Михаил Румянцев загорелся стать копией Чарли Чаплина, слава которого в ту пору была не менее громкой, чем у Фербенкса. В 1928 году, еще будучи студентом КЦИ, Румянцев стал выходить на арену в двух клоунских образах: традиционного Рыжего (псевдоним – Рыжий Вася) и Чарли Чаплина.

В 1930 году КЦИ были благополучно закончены и будущий великий клоун стал выступать в различных цирковых коллективах (Смоленск, Краснодар, Баку, Казань, Саратов, Сталинград, Воронеж) в масках Рыжего и Чаплина. Причем первое же его публичное выступление в образе Рыжего закончилось полным провалом: публика практически не смеялась. И даже когда Румянцев специально грохнулся на манеж в попытке расшевелить аудиторию, ничего не получилось – он сильно ушибся, но зрители почти не засмеялись. В итоге горе-клоуна на какое-то время сняли с программы.

Иное дело образ Чарли Чаплина – здесь у молодого актера был больший успех, поскольку он весьма дотошно подошел к процессу подражания актерским особенностям голливудской звезды. По словам самого клоуна:

«Одеваясь днем в чаплинский костюм, я фотографировался в разнообразных положениях, изучал себя в нем, добиваясь точно такого же внешнего вида, как на чаплинских снимках. Особенно занимали меня чаплинские брюки. Я пытался их сделать точно такими, как у Чарли Чаплина, – мешковатыми, со своеобразными «чаплинскими» складками. Я не знал, специально ли были сделаны эти складки или они свободно образовались, потому что костюм был сшит не по мерке. И я делал эти складки специально, стараясь воспроизвести их в точности такими, как на фотографиях Чаплина, а затем по нескольку раз снимался в новом костюме, с целью увидеть себя в нем… Все это поглощало массу времени и сил и отвлекало от главного – от создания репертуара…»

Отметим, что очень многие советские артисты в ту пору старались подражать Чарли Чаплину: назовем хотя бы таких клоунов, как Павел Алексеев (Алексеевич) или Хасан (Константин) Мусин. Однако очень скоро они понимали, что «выезжать» на этом образе бесконечно бессмысленно, поскольку это только тормозит их творческое развитие. Вот и Румянцев пришел к такому же выводу и в 1934 году отказался от маски Чаплина. Правда, отказ получился своеобразный. Наш герой перестал впрямую копировать американского комика, но подспудно сохранил многие его черты: мешковатая одежда, смешная походка, сентиментальность характера. В итоге получился этакий советский Чаплин – не менее смешной и трогательный.

Отметим, что поначалу придуманная Румянцевым маска несла в себе черты иностранного влияния, что весьма показательно – в те годы в СССР все еще сильна была тяга к подражанию иностранным кумирам, начатая во времена нэпа. Однако со второй половины 30-х, когда Сталин взял курс на возрождение в советском обществе патриотизма с ярко выраженной славянской направленностью, иностранщина стала постепенно вытесняться. Коснулось это и Румянцева.

Маска, которую он придумал в 1934 году, когда был принят в труппу Ленинградского цирка, имела французские корни – артист взял себе псевдоним Каран д’Аш – однако под влиянием сталинского державного курса достаточно быстро (спустя четыре года) сменила свои корни: превратилась в Карандаша и обрела сугубо русскую (советскую) специфику. Румянцев изображал на манеже человека, черты характера которого (обаяние, юмор, энергия) были чрезвычайно востребованы тогдашним временем – эпохой грандиозных строек и массового энтузиазма. Энергия и оптимизм Карандаша оказались созвучны менталитету советского человека-строителя.

Отметим, что конкурентом Румянцева на манеже среди клоунов был в ту пору Хасан (Константин) Мусин. Однако он быстро уступил пальму первенства своему визави, поскольку его маска оказалась менее созвучна времени: Мусин играл более сентиментального, меланхоличного и медлительного человека, чем Румянцев. А меланхолия в пору грандиозных строек была менее востребована. Как написано в цирковой энциклопедии:

«Румянцев играл своего героя с неподдельной искренностью. Внешний облик – широкие, книзу обуженные брюки с большими карманами; черные непомерно большие ботинки; черный мешковатый пиджак поверх полосатой сорочки с накрахмаленным воротничком; вместо галстука – длинная тесемка; конусообразная фетровая шляпа, из-под которой вылезает пышная шевелюра…»

Примерно через год после появления Румянцева на манеже в образе Карандаша рядом с ним появилась постоянная спутница – собачка. Причем взять ее он надумал не сам – ему посоветовали. Кто-то из цирковых руководителей сказал ему: «Вы одиноко выглядите на сцене. Хорошо бы вам завести себе друга – например, собачку». Румянцев тут же последовал этому совету и купил у одного из советских дипломатов, работавших в Англии (по другой версии, собаку ему подарил писатель Илья Эренбург), маленького скотчтерьера, которые в СССР в ту пору были в большую диковинку. Звали собачку Никсом. Поскольку пес был почти недрессированным, в его обязанность входило ходить за своим хозяином по манежу и больше ничего. Но уже это обычное хождение вызывало у зрителей хохот – так уморительно выглядели на манеже Карандаш и семенящая за ним собачонка. Чуть позже собачек станет несколько: Пушок, Тоби и Клякса.

И вновь заглянем в цирковую энциклопедию: «До Великой Отечественной войны Карандаш исполнял преимущественно пантомимические репризы, почти всегда связанные с выступлениями участников программы. Но это не носило характера обычного пародийного имитирования отдельных номеров – это были самостоятельные комические миниатюры на те же темы. Таковы, например, сценки Карандаша, сопровождавшие выступления канатоходцев Свириных, реприза «Тарелки-бутылки» (о фокусах) и др. Особенно высокого мастерства достигает Карандаш в сценке «Случай в парке», где он изображает человека, который, опасаясь появления сторожа, пытается восстановить случайно разбитую им статую Венеры…»

В конце 30-х изменилась личная жизнь Румянцева – он женился. Причем его избранницей стала девушка по имени Тамара, моложе его на 17 лет (1918). Несмотря на то, что Румянцев в ту пору был уже достаточно известным артистом, однако жил он бедно: жильем ему служила собственная гримерка в цирке, где он спал на… сундуке, а из приличной одежды была лишь заячья шуба. Именно в ней он и пришел свататься к невесте. Та предложение артиста приняла, после чего переехала жить к нему – то есть в гримерку. В феврале 1938 года у них родилась дочь, которую назвали Натальей (много позже она станет известным цирковым критиком, напишет несколько книг об известных цирковых артистах, в том числе и о своем отце). Приведу небольшой отрывок из ее книги о Карандаше, где она пишет следующее:

«Талантливый клоун – это актер интуиции, он работает на интуитивном ощущении зала и взаимном контакте. Только таким образом он может добиться желаемого результата. Здесь загадка. Драматические актеры работают на основе хорошей драматургии, есть прописанный сюжет, который нужно отыграть так, как того хочет режиссер. У клоуна сюжета нет, он – сам по себе сюжет…»

На момент рождения дочери Румянцевы уже переехали жить в отдельную квартиру, которую главе семейства выделило советское правительство. А 19 ноября 1939 года Румянцев был удостоен своей первой государственной награды – ордена Красного Знамени. Причем лично перед Сталиным Румянцев никогда не выступал, однако уважал вождя на протяжении всей своей жизни, считая, что во многом именно благодаря ему была выиграна страшнейшая из всех войн на Земле.

Очередной виток славы Румянцева связан с кинематографом, когда буквально накануне войны – в 1941 году – на экраны страны вышла уморительная комедия режиссера Владимира Немоляева «Старый двор», где герой нашего рассказа исполнил главную роль – смешного управдома. Фильм был насыщен таким количеством смешных гэгов в исполнении Румянцева, что хохот в зале стоял буквально непрерывный. Отметим, что фильм снимался на киностудии «Союздетфильм», был в первую очередь предназначен для детской аудитории, однако его с таким же энтузиазмом смотрела и взрослая аудитория, поскольку талант Карандаша не имел возрастных ограничений.

Между тем в довоенные годы клоунады Румянцева не выходили за пределы юморесок, забавных шуток, чисто игровых пародий. Но в годы Великой Отечественной войны артист внес существенные изменения в свой репертуар: из клоуна-шутника и мимиста Румянцев стал клоуном-сатириком, пользующимся текстом. В те годы им были созданы многие его лучшие сценические произведения: «Рама», «Война», «Как фашисты шли на войну и обратно», «Речь министра пропаганды Геббельса», «Гитлер и карта мира» и др.

В отличие от многих артистов, которые в первые месяцы войны были эвакуированы в глубь страны, Румянцев остался в Москве и продолжал выступать в цирке на Цветном бульваре. В те годы это многое значило. Можно смело сказать, что присутствие Карандаша в Москве и регулярные его выходы на цирковой манеж служили фактором стабильности в то тяжелейшее время. Считалось, что, если в Москве по-прежнему веселит публику Карандаш, значит, столица не сдается, а с ней и вся страна.

После войны слава Карандаша продолжала идти по нарастающей. Фактически в то время не было популярнее в стране клоуна, чем он. Достаточно было на афишах написать одну фразу: «На манеже – Карандаш», как аншлаг был обеспечен (в ту пору таких артистов в СССР было всего несколько человек: Аркадий Райкин, Леонид Утесов, Клавдия Шульженко и еще ряд других). Поэтому Румянцев постоянно был нарасхват – с конца 40-х его часто посылали в разные регионы страны, чтобы он помог местным филармониям выполнить план. Это было очень удобно: чем посылать к «отстающим» артистов с большим реквизитом (например, дрессировщиков), направлялся один Румянцев, у которого из всех вещей был один маленький чемоданчик с реквизитом. И этот человек в одиночку обеспечивал бо́льшую прибыль, чем могла принести целая группа дрессировщиков. Причем Карандаш не любил, когда на афишах указывали его регалии – например, звание заслуженного артиста. Если это условие нарушалось, то клоун мог обидеться, сесть в машину и вернуться обратно в Москву. В таких случаях директора цирков мчались за ним вслед на служебных машинах, догоняли на полпути и чуть ли не на коленях умоляли вернуться. Чаще всего Карандаш этим уговорам уступал. По словам И. Кио:

«Михаил Николаевич Румянцев завоевал себе имя, как и мой отец (легендарный иллюзионист Эмиль Кио. – Ф. Р.), в те годы, когда еще не существовало телевидения. Когда для завоевания громкого имени артисту необходима была легенда вокруг него. Карандаш был очень эксцентричным, неожиданным человеком. В молодости он начинал художником, затем комиком попал в цирк. Выпускник первого набора циркового училища, он стал первым коверным клоуном, которого безоговорочно признали главной фигурой представления, драматургически образующей все цирковое действо, от начала и до конца. Он относился к редчайшей категории клоунов, у которых сочиненный специально для них репертуар отходит на второй план. Карандаш был гомерически смешной сам по себе. Его походка, интонации, голос, любое, так сказать, дуракаваляние, даже вне его блистательных реприз и сценок, оказывались самодостаточно комическими.

Вместе с тем Карандаша смело можно считать артистом, перевернувшим прежние представления о клоунском деле. До него в цирке господствовали буффонадные клоуны: Белый и Рыжий. А попавший временно под влияние Чаплина Михаил Николаевич предложил на арене совсем другое. Конечно, напрасный труд «пересказывать Карандаша». Но не могу отказать себе в удовольствии просто повспоминать…

Он выходил – и кричал пискляво: «Фокус!» Доставал бутылку, стучал по ней, говорил: «Бутылка!» Потом доставал тарелку, стучал по ней молоточком и говорил: «Тарелка!» Потом несколько раз повторял своим голоском: «Бутылка», «Тарелка», «Фокус», – разбивал тарелку молотком, кланялся и уходил. Сделай все то же самое другой – не знаю, улыбнулись бы. Но после «фокуса» Карандаша зрители со стульев сползали от смеха и слезы утирали…»

В те годы Румянцев практиковал в своих гастрольных турне одну маленькую хитрость, которая мгновенно обезоруживала публику. Приезжая в незнакомый город, артист обязательно узнавал, какое место в нем наиболее популярно у жителей, после чего во время представления обязательно вставлял это название в свою программу. Это упоминание вызывало у публики искреннее удивление и смех.

Рассказывает Ю. Никулин: «У каждого коверного я всегда отмечал лучшую, на мой взгляд, репризу. У Карандаша вершиной его актерского мастерства была реприза, которую он показывал, участвуя в номере канатоходцев.

В середине номера он вылезал по веревочной лестнице под купол цирка на мостик. Один из канатоходцев предлагал Карандашу пройтись по канату. Карандаш, держась руками за спину артиста, осторожно шел. Пройдя половину каната, он на секунду отвлекался, чесал ногу, отпускал руки. Артист с шестом-балансом продолжал идти вперед, и Карандаш, оставшись один, тут же садился верхом на канат.

Маленький человечек, брошенный на произвол судьбы, скорчившись, держась крепко за канат руками и ногами, испуганно озирался, смотрел вниз и начинал истошно кричать. Это вызывало хохот. Хохот и жалость одновременно. Публика смеялась потому, что верила: Карандаш, их любимый артист, будет спасен. Он как-нибудь выпутается из этого положения. Карандаш постепенно успокаивался. Смотрел вниз на сетку. Расстояние от каната до сетки метров десять. Как бы прикидывая, Карандаш сначала бросал вниз шляпу, потом вынимал рулетку, измерял расстояние и, наконец, хитро посмотрев на публику, вытаскивал из кармана свернутый моток веревки.

По логике один конец веревки полагалось бы привязать к канату и только тогда спускаться, но наивный Карандаш просто перекидывал веревку через канат. Два конца веревки спускались вниз. Один почти доходил до сетки, а другой – короткий – болтался. Ликующий Карандаш, обхватив руками оба конца веревки, медленно начинал спускаться. А публика с замиранием сердца ждала, что же будет, когда закончится короткий кусок веревки и артист упадет вниз. Кусок кончался – веревка в долю секунды соскальзывала с каната, и Карандаш с большой высоты летел… в сетку. В этот момент в зале раздавалось нервное «ах».

Карандаш к моменту «прихода» в сетку ловко срывал с головы свой темный парик, незаметно прятал его в карман, и публика видела клоуна с поседевшими от страха волосами (под темный парик Карандаш надевал второй – седой), испуганно бегавшего по сетке. Он соскакивал с криком с сетки на ковер и убегал за кулисы. Эта чисто карандашевская реприза заканчивалась, что называется, под стон зрителей…»

А вот как описывает еще одну знаменитую клоунаду Карандаша – «Случай в парке» – другой выдающийся клоун – Олег Попов:

«На арене – скамеечка, деревце и скульптура Венеры Милосской в полный рост. Сторож (а сторожа в паре с Карандашом играл я) метет дорожку, парк еще закрыт. И тут появляется Карандаш: в руках у него тазик, через плечо – полотенце. Очень типичная для 40-х годов прошлого века картинка: человек, идущий из бани.

Поскольку парк еще закрыт, сторож пытается прогнать непрошеного посетителя, разумеется, безуспешно. Карандаш нечаянно роняет скульптуру, которая разлетается на куски. Удирать поздно! В отчаянии Карандаш, весь перепачканный краской, поспешно взбирается на пьедестал и, выпустив из брюк длиннющую рубашку, пытается изобразить из себя Венеру… С трудом выйдя из шока, сторож сгоняет нарушителя с пьедестала и гонится за ним с метлой в руках… К этому моменту зал уже почти лежит от смеха…

Лучше Карандаша никого не было. Какой же он был маленький и смешной! Ну просто умора! Карандаш мне очень нравился: я у него многому научился, хотя он немножечко и «принимал»… Но в те времена это как-то так… даже принято было…»

Отметим, что Юрий Никулин и Олег Попов оба пройдут школу Карандаша, став его помощниками фактически один за другим: Никулин в конце 40-х, Попов – в самом начале 50-х. Однако расскажем обо всем по порядку.

Еще за год до войны Румянцев стал брать себе помощников – молодых клоунов. В самом конце 1948 года одними из таких клоунов было суждено стать Юрию Никулину и Илье Полубарову, которых Карандаш взял на свои пятидневные гастроли в Одессу. Впрочем, Никулин познакомился с ним еще за пару лет до этого, когда Карандаш приехал к ним в цирковое училище. Ю. Никулин оставил об этом следующие воспоминания:

«…Маленький, подвижный, в хорошо сшитом модном костюме, волосы чуть тронуты сединой – таким я увидел Карандаша в первый раз. Его серо-голубые глаза чуть прищурены. Волосы расчесаны на аккуратный пробор. Движения мягкие. Он выглядел моложе своих лет.

Спустя некоторое время он побывал у нас на занятиях в студии, прочел лекцию «О смешном в цирке». Карандаш говорил высоким голосом, но совершенно не таким, как на манеже. Внимательно смотрел этюды, которые мы показывали.

Через несколько дней в перерыве между занятиями он подошел ко мне в коридоре и спросил:

– Как ваша фамилия?

– Никулин.

– А вы ко мне, Никулин, заходите в гардеробную. Я вам многое расскажу. Вас этому не научат в вашей разговорной конторе.

Через несколько дней, поборов стеснительность, я с волнением постучался и вошел в его гардеробную.

Это была небольшая продолговатая комната с одним окном, выходящим на цирковой двор. С правой стороны стоял трельяж. Огромное в деревянной раме зеркало. На столе перед зеркалом деревянная болванка для парика. Рядом стопочка лигнина – специальной мягкой бумаги для снятия грима. Тут же большая коробка с гримом и около десятка всяких флакончиков. По стенам комнаты развешаны фотографии. Все под стеклом, аккуратно окантованные. На одной из них Карандаш в маске гитлеровца стоит у бочки на колесиках. (Бочка изображает фашистский танк.) На другой – Карандаш снят со своей любимой собачкой Пушком, на третьей он стоит в белом парусиновом костюме, с клоунским громадным портфелем.

На вешалке – несколько костюмов. Отдельно висят два пиджака: трюковой, из-под которого в нужный момент может пойти дым, и зеленый, в который вмонтированы маленькие электрические лампочки. Под Новый год в зеленом пиджаке Карандаш появился на публике. Из зрительного зала лампочки не видны. Карандаш выходил на манеж, и Буше его спрашивал:

– Карандаш, а почему ты без елки?

– А зачем мне елка? – чуть капризно и удивленно отвечал он, а сам нажимал на выключатель, спрятанный в кармане, и по всему пиджаку загорались лампочки. Они мигали, и Карандаш, будто маленькая зеленая елочка, под смех и аплодисменты зала уходил с манежа…

Вдоль стены стояли два добротных черных кофра с блестящими медными замками. Кофр – большой сундук, окованный железом, с отдельными секциями для обуви, одежды, которая может храниться в нем прямо на вешалках. На кофрах сидели две черные лохматые собаки. Они залаяли, когда я вошел.

Но самое главное – хозяин комнаты. В синем комбинезоне, со стамеской в руках, он стоял посередине комнаты. Трудно было поверить, что передо мной знаменитый артист.

Полчаса, почти не делая пауз, он говорил. Большую часть того, что говорил Карандаш, я не понимал. Речь его была сумбурной, да и я волновался и отвлекался. (То меня отвлекал лай собак, то я засматривался на сундуки, гадая, что же в них спрятано, то рассматривал узоры на занавеске, которая разделяла комнату пополам.) Но основной смысл речей Карандаша понял: он не согласен с тем, как нас учат и чему учат.

– Больше носом в опилки!

Эта фраза звучала рефреном. Он повторял ее раз десять.

Гардеробная Карандаша!

Впервые войдя в эту комнату, я радовался тому, что Карандаш меня пригласил к себе.

Михаил Николаевич работал тогда в Москве весь сезон, трижды менял свой репертуар. Десятки раз мы смотрели его замечательные номера: «Сценку в парке», клоунаду «Лейка», занятную интермедию с ослом и массу реприз…»

Итак, в конце 1948 года Карандаш пригласил Никулина и его однокурсника Полубарова на свои гастроли в Одессу в качестве помощников. И снова заглянем в мемуары Ю. Никулина:

«Карандаш взял нас с собой в Одессу для того, чтобы мы участвовали в его клоунадах «Автокомбинат», «Сценка в парке», «Лейка» и «Сценка на лошади».

Почему выбор Карандаш остановил на нас? Думаю, что большое значение сыграла наша внешность.

Карандаш всегда точно подбирал себе партнеров. Он правильно считал, что цирк – в первую очередь зрелище. Внешность клоунов играет огромную роль. Если один клоун высокий, другой должен быть маленьким. Один веселый, второй грустный, один – толстый, другой – худой…

Маленький, кругленький блондин в очках, постоянно улыбающийся. Таким выглядел Полубаров. Я худой, длинный, сутулый и внешне серьезный. Это сочетание вызывало улыбку.

Михаил Николаевич еще в Москве посмотрел нас в клоунских костюмах. С налепленными носами, в больших ботинках, мы смотрелись довольно сносно. Несколько раз по ночам Карандаш репетировал с нами…

Михаил Николаевич четко организовывал все свои дела. И на этот раз его жена Тамара Семеновна – она работала у него ассистенткой – заранее вылетела из Москвы, чтобы в Одессе принять багаж, отправленный поездом, провести репетицию с униформой и оркестром, проследить, чтобы в аэропорту нас встретила машина…

Перед выступлением Карандаш всегда нервничает, а тут как-то особенно разволновался. Он путал, где что лежит, долго не мог найти необходимых вещей из реквизита. Только отрепетировали, и нужно сразу начинать гримироваться. Начали гримироваться, выяснилось – не взяли с собой зеркало.

Карандаш мечется по комнате, руки у него трясутся.

Я из Москвы взял с собой кусок отбитого зеркала и поставил его на подоконник. Спокойно гримируюсь. Карандаш ко мне подскочил, схватил осколок зеркала и бац его об пол. Разбил на мелкие кусочки.

«Ну все, – думаю, – гастроли для меня сорваны».

Он так кричал, что я убежал в чужую гардеробную, где и закончил гримироваться.

Но спектакль прошел отлично. Принимали, как говорится, на ура.

Карандаш радостный ходил по цирку и, потирая руки – его любимый жест, – говорил нам:

– Это пробный шар. Теперь мы выедем на всю зиму. Махнем в Сибирь!

(Верно, позже мы совершили большую поездку в Кемерово, Челябинск, а летом – по Дальнему Востоку.)

Мне приходилось видеть артистов в минуту упоения успехом. Приходилось слышать аплодисменты и скандирование. Но такого триумфа, какой выпал на долю Карандаша в Одессе, я никогда ни до, ни после не видел.

Он по праву считался клоуном номер один. Он купался в славе. Люди знали его по фильмам «Старый двор», «Карандаш на льду», которые шли по стране…»

Практически все 50-е годы Карандаш сохранял звание клоуна № 1 в советском цирке. В 1958 году, по случаю 50-летнего юбилея советского цирка, целой группе его выдающихся деятелей – М. Румянцеву, Э. Кио, В. Филатову – были присвоены звания народных артистов РСФСР. По этому случаю награжденные решили устроить банкет. Причем право выбора было оставлено за Карандашом, который выбрал ресторан гостиницы «Украина». Кио, который любил другой ресторан – в гостинице «Метрополь», – поинтересовался у клоуна: «Почему там, Миша?» «Там бронзы много», – последовал ответ. Как вспоминает отец Кио-старшего Игорь Кио:

«Жили они по соседству на Большой Калужской (дома № 12 и 16) – и после банкета отец (за рулем) подвез Михаила Николаевича к его подъезду. Карандаш вышел из машины и спросил своим голосочком: «Эмиль Теодорович, можно я вас поцелую?» – «За что?» – «За все»…»

В 60-е годы Карандаш уступил пальму первенства другим своим коллегам – более молодым. Речь идет о дуэте в лице Юрия Никулина и Михаила Шуйдина и Олеге Попове. Причем к последнему Карандаш ревновал особенно сильно, поскольку слава того взошла вверх очень уж стремительно: еще в начале 50-х он был помощником у Карандаша, а в середине 50-х, съездив на гастроли в Западную Европу (Англия, Франция, Бельгия), вернулся настоящей звездой, которую сама королева Бельгии назвала «солнечным клоуном». Этого стремительного успеха Карандаш и не мог простить Попову (кстати, в этом чувстве он был далеко не одинок – так же относились к молодому клоуну и многие другие его коллеги).

Однажды зимой Карандаш приехал в цирк в легком плаще, да еще распахнутом на груди. Коллеги перепугались: дескать, вы же можете простудиться, Михаил Николаевич. На что Карандаш язвительно ответил: «Ничего, здесь же тепло – солнечный клоун греет».

Продолжая оставаться мэтром, Карандаш уже не мог угнаться за молодыми и снизил свою активность. Он уже чаще, чем обычно, стал отдыхать. И в свободное время с удовольствием занимался любимым делом – рыбалкой. Причем любил ездить туда не один, а со своими коллегами. Однако для последних эти поездки были настоящей мукой. Почему? Во-первых, надо было вставать ни свет ни заря – в четыре часа утра. Во-вторых, Карандаш долго искал место, где хороший клев, в результате чего, когда такое место наконец находилось, клев… заканчивался. И уделом рыбаков было всего лишь несколько рыбешек. Однако Карандаш и такому улову был несказанно рад и приглашал своих коллег к себе домой – отведать пойманную рыбу (в роли повара выступала его жена Тамара Семеновна).

Другим увлечением Румянцева была киносъемка. Еще в начале 60-х он приобрел себе кинокамеру и с той поры снимал все подряд: свои прогулки, рыбалку, друзей и т. д.

Несмотря на свою феерическую славу, Румянцев оставался достаточно скромным человеком. Например, его друг и коллега иллюзионист Эмиль Кио любил обедать в ресторане гостиницы «Метрополь» и часто звал с собой и Румянцева. Но тот каждый раз отказывался и обедал в цирке: причем иной раз не в буфете, а… у себя в гардеробной. После обеда он обычно любил поспать на маленьком диванчике, стоявшем в той же гардеробной.

В 1969 году М. Румянцев был удостоен звания народного артиста СССР. Отметим, что звание явно запоздало, поскольку поистине народным артистом Карандаш стал еще в 40-е годы. Почему же его долго не замечали? Вот как это объясняет коллега великого клоуна – Олег Попов:

«Карандаш любил уединяться. Друзей у него почти не было. Ну и какая радость-то? Наливай! Когда встал вопрос, давать или не давать Карандашу звание народного, министр культуры Фурцева сказала: «Да вы что! Он же не просыхает!» А кто тогда не пил?! Она сама была не последняя по этой части…»

Об этом же слова другого знаменитого циркового артиста – иллюзиониста Игоря Кио:

«Если кто-то думает, что Михаил Николаевич Румянцев был непьющим, он сильно ошибается… Карандаш не начинал выпивать один – всегда звал всю свою клоунскую группу. Приехали они, к примеру, в Тбилиси – и после каждого представления он говорит помощникам: «Ну, интеллигенты (обычное его обращение к окружающим), пошли – в городе грипп, надо профилактику сделать…» Все шли в буфет, где он каждого угощал коньяком, – и пили напропалую. И так проходит дней семь – десять. Потом Карандаш «завязал», а втянувшиеся помощники продолжали по вечерам пропускать по рюмочке. И вдруг возмущенный Михаил Николаевич пишет докладную записку директору цирка, что с пьянством надо бороться…

Директор Тбилисского цирка Иван Сергеевич Гвинчидзе (действительно интеллигент, без всяких юмористических присловий), недавно перешедший из театра и еще не знавший характера Карандаша, осторожно говорит ему: «Ничего не могу понять, Михаил Николаевич, вы же сами пьете…» – «Я пью официально, министр знает». Хотя гипотетический министр вряд ли знал, что Карандаш предпочитал обществу собутыльников свою собаку Кляксу (как явствует из воспоминаний Олега Попова, министр Фурцева прекрасно знала о слабости Карандаша к выпивке. – Ф. Р.).

Однажды Карандаш работал в Цирке на Цветном бульваре – и дирекция чувствует, что у него начинается «заход». А наступает 7 ноября – и если клоун в праздник сорвет представление, то может быть большой скандал и неприятности для всех. Дирекция посовещалась с профкомом и решили использовать выходной день… Увезти Карандаша сразу после очередного выступления в больницу, чтобы там его чем-нибудь покололи – сбили настрой… Но он же трезвый ни за что никуда не поедет. Посовещались еще – и постановили выделить деньги на коньяк с пивом – смесь сильнее «шибает».

Пришли к нему после представления с полным портфелем бутылок врач цирка Дима Марьяновский, главный администратор Сандлер и артист Леня Гоминюк: «Михаил Николаевич, может, выпьем?» – «Ну а чего, давайте, интеллигенты, садитесь…» А у служебного подъезда уже машина дежурит, чтобы потерявшего бдительность великого клоуна «депортировать», госпитализировать то есть… Разлили, Карандаш предупреждает: «А вы тоже пейте, интеллигенты». Выпили. Он следит, чтобы и дальше пили наравне с ним. И закончилось тем, что все ответственные лица остались спать в гардеробной Карандаша, а он сел за руль и уехал домой…»

В 70-е годы великий клоун был удостоен двух правительственных наград: второго ордена Красного Знамени (26 ноября 1971 года) и звания Героя Социалистического Труда (20 декабря 1979 года).

Несмотря на то что годы брали свое, Румянцев продолжал выступать на манеже до последнего дня. Помогало ему в этом отменное здоровье, которое он всячески поддерживал – например, зимой он «моржевал» (купался в проруби). Известен случай, который произошел в 1981 году – в день 80-летнего юбилея Румянцева. Он ехал в цирк с двумя коллегами и внезапно попросил остановить машину возле проруби. Вышел наружу и предложил коллегам (а те были намного его моложе)… искупаться. А на дворе стоял декабрь! Коллеги, естественно, отказались. Тогда Румянцев не спеша разделся и сиганул в прорубь на глазах своих ошарашенных компаньонов. Сделав несколько окунаний, он вылез наружу, обтерся полотенцем, которое предусмотрительно было захвачено им из дома, оделся и продолжил путь к цирку.

В результате подобного образа жизни великий клоун ушел из жизни, будучи действующим артистом преклонных лет. 19 марта 1983 года он вышел на манеж Старого цирка в очередном представлении (за ним были закреплены две репризы), а спустя 12 дней его сердце остановилось.

Похоронили великого клоуна на Кунцевском кладбище в Москве (10-й участок).

Клоун и его Манюня (Борис Вяткин)

Б. Вяткин родился 2 мая 1913 года в городе Пензе в семье пожилого сапожника и молодой мещанки. В годы Гражданской войны судьба забросила Вяткиных в Томск, где легкомысленная мамаша влюбилась в молодого красного кавалериста и сбежала с его полком, бросив старого мужа и двух маленьких детей: дочь Зою (1911) и сына Борю. После этого Вяткину-старшему пришлось отдать дочь в детский дом, а самому вместе с сыном податься к себе на родину – в Алтайский край, в деревню Вяткино, что раскинулась на берегу реки Обь, в ста с лишним верстах от Барнаула. Там Вяткин-старший вновь женился, и на свет появился еще один ребенок – мальчик Коля.

В 1924 году Вяткин-старший скончался и Борис остался круглым сиротой. Его мачеха, Мария Степановна, была хорошей, душевной женщиной, но ей было трудно растить двух детей без кормильца. Поэтому они переехали к ее родственникам в село Колывань, где мачеха стала работать в шапочной мастерской, а Бориса отдали учиться в пятый класс. Именно там у мальчика впервые зародилась мечта стать цирковым артистом. А подтолкнуло его к этому… кино. Именно там он впервые увидел легендарных комиков Пата и Паташона, Чарли Чаплина, Гарольда Ллойда и Макса Линдера, после чего и стал мечтать стать цирковым клоуном. Когда однажды на уроке литературы учительница дала задание написать сочинение на тему «Кем ты хочешь быть?», Борис написал: «Артистом цирка».

Летом 1926 года мачеха с детьми перебралась жить в город Новосибирск. Именно там и состоялось первое знакомство будущего клоуна с цирком. По его же словам, выглядело это следующим образом:

«В центре города стояло круглое деревянное сооружение с высоким куполом… Я сидел на галерке на вечернем представлении, оглушительно хлопал после каждого номера и окончательно осознал, что никем, кроме как артистом цирка, мне не суждено стать.

Прошло с того дня почти полвека, а я до сих пор помню почти всю программу. Мне понравились очень смешные буффонадные клоуны. Удивил меня чревовещатель Бавицкий, который разговаривал со своим партнером – куклой Андрюшей, каждое слово их комического диалога вызывало раскаты смеха. Восхитили дрессированные лошади замечательного русского артиста Ивана Абрамовича Лерри, воздушные гимнасты Мария и Александр Ширай, работавшие на жестких качелях. Но наибольшее впечатление произвели партерные акробаты под руководством Александра Ширай. Меня поразили их редкие по красоте фигуры (в этой группе тогда работал известный ныне руководитель коллектива акробатов-прыгунов народный артист РСФСР Венедикт Беляков), артистичность, легкость в подаче сложных трюков. Я решил, что непременно стану акробатом!..»

В 1927 году Вяткин вынужден был уйти из дома, поскольку его мачеху по причине болезни сократили в шляпной мастерской и она уже не могла содержать двух детей. Бориса приютили у себя родители его школьного приятеля Толи Смолякова. После этого он устроился работать носильщиком в местную гостиницу. А спустя три года устроился работать в Новосибирский цирк. Каким образом? Вяткин долгое время занимался акробатикой и мечтал стать цирковым акробатом. Однажды он пришел в цирк и показал то, что он умеет делать, известному вольтижеру (артист, выполняющий в воздушном номере перелеты) Николаю Кравченко. Тот отметил способного юношу, но сообщил, что тому еще многому надо учиться. А пока он способствовал тому, чтобы Вяткин был зачислен в цирк в качестве униформиста (служащий, помогающий артистам во время работы, устанавливающий аппаратуру, реквизит и приводящий в порядок манеж после каждого номера). На календаре был июнь 1930 года.

Вспоминает Б. Вяткин: «Я хотел быть акробатом, но также присматривался и к работе клоунов. В те годы в Новосибирске выступали буффонадные клоуны Жак и Мориц (Д. П. Демаш и Г. З. Мозель) (о них я упоминал в начале книги. – Ф. Р.). Исполняли они классические антре – сюжетные клоунские сценки. Наибольшим успехом пользовалась сценка «Толкователь сновидений». В ней обличались жулики-прорицатели, использующие доверчивость суеверных людей. Пока Белый клоун – Д. П. Демаш спал, а затем вспоминал свой сон, Рыжий клоун – Г. З. Мозель, толкуя этот сон, съедал праздничный ужин Белого.

Разве мог я тогда предположить, что двадцать лет спустя мне доведется встретиться с Жаком и Морицем на манеже Ленинградского цирка? И не просто встретиться, а вместе с ними исполнить немало антре и реприз, стать полноправным партнером больших мастеров клоунады, многому у них научиться.

Из коверных клоунов незабываемое впечатление на меня произвел Генри Лерри, сын известного артиста И. А. Лерри.

Генри был образованным, остроумным человеком, наделенным редким комедийным дарованием и неуемным темпераментом. Пожалуй, не существовало циркового жанра, в котором бы Генри не был виртуозом. Выступая на манеже с пяти лет, он к двадцати годам стал незаурядным антиподистом, эквилибристом, жонглером, жокеем, акробатом-прыгуном, танцором-эксцентриком.

В то время необычайно популярным было искусство Чарли Чаплина. Комедии с его участием шли в каждом кинотеатре и делали битковые сборы. Поэтому многие коверные клоуны выступали в образе знаменитого комика. Появление на манеже цирка клоуна в чаплинском котелке, сюртучке, широких брюках и нелепых огромных башмаках всегда встречалось зрителями благосклонно.

Генри Лерри тоже работал в маске Чаплина. Благодаря большому таланту и владению в совершенстве многими цирковыми жанрами Генри имел головокружительный успех.

В основном он исполнял пародийные репризы. Например, после выступления акробатов Генри выходил на манеж чаплинской походкой, останавливался, приподнимал котелок и, опираясь на тросточку, пытался сделать сальто-мортале. Эта попытка кончалась неудачей, артист делал каскад – неуклюже шлепался на ковер, затем с трудом поднимался, потирая ушибленное место. Инспектор манежа и униформисты смеялись вместе со зрителями.

Тогда оскорбленный клоун просил жестом постелить на ковер подстилку, чтобы мягче было падать. Униформист расстилал в центре манежа легкое квадратное покрывало. Генри снимал сюртучок, разминался и под барабанную дробь исполнял в неимоверно быстром темпе двадцать флик-фляков подряд на одном месте! Казалось, что крутится не человек, а самолетный пропеллер. От воздушной волны покрывало даже приподнималось над ковром. Подобного исполнения этого трюка я больше никогда не видел…»

Между тем Вяткин какое-то время не мог никак определиться, кем ему быть – акробатом или клоуном. Все решил случай. В мае 1932 года у артиста Николая Никольса, работавшего на двухъярусном турнике, разладились отношения с его партнером-комиком. Он рассказал об этом Вяткину, и тот внезапно предложил ему свои услуги – заменить партнера. Никольс согласился, поскольку положение у него было безнадежное – без партнера он терял работу, зарплату.

В течение десяти дней Никольс и Вяткин денно и нощно репетировали свой номер. Наконец состоялась премьера – во время гастролей в Алма-Ате. Вяткин выступал в образе Чаплина: в котелке, сюртучке-визитке, с тросточкой. Далее послушаем рассказ самого артиста:

«Я раскланялся с публикой, сделал неуклюжий каскад. Раздались смех и жидкие аплодисменты. Это меня подбодрило, и я немного успокоился. Начали работать на турнике. Первые трюки и комбинации прошли удачно. Но в середине номера на меня снова напал отчаянный страх. В горле пересохло, начали дрожать руки, а в голове, словно белка в колесе, вертелась одна привязчивая мысль: все бросить, бросить немедленно и уехать домой в Новосибирск, подносить чемоданы, чистить ботинки, выдавать банные веники, делать что угодно, только не стоять на залитом светом цирковом манеже под взглядами сотен людей.

Как мы закончили номер, я не помнил. Очнулся только за кулисами. Режиссер-инспектор поздравил нас с премьерой и даже похвалил меня. А я стоял потрясенный, отрешенный от действительности. В душе еще догорали угольки страха и неуверенности.

Прошла добрая неделя, прежде чем я обрел профессиональную смелость, кураж, как говорят в цирке, и наш номер стал проходить со стабильным успехом. Реакция публики, как самый точный барометр, подсказывала, как улучшить работу, чего не следует делать, а что следует закрепить, акцентировать. Опытный партнер после каждого выступления устраивал краткий разбор, и это очень помогало мне, начинающему артисту, совершенствовать мастерство. Я начал получать истинное удовольствие от труда, и это делало жизнь интересной и радостной…»

Однако творческое сотрудничество Вяткина и Никольса продолжалось, увы, недолго – около года. Все решила досадная случайность. Никольс женился на юной блондинке по имени Анна и решил ввести ее в свой номер в качестве ловитора (она должна была висеть на трапеции и ловить Вяткина, который прыгал к ней в руки со второго яруса турника, находящегося в шести метрах от земли). Вяткин всячески противился такому повороту, поскольку сомневался в том, что хрупкая девушка сможет удержать его на весу. Но Никольс был непреклонен. В итоге произошло то, чего так боялся герой нашего рассказа: девушка действительно не справилась со своими обязанностями. После чего он упал вниз и врезался плечом в манеж.

Травма оказалась серьезной. Поэтому Никольс быстро нашел себе другого партнера, а Вяткину пришлось долго лечиться. Однако, как говорится, нет худа без добра. Вскоре в новосибирском цирке объявился новый коверный клоун Михаил Кульман, который подыскивал себе партнера. Им и стал Борис Вяткин. В их дуэте Кульман выступал в качестве Рыжего клоуна, а Вяткин был резонером – этаким модником того времени, облаченным в узкие брюки, коротенький пиджак и длинные узконосые туфли. Выступали они в паузах между номерами, показывая старинные антре: «Печенье», «Пчела, дай мед», акробатические комедийные репризы «Живой – мертвый», «Шапочка» и др. О своем тогдашнем житье-бытье Вяткин вспоминал следующее:

«Работала наша труппа по городам Средней Азии, а затем Дальнего Востока. Стационарных цирков почти не было, работать приходилось порой на договорных началах с местными администраторами без всяких гарантий, и если сборы были плохими, то мы просто бедствовали. Помню, как после неудачных гастролей в городе Фрунзе мы продали все, что могли, и полуголодные решили перебраться в город Токмак, находившийся неподалеку. Но наскрести денег на дорогу так и не удалось.

Думали мы, думали, как найти выход, и пришли к единому мнению – воспользоваться собственными транспортными средствами. Сели верхом на цирковых лошадей и рысью без седел, держа в руках узлы с реквизитом, проскакали шестьдесят с лишним километров по степи. В цирковых костюмах, черные от пыли, усталые и голодные въехали мы на узкие улочки Токмака. Детишки бежали за нами с криками: «Ура! Цирк приехал!» – взрослые приветливо махали руками, думая, что это специальная цирковая кавалькада, рекламирующая предстоящие гастроли.

Никому из встречающих не приходило в голову, что мы еле держимся на лошадях, что наши трико с потускневшими блестками, клоунские комбинезоны и цветные шали – словом, все наше артистическое одеяние надето отнюдь не для рекламы, а потому, что других костюмов у нас не осталось, они были за бесценок проданы на барахолке города Фрунзе.

По причине полной материальной несостоятельности мы не смогли даже снять комнаты для жилья. Время было осеннее, ночи холодные, и мы первую неделю ночевали в деревянном цирке на земляном полу, подстелив сено и укрывшись лошадиными попонами…»

До 1934 года Кульман и Вяткин колесили по городам и весям под псевдонимом «2 Мишель 2», то для поднятия сборов «Чарли Чаплин и Гарольд Ллойд – знаменитые комики и акробаты-эксцентрики». Однако затем их пути-дороги разошлись, причем со скандалом. Во время одного из представлений Кульман позволил себе выпить лишнего и, будучи подшофе, не удержал Вяткина, который делал стойку у него на руках. Борис упал на манеж, случайно ударив партнера локтем по носу. Кульман расценил этот удар как умышленный и за кулисами влепил партнеру пощечину. Вяткин в ответ ударил его кулаком в лицо. После этого инцидента партнерствовать дальше было бессмысленно.

Отметим, что дружба с «зеленым змием» принесет много неприятностей Михаилу Кульману. Он вынужден будет уйти из цирка и станет заведующим… маленькой пивной в Иркутске. Там он проработает несколько лет, в душе сохраняя привязанность к цирку. В конце концов последняя толкнет его на возвращение на манеж – он будет выступать в паре с М. Поздняковым.

Но вернемся к Борису Вяткину.

С 1934 года он стал выступать в паре с Алексеем Казаченко. Номера показывали все те же: «Живой – мертвый», «Печенье», «Лошадь и дрессировщик», «Бокс», «Полет на Луну» и др. Вот как некоторые из этих номеров описывал сам Б. Вяткин:

«Живой – мертвый» – акробатическая шутка. Один из клоунов за какую-нибудь невинную проделку бьет своего партнера. Тот «замертво» падает на ковер. Удар был безобидный, а результат трагичен. Ударивший – в испуге, он пытается оживить свою жертву. Но все старания безуспешны. «Мертвый» все время падает, руки, ноги у него как плети. Следует целая серия каскадов, выслушивание сердцебиения сначала в области сердца, а потом пяток потерпевшего. «Живой» клоун, осознав невозможность оживить «мертвого», пытается скрыть от появившегося инспектора манежа свое «преступление». В финале репризы «мертвый» неожиданно оживает и уносит упавшего в обморок «живого» за кулисы. Несмотря на кажущийся с первого взгляда алогизм, клоунада имеет глубокий смысл. Грубость, невнимание к другу может привести к очень печальным последствиям. Я думаю, что именно поэтому клоунада «Живой – мертвый» имеет неизменный успех и по праву считается классической.

Примером пародийных клоунад может служить «Лошадь и дрессировщик», когда сначала Белый клоун подстегивает длинным бичом – шамбарьером усталую, измученную клячу, изображаемую Рыжим. Бесчеловечное обращение рождает у клячи протест. Взбунтовавшийся Рыжий отнимает у Белого кнут и начинает гонять его по кругу. Как видите, реприза имеет четкую социальную направленность…»

В сентябре 1937 года Вяткин был официально зачислен штатным артистом Главного управления цирками. Он в ту пору гастролировал с цирком во Владивостоке. Именно там произошла трагедия, которая по сути похоронила старый Новосибирский цирк. А случилось следующее. В одну из ночей деревянный цирк загорелся и, пока ехали пожарные, сгорел дотла. Вместе с ним сгорели все животные Новосибирского цирка, а также и реквизит. После этого цирк был расформирован: часть артистов уехала в Москву, остальные остались во Владивостоке, чтобы обслуживать тамошние воинские части. Однако именно тогда Вяткин очутился в… тюрьме. Каким образом?

Однажды он с небольшой труппой артистов приехал с гастролями в пограничную часть. Причем сделали они это без предварительного разрешения – то есть это было элементарное «левачество». А у Вяткина с собой была записная книжка, где он нарисовал схему своих гастролей по воинским частям. И вот, когда после представления в погрангарнизоне он извлек эту книжку из кармана, чтобы решить, куда ехать дальше, на него обратил внимание командир-пограничник. В итоге артиста заподозрили в… шпионаже: во-первых, въезд без разрешения в погранрайон, во-вторых – с ним была подробная схема дислоцированных в нем воинских частей. Короче, в тот же день Вяткин оказался во Владивостокской тюрьме. И пробыл он там две недели в мучительном ожидании своей участи.

Напомним, что это была осень 1937 года. Того самого года, который в либеральной историографии рисуется как самый страшный год сталинских репрессий. Дескать, в ходе них органы НКВД арестовывали тысячами невиновных людей и, не разбираясь особо в деталях, отправляли кого в лагеря, а кого «ставили к стенке» (расстреливали). Однако история с Борисом Вяткиным повествует об ином: что очень часто арестованных людей тогда отпускали, разобравшись в их невиновности. Вот как об этом вспоминал герой нашего рассказа:

«Однажды меня послали на уборку в канцелярию, и я услыхал за стеной знакомые голоса. Тетя Сима (акробатка Серафима Иосифовна Сосина. – Ф. Р.), музыкальные эксцентрики Франкони, моя уссурийская невеста Галина Сирота громко требовали у дежурного свидания со мной. Надо сказать, что в те годы такая забота была равносильна подвигу. Дежурный уверял их, что Бориса Петровича Вяткина нет, что он по спискам не числится. И тут я подал голос – засвистел по-цирковому. В ответ раздались радостные возгласы. Я откликнулся, за что был немедленно препровожден в камеру.

В тот же день меня вызвал старший следователь. Он сообщил о только что полученном приказании большого начальника разобраться в моем деле, так как все товарищи артисты ручаются в том, что я невиновен. А потом добавил, что видел братьев Вяткиных (под таким псевдонимом выступали Вяткин и Казаченко. – Ф. Р.) в цирке до пожара и что ему было тогда очень смешно. Мне в эту минуту, конечно, было не до смеха. После краткого формального допроса я подписал протокол, и… тут же был освобожден! Я чуть не расцеловал следователя и побежал переодеваться.

Как на крыльях, я летел из тюрьмы домой. Этот урок запомнился на всю жизнь. Галочка и цирковые друзья встретили меня по-царски. Вечером мы торжественно отпраздновали мое освобождение, а на следующий день состоялся свадебный пир. Друзья кричали «горько!» и шутили, что на свободе я был только один день и что теперь жена отлично заменит надзирателя.

Через три дня я устроил грандиозный шефский концерт в клубе Владивостокского управления НКВД. Мои вчерашние квартирные хозяева весело смеялись и громко аплодировали, а громче всех старший следователь…»

После женитьбы Вяткин решил оставить работу коверного клоуна и стать акробатом. Во многом это было связано с тем, что он хотел пристроить на работу свою жену Галину. В итоге она обучилась акробатическому искусству и с 1939 года стала выступать вместе с мужем.

22 июня 1941 года застало Вяткина в Забайкалье, в городе Улан-Удэ. Как и миллионы советских людей, в тот солнечный воскресный день артист пребывал в прекрасном и беспечном расположении духа, предвкушая в скором будущем прекрасные времена – отпуск. Но этим мечтам не суждено было осуществиться: в 12.00 по московскому времени по радио было объявлено о начале войны с фашистской Германией. Причем сам Вяткин это радиосообщение не слышал – он в эти часы делал акробатические трюки на манеже (было дневное представление), и эту новость принесли за кулисы сатирики-куплетисты братья Говорящие.

В августе Вяткин вновь переквалифицировался в коверного клоуна. Вышло это случайно. Прежний клоун В. Хохлов выставил дирекции цирка финансовый ультиматум, и руководство сняло его из программы и обратилось с просьбой о помощи к Вяткину. И тот согласился. Причем нового придумывать практически не пришлось – все строилось на прежнем акробатическом номере супругов Вяткиных. Просто теперь Галина выходила на манеж в своем обычном костюме, а Вяткин – в клоунском. Поэтому их акробатический этюд в новом варианте приобрел эксцентрический характер. А потом в жизни артиста произошла весьма знаменательная встреча, которая повернула его карьеру в самую наилучшую сторону. Дело было так.

В начале 1942 года Вяткины работали в Нижнем Тагиле в одной программе с легендарным иллюзионистом Эмилем Кио. Заметим, что кроме того, что он был знаменитым фокусником, он также был и большой административной «шишкой» – являлся членом художественного совета циркового Главка в Москве. И вот судьбе было угодно, чтобы Вяткин с ним встретился на одном манеже. Причем поначалу эта встреча не сулила клоуну ничего сверхъестественного. Так, едва Кио услышал фамилию нашего героя, он пожал плечами: «Вяткин? Я такого клоуна не знаю». После чего добавил: «А впрочем, дело ведь не в фамилии, а в работе».

В итоге работой коверного иллюзионист остался более чем доволен. После чего решил… Впрочем, послушаем рассказ самого Б. Вяткина:

«Через несколько дней после премьеры Кио вызвал меня в свою гардеробную. Я тотчас же явился, но вместо ожидаемой беседы о моих достоинствах и недостатках услышал приказ: «Борис, сбегайте быстренько на телеграф и отправьте срочную телеграмму!»

Я возмутился до глубины души и, с трудом сдерживая раздражение, заявил с чувством оскорбленного достоинства:

– Эмиль Теодорович! Я артист, а не курьер! Для этой цели у вас достаточно своих ассистентов. Я вас очень уважаю, но не желаю быть на побегушках.

Кио усмехнулся, протянул мне листок с текстом телеграммы и сказал своим хрипловатым голосом:

– Борис, я не привык дважды повторять распоряжения. По-моему, телеграмму должны отправить вы сами. По дороге на почту рекомендую прочесть.

Я взял листок, прочел написанное на нем и… помчался на телеграф. До сих пор я храню этот потершийся на сгибах листок, как дорогую реликвию. Вот его содержание: «Срочная. Томск. Главцирк. Менджерицкому. Рекомендую Вяткина использовать больших городах коверным также установить ему ставку 900 рублей Коверный блестящий. Кио». Кио был членом художественного совета Главка, пользовался большим авторитетом, и посланная телеграмма была равно-сильна приказу, который вскоре и последовал из Томска…»

В августе 1942 года Вяткины отправились в свою первую фронтовую поездку вместе с целой бригадой цирковых артистов, сформированных в Московском государственном цирке. В их программе также участвовали следующие исполнители: Зоя и Гера Энгель – танцевально-акробатический номер, Антонина и Григорий Поповы – пластический этюд, Николай Тамарин – музыкальный эксцентрик, Ф. Хвощевский и А. Будницкий – акробаты-каскадеры, Никс и Энгель – комическое антре, Илья Символоков – фокусник-манипулятор, В. Гурский – руководитель и ведущий.

И вновь вспоминает Б. Вяткин:

«Дороги развезло, сплошная грязь. Километр едем, километр толкаем машину. Холодище. Наконец, добрались до второго эшелона армии. Перед концертом никак не могу приклеить нос, так как гуммоза застыла, а разогреть не на чем. Пришлось жечь драгоценные спички. Все-таки загримировался. Выхожу на сцену, проверяю новый фронтовой репертуар. Ведущий спрашивает:

– Борис Петрович, вы откуда?

– С передовой!

– Что вы там делали?

– Был в разведке!

– Расскажите хоть один боевой эпизод.

– Пожалуйста! Командир послал меня, как самого храброго и самого умного.

– Что вы там сделали?

– Много сделал. Взял с собой «парабеллум», автомат, саблю, «катюшу», Андрюшу и «У-2» (если у танкистов, то «КВ»). Иду, смотрю, фашистский снайпер за кустом. Подкрадываюсь, достаю саблю и стреляю ему в руку – та-та, в другую руку, потом в третью – та-та, потом в ногу – та-та…

– Одну минуточку. Зачем же вы стреляли в руки, ноги, дали бы очередь прямо в голову.

– В голову? Так в голову ему кто-то до меня выстрелил.

– Вы не разведчик, а болтун!

– А вы кто? Кто вы такой?

– Я главный распорядитель! – с достоинством отвечает Гурский

– Какая шишечка! На ровном месте. А я тоже главный представитель – представитель смехснабсбыта – Борис Петрович Вяткин! Это моя партнерша Крошка, собака-волкодав, по совместительству – ищейка! Дрессированная! Крошка, садись! (садится), ложись! (ложится). Вот это дисциплинка!..»

А вот еще одна история о том, как новая реприза родилась буквально перед представлением, причем реприза из разряда «на века» – ее Вяткин потом использовал до конца войны. Вот его собственный рассказ об этом:

«Дело было во время концерта под Гжатском. Он проходил на открытом воздухе, пейзаж напоминает известную картину Саврасова «Грачи прилетели». Зрители расселись, мы все тоже готовы, но комиссар просит подождать с началом, так как задерживается командир полка. Через пятнадцать минут раздается команда: «Встать!» Все вскочили, приветствуя полковника.

У меня родилась идея. Беру Крошку под мышку, обхожу сарай и появляюсь с той же стороны, откуда пришел командир. Кричу дурным голосом:

– Встать!

Все встают, в том числе и полковник, и оборачиваются в мою сторону. Я командую:

– Садись! Это мы с Крошкой пришли!

Такого шквального хохота я не ожидал…»

Артисты колесили по различным фронтам до конца войны. Показывали свои представления под открытым небом, в окопах, землянках, в стенах штабов и Домов культуры. Солдаты всегда с нетерпением ждали приезда циркачей, поскольку их представления реально помогали им хотя бы на время отвлечься от фронтовых реалий – о ежедневных встречах со смертью. О том, как необходимы бойцам их выступления, Вяткин воочию убедился после одного из случаев.

Как-то после концерта к нему подошла медсестра и сообщила, что один офицер очень хочет с ним побеседовать. Вяткин согласился. Медсестра подвела его к раненому младшему лейтенанту. Он назвал свои имя и фамилию: Николай Сумахин из Свердловска. После чего сказал: «Товарищ клоун! Вчера мне ампутировали ногу. Придя в себя после операции, я смалодушничал и хотел застрелиться. Вы вернули мне веру в жизнь, надежду на радость. Большое вам спасибо!»

Весть о победе застала Вяткиных и их коллег в немецком городе Топпау, куда они приехали для очередных фронтовых гастролей. А 9 мая артисты дали концерт на стадионе для артиллеристов. Первый концерт после окончания войны, первый концерт в День Победы! В Москву артисты вернулись лишь в августе в эшелоне с демобилизованными солдатами.

Первый мирный сезон 1945/46 года Вяткин начал в Рижском цирке. И именно там его партнершей стала собачка Манюня – дочка его же собаки Крошки. Дебют Манюни состоялся осенью 1946 года. Ее рыжая шерсть превосходно гармонировала с рыжим париком хозяина, а старательность и энергия, с которыми она исполняла кульбиты и стойки, умиляли и радовали зрителей, особенно детей. Причем поначалу Вяткин называл свою партнершу Манонка. Но однажды, во время одного из представлений, когда собачка задержалась с выходом на арену, хозяин стал звать ее иным именем: «Манюня! Манюнька!» – и собачка стремглав выскочила на сцену. Зал взорвался хохотом и аплодисментами. Чуть позже выяснилось, что в солдатской столовой, где питалась большая часть сидящих в зале зрителей, так звали рыженькую официантку.

В середине 1947 года Вяткин покинул Ригу и стал выступать в Ленинградском цирке, художественным руководителем которого за год до этого стал известный режиссер Георгий Венецианов. Именно в тот период Вяткин расстался со своей первой женой – Галиной. По его же словам:

«Чтобы серьезно заняться клоунадой, я был вынужден оставить акробатику. В результате моя жена Галина оказалась без работы. Делать новый номер она не захотела, а быть только ассистенткой клоуна считала для себя зазорным.

Это меня очень огорчало. Стало ясно, что наши отношения окончательно испорчены. Мы мирно обсудили сложившуюся ситуацию, и оба пришли к выводу, что прежнего не воротишь, надо развестись.

Вскоре я женился на Аде Фелисеевой – ученице конно-акробатической студии, и мы уехали в Саратов. Там в 1949 году у нас родился сын – Борис Вяткин-младший…»

С точки зрения астрологии, на свет родился «клон» Вяткина-старшего – такой же Телец-Бык (14 мая 1949 года). Что символично, поскольку Вяткин-младший пойдет по стопам отца – тоже станет работать в цирке. Правда, не клоуном, а силовым жонглером. Но вернемся к биографии его отца.

Именно во время работы в Ленинградском цирке к Вяткину придет всесоюзная слава. По словам самого артиста:

«В те годы окончательно сложился мой костюм и выкристаллизовался образ современного веселого человека, шутника, импровизатора. С тех пор я выхожу на манеж без парика, наклеиваю небольшой курносый нос, подрисовываю узкие темные усики. Одежда у меня современная, но с цирковым комическим колоритом. Яркая мягкая шляпа, модный пиджак, апплицированный разноцветными кругами, несколько мешковатые брюки и чуть увеличенные модные полуботинки. Один известный югославский критик назвал меня в журнале «элегантным комичаром без класичне клоновске маске»…»

А вот как пишет о герое нашего рассказа цирковая энциклопедия:

«Клоунский образ и исполнительская манера Вяткина окончательно сложились в 1946 году: он играл весельчака – балагура, подвижного, задорного мастера на все руки; выходил почти без грима в щегольском костюме в сопровождении постоянной «партнерши» – дрессированной собаки Манюни. Плодотворной оказалась долголетняя (1946–1957) работа Вяткина под руководством Г. Венецианова в Ленинградском цирке: именно там появилось стремление Вяткина к клоунаде, носящей главным образом сатирический характер, яркой характерности, сочному юмору. Вяткин создал много злободневных клоунад с дрессированными животными (собаки, гуси, осел, козел и др.). Часто пользовался приемами пародии, гротеска. Среди номеров Вяткина: «Мама вундеркинда», «Тарзан», «Певица», «Нептун» в постановке «Праздник на воде» и др.»

Сам Б. Вяткин о некоторых из своих номеров вспоминал следующим образом:

«В те годы на экранах шел с большим успехом многосерийный иностранный приключенческий фильм «Тарзан» (в 1952 году сразу три серии этого фильма стали лидерами советского проката, собрав на своих сеансах в общей сложности свыше 124 миллионов зрителей. – Ф. Р.). Герой фильма Тарзан – дикарь, взращенный в джунглях, ловкий, как обезьяна, храбрый, как лев, спасал от диких зверей девушку Джен и влюблялся в нее. Причем каждое появление на экране Тарзана сопровождалось его звероподобным кличем.

В цирке реприза «Тарзан» выглядела так: раздавался тарзаний клич, и на сцене в лучах прожекторов появлялся я в парике, в плавках, увешанный собачьими хвостами, с огромными бутафорскими босыми ногами. В одной руке у меня был нож, в другой я держал белокурую девушку-куклу, напоминавшую героиню фильма. Я хватался за канат и на высоте шести-восьми метров над манежем летел через весь цирк. Затем по канату опускался на землю, садился с куклой на барьер, срывал с нее бусы, пробовал на зуб, дико хохотал.

Выходил режиссер-инспектор и спрашивал меня:

– Кто вы такой?

Я бил себя в грудь кулаком и объяснял:

– Тарзан!

Затем повторял то же самое с куклой:

– Джен!

Когда я представлял куклу, она от моего удара падала за барьер. Я хватал ее за волосы и водворял на место, потом целовал ее. Р. М. Балановский приказывал мне немедленно уйти. Я возмущался и с ножом наступал на инспектора. Тогда он призывал на помощь униформистов, предлагал им:

– Убрать хулигана!

Тарзан издавал оглушительный клич, и из форганга выбегала свора собачек с намордниками в виде слоновых хоботов. Собаки-слоники бросались на униформистов, в страхе разбегавшихся. Тарзан в обнимку с Джен победоносно уходил с манежа.

Реприза «Творческий рост» родилась вследствие справедливых претензий Г. С. Венецианова, что я предпочитаю исполнять старый, проверенный репертуар и не горю желанием создавать новое.

В паузе Манюня исполняла у меня на голове стойку на задних лапах. Режиссер-инспектор упрекал меня:

– Борис Петрович! Опять вы делаете старые трюки. У вас нет творческого роста!

Я возмущался и доказывал несостоятельность этого замечания. В следующей паузе я выходил на гигантских ходулях, скрытых почти двухметровыми брюками, и на поводке шла удлинившаяся до двух метров Манюнька. Режиссер-инспектор спрашивал:

– В чем дело?

– В творческом росте! – отвечал я. – Растем не по дням, а по часам…

Примером бытовой сатирической злободневной клоунады может служить сценка, которую я разыгрывал вместе с Г. В. Богдановой-Чесноковой. В то время в Ленинграде началось бурное строительство жилых домов из блоков. В новостройках было много недоделок, плохая звукоизоляция. На сцене цирка стояла конструкция, изображающая в разрезе двухэтажный дом. Я на втором этаже никак не мог уснуть, так как в нижней квартире Богданова-Чеснокова громко пела. Потом она отдыхала, а я наверху пускался в пляс. У нее в комнате падала люстра, а вслед за этим, неожиданно для зрителей, я проваливался в нижнюю квартиру. При виде обрушившегося потолка и полуголого мужчины Гликерия Васильевна с криком убегала за кулисы.

В репризе «Штурмовщина» я показывал с помощью акробатических трюков, к чему приводит спешка в работе. Эта тема была близка и понятна многим зрителям.

Я с помощниками (подмастерьями) ставил на колченогий стол большую лестницу-стремянку, кричал:

– А-ну, поднажмем! Конец квартала, а у нас план не выполнен! Главное – уложиться в срок!

Я забирался на стремянку, падал, снова забирался, помощник подавал мне малярную кисть и ведро с краской. В спешке он забрызгивал меня, я его, в финале я опрокидывал на него ведро краски и сам, потеряв равновесие, падал с четырехметровой высоты, «вывихивая» себе ногу. Лестница валилась на меня. Помощники укладывали меня на лестницу, как на носилки. Я восклицал:

– Молодцы, ребята! Главное – уложиться в срок!..

В 50-е Ленинградский цирк возобновил постановку пантомим. Кроме пантомимы «Выстрел в пещере», была выпущена водяная пантомима «Праздник на воде» (сценарий А. Белинского и Г. Венецианова). В ней участвовал молодежный коллектив под руководством Михаила Николаева. Поставил пантомиму Г. Венецианов. Спектакль в художественной форме прославлял строителей гидроэлектростанций, создателей новых искусственных морей.

Низвергавшийся с десятиметровой высоты водопад, подсвеченный цветными прожекторами, был удивительно красив и эффектен. Я играл царя Нептуна, прибывшего «открывать» новое море. Выплывал на манеж в ванне с только что вошедшей в быт газовой колонкой, принимал душ. После этого я заявлял, что для меня любое море по колено. Водолазы под водой незаметно для зрителей пристегивали ходули к моим ногам, и я гордо дефилировал по поверхности «моря», как по суше. Манюня, не умеющая ходить на ходулях, была вынуждена сопровождать меня вплавь.

Исполнял я в этой пантомиме еще одну комическую роль – невесты-модницы. В сопровождении хилого жениха я шел по барьеру. Жених, желая продемонстрировать невесте свою ловкость и силу, снимал халат и, послав воздушный поцелуй, неуклюже прыгал в воду с подкидной доски, на другом конце которой находился я. Подброшенная в воздух невеста крутила вслед за женихом комическое переднее сальто-мортале в воду, захлебывалась, тонула, затем пыталась по-дамски плыть, размазывая по лицу черную краску ресниц и бровей. В ужасном виде меня вытаскивали на барьер, и жених с криком: «И это моя невеста!» – на глазах хохочущей публики «топился» – падал в воду и… не показывался более (уплывал под водой за кулисы).

Я бежал по барьеру с воплем:

– Обманщик! А как же свадьба?..»

Кстати, однажды Вяткину пришлось участвовать в значительно более драматичной водяной пантомиме. Дело было весной. Артист вместе с Манюней вышел из цирка погулять на набережную Фонтанки. Внезапно Манюня увидела неподалеку кошку и погналась за ней. Однако не рассчитала свои силы, поскользнулась и упала в реку, полную тающих льдин. Вяткин перегнулся через чугунную решетку перил и буквально молил Манюню продержаться хотя бы немного. На его крики сбежались прохожие, в том числе и друзья-артисты. Они и принесли из цирка веревку, которую Вяткин привязал к своей ноге и храбро полез в ледяную воду. Манюня была спасена.

Между тем слава клоуна Вяткина, почти как в репризе «Творческий рост», росла не по дням, а по часам. В итоге в 1951 году директор Московского цирка Н. Байкалов и режиссер А. Арнольд пригласили его на гастроли в столицу. В Москве наш герой показывал свои старые, проверенные временем репризы, а также создал две новые: одну трюковую пародию и одну социально-бытовую, обличающую любителей чаевых (текст – С. Ульянов). Первая реприза выглядела следующим образом.

Вяткин выходил на сцену сразу после ухода с манежа эквилибристов во главе с Евгением Милаевым (он в ту пору был мужем Галины Брежневой – дочери будущего Генсека Леонида Брежнева, который в ту пору был секретарем ЦК КПСС). Улегшись на специальную подставку, клоун водружал на поднятые ноги огромную лестницу, подобно Милаеву. Десять рослых униформистов забирались на лестницу, и Вяткин свободно держал этот невероятный груз. Затем выходил режиссер-инспектор манежа и говорил, что Вяткина вызывают к телефону. Клоун благополучно «вылезал из брюк», делал кульбит и уходил за кулисы, а лестница с униформистами продолжала на глазах «изумленных зрителей» по-прежнему находиться в вертикальном положении, поскольку она была укреплена на невидимых публике опорах.

Иногда репризы рождались у Вяткина совершенно неожиданно – например, во время каких-то выездных выступлений. Вот лишь один из подобных примеров, о которых рассказывает сам артист:

«Нередко, выступая на заводах, я исполнял репризы, в которых упоминались конкретные фамилии бракоделов, пьяниц, прогульщиков. Такой репертуар, построенный на местном материале, пользовался обычно наибольшим успехом и, по свидетельству руководителей цехов и заводов, приносил несомненную пользу. В связи с этим запомнилось мне одно из выступлений в цехе Кировского завода во время обеденного перерыва.

Наскоро сколоченная сцена, у сцены стенд с фотографиями нашего предыдущего выступления на этом заводе. Перед сценой масса людей в спецовках, комбинезонах, молодежь устроилась повыше, на мостиках, трубах, лестницах. Обстановка напоминала фронтовые концерты.

У руководства цеха я узнал фамилии любителей выпить. Вышел с Манюней в очередной паузе. У меня грустный вид, Манюня громко скулит.

Р. М. Балановский спрашивает меня:

– Борис Петрович! О чем это вы с Манюней горюете?

– Манюнька боится, что я скоро умру…

– Вы ей объясните, что в конце концов все мы там будем.

– Манюнька, перестань скулить. Все мы там будем. И я, и Иванов, и Сидоров, и Петров (я перечислял всех цеховых пьяниц). Представляешь, какое на том свете пьянство начнется!

Я наклонялся к Манюне, «шептавшей» мне что-то на ухо.

– Роберт Михайлович, – обращался я к Балановскому, – Манюнька говорит, ей жалко, что и на том свете такое безобразие будет!..»

В 1954 году Б. Вяткину было присвоено звание заслуженного артиста РСФСР. Вместе с ним этого же звания были удостоены: известная эквилибристка на проволоке Вера Сербина и не менее известный дрессировщик Валентин Филатов – создатель знаменитого «Медвежьего цирка».

В Ленинградском цирке Вяткин проработал до 1957 года, после чего выступал с различными гастрольными коллективами: ездил как по родной стране, так и за границу. Отметим, что первая зарубежная гастрольная поездка Вяткина состоялась за год до ухода из Ленинградского цирка и проходила в Китайской Народной Республике. Затем были: Индия (1964), Финляндия (1965), Монголия (1967), Сирия и Ирак (1971) и др. Естественно, больше всего Вяткин гастролировал по странам социалистического содружества – поездки туда случались чуть ли не каждый год. По словам артиста:

«В европейских социалистических странах меня восхитила организация работы в цирках шапито. Например, цирк «Буш», одноманежный, передвижной, имеет огромное хозяйство: шапито, сто вагончиков, много тягачей и автомашин. С немецкой точностью каждый музыкант, артист, униформист, каждый работник цирка расписан дирекцией на время разборки цирка, переезда и установки цирка в новом городе. Каждый человек имеет смежную специальность, знает, какой блок ему надлежит отвязать, какие гайки открутить, что и куда погрузить, за рулем какой машины или трактора быть в качестве шофера. Это позволяет всего за четыре-пять часов полностью разобрать шапито, подготовиться к переезду и за восемь-девять часов на новом месте все смонтировать вновь и быть готовыми принять зрителей.

У чехов и югославов организация примерно такая же. Там униформисты выполняют одновременно обязанности билетеров, радистов, уборщиков. Ежедневно после представления старший униформист устраивает краткое совещание с разбором работы сотрудников, указывает на недостатки и упущения.

Во время гастролей были трогательные встречи с товарищами по профессии, выступавшими ранее в Советском Союзе. В Праге с воздушной гимнасткой Марией Рихтеровой и музыкальными эксцентриками Болота, в Берлине с моим другом и партнером по работе в Минском цирке клоуном Юлиусом Эмке, в Польше с дрессировщиками обезьян Гедройц…»

Отметим, что во время зарубежных гастролей Вяткин пользовался большим успехом у местной публики, поскольку являл собой пример типичного русского клоуна, который не стремится копировать своих западных коллег. То есть Вяткин был оригинален своим национальным колоритом (здесь пальма первенства, без сомнения, принадлежала другому клоуну – Олегу Попову, звезда которого взошла во второй половине 50-х). По словам Б. Вяткина:

«По моему мнению, клоун должен быть обязательно народен, его шутки и репризы должны иметь национальный колорит. Поэтому я стремлюсь быть на манеже русским артистом. Например, в репризе «Русский хоровод» я выхожу в своем обычном клоунском костюме, любуясь балеринами, одетыми в русские сарафаны и танцующими плавный народный танец. Я вынимаю платочек и пытаюсь присоединиться к хороводу. Они меня не берут в круг. Тогда я разбегаюсь, прыгаю сквозь обруч и во время прыжка успеваю трансформироваться, превратиться в смешную полную «матрешку» в кокетливо повязанном платочке, юбке до пят и яркой кофте. Тут же, благодаря простому трюку, матрешка вырастает в два раза и присоединяется к хороводу.

В репризе «Манюня-гармонистка» я усаживаю Манюню на маленький стульчик. По моей команде Манюня начинает разводить мехи миниатюрной гармоники, звучит русская плясовая. Не в силах удержаться от нахлынувшего веселья, я пускаюсь вприсядку!

Для нашего зрителя эта музыка родная, близкая с детства. Первые же звуки веселой русской попевки настраивают публику на праздничный лад. Зал начинает хлопать в ладоши в такт музыке, в которой и озорство, и удаль, и широта народной души…»

Кстати, о Манюне. Эта озорная маленькая собачка была равноценной партнершей Вяткина и поэтому достойна того, чтобы разделить с ним половину его славы. Она стала такой же знаменитой собачкой, как и Клякса, которая была партнершей другого выдающегося советского клоуна – Карандаша (Михаила Румянцева). За тридцать лет (1946–1976) рядом с Вяткиным сменилось восемь Манюнь, поскольку собачий век, увы, короток. О том, какой была в «деле» его партнерша, рассказывает сам Б. Вяткин:

«В одной из реприз Манюня играла секретаршу, которая снимала телефонную трубку и набирала номер – крутила телефонный диск. Научить ее подавать трубку оказалось делом нехитрым, так как каждая обученная собака приносит хозяину брошенную палку или какой-либо предмет. А вот трюк с «набором телефонного номера» мы готовили несколько месяцев.

Когда собака хочет гулять или просит пищу, она обычно царапает лапами ногу хозяина. Во время этих естественных для нее движений я несколько раз произносил слово «чисти» и за «хорошую работу» давал ей кусочек сахара или колбасы. Таким образом был выработан условный рефлекс, и стоило мне приказать «чисти», как собачка бросалась и царапала лапами мою ногу. Потом она научилась скрести лапами по дощечке, фанере. А после этого я начал подставлять ей телефонный диск. Когда самое трудное было освоено и закреплено, мы приступили к отработке всей сцены.

Манюня прыгала на стол, подавала мне телефонную трубку и набирала номер. После многих репетиций, во время которых каждый трюк поощрялся лакомством, собака при виде стола с телефоном сама без приказаний выполняла все трюки в привычной для нее последовательности. Делала она это комично и охотно.

А вот в репризе «Реваншистское правительство» над трюками не пришлось так долго трудиться. Я смазывал подметки своих ботинок шоколадным маслом, после чего все собаки, изображавшие продажных министров, с удовольствием «лизали мне пятки»…»

В самом конце 60-х рядом с Вяткиным появилась его последняя Манюня – восьмая по счету. Причем ей с ходу пришлось «вписаться» в новую программу, которую клоун подготовил под руководством режиссера Центральной цирковой студии Людмилы Александровны Харченко. В программу вошли репризы «Хоровод», «Манюня – прыгунья с подкидной доски», «Тунеядка» и другие сценки.

Больше всего хлопот вызвала реприза «Тунеядка» (весьма популярная в те годы тема, поскольку слишком много тунеядцев расплодилось тогда по стране), поскольку там от юной Манюни потребовалось больше всего таланта. И она справилась. Вот как об этом вспоминал сам Б. Вяткин:

«Я выходил в паузе и подавал режиссеру-инспектору заявление об уходе с работы. Манюня выносила в зубах свое персональное заявление.

Я говорил:

– Мы с Манюней решили бросить работу. Надоело. Манюня, ты хочешь работать?

В ответ на мой вопрос Манюня ложилась на ковер.

Режиссер-инспектор спрашивал:

– Как же вы будете жить?

– Не беспокойтесь, мы проживем отлично!

– Но в наше время невозможно жить без работы.

– Давайте поспорим, – предлагал я инспектору, – для начала бросим по рублику!

Я снимал шляпу, клал на ковер. Затем мы бросали в шляпу по рублю. Я входил в азарт и предлагал повысить ставку пари. После трешек и пятерок мы бросали в шляпу по десять рублей. Тогда я произносил:

– Раз… Два… Три!

Манюня хватала шляпу в зубы и убегала с манежа.

– А вы говорили, что мы без работы не проживем!

В эту минуту Манюню задерживала у форганга дружинница (моя ассистентка А. И. Вяткина). Она отбирала шляпу, возвращала деньги режиссеру-инспектору, а когда я хотел бежать, свистела в милицейский свисток и хватала меня за руку. Я молил зрителей взять нас на поруки. Режиссер-инспектор говорил:

– Вашу Манюню-тунеядку мы возьмем на поруки, а вам придется отвечать за свои поступки.

Дружинница уводила меня, я кричал собаке:

– Манюня! Не забывай хозяина!

После того как мы скрывались от зрителей, через весь манеж вслед за нами бежала Манюня, волоча в авоське передачу: молоко, булку, колбасу.

На репетициях этой репризы Манюня быстро научилась подавать заявление, ложиться, изображая нежелание работать. А вот приучить ее хватать шляпу на счете «три» долго не удавалось. Собака почему-то предпочитала делать это при слове «раз». Долго мы бились, но Манюнька упорно не желала прислушиваться к моим просьбам. Пришлось выработать условный рефлекс не на слово «три», а на следовавший за этим словом удар в ладоши. Манюня стала хватать шляпу вовремя, но когда она ее волочила за кулисы, из шляпы вываливались деньги. Нас выручил жесткий кусок картона, который я подшил к полям. И собаке стало удобнее, теперь шляпа всегда находилась в горизонтальном положении.

Эту репризу Манюня всегда исполняет с особенным удовольствием. Я думаю, причиной тому не стремление к тунеядству и не назидательный смысл сценки. После исполнения репризы часть содержимого авоськи обычно выдается собачке в награду за трудолюбие…»

В середине 1975 года свет увидели мемуары Бориса Вяткина – книга «Жизнь клоуна», отрывки из которой легли в основу этой главы. Увы, но спустя год после выхода книги сердце знаменитого клоуна остановилось.

Ходжа Насреддин по-советски (Акрам Юсупов)

А. Юсупов родился 1 мая 1905 года в маленьком городе близ Андижана в Узбекистане. Он был 9-м по счету ребенком в семье пекаря Мамеда Юсупова. Жила семья бедно, и прокормить всех своих детей Юсупов-старший не имел никакой возможности. Поэтому в восьмилетнем возрасте Акрама взял к себе в семью брат его отца – известный в тех краях канатоходец (дорвоз). Отметим, что в Узбекистане с древних времен показывались выступления подобных артистов – дорвозов и симдоров. Дорвозы демонстрировали сложнейшие трюки: хождение по канату, натянутому на большой высоте (25–30 метров), на ходулях, с медными тазами на ногах, с завязанными глазами; они, как правило, включали в свои выступления оригинальные трюки воздушной гимнастики на трапеции, подвешенной к той же мачте, к которой крепится канат. Симдоры исполняли прыжки и танцевали на пружинящем канате. Очень часто узбекские (бухарские) дорвозы выступали в Петербурге, Москве, за границей, где везде вызывали неизменный успех.

Заглянем в цирковую энциклопедию и прочитаем там следующее:

«Работа дорвозов обычно сопровождалась игрой на бубнах (отбивая ритм на трех бубнах одновременно, музыканты в то же время ловко жонглировали ими). В самобытном искусстве жонглирования узбекские артисты (чини-уюнчи, тагора-уинчи и казавоз-уюнчи) достигали виртуозного мастерства: ловко оперировали фарфоровыми тарелками, тяжелыми кувшинами, не только подкидывали и ловили свой реквизит, но и балансировали его на голове, на спине, перекатывали по всему телу, нередко сочетая сложный пассаж с танцем. Исключительной сложностью отличался танец с подносом, наполненным горящими углями (исполнители – оташ-уюнчи), искусно перемещаемым с головы на спину и т. д. Во время празднеств, ярмарок, базарных дней, семейных торжеств обычно выступали акробаты (зангбозы, бесуякчи, муаллакчи), иллюзионисты (найранбозы), дрессировщики животных…»

Уже спустя несколько месяцев юный Акрам стал выступать с небольшой бродячей труппой своего дяди. Сначала в качестве акробата, потом наездника и дорвоза. Мальчик оказался настолько смышленым, что буквально схватывал все на лету и очень быстро стал полноценным участником труппы. Причем он приобрел славу не только как ловкий акробат и канатоходец, но и как кызыкчи – острослов-импровизатор. Последние сопровождали острыми шутками выступления канатоходцев и пользовались особым почтением у публики, которая всегда ценила острое слово и сочный юмор.

Между тем советский узбекский цирк зародился в начале 20-х. Его возникновение связано с деятельностью русских антрепренеров Т. Жигалова, А. Козырькова, Ф. Юпатова и др., которые, как правило, держали смешанные русско-узбекские труппы. Одним из ведущих деятелей узбекского цирка в ту пору был талантливый организатор, тренер-педагог А. Рахманов, в цирковых труппах которого сформировалось много одаренных узбекских артистов: Ч. Ходжаев, Зариповы, З. Модараева и др. В одной из таких трупп – джигитов К. Зарипова – суждено было работать и Акраму Юсупову. Это случилось в 1929 году. Он работал вольтижером (ручной акробат), турнистом (акробат на турнике), джигитом (акробат на лошади).

Во время войны, в 1942 году, целая группа знаменитых узбекских цирковых артистов (Ташкенбаевы, Зариповы, Ходжавевы) образовали Узбекский национальный цирк. Юсупов, по воле режиссера Николая Байкалова, вошел в это образование в качестве комика-канатоходца в группе Ташкенбаевых. Это была семья из пяти человек: глава семейства Игамберды (1866), его дети – Кадырджан (1889), Шакирджан (1906), Абиджан (1915), жена Шакирджана Марьям (1914) – первая в Узбекистане женщина-канатоходец, их сын Иркин (1929).

И вновь заглянем в цирковую энциклопедию:

«В трудных условиях военного времени была создана цирковая программа, отмеченная национальными чертами искусства узбекского народа (режиссер Н. Байкалов, художник Е. Гольдштейн, консультант П. Мухаммедов, руководитель коллектива И. Ташкенбаев). Среди оригинальных номеров – конная сценка в исполнении Л. Ходжаевой. Она выступала в образе девушки-колхозницы, привезшей из своего сада для раненых бойцов корзину фруктов. Подзадоренная коверным, девушка соглашалась показать свое умение владеть конем.

Следуя приемам старейших дорвозов, режиссер ввел в композицию номера веселого масхарабоза А. Юсупова, который после этого выступления утвердился как один из талантливейших узбекских комиков. С комедийным блеском он разыгрывал сюжетный скетч на «мостиках» и канате…»

Итак, с 1942 года Юсупов стал выступать не только как канатоходец, но и как коверный клоун. Однако с течением времени последняя ипостась все сильнее привлекала Акрама. Впрочем, не только его, но и зрителей тоже – в Узбекистане в ту пору не было популярнее комика, чем он. В итоге слава о нем постепенно разнеслась по всему Советскому Союзу. Достигла она и Москвы, что стало поводом к тому, чтобы Юсупова пригласили работать в главный цирк страны на Цветном бульваре (Старый цирк). А произошло это при следующих обстоятельствах.

Дело было поздним летом 1951 года. Осенью того же года в Москве должна была проходить Декада узбекского искусства, когда в столицу должны были привезти свои лучшие произведения узбекские артисты разных жанров (в Декаде выступали артисты театров, музыканты, циркачи). Для того чтобы выбрать последних, Старый цирк отрядил известного циркового деятеля – режиссера Арнольда Арнольда. Ему предстояло слетать в Красноярск, где тем летом гастролировали артисты Ташкенбаевы. Причем Арнольда сразу предупредили: дескать, обязательно обрати внимание на комика-канатоходца Акрама Юсупова, поскольку молва о нем идет потрясающая. А Арнольд только отмахнулся: мол, лучшие комики могут быть только в России! Но, как показало ближайшее будущее, мэтр ошибался.

На следующий день после своего приезда в Красноярск Арнольд отправился в местный цирк на выступление Ташкенбаевых и был буквально пленен всем коллективом канатоходцев, но больше всего – Акрамом Юсуповым. Во время его выступления буквально весь цирк «лежал в лежку», в том числе и Арнольд. Он потом напишет об этом в своих воспоминаниях. Чем же поразил маститого циркача узбекский клоун?

Юсупов появлялся на арене спустя несколько минут после того, как начинался номер канатоходцев Ташкенбаевых. Клоун выбегал на арену и обращался к инспектору манежа:

– Мне нужен председатель месткома.

– Он наверху, – указывал пальцем инспектор, имея в виду один из двух мостиков, между которыми по канату ходили канатоходцы.

Юсупов спрашивал:

– У вас лифт есть? – чем вызывал аплодисменты всего зала.

– Лифта нет, но есть веревочная лестница, – отвечали ему.

В итоге клоун начинал забираться наверх по лестнице – естественно, с массой смешных трюков. Наконец, добравшись до мостика, он поднимался на него и весело объявлял:

– А-а, сколько председателей месткома здесь собралось!

Однако ему объясняли, что нужный ему человек сейчас находится на противоположном мостике. Чтобы до него добраться, надо пройти по канату. Короче, Юсупову дают в руки балансир. Он удивляется:

– Надо держаться за эту палку? А она за что будет держаться?

Начинается самая смешная часть номера – проход Юсупова по канату. Поскольку мало кто знает, что он превосходный канатоходец, зрители внизу одновременно умирают со смеха и впадают в ступор, глядя на то, как он, шатаясь, идет по канату.

– Здесь, оказывается, и яма есть! – острит он по ходу дела, а зрители внизу продолжают умирать от смеха.

Длится этот проход несколько минут, после чего Юсупов наконец доходит до противоположного мостика. Там его уже ждет председатель месткома. Увидев его, клоун сообщает, что ему надо поставить печать на бюллетень, и начинает лихорадочно искать последний. Смех в зале нарастает по новой, поскольку всем кажется, что вожделенный документ он забыл внизу. Но тот наконец извлекается на свет.

Печать поставлена, но история на этом не заканчивается. Тут же выясняется, что одной печати мало – нужна еще подпись заместителя председателя месткома. А тот находится на противоположном мостике. Поэтому Юсупову предстоит снова идти по канату. Смех в зале стоит такой, что, кроме него, вокруг ничего не слышно – даже реплик Юсупова, который отпускает их по ходу своего второго канатного захода. Однако в этот раз клоун идет к месту назначения чуть быстрее, чем в первый раз. Сам он сей факт объясняет просто:

– Привык немножко.

После чего добавляет:

– Правильно говорят, что умная голова ногам покоя не дает.

Короче, эту клоунаду надо видеть (впрочем, как и любую другую). Те, кто имел счастье лицезреть ее воочию – счастливые люди, поскольку так смеяться удается далеко не всем (отметим, что эту клоунаду специально под Юсупова написал известный узбекский поэт Гафур Гулям). Вот и Арнольд смеялся так, что сразу после представления зашел в гримерку к Юсупову и с ходу предложил ему место в программе Декады узбекского искусства на арене Старого цирка. Естественно, это предложение было с радостью принято.

Осенью следующего, 1952 года Юсупов вновь был в Москве, чтобы выступить на арене все того же цирка на Цветном бульваре во время очередной Декады узбекского искусства. Причем на манеже тогда были два клоуна: наш герой и Константин Берман. Однако они исполняли только две репризы в первом отделении: «Встреча» и «Прощание». Зрителям этого показалось мало, и они буквально забросали вопросами руководство цирка: почему клоуны выступают так мало. Причем большинство вопрошающих обижались из-за Юсупова, которого они хотели видеть снова и снова. Поэтому было решено расширить их выступление на оба отделения.

С 1953 года Юсупов покинул группу Ташкенбаевых и стал выступать самостоятельно как коверный клоун (его место в группе Ташкенбаевых занял Абиджан). Два года спустя Юсупов перешел в труппу Старого цирка в Москве, где была поставлена новая программа, в которой помимо него были задействованы следующие клоуны: Антонио и Шлискевич, братья Ширман, А. Казаченко, К. Мусин, Л. Мозговой, А. Векшин.

В те годы Юсупова справедливо называли «советским Ходжой Насреддином» – он действительно копировал этого героя, известного по фильму «Насреддин в Бухаре» (1945), где эту роль исполнял актер Лев Свердлин. Как и Ходжа, Юсупов выезжал на арену на осле, правда, технически оснащенном: под брюхом у животного был мотор, а спереди и сзади автомобильный номер «ИШ-4-2-1». Когда инспектор манежа спрашивал у Юсупова, что это за номер, клоун объяснял: «Это очень просто: ишак – четыре ноги, два уха и один хвост».

Юмор Юсупова был весьма сочным и, главное, современным – он был переполнен реалиями того времени. Например, когда в середине 50-х в обществе шла борьба со стилягами и их вычурной модой, Юсупов придумал следующий номер. Он выезжал на осле, держа в руках ярко разукрашенную рубашку. Предлагал ее купить сновавшим по манежу коллегам, но те только шарахались. Тогда рубашку хватал зубами осел и начинал тянуть ее из рук клоуна. Тот же в ответ резюмировал: «Только ослы могут носить такие наряды».

В другом случае Юсупов ссорился со своим ослом, после чего подходил к инспектору манежа и просил его ударить животное. Тот удивлялся: «А сам почему не можешь – осел-то твой?» На что получал вразумительный ответ: «Я не хочу портить с ним отношений».

В следующей клоунаде Юсупов загадывал инспектору загадку: «Перед вами лежат ум и деньги, что вы возьмете?» Тот отвечал: «Конечно, ум». На что клоун замечал: «Правильно. У кого чего не хватает, тот то и берет».

В 1959–1963 годах Юсупов был клоуном в группе «Семеро веселых», в которую вместе с ним входили семеро клоунов. У Юсупова там было несколько номеров, среди которых наибольшим успехом пользовалась клоунада «Бокс», в которой помимо нашего героя участвовали еще двое клоунов: А. Векшин и Х. Мусин. Суть ее состояла в следующем.

Векшин и Мусин исполняли роли боксеров, а Юсупов был рефери. Поначалу он старался судить объективно, но постепенно его симпатии переходили к слабейшему – Мусину. В итоге Юсупов начинал подсказывать ему, как бить, как уклоняться от ударов (естественно, с юмором). Но затем, видя, что его подсказки мало помогают, Юсупов сам ввязывался в бой и, получив сильнейший удар в голову, падал без сознания. А когда он приходил в себя, то обнаруживал, что бой выиграл его симпатизант – Мусин. Поддерживая еле стоящего на ногах победителя, рефери объявлял его победу, сам будучи не в лучшем виде.

Отметим, что раньше, до 50-х годов, в советской клоунаде преобладала иностранщина – клоуны носили иностранные прозвища и многие гэги заимствовали от иностранных коллег. С приходом таких клоунов, как Акрам Юсупов, началось проникновение в советскую клоунаду национального колорита. В итоге своих национальных клоунов заимели практически все республиканские цирки: в украинском это был Василий Байдин, в белорусском – Валерий Колобов, в литовском – Анатолий Смыков и т. д.

В 1963 году Юсупов вернулся в Узбекский цирковой коллектив. А в следующем году ему было присвоено звание заслуженного артиста Узбекской ССР. Как сообщает цирковая энциклопедия:

«Комик подкупающего обаяния, Юсупов создал образ современного Ходжи Насреддина, меткого острослова, веселого жизнелюба. Творческой манере Юсупова была присуща естественность интонаций, он подавал свои репризы как экспромты. Исполнял главные роли в пантомимах «Загадочный кристалл» (1960), «Акрам, злой хан и заяц» (1966) и др…»

В самом начале 70-х Юсупов оставил арену и ушел на пенсию. Жил он в Ташкенте вместе с женой Клавдией Кузьминичной (они поженились во второй половине 40-х) и сыном Махмудом (Владимиром), который родился в марте 1948 года. Кстати, Юсупов-младший пошел по стопам отца – стал акробатом и канатоходцем.

О том, как провел свои последние годы знаменитый узбекский клоун, читаем в Интернете рассказ некой женщины, которая, будучи ребенком, жила в одном дворе с Юсуповыми (ее псевдоним – Elensvs):

«Жили тогда люди более открыто, дружно. Около дома под решетками солнцезащиты ставили длинные столы с богатыми по тем временам угощениями, вокруг развешивались ковры – символически ограничивая пространство, и играли свадьбы. Столы были длинные, почти во весь дом длиной. Юсуповы жили в середине, и, конечно, самым главным гостем был Акрам-ака и баба Клава.

Потом, позже, артисту уже было тяжело сидеть за столом, и он выходил на лоджию, приветствовал собравшихся гостей, и сколько было радости, сколько было приветственных возгласов! Сейчас уже все тогдашние молодые, кому свадьбы играли, – сами бабушки и дедушки.

Приезжал к родителям и их сын, который в ту пору уже жил отдельно. Приезжал обычно не один, а со своей дочкой – внучкой Акрам-ака и бабы Клавы.

После смерти Акрам-ака (он умер 26 ноября 1975 года. – Ф. Р.) баба Клава долго жила одна, очень тосковала. Уходя в школу или возвращаясь, мы всегда видели ее на лоджии с неизменной беломориной. Она нас встречала и провожала.

Квартира у них была – как музей. Несколько раз я заходила к бабе Клаве – там было столько всего интересного, привезенного из гастролей по всему миру, все в диковинку. В конце 70-х не стало и бабы Клавы и квартиру сын продал…»

Солнечный клоун (Олег Попов)

О. Попов родился 31 июля 1930 года в деревне Вырубово Московской области (сейчас это городское поселение Одинцово в Одинцовском районе). Вскоре семья переехала в Москву, в коммунальную квартиру возле стадиона «Динамо». Здесь отец будущего клоуна устроился работать на Второй часовой завод. По словам О. Попова:

«Детство у меня очень трудное было. Мне больше всего запомнилось, как мы с мамой встречали отца в день получки. Встретишь, мама отберет у него зарплату, а заначку он пропивал. Еще помню, как отец мне шарик подарил, я шел с ним по Ленинградскому проспекту и был самый-самый счастливый на свете…

Потом война, хотели эвакуироваться. Голодные, холодные. Я все время в детстве думал: «Хоть бы не умереть с голода». Сосед мыло варил, а я его продавал на Салтыковке. Тогда у меня была такая мечта: война закончится, и мы с мамой будем пить чай с сахаром, есть белый горчичный хлеб с маслом…

Что я больше всего вспоминаю? В первую очередь маму. У нее такая жизнь трудная была, не передать. Помню, я ем кашу, а она смотрит на меня и плачет. Это я потом узнал, почему. Мама тоже была голодная, но отдавала свою кашу мне…»

А что же отец будущего клоуна, спросит читатель? Дело в том, что в самом начале войны Константина Попова арестовали и осудили за бракодельство (в тюрьме он и умер). Мать Олега сразу вышла замуж повторно и сменила фамилию. Однако семья все равно жила бедно – денег едва хватало. Однако будь иначе, никогда бы герой нашего рассказа не пошел в артисты цирка и, значит, не стал бы великим клоуном. А получилось следующее.

В 1943 году Попов поступил учеником слесаря на полиграфический комбинат «Правда» – ремонтировал плоскопечатные машины. А по вечерам занимался акробатикой в спортивном обществе «Крылья Советов». Туда приходили заниматься студенты циркового училища, с которыми Попов подружился. Они и сообщили ему, что им выдают хлебные карточки, согласно которым им причитается 650 граммов хлеба. А Попов у себя в училище получал на сотку меньше – 550 граммов. Вот эта самая сотка и определила его судьбу – он ушел из слесарного (хотя его не хотели отпускать) и поступил в цирковое училище. Причем матери ничего не сказал, и она оставалась в неведении… целый год.

Учился Попов на эксцентрика на проволоке. Училище закончил в 1950 году и тогда же придумал свой первый самостоятельный номер. Но его режиссером был Сергей Дмитриевич Морозов, который во время войны был в плену и с тех пор считался неблагонадежным. В результате на экзаменах Попову это припомнили и назвали его номер идеологически вредным – космополитическим (тогда шла борьба с низкопоклонством перед Западом). Попову реально светила перспектива остаться без диплома. Но он нашел выход. Написал письмо в «Комсомольскую правду», где пожаловался на несправедливое отношение к себе со стороны преподавательского состава. И газета взяла молодого артиста под свою защиту. Короче, диплом ему выдали, правда, злополучный номер ему пришлось переделать. После чего его отправили подальше из Москвы – в Тбилисский цирк.

Вспоминает О. Попов: «Директором цирка в Тбилиси был народный артист СССР Кавсадзе, бывший певец оперного театра, который этот мой выпускной номер благополучно забраковал. Что делать? Пришлось показать старый вариант – «космополитический». «Вот его, – говорит, – и будешь работать». Я ему: «Так ведь комиссия в училище запретила его». – «Да ладно! Москва далеко, авось проскочит!»

В Тбилиси Попов проработал ровно год, хотя втайне мечтал вернуться в Москву и поступить на работу в главный цирк страны – в Старый, что на Цветном бульваре, 12. И его мечта осуществилась.

В 1951 году знаменитый клоун Михаил Румянцев (Карандаш) расстался с двумя своими молодыми помощниками: Юрием Никулиным и Михаилом Шуйдиным. С последним у него не заладились отношения, а Никулин ушел от мэтра в знак солидарности со своим коллегой. Как пишет в своих мемуарах сам Никулин:

«Уходя от Карандаша, я переживал наш разрыв. В душе жалел Карандаша… А жалеть нам нужно было самих себя, потому что Карандаш быстро нашел себе новых неплохих партнеров, начал с ними работать, а мы с Мишей попали в положение незавидное…»

Одним из этих «неплохих партнеров» и суждено было стать Олегу Попову. По его же словам:

«Карандашу понравился мой номер – я выступал как эквилибрист-комик на слабо натянутой веревке (на Молодежном фестивале), и он взял меня в свою труппу. А потом пригласил участвовать у него в репризах. Когда он получил отпуск, меня командировали на гастроли в Саратов. Так случилось, что клоун саратовского цирка Бровкин сломал ребро, и дирекция, зная, что я работал с самим Карандашом, предложила мне подменить его. И я в течение двадцати дней работал соло – коверным клоуном…»

Отметим, что клоуны обычно работают под псевдонимами. Был он и у нашего героя, причем не один. Сначала он был Чижиком, потом стал Запоздалкиным (в номерах он все время «опаздывал»). Наконец со второй половины 50-х он стал просто… Олегом Поповым. Под этим именем его и узнал весь мир. Однако не будем забегать вперед.

Работа с Карандашом длилась несколько месяцев, после чего Попов оказался в Молодежном коллективе. В те же годы изменилась и его личная жизнь – он женился.

Его избранницу звали Александра, и хотя она не имела отношения к цирку, однако к миру искусства принадлежала – закончила музыкальное училище по классу скрипки. Самое интересное, что на момент знакомства с Поповым она была невестой другого циркового артиста. Однажды (дело было в 1952 году) она пришла в цирк к своему парню и сидела в его гардеробной. Там же оказался и Попов. Увидев красивую девушку, клоун обратился к коллеге: «Ты хотя бы мороженое ей купил!» На что парень ответил: «Иди и сам покупай». Попов так и сделал – сбегал на улицу и преподнес девушке эскимо. Чем поразил ее в самое сердце. С тех пор они начали встречаться. Затем поженились, и у них родилась дочь Ольга.

Тем временем в марте 1953 года умер Сталин. Это событие застало Попова на гастролях в Тбилиси. По словам артиста:

«Цирк мгновенно закрыли. Неделю не работаем, две. Потом разрешили показывать только спортивные номера, без клоунады. Какой смех, когда такой траур?! Через месяц на меня приходит разнарядка: ехать в Бакинский цирк. Приезжаю, директор говорит: «Олег, сиди и не чирикай». Сижу еще месяц. Наконец траур закончился, директор вызывает: «Давай сегодня рискнем, но только, прошу тебя, тихонечко, без нажима. И без юмора…» Когда я вышел в манеж, такая была овация, которой я давно не слышал, по которой так скучал. И хотя я действительно старался «не нажимать», это было мое самое лучшее выступление!..»

Широкой публике личность Попова стала известна в том же 1953 году, когда на экраны страны вышел фильм о цирке «Арена смелых» режиссера Юрия Озерова (того самого, который потом снимет киноэпопею «Освобождение»). В нем Попов сыграл свою первую роль в кино – самого себя. Отметим, что снимался он в кепке, которая чуть позже станет знаменитой на весь мир (на ней будут нарисованы черно-белые шашечки). Нашел же он ее случайно в гардеробной «Мосфильма», и с тех пор она стала его талисманом.

Настоящая слава пришла к Попову в 1956 году, причем сначала это случилось за границей. Рассказывает И. Кио:

«Ближе к середине пятидесятых «железный занавес» раздвинулся – и Московский цирк собрался на очень ответственные гастроли в Англию, Францию и Бельгию. Коверным должен был ехать Константин Берман. Но Берман собирался ехать вместе с женой, а ее не захотели брать за границу (тогда существовало правило, согласно которому неработающих членов семей артистов за рубеж не выпускали. – Ф. Р.). Если я ничего не путаю, Константин Александрович, как примерный муж, слишком уж возмущался несправедливостью принятого начальством решения… И в последний момент вместо него решили послать молодого выпускника циркового училища Олега Попова, который, в общем-то, коверным не был. Правда, пару реприз подготовил. А училище он заканчивал как жонглер-эквилибрист на свободной проволоке. С Поповым послали и более опытных клоунов – Мозыля и Савича (они выступали вместе с 1954 года. – Ф. Р.). Но о них по возвращении из трехмесячной поездки никто и не вспоминал.

А Олег вернулся звездой с мировым именем.

Мир узнал совершенно нового клоуна, не похожего ни на кого на Западе.

Бельгийская королева, которой больше всех в программе понравился Олег, устроила в честь труппы Московского цирка прием в Королевском дворце. Советские артисты только-только начали выезжать за границу, были зажаты, не знали, как вести себя за таким столом. Когда в конце вечера подали блюдечки с лимонной водой, чтобы помыть руки после жирной пищи, Попов, не зная предназначения этих блюдечек, выпил из своего воду. Бельгийской королеве это показалось самой смешной шуткой в ее жизни. И вот тут она сказала: «Нет, это что-то умопомрачительное – это солнечный клоун». И слово-титул пристало к Олегу Константиновичу навсегда…»

Слава Попова, обрушившаяся на него сначала на Западе, а потом и на родине, была связана не только с причинами личного характера – его несомненным талантом, но и с причинами политическими. Напомним, что середина 50-х это было время так называемой хрущевской «оттепели» – демократических реформ, которые начались в стране после смерти Сталина (хотя, справедливости ради, стоит отметить, что подготавливал их еще покойный вождь, но не успел осуществить из-за своей смерти). Советский Союз приоткрыл «железный занавес», чем вызвал новый всплеск интереса к себе за границей. Слово «Россия» в те годы стало одним из самых популярных в мире. На этом фоне клоун, который своей внешностью нес русское начало, просто не мог не обратить на себя внимание зарубежной публики. Волею случая этим клоуном суждено было стать именно Олегу Попову. Как писал все тот же И. Кио:

«В отличие от Карандаша и Мусина, Олег Попов ничего от чаплинского облика не взял. Это был прежде всего русский клоун, эдакий Иванушка с длинными белыми волосами. Кстати, волосы настоящие – в парике он стал работать позднее.

Анель Алексеевна Судакевич (главный художник Московского цирка в 1950–1957 годах. – Ф. Р.) придумала ему великолепный костюм: бархатный пиджак, полосатые брюки – и кепку (ту самую – с черно-белыми шашечками. – Ф. Р.), о которой книгу впору написать… Мне очень нравился рекламный плакат Олега Попова – просто фрагмент его кепки в шашечку. Прохожие издалека принимали афишу за указатель стоянки такси…»

Вот почему именно Олег Попов на долгое время стал брендом советского цирка за границей. Например, Юрий Никулин таким брендом не стал, да и не мог стать: его образ – хулигана и балбеса – был, скорее, для внутреннего пользования. А Олег Попов, с его клетчатой кепкой, копной белых волос и носом-картошкой, пришелся как нельзя кстати для того, чтобы стать символом советского цирка за пределами родного Отечества. Чуть позже артиста внесут в Книгу рекордов Гиннесса, где будет написано следующее: «За большую популярность как на Западе, так и на Востоке».

Всю вторую половину 50-х годов Попов развивал свою славу, завоевывая одну награду за другой. Так, в 1956 году он стал лауреатом 1-го Международного фестиваля циркового искусства в Варшаве, а летом следующего года, во время Всемирного фестиваля молодежи и студентов в Москве, завоевал лауреатское звание на смотре искусств, проводившемся в рамках фестиваля. Наконец, в 1958 году Попов был удостоен премии Королевского цирка Бельгии «Оскар» в Брюсселе. Заглянем в цирковую энциклопедию:

«Сценический образ Попова – веселый, полный юмора молодой паренек, современный, но несущий в себе черты популярного героя русских народных сказок Иванушки-дурачка и мастера на все руки, умельца Левши (из одноименного произведения Н. С. Лескова). Артист решает этот образ в основном средствами буффонады и эксцентрики. Попов – универсальный артист (вводит в действие элементы различных цирковых жанров – акробатики, эквилибристики, жонглирования, музыкальной эксцентрики, пантомимы, пародии и др.), подчиняет трюки образному решению номера, отличающегося целостностью, яркой эмоциональностью. Попов отказывается от клоунских штампов, ищет логику, правду характера. Он выступает почти без грима; у него на парике из русых волос широкая кепка в черно-белую клетку, черный бархатный пиджак, узкие в полоску брюки, белая рубашка с бантом вместо галстука, узконосые ботинки, яркие носки.

В репертуаре Попова комические и сатирические антре на актуальные бытовые и общественно-политические темы, пантомимические сценки и сценки с текстом, пародии на исполняющиеся в программе номера, лирические миниатюры и др.».

В 60-е годы Олег Попов был уже признанной мировой звездой, одним из символов советского искусства, которое в те годы завоевывало весь мир. Артист буквально не «вылезал» из заграницы – мировые турне следовали одно за другим. Например, в октябре 1962 года (в момент «Карибского кризиса») он находился с гастролями на Кубе, а в ноябре 1963 года (когда был убит президент США Д. Кеннеди) в Америке.

В те самые годы (в 1961 году) на свет родилась одна из самых знаменитых его реприз – «Лучик». Ее сюжет был незамысловат, но весьма поэтичен. На затемненный манеж, на котором в середине был круг света от прожектора, выходил Попов с авоськой. Он усаживался в световой круг, доставал из авоськи бутылку молока и начинал трапезу. В это время луч перемещался в другую сторону. Клоун собирал скатерку и снова усаживался в световой круг. Но луч снова от него сбегал. Тогда Попов «ловил» его и перемещал к своей скатерке. В итоге он заканчивал трапезу и уходил с манежа. Но на полпути возвращался к световому кругу и ладонями «собирал» его. После чего перемещал в свою авоську (она после этого начинала светиться) и уносил луч с манежа. Эта тонкая и лиричная реприза стала классикой жанра.

В 1964 году Попов гастролировал в Италии, где ему суждено было встретиться с самим Чарли Чаплином. По словам клоуна:

«Мы узнали, что Чаплин отдыхает в Венеции, и решили пригласить его на представление. Чаплин вышел к нам в белом костюме. Мы не знали английский, он – русский, но мы полчаса разговаривали. Не знаю, о чем, но мы (а нас было четверо) просто помирали со смеху!..»

Еще об одном гастрольном случае, который произошел с ним в Японии в 1966 году, Попов рассказывает следующее:

«Мы очень дружили с Волжанским (Владимир Волжанский – знаменитый акробат из династии Волжанских. – Ф. Р.). Умелец был редкий, левша. По сей день подъемно-спусковой аппаратурой в Цирке на Цветном бульваре, которую он сделал, с успехом пользуются и будут еще пользоваться не менее ста лет…

Мы с ним ходили по улицам, хотели купить по модной курточке, в таких сейчас рокеры на мотоциклах гоняют, на крупной молнии. Заходим в магазин, знаками показываем: нужна куртка, вжик-вжик, крупная молния! Продавец-японец вылупился, ни бельмеса не понимает. Мы опять: по животу – вжик-вжик, вверх-вниз. Наконец вроде дошло, схватил мотороллер и укатил. Через полчаса прилетает, улыбка до ушей. Протягивает коробку какую-то. Мы, радостные, открываем, а там нож для… харакири…»

А вот какие воспоминания оставил об этих же японских гастролях И. Кио:

«Те наши гастроли – это бесконечные приемы, официоз, на первый взгляд, чрезмерный. Банкеты на пятьсот, восемьсот и более человек. Речи должностных лиц, черт-те что… Японцы – люди крайне аккуратные, протокольно пунктуальные. Ритуал такой: слово предоставляется директору, потом – ведущим артистам. Что-то сказал я, затем выступает Попов. Он говорит какие-то приличествующие случаю слова. А кто-то из журналистов к Олегу с вопросом: «Господин Попов, а что-нибудь смешное произошло с вами в Японии? Вы же «солнечный клоун», а что-нибудь смешное вот за те три дня, что вы здесь…» – «Смешное? Было. Вчера, представляете, жвачку купил. Пожевал жвачку и вдруг проглотил. Ну, думаю, ничего. Но сегодня пошел… сел на унитаз, и после этой вчерашней истории три часа меня не могли от унитаза отодрать». Ну, с европейских позиций – шутка, пусть и сомнительная. Японцы же прореагировали на нее по-своему: они расценили сказанное как огромную неприятность, случившуюся с господином Поповым…»

Раз уж вспомнили мемуары И. Кио, приведем из них еще несколько воспоминаний о герое нашего рассказа:

«Олег Попов – человек, на мой взгляд, удивительный. С одной стороны, мудрый, каким только бывает толковый мужик от земли, с другой – человек он, рискну сказать, не самой высокой культуры. И по-настоящему мудрые и хорошие мысли перехлестывают у него с анекдотическими ляпами…

Олег Попов создан для своей профессии – посмотрите на него без грима: крупный нос, огромные голубые выразительные глаза… Правда, он очень рано был признан гением – и, может быть, слишком в это поверил, что для артиста опасно. Он стал с шестидесятых годов работать несколько «через губу», дарить себя публике, неизбежно теряя при этом юмор. И обаяние, и глаз лучистый сделались дежурными.

Когда Попова во время съемок фильма про Олега знакомили с Иннокентием Смоктуновским, клоун с простодушно-пугливой улыбкой ребенка спросил: «А ты – не важный?» При этом сам-то Олег Константинович умеет бывать очень и очень важным. И, как никто, дистанцировался от рядовых коллег. Считал, например, естественным, когда к нему обращались на «вы», а сам, невзирая на года и лица, всем тыкал.

Но Олег – человек умный. И если захочет, может быть самокритичным…

Олег – мастеровой по натуре. Все делает своими руками. Про Юру Никулина не скажешь, пожалуй, что он фанат – в нем всегда была очаровывающая (как и очень многое в этом всенародно любимом артисте) ленца. А у Олега Попова нет ничего, кроме цирка. Он не уходит из цирка целый день – что-то мастерит, выдумывает. Люди, которые с ним работают, мучаются без роздыху, как рабочие на заводе: в девять они должны приходить на службу, брать в руки стамески и вместе с ним пилить, строгать, строить. Зато вместе с Поповым они объездили весь мир. Олег Попов – самый известный русский цирковой артист во всем мире…»

В 1969 году О. Попову было присвоено звание народного артиста СССР (вместе с Карандашом, с которым они считались конкурентами в клоунском деле).

Лично я хорошо запомнил Олега Попова в 70-е годы, на которое выпало мое безоблачное детство. В те годы Попов продолжал блистать на цирковой арене, да еще активно снимался в кино и на телевидении. Именно на последнем он создал образ веселого внука, который доставляет немало хлопот своей бабушке, в популярной детской передаче «Будильник» (это было в первой половине 70-х). Что касается кинематографа, то в то десятилетие Попов снялся сразу в восьми фильмах (больше, чем в любое другое десятилетие). Это были: «Две улыбки», «Полчаса на чудеса», «Приключения желтого чемоданчика» (все – 1970), «Карнавал» (1972), «Веселое сновидение, или Смех и слезы» (1976), «Синяя птица» (СССР – США), «Мама» (СССР – Румыния – Франция) (оба – 1977), «Солнце в авоське» (1979).

Кроме этого, в 70-е Попов стал выступать в цирке и как режиссер, поставив целый ряд программ. Правда, сделал он это не в своем родном цирке на Цветном бульваре, а в Новом – на Ленинских горах, на проспекте Вернадского. Программы назывались: «Сегодня в цирке фестиваль» (1973; международная программа), «Сказка о попе и работнике его Балде» А. Пушкина (1975).

Популярность Попова хорошо оплачивалась государством. Он жил в прекрасной отдельной квартире, получал приличные по советским меркам деньги за свои выступления. Передвигаться он предпочитал на иномарках, причем предпочтение отдавал немецкому автомобилю «Фольксваген» (их у него всего было два). Из советских автомобилей в его гараже был «Москвич», который, правда, угнали… на вторые сутки после покупки.

В августе 1981 года Попов был удостоен очередной престижной награды. На фестивале цирков в Монте-Карло в 1981 году его наградили премией «Золотой клоун». Правда, без «ложки дегтя» не обошлось. Вот как об этом вспоминает сам клоун:

«В день, когда нам вручали премию, в Польше было введено военное положение, а советские войска приведены в состояние боевой готовности. Но мы-то ничего не знали! Нас отвезли в Ниццу, дали какие-то деньги на сувениры, обещали прислать автобус. Час ждем, два, три – автобуса нет. А нам выступать… Как добирались – неописуемо. И когда мы вошли в зал, у организаторов шары на лоб: откуда они взялись? Дальше – хуже. Выхожу со своим номером: фонограмму не включают, оркестр, в котором работали почти одни поляки, играет другую музыку, осветитель вместо меня освещает прожектором стены. И тут… Публика есть публика, все чувствует; видели бы вы, как она своими аплодисментами меня поддерживала. Вечером получаю своего «Золотого клоуна», и тут как накатит! Я рыдал, рыдал, рыдал…»

Как покажет будущее, это окажется последняя весомая награда Попова в бытность существования СССР. Спустя ровно десять лет Советский Союз развалился, и у артиста (как и у миллионов его соотечественников) началась иная жизнь. Впрочем, ее начало он почувствовал за год до развала – в 1990 году. Именно тогда от рака умерла его первая жена Александра. Вскоре Попов отправился с гастролями в Германию, где судьба ему послала встречу с женщиной, которая вскоре станет его второй женой. Это была немка по имени Габи Леманн. Вот как она сама вспоминает об этом:

«Я познакомилась с Олегом в цирке. А дело было так. Моя сестра побывала на представлении Олега в Австрии и посоветовала мне на него сходить. Для этого я специально поехала из Нюрнберга в Австрию. На представлении был аншлаг, и места мне не хватило. Олег заприметил меня с манежа и распорядился принести стул. После выступления я отправилась за кулисы отблагодарить его и взять автограф. А он попросил у меня номер телефона!..»

Самое интересное, но Попов вскоре эту бумажку с номером телефона… потерял. Стал искать ее везде, перерыл все свои вещи и в итоге все-таки обнаружил ее. Потом стал думать: звонить или не звонить? Во-первых, прошло уже больше месяца после их знакомства, во-вторых – их разделяла разница в возрасте в 30 лет. Но он все-таки позвонил. «Вы придете еще когда-нибудь на спектакль?» – спросил он ее. И Габи с энтузиазмом в голосе ответила: «Да-да, я хочу еще раз приехать!» Этот ответ все и решил – Попов понял, что он ей интересен.

Так получилось, что тогдашний импресарио-аргентинец попросту подставил Попова и его труппу: во время гастролей в 1991 году денег не заплатил и исчез в неизвестном направлении. А труппа уже находилась в Германии. Что делать? И тут приехала Габи и забрала Попова к себе вместе с его реквизитом. А год спустя Попов окончательно перебрался в Германию и женился на Габи. По ее словам:

«Это было нелегкое для меня решение. Во-первых, я вышла замуж за человека на тридцать лет старше меня. Во-вторых, он иностранец, русский, и вдобавок я сама стала циркачкой. Моя семья восприняла все это, мягко выражаясь, с недоумением. Но потом все постепенно утряслось…»

Отметим, что решение покинуть родину и перебраться жить в Германию далось Попову не слишком тяжело. Почему? По нескольким причинам сразу. Во-первых, страна к тому времени уже изменилась и представляла собой печальное зрелище. Еще накануне распада СССР (в конце 80-х) начало распадаться некогда великое советское искусство: кинематограф, эстрада, цирк. Началась эпоха очернения советского прошлого, когда миллионы людей поддались мороку иностранщины и все советское записали в отстойное. Такого антипатриотизма, какой возник в СССР на закате перестройки, давно не переживала русская земля. В этих условиях таким артистам, как Олег Попов, которые долгие годы были символами не только СССР, но и всего русского, было особенно тяжело. Думается, если бы, например, на тот момент был жив другой советский человек-символ – космонавт Юрий Гагарин, – то его бы также смешали с грязью перестроечные либеральные антипатриоты.

На антипатриотичной волне перестройки сформировался уже совершенно иной зритель, который разительно отличался от того, который существовал в СССР до этого. Если раньше это был взыскательный и умный зритель, то теперь ему на смену пришел зритель достаточно примитивный, основательно испорченный американщиной. В этих условиях таким артистам, как Олег Попов, было трудно продолжать нести людям прежние идеалы, которые в новых условиях оказались растоптаны. Впрочем, так было не только с Поповым: в точно такие же условия, например, угодили Аркадий Райкин – в юмористике; Иосиф Кобзон, Валентина Толкунова, Евгений Мартынов и др. – на песенной эстраде, и т. д.

Попов мог бы остаться в СССР только в одном случае: если бы ушел с манежа как артист, но, к примеру, получил бы административную должность – возглавил Старый цирк на Цветном бульваре, в котором он проработал сорок лет. Однако этого не произошло. Более того, в июле 1990 года, когда Попову исполнилось 60 лет, ему даже не дали отметить на родной арене юбилей (пришлось идти в цирк на Ленинских горах). Сам Попов винит во всем своего коллегу – Юрия Никулина, с которым у него были давние «непонятки» по причине несходства характеров. Якобы именно Никулин сделал все возможное, чтобы не Попова, а именно его назначили директором Цирка на Цветном бульваре в 1984 году. Хотя именно Попов раньше Никулина стал знаменитым, причем не только у себя на родине, но и во всем мире. Да и различных наград у него больше, чем у Юрия Владимировича.

Кстати, сам Попов не сомневался в том, что директором (или художественным руководителем) Старого цирка назначат именно его. Поэтому даже квартиру поменял поближе к цирку – готовился. Но его «прокатили». Причем, на худой конец, он готов был возглавить не родной цирк, а тот, что на Ленинских горах (в народе его прозвали Новым), где он, как мы помним, поставил как режиссер несколько программ. Но даже этого ему не позволили сделать (хотя 60-летний юбилей провести разрешили). Таким негативным было отношение к Попову в высших цирковых кругах в годы горбачевской перестройки. А тут еще ельцинское правительство с его «шоковой терапией» уничтожило все денежные сбережения Попова (впрочем, не только его, но и почти всего народа), которые он откладывал не один десяток лет. Все это в итоге и предопределило желание артиста покинуть родину и переехать жить в Германию. В небольшую горную деревушку Эглоффштайн под Нюрнбергом.

С тех пор минуло два десятка лет. Попов по-прежнему живет в Германии со своей женой Габи и ни разу (!) не приезжал на родину. Более того, к нему туда перебралась и его дочь Ольга от первого брака, которая вместе с отцом какое-то время выступала в одних цирковых программах (потом они стали это делать раздельно).

Самое интересное, но постсоветские власти периодически оказывали «знаки внимания» великому клоуну. Так, в 1994 году президент России Б. Ельцин подписал указ о награждении О. Попова орденом Дружбы народов с формулировкой: «За заслуги перед народом». Однако того народа, которому клоун когда-то честно служил, – советского, – фактически уже не осталось в России, причем во многом благодаря стараниям самого подписанта указа.

В июле 2010 года на Попова обратили внимание сменщики Ельцина: Президент России Д. Медведев и премьер-министр страны В. Путин, которые поздравили артиста с его 80-летним юбилеем и даже наградили его… Почетной грамотой.

Однако возвращаться на родину Попов не спешит – ему хорошо и в Германии, которая по степени спокойствия и уверенности в завтрашнем дне напоминает СССР. Не то что нынешняя Россия, которая сидит, как на вулкане. По словам самого О. Попова (интервью еженедельнику «Мир новостей», номер от 3 августа 2010 года):

«Сегодняшняя Россия глазами клоуна – это смех сквозь слезы. Обидно все это наблюдать! Мы какие-то проклятые, что ли? Богом забытые? Ведь талантливый народ!..»

Отметим, что Попов до сих пор выходит на сцену (под именем Веселого Ганса): например, в декабре того же 2010 года (кстати, в год 60-летия цирковой деятельности нашего героя!) они с женой дали гастрольный тур по Германии и Голландии. Как написал журналист «Мира новостей» А. Колобаев:

«Несмотря на почтенный возраст, Олег Попов продолжает творить: придумывает репризы, изобретает в собственной слесарке реквизит, репетирует новые сценки. Ложится за полночь, встает в шесть утра. На вопрос, не пора ли на отдых, который он по-настоящему заслужил, нешуточно вспыхивает: «На пенсию? Мне? Великий Карандаш в 82 года выходил на арену и такие штуки выделывал, что от смеха зрителей чуть потолок в цирке не падал! А мне – всего-то 80!»

Летом 2011 года на Попова свалилось сразу несколько несчастий. Сначала у него умерла собачка по имени Чудо, с которой он 12 лет выходил на арену. А потом и самого клоуна подвело здоровье – он угодил в больницу. 18 июля немецкие врачи сделали ему сразу две операции, которые длились около четырех часов. Все завершилось успешно. Правда, можно ли будет после этого Попову выходить на арену, пока не ясно. Вполне вероятно, что нет – с возрастом не шутят. Ведь Олег Попов на сегодняшний день является одним из старейших действующих клоунов в мире.

Великий «Балбес» (Юрий Никулин)

Ю. Никулин родился 18 декабря 1921 года в Демидове, бывшем Поречье, Смоленской губернии. О своих родителях он вспоминал следующее:

«Детство свое отец (он родился в 1898 году. – Ф. Р.) провел в Москве. После окончания гимназии он поступил на юридический факультет университета, где окончил три курса. После революции его призвали в армию. В 1918 году он учился на курсах Политпросвета, на которых готовили учителей для Красной Армии. После окончания курсов отец просил послать его в Смоленск – поближе к родным, – мать и сестра отца учительствовали в деревне недалеко от Демидова. Перед самой демобилизацией он познакомился с моей матерью. Они поженились, и отец остался в Демидове, поступив актером в местный драматический театр. В этом же театре служила и мама – актрисой. Отец организовал передвижной театр «Теревьюм» – театр революционного юмора. Он писал обозрения, много ставил и много играл сам…»

В 1925 году семья Никулиных переехала в Москву – в дом № 15 по Токмакову переулку (рядом с Разгуляем). В столице отец Юрия занимался литературным трудом: писал интермедии, конферансы и репризы для эстрады, цирка, позднее устроился работать в газеты «Известия» и «Гудок». Мать нигде не работала и в основном занималась домашним хозяйством и воспитанием сына. Два раза в неделю Никулины посещали театр, а возвращаясь домой, горячо обсуждали пьесу, игру актеров. Таким образом, наш герой уже с детских лет оказался в центре театральной жизни столицы.

В 1929 году Никулин-младший отправился в первый класс средней школы № 16, которая считалась образцовой. Учился он средне, и однажды школьный педолог (эти люди тестировали детей и определяли их умственные способности) вынес заключение, что у Никулина очень ограниченные способности. Это заключение возмутило отца мальчика, он отправился в школу и доказал, что его сын вполне нормальный ребенок с хорошими задатками.

Владимир Андреевич Никулин вел в той же школе драматический кружок, в котором, естественно, участвовал и его сын Юрий. Они ставили отрывки из самых различных пьес, начиная от детских и заканчивая классикой. Например, в отрывках из «Детства» М. Горького Никулин играл самого автора – Пешкова.

В те годы в образцовых школах существовала такая практика, когда на встречи с учащимися приходили известные общественные деятели страны, работники литературы и искусства. Нашему герою запомнились две такие встречи: с писателями Аркадием Гайдаром и Львом Кассилем. Случились они, когда он учился в шестом классе. Тогда Юрий отличился тем, что написал лучший рассказ и получил за него второе место на районном конкурсе. Поэтому Гайдару его представили как «начинающего писателя». Писатель пожал ему руку и пригласил во Дворец пионеров, где он обычно встречался с ребятами, которые пробовали себя в литературе. Однако внезапно свалившаяся на героя нашего рассказа ангина не позволила ему прийти на эту встречу.

Примерно с класса четвертого Никулин, по примеру своего отца, сильно увлекся футболом. Правда, вместо того чтобы болеть за отцовский «Спартак», он отдал предпочтение его вечному конкуренту – московскому «Динамо». Бывало, их мнения расходились так сильно, что они весь день спорили до хрипоты, чья команда лучше и сильнее. В таких случаях матери с трудом удавалось их утихомирить.

В их квартире был специальный футбольный уголок: на стене висели таблица футбольного первенства страны и фотографии любимых игроков. Смотрителем этого уголка был Никулин-младший, который педантично отмечал все результаты прошедших матчей.

В 1937 году Юрия перевели учиться в другую школу – она стояла напротив его дома и носила номер 346 (она и сейчас стоит на том же месте и хорошо мне знакома, поскольку я учился в пяти минутах ходьбы от нее – в школе № 325). Почему это произошло? Ю. Никулин вспоминает:

«До седьмого класса я учился в образцовой школе. А потом два седьмых класса решили соединить в один восьмой – часть ребят поступала в спецшколы, в техникумы, другие пошли работать, а на два восьмых класса не хватало учеников. В восьмой класс отбирали лучших по учебе и поведению. Я в этот список не попал. Как потом узнал, на педсовете долго обсуждали мою кандидатуру, решая вопрос, оставлять меня в школе или нет. С одной стороны, хотели оставить, потому что отец много делал для школы, но с другой – учился я средне, на уроках часто получал замечания. (Отмечу, что даже в комсомол нашего героя тогда так и не приняли. – Ф. Р.)

Решение педсовета меня устраивало – появилась возможность перейти в школу-новостройку рядом с домом. В ней учились ребята из нашего двора. Теперь я, как и все, мог перелезать через забор, сокращая путь от дома к школе».

Первая любовь пришла к нашему герою в шестом классе. Это была девочка из его же школы, небольшого роста, худенькая, со светлыми, аккуратно подстриженными волосами. По счастью, она дружила с девочкой из его дома, поэтому наш герой мог видеть ее почти каждый день. Правда, она не догадывалась о его чувствах к ней. Ю. Никулин вспоминает:

«Разговаривала она со мной так же, как и со всеми остальными ребятами из нашего класса. Я все чаще стал разглядывать себя в отцовское зеркало и страшно переживал, что голова у меня какая-то продолговатая, дынькой, как говорила мама, а нос слишком большой. Таким я казался себе в тринадцать лет…

Когда я перешел в другую школу, мы перестали с ней видеться, но каждый день я вспоминал ее. Со всевозможными хитростями узнал у одной из девочек ее домашний номер телефона и один раз позвонил. Но, услышав резкий голос ее отца, бросил трубку на рычаг.

В новой школе из девочек никто не нравился, хотя в десятом классе любовь у нас процветала вовсю. А три пары из нашего класса сразу по окончании школы поженились».

Летом 1939 года Никулин окончил десять классов, однако аттестата зрелости не получил – он не смог сдать вовремя чертежи по черчению. Поэтому когда после выпускного вечера всех десятиклассников поздравляли с окончанием школы, Юрия никто не поздравил. И пришлось ему целый месяц корпеть над злосчастными чертежами, в то время как все его сверстники беззаботно отдыхали. Но чертежи он все-таки сдал и аттестат на руки получил. Затем почти четыре месяца беззаботно отдыхал, так как знал, что осенью его без всякой отсрочки призовут на воинскую службу. Так оно и получилось. 18 ноября 1939 года, в соответствии со сталинским указом о всеобщей воинской обязанности, Никулина призвали в армию.

Служил он в войсках зенитной артиллерии под Ленинградом. Вот как сам будущий артист вспоминал о тех днях:

«Ко мне поначалу некоторые относились с иронией. Больше всего доставалось во время строевой подготовки. Когда я маршировал отдельно, все со смеху покатывались. На моей нескладной фигуре шинель висела нелепо, сапоги смешно болтались на тонких ногах. Когда первый раз пошли всей батареей в баню, я разделся, и все начали хохотать. Я всегда знал, что некрасивый. Глиста в обмороке. Худой, длинный и сутулый. Но я нисколько не обижался. Про себя я злился, но в то же время смеялся вместе со всеми. Что меня и спасало от дальнейших насмешек…

О жизни родных я знал все до подробностей. Письма получал больше всех на батарее. Многие мне завидовали. Писали мне отец с матерью, тетки, друзья и даже соседи…»

В декабре 1939 года грянула война с Финляндией. Наш герой, как и многие его сослуживцы, написал заявление: «Хочу идти в бой комсомольцем». Однако участвовать в боевых действиях зенитной батарее Никулина так и не привелось. Они находились под Сестрорецком, охраняя воздушные подступы к Ленинграду, а почти рядом с ними шли тяжелые бои по прорыву обороны финнов – линии Маннергейма. Именно в то время наш герой сильно обморозил себе ноги – когда тянул линию связи от батареи до наблюдательного пункта. 12 марта 1940 года война с Финляндией закончилась.

Одним из увлечений Никулина еще со школьных времен было коллекционирование анекдотов (собирать он их начал с 1936 года). К началу армейской службы в его обширной коллекции было уже около 600 анекдотов на самые различные темы. И в армии с ним произошел такой случай. Некий старослужащий Гусаров поспорил с ним на десять пачек папирос «Звездочка», кто больше из них знает анекдотов. Условия спора были такими: один начинает, и если другой этот анекдот знает, то надо начинать другой. Начал Гусаров. Однако Юрий принялся прерывать его после каждого анекдота: знаю, знаю… Гусаров не выдержал и отдал право рассказа сопернику. И Никулина понесло. В течение двух часов (!) он рассказывал анекдоты, и ни один из них Гусарову не был известен. Так продолжалось до четырех утра, причем к этому времени Никулин не дошел и до половины своей коллекции. Все, наблюдавшие за этой дуэлью, уже устали смеяться и стали постепенно, один за другим, засыпать. Наконец не выдержал и сам Гусаров. «Ладно, кончай травить, я проиграл», – заявил он и обессиленный свалился на кровать.

На втором году службы Никулин заболел плевритом, и его, после лечения в госпитале, на время перевели с батареи санитаром в санчасть. Там он пробыл около года, после чего вновь вернулся в родную батарею. А в апреле 1941 года стал готовиться к демобилизации. Но попасть домой ему тогда было не суждено: 22 июня 1941 года началась война.

Ю. Никулин вспоминал: «Я тогда служил под Репином. С утра 22 июня мы с моим приятелем Боруновым получили свои солдатские 10 рубликов, взяли бидончик и пошли за пивком. Помню, оно стоило что-то около 2 рублей. Идем себе спокойно, как вдруг женщины прямо накинулись на нас. Обступили и давай расспрашивать: «Солдатики, а это правда, что война началась, правда, что немцы на нас напали?» И тут в 12 часов выступление Молотова по радио, все вопросы сами по себе отпали. Какое тут к черту пиво, мы ноги в руки – и бегом на батарею. В первый же день мы из своих 85-миллиметровых орудий открыли по немецким самолетам огонь. Эти гады закидывали Финский залив глубинными минами. Мы тогда ни одного не сбили, а вот наши соседи один самолет все-таки завалили…»

До весны 1943 года Никулин воевал в составе зенитной батареи под Ленинградом. Дослужился до звания старшего сержанта. Затем он заболел воспалением легких и попал в госпиталь в Ленинграде. Пролежал там две недели, после чего был определен в 71-й отдельный дивизион, который стоял под Колпином. Однако в новую часть наш герой так и не прибыл. В тыловых частях, примерно в 10 километрах от дивизиона, его контузило взрывом снаряда. И вновь – госпиталь, лечение. После выздоровления его отправили в 72-й отдельный зенитный дивизион все под тем же Колпином.

И вновь послушаем Ю. Никулина: «Не могу сказать, что я отношусь к храбрым людям. Нет, мне бывало страшно. Все дело в том, как этот страх проявляется. С одними случались истерики – они плакали, кричали, убегали. Другие переносили внешне спокойно…

Но первого убитого при мне человека невозможно забыть. Мы сидели на огневой позиции и ели из котелков. Вдруг рядом с нашим орудием разорвался снаряд, и заряжающему осколком срезало голову. Сидит человек с ложкой в руках, пар идет из котелка, а верхняя часть головы срезана, как бритвой, начисто…

Каждый раз, когда на моих глазах гибли товарищи, я всегда говорил себе: «Ведь это же мог быть и я».

Служил у нас чудесный парень, Герник. Как-то ночью над нашей позицией пролетел самолет и сбросил небольшую бомбу примерно в сорока-пятидесяти метрах от того места, где спал Герник. Бомба взорвалась, и крошечный осколок пробил ему голову, угодив прямо в висок. Так во сне Герник и умер. Утром будим его, а он не встает. Тогда и заметили маленькую дырочку. Положи он голову на несколько сантиметров правее – остался бы жив.

А смерть командира орудия Володи Андреева… Какой был великолепный парень! Песни пел замечательные. Стихи хорошие писал и как нелепо погиб. Двое суток мы не спали. Днем отбивались от эскадрилий «юнкерсов», которые бомбили наши войска, а ночью меняли позиции. Во время одного переезда Володя сел на пушку, заснул и во сне упал с пушки. Никто не заметил, пушка переехала Володю. Он успел перед смертью только произнести: «Маме скажите…»

Победу Никулин встретил в Прибалтике. Однако домой он попал не скоро. Демобилизацию проводили в несколько этапов, и до нашего героя очередь дошла только через год после окончания войны. Он уволился из армии 18 мая 1946 года. Самое интересное, что когда он прямо с Рижского вокзала позвонил домой, то взявший трубку отец предложил ему… встретиться на стадионе. В тот день футбольный «Спартак» играл очередной матч с «Динамо».

Вернувшись на гражданку, Никулин едва не женился. У него была любимая девушка, которая дождалась его с фронта и, кажется, неплохо к нему относилась. Они встречались почти каждый день, и он уже, на правах родственника, вошел в ее дом. Единственное, что удерживало нашего героя от решительного шага, это – отсутствие жилья. Однако его дядя, узнав об этой проблеме, разрешил ему вселиться в одну из своих пустующих комнат. После этого уже ничто не удерживало Никулина от того, чтобы сделать любимой девушке предложение руки и сердца. Однако…

Ю. Никулин вспоминал: «В тот вечер, когда я попросил ее руки, она сказала:

– Приходи завтра, я тебе все скажу.

На следующий день, когда мы встретились на бульваре, она, глядя в землю, сообщила, что меня любит, но по-дружески, а через неделю выходит замуж. Он летчик, и дружит она с ним еще с войны, просто раньше не говорила. Поцеловала меня в лоб и добавила:

– Но мы останемся друзьями…

Вот так и закончилась моя первая любовь. Переживал я, конечно, очень. Ночью долго бродил один по Москве. Мама с папой утешали…»

Стоит отметить, что прожила та девушка с летчиком недолго: он ее бросил. Что касается дружеских отношений с Никулиным, то они продолжались до самой смерти: наш герой поздравлял ее с 8 Марта, она обычно звонила на Новый год.

Но вернемся в 40-е годы.

Вернувшись из армии, Никулин был преисполнен уверенности, что с его способностями его возьмут в любое творческое заведение Москвы. Ведь в армии он активно участвовал в художественной самодеятельности, и его однополчане были просто в восторге от его комического таланта. Поэтому летом 1946 года Никулин отправился во ВГИК. Однако, пройдя два тура, он с третьего тура был внезапно снят экзаменационной комиссией, которую возглавлял известный кинорежиссер Сергей Юткевич. Ему заявили следующее: «В вас, конечно, что-то есть, но для кино вы не годитесь. Не тот у вас профиль, который нам нужен. Скажем вам прямо: вас вряд ли будут снимать в кино. Это мнение всей комиссии. Если вы действительно любите искусство, то советуем вам пойти в театральный институт…»

Никулин внял последнему совету и в те же дни подал документы сразу в два театральных заведения: ГИТИС и училище имени Щепкина при Малом театре. Однако и в них его не взяли. Тогда он попробовал было сунуться во вспомогательный состав театра МГСПС, но и там конкурса не прошел. То же самое с ним произошло и в ряде других творческих училищ и студий. Отчаянию нашего героя не было предела. Ему казалось, что само небо прогневалось на него. И тогда ему помог случай.

Еще когда он проходил отбор в ГИТИСе, его приметил тогда еще никому не известный Анатолий Эфрос (будущий знаменитый театральный режиссер), который в то время заканчивал режиссерский факультет института. Узнав, что Никулин в институт не поступил, он посоветовал ему идти в студию при Ногинском театре, которым руководил режиссер Константин Воинов. Этот совет и вспомнил Никулин после череды поражений, обрушившихся на него. Студия находилась в Москве, и он решил рискнуть. И ему повезло – его приняли.

Однако учиться в студии Юрию пришлось недолго. В сентябре того же года его поманил к себе цирк. О том, как это произошло, герой нашего рассказа вспоминал следующее:

«Обычно мы с отцом покупали газету «Вечерняя Москва» в киоске на Елоховской площади. Где-то в середине сентября 1946 года мы купили газету и на четвертой странице прочли объявление о наборе в студию клоунады при Московском ордена Ленина государственном цирке на Цветном бульваре. Возникла идея: а что, если попробовать?

На семейном совете долго обсуждали: стоит или не стоит поступать в студию?

Мама склонялась к театру, считая, что рано или поздно, но мне повезет.

– Все-таки театр благороднее, – говорила она.

Отец придерживался другого мнения.

– Пусть Юра рискнет, – настаивал он. – В цирке экспериментировать можно. Работы – непочатый край. Если он найдет себя – выдвинется. А в театре? Там слишком много традиций, все известно, полная зависимость от режиссера. В цирке многое определяет сам артист.

И я решил поступать в студию цирка».

В отличие от ВГИКа, ГИТИСа и прочих творческих вузов, откуда будущего клоуна благополучно завернули после первых же туров, в цирковую студию он поступил без особенных проблем. Из нескольких сот желающих поступить туда высокая комиссия отобрала только 18 человек, и среди этих счастливцев был и наш герой.

За несколько недель до этого экзамена Никулин попытал счастья в студии при Камерном театре. И вот удача – его приняли. Однако на семейном совете, который собрался сразу после его удачного поступления, было окончательно решено – вместо театра выбрать цирк. Путь на манеж для Никулина был теперь открыт.

Отметим, что в ту пору цирку в СССР уделялось первостепенное внимание. И это было не случайно. Только что отгремела кровопролитная война, унесшая жизни миллионов советских людей и оставившая трагический след в судьбах выживших. Людям требовалось отвлечься от пережитого ужаса, и лучше, чем в цирке, этого сделать было нельзя. Ведь что такое цирк: это каскад головокружительных номеров в исполнении артистов разных жанров – клоунов, акробатов, иллюзионистов, дрессировщиков и др. Это три часа непрерывного искрометного зрелища. Поэтому советское правительство уделяло цирку столь повышенное внимание. Несмотря на трудную ситуацию с финансами, из бюджета выделялись большие деньги на развитие циркового искусства. Так, самая большая стипендия среди студентов в те годы была именно у «циркачей» – 500 рублей. Кроме этого, им выдавали талоны на сухой паек. Как вспоминал сам Ю. Никулин:

«Главное управление цирков Комитета по делам искусств отпустило значительные средства на студию. Стране нужны были клоуны. К нам пригласили преподавателей различных дисциплин… Приглашались старые мастера, которые беседовали с нами о специфике, технологии цирка, рассказывали о своей жизни, работе. Много времени провел с нами Александр Борисович Буше, неповторимый режиссер – инспектор Московского цирка…»

Студию Никулин окончил летом 1948 года. По его же словам, творческий багаж у него был небогатый. Как пишет он сам в своих мемуарах:

«После окончания учебы в студии я задумался о нашей с Борисом Романовым (партнер Никулина. – Ф. Р.) дальнейшей работе. Мы – клоуны по диплому. Что мы имели с Романовым? Одну сомнительную клоунаду, почти не проверенную на публике, три клоунских костюма, бутафорскую фигуру Никулина, толстую бамбуковую палку, расщепленную на конце, чтобы слышался треск, когда ударяешь этой палкой по голове партнера, и громадную никелированную английскую булавку, подаренную нам клоуном Любимовым. И все? Нет.

Была еще у нас жажда работать на манеже, желание искать, пробовать. Конечно, мы с Борисом Романовым были людьми наивными, считая, что достаточно выучить текст (хорошо бы смешной), иметь забавные костюмы, выйти на манеж и все у нас легко получится. Мы очень хотели побыстрее выйти на публику и только в будущем поняли, что нам многого не хватало, что мы не владели даже азами профессионализма…»

Отметим, что в этом дуэте – Никулин – Романов – знаменитым станет только первый, а второй так и не сумеет полностью реализовать свой клоунский потенциал.

Первое самостоятельное выступление Никулина на манеже цирка произошло 25 октября 1948 года. Вместе с Романовым он показал клоунаду «Натурщик и халтурщик», которую придумал его отец. Отмечу, что, прежде чем выйти на сцену, актеры попросили подыграть им знаменитого клоуна Карандаша – Михаила Румянцева. Однако тот молодым людям тогда отказал, видимо, посчитав неуместным для себя выходить на арену вместе со студентами.

Ю. Никулин вспоминал: «Работали мы тогда как во сне. Публика кое-где смеялась. Но если говорить откровенно, прошли весьма средне. Правда, Александр Александрович Буше и все студийцы поздравляли нас с дебютом, говоря, что для первого раза мы выступили неплохо».

Видимо, то выступление действительно прошло удачно для нашего героя, так как через несколько дней после него Румянцев-Карандаш вдруг предложил Никулину и Романову поехать вместе с ним на гастроли по Сибири (заметим, что однажды, еще в студии, Никулин уже однажды ездил на гастроли с Карандашом – вместе со своим однокурсником И. Полубаровым). По словам Никулина, в Сибири он поначалу выглядел не лучшим образом, хотя очень старался. Однако публика на клоунские эскапады Никулина реагировала как-то вяло. По его же словам:

«Мы показывали клоунаду «Автокомбинат». Когда ее в Москве с Карандашом исполняли клоуны Демаш и Мозель, то Рыжий – Мозель – всегда вызывал смех. Крутил ручку трещотки Демаш, а Мозель так пугался, кричал и дрожал от страха, что публика заливалась смехом. У нас же Романов вертел ручку, я орал, пугался, дрожал, а в зале тишина. Пробовал я бежать и, спотыкаясь о барьер, падать (отбивал себе бока и колени), зарывался в опилки, но никакого эффекта. Тогда Карандаш придумал приспособление: дал мне в руку авоську с пустыми железными консервными банками. Когда я падал и банки с шумом рассыпались в боковом проходе, смех возникал. Но как далеко мне было до мозельского успеха. Не получалось у меня и с первым выходом в клоунаде.

– Клоун выходит на манеж, и публика должна сразу принимать его смехом, только тогда пойдет все как надо. Клоун должен сказать публике свое смешное «Здравствуйте», – учил меня Карандаш.

Я же появлялся в своем кургузом костюмчике, в канотье, и публика встречала меня не только молча, а, пожалуй, даже с некоторым недоверием.

– Никулин, попробуйте, что ли, петь на выходе… – посоветовал как-то Карандаш.

Я выбрал популярную в то время песню «Закаляйся, если хочешь быть здоров» из фильма «Первая перчатка». Пел ее истошным голосом, пел дико, так, что публика, сидевшая близко, вздрагивала, а дети в зале пугались. Песня не помогала. Но на одном из представлений решил петь куплет не сначала, а со строчки «Водой холодной обливайся…», и в слове «холодной» голос у меня вдруг сорвался. Слишком высоко взял. В зале засмеялись. Ага, думаю, уже на правильном пути. Так постепенно, по крупицам, выуживал смех у публики…»

Гастроли прошли успешно, и артисты, окрыленные успехом, вернулись в столицу. 25 ноября Никулин получил на руки диплом об окончании студии. Вскоре после этого его и Романова Карандаш пригласил работать к себе в качестве партнеров. Чуть позже Романов от Карандаша ушел и вместо него рядом с Никулиным появился Михаил Шуйдин. Поскольку этому человеку суждено будет сыграть ключевую роль в судьбе Никулина, а также стать выдающимся клоуном, то познакомимся с ним поближе.

Шуйдин был почти на год моложе Никулина – он родился 27 сентября 1922 года. За год до войны он около года проучился в цирковом училище (ГУЦЭИ) – хотел стать акробатом на турнике. Но когда началась война, он был призван в армию. Попал в Горьковское танковое училище, после окончания которого был отправлен на фронт. В звании лейтенанта он командовал танковой ротой. Воевал героически: в сентябре 1943 года был награжден орденом Красной Звезды. А в следующем году, участвуя в операции «Багратион» в Белоруссии, вновь отличился – был представлен к званию Героя Советского Союза за проявленный героизм. Однако в итоге Героя так и не получил, а был награжден еще одним орденом – Боевого Красного Знамени.

Во время одного из боев в том же 44-м был тяжело ранен – получил серьезные ожоги, в том числе и на руках. Долго лечился в госпитале. Вернувшись с войны, он восстановился в цирковом училище, правда, уже не в качестве акробата, поскольку раны на руках это сделать не позволили – он стал клоуном. Жил он в ту пору в Подольске вместе с женой и маленьким сыном, и стипендии в училище ему явно не хватало на жизнь. Поэтому он перевелся в филиал – в студию разговорных жанров при Московском цирке, где стипендия была больше.

Между тем в декабре 1949 года произошли изменения в личной жизни героя нашего рассказа – он встретил девушку, которая вскоре стала его женой. Избранницу звали Татьяна Покровская (родилась 14 декабря 1929 года). Вот что она сама рассказывает о той знаменательной встрече с Никулиным:

«Я училась в Тимирязевской академии на факультете декоративного садоводства и очень увлекалась конным спортом. В академии была прекрасная конюшня. А в конюшне – очень смешной жеребенок-карлик, с нормальной головой, нормальным корпусом, но на маленьких ножках. Звали его Лапоть. Об этом прослышал Карандаш и приехал эту лошадку посмотреть. Лошадка понравилась, и Карандаш попросил нас с подругой научить ее самым простым трюкам. Потом лошадку привезли в цирк, и Карандаш познакомил нас с Юрием Владимировичем Никулиным, который был у него в учениках. Юрий Владимирович пригласил нас посмотреть спектакль. Подруга моя пойти не смогла, я пошла одна, сидела на прожекторе. Играли очень смешную сценку: Карандаш вызывал из зала якобы одного зрителя и учил его ездить на лошади. Но именно когда я пришла на спектакль, Юрий Владимирович, который играл роль зрителя во время этого номера, попал под лошадь. Она его так избила, что его увезли на «Скорой» в Склифосовского. Я чувствовала себя виноватой и стала его навещать… А через полгода мы поженились…»

А вот как об этом же событии вспоминал сам Ю. Никулин:

«Когда я стал ухаживать за своей будущей женой, она гордо объявила близким: познакомилась с артистом. Все просветлели: а в каком театре? «Он в цирке работает. Клоуном». Будто бомба взорвалась! Особенно тетка ее удивилась, Калера ее звали. Тетка работала врачом и лечила моего фронтового друга, мы с ним всю войну в одной батарее. Друг пришел на свадьбу, познакомился с сестрой моей жены и стал ее мужем – моим родственником! Вот как судьба переплетает. А я как раз после войны ухаживал за его сестрой, она была такая молоденькая, симпатичная, водил в Центральный Дом работников искусств, в кино, театр. Никаких поцелуев, но я к ней тянулся. А она ко мне как-то не очень. Но, видно, все равно суждено нам было с другом породниться».

И еще одно воспоминание на эту же тему актрисы Н. Гребешковой:

«Мы с Таней учились в одном классе. И обе жили в Гагаринском переулке. И вот иду я однажды по этому переулку, навстречу мне Таня с молодым человеком. Она мне говорит: «Познакомься, это мой муж». И я вижу нелепого, некрасивого, странного молодого человека (а Таня – очень красивая женщина). Кто бы мог подумать, что я буду сама играть его жену в фильме «Бриллиантовая рука»?..»

Летом 1950 года Никулин ушел от Карандаша. Случилось это после того, как заявление об уходе подал Михаил Шуйдин, у которого с Румянцевым сложились весьма непростые отношения. А непосредственным поводом к конфликту между ними послужило то, что Румянцев не помог своему партнеру пробить в главке вопрос о повышении его зарплаты. Это переполнило чашу терпения Шуйдина. А так как у них с Никулиным был уговор – если уходит один, то и второй вместе с ним, – то и наш герой подал заявление об уходе.

В то время при Московском цирке была создана постоянная группа клоунов, и Никулин решил попытать счастья в ней. Мотаться по гастролям ему надоело, к тому же семейная жизнь не располагала к частым отлучкам из дома. Однако работа на новом месте не принесла артисту желаемого удовлетворения. Работу группы начальство пустило на самотек, и молодые клоуны вынуждены были вариться в собственном соку. В то время Никулина посещали отнюдь не радостные мысли. Вот уже скоро пять лет как он выступал на манеже цирка, а весомых результатов – ноль. У него складывалось впечатление, что он топчется на месте. Но как изменить ситуацию к лучшему, он пока не знал. А успех уже был не за горами.

В 1951 году отец нашего героя придумал клоунаду «Маленький Пьер». Это была политическая сценка из французской жизни. Сюжет ее был прост: маленький мальчик расклеивает на стенах домов листовки, его замечают полицейские и пытаются поймать. Но ловкость мальчишки оставляет их ни с чем. В роли незадачливых блюстителей порядка должны были выступать Никулин и Шуйдин, а роль мальчика досталась 12-летнему акробату Славе Запашному. (Чуть позже вместо него на эту роль была введена жена нашего героя Татьяна Никулина.)

Эта интермедия имела огромный успех у зрителей, особенно у детей. Они так горячо переживали за судьбу Пьера, что их крики буквально сотрясали здание цирка. В такой обстановке не оставались безучастными к происходящему и взрослые зрители.

Благодаря «Маленькому Пьеру» Никулин впервые попал за границу. Случилось это в 1955 году, когда эту интермедию внезапно включили в программу циркового представления на 5-м Международном фестивале молодежи и студентов в Варшаве. Однако на предварительном показе «Пьера» в Москве его вдруг забраковали (Татьяна накануне вывихнула ногу и поэтому хромала) и решили заменить другим – «Сценкой на лошади». Как ни обидно было актерам отказываться от полюбившегося номера, но желание съездить за границу заставило их согласиться с руководством. Но «Маленькому Пьеру» они все равно были благодарны за то, что именно он заставил обратить на них внимание отборочную комиссию.

Вторая половина 50-х годов принесла Никулину массу событий как в творческой, так и в личной жизни.

14 ноября 1956 года в его семье появилось прибавление: на свет родился мальчик. В те дни наш герой находился с гастролями в Ленинграде, и, когда друзья сообщили ему эту радостную весть, он был на седьмом небе от счастья. Счастливые родители назвали своего первенца Максимом.

Между тем спустя полгода после этого Никулин снялся в своем первом художественном фильме. Причем сосватал его известный эстрадный драматург Владимир Поляков (он прославился тем, что почти полтора десятка лет сотрудничал с великим советским сатириком Аркадием Райкиным, а также писал клоунады). По его сценарию в Московском цирке на Цветном бульваре готовилось обозрение «Юность празднует». И однажды во время очередных репетиций Поляков внезапно подошел к Никулину и сказал: «Слушай, Юрий, не хочешь подзаработать? На «Мосфильме» по нашему с Борисом Ласкиным сценарию режиссер Александр Файнциммер ставит фильм «Девушка с гитарой». Там есть два эпизодика, на которые никак не могут найти артистов. Я думаю, ты бы подошел».

Поначалу Никулин ответил на это предложение отказом, так как все еще помнил, как во ВГИКе в 1946 году ему заявили: «Для кино вы не годитесь!» Однако, придя домой и посоветовавшись с женой, он все же решил рискнуть. На следующий же день явился на «Мосфильм» и встретился с режиссером картины. Как оказалось, тот собирался использовать его в крошечной роли пиротехника, который показывает отборочной комиссии свой коронный номер – фейерверк. Роль Никулину понравилась, и он дал свое согласие на участие в ней.

Фильм «Девушка с гитарой» имел теплый прием у публики и занял в прокате 10-е место. Однако самыми смешными эпизодами в нем оказались именно те, в которых участвовал Юрий Никулин. Над его незадачливым пиротехником, который своим фейерверком едва не спалил сначала экзаменационный кабинет, а затем и целый отдел в магазине, зритель смеялся больше всего. Таким образом, дебют нашего героя в кино оказался весьма успешным.

Именно этот успех в том же 58-м подвигнет другого режиссера с «Мосфильма» – Юрия Чулюкина – предложить Никулину еще одну роль: в картине «Неподдающиеся» (1959) он сыграет пройдоху Васю Клячкина.

Интересно, что поначалу этот фильм задумывался как серьезный рассказ о перевоспитании трудной молодежи. У картины и название было соответственно этой теме – «Жизнь начинается». Однако в процессе съемок в фильм вошло столько комических эпизодов (в том числе и с участием Никулина), что он превратился в комедию. И его назвали «Неподдающиеся».

Именно кинематограф сделал Никулина всесоюзно узнаваемым артистом, поскольку кинотеатры в ту пору посещали сотни миллионов людей, в то время как цирк – значительно меньше. Однако, не достигни Никулин клоунской славы, не обратили бы на него внимание и кинематографисты. Здесь все взаимосвязано. А Никулин в конце 50-х уже превратился в одного из самых популярных советских клоунов. Кстати, единственный из своего курса в цирковой студии. Почему же это случилось именно с ним? Во-первых, он оказался очень талантливым. Во-вторых – весьма настойчивым в постижении азов клоунского искусства, которым он учился непосредственно от своих более старших коллег. Например, от того же Михаила Румянцева (Карандаша) или Григория Мозеля. По словам Никулина:

«Мозель был первым клоуном, заставившим меня задуматься над тем, каким мне быть на манеже. Все его реплики я повторял про себя, как бы примериваясь к своим будущим выступлениям…»

В апреле 1958 года Никулин впервые в жизни попал в одну из западных стран. Это была Швеция, куда Московский цирк отправился с обширной программой на гастроли, длившиеся почти два месяца – 50 дней. Тогда это входило в моду: благодаря наступившей «оттепели», советское искусство начало торить себе дорогу по всему миру, очаровывая миллионы людей, многие из которых всерьез считали, что в СССР живут полудикие люди и по улицам городов там ходят… медведи. А оказалось, что люди там очень талантливые, а медведи работают исключительно в цирке, причем как работают – заглядишься!

Те гастроли прошли замечательно, причем дуэт Никулин – Шуйдин зрители принимали наиболее восторженно. Отметим, что именно тогда у Шуйдина родилось его коронное: Ю-рии-ик!

В том же году на Никулина обратил внимание кинорежиссер Эльдар Рязанов: он предложил ему попробоваться на главную роль в его новой картине (в прокате он назывался «Человек ниоткуда»). Артист согласился, и съемки фильма начались. Партнером Никулина был утвержден знаменитый киношный «клоун» – замечательный актер Игорь Ильинский, который в процессе съемок внезапно сделал ему неожиданное предложение: перейти работать из цирка в Малый театр. И хотя предложение выглядело заманчивым, однако Никулин от него отказался. Великому артисту он ответил так: «Если бы это случилось лет десять назад, то я пошел бы работать в театр с удовольствием. А начинать жить заново, когда тебе уже под сорок, – вряд ли имеет смысл». И Ильинский с ним согласился.

Однако после нескольких съемочных недель руководство киностудии внезапно съемки приостановило. Что-то в сюжете картины его не устраивало, и фильм отложили до лучших времен. Вернулся к нему Рязанов только через год, причем на главные роли взял уже других актеров. Вместо нашего героя (в новом фильме он сыграл лишь эпизод) – Сергея Юрского, а Ильинского заменил Юрий Яковлев.

И все-таки в начале 60-х кино сделало знаменитым Юрия Никулина. А режиссером, который открыл его комический талант по-настоящему, стал Леонид Гайдай. Случилось это в 1960 году, когда Никулин попал на съемки короткометражного фильма «Пес Барбос и необычный кросс». Причем попал он туда благодаря знаменитому актеру Георгию Вицину. Тот, побывав однажды в цирке, был по-настоящему пленен талантом клоуна и на следующий день, придя к Гайдаю, рассказал о своем открытии. В то время утвержденный на роль Балбеса актер Сергей Филиппов был на гастролях, поэтому и решено было пригласить на пробы Никулина. Далее послушаем его собственный рассказ:

«Один из ассистентов Леонида Гайдая предложил мне попробоваться в короткометражной комедии «Пес Барбос и необычный кросс».

При первой же встрече, внимательно оглядев меня со всех сторон, Гайдай сказал:

– В картине три роли. Все главные. Это Трус, Бывалый и Балбес. Балбеса хотим предложить вам.

Кто-то из помощников Гайдая рассказывал потом:

– Когда вас увидел Гайдай, он сказал: «Ну, Балбеса искать не надо. Никулин – то, что нужно»…

Проб для фильма «Пес Барбос» фактически не снимали. Никакие сцены не репетировались. Режиссер подбирал тройку и все время смотрел, получается ли ансамбль…

На роль Бывалого утвердили Евгения Моргунова, которого до съемок я никогда не видел. Но мой приятель поэт Леонид Куксо не раз говорил:

– Тебе надо обязательно познакомиться с Женей Моргуновым. Он удивительный человек: интересный, эмоциональный, любит юмор, розыгрыши. С ним не соскучишься…

Почти не знал я и Георгия Вицина. Нравился он мне в фильме «Запасной игрок», где исполнял главную роль. Много я слышал и о прекрасных актерских работах Вицина в спектаклях Театра имени Ермоловой.

Снова мне предстояло решить сложный организационный вопрос. Как сниматься, совмещая это с работой в цирке? Гайдай, узнав о моих сомнениях, сказал:

– Я очень хочу, чтобы вы снимались. Поэтому мы будем подстраиваться под вас. Во-первых, натуру выберем близко от Москвы, во-вторых, постараемся занимать вас днем, а потом отвозить на представление в цирк.

На такие условия я и согласился, не понимая, что с моей стороны это был весьма опрометчивый шаг…»

Итак, именно тогда на свет родилась легендарная троица Трус (Вицин) – Балбес (Никулин) – Бывалый (Моргунов), или – ВиНиМор. Официально троица родилась на свет в половине шестого вечера 27 декабря 1960 года. Именно тогда на худсовете «Мосфильма» были утверждены кандидатуры актеров для съемок короткометражки «Пес Барбос и необычайный кросс». Он вошел в киносборник «Совершенно серьезно», который появился на экранах страны в сентябре 1961 года. Киноальманах имел большой успех, причем именно из-за присутствия в нем эксцентрической короткометражки Гайдая. Многие газеты опубликовали восторженные рецензии на фильм и на «Пса Барбоса» в частности. Приведу отрывок из заметки Леонида Ленча, опубликованной в «Вечерней Москве» (номер от 29 сентября 1961 года):

«Тут все хорошо: и режиссерская выдумка, щедрая, поистине неистощимая, и выразительные комедийные артисты – Г. Вицин, Е. Моргунов, Ю. Никулин, превосходно подобранные по типажу, отличные мимы, и симпатичный пес, который обаятельно «играет» роль Барбоса, и прелестные краски подмосковной осени, и удивительно точная по своей эмоциональной тональности, ироническая, изящная музыка Н. Богословского…»

О том, как снимался фильм, вспоминает Ю. Никулин:

«Приходилось ежедневно вставать в шесть утра. Без пятнадцати семь за мной заезжал «газик». Дорога в Снегири, где снималась натура, занимала около часа. В восемь утра мы начинали гримироваться. Особенного грима не требовалось. Накладывали только общий тон и приклеивали ресницы, которые предложил Гайдай.

– С гримом у вас все просто, – говорил Гайдай. – У вас и так смешное лицо. Нужно только деталь придумать. Пусть приклеят большие ресницы. А вы хлопайте глазами. От этого лицо будет еще глупее…

Весь месяц я снимался. В фильме не произносилось ни слова, он полностью строился на трюках. Многие трюки придумывались в процессе работы над картиной… Вместе с нами снималась собака по кличке Брех, которая играла роль Барбоса…

Была у нас сцена, когда Трус во время погони должен обогнать Балбеса и Бывалого. Гайдай попросил, чтобы мы с Моргуновым бежали чуть медленнее и дали возможность Вицину вырваться вперед.

На репетициях все шло нормально, а во время съемок первым прибегал Моргунов.

– Я не могу его обогнать, – жаловался Вицин. – Пусть Моргунов бежит медленнее.

– Почему ты так быстро бегаешь? – спросил я Моргунова.

– А меня, – заявил он мрачно, – живот вперед несет.

И хотя Моргунов клятвенно обещал замедлить бег, слово свое он не сдержал, и мы три дубля пробегали зря.

Потом дубль сорвался опять из-за Бреха. Моргунов рявкнул на пса, а заодно и на хозяина. И пес стал на Моргунова рычать.

– Смотрите, Брех все понимает. Моргунов обругал его, и он обиделся, потому и рычит, – заметил хозяин собаки.

Это точно. Брех все время рычал на Моргунова и несколько раз даже кусанул артиста. Этого Моргунов ему простить никак не мог…»

Фильм «Пес Барбос и необычайный кросс» вошел пятой новеллой в киноальманах «Совершенно серьезно» (премьера 18 сентября 1961 года). Однако именно эта короткометражка (9 минут 40 секунд) принесла успех всему фильму и более того – зажила самостоятельной жизнью. Именно с этого фильма началась слава Леонида Гайдая и знаменитой троицы: Вицин – Никулин – Моргунов.

Между тем в том же 1961-м на экраны страны вышел еще один фильм с участием Никулина. Правда, там у него была не главная роль, а второстепенная. Речь идет о роли Васи в фильме «Друг мой, Колька!» режиссеров Александра Митты и Алексея Салтыкова.

Тем временем на волне успеха «Пса Барбоса» Гайдай запустился с новой короткометражкой с той же троицей во главе. Фильм назывался «Самогонщики». Идею этого фильма подбросил Гайдаю герой нашего рассказа. Дело в том, что в цирке дуэт Никулин – Шуйдин исполнял интермедию с таким названием. Идея Гайдаю понравилась, и он вместе с оператором Константином Бровиным сел за сценарий нового фильма.

Однако фильм мог и не состояться, так как внезапно отказался сниматься Евгений Моргунов. А без него разрушалась троица. Гайдай отправился к Ивану Пырьеву, надеясь, что тот своим авторитетом сумеет переубедить Моргунова. И тот действительно взялся уладить это дело, сказал: «Да, тройку разрушать нельзя! Ты не беспокойся. Моргунова я беру на себя…» И слово свое сдержал: вызвал актера к себе, вставил ему хороший пистон (а делать это великий режиссер умел – не зря в киношных кругах его звали Иваном Грозным), после чего строптивый актер уже не сопротивлялся. Правда, на съемочную площадку он пришел с гонором. Гайдаю заявил: «Ты не думай, что это Пырьев меня заставил сниматься. Плевать мне на Пырьева. В необходимости съемок меня убедил Бондарчук» (с Сергеем Бондарчуком Моргунов учился на одном курсе во ВГИКе).

Фильм снимался в начале марта 1961 года там же, где и «Пес Барбос» – в подмосковных Снегирях. Была выстроена декорация избушки, в которой предстояло жить трем самогонщикам: Трусу, Балбесу и Бывалому. На роль их собаки вновь вызвали сниматься овчарку Бреха (пес Барбос). Однако, едва он увидел Моргунова, как тут же начал рычать и лаять на него. Артист в сердцах воскликнул:

– Вот гад какой, все помнит!

Актер имел в виду следующее. На прошлых съемках он обижал пса, дразнил его и даже отнимал у него еду. Однако был в этом рычании Бреха и своего рода символизм – пес с трудом переносил присутствие на съемочной площадке человека-Кота.

«Самогонщики» увидели свет в том же 61-м, но имели чуть меньший успех, чем «Пес Барбос»: фильм приобрели 68 стран. Но и этого государству хватило с лихвой, поскольку общая прибыль от этих закупок составила около 70 миллионов рублей. Согласитесь, неплохие деньги за 20-минутную короткометражку, на производство которой ушло меньше 50 тысяч рублей.

Между тем в год, когда создавались «Самогонщики» (в 1961-м), Никулин снялся в одной из лучших своих картин, причем это была его первая драматическая роль. Речь идет о фильме Льва Кулиджанова «Когда деревья были большими», где он сыграл главную роль – тунеядца Кузьму Кузьмича Иорданова.

Самое удивительное, что, приглашая нашего героя на эту роль, Кулиджанов не видел ни одного фильма с его участием. Зато он бывал в цирке и там видел клоуна Никулина. Каким образом режиссер сумел обнаружить в клоуне черты непутевого Иорданова – загадка, но одно можно сказать с уверенностью: он в своем выборе не ошибся.

Ю. Никулин вспоминал: «Увидев режиссера Кулиджанова в первый раз, я подумал: «Вот так, наверное, должны выглядеть хорошие педагоги». Лев Александрович производил впечатление человека спокойного, уравновешенного и собранного.

– Как вам роль? – спросил он сразу.

– Понравилась, но не знаю, смогу ли сыграть ее, – признался я чистосердечно.

– Умоляю вас, не играйте. Только не играйте! И вообще не говорите слово «играть». Будьте сами собой. Считайте, что ваша фамилия не Никулин, а Иорданов. И живете вы в Москве, в старом доме. Вам пятьдесят лет… Вы побродите по улицам, зайдите в магазины, присмотритесь к людям, похожим на вашего героя. Они встречаются в Москве.

Этот совет я выполнил. Ходил около пивных, мебельных магазинов, смотрел, примеривался…»

По сюжету Никулин играл роль тунеядца, который нигде не работает и живет тем, что халтурит, где придется. Однажды он напросился помочь пожилой женщине – Анастасии Борисовне: надо было вручную доставить на верхний этаж новенькую стиральную машину. Однако у самой двери в квартиру Кузьма выпустил из рук агрегат, и тот разбился вдребезги. Самое интересное, что женщина не осерчала на непутевого помощника и даже стала тем человеком, который круто изменил его дальнейшую жизнь. Женщина рассказала Кузьме про свою деревенскую землячку – молоденькую девушку Наташу, которая живет одна и ждет не дождется своего без вести пропавшего отца. Именно в роли последнего и решил выступить Кузьма. Цель у него была простая: воспользоваться доверчивостью девушки и жить за ее счет в деревне. Но вышло все иначе. Эти отношения разбудили в нем совесть, после чего Кузьма Иорданов стал уже совсем другим человеком.

Так как Никулин был плотно занят в цирке, то киношники скроили график съемок точно под него. Снимали в основном днем и вечером отпускали нашего героя на манеж. Часть съемок надо было успеть произвести до лета, так как в этот период цирк собирался отправиться в 50-дневные гастроли по Англии.

В самый первый съемочный день, когда снимался эпизод в мебельном магазине, с Никулиным произошел забавный случай. Он приехал на съемочную площадку в гриме и костюме Иорданова и хотел было войти в магазин. Однако его директор внезапно загородил ему проход. Трехдневная щетина и мятый костюм нашего героя произвели на него соответствующее впечатление.

– Куда вы, гражданин? – грозно спросил директор.

– Мне в магазин, – ответил Никулин.

– Нечего вам там делать! – еще более насупил брови директор.

– Да я актер, в фильме снимаюсь, – пустил в ход последний аргумент наш герой.

– Знаем мы таких артистов! С утра глаза зальют и ходят, «спектакли» разыгрывают! Идите прочь, пока я милицию не позвал!

В этот момент к месту событий подошел сам Кулиджанов и заступился за своего подопечного. От слов режиссера у директора глаза округлились еще больше. А режиссер откровенно радовался:

– Ну, если народ вас так воспринимает, значит, в образ вы вошли прекрасно.

Это была не последняя подобная история на съемках. Был там еще эпизод, когда Иорданов продавал собранные за городом подснежники на рынке. Так как рынок снимали настоящий, Даниловский, то и контингент на нем был соответствующий. Ассистент режиссера попросил их сыграть взаправду и «гнать взашей этого тунеядца». В результате одна бабуля так вошла в роль, что со всего маху саданула нашему герою банкой по голове. В ответ он развернулся и обложил ее словами, которых в сценарии не было. К сожалению, эта колоритная сцена в фильм так и не вошла.

Стоит отметить, что где-то в начале съемок картину едва не закрыли. При этом довод был убийственный: кому это нужен фильм про тунеядца? К счастью, у заместителя министра культуры Данилова хватило ума понять, о чем на самом деле рассказывает картина, и дать «добро» на ее дальнейшую съемку.

Фильм «Когда деревья были большими» вышел на экраны страны в 1962 году и имел теплый прием у публики (его посмотрели 21 млн зрителей). Как вспоминал сам Ю. Никулин:

«Этому фильму я обязан тем, что после него у кинематографистов ко мне изменилось отношение. Если раньше на мне стояла бирка Балбеса или актера, способного играть только пьяниц и воров, то теперь меня стали приглашать и на серьезные роли».

Успех, который сопутствовал Никулину в кино, сделал его одним из самых известных артистов в Советском Союзе. Дело дошло до того, что зрители приходили в цирк, чтобы посмотреть не на клоуна Никулина, а на Балбеса из знаменитой троицы. А фильмы с его участием продолжали выходить один за другим.

В 1962 году Л. Гайдай вновь пригласил его в свою очередную работу – в комедию «Деловые люди» по произведениям О’Генри. Там Никулину предстояло сыграть незадачливого вора во второй новелле под названием «Родственные души». Суть ее была проста. Под покровом ночи вор залезал в чужой особняк, однако тамошний хозяин оказывался болен той же болезнью, что и он – радикулитом. На этой почве вор и жертва становились друзьями и шли отмечать знакомство в ближайшее питейное заведение.

Во время натурных съемок, которые происходили осенью 1962 года, произошел инцидент, о котором Ю. Никулин рассказывал следующее:

«Везли меня с «Мосфильма» (там гримировали и одевали) на ночную съемку к Центральному дому литераторов. В руках я держал массивный «кольт». Наша машина неслась по набережной. Я, как бы разыгрывая сценку, надвинул на глаза шляпу, приставил «кольт» к голове водителя и командовал:

– Направо. Вперед… Налево! Не оглядываться!

На улицах пустынно, ночь.

Когда подъезжали к Арбату, дорогу внезапно перегородили две черные легковые машины. Из машин выскочили вооруженные люди в штатском и бросились к нам. Мы испугались.

Оказывается, когда я держал «кольт» у головы водителя, нас заметил милиционер-регулировщик и сообщил об увиденном дежурному по городу.

Конечно, члены оперативной группы нас с шофером отпустили, но попросили впредь милицию в заблуждение не вводить».

За роль этого незадачливого вора Никулин удостоился гонорара в 830 рублей, а его партнер Р. Плятт получил чуть меньше – 600 рублей.

Уже после того, как этот фильм вышел на экраны и его посмотрели миллионы зрителей, с Никулиным случился еще один забавный эпизод. Только на этот раз ему пришлось иметь дело не с милиционерами, а с представителем противоположной стороны – с квартирным вором. Дело было так.

Артист шел по Цветному бульвару, как вдруг прямо перед ним остановился человек. Он куда-то очень сильно спешил, сжимал в руках две бутылки с вином, но, увидев известного артиста, встал как вкопанный.

– Юра, ты все делаешь не так, – обратился незнакомец к артисту. – Тебя надо обязательно поучить. Я это могу сделать.

– Чему поучить? – искренне удивился Никулин.

– Как в квартиры залезать! Ты ведь в фильме это неправильно делаешь.

– Ты что – вор?

– Ага. Был когда-то. Теперь, правда, завязал, но опыт-то не пропьешь. Я сейчас на зеркальной фабрике кантуюсь. Бегу вот к дружкам, хочешь к нам? Мы тебя научим, как «Соню» брать.

– Какую Соню?

– Ну, квартиру. Мы с тобой даже днем пойти можем. Ты ведь артист. Если спалимся, я скажу, что, мол, артиста учу, и нам ничего не будет. Пшли?

Сославшись на нехватку времени, наш герой поспешил ретироваться, но встречу эту запомнил надолго.

«Деловые люди» вышли на экран в 1963 году. А через год после этого Никулин сыграл в очередном фильме не тунеядца или вора, а работника… правоохранительных органов – лейтенанта милиции Николая Глазычева. Речь идет о картине «Ко мне, Мухтар!», которую снял режиссер Семен Туманов. Причем когда последний сделал актеру предложение сняться, тот не нашел ничего лучшего, как заявить: «Я же не могу играть милиционера! Я в последних двух фильмах играл жуликов!» Но этот довод на постановщика абсолютно не повлиял. Оказывается, на его кандидатуре настоял сам автор повести Израиль Меттер, который ценил талант Никулина. На роль лейтенанта милиции Глазычева пробовались шесть актеров, одного из них утвердили, но тут писатель посмотрел фильм «Когда деревья были большими» и понял, что этого героя должен обязательно играть Юрий Никулин.

Собаку на роль Мухтара искали по всей стране. Однако нашлась она сама. Если точнее, ее привел сам хозяин, который проживал в Киеве. Узнав из журнала «Советский экран», что для съемок необходим пес, который ничего не боится, он прислал на «Мосфильм» телеграмму, что его пес Дейк – именно такая собака. Консультант фильма капитан милиции Подушкин поехал в столицу Украины, посмотрел пса и понял: это то, что нужно.

Натурные съемки фильма начались под Каширой в самом начале 1964 года и продолжались несколько месяцев. В самом их начале умер отец Никулина – Владимир Андреевич. Было ему всего 66 лет.

Ю. Никулин вспоминал: «Я снимался, и меня не было рядом. Пришла телеграмма в Каширу, что с папой плохо. Я как был в милицейской форме, прыгнул в милицейский мотоцикл и помчался в Москву.

Оказалось, что отец, как всегда опаздывая, бежал смотреть хоккей в Лужниках, поскользнулся и упал спиной на асфальт. Но матч посмотрел, хотя спина болела. А дома лег и начал задыхаться, сел, вызвали «Скорую», которая забрала его прямо с креслом. Инфаркт.

В палате лежали еще человек шесть, я волновался: «Ну как, пап?» Он сказал: «Ничего, мальчик». Он называл меня «мальчик». «Болит, правда, спина, но это ничего, врачи подходят, смотрят. Одно раздражает: такие идиоты лежат в палате. Разгадывают кроссворд и простейшее слово из пяти букв не знают. Я прямо волнуюсь, приходится им кричать!»

В больнице я прямо разрывался. Оставаться? Уезжать? На съемках дорого обходится простой. Отец отпустил: «Езжай, мне уже лучше, только идиоты эти раздражают, сил нет!»

Я уехал. Утром меня снова вызвали. В больницу я попал, когда отца уже увезли в морг. Врач сказал: «У вашего отца был не инфаркт, а инфарктище. Даже если бы мы вытащили его, он был обречен на тяжелую старость, все время бы лежал».

Похоронили отца на Донском. Мать хотела, чтобы отца кремировали. И она там же, на Донском…»

Между тем фильм «Ко мне, Мухтар!» вышел на широкий экран в 1965 году и занял 16-е место в прокате (29,6 млн зрителей).

В 1964 году исполнилась давняя мечта нашего героя – на те деньги, которые ему платили за съемки в кино, он купил себе автомобиль, «Волгу»-пикап. Стоит отметить, что приобрести эту машину в те годы частным лицам было невозможно. Единственным исключением были знаменитые фигуристы Людмила Белоусова и Олег Протопопов. Но Никулин к тому времени стал не менее популярной личностью, поэтому когда он написал письмо на имя Председателя Совета министров СССР А. Косыгина, то ему тоже разрешили приобрести такую же машину.

Ю. Никулин вспоминал: «Машину я ненавидел, ездить было страшно. Жена в технике понимает больше меня. Водить меня учил шофер с «Мосфильма». На первой же учебной поездке я наехал точно на лопату дворника, тот покрыл меня матом и стребовал три рубля на водку. При первом самостоятельном выезде меня оштрафовала милиция. Но больше – ни разу».

В 1964 году Никулин продолжил свое плодотворное сотрудничество с кинематографом. Тогда его в свои картины позвали сразу два известных комедиографа, у которых он раньше уже снимался, – Эльдар Рязанов и Леонид Гайдай. Правда, первый вновь позвал его на небольшой эпизод, зато второй взял на главную роль.

Фильм Рязанова назывался «Дайте жалобную книгу», и Никулин исполнил там роль, уместившуюся в несколько минут экранного времени. Он сыграл (кстати, в компании со своими двумя хорошими знакомыми – Георгием Вициным и Евгением Моргуновым) роль чудаковатого продавца в магазине «Одежда». По сути, на экране была та же троица ВиНиМор, только роль у нее была эпизодическая.

У Гайдая троица стала главным действующим лицом. В фильме «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», в заключительной новелле «Операция «Ы» эта троица должна была инсценировать ограбление склада, которое должно было помочь проворовавшемуся директору склада скрыть хищения.

Съемки фильма начались 27 июля 1964 года, однако до съемок эпизодов из третьей новеллы добрались только к концу года – в декабре. Причем зимние эпизоды пришлось снимать в Ленинграде, поскольку в Москве было слякотно и снега не было вовсе. Павильонные эпизоды третьей новеллы снимались на «Мосфильме» в начале года. Так, 15 января началось речевое озвучивание фильма: в тонателье «Мосфильма» Юрий Никулин и Георгий Вицин записывают песню «Постой, паровоз…» (съемки эпизода с этой песней еще впереди).

22 января в павильоне № 13 начали снимать троицу в ее штаб-квартире: Балбес поет песню «Постой, паровоз…»; Трус подходит к Бывалому с платком, обрызганным хлороформом; Трус подходит к Балбесу и спрашивает: «Вы не скажете, сколько сейчас градусов ниже нуля?»; Балбес отправляет Труса тренироваться на кошках.

23 января – Бывалый вытирает шею полотенцем, мрачно глядя на подельников; Трус поет песню «Постой, паровоз…»; троица пьет молоко, собираясь на дело. В тот же день второго режиссера фильма Должикова открепили от картины по настоятельной просьбе самого Гайдая (заявление от 18 января). Как говорится, не сработались.

24 января – выходной день.

25 января – снимали эпизоды в декорации «База», построенной в павильоне № 8: директор базы Петухов (В. Владиславский) дает наставления троице: «Что нас может спасти от ревизии?» Трус уточняет: «Простите, не нас, а вас». – «От ревизии нас может спасти только кража».

26 января – директор базы продолжает наставлять троицу: «От ревизии нас может спасти только кража». Балбес спрашивает: «Со взломом или без?» – «Ну, естественно, со взломом». Трус листает Уголовный кодекс РСФСР, находит нужную статью и зачитывает: «Статья 89-я пункт второй – до шести лет. Не пойдет». Но директор поясняет: «Кражи не будет». А Бывалый спешит сообщить своим подельникам: «Все уже украдено до нас». Директор продолжает: «Это же сущие пустяки. Вам нужно только инсценировать кражу. Вам надо взломать замок, проникнуть в склад, оставить следы выноса товара и спокойно удалиться, ничего не взяв. Ну что, усвоили наконец?» Бывалый вновь подает голос: «Не волнуйтесь, товарищ директор. Народ хочет разобраться, что к чему. Дело для нас новое, неосвоенное…» В разговор встревает Трус: «Скажите, пожалуйста, а вот это… мероприятие, или, лучше сказать, операция…» – «Ы», – подает голос Балбес. – Операция «Ы». Директор в смятении: «Почему «Ы»?» – «Чтобы никто не догадался», – отвечает Балбес. «Идиот», – только и находит что ответить директор.

27 января – директор базы продолжает наставлять троицу: «Ну, ближе к делу. Прежде всего вам нужно нейтрализовать сторожа». – «Не нам, а вам», – вновь вносит поправку Трус. На что директор заявляет: «Нет, на этот раз именно вам…» – «А что значит нейтрализовать?» – интересуется Трус. Отвечает ему Балбес: кх-х, чпок – дескать, сторожа надо малость прибить. Трус вновь листает Уголовный кодекс: «Статья 193-я пункт второй: до трех лет. Не пойдет». Но директор объясняет: «Никаких кх-х, чпок! Сторож нежно усыпляется хлороформом и связывается без нанесения телесных повреждений. Юридически вся эта операция всего лишь мелкое хулиганство. И учтите, что за это мелкое хулиганство я плачу крупные деньги». Балбес тянет: «А-а-а…» Директор: «Аванс будет». Трус вновь интересуется: «А сторож сильный?» – «В ночь операции будет дежурить сторожиха – бабушка божий одуванчик», – отвечает директор. «А она вооружена?» – не унимается Трус. «Патроны холостые. Еще вопросы есть?» Тут к директору подходит Бывалый и спрашивает: «Сумма?» – «Триста», – отвечает директор. На что Бывалый реагирует нервно: «Это несерьезно!» Вся троица дружно поддерживает своего товарища: «Вы нас не знаете, и мы вас не знаем. Ищи дурачков…» Директор останавливает их на полпути: «Стойте! Ваши условия?» К нему подходит Балбес: «Триста тридцать». А Бывалый уточняет: «Каждому». Директор соглашается.

28 января – в павильоне № 8 идет освоение декорации «Сарай».

29 января – снимались эпизоды, когда троица репетирует ограбление: Бывалый шурует на складе; директор прерывает инсценировку и отчитывает каждого: «Целый час мы репетируем, я позволил изуродовать собственный сарай – и никакого толку. Вот вы, – обращается он к Трусу, – вы должны были под видом прохожего подойти к старухе и привлечь ее внимание простым и естественным вопросом. А вы что спросили?» – «Как пройти в библиотеку?» – ответил Трус. «В три часа ночи? Идиот! – разводит руками директор и оборачивается к Бывалому. – Ну а вы что должны были делать?» – «Стоять на стреме и явиться раньше милиции в виде дружинника, ежели старушка засвистит». – «А старушка засвистела?» – «Нет». – «Так чего же вы приперлись? Болван!»

Затем настала очередь Балбеса. Директор извлек у него из-за пазухи две бутылки водки и стал отчитывать: «Кретин, вы должны были не воровать эти бутылки, а разбить их!» – «Разбить?» – переспросил Балбес. «Разбить». – «Пол-литра?» – «Пол-литра». – «Вдребезги?» – «Ну, конечно, вдребезги!» – «Да я тебя за это!..»

30 – 31 января – выходные дни.

1 февраля – в павильоне № 8 начали снимать эпизоды «на складе»: Балбес бьет вдребезги «чекушку» и прячет бутылку водки за пазуху; Шурик застает на складе Балбеса; тележка сбивает с ног Шурика; Балбес сует палец скелету; скелет и Шурик; Балбес изображает манекен.

2 февраля – Балбес сует палец скелету; скелет и Шурик; Балбес изображает манекен.

3 февраля – Балбес и Шурик катаются по полу; Шурик и Балбес хватаются за рапиры. В тот день удалось снять только 28 полезных метров, поскольку часто барахлил мотор постоянного тока съемочной камеры. Вызвали мастера, который устранил неисправность только к вечеру.

4 февраля – Шурик и Балбес фехтуют; Шурик «протыкает» Балбеса, на пол капает «кровь»; Балбес извлекает на свет разбитую бутылку вина (хотя до этого он прятал под куртку бутылку водки).

Вспоминает Ю. Никулин: «Для эпизода «Бой на рапирах» пригласили преподавателя фехтования (тренер Л. Блох. – Ф. Р.), который учил нас драться на рапирах. После нескольких занятий мы дрались как заправские спортсмены. Показали бой Леониду Гайдаю. Он посмотрел со скучающим видом и сказал:

– Деретесь вы хорошо, но все это скучно, а должно быть смешно. У нас же комедия.

Стали искать смешные трюки. Гайдай придумал следующее: когда Шурик протыкает Балбеса шпагой и тот лезет рукой за пазуху, рука у него оказывается в крови. Звучит похоронная музыка. У Балбеса – печальный вид. Он нюхает руку и вдруг понимает, что это не кровь, а вино. Оказывается, Шурик попал шпагой в бутылку, которую Балбес украл и спрятал за пазухой…»

5 февраля – Шурик кидает лассо и ловит Балбеса; Шурик свистит в свисток.

6 – 7 февраля – выходные дни.

8 февраля – съемки эпизодов «на складе» продолжались: на трель свистка Шурика прибегает Бывалый; Шурик убегает звонить в милицию; Бывалый пытается поднять Балбеса.

9 февраля – Трус кладет руку на плечо Бывалому; Бывалый поднимает друзей; Шурик возвращается на склад.

10 февраля – съемочная группа переместилась на Тишинский рынок (в фильме – Зареченский рынок), где предстояло снять начальные кадры третьей новеллы. В тот день сняли эпизоды: Балбес торгует карамельными «петушками»; Балбес опохмеляется; общий вид рынка.

Во второй половине дня снимали в павильоне кадры в декорации «База»: Шурик кидается в Бывалого табаком; Бывалый чихает.

11 февраля – снимали эпизоды на Тишинском рынке: Трус зазывает народ: «Граждане новоселы! Внедряйте культурку, вешайте коврики на сухую штукатурку. Никакого модернизьма, никакого абстракционизьма. Сохраняет стены от сырости, вас – от ревматизьма. Налетай, торопись! Покупай живопись!»; к прилавку Труса подходит покупатель (Алексей Смирнов). Трус: «Рекомендую, классический сюжет «Русалка» по одноименной опере, музыка Даргомыжского, слова Пушкина». – «Срамота!» – ругается покупатель. Но Трус спешит показать ему весь свой товар: «Одну минуточку, имеется вполне нейтральный сюжет, рекомендованный к употреблению даже в детских учреждениях». – «Заверните!» – клюет на одну из картин покупатель.

12 февраля – на Трубной площади снимали эпизоды с троицей, которые в картину не вошли.

13 – 14 февраля – выходные дни.

15 февраля – в павильоне № 8 снимали крупные планы троицы во время ее первого разговора с директором базы; Шурик бегает за Балбесом; Бывалый чихает; Шурик подставляет под лоб Балбеса ведра.

16 февраля – в павильоне № 2 снимали эпизоды с троицей, которые в картину не вошли.

17 февраля – монтаж картины.

18 февраля – на Тишинском рынке снимали эпизоды: Бывалый приказывает подельникам: «Сворачивайтесь!»; троица уходит с рынка; возмущенный гражданин у входа на рынок ищет владельца мотоколяски: «Где этот инвалид?» Приходит Бывалый: «Я инвалид!»; троица уезжает на мотоколяске. На этом съемки троицы в данном фильме закончились. Каждый из них был удостоен следующих гонораров: Юрий Никулин – 1620 рублей, Георгий Вицин – 1620 рублей, Евгений Моргунов – 810 рублей. Спрашивается, почему последний получил в два раза меньше? У него не было никаких званий и регалий, как у двух его партнеров.

Премьера «Операции «Ы» и других приключений Шурика» состоялась в Москве 16 августа 1965 года. В эти же дни в столице показывали чехословацкую пародию на вестерн «Лимонадный Джо», комедию «В компании Макса Линдера», однако советский зритель предпочел фильм Гайдая, обеспечив ему уже в первые две недели проката фантастическую кассу. Даже сам Гайдай не ожидал такого приема, а его недоброжелатели, которые предрекали картине слабую посещаемость, и подавно. Чтобы представить себе тот ажиотаж, который царил вокруг фильма, полистаем прессу. Вот что писала в минской газете «Знамя юности» (номер от 7 сентября) Л. Брандовская:

«Слава об этом фильме пришла в город раньше, чем прибыли коробки с пленками и этикеткой на крышке: «Операция «Ы» и другие приключения Шурика». Эту славу к нам доставили рекламные ролики, отзывы уже видевших, а главное, беспроигрышное сочетание имен: «Никулин – Вицин – Моргунов»… и другие. По этим, а может, и еще по многим другим, еще не учтенным причинам очереди у кинотеатров достигли рекордного количества витков, а шум у кассы оглушал терпеливых кассирш. Надо сказать, что добывшие в честном бою билеты не были разочарованы: зал заполнял дружный хохот, а зрители порой напоминали футбольных болельщиков…»

А это уже отрывок из заметки В. Черкасова, опубликованной в петрозаводской газете «Комсомолец» (номер от 4 сентября): «Это было 29 августа в девятнадцать часов тридцать минут по московскому времени. Что случилось? Ничего не случилось. В кассе кинотеатра «Победа» свободно продавались билеты на сеанс, начинавшийся в двадцать тридцать. На следующий день в это же время билеты продавались только на 22 часа. А еще через день касса была закрыта. У подъезда кинотеатра толпились желающие перекупить у кого-нибудь лишний билетик.

«Операция «Ы» и другие приключения Шурика» с каждым днем завоевывала все большую популярность зрителей. Один мой знакомый, посмотрев фильм, высказался примерно так: «Хорошо бы каждую неделю смотреть кинокомедию. Заряжает здорово!..»

Правда, не стоит думать, что фильм вызывал только положительные эмоции. Были и негативные отзывы, хотя и в гораздо меньших количествах. Вот что писал В. Олерский в газете «Советская Клайпеда» (номер от 8 сентября): «Комедия все-таки получилась, если считать, что создатели фильма до сих пор смеются над зрителем. Уж очень стыдно становится, когда смотришь на попытки актеров, постановщиков вызвать дешевый «животный» смех у зрителя. А именно это ощущаешь, когда смотришь кинокомедию «Операция «Ы»…»

Однако, повторюсь, подобных отзывов было – раз-два, и обчелся. Об этом говорит и рекордное за всю историю советского кинематографа число зрителей, посмотревших «Операцию Ы», – 69 миллионов 600 тысяч. Ни одна советская лента (в том числе ни одна кинокомедия) до этого не знала такой «кассы»! Чтобы не быть голословным, приведу количество зрителей на других хитах того времени.

Так, лидер проката 1960 года, фильм «Вдали от Родины», собрал 42 миллиона, «Полосатый рейс» (1961) – 42 миллиона 340 тысяч, «Человек-амфибия» (1962) – единственное исключение из этого списка, собравшее 65 миллионов 500 тысяч, «Оптимистическая трагедия» (1963) – 46 миллионов, «Живые и мертвые» (1964) – 41 миллион 500 тысяч.

В 1965 году на первом месте расположилась комедия «Операция «Ы» (69,6 млн), а на втором – драма из жизни бывшего вора в законе «Верьте мне, люди» Ильи Гурина и Владимира Беренштейна (40,3 млн) – то есть отрыв первого от второго составлял 29,3 миллиона зрителей.

Фильм «Операция «Ы» еще не вышел в прокат, а оба его сценариста – Морис Слободской и Яков Костюковский – уже засели за сочинение новых приключений Шурика. В итоге родился сценарий «Шурик в горах», чуть позже превратившийся в блистательную комедию все того же Л. Гайдая «Кавказская пленница». Впрочем, блистательной она стала не сразу. Например, Юрий Никулин, прочитав сценарий, наотрез отказался сниматься в этом фильме. Как написал он сам в своих мемуарах: «Я скептически отнесся к сценарию картины и, сознаюсь, в успех ее не верил. Многое в сценарии мне казалось нарочитым…» Однако Гайдай сумел-таки уговорить Никулина сниматься. И троица ВиНиМор вновь воскресла на экране в образе похитителей «комсомолки и красавицы Нины».

Съемки начались 22 апреля 1966 года на «Мосфильме». В декорации «дом Джабраила» снимали эпизоды с участием Этуша (Саахов), Мкртчяна (Джабраил), Никулина (Балбес), Вицина (Трус) и Моргунова (Бывалый): Джабраил отчитывает троицу, которая не смогла с первой попытки похитить Нину: «Вы не оправдали оказанного вам высокого доверия». Бывалый оправдывается: «Невозможно работать…» Трус поясняет: «Вы даете нереальные планы». А Балбес заканчивает: «Это, как его – волюнтаризм». На что Джабраил возмущается: «В моем доме прошу не выражаться…»

25 апреля (павильон № 4) – Бывалый считает деньги; Трус накрывает червонец туфлей.

26 апреля (павильон № 9) – Балбес и Трус занимаются калькуляцией. Балбес диктует: «Пиши с новой строчки: обед. Подчеркни: от супа отказалась. В скобках: суп харчо. Дальше. Три порции шашлыка: выбросила в пропасть. Теперь вино. Разбила две бутылки». Трус уточняет: «Три» – и показывает распитую ими же бутылку. «Пиши три», – соглашается Балбес, после чего, не вставая с места, чешет свою ступню (в кадре это рука не Никулина, а человека, который лежит под одеялом. Сам трюк придумал оператор Константин Бровин).

27 апреля (павильон № 9) – Шурик и Эдик под видом врачей приезжают в Орлиное Гнездо, где троица держит в заточении Нину, с сообщением: «В районе эпидемия. Поголовные прививки. Ящур». Троица послушно ложится на живот, чтобы им сделали прививки. Первым под иглу попадает Трус, затем Балбес, третьим – Бывалый, зад которого требовал особой иглы. Рассказывает Е. Моргунов:

«Для Гайдая было главное, чтобы мы придумывали трюки. За каждый такой трюк Гайдай предлагал нам по две бутылки шампанского. Никулин заработал в «Кавказской пленнице» 24 бутылки. Я – 18. А Вицин, к сожалению, заработал лишь одну бутылку. Потому что он страшно не любил шампанское. Он любил сдавать посуду…

Сценку с моим уколом придумал Никулин. Он сказал: «Какой смысл делать третий маленький укол, если два уже сделали. Моргунову надо сделать большой». И принес из цирка красивый шприц с французским названием «жане» – вот, мол, его и будем колоть. Я сказал: «Нет, колоть не будем, у меня семья». Никулин говорит: «Не бойся, больно не будет». Крупным планом снимали лицо, а сзади между ног установили табуретку, сняли с нее сиденье и положили обычную подушку. Саша Демьяненко брал шприц и втыкал. Семь раз мы снимали этот кусочек, я его боялся как огня – потому что там же все рядом. Под табуреткой лежал Никулин, на руке у него была перчатка. Как только игла входила в подушку до упора, Никулин по команде Гайдая хватал ее рукой и держал. Это он поворачивал шприц то влево, то вправо, словно он покачивается. А все думали, что Моргунову пронзили его толстый зад…»

28 апреля (павильон № 9) – Шурик и Эдик перед тем, как всадить Бывалому шприц; троица хочет встать, но Эдик их останавливает: «Лежите! Это новейшая вакцина замедленной усвояемости. Моменто море»; Нина бьет Шурика подносом по голове; Нина, схватившись за веревку, встает на подоконник.

29 апреля (павильон № 9) – Саахов (Этуш) и Джабраил (Мкртчян) слушают, как Нина бьет в комнате посуду. «До сервиза дошла, – с грустью замечает Саахов. – Двенадцать персон, девяносто шесть предметов». Джабраил пытается вразумить племянницу, произносит пламенную речь о женихе, и… шум в комнате пленницы стихает. Саахов берет поднос с вином и фруктами, чтобы войти к Нине. «Шляпу сними», – просит он дядю пленницы.

30 апреля – 2 мая – выходные дни.

3 мая – все в том же павильоне № 9 снимали эпизод: Нина прикрывает свои изящные ножки скатеркой.

4 мая (павильон № 9) – Нина открывает окно, но видит решетку; Нина открывает другое окно, но внизу – пропасть.

5 мая (павильон № 9) – Нина бьет кулаками в дверь, требуя, чтобы ее выпустили на свободу; в комнату к Нине входит Трус, садится на коврик, принесенный с собой; Трус умиляется, глядя на Нину, которая ест; к Нине входит Балбес с подносом на голове; Балбес кидает вверх бублик; Нина, закрыв дверь, видит перед собой дядю (его в кадре нет) и объявляет голодовку.

6 мая (павильон № 9) – Джабраил следит за Ниной; на Балбеса падает бублик; входит Бывалый; Нина принимается за еду; лицо Нины, увидевшей в замочной скважине Шурика.

7 мая (павильон № 9) – Балбес поет «Песню про султана»; Нина и троица танцуют; Нина сбегает; Трус вылетает из дверей в коридор.

8 – 9 мая – праздничные дни.

10 мая – на гвозде висит бублик; Саахов выходит от Нины облитый вином, возмущается: «Обидно, ничего не сделал – только вошел». Джабраил пытается его успокоить: «Молодая еще, капризная…» Но Саахов не унимается: «Какой капризный, слюшай? Хулиганка! В общем, так, мне теперь из этого дома есть два пути: или я ее веду в загс, либо она меня ведет к прокурору…»; Нина хватается за веревку и встает на подоконник, чтобы прыгнуть в окно.

11 мая – к Нине входит Бывалый, встает у двери; Трус с умилением смотрит на Нину, которая стала есть; Балбес вглядывается в Шурика, спрятавшегося под маской врача; Эдик читает лекцию троице: «Фильтрующийся вирус ящура особенно бурно развивается в организме…» Но Балбес его прерывает: «Короче, Склихасовский!..» Трус одергивает товарища: «Тебе неинтересно, не мешай. Пожалуйста, дальше». Эдик продолжает: «Особенно бурно развивается в организме, ослабленном никотином, алкоголем и…» – «Излишествами нехорошими», – подсказывает Трус.

12 мая – в тот день должны были начать съемки эпизодов в декорации «Ресторан» (все в том же павильоне № 9), однако отдел подготовки не смог раздобыть нужное количество столов, и съемку пришлось отменить.

13 мая – столы наконец-то раздобыли и начали снимать: Джабраил подходит к Шурику, ужинающему за одним из столиков в ресторане, и сообщает ему, что он может не только посмотреть, но и поучаствовать в древнем красивом обычае похищения невесты, который состоится завтра на рассвете.

14 мая – Джабраил и Шурик в ресторане. Джабраил: «Невеста сама мечтает, чтобы ее украли. Родственники тоже согласны. Можно пойти в загс, но до этого по обычаю невесту нужно украсть». – «Красивый обычай, – с восхищением произносит Шурик. – Ну а моя-то какая роль?» Джабраил поясняет: «Поймать невесту, сунуть ее в мешок и передать ее…» – «Влюбленному джигиту?» – догадывается Шурик. «Нет, – качает головой Джабраил, – и передать кунакам влюбленного джигита. Так требует обычай. А вот и они…»; между столиков идут «кунаки влюбленного джигита» – троица; Бывалый: «Баттабарли, курзал». – «Что он говорит?» – переспрашивает Шурик у Джабраила. Тот явно в смятении, поскольку тоже не понимает эту тарабарщину. Но потом находится: «Он говорит: приятного аппетита. Кушайте…»

Балбес: «Бамбарбия, кергуду». Шурик вновь поворачивается к Джабраилу: «Что он сказал?» Тот мрачно замечает: «Он говорит, что, если вы откажетесь, они вас зарежут. Шутка». Шурик соглашается, но, узнав, что украсть нужно Нину, пытается дать обратный ход. Но Джабраил учел вероятность такого поворота и ломает сопротивление Шурика сообщением: «Самое главное: Нина просила, чтобы это сделали именно вы».

Павильонные съемки длились почти месяц. А 27 мая съемочная группа переезжает в Алушту, чтобы начать снимать натурные эпизоды. Снимать начали 1 июня с эпизода, где Шурик едет на осле (ослов на площадке было два). В течение следующих дней сняли и другие эпизоды. Например, 6 июня снимали сцену, где Нина, глядя на Шурика в спальном мешке, смеется. Причем этот заразительный смех удалось выжать из актрисы не сразу – долгое время ей он никак не удавался. Тогда один из членов съемочной группы задрал майку и показал ей свой живот, после чего девушка искренне расхохоталась.

В конце июля, когда большая часть натурных съемок была уже позади, Гайдай и Бровин отправились в Москву на запись музыки к фильму. Кстати, музыка, которую сегодня знает каждый человек в нашей стране от мала до велика, пробивала себе дорогу с большим трудом. Об этом следует рассказать подробно.

Когда съемочная группа фильма отправилась в Крым, композитор Александр Зацепин уехал в Дом творчества в Иваново, чтобы там работать над музыкой. За короткое время он сочинил четыре мелодии (пятая уже стала «Песней про султана»), которые записал на студии и отправил Гайдаю в Крым. При этом на одной из мелодий он сделал пометку, что она вполне может стать песней. Однако Гайдаю она не понравилась. Когда Зацепин узнал об этом, в нем взыграло самолюбие. Он заявил Гайдаю, что если вам не нравится моя работа, то пригласите другого композитора – того же Арно Бабаджаняна. После этого Зацепин пошел к Ивану Пырьеву, где написал заявление о своем уходе с картины. Однако Пырьев остудил пыл композитора. На его глазах он порвал заявление и приказал ему срочно вылетать к Гайдаю в Алушту. Ослушаться его Зацепин не решился (в векторной связке Бык – Тигр первый является «хозяином» и частенько пользуется своей властью). Вместе с Зацепиным в Крым отправился и автор стихов к будущей песне Леонид Дербенев.

Когда они приехали в Алушту и вошли в гостиничный холл, первые, кто попался им на глаза, была троица – Вицин, Никулин и Моргунов. Увидев гостей, те внезапно запели мелодию зацепинской песни. После чего бросились поздравлять композитора: дескать, очень запоминающаяся мелодия, им она очень нравится. Однако Гайдай продолжал оставаться при своем мнении. Видимо, чтобы убедить композитора в своей правоте, он призвал к себе на помощь сценаристов Слободского и Костюковского, которые, как он знал, всегда старались его поддерживать в спорных ситуациях. Однако на этот раз все получилось иначе. Прослушав музыку, оба сценариста стали горячо уверять Гайдая, что это именно то, что нужно: просто, но со вкусом. Видя, что и здесь он остался в меньшинстве, Гайдай обругал всех присутствующих и ушел из номера, громко хлопнув дверью. Затем, немного остыв, он разрешил Дербеневу написать слова на эту мелодию.

Когда в конце июля Гайдай приехал в Москву и прослушал песню, она ему вновь не понравилась. Первые строчки у нее были такие: «Где-то на белой льдине, там, где всегда мороз, чешут медведи спину о земную ось». Гайдай сказал: «При чем здесь мороз, если у нас действие фильма происходит летом? И вообще, такую песню никогда не будет петь народ». Но что-либо изменить уже не смог: через несколько дней надо было возобновлять съемки, где Нине предстояло петь песню Шурику. Пришлось брать то, что было. Впоследствии Гайдай поймет свою ошибку, о чем публично признается и Зацепину, и Дербеневу. Но вернемся непосредственно к съемкам фильма.

2 августа возле села Лучистое снимали следующие эпизоды: Нина забирается на камень, на котором поет и танцует; Балбес сидит на дереве и кидает в Шурика орех; Нина и Шурик уходят; Балбес сваливается с дерева на своих подельников.

Кстати, это был последний день Евгения Моргунова в экспедиции – после этого фильм снимали уже без него. Почему? Дала о себе знать несовместимость его характера с гайдаевским. Отметим, что это начало проявляться еще во время съемок «Самогонщиков» в 1961 году: как мы помним, Моргунов тогда отказался сниматься, но после вмешательства И. Пырьева его удалось вернуть в троицу. На «Операции «Ы» отношения актера с Гайдаем тоже складывались не лучшим образом, но тогда картину все-таки удалось завершить. Однако на «Пленнице» злополучный «нарыв» все-таки вскрылся. Вот как вспоминал о случившемся сам Л. Гайдай:

«На съемках «Пленницы» случилось ЧП, которое и явилось завершающим аккордом совместной работы. Моргунов пришел на съемку с поклонницами (типичный Котяра! – Ф. Р.). Я говорю директору группы: «Убрать всех посторонних с площадки!» Моргунов на меня чуть ли не с кулаками. Я взял режиссерский сценарий и на глазах Моргунова вычеркнул все сцены с ним. А было не снято еще довольно много. «Все, – говорю директору. – Отправляйте Моргунова в Москву. Сниматься он больше не будет». Так моя тройка распалась…»

Кстати, Моргунову на съемках платили самую низкую ставку в троице – 25 рублей за съемочный день, в то время как Никулин получал 50 рублей, Вицин – 40 (у Демьяненко ставка равнялась 50 рублям, у Варлей – 13 рублей 50 копеек). Но это так, к слову.

31 августа съемочная группа вернулась в Москву, чтобы здесь закончить работу в павильонах. Съемки шли до ноября. Тогда же происходит ЧП: руководство «Мосфильма» требует от Гайдая изменить Саахову фамилию. Почему? Дело в том, что секретарем партийной организации киностудии одно время был человек со схожей фамилией – Сааков. Естественно, у многих могли возникнуть нехорошие ассоциации, ведь Саахов в картине – персонаж отрицательный. Однако, чтобы переозвучить уже смонтированные куски, пришлось бы затратить уйму времени и средств. Что делать? Спас ситуацию Юрий Никулин. В те дни он по своим цирковым делам пошел на прием к министру культуры Екатерине Фурцевой. Тут же, в присутствии Никулина, министр позвонила директору киностудии и спросила грозным голосом: «Что это там у вас собираются переозвучивать?» Тот, видимо, испугавшись, залепетал: «Нет, нет, что вы! Никакого переозвучания не будет!» Так разрешилась эта проблема.

16 ноября состоялся худсовет по картине. Приведу отрывки из некоторых выступлений:

Э. Брагинский (драматург): «Смотрел картину с большим интересом. Это в общем смешно, и зритель это будет смотреть…

Музыка хороша, кроме песни Никулина, которая кажется пошловатой. Очень хорошо играет Этуш, по-настоящему, по большому счету. Правда, кроме сцены возмездия…

Варлей очень мила. В троице лучше всех играет Никулин и хуже всех Вицин. Демьяненко в начале вял, вообще его можно несколько сократить…»

М. Туровская: «Картина будет смотреться. Троицу надо бы сократить – на этот раз они все, включая и Никулина, перекривлялись…»

Э. Рязанов (кинорежиссер): «Картина смешная, хорошо будет принята зрителем. Но хотелось бы поговорить о другом. У Гайдая уникальное дарование, но сейчас такое впечатление, что он застопорился в своем развитии. Это происходит в значительной степени из-за троицы. Эта троица связывает Гайдая. Он блестящ, когда связан с новым, свежим материалом, и тускнеет, когда связывается с троицей. Троица раздражает… (Напомним, что сам Рязанов эту троицу тоже снимал, но лишь единожды – в фильме «Дайте жалобную книгу» в 1964 году. – Ф. Р.).

Понравился Этуш. Очень хороша Варлей…»

В. Авдюшко (актер): «Троица действительно уже устала. Все трое повторяются и очень кривляются. Перекривлялся даже Демьяненко. Музыка мне не показалась новой, оригинальной. Она где-то уже слышана…»

Б. Кремнев (главный редактор объединения «Луч»): «Картина понравилась. Однако работа над ней еще не закончена. Необходимо освободить ее от некоторого обилия музыки. «Песня о медведях» хорошая, но есть и инородная музыка (погоня, мешок плывет по реке и т. д.). Надо подумать, как сократить троицу. Особенно раздражает Вицин…»

И. Пырьев (худрук объединения «Луч»): «Музыка в фильме неудачна. Она написана в стиле Таривердиева и кажется устаревшей, вторичной. Кроме того, музыка часто мешает действию и тормозит его. Так, погоню лучше сделать на шумах, а не на музыке…»

Л. Гайдай: «Согласен с тем, что картина монтировалась наспех. Режиссеру очень мало времени дается на монтаж. Отсюда спешка, недоделки, грязь…

Не согласен с тем, что сцену возмездия надо переснимать. Считаю, что она стилево решена верно. Суд снят на всякий случай, его можно убрать…

Троица не раздражает. Музыка не удовлетворяет даже самого композитора. Над музыкой будем думать, кое-где ее уберем, кое-где перезапишем. Картина нуждается в доработке…»

Общий вывод был таков: «Художественный совет творческого объединения «Луч» не может принять картину «Кавказская пленница» в настоящем ее виде и рекомендует съемочной группе внести в фильм поправки в соответствии с замечаниями, изложенными в этом решении».

В течение двух последующих недель Гайдай сокращал картину, правда, ему хватило смелости учесть не все замечания, высказанные на худсовете. Поступи он иначе, фильм пострадал бы бесповоротно. Но Гайдай не зря считался гением монтажа.

30 ноября фильм был показан генеральной дирекции «Мосфильма», которая приняла его без поправок. Однако с Госкино вышла «накладка». О том, что произошло, рассказывает Я. Костюковский:

«Кавказская пленница» принималась вечером в пятницу (23 декабря. – Ф. Р.) одним большим начальником из Госкино. По тому, как он смотрел, уже было ясно, что ничего хорошего нас не ждет. Но когда зажегся свет, мы поняли: никаких замечаний, сокращений, переделок не будет. Большой начальник просто сказал: «Эта антисоветчина выйдет на экран только через мой труп». В понедельник мы собрались для окончательной расправы. Естественно, сотрудники Госкино нас уже не узнают – зачем, если фильм кладут на полку.

И вдруг большой начальник заглатывает меня своими объятиями и лепит такой мужской с засосом поцелуй. Чиновники быстро ориентируются и кричат: «Какое там совещание! Давайте высшую категорию!» Мы в шоке. Но больше всего меня потряс самый большой начальник, который провозглашает: «Ну, что я вам говорил?» Конечно, если бы я был человеком принципиальным, я бы сказал: «Вы говорили, что фильм выйдет только через ваш труп». Но я молчу…

Мы не просто теряемся в догадках, мы, повторяю, в шоке. Потом выясняется: после нашего предварительного разгрома, поздно вечером в пятницу в Госкино позвонили от Брежнева и попросили на выходные «что-нибудь посмотреть». Так «Кавказская пленница» попала на правительственные дачи, и кончилось это тем, что Брежнев позвонил в Госкино и поблагодарил за прекрасную комедию…»

Заметим, что Брежнев таким образом спас не только «Кавказскую пленницу», но «Белое солнце пустыни» и еще целый ряд других шедевров, которые без него не сразу бы попали к зрителю. Это к вопросу о роли личности в истории.

Итак, в понедельник, 26 декабря, фильму была присуждена 1-я группа по оплате, причем перевес голосов был подавляющим: за 1-ю проголосовало 13 человек, за 2-ю – 3 человека. 6 января 1967 года сценарно-редакционная коллегия Главного управления художественных фильмов разрешила выпустить картину на экран.

Согласно бухгалтерским документам, троица была удостоена следующих гонораров: Юрий Никулин – 4238 рублей (43 съемочных дня, 6 – озвучивание), Георгий Вицин – 3389 рублей 84 копейки (34 съемочных дня, 5 – озвучивание), Евгений Моргунов – 1979 рублей 50 копеек (29 съемочных дней, 5 – озвучивание).

Не стоит думать, что Юрий Никулин тогда снимался только у Леонида Гайдая. Он, например, сыграл небольшую роль (монах Патрикей) в фильме Андрея Тарковского «Андрей Рублев». Фильм был снят в 1966 году, однако на экраны страны вышел пять лет спустя. Еще он сыграл самого себя (клоуна Юрия Никулина) в советско-японском фильме «Маленький беглец» (1967).

Однако именно фильмы Л. Гайдая принесли Никулину всесоюзную славу, сделали его поистине национальным кумиром. Кстати, сам артист это прекрасно понимал. Вот как об этом вспоминал иллюзионист Игорь Кио:

«Сам Никулин очень спокойно и здраво относился к своему успеху в жизни. Мы с ним полгода работали в Америке и каждодневно тесно общались, и он мне тогда откровенно сказал: «Я ведь понимаю, что если бы не кино, то в цирке я бы был, в лучшем случае, кандидатом на заслуженного…» Конечно, это уж чересчур скромная самооценка. Но, в общем, доля правды в ней есть. В кино Юрий Никулин был значительнее, чем в цирке, на мой взгляд…»

И все же в те годы в советском цирке не было популярнее клоунского дуэта, чем Юрий Никулин и Михаил Шуйдин. Стоило на афишах указать их имена, как аншлаг был гарантирован. В те годы их лучшими интермедиями были: «Яйцо», «Бутылка водки», «Змея», «На рынке», «Бревно». Начнем с последней – самой уморительной.

«Бревно» длилось около десяти минут и было настоящим бенефисом дуэта Никулин – Шуйдин. Сюжет его был незамысловат. В цирк приходила группа «киношников», которой нужно было отснять небольшой эпизод – пронос, как они выразились, «бревнышка» двумя клоунами. Последние с готовностью соглашались, поскольку «бревнышко» не сулило им больших хлопот. Но в действительности это самое «бревнышко» оказывалось увесистым бревном, которое с трудом выносили на манеж четверо крепких униформистов. В итоге Никулину и Шуйдину приходилось вдвоем тягать это бревно неоднократно туда-сюда, из-за чего, собственно, и достигался главный комизм этой уморительной клоунады, которая, по счастью, осталась запечатленной на пленке в двух вариациях: конца 60-х (черно-белый вариант) и середины 70-х (цветной вариант).

В «Яйце» все вертелось вокруг диетических яиц. Никулин изображал человека, который хочет посидеть на табуретке и почитать журнал «Крокодил», а Шуйдин ему в этом пытается помешать – подкладывает на табурет одно за другим два яйца. Но каждый раз Никулин так садится на табуретку, что яйцо… бесследно исчезает, не оставив после себя ни единого следа. В конце концов на третье яйцо Шуйдин решает сесть сам и оказывается… испачканным. При виде пятна на его штанах весь зал взрывался от хохота.

В «Бутылке водки» главным было понятно что – «сорокаградусная», которая в СССР 60-х стоила 3 рубля 62 копейки и являлась весьма популярным продуктом среди населения, особенно среди ее мужской половины. Именно таких мужчин и изображали Никулин с Шуйдиным в своей клоунаде. Последний посылал первого в магазин за водкой, и тот вскоре возвращался с вожделенной «беленькой». Бутылка мгновенно откупоривалась, и первый стакан, который мастерски наливал до краев Шуйдин, доставался Никулину. Но едва он подносил его ко рту, как к ним подходил строгий инспектор манежа. И клоуны, дабы не обнаружить себя, вынуждены были… мыть руки водкой, изображая ее как воду. В итоге таким образом оказывалась опорожненной вся бутылка. В финале клоуны, так и не изведав «беленькую» на вкус, уходили, заедая свое горе куском хлеба.

В «Змее» весь сюжет строился на муляже змеи, которую доставал из чемодана Никулин и бросал на манеж. Змея оказывалась весьма прыткой – начинала прыгать на клоунов, тем самым вгоняя их в панику, а многочисленную аудиторию в дикий восторг. Своей кульминации сюжет достигал в тот момент, когда Никулин бросал змею в первые ряды зрителей и один из них – молодой мужчина – с диким криком бросался прочь.

В клоунаде «На рынке» Никулин и Шуйдин изображали продавцов яблок. Причем из числа нечестных – махинаторов. Весы держал в руках Никулин, а Шуйдин изображал продавца. Они внаглую обманывали покупателей, даже не скрывая этого. Но затем среди их покупателей оказывалась женщина, которая просила продать ей 100 грамм яблок за 25 копеек. И вот тут Никулин начинал «финтить» в пользу покупательницы, чего никак не мог понять Шуйдин. Когда вместо 100 грамм женщине за ее 25 копеек выдавался целый килограмм, Никулин наконец объяснял смысл своего поведения всего одной фразой: «Это моя жена!» (эту роль действительно исполняла Татьяна Никулина).

Однако вернемся к Никулину-киноактеру.

В 1968 году его содружество с Гайдаем было продолжено – на этот раз в комедии «Бриллиантовая рука», где наш герой сыграл роль несколько чудаковатого, но обаятельного советского служащего Семена Семеновича Горбункова. Ему даже под это дело в «Союзгосцирке» дали специальный отпуск сроком на полгода, чего ранее никогда не делали. Но Гайдай теперь был в фаворе и мог попросить о таком одолжении кого угодно (вернее, в его лице это делало Госкино, которое благодаря фильмам великого комедиографа приносило в кубышку государства баснословные прибыли – десятки миллионов полновесных советских рублей, чего цирк, естественно, сделать никак не мог). Таким образом, это был шестой совместный проект Гайдая и Никулина.

Между тем, на другие роли явных претендентов не было. Вот кто пробовался. Назову лишь некоторых:

Геннадий Петрович Козадоев, он же Граф – Георгий Вицин, Андрей Миронов;

Лелик – Анатолий Папанов, Михаил Пуговкин;

Шеф – Павел Шпрингфельд, Николай Романов, Борис Рунге;

Блондинка Анна Сергеевна – Светлана Светличная, Эве Киви, Юдина;

Жена Горбункова Надя – Ия Саввина, Нина Гребешкова;

Управдом Варвара Сергеевна Плющ – Нонна Мордюкова, Клара Лучко, Татьяна Гаврилова;

Контрабандисты-аптекари – Спартак Мишулин, Леонид Каневский.

В итоге худсовет утвердил следующих исполнителей: Юрия Никулина (Горбунков), Андрея Миронова (Граф, он же Геннадий Козадоев), Анатолия Папанова (Механик, он же Лелик), Нину Гребешкову (жена Горбункова Надя), Нонну Мордюкову (Варвара Сергеевна Плющ), Станислава Чекана (старший лейтенант милиции Михал Иваныч), Светлану Светличную (блондинка Анна Сергеевна), Григория Шпигеля (аптекарь), Леонида Каневского (аптекарь).

Итак, в фильме Гайдай выдал «замуж» за Никулина свою собственную жену Нину Гребешкову. Напомним, что с великим клоуном та познакомилась еще в начале 50-х. Она дружила с Татьяной, будущей женой Никулина, и однажды, встретив их на улице, украдкой спросила подругу: дескать, что же ты выбрала в женихи такого некрасивого увальня? Потом, познакомившись с Никулиным поближе, она поняла, что внешность для мужчины не главное.

В двадцатых числах апреля в павильоне № 11 «Мосфильма» была возведена декорация «Квартира Шефа». 24 апреля началось ее освоение. На следующий день в 9 утра съемки фильма начались. В тот день снимали эпизоды: Граф и Лелик приходят к Шефу; Шеф высыпает монеты из трости в жестяную коробку; Граф и Лелик приходят к Шефу (после возвращения Графа из заграничного круиза); в дверном глазке видны Граф и Лелик; Граф кричит в истерике Шефу: «Все пропало!», а Лелик затыкает ему рот кепкой.

Съемки в Москве длились до середины мая. 17 мая съемочная группа выехала на «натуру» в Адлер. Там всех поселили в гостинице «Горизонт».

21 мая был первый съемочный день на «натуре». Снимали эпизоды: Горбунков садится в такси к милиционеру Володе (Владимир Гуляев); управдомша Плющ покупает лотерейные билеты (продавец – Андрей Файт), передает их своему спутнику (Георгий Светлани) и приказывает ему: «Распространите среди жильцов. А если не будут брать – отключим газ!»; Плющ в компании с двумя дружинниками идет по вечерней улице (из эпизода, где Горбунков теряет у входа в гостиницу бумажку с адресом Анны Сергеевны).

В начале июня съемочную площадку фильма посетила журналистка журнала «Советский экран» Лариса Ягункова и так описала атмосферу, царившую на съемках:

«…Вы скажете – какая чепуха: не могут же в самом деле актеры отвечать за настроение всей группы! Но снимается-то комедия!.. Здесь без праздника нельзя. Актеры хорошо понимают это.

Допустим, Нонна Мордюкова и Станислав Чекан не участвуют в эпизоде. И тем не менее они появляются на съемочной площадке. Дело в том, что и Нонна Мордюкова, и Станислав Чекан – люди, что называется, «с атмосферой»: при них все чувствуют себя как-то прямее, моложе, ну, что ли, зажигательнее. Одним словом, актеры на съемочной площадке – это душа всей группы…»

В одном из эпизодов фильма снимался сын Юрия Никулина Максим. Это ему Геша дает пинка, когда выбирается с острова. Помните: Геша (он же Граф), попав на необитаемый остров, кричит: «Помогите! Спасите! SOS!», к нему подходит мальчик с сачком и спрашивает: «Дядя, вы чего кричите?», на что Граф отмахивается: «Иди, мальчик, не мешай». Сцену снимали 13 июля в Туапсе, возле санатория «Орленок».

Вспоминает Ю. Никулин: «Воспользовавшись тем, что наш сын Максим проводил летние каникулы с нами, Гайдай тоже занял и его в эпизоде. Максим снялся в роли мальчика с ведерком и удочкой, которого Граф встречает на острове. Максим с энтузиазмом согласился сниматься, но, когда его по двадцать раз заставляли репетировать одно и то же, а потом начались дубли, в которых Андрей Миронов бил его ногой и сбрасывал в воду, он стал роптать. Время от времени он подходил ко мне и тихо спрашивал:

– Папа, скоро они кончат?

«Они» – это оператор и режиссер. У оператора Максим все время «вываливался» из кадра, а Гайдай предъявлял к нему претензии как к актеру. Например, когда Миронов только замахивался ногой для удара, Максим уже начинал падать в воду. Получалось неестественно. Чувствовалось, что Максим ждет удара. После того как испортили семь дублей, Гайдай громко сказал:

– Все! В следующем дубле Миронов не будет бить Максима, а просто пройдет мимо.

А Миронову шепнул: «Бей, как раньше. И посильней».

Успокоенный Максим, не ожидая удара, нагнулся с удочкой и внезапно для себя получил приличный пинок. Он упал в воду и, почти плача, закричал:

– Что же вы, дядя Андрей?

Эпизод был снят…»

Во время крымских съемок Юрия Никулина едва не… похоронили. Каким образом? Как помнит читатель, в конце фильма герой Никулина Семен Семенович Горбунков вываливается из багажника летящего по воздуху автомобиля. Для этой сцены сделали специальный манекен, очень похожий на актера. И вот однажды уборщица, убиравшаяся на студии, приподняла простыню и увидела этот манекен. Только она расценила это по-своему, и в тот же день по всему Адлеру разнесся слух, что артист Никулин умер. Эти слухи достигли даже Москвы, и нашему герою пришлось срочно звонить в столицу, чтобы успокоить собственную мать.

Между тем 22 июля съемочная группа благополучно возвратилась в Москву.

На следующий день в мосфильмовском павильоне № 5 прошло освоение декорации «Квартира Горбункова». На следующий день съемки фильма возобновляются. Снимались эпизоды: Горбунков сидит у кровати спящего ребенка; к Горбунковым приходит управдомша Плющ, которая по-хозяйски начинает осматривать квартиру: «Извините, что так поздно, но, знаете, общественное дело прежде всего. В среду у нас в «красном уголке» ваша лекция, объявление уже висит». – «Какая лекция?» – удивляется Горбунков. «Ну, как же? Кроме вас из нашего жэка там никто не был. Тема лекции: «Нью-Йорк – город контрастов». – «Но я не был в Нью-Йорке», – уточняет Горбунков. – «А где же вы были?» – «Я был в Стамбуле, Марселе…» – «Пожалуйста: «Стамбул – город контрастов», какая разница? Объявление перепишем. А что у вас с рукой?» Горбунков выдает заученный текст: «Закрытый перелом, потерял сознание, очнулся – гипс».

Плющ с восхищением рассматривает диковинную шкатулку с заграничными наклейками: «Какая прелесть!» – «Это вам, сувенир», – сообщает Горбунков. Плющ в восторге, однако, когда она нажимает кнопочку и из шкатулки выскакивает черт, ее восторг тут же улетучивается. Вернув шкатулку хозяину, она спешно покидает квартиру Горбунковых. Кстати, шкатулку придумал оператор фильма Игорь Черных. Гайдаю идея понравилась, и диковинную штуку смастерили в мастерской «Мосфильма».

Эпизоды, где Горбунков посещает блондинку Анну Сергеевну в гостинице, снимали 9 августа 1968 года в павильоне № 6: Анна Сергеевна кидает в бокал вина, предназначенный для Горбункова, таблетку; Анна Сергеевна подходит с бокалами к гостю; Анна Сергеевна снимает халат и швыряет его в Горбункова (кстати, чтобы придать этому эпизоду более сексуальный характер, Гайдай распорядился подложить в бюстгальтер Светличной накладки из пенопласта, чтобы грудь казалась пышнее); Горбунков зажмуривает глаза; из лифта выходят: жена Горбункова и Плющ; в дверях номера стоят: жена Горбункова, Плющ, Володя и др.; Анна Сергеевна кричит: «Не виноватая я! Он сам пришел!»; танцует Плющ.

О том, как снимался эпизод, когда бешено кружатся все лица вокруг бледного лица обманутой жены Горбункова, рассказывает оператор И. Черных:

«Я придумал эту сложную конструкцию – раму размером с полстола, в ней два круга с плексигласом, которые бегают на роликах. Центр у них был прозрачный, а по краям я сделал выборки и отполировал. Причем электромотор вращал эти стекла в разные стороны. Трудоемкий процесс, но результат того стоил. Когда стекло перед объективом – изображение не искажено. Как только оно начинает удаляться от камеры – в кадр попадают искривленные участки. Так и была снята сцена в номере…»

В этот же день состоялся худсовет по отснятому материалу (8 роликов). Приведу отрывки из некоторых выступлений:

А. Столпер: «Гайдай – это режиссер особого, уникального дара. В его картинах есть вещи, которые никто сделать не может. Но по сегодняшнему материалу надо серьезно поговорить, хотя и здесь есть прекрасные находки. Путешествие мальчика по воде и танец Миронова – это великолепные вещи. Но есть и то, от чего надо освободиться. Все, что касается прямого сюжета, – не хочется смотреть, это скучно. Отношения героя с детьми, внешним миром – это все хуже, чем там, где есть эксцентрика. От этого надо постараться уйти. Его пугливость, вся история с семьей – все это не очень интересно. Я намеренно сгущаю краски, так как хочется это остановить… Убежден, что в целом картина сложится прекрасно…»

М. Туровская: «Я увидела в материале удачные вещи и менее удачные. Там, где куски освобождены от быта, – это интересно. Во многом мне понравился Миронов. Меньше, чем обычно, мне здесь нравится Никулин, там, где он в бытовых сценах. Великолепна сцена с полковником, когда идут недосказанные фразы. Дети, кроватки – это все менее удачно. Многое можно опустить… Слабее всего управдом – Мордюкова. Ее очень много, и она несмешна. Вся эксцентрика превосходна…»

Э. Рязанов: «Материал у меня вызывает тревогу. У Гайдая несомненно необыкновенный дар. Но здесь он попытался отойти от своего обычного взгляда (в смысле бытовых сцен), а эксцентрика осталась. Тут надо привести все в единый план. Я не являюсь сторонником чистоты жанра, но должна быть одна интонация, одна линия. Пока это не очень сочетается. Кажется, что и режиссер в нерешительности. Нет ощущения целого. У меня осталось ощущение некоторой чересполосицы. Эксцентрические куски, безусловно, сильнее.

По актерам. Никулин в основном играет реальный план и вдруг делает трюки. Пока это органически не сочетается. Папанов жмет на всю железку. Он опасный артист. Есть тут куски чудовищного пережима. Двойственность (реальный план и эксцентрика) есть у Миронова. Мордюкова не получилась. Танец Миронова – полная неожиданность, я не был к нему готов. Это чистая условность.

У меня осталось впечатление очень разного материала, ощущение раздвоенности. Главное сейчас – найти точную интонацию…»

Л. Арнштам: «Роль Мордюковой и в сценарии была слабой. Надо ее побольше подрезать, может быть, оставить ее только как мотив, или сделать странно эксцентричной. Миронову не хватает заземления, тогда сразу станет виден образ…»

Л. Гайдай: «У меня лично материал тревоги не вызывает. Всегда что-то удается, что-то нет. Не понимаю, что такое чересполосица, по-моему так и должно быть. (Намек на выступление Э. Рязанова. – Ф. Р.) Думаю, что мы на правильном пути…»

А. Столпер: «Я убежден, что картина будет интересной, мы не хотим ничего диктовать, но если какие-то вещи мы находим не на уровне Гайдая, как вся история с Мордюковой, то к ним надо прислушаться и перестраиваться на том же уровне…»

М. Туровская: «Обычно, когда картина Гайдая смонтирована, она становится интересной. Детям всегда нравятся картины Гайдая, да и взрослым, так как в них есть одно необходимое качество – эксцентрика, хотя она все не исчерпывает. Это народный балаган в кино, где есть и грубость. Это божий дар, которым надо дорожить.

Бытовые сцены, повторяю, не очень интересны, потому что нет главного – они не затрагивают струн души, в сценах с женой нет сентиментальности, как у Чаплина. Самое страшное в таких картинах – скука. Мордюкова снята скромно и просто – и это неинтересно. Побольше надо оставлять балаганную стилистику, этого не надо бояться…»

13 сентября съемочная группа переезжает в Баку для съемок эпизодов «за границей» (по сценарию это одна из арабских стран). Работа там началась 17 сентября – снимали следующие эпизоды: улицы заграничного города; Горбунков щелкает фотоаппаратом; уличная проститутка (в этой роли снялась не профессиональная актриса, а филолог по образованию, работавшая в библиотеке, В. Островская, которую сосватала режиссеру невеста Леонида Каневского, игравшего одного из аптекарей-контрабандистов), затаскивает Горбункова в дом, но он выбегает через другую дверь; Граф идет по улице, после посещения аптеки; уличная проститутка приглашает Графа зайти в дом, тот пропускает даму вперед, а сам убегает. Съемки шли с 7 утра до пяти вечера.

18 сентября – гид (в этой роли снялась жена Юрия Никулина Татьяна) просит Горбункова не отставать от экскурсии; экскурсия идет по городу; проститутка хватает за руку Горбункова и пытается затащить его в дом. При этом она лопочет на непонятном языке: «О, айбьеха набаден, томас каророналь, вьенораде колоссален муджарит погорелло, лунда хабаден, цигель, цигель, ай-лю-лю». Тут на помощь приятелю прибегает Граф, который вырывает Горбункова из рук девицы, приговаривая: «Ай-лю-лю потом. Нон, нихт, ни в коем случае». Горбунков все еще не понимает, что происходит, поэтому спрашивает: «Почему, может, ей что-то надо?» – «Что ей надо, я тебе потом скажу», – заявляет Граф, после чего вновь обращается к девице: «Леди, синьора, фрау, мисс, к сожалению, ничего не выйдет: руссо туристо, облико морале. Ферштейн?» И уводит Горбункова от девицы.

19 сентября – Граф мечется в лабиринте (сняли четыре кадра его плутаний, в том числе и последний – где он поднимает голову вверх). Сниматься Миронову было трудно: на улице – жарко, а он облачен в дорогой докроновый (японская ткань) костюм, купленный в валютном магазине, и белую водолазку. Вот что рассказывает свидетель съемок Фикрет Аликперов:

«На съемках Миронов очень нервничал. Некоторые его состояние принимали за заносчивость. Но на самом деле его уже тогда мучила экзема. Он все время гримера вызывал и требовал, чтобы тот постоянно был рядом. А оператору говорил: «Делай скользящий свет». Диету соблюдал: «Фикрет, я выпью, может быть, до утра посплю»: кожа у него зудела. А грим ему вредил. Только вода морская помогала. А как без грима сниматься? Вот и мучился…»

20 сентября – Горбунков фотографирует город со смотровой площадки; Граф мечется в лабиринте (сняли начальный кадр, середину и конец – Граф в окружении детей выбирается из лабиринта).

21 сентября – экскурсия заканчивается, Граф хочет убежать от Горбункова, но тот его догоняет; у аптеки ждут двое (Григорий Шпигель и Леонид Каневский). Между ними происходит следующий диалог, который перводится закадровым голосом диктора: «Ну где же он?» – «Спокойно, должен прийти». – «Пароль старый: «Черт побери? А он точно с теплохода «Михаил Светлов»?» – «Нам сообщили так». – «Но теплоход через час уйдет». – «Заткнись». И вот тут герой Леонида Каневского выдает иноземное ругательство, которое состоит из 73 букв. Вот оно: «Поркомадоннадиум бестопербакокастеладимем бранасхимаринчесарвест-итхамдураля». Переводчик переводит его коротко: «Простите, погорячился».

Как мы помним, герой Каневского в фильме был с обнаженным торсом. О том, почему он снимался именно так, сам Каневский вспоминает следующее:

«Знаменитый портной «Мосфильма» Затирко сшил мне роскошный серый костюм с искрой. Я надел его с белой рубашкой, вышел. Гайдаю понравилось: «Красота!» Но тела-то не видно – а вообще-то я достаточно смуглый для юга… Гайдай загорелся: «Давай посмотрим!» И я снял этот роскошный костюм, надел белые брюки и вышел практически голым. Гайдай был в восторге: «Это лучший костюм Затирко!»

В Баку все мы жили в одной гостинице. После съемок ходили гулять по городу, вместе ужинали… А местные буквально носили на руках, угощали нас шашлыками и вином.

Сытые и довольные, глубокой ночью мы расходились по номерам. Но спать не всегда удавалось. Вот в три часа ночи – стук в дверь. Никулин: «Ты спишь? Я вспомнил потрясающий анекдот! Ты послушай!» Приходилось вставать и слушать… Уже тогда Юрий Владимирович обожал анекдоты и в любую секунду был готов выдать по поводу… Жизнь казалась сплошным праздником…»

Съемки в Баку длились до 27 сентября, после чего группа вернулась в Москву. 3 октября съемки возобновились уже на «Мосфильме»: в 9-м павильоне снимали следующие эпизоды: Горбункова приводят в аптеку; Горбунков теряет сознание; Горбункову накладывают гипс с бриллиантами (это, естественно, бижутерия); Горбунков уходит из аптеки.

На следующий день снимали того же Горбункова в каюте капитана теплохода «Михаил Светлов». Горбунков, показывая на гипс, вопрошает: «Ну, что это такое?» – «Ничего особенного – обыкновенная контрабанда», – отвечает капитан. Горбунков бьет себя гипсом по голове. Капитан его успокаивает: «Что вы так, Семен Семеныч, спокойно. Выпейте», – и наливает в рюмку коньяк. «Я не пью», – отказывается Горбунков. Но капитан настойчив: «Читали в «Неделе» отдел «Для дома, для семьи»? Врачи рекомендуют: успокаивает нервную систему, расширяет сосуды. Пейте». Горбунков опрокидывает рюмку. Потом вновь возвращается к разговору о гипсе: «Товарищ капитан, но что же мне теперь делать?» – «А ничего. Отдыхайте, танцуйте, веселитесь. Только прошу вас, о контрабанде никому ни слова». – «Но меня же будут спрашивать, что с рукой?» – «А вы говорите: поскользнулся, упал, закрытый перелом, потерял сознание, очнулся – гипс». Горбунков повторяет слово в слово. «Правильно, – хвалит его капитан. – А про это я сообщу куда следует». (Кстати, по поводу «куда следует»: в съемочной группе работал консультант от КГБ – В. Прокопенко.)

21 октября состоялся худсовет объединения по отснятому материалу. Как обычно, приведу отрывки из некоторых выступлений:

Соколовская: «Роль Мордюковой решена неинтересно. Слишком сгущены краски. Это выбивается из стиля эксцентрической комедии. Плющ слишком много, и она монотонна… Очень пластичен Миронов, обаятелен Никулин, интересен Папанов…»

Леонов: «Мордюкова, мне кажется, просто не все хорошо делает. Надо весь материал с ней проверить…»

Скиданенко: «Материала много, и он интересен. Трудно определенно сказать режиссеру, что надо резать. Беготню по тупику Миронова необходимо сократить. Мордюковой много, но где ее подрезать – трудно сказать. Слишком много закрывания замков в квартире Шефа. Проезд на рыбалку тоже можно подрезать…»

Э. Рязанов: «Картина получается, стало много смешного, но у меня ощущение, что затянуто все, почти каждый эпизод. Не очень мне нравится сцена на пароходе, где поют Миронов и Никулин (Горбунков пел под гитару кусочек «Песни про зайцев», этот эпизод из фильма вырезали. – Ф. Р.). Зритель еще к этому не готов. Сюжет должен развиваться стремительно, идти быстро к арбузной корке. Надо сократить гида и метания Миронова по лабиринту… История с Шефом не раскрыта…»

Л. Арнштам: «Материал детективного характера хорош, бытовой – хуже… Песня на пароходе мне не нравится. «Песня про зайцев» может звучать только в ресторане. Гид, конечно, не нужен. Лабиринт слишком длинный. Надо выбросить весь эпизод с девушкой-скрипачкой (этот кусок вырежут полностью. – Ф. Р.). Я оставил бы только историю в такси. Мордюкову надо сократить, проезды на рыбалку тоже. Слишком много возни с железякой и камнем на рыбалке. Нужно найти ритм картины…»

Л. Гайдай: «Сокращать, конечно, надо, но что? Тут надо подумать. Наверное, надо сократить Никулина на пароходе. Короче, предстоит серьезный монтаж…»

А вот отрывки из другого заседания худсовета – уже от 26 ноября:

А. Столпер: «У меня радостное настроение. Материал меня настораживал, картина же получилась очень интересной. Чувствуется, что ее делали талантливые люди: это чувствуется в каждом кадре. То, что делает Миронов, – удивительно. В стриптизе Светличной, к сожалению, этого не хватает. Вряд ли у нас в Союзе есть еще такой режиссер, поэтому попытки Гайдая уйти от этого жанра – преступны, на мой взгляд.

Некоторые вещи в фильме все же настораживают, несмотря на общее прекрасное впечатление. К ним относятся:

1. Образ Плющ. В ней не хватает изысканного гротеска. Получилась бытовая сатира, и здесь Гайдай проигрывает, он здесь чуть-чуть провинциален… если бы не было последнего кадра, завершающего стриптиз – танца Мордюковой.

2. Семья Горбункова. Здесь тоже видна эта же линия. Видимо, это идет от Никулина – здесь он работает на прозаических тонах.

Однако такие сцены, как проход мальчика по воде, танец Мордюковой, погоня – делают картину блестящей…»

Агранович: «Мне очень понравилась картина. Безумно смешная. Наш кинематограф давно такого не видел. Это огромный шаг вперед по сравнению с предыдущей картиной Гайдая…»

Емельянов: «Мне очень понравился фильм. Но есть замечание: много лабиринта, песня Никулина могла бы быть богаче – настоящим шлягером. Понравились мне все актеры, меньше всех Мордюкова, но она не портит фильма…»

Биц: «Картина очень понравилась. Думаю, что ничего не надо переделывать. Понравилась мне и Светличная. Картина снята прекрасно, великолепна музыка. Могу поздравить режиссера и группу с блестящей картиной…»

Э. Рязанов: «Картина отличная, большого мастера. Помимо того что фильм прекрасен по своей сути, он еще великолепно оформлен и подан, продуманы до мелочей подробности…

Мне не очень нравится номер Миронова на пароходе – это чисто вставной номер. Пробеги Миронова в лабиринте – длинноваты. Жаль мне, что нет кадра, когда вертолет подцепляет автомобиль…»

Л. Гайдай: «Хочу поблагодарить всех за высокие слова, а также всю съемочную группу, которая работала со мной…»

25 декабря «Бриллиантовой руке» дали 1-ю группу по оплате, причем перевес оказался не таким уж и большим – всего четыре голоса (за 1-ю группу проголосовали 10 человек, за 2-ю – 6). В тайном голосовании участвовали: Ю. Бондарев, Г. Егиазаров, Г. Александров, В. Ордынский, Ю. Райзман, В. Тихонов, Ю. Карасик, Б. Кремнев и др.

Согласно бухгалтерским документам, Юрий Никулин был удостоен самого большого гонорара из всего актерского коллектива, занятого в фильме, – 5188 рублей (вторым был Анатолий Папанов, которому выдали на руки 2288 рублей). Отметим, что это был самый большой гонорар Никулина в кино за всю его предыдущую карьеру.

«Бриллиантовая рука» вышла в прокат в июне 1969 года и принесла его создателям феноменальный успех: фильм посмотрело рекордное количество зрителей – 76 миллионов 700 тысяч (на 16 тысяч больше, чем «Кавказскую пленницу»). Советская пресса встретила фильм восторженно, о нем положительно отзывались как центральные издания, так и периферийные. Например, З. Боровая в газете «Полярная правда» (номер от 3 июля) писала: «С отличным настроением сделан фильм. Жизнерадостно, ярко, весело, широко. Сочные краски, музыка, милые забавные песни – все это создает определенный настрой! Картина оставляет очень хорошее впечатление…»

Однако были в огромном потоке восторженных рецензий и критические, которые сейчас (когда время справедливо расставило все по своим местам) читать особенно интересно. Приведу некоторые из этих рецензий. Например, некто Л. Кройчик в воронежской газете «Молодой коммунар» (3 июля) таким образом припечатал фильм к позорному столбу:

«Бриллиантовая рука» снята как фильм-пародия. Пародия на детектив. К сожалению, пародийно выглядят в фильме лишь некоторые формальные приемы (заставки, титры, редкие мизансцены). Что же касается содержания, то слишком уж оно безраздумно.

О ком фильм? О контрабандистах? Но они выглядят в комедии столь убогими и примитивными, что их и в расчет-то можно не принимать. Об отечественных прожигателях жизни? Но они словно сошли с карикатур пятнадцатилетней давности. О ретивых доброхотах из домового комитета? Но эти персонажи слишком эскизны и не занимают в фильме большого места…

Сатирик всегда идет чуточку впереди общества, помогая ему – обществу – увидеть себя со стороны, заставляя общество, хохоча, засучивать рукава и браться за дело… «Бриллиантовая рука» не только не открыла ничего нового, она и прежние-то наши недостатки так добродушно изобразила, что волей-неволей начинаешь думать, а не заключена ли вся мудрость суетного нашего века в железобетонной формуле «Дворник – друг человека»?

Л. Гайдай собрал в «Бриллиантовой руке» под свои знамена талантливых актеров. Но ни А. Папанову, ни А. Миронову, ни Ю. Никулину, ни С. Чекану, ни Н. Мордюковой, ни С. Светличной играть в фильме, по существу, нечего. А играть-то что-то надо. И тогда на помощь приходят нелепые жесты, ужимки, пошловато звучащие фразы. И тогда уже не удивляешься тому, что один жулик говорит второму: «Имеется строение с буквами «эм» и «жо»… что полураздетая «гурия» кричит истерично: «Не виноватая я! Не виноватая я!», что песенка о зайцах оказывается заглушенной столь любимой комедиографами пьяной дракой.

Комедия «Бриллиантовая рука», конечно, во многом уступает предыдущим фильмам Леонида Гайдая».

А это уже отрывок из заметки режиссера М. Розовского, которая появилась на страницах «Советской культуры» 6 мая («Что сказал бы Аристотель»):

«Никулин смешон всегда, когда сам этого желает. Это общеизвестно. Но в «Бриллиантовой руке» смешными хотят быть все. Анатолий Папанов иногда даже слишком. Но всеобщая безудержная веселость требует от актеров полной свободы самовыражения, и мы, помня о том, что им, бедным, не так уж часто дозволяют показывать свои фейерверки на нашем экране, поймем их законные стремления. Особенно ярок Андрей Миронов, который легко, свободно и артистично демонстрируя свое мастерство, способствует подтверждению неумолимо правильной аристотелевской мысли: мы верим, что его Граф – настоящий подлец…

Неудачна ресторанная драка, в которой пародийный элемент не ощущается, а песенка, которую поет Семен Семеныч с ресторанной эстрады, не очень заслуживает, чтобы ее пели с эстрады, даже ресторанной… Гайдай давно закончил комическую школу с хорошими оценками… И зритель будет ждать от него теперь комедии высокой, то есть такой, в которой… была бы большая гражданская мысль и сокровенная духовность».

«Бриллиантовая рука» вознесла Юрия Никулина на небывалую высоту популярности. Он в те годы был настоящим национальным кумиром, любое появление которого – на улице, в кино, в цирке – вызывало бурю восторга у людей. Об этом же пишет в своих дневниках за октябрь 1969 года и коллега Никулина Борис Бабочкин:

«Сейчас по телевидению был вечер Юрия Никулина – какая прелесть! Никакой рисовки, никакого нажима и какой превосходный и счастливый талант! Насколько это милее Райкина, который очень талантлив, но какое все вымученное, напряженное. Никулин как песенку напевает. Завидую его простой, непретенциозной популярности, «народности», ровности его таланта…»

Отметим, что в том же 1969 году на экраны страны вышли еще два фильма с участием Никулина: полнометражная детская картина «Новенькая», в которой он сыграл роль Евгения Ивановича, и телефильм «Семь стариков и одна девушка», где состоялось возвращение на экран знаменитой троицы ВиНиМор. Инициатором этого возвращения стал режиссер Евгений Карелов, который однажды уже снимал Никулина – в своей дебютной картине «Яша Топорков» (1960), в роли Проши.

В новом фильме троица хотя и не занимала значительное место, однако все равно играла существенную роль. По сюжету она осуществляла ограбление инкассатора, а главные герои – старики – ее преследовали и задерживали. Кстати, главным нападающим – человеком, который наносил инкассатору удар кирпичом по голове, – был именно герой Юрия Никулина. Съемки в этом фильме заняли у актера всего несколько дней. Так, 15–16 октября 1968 года снималась драка стариков с троицей ВиНиМор – съемка велась во дворе дома № 5 на Хавской улице в Москве (у метро «Октябрьская»), 17 октября сняли эпизод у ресторана, где троица нападает на инкассатора (сцену снимали на проспекте Вернадского), 21 октября сняли сцену, где троица следит за стариками на стадионе, а 25-го – эпизод погони за троицей на автомобиле «Волга». Таким образом, съемочных дней у троицы (а значит, и у Никулина) было всего пять.

Премьера фильма по ЦТ состоялась 16 марта 1969 года.

В 1970 году Ю. Никулина наградили Государственной премией РСФСР в области искусства.

Однако не все коллеги лауреата относились к нему с должным почитанием. Например, его партнер по троице Евгений Моргунов так отозвался на присуждение Никулину Госпремии РСФСР:

«Никулин ходил по Комитету кинематографии РСФСР и оформлял документы на получение Государственной премии. Но не было там ни имени Гайдая, ни Вицина, ни Моргунова, ни Бровина, ни одного из членов съемочной группы. Никулину дали эту премию. Он получил ее один. И для меня это… Когда я сказал об этом, Никулин на меня обиделся. Но если человек становится, как говорится, по ту сторону ворот, то для меня уже не существует основы для общения…»

Отмечу, что проницательному зрителю, внимательно смотревшему фильмы с участием троицы, уже тогда было видно, что каждый в этом союзе живет сам по себе. Друзей там не было, так как каждый стремился вылезти за счет другого. Но как жаль, что эти отношения выплеснулись за рамки сценической площадки.

После «Бриллиантовой руки» Никулин еще один раз снялся у Гайдая – в «12 стульях» (1971) сыграл роль дворника Тихона. Роль была небольшая, хотя до этого, как мы помним, Никулин у своего векторного «слуги» всегда снимался в главных ролях (целых шесть фильмов!). Но в этом случае все вышло иначе. Правда, в 1972-м Гайдай захочет пригласить именно Никулина на главную роль (царь Иван Грозный) в свою комедию «Иван Васильевич меняет профессию», но тот будет занят – он уедет в большую гастроль с цирком за границу. Та же история произойдет и три года спустя – с фильмом «Не может быть!», где Никулину предназначалась роль отца невесты в третьей новелле. Короче, после «12 стульев» ни в одном фильме своего векторного «слуги» наш герой больше не снимется.

Самое интересное, в отличие от Гайдая, который тогда не сумел найти для Никулина главной роли в своем новом фильме, другой знаменитый комедиограф – Эльдар Рязанов – наоборот, такую роль для нашего героя нашел. Отметим, что он еще 1965 году мечтал снять Никулина в роли Юрия Деточкина в «Берегись автомобиля», утвердил его на роль, но цирк увез актера в длительные зарубежные гастроли. Рязанов отправился жаловаться самому министру кинематографии Алексею Романову, но тому не понравился сценарий, и он отказался помогать картине.

В итоге новая встреча Рязанова с Никулиным произошла только через шесть лет, когда судьба свела их на съемках фильма «Старики-разбойники», где артист сыграл роль следователя прокуратуры Николая Сергеевича Мячикова. По сюжету, начальство хочет отправить его на пенсию, но он сам этого категорически не хочет и, чтобы продемонстрировать свою нужность, идет на авантюру – по совету своего друга Валентина Петровича Воробьева похищает из музея бесценную картину, с тем чтобы самому потом ее и найти.

Фильм вышел на экраны страны 10 августа 1972 года и был тепло принят публикой. В прокате он занял 11-е место, собрав на своих сеансах 31,5 млн зрителей.

21 августа на экраны страны вышел еще один фильм с участием Юрия Никулина, правда, там он уже играл роль второго плана. Речь идет о картине «Телеграмма» Ролана Быкова, где герой нашего рассказа сыграл роль Федора Федоровича.

3 января 1973 года свет увидела еще одна лента с участием Никулина – «Точка, точка, запятая…» (роль папы главного героя). Снял ее режиссер Александр Митта, уже однажды снимавший Никулина – в фильме «Друг мой, Колька!» (1961).

Тем временем в 1971 году Никулин с семьей наконец-то переехал из коммунальной квартиры в отдельную. Читатель вправе удивиться: ведь к тому времени Юрий Никулин был уже признанным кумиром миллионов людей и вроде бы не должен был ни в чем нуждаться – в том числе жить в отдельной квартире. Однако надо учитывать то время – его населяли в большинстве своем скромные люди. Причем не только в низах общества, но и на верхних его этажах. И Юрий Никулин был из этого числа – великих скромников, которых сегодня в тех же «верхах» вы уже почти не встретите. Сегодня люди как раз рвутся «наверх», чтобы покончить со своей скромностью и, что называется, «упаковаться» по полной программе. А выдающийся советский клоун Юрий Никулин долгие годы жил в коммуналке и мог бы жить в ней и дальше, если бы не случайность. Какая? Вот как он сам вспоминал об этом:

«До пятидесяти лет я жил в коммуналке. Никуда не писал и ничего не просил потому, что четверть цирковых артистов даже прописки не имели, как сказал легендарный управляющий «Главцирка» Бардиан: «В цирк советская власть еще не пришла». А у нас было целых две комнаты на меня, жену, сына и маму жены, которую у меня язык не поворачивался называть тещей, только – Марья Петровна. Она, между прочим, получала сто тридцать рублей в архитектурном издательстве, а я – 98, и она нам помогала.

Меня, как цирковую знаменитость, направили в горком партии выбивать кооператив для работников цирка. К человеку по фамилии А. М. Калашников. Он бумаги принял и спросил: «И вы, конечно, тоже в кооперативе этом?» – «Нет, у меня есть где жить, две комнаты, правда, в коммунальной квартире. Да кооператив я и не потяну». – «Да что вы мне рассказываете?! Две комнаты! У заслуженного артиста РСФСР?» – «Ну и что?»

Алексей Максимович Калашников не поверил, в мою коммуналку явилась комиссия и придирчиво проверила каждый квадратный метр. Убедившись, что я не соврал, Калашников предложил мне поселиться в доме, где булочная, на углу Большой Бронной и Малой Бронной. Но тут взбунтовалась моя жена Таня. Почти все другие комнаты нашей коммуналки занимали ее родственники, и жене было жалко их бросать. В числе прочих там проживал ее дядя – брат репрессированного наркома Карахана (Лев Карахян (Караханян) в 1927–1934 годах занимал пост заместителя наркома иностранных дел СССР, потом был полпредом СССР в Турции. – Ф. Р.). Его не арестовали, но устроиться на работу он никуда не мог и жил тем, что растил на своей даче в Валентиновке клубнику и возил продавать. Я долго убеждал жену переехать, но сдалась она только при условии, чтобы я, раз у меня так хорошо получилось, позаботился о всех остальных. За три года я это задание выполнил».

Отмечу, что следом за квартирой на нашего героя свалилась еще одна награда – в 1973 году ему присвоили звание народного артиста СССР. А вот его партнер по клоунскому дуэту – Михаил Шуйдин – этого звания так и не удостоится и будет довольствоваться другим – народного артиста РСФСР, которое ему присвоят в 1980 году.

Вообще следует отметить, что руководители страны, кроме Сталина, цирк любили. Например, Н. Хрущеву очень нравилась интермедия «Сценка на лошади» в исполнении Карандаша, Никулина и Шуйдина. Он так смеялся, что едва не выпал из директорской ложи. Л. Брежнев стал более внимателен к цирку после того, как его дочь Галина вышла замуж за артиста цирка Евгения Милаева (это случилось в самом начале 50-х). В итоге в конце правления Брежнева (в 1979 году) звания Героев Социалистического Труда получили сразу трое цирковых артистов: сам Милаев, клоун Михаил Румянцев (Карандаш) и дрессировщица львов Ирина Бугримова.

Сам Генсек в цирк иногда захаживал. Однажды с ним тоже произошел забавный случай. Перед его приходом была дана команда: пока Брежнев не сядет – свет в зале не выключать. Высокий гость пришел в кабинет директора, и они стали выпивать. Так засиделись, что прозевали начало представления. Пошли в зал, и в тот момент, когда Генсек шел по ступенькам, вдруг выключили свет. И Брежнев от неожиданности с шумом рухнул на пол. Свита тут же бросилась его поднимать, в зале начался шум, и свет вновь врубили. К счастью, все обошлось. И для Генсека, и для рабочего, который выключил рубильник.

В те годы Никулин и Шуйдин продолжали царствовать на цирковой арене, исполняя как свои старые (проверенные временем) клоунады, так и новые. Среди последних назовем одну – «Телевизор». В те годы телевидение уже шагнуло практически в каждый советский дом, поэтому эта тема была весьма популярной. Сюжет у клоунады был следующий.

Шуйдин садился на стул и включал воображаемый телевизор, по которому начиналась трансляция хоккейного матча «Спартак» – ЦСКА (дерби этих команд вызывало наиболее повышенный ажиотаж среди спортивных болельщиков). В это время на манеж выходил Никулин, который бесцеремонно сгонял Шуйдина со стула, садился в него сам и переключал телевизор на другой канал – там начинался популярный телесериал «Семнадцать мгновений весны» (из динамиков доносилась песня «Мгновения» в исполнении Иосифа Кобзона). Однако Шуйдин тут же возвращал себе стул и вновь переключал телевизор на хоккейную трансляцию.

Но Никулин не унимался: он переносил воображаемый «ящик» к краю манежа, усаживался на последний и вновь переключал на «Мгновения». Шуйдин в ответ уносил телевизор на прежнее место, на что Никулин реагировал фразой: «Штирлица уносят!» В конце концов, после того как Никулин в очередной раз возвращал себе телевизор, Шуйдин выносил на манеж огромную кувалду и вдребезги разбивал «ящик» – как говорится, ни себе, ни людям. Но клоунада на этом не заканчивалась и переходила в свою новую фазу – поэтическую.

Никулин с помощью манипуляции руками «собирал» телевизор, превращая его в небольшой и компактный аппарат с антенной. После чего снова включал сериал. А когда Шуйдин вновь выбегал на манеж с кувалдой, уменьшал телевизор до такого состояния, что он умещался у него в… ладошке. И таким образом – приложив глаз к ладошке как к подзорной трубе – Никулин уходил с манежа под музыку «Мгновений», оставляя своего партнера в недоумении, а зрителей в восторге.

Тем временем в 1974 году Никулин вернулся к драматическим ролям в кино. Как помнит читатель, первым из режиссеров, кто сделал это, был Лев Кулиджанов («Когда деревья были большими», 1962). В 1965 году это же сделал и Андрей Тарковский, пригласивший нашего героя на роль монаха Патрикея в картину «Андрей Рублев» (1966, 1971).

В 1974 году то же самое сделал Сергей Бондарчук, доверив Никулину роль солдата Некрасова в фильме «Они сражались за Родину». Отмечу, что Бондарчук еще в начале 60-х собирался снять его в картине «Война и мир» – в роли капитана Тушина, но цирк опять встал поперек. Он же не отпустил актера на съемки фильма Бондарчука «Ватерлоо», где Никулин должен был сыграть английского офицера. В свете этих фактов невольно задаешь себе вопрос: сколько же прекрасных ролей в кино потерял наш герой из-за работы в цирке?! Впрочем, при этом не стоит забывать, что работа на манеже была для него главным смыслом его жизни.

Следующим режиссером, кто решился пригласить знаменитого клоуна Юрия Никулина на драматическую роль в кино, оказался ленинградский режиссер Алексей Герман. В фильме «Двадцать дней без войны» артисту было предложено сыграть главную роль – фронтового журналиста Лопатина (прототипом его послужил писатель Константин Симонов, по книге которого под названием «Из записок Лопатина» и должен был сниматься фильм). Однако против этой кандидатуры выступили многие деятели на киностудии «Ленфильм», посчитавшие это издевательством – приглашать на такую роль клоуна.

Впрочем, сомневался и сам Никулин, который считал, что роль эта явно не его. Он посчитал, что не имеет ничего общего с образом Лопатина, который содержит в себе автобиографические черты Константина Симонова. Даже просьба его старого приятеля писателя Израиля Меттера не отказывать Герману не смогла переубедить актера, и, когда режиссер позвонил ему в Москву, он честно ему признался, что Лопатиным себя не видит: «И стар я, и по темпераменту другой. Да и вообще, мне хочется сняться у Гайдая» (речь идет о фильме «Не может быть!», который должен был начать сниматься в декабре 74-го). Но Герман, который никого, кроме Никулина, в этой роли не видел, сделал вид, будто не расслышал его слов, и сообщил, что вечером выезжает в Москву для встречи.

В день приезда режиссера в цирке шел прогон новой программы, поэтому встретить режиссера на вокзале Никулин никак не мог. Но Герман не обиделся и вместе с женой – сценаристкой Светланой Кармалитой – пришел в цирк. Говорят, когда Светлана посмотрела на то, что вытворяет на сцене клоун Никулин, удивленно спросила у мужа: «И это твой Лопатин?» Далее послушаем рассказ самого Ю. Никулина:

«После прогона мы с Германом поехали ко мне домой. Пили чай и говорили о будущем фильме. Говорил в основном Герман. Страстно, взволнованно, убежденно, эмоционально. Его черные, большие, умные и немного грустные глаза в тот вечер меня подкупили. Алексей Герман рассказывал, что и сам Константин Симонов одобряет мою кандидатуру на роль Лопатина.

Как это произошло, до сих пор не пойму, но к половине второго ночи мое сопротивление было сломлено. Усталый, чуть раздраженный, мечтая только об одном – как бы скорее лечь спать, – я согласился приехать в Ленинград на кинопробы…»

Стоит отметить, что Никулин был не единственным претендентом на роль Лопатина. Кроме него, на роль пробовались еще два актера: Анатолий Солоницын и Николай Волков, но их пробы были слабее никулинской. Вот и Симонов, увидев их, согласился с выбором Германа, а Никулина пригласил к себе домой и долго беседовал с ним о Лопатине.

Именно мнение Симонова сыграло решающую роль на худсовете, где решалась судьба кандидатов на роли. Большинство членов худсовета высказалось против Никулина, упорно видя в нем комика. Они так и говорили: «Он же клоун! Ну, какой из него Лопатин!» Но после того, как стало известно, что кандидатуру Никулина одобрил сам «родитель» Лопатина, претензии были сняты. Правда, только частично. Разрешая запускать фильм с Никулиным, члены худсовета оставили за собой право остановить съемки в любой момент – как только убедятся, что актер со своей ролью не справляется.

2 января 1975 года худсовет студии утвердил Никулина, а четыре дня спустя он написал заявление в «Союзгосцирк», где просил дать ему отпуск без сохранения содержания до 15 июня. Как написал артист: «Я – бывший фронтовик, прошедший всю войну, и мой моральный долг перед Родиной в юбилейном году сыграть роль советского офицера».

Только разрешилась проблема с Никулиным, как возникла новая – с Аллой Демидовой, которая должна была сыграть возлюбленную Лопатина. Здесь все вышло диаметрально противоположным образом: худсовет был «за», а вот Симонов – против. Герман пускал в ход все свое красноречие, чтобы убедить писателя в неправильности его позиции. Режиссер говорил: «Мне нравится Демидова. Они с Никулиным именно та пара, которая здесь нужна. Москвичка, интеллигентка, заброшенная войной в эти азиатские края, – это будет так пронзительно». Симонов в ответ повторял свое категорическое «нет».

Как выяснится позже, всему виной был… внешний вид Демидовой. В прическе и гриме она стала похожа на бывшую жену Симонова Валентину Серову, жизнь с которой оказалась для писателя настолько драматичной, что он не хотел об этом вспоминать. В итоге пришлось вызывать на пробы нескольких популярных актрис. Среди них были: Зинаида Славина, Татьяна Васильева-Ицыкович, Алиса Фрейндлих, Лариса Малеванная, Людмила Зайцева, Людмила Гурченко. Именно последняя в итоге и была утверждена на роль Нины Николаевны. Хотя Герман делал это, что называется, со скрипом. И от самой актрисы этого не скрывал. Он ей так и сказал: «Вы нормальная драматическая актриса, тут никаких открытий не будет. Жаль, мне видится только Демидова. Но автору она не по душе… Ну ничего, все будем строить вокруг Никулина. С тобой будет работать наш второй режиссер, он отлично это умеет. Проба у тебя так себе. Я там подрезал, кое-что подсобрал…»

В середине января съемочная группа приехала в город Джамбул Казахской ССР. Здесь вскоре должны были начаться съемки фильма, но они встали под угрозу срыва. Дело в том, что к приезду киношников ничего не оказалось готово: нет ни вагонов военного времени, ни паровоза. Герман срочно телеграфировал об этом Симонову, который немедленно связался с казахским ЦК КПСС. Там пообещали помочь, стали звонить в Джамбул, но замдиректора фильма почему-то решил, что звонки эти связаны с угрозой каких-то неприятностей, и к телефону не подходил. К счастью, длилось это недолго, и недоразумение было улажено.

Съемки начались 22 января 1975 года в естественном интерьере – в поезде времен войны, которому предстояло ездить по железнодорожной ветке 300 километров туда и обратно. Работа в тот день выдалась нервная. Сначала едва не разругались Герман с оператором Валерием Федосовым. Последний стал тянуть одеяло на себя, командовать на площадке, указывать Гурченко и другим актерам, как себя вести в кадре, куда встать. Герман терпел это недолго и сказал оператору следующее: «Валерий, я два года придумывал это кино, у меня уже все решено. А у тебя в голове никакого кино нет, есть только желание командовать. Если так, забирай свои вещи, и расстанемся». Оператор оказался человеком понимающим, больше с тех пор одеяло на себя не тянул, и вообще они потом стали с Германом друзьями.

Где-то в середине дня «сорвалась» Гурченко, которая в глубине души таила обиду на Германа – за его слова о том, что он в нее не верит. В тот день актриса никак не могла сыграть рыдания так, как ее просил режиссер (а ему хотелось, чтобы в этом эпизоде рыдания Гурченко были похожи на уродливые рыдания английской актрисы Сары Майлз из фильма «Работник по найму»), чем здорово злила Германа. Когда после нескольких дублей у нее так и не получилось зарыдать по-майлзовски, режиссер остановил съемку: «Вот видите, не можете простого… Давайте в кадр Юрия Владимировича, а с вами завтра попробуем еще раз». Гурченко расстроилась, ушла в свое купе и заперлась в нем, чтобы никого не видеть.

Л. Гурченко вспоминала: «Фильм «Двадцать дней без войны» – это моя любовь и нежность к Юрию Владимировичу. Нас намеренно поместили рядом, купе к купе, чтобы мы привыкали друг к другу. Ведь мы же играем любовь, да еще какую! Ни в одной своей роли Ю. В. на экране любовь не изображал, и это ему предстояло впервые. Ровно через неделю нашего купейного соседства я уже знала все повадки и привычки своего необычного партнера: как спит, как носом свистит, как пукает. Утро начиналось с громкого затяжного кашля. Если судить по тому, что он любит есть, то он очень дешевый артист. Самое любимое блюдо – макароны по-флотски. Еще котлеты и растворимый кофе. За стенкой я слушала его любимые песни с патриотической тематикой или песни, которые под гитару исполняют барды…

После того как сняли первый материал, режиссер объявляет: «Будем снимать любовную сцену, лежа, голыми, как весь мир снимает, ничего особенного». И тут я посмотрела на лицо Никулина… Этот поезд, зима, обледенелые окна, в шесть утра стакан растворимого кофе, грим, в семь уже выезжаем. После кофе стук в дверь, я знаю, что это Ю. В., открываю. В обледенелом коридоре стоит в майке, в длинных трусах, с полотенцем через плечо. Я говорю: «Что с вами?» Он: «Будем приучать друг друга к своему телу. Я – первый»…»

В течение почти трех недель (с 22 января по 12 февраля) длилась джамбульская экспедиция. Это была поистине адова работа: съемки велись при минусовой погоде в неотапливаемых вагонах. Группа дико злилась на Германа за это (ведь ему предлагали снимать эти эпизоды в павильонах «Ленфильма», но он хотел, чтобы в кадре все выглядело достоверно), но поделать ничего не могла – нарушать производственную дисциплину было нельзя. Юрий Никулин оставил о тех днях следующие воспоминания:

«Ну что за блажь! – думал я о режиссере. – Зачем снимать эти сцены в вагоне, в холоде, в страшной тесноте? Когда стоит камера, нельзя пройти по коридору. Негде поставить осветительные приборы. Нормальные режиссеры снимают подобные сцены в павильоне. Есть специальные разборные вагоны. Там можно хорошо осветить лицо, писать звук синхронно, никакие шумы не мешают. А здесь шум, лязг, поезд качает». Иногда, так как наш эшелон шел вне графика, его останавливали посреди степи, и мы по нескольку часов ожидали разрешения двигаться дальше. День и ночь нас таскали на отрезке дороги между Ташкентом и Джамбулом.

Ни о чем, кроме фильма, с Германом говорить было нельзя. Он не читал книг, не смотрел телевизор, наспех обедал, ходил в джинсовых брюках, черном свитере, иногда появлялся небритый, смотрел на всех своими черными умными и добрыми глазами (доброта была только в глазах) и упорно требовал выполнения его решений. Спал он мало. Позже всех ложился и раньше всех вставал. Актеров доводил до отчаяния.

– Юрий Владимирович, – говорила мне с посиневшими от холода губами Гурченко, пока мы сидели и ожидали установки очередного кадра, – ну что Герман от меня хочет? Я делаю все правильно. А он психует, нервничает и всем недоволен. Я не могу так сниматься. В тридцати картинах снялась, но такого еще не было. Хоть вы скажите что-нибудь ему.

А я пытался обратить все в шутку. Не хотелось мне ссориться с Алексеем Германом, хотя внутри я поддерживал Гурченко и считал, что так долго продолжаться не может… Помню, после шести-семи дублей я возвращался в теплое купе. Гурченко смотрела на меня с жалостью и говорила:

– Боже мой, какой вы несчастный! Ну что же вы молчите? Вы что, постоять за себя не можете?

А я постоять за себя могу, но для этого мне необходима убежденность, а тут я все время сомневался, вдруг Герман прав. От съемок я не испытывал никакого удовольствия и радости. Возвращался после каждой съемки опустошенным и не очень-то представлял, что получится на экране. В первые же недели я сильно похудел, и мне ушили гимнастерку и шинель.

Алексей Герман накануне съемок крупных планов говорил мне:

– Юрий Владимирович, поменьше ешьте, у вас крупный план.

В столовой со мной всегда садилась жена Германа (сценаристка Светлана Кармалита. – Ф. Р.) и следила, чтобы я много не ел, а мне есть хотелось…

Спустя год я понял, что обижался на Алексея Германа зря. Увидев на экране эпизоды в поезде, с естественными тенями, бликами, с настоящим паром изо рта, с подлинным качанием вагона, я понял, что именно эта атмосфера помогла и нам, актерам, играть достоверно и правдиво…»

Вспоминает А. Герман: «Ненависть ко мне группы была беспредельная… Ванны нет, помыться негде, сортиры такие, что лучше не вспоминать, холод пронзительный – вагон я нарочно выстудил, иначе не избежать фальши в актерской игре. Вместо одного мальчика, с которым была в кадре Гурченко, их понадобилось пятеро: дети ночью сниматься не могли, быстро уставали, нужно было их менять…

Помню, какое ликование было в группе, когда меня оплевал верблюд. Я по его глазам уже видел, что он полон враждебных чувств и готовит какую-то гадость, но думал, что верблюд плюется вперед, и поэтому уходил от него вбок, а он как раз вбок и плюется. Так он меня достал: поднял губу и обдал с головы до ног зеленой зловонной пеной. Прервать съемку я не мог, потому что велась она на переезде, который специально для нас освободили всего на полчаса, поэтому, смердя, как навозная куча, продолжал репетировать, а потом попросил всех в вагоне спрятаться в своих купе, пока я пробегу к себе, чтобы переодеться. Одежду еле потом отстирал…»

Знаменитый монолог летчика (Алексей Петренко) группа снимала 26 часов (!) подряд. Актер выматывался, но спать не уходил и беспрекословно выполнял все указания режиссера, поскольку видел, что и другие участники съемок находятся не в лучших условиях. Например, у оператора Федосова от резиновой прокладки видоискателя вокруг глаза образовалось черное несмываемое пятно. В итоге кадр они сняли за три дубля. Два оказались в браке, третий войдет в картину.

13 февраля съемки перебазировались в Ташкент, где снимались следующие эпизоды: улицы старого города; у дома Ксении; у дома Клавы; у дома Нины; заводская улица; у театра; окраина Ташкента; цех завода. Последний эпизод (он снимался в марте) выдался самым сложным, поскольку одна массовка насчитывала пять тысяч человек. По словам самого А. Германа:

«Когда пришло время снимать заводской митинг, я почувствовал, что не хватает какого-то эмоционального удара. Я видел сцену во всех подробностях: уже был найден подходящий цех, уже Симонов созвонился с узбекским ЦК и договорился, что для нас его остановят, уже варили стальные конструкции, на которых должна была разместиться осветительная аппаратура, уже завозили саму эту аппаратуру, уже приехал оператор Анатолий Заболоцкий, чтобы помогать Федосову, снимая лица в самой толпе. Все готовилось к этой невероятной по сложности съемке. До сих пор не могу понять, как мы, маленькая слабосильная группа, смогли с ней справиться. Это был поистине подвиг Светланы, Виктора Аристова, Бориса Молочника, Инны Мочаловой – они сумели собрать, одеть, подготовить к съемке пять тысяч человек.

А у меня сцена не складывалась. И тогда я попросил нашего директора привезти мне из Ленинграда женский духовой оркестр. Эскин без промедления доставил его самолетом. Я еще не думал, что эти женщины войдут в картину, но, когда их увидел, понял, что место им в кадре. Их одели, репетировать с ними необходимости не было, они уже были готовы к съемке.

Мы совершенно не представляли, как сумеем справиться с пятитысячной массовкой. Сниматься люди не хотели, платили им сущие копейки, пришли все, да еще в воскресный день, только потому, что их обязали по парткомам и завкомам. На съемке всегда что-то не готово: в ожидании начала приходится стоять, париться в одежде по четыре-пять часов, уборных нет. На выходах стоит милиция – чтобы не разбегались. Как сказать этим людям, чтобы они застыли. Если хоть один из пяти тысяч, назло нам, помашет рукой или вдруг подпрыгнет, вся гигантская проделанная работа насмарку.

Вышел Никулин – Лопатин. В рядах всеобщий восторг. Его любят, обожают, но как серьезного актера ни за что не хотят воспринимать. Мы в полном отчаянии – что делать? Обратиться с пламенной речью, чтобы люди поняли важность происходящего? Речам давным-давно никто не верит – мы бы ничего не добились. И тогда я попросил включить через все динамики имевшуюся у нас в тонвагоне запись «Вставай, страна огромная». Ударила музыка, и случилось чудо. Люди стали другими, изменились выражения лиц. Они застыли. Можно было снимать один, другой, третий дубль, средние и крупные планы. Никогда, ни в одной из моих картин не возникало на съемке такого удивительного, приподнятого, святого состояния…»

В Ташкенте группа пробыла до 1 апреля, после чего отправилась в третью экспедицию – в прибалтийский Калининград. Однако съемки там только начались, как из Ленинграда пришло сообщение, что худсовет студии требует заменить Юрия Никулина на другого актера. Оказывается, на «Ленфильме» успели посмотреть отснятый в Джамбуле и Ташкенте материал и остались им недовольны. И больше всего нареканий заслужил именно Никулин: говорили, что он вялый, немужественный в роли офицера-фронтовика. Германа вызвал к себе директор студии В. Блинов и категорически потребовал: «Либо ты меняешь Никулина, либо, даю слово коммуниста, в этой профессии тебе не работать. Тебе ведь и самому Никулин не нравится – ты же его всегда со спины снимаешь». Но Герман категорически отказался менять исполнителя главной роли. Тогда его вызвали в Госкино. Ситуацию усугубляло еще и то, что единственный влиятельный человек, который мог заступиться за режиссера и актера, был Симонов, но он, как назло, в те дни был в экспедиции по Северному морскому пути и застрял где-то в Карском море. Поэтому Герману пришлось отдуваться в одиночку. Надо отдать ему должное, он и в Госкино не струсил. И повторил там то же, что и в кабинете директора студии: «Никулина менять не буду».

К счастью, вскоре в Москву вернулся Симонов и поставил последнюю точку в этом споре, взяв сторону режиссера. Писатель заявил: «Когда речь идет о фигурах исторических, решать Госкино; но когда речь идет о Лопатине, решать мне – это мой герой, я его выдумал».

Экспедиция в Калининграде продолжалась. Там сняли эпизод, когда во время бомбежки рушится жилой дом и под ним оказываются погребены десятки людей. Лопатин, вместе с другими, пытается вручную разобрать завалы, откуда еще слышатся стоны раненых, но многотонные глыбы камней не хотят поддаваться усилиям людей. Лопатин садится на землю и, обхватив голову руками, плачет от горя.

Между тем тучи над съемочной группой так и не рассеиваются. Отстав от Никулина, руководство студии теперь вменяет в вину Герману и его коллегам низкую производительность труда. 22 мая директор студии В. Блинов подписывает приказ следующего содержания:

«Съемочная группа фильма «Двадцать дней без войны» работает неудовлетворительно, план в полезном метраже с начала производства выполнен на 70 %, имеется перерасход в сумме 98,8 тысячи рублей. Во многом это связано с плохой организацией съемок, с низкой производительностью труда на съемочной площадке. Приказываю: за плохую организацию Герману А. и директору картины Эскину Ф. объявить выговор. Отменить экспедицию в Мурманск, перенести съемки в павильон недоснятой натуры…»

Вначале съемочную группу покидает Никулин: вместе с цирком он отправляется на зарубежные гастроли. Группа доснимает эпизоды без его участия в Калининграде, после чего возвращается в Ленинград. Здесь с 7 июля по 3 августа идет монтаж фильма. С 4 августа съемки возобновляются, но опять без Никулина: по рекомендации врачей он отправляется в отпуск. Врачи предписали ему полуторамесячный отдых, но так долго он отдыхать не может – производственный план съемок уже не просто горит, а полыхает. Поэтому с 8 сентября Никулин вынужден вновь выйти на съемочную площадку. И хотя он снимается по три дня в неделю, киношники и этому неслыханно рады. Но 9 октября съемки снова приостановлены, но уже из-за болезни сразу двух актеров: Никулина (у него врачи обнаружили невроз сердца) и Николая Гринько (он играл Вячеслава).

27 октября Никулин вновь выходит на съемочную площадку, хотя чувствует себя неважно. В тот день и на следующий снимали объект «квартира Ксении». Затем неделю группа находилась в простое. 3 ноября была снята «заводская улица». С 4 по 16 ноября снова был простой. Никулин пишет заявление, где просит о следующем: «Прошу назначить съемки не ранее 10 ноября, так как съемка в объекте «квартира Вячеслава» требует большого эмоционального и нервного напряжения и есть опасение, что это может повлиять на художественную сторону съемки, а также повлечь за собой вновь ухудшение состояния моего здоровья». Актеру идут навстречу: съемку «квартиры Вячеслава» назначают на 17–19 ноября. Закончились съемки фильма в конце декабря.

Согласно финансовым документам, за участие в этом фильме актерам были выплачены следующие гонорары: Ю. Никулин – 6600 руб., Л. Гурченко – 3150 руб.

23 марта готовый фильм был представлен на суд дирекции «Ленфильма». Ничего хорошего присутствующие про него не сказали. Зато было сказано много плохого. Говорилось, что лента позорит «Ленфильм», что люди, которые в ней показаны, могли только проиграть войну, что военные картину не примут.

2 апреля фильм смотрели члены Главной сценарно-редакционной коллегии Госкино и тоже были не в восторге от увиденного, сделав аж 20 (!) замечаний. Не понравилось им следующее: неуклюжая фигура Лопатина в исполнении Юрия Никулина, некрасивость его возлюбленной (Людмила Гурченко), убогие интерьеры (хотя речь шла о военном времени), грязь на улицах и т. д. и т. п. Но особенно возмутил цензоров ночной разговор Лопатина с летчиком-капитаном (Алексей Петренко) в поезде, где летчик рассказывает свою полную драматизма историю о том, как ему изменила жена. Монолог летчика длился более пяти минут и впоследствии будет назван одним из лучших в отечественном кинематографе. Однако цензоры заставили Германа сократить его чуть ли не вдвое. Именно тогда председатель Госкино Ф. Ермаш изрек историческую фразу: «Ну, что же, товарищи, обсудим масштабы постигшей нас катастрофы». А его зам Павленок выразился еще более конкретно: «Ну, что же, надо поздравить «Ленфильм» с картиной о людях, проигравших Великую Отечественную войну».

Заметим, что и Константину Симонову тоже многое в фильме не понравилось. А потом его «наставил» на путь истинный главный режиссер БДТ Георгий Товстоногов. Как вспоминает А. Герман:

«Вечером Симонов со своей женой Ларисой Жадовой, на мое счастье, пошел в театр к Товстоногову. Тот спросил: «Как фильм?» – «Что-то получается, что-то не получается, – ответил Симонов. – Надо еще поработать». А Товстоногов со всем своим штабом за два дня до этого посмотрел картину, и она ему очень понравилась. И он начал кричать на Симонова и проорал на него до двух часов ночи, что в конечном счете было тому приятно: ведь речь шла о том, что он сделал замечательную картину. На следующий день опять то же стечение обстоятельств и опять ор до двух часов ночи.

Об этих ночных криках мне из соседней комнаты по телефону рассказывала Дина Морицевна Шварц, давний мой доброжелатель и, может быть, человек, оба раза спровоцировавший эти скандалы. Короче, в понедельник на студию Симонов пришел уже немного другим человеком. На сцене митинга даже прослезился, засморкался, а когда зажегся свет, сказал: «Раньше, по сути, у меня была одна картина – «Живые и мертвые». Теперь их две». Слово не воробей. Оно было сказано…»

17 мая в Госкино состоялся просмотр исправленной версии фильма. На ней присутствовал «просвещенный» Симонов. Когда Ермаш после фильма изрек фразу «Тяжелый случай», Симонов ему ответил: «Да, картина тяжелая, но хорошая». Ермаш удивился (он-то помнил, что Симонову тоже фильм сначала не очень нравился), после чего подписал приказ о приемке картины. Однако ее мытарства на этом не закончатся. Спустя месяц фильму дадут 2-ю категорию и промаринуют на полке целый год. На широкий экран «Двадцать дней без войны» выйдут 1 мая 1977 года, да и то малым тиражом. В родной стране лента в те годы так и не удостоится каких-либо призов, зато будет отмечена на Западе: в мае 77-го, стараниями секретаря Союза кинематографистов СССР Александра Караганова (того самого, сын которого в наши дни прославился очередной попыткой десталинизировать российское общество), фильм будет показан в Париже и удостоится престижной премии Жоржа Садуля.

Но вернемся к Юрию Никулину.

Помимо «20 дней без войны» он во второй половине 70-х записал на свой счет еще две картины: «Приключения Травки» (1977; клоун Чичимари) и короткометражный фильм «Тут, недалеко…» (1979; главная роль – приезжий).

В 80-е годы за Никулиным значились всего две киноленты: т/ф «Не хочу быть взрослым» (1982; клоун на ТВ) и «Чучело» (1984; главная роль – дедушка Лены Бессольцевой). Последний фильм снял режиссер Ролан Быков. Еще одна лента в кинобиографии нашего героя из разряда трудных (в этом же ряду «Андрей Рублев» и «Двадцать дней без войны»).

«Чучело» повествовало о детской жестокости, которая медленно, но явно распространялась в советском обществе на волне его капитализации (последняя взяла старт еще во времена хрущевской «оттепели»). Поэтому в «верхах» у фильма была масса противников, которые не желали, чтобы подобные ленты появлялись на свет, будоража умы советских граждан. Быков стоял на иной позиции: он считал, что надо бить во все колокола, привлекая к этой теме внимание миллионов. Короче, ленту долго мурыжили на предмет ее выхода в свет. Спасло ситуацию то, что фильм появился на свет в переходный период: после смерти Л. Брежнева в 1982 году советская система двинулась в сторону реформ и сторонники последних отвоевали право на то, чтобы «Чучело» увидело свет. На дворе стояла середина 1984 года. Два года спустя картина была удостоена Государственной премии СССР.

Что касается работы Никулина в цирке, то в 1982–1984 годах он исполнял обязанности главного режиссера Московского цирка на Цветном бульваре. В качестве клоуна он уже не работал, поскольку их дуэт с Шуйдиным распался из-за тяжелой болезни последнего. 24 августа 1983 года Шуйдин скончался (чуть раньше – в марте – из жизни ушел еще один клоун – Михаил Румянцев, или великий Карандаш).

В том же 1983-м за использование служебного положения в корыстных целях арестовали директора «Союзгосцирка» А. Колеватова, и на его место прочили Никулина. Однако тот отказался, сославшись на то, что у него нет высшего образования. На самом деле ему просто не хотелось идти в эту клоаку, уже достаточно сильно пронизанную коррупцией. Ведь по делу Колеватова «тягали» в прокуратуру и самого Никулина, пытаясь уличить его в том, что он дарил подарки бывшему директору «Союзгосцирка» с корыстной целью – выторговать себе определенные привилегии. Поэтому Никулин попросту испугался, что следующим после Колеватова в тюрьме может оказаться и он сам. Однако, отказавшись от поста главы «Союзгосцирка», артист принял другую административную должность – пост директора родного Московского цирка, который он занял в 1984 году.

Как уже отмечалось выше, на этот пост претендовал другой знаменитый советский клоун – Олег Попов, который считался более титулованным цирковым артистом, чем Никулин. Кроме того, что Попов был широко известен во всем мире и являлся одним из официальных символов советского цирка, у него был опыт руководящей работы – он долгие годы был художественным руководителем различных клоунских групп. Никулина же административная работа всегда тяготила. Однако именно его в итоге назначили директором Старого цирка. Что стало поистине кровоточащей раной для Попова. Он и до этого, мягко говоря, недружелюбно относился к Никулину (впрочем, как и тот к нему), а после этого назначения их вражда лишь усугубилась. Много позже, уже проживая в Германии, Попов так будет отзываться о Никулине:

«Никулин клялся в дружбе, вот есть совместные фотографии… Я хотел юбилей 60-летний праздновать у него в цирке, а там обвалился потолок в кассе. Но при чем здесь касса? А выступать собирался по пригласительным билетам, никто ничего бы и не продавал. Не цирк же рухнул, мало ли что где обвалилось! Короче, сказал – ну спасибо, пошел в цирк на Вернадского, где меня с удовольствием приняли…

Никулин же партийный! Ему все двери были открыты. А я в цирке куда больше него разбираюсь. Я все здесь знаю! У меня опыт какой… Но без партийности никуда… Вот ему все и доставалось…

Вот почему я, человек, который всю жизнь прославлял Москву, рекламировал ее, до сих пор не почетный гражданин Москвы? Отвечу. Никулин дружил с Лужковым и что-нибудь про меня да нашептал. Зависть – такая штука…»

Что тут можно сказать? Зависть между великими артистами является естественным атрибутом звездных взаимоотношений – тут ничего не попишешь. А вот по поводу партийности Никулина можно сказать следующее. В партию он вступил в тяжелое для страны время – во время войны, когда был на фронте. Было это в 1943 году. А на фронте у коммунистов были только две «привилегии»: первыми подниматься в атаку и первыми быть расстрелянными врагом при попадании к нему в плен. Это уже потом, в мирные годы, членство в КПСС действительно открывало перед людьми многие двери. Например, в 70-е годы туда хлынул поток карьеристов, мечтавших с помощью членства подняться по карьерной лестнице. Уже очень скоро, в момент развала СССР, эти люди дружными рядами будут эту партию покидать и даже проклинать, поскольку теперь уже это станет выгодно для продолжения карьерного роста. Например, среди таких партийцев можно назвать имена таких деятелей, как Егор Гайдар, Анатолий Чубайс, Владимир Познер, Николай Сванидзе – люди, которые свое членство в КПСС никогда не вспоминают добрым словом, а даже наоборот. Но дальше всех пошел известный режиссер Марк Захаров, который в 1991 году сжег свой партбилет перед телекамерами – потому, что теперь он стал ему только в тягость.

Юрий Никулин ни в чем подобном никогда замечен не был, поскольку свой партбилет получил в лихую годину, а не как карьерный карт-бланш. Так что он был коммунистом иного помола.

В середине 80-х благодаря стараниям Никулина, которому удалось уговорить тогдашнего Председателя Совета министров СССР Николая Рыжкова, были выделены значительные денежные средства на постройку нового цирка (26 миллионов долларов). В начале 90-х полностью обновленный цирк на Цветном бульваре вновь открыл свои двери для зрителей (отметим, что от прежнего в нем осталась только одна комната, в которой когда-то раздевались… клоуны, – гардеробная номер десять).

В 1990 году Ю. Никулину было присвоено звание Героя Социалистического Труда.

Примерно в те же годы рядом с Никулиным появилась женщина, которую вскоре прозвали «злым гением цирка». Это была эквилибристка Виктории Виклюк (у нее был собственный номер – эквилибр на лестнице). Известный актер С. Садальский по этому поводу рассказывает следующее:

«Эта дама обладала очень средним актерским талантом. Ее номер на перше проходил почти не замеченным публикой. Но гипнотическим воздействием на Юрия Никулина она обладала безмерно. Ее знал и боялся весь цирковой актерский мир. Она снимала с гастролей, повышала ставки… За семь лет пребывания в Москве ей был оплачен самый лучший люкс гостиницы «Арена». Никулину каждый день внушалось: «Я, и только я – твоя жизнь. Меня не будет – ты умрешь». Доходило до смешного: в гастрольное турне по Америке Виолетта Виклюк была оформлена как личный врач Никулина. Вседозволенность «гипнотизерши» делала ее все злобнее и злобнее. Она стала завидовать славе самого маэстро, искренне полагая, что если уберет худрука цирка, то это место займет сама…

Подслушивая, подсматривая, делая магнитофонные записи разговоров Никулина, она собирала материалы против великого артиста, который, наверное, ее любил. Если хотите…

Коллектив цирка от беспредела Виктории был в шоке. Чтобы как-то оградить Юрия Никулина, Миша Седов, коммерческий директор, собирает собрание. Пришли все, кроме героини и великого маэстро. Главный дирижер и старший кассир, артисты и пожарники единогласно решили собранием удалить «раковую опухоль». Народный артист всего Советского Союза, услышав о таком решении, сдался.

Вскоре после собрания, утром, тремя выстрелами убивают в собственном подъезде Мишу Седова (трагедия произошла в 1993 году. – Ф. Р.). Чудом осталась жива его дочь, которая задержалась на три секунды в квартире.

Убийцы не найдены.

Лишившись своей доли в московском кооперативе на улице Лесной и звания первой леди цирка, Виолетта сидит в своей скромной севастопольской квартирке и прокручивает соседям компроматы на своего недавнего покровителя. И, к счастью, соседи не верят ни одному плохому слову о своем «великом клоуне»…»

А вот как об этой же женщине вспоминал иллюзионист Игорь Кио:

«Никулин никогда не претендовал на положение «командира». Вообще не был властным человеком… Но потом у меня сложилось впечатление, что он вошел во вкус, когда новый цирк построили. И влиянию бывал подвержен – особенно женскому. Особенно старалась одна дама, выдававшая себя за экстрасенса…»

Виклюк действительно выдавала себя за человека, обладающего экстрасенсорными способностями, хотя многие в это не верили. Вот как, например, отзывается о ней еще один работник цирка – дрессировщик обезьян Азиз Аскарян:

«Эту даму я знаю очень давно. Виктория Виклюк ничего из себя не представляла. У нее был очень слабый номер, и с ним она практически не выступала. Ей как-то удавалось годами сидеть на репетиционном периоде и ни за что получать деньги. Ко всему прочему Виклюк в цирке выделили две комнаты, а также люкс в гостинице «Арена», в котором жил ее муж Костя. Обманным путем Вика влезла в доверие к Юрию Никулину и постоянно твердила ему, мол, только ей под силу вылечить его от всех болезней. А если ее не будет рядом, он загнется. Аферистка хвасталась наличием каких-то четырех специальных дипломов и тем, что обладает сверхэкстрасенсорными данными.

На самом деле эта горе-лекарша пичкала Юрия Владимировича какими-то снадобьями – то ли транквилизаторами, то ли снотворным. Она всегда обедала с ним и незаметно бросала в чай сильнодействующие таблетки. После них Никулин находился в полубредовом состоянии и постоянно спал – либо на диване в своем директорском кабинете, либо в ее гримерной. Пользуясь его беспомощным состоянием, самозванка вытворяла с ним, что хотела. А однажды при всех заявила: «Не быть мне Виклюк, если я не стану Никулиной! Вот посмотрите!»

Однако самое время послушать саму виновницу скандала – Викторию Виклюк. Вот ее рассказ:

«В середине 80-х меня с моим мужем Костей вытащила в Москву жена знаменитого клоуна Карандаша (Михаила Румянцева) Тамара Семеновна. В те годы мы работали с оригинальным номером в Батумском цирке – эквилибристика без страховки на металлических шестах-першах. Такие трюки до сих пор никто в мире не выполняет. Не поверите, в пятьдесят лет во мне было всего 45 килограммов. Я легко порхала на высоте…

Юрий Владимирович очень ценил наш профессиональный дуэт. Незаметно подружились. Я старалась быть рядом с ним, помогать. Я стала исполнять функции личной секретарши, превратилась в крепостную при великом человеке. И Юрий Владимирович отвечал взаимностью. Он так во мне нуждался, что на какое-то время я поселилась в гардеробной при его кабинете. На тумбочках спала. А Костя ночевал в обычном номере гостиницы «Арена». Так и привыкли. Вот тогда-то и пошли слухи о нашей любовной связи. Никулин даже квартиру не мог нам выбить, так боялся сплетен…

Многие думали, что я его любовница. Как же, с утра до вечера вместе! На самом деле он очень сильно любил только Карандашиху – замечательную женщину, жену Михаила Румянцева. Как она говорила, так все и получалось. И Татьяна, жена Юры, об этой связи знала. Мне же Юрий Владимирович был признателен лишь за душевную поддержку. Потому что был очень одиноким человеком. Любил раскладывать замусоленными картишками пасьянс – убивал время. Он даже кушал больше у нас, в цирке, в их дом друзья не приходили…

Юрий Владимирович сам ходил по магазинам, семьянином был отличным. А жена сидела дома и ничего не делала. Не следила за ним, не ухаживала. Никогда ничего, кроме пельменей, не готовила. Да еще попивала! И в таком состоянии бродила ночью по квартире. Никулин, конечно, не спал, боясь, что она забудет выключить газ…

Интриги против меня с мужем устраивали постоянно. Однажды на гастролях в Америке наш шест намазали вазелином. Юрий Владимирович, узнав про это, очень ругался.

А однажды меня едва не отравили прямо в никулинском кабинете. Напустили ночью какой-то газ. Специалистами установлено, он был из разряда отравляющих. Меня еле откачали в реанимации…

В самом начале 90-х мы с Юрием Владимировичем создали совместную фирму «Ника» – она должна была вести строительство дома с квартирами для цирковых артистов и шикарными офисами. Никулин осуществлял лишь номинальное руководство, а директорствовала я. На семидесятилетие Юрия Владимировича в декабре 1991 года Лужков подарил ему «вечный пропуск» в мэрию: огромный такой муляжик. Что самое интересное – действительный! На полном серьезе я брала его и спокойно проходила к любому чиновнику. Доход от аренды площадей планировался в 60 миллионов долларов в год! Неудивительно, что против меня ополчился директор-распорядитель цирка Михаил Седов, который заправлял всеми цирковыми финансами. С помощью интриг ему удалось от меня избавиться. Угрозы по телефону от бандитов звучали каждый день. Пришлось бежать из Москвы. В результате фирму закрыли, дом прибрали к рукам люди из московского правительства. А самого Седова убили в 1993 году…»

Убийство Седова наглядно продемонстрировало, что криминальные щупальца, опутавшие тогда уже всю страну, добрались и до цирка. Собственно, криминал стал активно проникать в него еще в советские годы – в 70-е, когда капитализация советского общества начала стремительно набирать свои обороты. Именно тогда коррупция в цирковых верхах достигла весьма внушительных масштабов (и даже «дело Колеватова» не смогло ее сильно потревожить). За взятки в цирке делалось многое: принимались новые артисты в цирковые коллективы, выбивались престижные гастроли, давались места в программах и т. д. Однако именно после развала СССР в деле криминализации цирка начался форменный беспредел. Впрочем, как и во всех других областях жизни общества, с головой окунувшегося уже не в советский социализм-капитализм, а в бандитский капитализм эпохи Бориса Ельцина. Те смутные времена правления этого деятеля не зря назовут «лихими» – лихостью тогда стали промышлять очень и очень многие.

Что касается Юрия Никулина, то он во всех этих «смутных» делах старался не участвовать, сосредоточившись на одном: пытался внести луч света в это темное царство. Например, он согласился вести на ТВ передачу «Белый попугай», в которой знаменитые люди развлекали многомиллионную аудиторию, рассказывая анекдоты. Правда, учитывая то, что тогда творилось в стране – развал экономики, инфляция, разгул бандитизма и другие «прелести» постсоветского жизнеустройства, – этот «Попугай» в глазах многих людей выглядел диковато: этакой птицей, которая пыталась развеселить обитателей чумного барака. Но именно за это тогдашняя власть ценила Юрия Никулина: за то, что не лезет в политику и пытается отвлечь людей от ужаса происходящего. Ему простили даже то, что он в отличие от многих бывших советских знаменитостей не участвует в кампании по охаиванию советского прошлого. Например, бывшие советские кинематографисты подрядились рассказывать ужасы о советском кинематографе, писатели – о советской литературе, музыканты – о советской музыке и т. д. Никулин мог бы с таким же успехом начать «клепать ужастики» о советском цирке, но он этого не сделал, за что ему большое спасибо.

Итак, ельцинская элита оценила позицию Никулина, который не встал к ней в оппозицию. Впрочем, он всегда был вне политики, за что, собственно, и снискал себе любовь миллионов. Несмотря на то что при всех режимах он был всячески обласкан властями, ему каким-то чудесным образом удавалось сохранять дистанцию и не приближаться к власти настолько, чтобы люди расценили это как лизоблюдство. Вот и в ельцинские годы власть всячески восхваляла Никулина, водила вокруг него хороводы, но простые граждане не воспринимали это как признак некой прогибаемости великого артиста перед новыми хозяевами жизни. Короче, грязь к Никулину не приставала (в отличие от большинства его коллег, авторитет которых в постсоветские годы в глазах широкой общественности резко упал, поскольку все их гнилое нутро слишком явно вылезло наружу).

В декабре 1996 года в цирке на Цветном бульваре прошло торжественное празднование 75-летия Ю. Никулина. На это мероприятие пришла практически вся элита страны во главе с премьер-министром России В. Черномырдиным. Он и произнес первую здравицу, после чего подарил юбиляру необычную скульптурную композицию, которая теперь будет венчать фронтон цирка. После этого к имениннику потянулись с поздравлениями буквально все организации и службы столицы. Среди них были и летчики, и солдаты, и ветеринары, и кулинары, и т. д. К концу этого шествия вся ложа Никулиных была усыпана розами…

Между тем в интервью газете «Совершенно секретно» в январе 1997 года Ю. Никулин признался:

«Про меня уже врут, пишут: «великий клоун». Это про меня. Но какой «великий», когда клоуны были лучше меня. Леня Енгибаров вобрал в себя многое великое, что полагалось нашему веку. Да, мы были хорошими клоунами, добротными клоунами. Но популярным меня сделало кино. Публика видела во мне Балбеса, и я публике подыгрывал. Я не считал Балбеса отрицательным героем, я его любил: странного, неунывающего, добродушного. Когда предлагали играть предателей или шпионов, я отказывался…»

На момент этого интервью в живых оставались двое великих советских клоунов: Юрий Никулин и Олег Попов. Как уже говорилось, отношения между ними нельзя было назвать безоблачными. Кстати, и в смерти Никулина некоторые его коллеги до сих пор усматривают «след» Попова. Каким образом?

Дело в том, что в июле того же 1997 года Никулину внезапно стало плохо, и он обратился к врачам. По свидетельству очевидцев, этому недомоганию предшествовал долгий и крайне неприятный для Никулина телефонный разговор с Поповым, который на тот момент покинул СССР и переехал жить в Германию. Якобы Попов в том разговоре заявил, что в скором времени место директора цирка на Цветном бульваре по причине слабого здоровья его руководителя станет вакантным и что он сам не прочь его занять. Именно после этого разговора у Никулина якобы разболелось сердце. Он позвонил своему давнему приятелю руководителю Московского Центра эндохирургии и литотрипсии Александру Бронштейну (они познакомились 12 лет назад) и попросил осмотреть его. Далее послушаем рассказ самого А. Бронштейна:

«Мы положили его в палату, сняли электрокардиограмму – и… ничего с ее помощью не обнаружили. Но сейчас есть другой способ диагностики – т. н. коронарография, которой у нас владеют блестяще. На следующий день ему эта коронарография была проведена. Когда мы увидели результаты, наступил шок.

У него сердце было закольцовано в три магистральных сосуда. Они были закрыты. Может быть, у него были веточки, которые снабжали сердечную мышцу, но что-то надо было с этими сосудами делать. И хотя бы один из них – немедленно открывать.

Может, и не надо было делать эту операцию. Но сколько бы он прожил – неизвестно. Неделю, две, три, месяц… Может быть, и больше. Этого никто не знает…

Многие мне советовали избавиться от Никулина как от пациента. Не брать на себя такую огромную ответственность. И я бы, наверное, прислушался к их словам, если бы был полностью уверен, что в другом месте его не потеряют…

Когда мы все это ему рассказали, он ответил: «Я остаюсь у Шурика, никуда я не пойду». То же самое сказала и Татьяна Николаевна: «Мы вам доверяем. Пусть он будет у вас».

Я ему объяснил, что ситуация сложная, что есть риск. Он дал мне расписку, что согласен делать операцию только у нас…

Но как только он лег на койку – все боли у него тут же прекратились. Он говорит: что со мной? Я – здоровый человек. У меня ничего не болит…

Может быть, тогда его и нужно было выписать? Не уверен. Это было бы нечестно. При той коронарографии, которая была у Никулина, ему нельзя было ступить и шагу. Он мог умереть прямо на улице, в цирке, на съемках – где и когда угодно, в любой момент…

Никулин пошел на операцию играючи. Это был вторник 5 августа. Погода была отличная, светило солнце. И он был абсолютно уверен, что это – так, детская игра.

Обычно такие операции длятся минут 20–30. Через бедренную артерию вставляется проводник. Проводник под контролем рентгена проходит сосуды сердца. По проводнику вставляется стент, который расширяет сам сосуд, и… собственно, все – на этом операция заканчивается. Наркоз в этом случае не дается, просто на нос кладется маска (чуть обезболивающая).

Он лег, хирурги раздули сосуд, ввели проводник… Все шло нормально. И вдруг, в самый последний момент, у него закрывается сосуд. И – останавливается сердце. Подспудно именно этого я и боялся…

Буквально в ту же секунду началась реанимация. Чаусс (доктор) стал делать непрямой массаж сердца. Благодаря тому что Никулин не толстый, нам удавалось давление держать на нормальном уровне, где-то 120–130. Но нижнее – было слишком низкое.

Все это длилось 30–40 минут. И в тот момент, когда мы уже раскрыли аппарат искусственного кровообращения и провели массу других процедур, у него пошел синусовый ритм. Сердце завелось.

И тогда мы решили довести начатую операцию до конца. Поскольку если мы не поставим стент, то обрекаем его на смерть.

Стент – это трубка, которая расширяет сосуд и через которую циркулирует кровь. Ставим стент – и сосуд уже не спазмируется, потому что он находится под воздействием этой трубы.

Так вот, оставшиеся манипуляции провели всего за пять минут. Операция была закончена. Но какой ценой! Ценой того, что в течение 30–40 минут больной находился в состоянии клинической смерти. И пострадали все органы – печень, почки, мозг…

Палата реанимации в эти дни превратилась в какой-то НИИ, в котором работало несколько групп специалистов. Руководителем консилиума стал академик Воробьев, профессора Вейн, Левин и Николаенко. А лечащие врачи – наш Семен Эммануилович Гордин и доктор Чаусс Николай Иванович – главный научный сотрудник Центра хирургии…»

Борьба за жизнь Никулина продолжалась 16 дней. И все эти дни центральная пресса чуть ли не ежечасно сообщала о состоянии здоровья любимого народом артиста. До этого ни один российский гражданин (со времен Сталина) не удостаивался такого внимания. Для спасения Никулина были предприняты беспрецедентные усилия: известнейшие специалисты страны находились рядом с ним днем и ночью, использовались лучшие в мире медикаменты и самая совершенная аппаратура. Однако чуда не произошло – 21 августа в 10 часов 16 минут утра сердце великого клоуна остановилось.

Похороны Ю. Никулина состоялись 26 августа. Панихида прошла в здании цирка на Цветном бульваре, и ее посетили главные лица страны, включая Президента России Б. Ельцина. В то же время десятки тысяч людей пришли к месту прощания, чтобы отдать последнюю дань уважения своему любимому артисту. Людская очередь была настолько огромной, что хвост ее протянулся по всему Цветному бульвару и свернул на Садовое кольцо.

Первые полосы всех газет в тот день вышли в траурных рамках, в соответствии с общим трауром были набраны и заголовки: «Умер смех», «Манеж опустел», «Единица доброты – один Никулин». Приведу отрывок из последней статьи, принадлежащей перу драматурга Григория Горина:

«Один человек очень точно сформулировал, что вот кончается XX век, кончается целая эпоха, и уходят люди, которые выполняли в ней данные Богом предназначения. Ушел со своей ироничной мудростью Гердт… Ушел с лиричностью и редкой способностью высказать чувства интеллигенции Окуджава… Ушел совершенно аристократический небожитель Рихтер… А Никулин предназначен быть воплощением доброты. И был им. С его уходом возникло щемящее чувство, что доброты осталось значительно меньше. Казалось бы, меньше на одного Никулина, но это так много!..»

Похоронили Ю. Никулина на Новодевичьем кладбище.

Сын Ю. Никулина – Максим – окончил журфак, долго работал на радио, затем на телевидении вел программу «Утро». Однако затем перешел на работу в дирекцию цирка на Цветном бульваре, который отныне носит имя его отца. У него два сына: старший Юрий (1986 года рождения) и младший – Максим (1990).

В конце октября 1997 года в центральной прессе появилось сообщение о том, что по инициативе сотрудников журнала «Ветры странствий», сибирских альпинистов и работников регионального центра МЧС одной из вершин саянского отрога Ергак-Таргак-Тайга дано имя Юрия Никулина. Ее высота – 1921 метр (год рождения Ю. Никулина).

Минуло почти полтора десятка лет, как нет с нами Юрия Никулина. Однако слово «нет» к такому человеку не применимо – он постоянно с нами. Телевидение регулярно крутит фильмы с его участием, они выходят на дисках, по радио звучат песни в его исполнении. А каждый, кто приходит в цирк на Цветном бульваре, имеет возможность лицезреть у входа бронзового Юрия Никулина, установленного 3 сентября 2000 года. Памятник создан скульптором Александром Рукавишниковым на пожертвования артистов цирка и его многочисленных зрителей. Композиция монумента проста: Никулин, в сценическом костюме, стоит на подножке кабриолета из горячо любимого народом фильма «Кавказская пленница».

Клоун с осенью в душе (Леонид Енгибаров)

Л. Енгибаров родился 15 марта 1935 года в Москве. Его отец (армянин по национальности) работал шеф-поваром в ресторане гостиницы «Метрополь», мать была домохозяйкой (родом из Тверской губернии). Жила семья Енгибаровых в деревянном одноэтажном домике в Марьиной Роще.

Прежде чем посвятить свою жизнь цирку, Енгибаров перепробовал несколько других профессий. Закончив среднюю школу в 1952 году, он поступил в Институт рыбного хозяйства. Однако проучившись в нем всего полгода, он перевелся в Институт физкультуры. В то время Леонид профессионально занимался боксом и к середине 50-х сумел достичь на этом поприще хороших результатов. На первенстве Москвы по боксу в сезоне 1952–1953 годов Енгибаров одержал 9 побед и потерпел одно поражение (от соперника из Львова). В итоге он занял 3-е место в своей весовой категории. Начав в 1952 году с 3-го разряда, он в 1954 году имел уже 1-й разряд по боксу.

И все же любовь к спорту в итоге отступила перед увлечением цирком, который в ту пору был одним из самых любимых видов искусства в Советском Союзе.

В 1955 году в Государственном училище циркового искусства открывается отделение клоунады, и Леонид принимает решение поступить на него. Его принимают. По мнению тех, кто видел Енгибарова в те годы, уже в училище четко определилась его творческая индивидуальность как коверного мастера пантомимы.

Закончив училище в 1959 году (отметим, что в его аттестате была всего лишь одна тройка по технике безопасности), Леонид отправляется в Ереван и поступает в труппу Армянского циркового коллектива. Он делает первые самостоятельные шаги на профессиональной цирковой арене. Стоит отметить, что, в отличие от большинства тогдашних клоунов, которые веселили зрителей с помощью стандартного набора трюков, Енгибаров пошел совершенно иным путем и, наверное, впервые стал создавать на арене цирка поэтическую клоунаду. Его репризы не ставили главной целью выжать из зрителя как можно больше смеха, а заставляли его думать, размышлять.

Отметим, что на дворе было время, которое благоволило к подобному (поэтическому) искусству – романтические 60-е. И хотя в недрах этого времени уже зарождались противоположные процессы, которые опрокинут романтизм 60-х вспять, однако в момент появления на манеже Енгибарова эти процессы еще не были столь заметны. Поэтому Енгибаров успел «хлебнуть» положенной ему славы, если не досыта, то с избытком. По словам Ю. Никулина:

«Когда я увидел его в первый раз на манеже, мне он не понравился. Я не понимал, почему вокруг имени Енгибарова такой бум. А спустя три года, вновь увидев его на манеже Московского цирка, я был восхищен. Он потрясающе владел паузой, создавая образ чуть-чуть грустного человека, и каждая его реприза не просто веселила, забавляла зрителя, нет, она еще несла и философский смысл. Енгибаров, не произнося ни слова, говорил со зрителями о любви и ненависти, об уважении к человеку, о трогательном сердце клоуна, об одиночестве и суете. И все это он делал четко, мягко, необычно…»

Что представляли собой миниатюры Енгибарова? Конечно, описывать их дело неблагодарное, их нужно видеть, однако все же попробую это сделать, чтобы читатель, не знакомый с творчеством этого замечательного артиста, имел хотя бы приблизительное представление о нем. Вот описание миниатюры под названием «Жажда».

В ней героя Енгибарова мучает сильная жажда, и он замечает на высоком постаменте кувшин с водой. Естественно, он пытается до него добраться, однако дается ему это не сразу. Он много раз карабкается на постамент, падает, вновь поднимается, и так несколько раз. Наконец ему удается достать кувшин, он бережно берет его в руки, мысленно уже предвкушая то мгновение, когда живительная влага утолит его страдания. Но в тот момент, когда он уже готов опорожнить кувшин, внезапно появляется маленькая девочка. Она подходит к нему и, показывая на кувшин, просит отдать его ей. И клоун не может ей отказать – отдает. После чего девочка садится в сторонке и начинает… поливать водой из кувшина свои песочные куличики, чтобы лучше лепились. Кульминацией этой сценки является то, как реагирует клоун на поступок девочки: он начинает… улыбаться. Вот почему довольно скоро за Енгибаровым закрепилось прозвище – «Клоун с осенью в душе».

Несмотря на то, что он был далеко не красавцем, однако характер имел обаятельный, поэтому всегда имел большой успех у женщин. Еще на последних курсах училища он женился на студентке театрального вуза Аде Шереметьевой, которая в отличие от него слыла красавицей. После завершения учебы они вместе покинули Москву, и Енгибаров уговорил ее стать его ассистентом – она выходила в его номерах в качестве «второго номера».

И все же все, кто наблюдал вблизи эту семью, отмечали разительную разность характеров молодых супругов. В итоге эти различия привели к тому, что Леонид и Ада расстались. Она потом вернулась к своей основной профессии (стала киноактрисой) и прославилась ролями в фильмах «Путь к причалу» (1962), «Молодо-зелено» (1963) и др. Повторно вышла замуж – за певца Анатолия Горохова (это он пел за кадром в мультфильме «Бременские музыканты»).

Но вернемся к Енгибарову.

В начале 60-х он тоже попробовал свои силы в кино. Вернее, впервые он это сделал еще в 1956 году, когда появился в крошечном эпизоде фильма «Коммунист», сыграв одного из бандитов, убивавших главного героя картины, которого играл Евгений Урбанский. Однако съемки в этом эпизоде были всего лишь развлечением для тогда еще студента ГУЦЭИ Енгибарова.

В 1962 году Леониду предложили сыграть в кино… самого себя. Режиссеры «Арменфильма» Генрих Малян и Левон Исаакян задумали снять фильм о цирковом клоуне и назвали его «Путь на арену» (1963). Картина была тепло принята зрителем и подняла популярность Енгибарова еще на одну ступеньку.

А спустя год после выхода картины на экран к артисту пришла и широкая международная известность. На Международном конкурсе клоунов в Праге в 1964 году Енгибаров получил 1-ю премию – Кубок имени Э. Басса. Это был ошеломительный успех для 29-летнего артиста, которого всего лишь несколько лет назад мало кто воспринимал всерьез.

Находясь в Праге, Енгибаров умудрился покорить не только жюри конкурса, но и десятки молодых чешек. В итоге одна из них стала его гражданской женой и родила ему дочь. Правда, до настоящего брака дело так и не дошло, так как чешка отказалась приехать в СССР, поскольку весьма негативно относилась к советской власти. А после событий августа 1968 года эта антипатия только усилилась. Поэтому тот роман так и закончился, не превратившись в нечто серьезное.

Чуть позже в числе любимых женщин Енгибарова появилась еще одна иностранка – полька Ядвига. Но и ей не удалось заставить Енгибарова жениться. Очевидцы вспоминают один показательный случай. Однажды Ядвига неожиданно приехала в Союз и, узнав, что Енгибаров на гастролях, отправилась прямиком в этот город. Когда она появилась в дверях гостиничного номера, где он сидел в компании друзей, все впали в транс. Все, но не Енгибаров. Он молча встал, ушел в свой номер и закрылся там. И польке пришлось ночевать у друзей артиста. В этом был весь Енгибаров – он не любил никакого давления в отношении себя, особенно если оно исходило от женщины. Даже в его гороскопе об этом сказано:

«Люди, рожденные 15 марта, испытывают определенные трудности в принятии решения, действительно ли они хотят связать свою жизнь навсегда с одним человеком, или же все-таки для них предпочтительнее остаться на холостяцких позициях. Достаточно часто отодвигают личную жизнь на второй план, предпочитая карьеру, так как не могут отказаться от удовлетворения своих потребностей, а главное – от своей горячо любимой свободы».

Конец 60-х годов можно считать достаточно плодотворным для творческой карьеры Енгибарова. Он с успехом гастролирует как по стране, так и за ее пределами (в Румынии, Польше, Чехословакии). Помимо цирка он выступает с «Вечерами пантомимы» на эстраде. Кроме этого, он пишет замечательную прозу (сам В. Шукшин называет его прекрасным писателем), которую публикуют журналы: «Волга» (1969, № 6), «Москва» (1970, № 8), «Урал» (1971, № 7) и др.

И, наконец, он снимается в кино у таких мастеров, как: Сергей Параджанов (фильм «Тени забытых предков», 1964), Ролан Быков («Айболит-66», 1967), Василий Шукшин («Печки-лавочки»), Тенгиз Абуладзе («Ожерелье для моей любимой», оба 1972). Помимо этого, выходят и два документальных фильма, рассказывающих о творчестве талантливого клоуна: «Знакомьтесь, Леонид Енгибаров» и «2 Леонид 2».

Тогда же, в конце 60-х, Енгибаров должен был покорить и Запад, но эта поездка сорвалась из-за интриг завистников. Вот как об этом вспоминал иллюзионист И. Кио:

«Первой «западной» страной Енгибарова должна была стать Федеративная Республика Германии. Немецкие импресарио ставили на Леню и уже позаботились о широкой рекламе. Я уверен, что, случись эта премьера, успех бы его ждал по масштабу не меньший, чем у Олега Попова в пятидесятые годы. Звезда Енгибарова взошла бы на международном небосклоне…

Программа для гастролей в ФРГ формировалась в каком-то городе, где некий завистник написал анонимку: мол, подвыпивший Енгибаров сказал, что еще не знает, вернется из ФРГ или нет. Этого оказалось достаточно для того, чтобы соврать немцам, будто Енгибаров болен, приехать не сможет, несмотря на все затраченные на рекламу деньги. На Запад его так никогда и не пустили…»

К началу 70-х Енгибаров по праву числился в числе лучших советских клоунов. Вообще те годы были богаты на «коверных». Достаточно назвать такие имена как: Михаил Румянцев (Карандаш), Юрий Никулин, Михаил Шуйдин, Олег Попов, Андрей Николаев, да тот же Леонид Енгибаров, чтобы понять – насколько богат был на таланты советский цирк.

Между тем любопытно взглянуть на эту проблему с точки зрения… астрологии. Большинство великих советских клоунов дали две астрологические команды (кстати, находящиеся в вечном антагонизме друг с другом): 1) Тигр-Лошадь-Собака 2) Бык-Змея-Петух. Назову эти имена: из первой команды – Михаил Шуйдин (1922, Собака), Олег Попов (1930, Лошадь), Андрей Николаев (1938, Тигр); из второй команды – Михаил Румянцев, он же Карандаш (1901, Бык), Борис Вяткин (1913, Бык), Юрий Никулин (1921, Петух).

Леонид Енгибаров принадлежал к иной команде (он родился в год Свиньи), поэтому стоит несколько особняком. Может быть, поэтому он и из жизни ушел раньше всех перечисленных выше коллег. А причины этого раннего ухода лежали в том числе и во времени, которое неумолимо надвигалось на страну. Речь идет о так называемой мелкобуржуазной конвергенции (разрядке), которая была начата Хрущевым в самом начале 60-х. С этого момента эстетические ориентиры в советском социуме постепенно стали меняться – с романтических на меркантильные. И на этом фоне существование такого клоуна-романтика, каким был Енгибаров, начинало выглядеть этаким недоразумением. Поэтому, если в романтические 60-е карьера Енгибарова шла в гору, то в следующем десятилетии – в практичные 70-е – она с этой горы покатилась вниз.

В 1971 году Енгибаров покинул Союзгосцирк, после того как его партнера и бывшего педагога по цирковому училищу Юрия Белова цирковые чиновники не выпустили вместе с ним на зарубежные гастроли. Однако были и другие причины, по которым Енгибаров ушел из Союзгосцирка – это интриги со стороны отдельных его коллег. Особенно добил его один случай, произошедший на гастролях.

Однажды в номер к Енгибарову постучали. Он открыл и увидел на пороге юную особу, которая назвалась его поклонницей и попросилась войти. Но он, уставший от внимания десятков таких юных девиц, не нашел ничего лучшего, как резко захлопнуть перед девушкой дверь. А та в ответ на это… разрыдалась. В этот момент из соседнего номера вышел коллега Енгибарова (известный, кстати, артист) и, увидев рыдающую навзрыд девушку, решил, что Енгибаров, проведя ночь с очередной поклонницей, потом грубо выставил ее за дверь. Артист немедленно пожаловался куда следует, и разразился скандал. Когда Енгибаров вернулся с гастролей, его обвинили в… изнасиловании. И ему стоило больших трудов доказать потом свою невиновность. Так что, уходя из Союзгосцирка, он хотел получить долгожданную свободу и навсегда распрощаться со своими завистниками.

Енгибаров создал эстрадный театр пантомимы и вскоре вместе с тем же Юрием Беловым выпустил в свет спектакль «Звездный дождь». Правда, затея с созданием театра далась ему нелегко: в Министерстве культуры встретили это начинание артиста с прохладцей. Когда он изъявил желание назвать свой коллектив «Театром Енгибарова», ему запретили это делать. «Какой еще может быть театр? – заявили ему. – Назовите просто ансамбль». На первых афишах он так и значился как ансамбль. Когда в газете «Советская культура» один из корреспондентов попытался написать восторженную рецензию на этот спектакль, его тут же одернули, сказали: «Эта тема сейчас нежелательна».

Между тем популярность Енгибарова у зрителей по-прежнему была высокой, он по праву считался одним из лучших цирковых артистов Советского Союза. В начале 1972 года с ним произошел случай, как нельзя лучше характеризующий отношение к нему простой публики. Леонид приехал на свою малую родину, в столицу Армении город Ереван, и пошел в родной для него цирк. В тот момент там уже шло представление, и, чтобы не мешать, Енгибаров тихонечко прошел в директорскую ложу и сел в углу. Однако кто-то из актеров узнал о его присутствии, и вскоре уже весь коллектив был оповещен об этом. Поэтому каждый из вновь выходящих на арену артистов считал своим долгом сделать приветственный жест в сторону директорской ложи. Это не укрылось и от зрителей, они стали шептаться между собой и все чаще оглядываться в сторону ложи. В конце концов инспектору манежа не оставалось ничего иного, как прервать представление и объявить на весь манеж: «Дорогие друзья! Сегодня на нашем представлении присутствует клоун Леонид Енгибаров!» Не успело стихнуть эхо этих слов под сводами цирка, как весь зал в едином порыве поднялся со своих мест и разразился оглушительными аплодисментами.

Артист был крайне смущен таким вниманием к своей персоне, но ничего поделать с этим уже не мог. Пришлось ему встать со своего места и выйти из темного угла на свет. Зрители продолжали горячо аплодировать, он пытался движением рук их унять, но у него, естественно, ничего не получилось. И тогда он, в благодарность за такую любовь, на ходу придумал пантомиму: раскрыв двумя руками свою грудную клетку, достал оттуда сердце, разрезал его на тысячи маленьких кусочков и бросил зрителям. Это было великолепное зрелище, достойное таланта замечательного артиста. Но, как покажет уже ближайшее будущее, эта пантомима окажется трагически пророческой: сердце Енгибарова и в самом деле вскоре разорвется на множество маленьких «кусочков». Но расскажем обо всем по порядку.

В июле того же 1972-го Енгибаров приехал в Москву. Тот месяц был отмечен небывалой жарой и засухой. В Подмосковье горели торфяные болота, и в отдельные дни воздух был таким, что в нескольких метрах от себя невозможно было увидеть человека. И в один из таких дней нашему герою стало плохо.

Последние часы знаменитого клоуна выглядели следующим образом. Вечером 24 июля он вернулся к себе домой в дом № 22-б в 19-м проезде Марьиной Рощи с концерта в Зеленом театре ВДНХ (этот дом принадлежал еще деду Енгибарова Адриану Артамоновичу Кудрявцеву, кроме этого, у него была еще кооперативная квартира на Рубановской улице, которую он получил год назад). Настроение у артиста было скверное – вот уже несколько дней он плохо себя чувствовал из-за ангины, которую переносил на ногах. Мать Антонина Адриановна приготовила сыну ужин, но тот от него отказался и даже не повернулся в сторону матери, когда она вошла к нему в комнату.

– Чем тебе помочь, сынок? – спросила обеспокоенная мать. – Может быть, вызвать врача?

– Ты мне поможешь, если уйдешь куда-нибудь сегодня, – ответил Енгибаров.

Зная характер своего сына, мать быстро собралась и ушла к подруге. Когда утром следующего дня, 25 июля, она вернулась назад, Енгибаров лежал на кровати в той же позе, в какой она его оставила вчера, причем еда на кухне так и осталась нетронутой. По тому, как сын вздыхал, Антонина Андриановна поняла, что его настроение так и не улучшилось. Беспокоить его расспросами женщина побоялась.

Ближе к вечеру сыну внезапно стало плохо, и он сам попросил мать вызвать «Скорую». Однако прибывшие вскоре врач и медсестра отнеслись к больному как-то легкомысленно – даже укол ему не сделали. Вместо этого врач в течение десяти минут допрашивал Антонину Адриановну о том, какими болезнями болел ее сын, как чувствовал себя накануне. Может быть, в этом был виноват и сам Енгибаров: когда пришли врачи, он уже малость оклемался и даже стал заигрывать с медсестрой, говорил ей комплименты.

Врачи уехали около шести, а два часа спустя Енгибарову вновь стало плохо. Мать снова бросилась к телефону. Но пока «Скорая» мчалась к их дому, артист попросил мать дать ему бокал холодного шампанского: дескать, полегчает. Видимо, ни он, ни мать не знали, что шампанское сужает сосуды. Вскоре ему стало плохо. Врач сделал укол, но было поздно – сердце клоуна остановилось. На часах было около восьми вечера. Енгибарову исполнилось 37 лет. В свидетельстве о смерти врачи записали: «хроническая ишемическая болезнь сердца». Матери артиста объяснили, что причиной кончины ее сына стал тромб, который образовался оттого, что Леонид вернулся с гастролей больным и продолжал репетировать с ангиной.

Свою версию смерти Енгибарова имеет артист Арчил Гомиашвили. Вот его слова:

«Смерть Енгибарова трагична. Думаю, довел его дружок-актер, ставший потом очень популярным. Енгибаров был искренним парнем, но ему почему-то казалось, что ему не хватает своей славы, и он тянулся к знаменитым людям, хотя сам был очень знаменитым. И он пил и кололся. В ту ночь они с дружком сильно выпили и, видимо, ширнулись. Утром Леня кого-то послал за молоком. Он хлебнул стакан, и тромб остановил его сердце. Я помню то страшное время, 72-й год, еще и потому, что как будто специально в городе было нечем дышать, вокруг Москвы горел торф…»

Рассказывает другой артист – Олег Стриженов:

«Однажды, когда я вернулся в Москву из очередной экспедиции в семьдесят втором году (Стриженов снимался во Львове в фильме «Земля, до востребования!» – Ф. Р.), раздался звонок Юры Белова, работавшего режиссером у Енгибарова в коллективе:

– Олег Александрович, приготовьтесь…

– Что случилось?

– Леня умер.

Вскакиваю в машину, мчусь на квартиру к Енгибарову в Марьину Рощу, где он жил в деревянной бревенчатой двухэтажке с мамой. Застаю Леню еще теплого, лежащего на диване. Над его головой висит мой портрет в роли Треплева из «Чайки». Он умер, а казалось, что спит. Остановилось сердце. Леня писал, что любил больше других великолепную четверку – меня, Васю Шукшина, Юру Белова и Ролика Быкова…»

Слух о том, что умер Енгибаров, распространился по Москве со скоростью звука. Правда, как и положено в таких случаях, причина смерти великого клоуна интерпретировалась по-разному. Например, утром 26 июля некто позвонил в дом Владимира Высоцкого и сообщил ему о смерти Енгибарова. Далее послушаем рассказ жены певца – Марины Влади, которая была свидетелем этого разговора:

«Ты кладешь трубку и начинаешь, как мальчишка, взахлеб плакать. Я обнимаю тебя, ты кричишь:

– Енгибаров умер! Сегодня утром на улице Горького ему стало плохо с сердцем, и никто не помог – думали, что пьяный!

Ты начинаешь рыдать с новой силой.

– Он умер, как собака, прямо на тротуаре…»

И вновь – воспоминания О. Стриженова:

«Мы с Роланом Быковым ходили в Моссовет выбивать для Енгибарова место на кладбище. Похоронили на Ваганькове, если встать лицом к входу в храм, то слева, в нескольких десятках метров от церкви. Потом армяне поставили ему памятник: Енгибаров под рваным зонтом (из его этюда; скульптор – Геннадий Распопов)…»

28 июля, в день похорон Енгибарова, в Москве начался проливной дождь, который тем летом вообще был редким явлением. Казалось, само небо оплакивает потерю прекрасного артиста. По словам Юрия Никулина, все входили в зал Центрального дома работников искусств, где проходила гражданская панихида, с мокрыми лицами. А пришли тысячи.

Спустя полтора года, в январе 1974 года, умерла мама Енгибарова. Она упала на улице без сознания, ее доставили в больницу, но спасти не смогли. Врачи сказали, что она умерла от горя.

Часть вторая

Короли смеха на эстраде

Юмористы по-советски

Юмор на эстраде подпадает под определение «разговорный жанр». Вот как его характеризует искусствовед Е. Уварова:

«Разговорные жанры на эстраде – условное обозначение жанров, связанных преимущественно со словом: конферанс, интермедия, сценка, скетч, рассказ, монолог, фельетон, микроминиатюра (инсценированный анекдот), буриме. К музыкально-разговорным жанрам относятся куплет, частушка, шансонетка, музыкальный фельетон. Распространенная на эстраде пародия может быть «разговорной», вокальной, музыкальной, танцевальной…

Каждый из названных выше разговорных жанров имеет свои особенности, свою историю, структуру. Развитие общества, социальные условия, сам «воздух времени» диктовали выход на авансцену то одного, то другого жанра. Собственно «эстрадным» жанром можно считать лишь родившийся в кабаре конферанс. Остальные пришли из балагана, театра, со страниц юмористических и сатирических журналов. В отличие от других эстрадных жанров, стремившихся в разное время с большей или меньшей интенсивностью осваивать зарубежные новации, жанры, в которых главенствовало слово, развивались в русле отечественной традиции, в тесной связи с театром (водевилем, фарсом), с юмористической литературой. Не случайно в 1910-е годы самыми популярными авторами театров миниатюр становятся А. Аверченко, В. Азов, Тэффи (Н. Лохвицкая), А. Бухов, П. Потемкин, Саша Черный, Н. Агнивцев и др.

Беззлобный юмор, ядовитая, временами грустная сатира этих авторов, обращенные к жизни «среднего» человека, обывателя, после 1917 года должны были уступить место слову «агитатора, горлана, главаря», апеллирующего к самым широким массам. Призывы вроде «спешите жить и все от жизни брать» (этот лозунг вновь вернется в Россию после падения СССР и второго пришествия капитализма. – Ф. Р.) сменились на лозунги, звавшие к борьбе с всевозможными внутренними и внешними врагами. В число последних попал и «средний» человек, обыватель, на которого еще недавно в основном и ориентировались артисты. Куплет, бытовой рассказ, доминировавшие в разговорном жанре до революции, уступили в 20-е годы место фельетону, сатирическим сценкам на двух исполнителей, один из которых, олицетворявший бюрократа, обывателя и т. п., становился мишенью для борьбы. После ожесточенных дискуссий, шедших на протяжении 20-х годов, сатира оказалась под запретом.

Впрочем, еще в царской России артисты разговорного жанра нередко испытывали на себе всевозможные цензурные запреты, следовавшие со стороны градоначальников, городовых и прочих стражей порядка. После Февральской революции, казалось, с цензурой было покончено. Но ликование артистов длилось недолго. Уже в 1919 – 1920-м закрывается ряд театров миниатюр, запрещаются маленькие пьесы даже таких авторов, как М. Горький, В. Маяковский. Созданный в феврале 1923 года Комитет по контролю за репертуаром – Главрепертком (в него входили представители Главполитпросвета, ГПУ, во главе с председателем, назначенным Наркомпросом) рассматривал и утверждал репертуар каждого выступающего на эстраде артиста (в архиве В. Хенкина сохранились репертуарные планы 1927–1928 годов, в которых последовательно вычеркивались рассказы М. Зощенко). Цензуре подвергаются каждая шутка, любой невинный каламбур, что практически исключало импровизацию. Все жанры, связанные со словом, строго регламентируются идеологическими задачами разного масштаба: от прославления вождей до выявления «вредителей», от антирелигиозной пропаганды до агитации за кукурузу.

Однако в творчестве таких артистов, как А. Райкин, М. Миронова и А. Менакер, П. Муравский и др., эстрада вырывалась за пределы официоза, формировала у зрителей непредвзятое отношение к действительности. Каждая удачная острота, каламбур, реприза получали широкий резонанс, работали на авторитет эстрады. На искусстве Райкина выросли В. Ильченко и Р. Карцев, Е. Петросян, Г. Хазанов, Е. Шифрин, К. Новикова – артисты, активно работавшие в 70 – 80-е годы…»

Отметим, что подавляющая часть перечисленных выше артистов-юмористов являются евреями. Случайно ли это? Конечно же нет, если учитывать, что Октябрьская революция открыла перед этим малым народом реальные перспективы превратиться из некогда одного из самых притесняемых в России (только для евреев существовала черта оседлости, которая запрещала им селиться в больших городах) в равноправный и привилегированный народ. Поэтому уже в 20-е годы евреи буквально «оккупировали» советскую культуру, составив значительную долю работников литературы, театра, кинематографа, эстрады. Разве что в цирке их почти не было, в том числе, кстати, и среди клоунов (за исключением К. Бермана, Е. Мая, братьев Ширман и ряда других). Но этот парадокс мы уже объясняли: в юмористике у евреев была реальная возможность «выпускать пар» – критиковать недостатки и пороки советского строя. А еврей без критики, что брачная ночь без невесты. Советская власть такую привилегию евреям предоставила и сохраняла ее за ними на протяжении всех лет своего существования.

Кто же властвовал умами в советской юмористике в первые годы советской власти? Артистов было много, что называется, на все вкусы.

Например, был такой сатирический еврейский дуэт в лице Аркадия Громова и Владимира Милича. Они начали выступать вместе еще в 1916 году в Одессе, а в конце 30-х на их афишах значилось: «Лучшие сатирики страны». Тексты для их куплетов писали опять же два их соплеменника: Я. Ядов и М. Ямпольский. Одной из любимых форм дуэта были «Куплеты с газетой»: Громов в первых строках заявлял о событии, а Милич продолжал, используя «случайное» рекламное объявление, что придавало куплету сатирическую окраску. Например:

Громов: «Муссолини заявил открыто, что теперь главнее он, чем король…»

Милич: «Если завелись вдруг паразиты, покупайте мазь «Паразитоль»!..»

Или взять другой дуэт, опять же еврейский, – Рафаил Корф и Яков Рудин, который сложился в конце 20-х. Они играли сценки, вели короткие диалоги. При этом Корф играл ярко выраженного комика с легкой хрипотцой в голосе, а Рудин противостоял ему как резонер. Чуть позже они перешли на миниатюры. В одной из них сюжет был таким. В квартиру врача забирались попеременно два вора. Испугавшись один другого, они стали выдавать себя один за врача, другой – за его пациента. Другая миниатюра происходила в лифте, где встречались два жильца, не любившие друг друга. Они начинали ссориться, но потом лифт застревал и между двумя недавними врагами происходило примирение.

Еще один чисто еврейский дуэт – Александр Шуров (Лифшиц) и Анатолий Трудлер. Они познакомились в середине 20-х в живой газете «Синяя блуза». Создали дуэт, где Шуров играл на рояле, а Трудлер пел арии из оперетт. Чуть позже перешли на исполнение злободневных куплетов, диалогов и интермедий. С 1935 года стали работать в московском «Артистбюро» («Цирк на сцене»).

Далее следует назвать дуэт евреев в лице Льва Мирова и Евсея Дарского, который возник в 1937 году. Это был парный конферанс в московском саду «Аквариум», где Дарский играл роль профессионального конферансье, взявшегося подготовить к этой профессии молодого человека, роль которого исполнял Миров. Новичок на сцене дрожал как осиновый лист: у него заплетались ноги, тряслись руки, он путался в занавесе. Глядя на него, Дарский объявлял: «А вот и Миров – веселый человек». Затем он предлагал новичку начинать конферировать, но тот путался в словах, кашлял. К тому же он показывал себя как трус и беспринципный человек. Дарский в ответ относился к нему снисходительно и одновременно иронически. Одна из лучших их сценок называлась «Танец или пение», где Дарский предлагал Мирскому объявить номер певца или танцора, а тот никак не мог определиться, кого объявлять первым, поскольку не знал мнения вышестоящего начальства. Наконец он вроде бы набирался смелости, шел к микрофону, но в самый последний момент опять начинал сомневаться.

А вот, например, русско-еврейский дуэт – Петр Ярославцев и Натан Эфрос. Поначалу два этих мастера художественного слова работали поодиночке, но в 1930 году встретились в Государственном институте слова и стали выступать дуэтом. Подлинную славу им принесла работа с детской аудиторией, где артисты стали первооткрывателями. Они читали произведения К. Чуковского (начали с «Мухи-Цокотухи», потом расширили репертуар: читали «Телефон», «Тараканище», «Доктор Айболит»), С. Маршака, С. Михалкова, А. Барто, Н. Кончаловской и др. Короче, в отличие от сегодняшних детей, которым никто с эстрады давно уже ничего не читает (как и не пишет стихов для них, почти не снимает фильмов), советским детям повезло больше – для них работали настоящие мастера своего дела, истинные виртуозы. Как пишет искусствовед Е. Дубнова:

«В совершенстве владея разнообразными стихотворными ритмами, тонко ощущая игровую природу детской поэзии, Эфрос и Ярославцев создали особую форму литературной эстрады для детей. Их «двухголосье» было основано на контрастах темпераментов несхожих индивидуальностей. В то же время они оставались единомышленниками в определении целей своего творчества… Дуэт не использовал театрализацию в обычном смысле слова, образы создавались интонационно и ритмически, но допускался выразительный жест, порой возникала игровая мизансцена. На вечерах Эфроса и Ярославцева дети учились слушать и любить поэзию. Получали веселые уроки добра и человечности. Дуэт создавал и программы для юношества: «Неистовый Виссарион» – композиция о В. Белинском, включающая документы и фрагменты статей критика; «Всадник, скачущий впереди» – литмонтаж, посвященный А. Гайдару (авторами обеих композиций были М. Зисельман и Е. Попова)…».

Из артистов-одиночек следует назвать еврея Владимира Хенкина и двух русских – Алексея Матова (Стрелкова) и Николая Смирнова-Сокольского.

Владимир Хенкин начал работать на эстраде еще в 1911 году, а в советские годы прославился чтением со сцены рассказов Михаила Зощенко. Кроме этого, он выступал с пародиями на «цыганщину», на модное осовременивание текстов старинных романсов, был непревзойденным мастером коротких «рассказов в лицах». Народ на его выступления буквально ломился. Стоило организаторам концертов написать на афишах имя Хенкина, как билеты в кассах на такие концерты разлетались в считаные часы. Короче, он был одним из самых популярных юмористов в 20 – 30-е годы в СССР.

Алексей Матов (Стрелков) пришел на эстраду на год раньше Хенкина – в 1910 году в Нижнем Новогороде, выступая с имитацией, куплетами, сопровождая их подтанцовками (танц-комик-куплетист). Чуть позже увлекся сатирой, высмеивая представителей различных партий: «Песенка октябриста», «Песня кадета» и др. Матов блестяще имитировал женский голос, выходя на эстраду в женском парике и исполняя партию колоратурного сопрано («Соловей» А. Алябьева). Причем до последнего момента некоторые зрители не догадывались о том, что под женским париком и одеждой скрывается мужчина. И только в финале Матов показывал свое истинное лицо.

Матов одним из первых на советской эстраде стал копировать Чарли Чаплина, за что его прозвали «советским Чарли Чаплином». Кроме этого, он исполнял злободневные монологи и сатирические куплеты. Причем во время исполнения номера он мог неожиданно с визгом промчаться по сцене, прокукарекать и т. п., сохраняя при этом полнейшую невозмутимость. Матов был одним из любимых артистов будущего великого советского сатирика Аркадия Райкина. По словам последнего:

«Алексей Михайлович Матов – это был маэстро! Я поднимаю руки. Может быть, особых текстов у него и не было, но как он выступал! Какой артистизм! Чувство юмора! Это прелесть, что он делал. Как смешно он танцевал, пел. Мог петь даже женским голосом. А как он знал, сколько надо держать паузу…»

Николай Смирнов-Сокольский пришел на эстраду на четыре года позже Хенкина и на пять лет позже Матова – в 1915 году, и уже спустя год занял первое место на конкурсе юмористов. После чего был приглашен в театр миниатюр «Одеон» в Москве (ул. Сретенка). Образ у него тогда был такой: добродушный босяк-пропойца, относящийся ко всему иронически. Но в 1917 году Смирнов-Сокольский стал исполнять сатирические вещи, сменив свой сценический образ: теперь это был бунтарь, выступавший против казенщины, бюрократизма, ханжества, лицемерия и пошлости. В годы гражданской войны Смирнов-Сокольский выходил на сцену в красном фраке, поверх которого иногда был повязан модный в ту революционную пору красный бант.

В 20-е годы в череде масок этого артиста появился бывший анархист Бывалый. Этот деляга рассматривал революцию как возможность экспроприировать в свою пользу богатства буржуев. Он считал, что чем больше будет разрушено, тем лучше. Особую ненависть Бывалый испытывал к интеллигенции. Короче, это был тип, весьма распространенный в те годы.

Как пишет искусствовед Ю. Дмитриев: «Читал монологи Смирнов-Сокольский от собственного лица темпераментно, более того, вдохновенно, его голос гремел. Пафосные строки соседствовали с шутливыми, сатира с лирикой. Монологи обращались к разным темам, но главная тема всегда выделялась. И постоянно Смирнов-Сокольский стремился, наряду с критическим, увидеть и отметить положительное. Почти ежегодно появлялись новые фельетоны-монологи: «Император всероссийский» осмеивал попытки реставрировать в России монархию (1927); «Хамим, братцы, хамим» (1928) был направлен против хамства; в «Отелло» (1938) артист доказывал, что искусство и, в частности, театр должны утверждать высокие идеалы, что поиск новых форм не может быть самоценным…»

Отметим, что Смирнов-Сокольский являл собой редкий пример артиста русского происхождения, сумевшего сделать блестящую карьеру в жанре, в котором, как уже отмечалось выше, господствовали почти сплошь одни евреи.

Среди последних назовем еще одного известного артиста-одиночку – Эммануила Каминку. Он в течение нескольких лет играл в московском театре «Комедия» (бывший театр Корша), но в 1930 году перешел на эстраду. Каминка специализировался на чтении рассказов из русской и зарубежной классики (Н. Гоголь, А. Чехов, Шолом-Алейхем, М. Твен, Г. де Мопассан, О. Генри и др.). В конце 30-х выпустил программу из сказок, очерков, фрагментов из «Истории одного города» и «Пошехонской старины» выдающегося русского писателя-сатирика М. Салтыкова-Щедрина. По сути это было аллюзивное представление, где под многими реалиями царской действительности угадывалась действительность советская. Напомним, что это был конец 30-х – время, которое нынешними либеральными историками преподносится как период жесточайших репрессий и немыслимой цензуры. А вот поди ж ты – еврей Каминка не побоялся клеймить советские пороки устами Салтыкова-Щедрина. Это было время так называемой бериевской амнистии» № 1 (вторая случится в начале 50-х), когда были отменены расстрельные «тройки» и тысячи людей были реабилитированы и возвращались из лагерей на свободу.

Еще один артист-одиночка – Илья Набатов (Туровский), который поначалу исполнял куплеты собственного сочинения на бытовые темы, но во второй половине 20-х, под влиянием Николая Смирнова-Сокольского, начал исполнять фельетоны на те же бытовые темы (ему аккомпанировал его брат – Леонид Набатов). Однако в 1938 году Илья Набатов вернулся к куплету, причем их темы были уже не бытовые, а политические. Например, он исполнял куплеты, посвященные военному столкновению Красной Армии с японской армией на озере Хасан. У Набатова действовали четыре японских военачальника, которые докладывали императору о поражении. После каждого куплета шел рефрен на популярную песню Л. Утесова «Прекрасная маркиза»: «А в остальном, божественный микадо, все хорошо, все хорошо».

Отметим, что за творчеством Набатова в те годы весьма внимательно следил Аркадий Райкин – молодой сатирик, которому впереди будет уготована феерическая судьба, поскольку он на долгие десятилетия (на полвека!) превратится в самого выдающегося артиста юмористического жанра на советской эстраде (более подробно о творческом пути А. Райкина можно прочитать в моей книге-биографии великого сатирика «Шут возле трона»).

Итак, Райкин хорошо знал творчество Набатова, и оно ему… не нравилось. Почему? Вот как сам сатирик объяснял это:

«Я не признавал литературу Набатова, считал ее не очень качественной. Я знал, что это хороший артист, но более уважительно относился к Смирнову-Сокольскому. Считал, что на политическую тему можно говорить серьезнее, не каламбуря. Каламбурный юмор никогда не уважал, считал его дешевым. Это как реакция эстрадного артиста, которая не стоит никакой душевной затраты. Он не болел тем, о чем говорил. Имел успех как человек музыкальный, умело использовал популярные мелодии. Но все это было ради красного словца…»

Помимо юмористов-мужчин были тогда на эстраде и женщины-юмористки, хотя и не в таком количестве. Например, знаменитая Рина (Екатерина) Зеленая, которая начинала свою карьеру в одесском театре КРОТ (1919–1921). Затем она переехала в Петроград, где устроилась в театр «Не рыдай» и выступала в паре со своей сестрой – танцовщицей З. Зеленой. Рина Зеленая играла эксцентрические роли в пародийных пьесах, исполняла монологи в стихах, частушки, песенки, написанные в основном опять же евреями: В. Инбер, В. Типотом, Н. Эрдманом, на музыку М. Блантера, С. Каца, Ю. Милютина. Уже в 1923 году зрители специально шли на Зеленую, что давало повод конферансье Семену Тимошенко (театр «Балаганчик») объявлять ее следующим образом: «Это современная актриса, актриса сего дня, актриса речи, рассказчица, мимистка, танцовщица, плясунья, певица – все сие проделывающая с ироничной улыбкой, блеском глаз и мгновенной реакцией на окружающее».

Как пишет искусствовед О. Кузнецова: «Уникальная индивидуальность актрисы, сформировавшаяся благодаря природной склонности к пародированию, эксцентрике, импровизации, позволила Зеленой создать ряд ярких сатирических ролей и номеров: в Московском театре сатиры (1924–1928), в театре Дома печати (1928–1930), в Московском и Ленинградском мюзик-холлах (1929–1931), Московском театре миниатюр (1938–1941), на концертной эстраде. В их числе и песенка беспризорника, исполнение частушек с использованием трансформации (то, что потом возьмет на вооружение и Аркадий Райкин); в пародийном номере «Чарльстушки» Зеленая, исполняя частушки в русском сарафане, внезапно сбрасывала его и оставалась в шаржированном костюме герл (купальник, но застегнутый наглухо ворот косоворотки, голова серебряного петуха на трусиках и пышный букет страусовых перьев сбоку, как бы хвост петуха), переходила на чарльстон и в его ритме продолжала исполнять частушки «стиль рюсс на изысканный вкюс» (конец 20-х)…

В 1929 году Зеленая вынуждена была заполнить паузу, возникшую в концерте по непредвиденным обстоятельствам. И актриса, созорничав, прочла «Мойдодыра» К. Чуковского срывающимся, запинающимся голосом ребенка. Успех был оглушительным. Так возник знаменитый, ставший с 40-х гг. основным для ее концертной эстрады жанр «Взрослым о детях» или «О маленьких для больших». Органика в исполнении Зеленой была столь велика, что на радио шли письма маленьких слушателей девочке Рине Зеленой…»

А вот еще одна юмористка – Анна Гузик, которая сценическую карьеру начала в 1924 году в Еврейском театре, руководимом ее отцом Я. Гузиком. Она исполняла характерные и комедийные роли в еврейских пьесах, опереттах, инсценировках произведений Шолом-Алейхема. В начале 30-х Гузик работала в драмтеатрах в Ленинграде (комедии), Киеве и Харькове (оперетты). С середины 30-х она начала работать на эстраде, создав свой собственный небольшой театрик, где спектакли игрались на двух языках: русском и идише (язык восточноевропейских евреев). Гузик исполняла отрывки из оперетт, сценки, монологи, окрашенные еврейским колоритом. Она также использовала искусство мгновенной трансформации, создавая подряд самые разные образы. Например, в эстрадном представлении «Колдунья» по А. Гольфадену Гузик на глазах у зрителей превращалась из болтливой торговки в уличного мальчишку, во влюбленных, в старуху-колдунью, меняя лишь отдельные детали костюма (кепка, платок и т. д.). Много позже Гузик станет выступать дуэтом со своим мужем Михаилом Хумишем.

Кстати, о дуэтах, которых в советской юмористике было достаточно много. Как и в случае с Гузик – Хумишем, среди них было много супружеских. Например, Петр Муравский и Ольга Нехлюдова, Александр Менакер и Мария Миронова. Но расскажем о каждом в отдельности.

Петр Муравский (Бартосяк) из Одессы поначалу выступал в мужском обрамлении. Он был родоначальником такого жанра, как ##фельетон-беседа, ###и в сопровождении дуэта баянистов П. и Д. Стрыгиных комментировал исполняемые под баян песни, связывая их с современностью. Как пишет эстрадовед О. Кузнецова:

«Говоря, казалось бы, о простых бытовых вещах, Муравский умел подметить в них столько смешного, нелепого и даже горького, что «мелочи жизни» оказывались достаточно серьезными объектами сатирического осмеяния. Делал это Муравский в своей мягкой, интеллигентной манере, не лишенной ироничности, язвительности и даже сарказма. Своеобразие выступлениям Муравского придавала его напарница-гитара, под ее переборы, используя мелодию какого-нибудь известного романса, он исполнял свои номера. Муравский был из той плеяды старых эстрадных артистов, которые владели, по его же определению, «фокусом», умели своим творчеством удивлять. Как правило, такие артисты были создателями собственного жанра на эстраде».

Во второй половине 20-х Муравский стал выступать дуэтом со своей женой Ольгой Нехлюдовой. В их тандеме он был этакий свойский парень, «братишка», а она – капризная, недовольная новой властью барыня. В 30-е годы подобному дуэту уже не было места на советской эстраде, поэтому он прекратил свое существование, зато на свет родился другой – в лице супругов Александра Менакера и Марии Мироновой (родителей гениального артиста Андрея Миронова). Там роли распределялись следующим образом: он был интеллигентным и уравновешенным мужем, она – властной, капризной и энергичной женой, по делу и без дела понукающей своим непутевым, как ей казалось, супругом.

Дуэт Миронова – Менакер появился на свет в 1938 году и обрел постоянную прописку на сцене московского Театра эстрады и миниатюр, который был открыт 15 декабря того же года. Отметим эту дату, поскольку именно тогда началась первая сталинская «оттепель». Как уже отмечалось, существенную роль в ее расцвете играли евреи. Например, руководителями московского Театра эстрады и миниатюр были Николай Вальдман, Давид Гутман, Борис Петкер и Леонид Изольдов. Вспоминает А. Менакер:

«Театр пользовался успехом у москвичей. Ежедневно игралось по два спектакля – в 19.30 и в 22 часа. Если на первых сеансах бывал порой некоторый недобор, то вторые всегда шли с аншлагом. В ложе театра можно было видеть А. Таирова, А. Коонен, А. Тарасову, В. Катаева, Ю. Олешу, С. Эйзенштейна и многих других артистов, писателей, режиссеров.

В театре была прекрасная и разнообразная труппа. В нее входили Рина Зеленая, Мария Миронова, Софья Мэй, Дина Нурм – прекрасные комедийные актрисы, и каждая имела свое лицо, свой жанр. Поэтому никто из них друг другу не мешал.

О Рине Зеленой, которая работала в этом театре со дня его основания, надо рассказать особо. Казалось бы, ничего сверхъестественного она не делала – имитируя детскую речь, выступала с рассказами о маленьких для больших, раскрывая своеобразный мир ребенка. Но, по сути дела, была создательницей особенного жанра на эстраде и много лет выступала в своем оригинальном репертуаре с огромным успехом. Ее любили все – и взрослые, и дети. Она обладала огромным сценическим обаянием, и уже одно появление актрисы вызывало улыбку и радость. Многие пытались ей подражать, но даже приблизиться не могли к тому, что делала Рина Зеленая; они просто имитировали детскую манеру речи, а Рина Зеленая стремилась показать душевный мир ребенка. Она всегда записывала слышанные ею забавные детские высказывания, так что писателям, работавшим с ней, доставался подлинный материал…

На сцене Театра эстрады и миниатюр ею были созданы три маленьких шедевра: Буфетчица в «Антракте без антракта» (авторы Л. Ленч, А. Бонди, Р. Зеленая), Розалинда Лазуревская в «По существу вопроса» (В. Поляков и Р. Зеленая) и зубной врач в миниатюре Л. Ленча «Одну минуточку». Три совершенно разных образа, три совершенно не похожие друг на друга женщины, с разной речью, разной пластикой, созданы ею.

В «Антракте» Рина играла разбитную буфетчицу. Она сидела за буфетной стойкой и высказывала свои впечатления о зрителях: «А вот к нам в театр ходит одна женщина, такая хорошая, скромная женщина, и каждый раз приходит с мужем… и муж у нее каждый раз разный…»

Розалинда Лазуревская из «По существу вопроса» была «светской дамой» – вздорной, болтливой, больше всего в жизни любящей луну, шпроты и Изабеллу Юрьеву. В «Одной минуточке» Рина Зеленая играла несчастного зубного врача. Она то и дело просила своего пациента то открыть рот, то закрыть рот, то открыть ее сумочку, то закрыть ее сумочку. Рядом стоял телефон, и она без конца отрывалась: «Минуточку!» – говорила она и брала трубку, а пациент замирал с открытым ртом. Пациента замечательно, без единого слова, только иногда издавая какие-то звуки от мучительных зубных страданий, играл Аркадий Райкин…

Был в программе водевиль «Правдивый лжец» Э. Скриба, поставленный режиссером Р. Корфом. Миронова исполняла остроумно написанный Владимиром Поляковым монолог «У актерского подъезда». Она играла девушку-психопатку Кису, которая звонила из телефонной будки подруге и рассказывала, как ей удалось съесть след ноги певца Ивана Козловского на снегу. Потом шла маленькая опера «Усы» на музыку Никиты Богословского с текстом В. Полякова, где высмеивались оперные штампы. На центральные роли были приглашены оперные певцы Театра имени Станиславского: баритон Н. Д. Панчехин и тенор В. И. Якушенко. Опера была пародийная, действие происходило в парикмахерской, где парикмахер все путал: одному, вместо того чтобы побрить голову, сбривал усы, другому, наоборот, оставлял усы и брил голову. Сочетание серьезных музыкальных тем с нелепыми ситуациями и поступками персонажей было остроумным и очень смешным.

Вспоминая сейчас о Московском театре эстрады и миниатюр, приходишь к убеждению, что его можно было бы считать образцом подобных театров. В его программе было найдено равновесие всех жанров. И труппа была очень точно подобрана…»

Между тем в конце 30-х произошла так называемая сталинская «оттепель», которая дала новый импульс советскому искусству, в том числе и эстраде. Тому же московскому Театру миниатюр было разрешено воскресить многое из того, что было насильственно прервано еще в 20-е годы. Эта «оттепель» явилась стимулом к появлению на эстраде целой плеяды молодых талантливых драматургов и артистов, в том числе и великого сатирика Аркадия Райкина.

В либеральной историографии принято изображать те годы (конец 30-х) исключительно как «жутко страшные» (видимо, либералов до сих пор преследует «синдром 1937 года», когда их соотечественники были оттеснены от реальной власти – если в 1935 году среди избранных в ЦИК СССР 608 членов было 98 евреев (16 %), то в сформированном в конце 1937 года Верховном Совете СССР, состоявшем из 1143 депутатов, евреев оказалось всего 47 (4 %). Однако либеральная присказка о том, что в те годы все жители огромной страны чувствовали себя пассажирами трамвая («полстраны сидело, а остальные тряслись»), была явно притянута за уши. Страх испытывали разве что представители элиты, находившиеся близко к власти и имевшие больше шансов реально пострадать от репрессий с ее стороны, а вот простые граждане этот страх ощущали в меньшей степени. Чуть позже сам Райкин в одной из своих интермедий пошутит по этому поводу следующим образом: «Эпоха была жуткая, жутчайшая была эпоха, однако рыба в Каме, представьте себе, была…»

Как уже говорилось выше, несмотря на то, что в 1937 году началось вытеснение евреев из власти (после «дела Тухачевского»), в других областях общественной жизни этого не последовало. Например, в культурной политике евреи продолжали играть весьма существенную роль. Лишь единицы из них пострадали в те годы (вроде поэта Осипа Мандельштама, писателя Исаака Бабеля или режиссера Всеволода Мейерхольда), а тысячи остальных продолжали находиться на вершине советской идеологии и активно работали на советскую власть. Вот и в годы так называемой сталинской «оттепели» конца 30-х их роль была весьма значительной. Например, композитор Исаак Дунаевский писал бравурные и оптимистичные мелодии, поэты Самуил Маршак и Агния Барто сочиняли веселые стихи для детей, кинорежиссеры Михаил Ромм, Григорий Козинцев, Леонид Трауберг, Марк Донской, Абрам Роом снимали идеологически правильные фильмы, юмористы Аркадий Райкин, Владимир Хенкин и Александр Менакер веселили народ искрометными интермедиями и т. д. Короче, без активного участия евреев не было бы того выдающегося советского искусства, которое потрясало весь мир в сталинские годы.

Либеральные историографы сегодня напирают на то, что тогдашнее советское искусство создавалось запуганными до смерти людьми, хотя на самом деле это утверждение звучит как нонсенс: люди, находящиеся в состоянии страха за свою жизнь, просто не в состоянии создавать шедевры. А ведь страх этот должен был длиться у них не один год – десятилетия. У любого нормального творца, окажись он под подобным прессом (годами ждать репрессий!), давно бы, что называется, «съехала крыша» и он бы просто превратился в творческого импотента. А мы видим совсем иное: творческая плодовитость тех же Дунаевского или Ромма с каждым годом возрастала, позволяя им выдавать на-гора один шедевр за другим. Кстати, это именно Дунаевский в одном из своих частных писем, написанном уже на излете сталинской эпохи (в 1950 году), признался в следующем:

«Не надо здесь никаких романтических взглядов, чтобы сказать, что Сталин является величайшим человеком не только нашей эпохи. В истории человеческого общества мы не найдем подобных примеров величия и грандиозности личности, широты, популярности, уважения и любви. Мы должны гордиться, что являемся его современниками и пусть крохотными сотрудниками в его деятельности. Как часто мы (особенно молодежь) забываем, что одним воздухом дышит с нами, под одним с нами небом живет Сталин. Как часто у нас кричат: «Дорогой, любимый Сталин», а потом уходят в свои дела и пакостят на работе, в жизни, в отношениях к людям, друзьям, товарищам. Сосуществование со Сталиным требует от его современников безграничной чистоты и преданности, веры и воли, нравственного и общественного подвига. Сама жизнь Сталина является примером такого подвига во имя лучшей жизни на всей земле».

Напомню, что это не строки из какого-нибудь доклада на торжественном собрании, а отрывок из частной переписки Дунаевского – значит, они шли от чистого сердца, а не являлись «обязаловкой».

В годы войны практически все артисты советской эстрады были включены во фронтовые бригады и регулярно выезжали на фронт, чтобы поднять настроение советским воинам. Например, тот же Аркадий Райкин со своим ленинградским Театром миниатюр был прикреплен к Северному и Балтийскому флотам и за четыре года войны дал сотни концертов. Точно так же работали и другие его коллеги-юмористы. Таким образом, их вклад в общую победу нельзя недооценивать – без них она могла бы и не прийти.

А уже спустя год после окончания войны был возобновлен Всесоюзный конкурс артистов эстрады: в том году он проводился в Москве во второй раз (первый конкурс датирован 1939 годом) и явил советской эстраде новых кумиров, в том числе и в жанре юмористики. Так, 1-ю премию на нем получили два артиста из Киева: украинец Юрий Тимошенко (1919) и еврей Ефим Березин (1919). Их дуэт появился на свет еще в 1941 году, когда они, окончив Киевский театральный институт, стали выступать на больших сборных концертах. В этом дуэте Тимошенко играл милиционера (произносимая им фраза «Давайте не будем» станет крылатой), а Березин выступал в образе театрального осветителя.

В годы войны артисты начали выступать в армейской самодеятельности, затем в профессиональном военном ансамбле песни и пляски – вели программу в образах банщика Мочалкина (Тимошенко) и повара Галкина (Березин). С этими персонажами они впервые выступили летом 1942 года в Москве, в Концертном зале имени Чайковского, где проходили Дни Украины. В этих образах они проработали всю войну. А после ее окончания на свет родились два других персонажа, которые, собственно, и стали их визитной карточкой на долгие годы. Речь идет о сельском милиционере Тарапуньке (Тимошенко) и театральном осветителе Штепселе (Березин). Именно в этих образах дуэт и выступил на конкурсе эстрады, покорив жюри своим искрометным юмором. С этого момента и началась их подлинная слава.

Уже спустя несколько месяцев Тарапунька и Штепсель выступили в качестве конферансье в московском эстрадном театре «Эрмитаж». Их автором стал опытный эстрадный драматург Павел Григорьев (это он написал слова к песне Покрасса «Белая армия, черный барон»). Как пишет историк эстрады Ю. Дмитриев:

«В конферансных интермедиях Тимошенко изображал, казалось, простоватого парня, но острого на язык, ироничного, умеющего за себя постоять. Разговаривал он на украинском языке. Персонаж Березина, поработав в театре, был уверен в своем превосходстве над участником художественной самодеятельности, милиционером, старался его поучать. Тарапунька отвечал ему колко, неожиданно, остроумно, сбивал спесь (как тогда шутили многие: «там, где прошел хохол, еврею делать нечего». – Ф. Р.). Интермедии часто имели злободневный, сатирический характер. Артисты использовали импровизацию, эксцентрику, буффонаду, гротеск. Естественно возникающее двуязычие стало дополнительным художественным приемом, вносило особый национальный колорит…»

Среди других лауреатов конкурса в речевом жанре также значились: Герман Орлов, Афанасий Белов, Александр Блехман, Тамара Кравцова. Расскажем о каждом в отдельности.

Г. Орлов прославился в годы войны исполнением сатирических куплетов и песенок («Джеймс Кеннеди», «Барон фон дер Пшик» и др.), а также стихотворных фельетонов и сценок в паре с Михаилом Кудриным, в прошлом актером Ленинградского молодежного театра «Стройка». После войны Орлов и Кудрин еще какое-то время работали дуэтом в Ленгосэстраде, хотя Орлов выступал порой и в одиночку: конферировал, пел куплеты и песни («Дождливым вечером», «Потому, потому что мы пилоты» В. Соловьева-Седого).

А. Белов артистическую карьеру начал в конце 20-х, исполняя частушки под собственный аккомпанемент на балалайке. Затем работал актером в Театре революции. В годы войны вернулся к музыкальному творчеству – исполнял куплеты, конферировал в образе нескладного, стесняющегося человека. Именно в этом образе он и предстал перед жюри II конкурса эстрады и стал лауреатом.

А. Блехман был известным куплетистом, рассказчиком и пародистом. На эстраду он пришел в 1939 году из художественной самодеятельности. В годы войны сражался на фронте, был ранен и комиссован. Выйдя из госпиталя, начал играть в оркестре одного из кинотеатров Оренбурга на барабане (там же играл и будущий знаменитый композитор Ян Френкель). После войны Блехман вернулся в Ленинград, где возглавил группу эстрадных артистов и гастролировал с нею по стране. Как пишет искусствовед О. Кузнецова:

«Веселый, музыкальный, темпераментный, Блехман умел петь, танцевать, непринужденно общаться с публикой, вести конферанс. Он был универсальным артистом, владеющим разными жанрами, играл на нескольких музыкальных инструментах. Уже тогда напоминал своего кумира – молодого Леонида Утесова, у которого заочно учился. В репертуаре Блехмана были музыкальные пародии на Л. Утесова, К. Шульженко, А. Вертинского, Р. Зеленую, Р. Бейбутова, куплеты, музыкальные мозаики, танцевальные пантомимы. Его исполнительская манера приближалась к амплуа опереточного простака, так называемые позитивные номера, которые приходилось исполнять, как правило, ему не удавались…»

Т. Кравцова в 1942 году поступила в Ленинградский институт театра, музыки и кино. Ее амплуа там было лирико-комедийная актриса, причем она любила те роли, где можно было спеть и станцевать (пению она обучалась у В. Гариной, причем одновременно с будущей оперной примой Галиной Вишневской). Все это и привело к тому, что еще будучи студенткой, Кравцова стала выступать и на эстраде. В итоге в 1946 году и попала на конкурс эстрады, где исполнила фельетон А. Фатьянова «Концерт в колхозном клубе» – речевой номер перемежался частушками, русской песней, был насыщен народным юмором. Победив на конкурсе, Кравцова после окончания института (1947) была принята в Ленгосэстраду, где стала выступать с песнями и куплетами.

В 50-е годы советская юмористика обогатилась новыми именами, хотя в ней продолжали блистать и «старики» – те, кто пришел туда еще в 30-е годы. Ведущим артистом в этом жанре был, безусловно, Аркадий Райкин, который собирал неизменные аншлаги по всей стране. Среди других популярных артистов того времени назовем следующих.

В конце 40-х распался дуэт Лев Миров и Евсей Дарский, и вместо последнего с Мировым стал выступать его соплеменник Марк Новицкий (Брук). В новом дуэте Миров выступал в роли ворчливого и вечно поучающего учителя, а Новицкий – ученика, который относится к своему учителю иронически. Именно этот дуэт родил на свет крылатую фразу «Нас дядей не запугаешь!», которая присутствовала в интермедии Р. Ворончук и В. Гальковского. Суть ее была такова.

Новицкий просил Мирова объявить певицу Ольгу Петровну, поскольку она спешит в гости. Но Миров возмущался: дескать, мало куда она спешит. Тогда Новицкий пояснял: дядя певицы большая «шишка» – работает в Управлении. Однако тут выяснялось, что у другого артиста тоже есть дядя-«шишка» – из министерства, и он пропускать вперед себя певицу не желает. Миров растерян – что делать? Тогда Новицкий просит передать несговорчивому артисту, что его дядя еще бо́льшая «шишка», чем министерский дядя. Узнав об этом, Миров «умывал» артиста крылатой фразой: «Нас дядей не запугаешь!»

Другой артист – Эммануил Каминка – как мы помним, приобретший славу в 30-е годы, исполняя классические рассказы и новеллы (М. Салтыков-Щедрин, Л. Толстой, А. Чехов, Шолом-Алейхем, М. Твен, О. Генри и др.), благополучно продолжал этим заниматься и в 50-е годы. Более того, после смерти Сталина сатирическая составляющая в его рассказах стала доминирующей: Каминка стал включать в свои выступления рассказы М. Кольцова, И. Ильфа, Е. Петрова, А. Зорича, И. Бунина. Как пишет искусствовед Е. Дубнова:

«Острота сатиры, гротесковость сатирических типов достигались Каминкой с помощью виртуозного владения словом, разнообразия интонаций, контрастов ритма. Его речь была исключительно экспрессивна, переходы от юмора к драматизму внезапны, паузы эмоционально насыщены. Он умел смешить аудиторию, заражал ее своей жизнерадостностью и в то же время потрясал драматизмом судеб простых, «маленьких», бедных людей – персонажей Шолом-Алейхема, а позже – одиноких потерянных русских эмигрантов в рассказах И. Бунина. Обнаруживал тонкое мастерство психологического портрета в «Письме незнакомки» С. Цвейга, поднимался до высот трагедии в отрывке из «Крейцеровой сонаты» Л. Толстого…»

Кстати, в конце 50-х свет увидит книга о Э. Каминке авторства Л. Барулиной.

Продолжал выступать на эстраде и Илья Набатов (Туровский). Как мы помним, он был мастером куплета, чаще всего посвященного международным темам. После войны он высмеивал политических деятелей из разряда «поджигателей войны» – то есть занимался тем же, чем и Аркадий Райкин, который изображал на сцене тех же героев: Черчилля, Аденауэра, Папу Римского Пия XII и др. Правда, как мы помним, Райкин к творчеству Набатова относился достаточно критически. По словам Ю. Дмитриева:

«Набатов появлялся на эстраде в безукоризненном костюме, сосредоточенный и стремительный; высокого роста, худощавый, с продолговатым выразительным лицом, на котором выделялась тонкая нитка усов. Предваряя номер, часто сухо, по-деловому напоминал публике событие, послужившее основой. Следовал знак в сторону аккомпаниатора, и актер, используя характерные жесты, пластику, энергичную мимику, акценты, создавал широкую панораму политических деятелей.

Набатов высмеивал «поджигателей войны», лживость зарубежной прессы: «Факты, факты», «Соната, посвященная НАТО», «Живые трупы» и др. (в свете сегодняшнего понимания истории многое отнюдь не заслуживает однозначно высокой оценки)…»

По поводу последних слов так и напрашивается ремарка. Действительно, в свете того, что произошло в мире после распада СССР, многое смотрится иначе. Сегодня либеральная пропаганда приучает людей ставить знак равенства между фашизмом и коммунизмом, между Гитлером и Сталиным. Зато западные деятели типа Черчилля и Аденауэра возведены на пьедестал как истинные демократы. НАТО объявлено другом России, и хотя опоясывает последнюю своими ракетами вдоль границы, это выдается либералами как вполне миролюбивые действия. И нет на сегодняшней российской эстраде сатирика вроде Ильи Набатова, который мог бы адекватно отреагировать на подобные поступки и заклеймить новых «поджигателей войны»: например, тех, кто бомбил в 1999 году Югославию, а в новом веке утюжил бомбами Афганистан, Ирак, а потом добрался и до Ливии. Судя по всему, рано или поздно придет очередь содрогнуться от бомбовых ударов и России, ибо, как писал один английский поэт четыре сотни лет назад: «Не спрашивай, по ком звонит колокол: он звонит по тебе». Аркадий Райкин или Илья Набатов шестьдесят лет назад это понимали. А вот многие из нас не понимают, поскольку двадцать лет оголтелой либеральной пропаганды все-таки дают о себе знать.

Но вернемся к событиям начала 50-х и продолжим знакомство с артистами, которые работали в те годы на советской эстраде.

Петр Муравский (Бартосяк), явившийся зачинателем собственного жанра – фельетона-беседы, продолжал этим заниматься и в послевоенные годы. Причем, в отличие от Набатова, он в основном касался бытовых тем, минуя международную тематику.

На те же бытовые темы острила и Рина Зеленая. Как мы помним, в 40-е годы она работала в московском Театре эстрады и миниатюр, но после его закрытия в 1946 году стала выступать с сольными номерами. Причем Зеленая исполняла не только взрослые монологи, но и детские, изображая на сцене озорных и веселых девочек.

На 50-е годы выпала феерическая слава дуэта в лице Юрия Тимошенко и Ефима Березина. Как уже отмечалось, первый изображал сельского милиционера Тарапуньку, второй – театрального осветителя Штепселя. С 1949 года они отказались от прежних масок и стали выступать в обычных пиджачных костюмах (вместо милицейской формы и одежды осветителя), но под теми же именами. Прежними остались и их амплуа: Тимошенко выступал в роли комика (Рыжий клоун), Березин – в роли резонера (Белый клоун). В первой половине 50-х на этот дуэт обратил внимание кинематограф, после чего в 1954 году свет увидел их первый фильм – «Штепсель женит Тарапуньку».

Среди молодой поросли юмористов, заявивших о себе в 50-е годы, выделим следующих. Например, Бена Бенцианова, который долгое время работал на периферии (в Башкирской и Новосибирской филармониях), но с конца 40-х перебрался в Ленинград, где поступил в труппу Нового театра-студии (позднее Театр драмы и комедии). В марте 1951 года Бенцианов переходит в Ансамбль эстрадных артистов «Ленконцерта» под руководством его соплеменника – А. Блехмана. Одной из первых миниатюр Бенцианова, принесших ему известность, стала миниатюра Л. Славина, где артист сыграл роль глупого бюрократа Доморощенко. Роль оказалась настолько заметной, что из одной программы («Не проходите мимо») перекочевала в следующую («По разным адресам»). Кроме этого, Бенцианов исполнял скетчи (короткие, в одно действие, комедийные пьесы с 2–3 персонажами), интермедии, монологи, конферировал. Чуть позже Бенцианов вместе с группой других актеров покинул Ансамбль эстрадных артистов и возглавил эту группу, с которой начал ставить собственные эстрадно-музыкальные представления.

Еще один артист, к которому слава пришла в начале 50-х, – Лев Горелик. Родившись в 1928 году в Астрахани, он затем переехал в Москву, где поступил в Студию под руководством Андрея Гончарова. Кумиром Горелика уже тогда был Аркадий Райкин, поэтому юноша стал мечтать о карьере артиста-сатирика. Подспорьем ему в этом было то, что одним из его педагогов в студии была Е. Шереметьевская, которая некогда учила и Райкина, а также то, что Горелик активно посещал спектакли и репетиции райкинского театра, когда тот гастролировал в Москве. Однако в столице Горелику тогда закрепиться не удалось, поэтому он в конце 40-х уехал в Саратов, где создал при тамошней филармонии эстрадно-сатирический ансамбль с участием молодежи.

Слава пришла к Горелику в 1953 году, когда он выпустил свою первую программу – «Розы и шипы» в постановке режиссера Э. Краснянского (авторы текстов З. Гердт, В. Драгунский и др.). Особый успех в ней имела сатирическая сценка «Рыболов» (текст самого Горелика), где артист исполнял монолог от лица «рыболова», запечатленного на известной картине художника В. Перова. Чуть позже на Всесоюзном конкурсе артистов эстрады (1957) эта работа Горелика будет отмечена дипломом.

Другой артист, ставший известным в первой половине 50-х, – Геннадий Дудник. Он был участником войны, после окончания которой поступил на актерский факультет ГИТИСа. Закончив его, Дудник работал в театре, а параллельно выступал на профессиональной эстраде с пародийным номером «Артисты в зоопарке», сделанным еще в стенах ГИТИСа, где представлял целую портретную галерею мхатовских артистов: Б. Добронравова, В. Ершова, А. Зуеву, Б. Ливанова, П. Массальского, М. Прудкина, М. Тарханова, Н. Хмелева. Причем Дуднику удавалось не только талантливо имитировать голос и манеру поведения объекта пародии, но и проникнуть в суть его характера, воссоздать внутренний мир.

В итоге талант пародиста привлек к себе внимание Николая Смирнова-Сокольского, который в 1954 году пригласил Дудника в открывшийся Московский театр эстрады. В первом же спектакле «Его день рождения» Дудник исполнял два номера: пародии «Артисты на стадионе» и сатиру на «стилягу», похожего на обезьяну. С этого момента определились два направления деятельности Дудника: пародии на конкретных лиц (круг пародируемых расширялся – к мхатовцам прибавились Эраст Гарин, Леонид Утесов, Николай Смирнов-Сокольский и др.) и исполнение жанровых картинок, сатирических сценок, иногда с партнером (первым из них будет Евгений Весник, потом – жена Дудника Елена Арнольдова, о чем мы еще расскажем чуть позже).

Во второй половине 50-х на свет появился дуэт в лице Александра Лившица и Александра Левенбука. Оба они окончили 1-й Московский медицинский институт (1957), где евреев всегда было особенно много, и там же начали выступать в художественной самодеятельности. В год окончания института оба были приняты в «Москонцерт», где подготовили свою первую программу – «Детские стихи для взрослых» (1957), состоявшую из стихов «Муха-Цокотуха», «Телефон» К. Чуковского, «Багаж» С. Маршака, «Хрустальная ваза» С. Михалкова (по сути, Лившиц и Левенбук были продолжателями дела другого эстрадного дуэта – в лице Натана Эфроса и Петра Ярославцева, тоже начинавших с «Мухи-Цокотухи», только в 30-е годы). С Лившицем и Левенбуком работали в основном их соплеменники-драматурги: Аркадий Хайт, Александр Курляндский, Феликс Кандель, Эдуард Успенский.

А вот еще один дуэт – еврейско-русский в лице Ефима Левинсона и Георгия Поликарпова. Эти артисты специализировались на сценках с участием… кукол. Причем поначалу они выступали поодиночке. Так, Левинсон, комиссованный по ранению с фронта в 1944 году, устроился на работу в Театр кукол при ленинградском Дворце культуры имени М. Горького. В дуэте с А. Корзаковым они поставили кукольный политсатирический номер на японского милитариста.

Что касается Поликарпова, то он до войны работал в Ленинградском театре миниатюр, где вместе с Аркадием Райкиным исполнял эксцентрический номер «4 канотье». Во время войны Поликарпов был в народном ополчении, потом выступал во фронтовых бригадах. В 1955 году судьба свела его с Левинсоном, после чего на свет родился знаменитый кукольный дуэт. Причем куклы они делали сами: эскизы и скульптуру Левинсон, а конструировал – Поликарпов. Как пишет искусствовед Е. Уварова:

«За 20 с небольшим лет существования дуэта было сделано около ста номеров (двести кукол). Среди них сатирические, пародийные: «Обезьянка-модница», «Повар и собака», «Художник-абстракционист», «Бемолькин» и «Диезкин». Большинство номеров были небольшими жанровыми сценками с точно очерченными, психологически достоверными характерами. Классикой эстрады стали «Любящий муж», «Очи черные», «Умирающий лебедь». В маленьком шедевре «Мелодия» скрипач (на ширме) вдохновенно играл Глюка. Неожиданно появлялся рычащий тигр, готовый наброситься на скрипача. Под влиянием музыки зверь постепенно успокаивался, начинал внимательно слушать, в глазах появлялась слеза. Он снимал с себя шкуру и укутывал ею музыканта. Зачарованный, уходил вслед за скрипачом, унося в зубах футляр со скрипкой…»

Как видим, среди перечисленных артистов (и авторов) опять же много евреев, что лишний раз доказывает, что бразды правления юмором и сатирой в стране они по-прежнему крепко держали в своих натруженных руках. Однако не обходилось и без исключений. Так, в первой половине 50-х на эстраде объявился чисто славянский дуэт в лице Павла Рудакова и Вениамина Нечаева. Оба они были фронтовиками и познакомились после войны на Дальнем Востоке, где проходили службу. Будучи офицерами, они руководили в своих подразделениях художественной самодеятельностью и впервые увидели друг друга на одном из совместных концертов в хабаровском Доме офицеров. Там же решили… выступать дуэтом.

Демобилизовавшись, они сначала три года работали в Дальневосточной филармонии: конферировали, играли сценки, исполняли куплеты (самые популярные: «Кому как, а нам нравится» – о победе, о фронтовиках). Самое интересное, что свое восхождение к успеху они начали со… скандала. В 1948 году они выступили в Ленинграде, и это выступление было подвергнуто зубодробительной критике в одной из газет. Именно эта критика и привлекла к артистам внимание широкой публики. Об их творчестве музыковед Г. Териков отзывается следующим образом:

«Рудаков и Нечаев аккомпанировали себе сами; Нечаев на гитаре, Рудаков на концертино (миниатюрная гармошка. – Ф. Р.). Прием исполнения был прост. Нечаев проговаривал первые строчки, а ударную концовку «выдавал» Рудаков. Каждый нашел свою маску, свою манеру подачи куплетов. Полноватый Нечаев был резонером. Он как бы все знал, во всем разбирался, любил поучать и относился к партнеру свысока, насмешливо. Рудаков – комик, выглядел простоватым, недалеким, но именно он приходил к правильным, хотя иногда и парадоксальным выводам. Порой казалось, что Рудаков и Нечаев бесстрастно «докладывают» под музыку текст. Такая манера была проявлением тонкого понимания жанра применительно к созданным маскам.

В 50-е годы – время «оттепели», когда поощрялись оперативность, злободневность, даже острота (естественно, в меру), – Рудаков и Нечаев стали постоянными участниками многочисленных концертов в дни партийных съездов и всесоюзных совещаний. Обычно артистов и их постоянных авторов (В. Константинов и Б. Рацер, Я. Грейц, А. Мерлин и др.) знакомили утром с докладом Н. Хрущева, вечером в концерте артисты отыгрывали затронутые в этом докладе темы. Создавалось впечатление, что куплеты рождались на сцене экспромтом. Репертуар приходилось менять чуть ли не каждый день. Это было как бы возрождением старого куплетного принципа «Утром в газете – вечером в куплете». Артисты часто даже не успевали выучить текст. В таких случаях Нечаев по примеру старых куплетистов-«злобистов» прикреплял текст к гитаре, зрители не замечали «шпаргалки». Рудакову было труднее, концертино – инструмент миниатюрный. Оставалось надеяться только на то, что, пока Нечаев исполняет первые строчки, можно будет по смыслу вспомнить «сброс». Рудаков рассказывал, что, случалось, Нечаев уже заканчивал свой текст, а он никак не мог вспомнить: что дальше? И после небольшой паузы действительно выдавал экспромт!..»

И все же славянские дуэты среди юмористов были редки, зато еврейские появлялись с завидной регулярностью. Так, в конце 60-х возник дуэт двух конферансье – Альберта Писаренкова (Рабиновича) и Льва Шимелова. Писаренков пришел на эстраду в 1962 году и быстро выдвинулся в число ведущих конферансье Мосэстрады. С 1970 года Писаренков возродил жанр буриме: на глазах у зрителей на одни и те же рифмы он сочинял подряд несколько стихов, подражая манере разных поэтов, по выбору зрителей.

Что касается Шимелова, то его слава конферансье начиналась в родном для него Баку, после чего в 1965 году он был приглашен в Московский мюзик-холл. В 1971 году он стал артистом Москонцерта. Как пишет искусствовед Е. Захаров:

«В своем конферансе Шимелов использовал фельетоны, интермедии, пластику, пантомиму. Конферанс Шимелова отличается особой энергетикой слова и движения, остроумием, импровизационностью. Внешний образ – деловой, подтянутый, подвижный. Все это составило неповторимую артистическую индивидуальность Шимелова. Он быстро вошел в число наиболее интересных и известных конферансье Московской эстрады…»

Всесоюзная слава пришла к дуэту Писаренков – Шимелов в 1970 году, когда они стали ведущими популярной телепередачи «Артлото».

Кстати, в этом еврейском дуэте одно время (в начале 70-х) подвизался выступать армянин – Евгений Петросян, что только сыграло на пользу отечественной эстраде. Как гласит еще одна старая поговорка: «Там, где пройдет армянин, еврею и украинцу делать нечего». В одной из миниатюр этой троицы именно эта мысль была выражена в особо яркой форме. Речь идет о сценке из разряда классической клоунады под непритязательным названием «Вода». Однажды во время ее показа даже такой искушенный в клоунском искусстве человек, как директор Старого цирка Марк Местечкин, от гомерического смеха чуть не упал со стула. Вот как эта сценка описана в книге «Над чем смеется Петросян?»:

«По ходу этой клоунады Шимелов предлагал Писаренкову показать фокус; доверчивый Писаренков соглашался, но вместо фокуса Шимелов обливал его водой. Писаренков плакал, а Шимелов утешал его: «Не плачь, Алик, мы сейчас еще одного дурака найдем!» – «Да где найдешь такого дурака?» – говорил Писаренков, и тут из-за кулис выходил Петросян в роскошном костюме и торжественно произносил: «А вот и я!»

Зрители смеялись, Писаренков пытался облить Петросяна водой, но в результате опять оказывался облитый сам.

Игралась эта клоунада (в том числе в программе Московского мюзик-холла) много раз, и вот на одном концерте вышел Петросян на сцену: «А вот и я!» Зрители засмеялись, Писаренков, как всегда, подбирался к нему с ведром воды, и вдруг на сцену вышла женщина, схватила Писаренкова за руку со словами: «Что вы делаете, опомнитесь, на нем же такой красивый костюм!» Тут уж Писаренков заплакал по-настоящему…»

А вот дуэт уже известный – украинско-еврейский. Речь идет о Юрии Тимошенко и Ефиме Березине, которые выступали под именами Тарапуньки и Штепселя (родились эти маски, как мы помним, в 1940 году). За минувшие почти три десятка лет этот дуэт не растерял своей былой популярности и был желанным гостем на всех эстрадных площадках страны, а также часто появлялся в теле– и радиоэфирах. Еще в 1960 году Тимошенко и Березин впервые обратились к жанру эстрадного ревю и выпустили спектакль «Везли эстраду на декаду», который явился промежуточным звеном между конферансом и эстрадным театром, который они создают в содружестве с драматургами-евреями Р. Виккерсом и А. Каневским. Потом были спектакли: «Смеханический концерт» (1967), «От и до» (1971).

Еще один популярный еврейский дуэт – Александр Лившиц и Александр Левенбук (они начали выступать вместе еще в 1957 году, когда окончили Московский медицинский институт). Первая их программа – «Детские стихи для взрослых» (1957). С тех пор они стали специализироваться на детско-взрослой тематике. С 1970 года они в тандеме с известным радиоведущим Николаем Литвиновым, голос которого был известен всей стране, затеяли на радио передачу «Радионяня», где с помощью интермедий, песенок объясняли правила грамматики, других школьных предметов, а также этики поведения. Лично у меня до сих пор в голове сидят позывные этой передачи – шутливая песенка со словами:

«Радионяня», «Радионяня» – есть такая передача.

«Радионяня», «Радионяня» – у нее одна задача:

Чтоб все мальчишки и все девчонки

Подружились с ней,

Чтоб всем ребятам, всем трулялятам

Было веселей…

Из юмористов-евреев более старшего поколения следует назвать Льва Горелика, который, как мы помним, еще в 1948 году создал в Саратове эстрадно-сатирический ансамбль, а в 1957 году стал лауреатом Всероссийского конкурса артистов эстрады. В годы хрущевской «оттепели», когда евреи получили значительные преференции во многих областях жизни общества, Горелик открыл собственный театр «МИКРО» (1963), выпустив спектакль «Зиг-заги», где выступил в качестве ведущего актера, режиссера и автора. Труппа театра состояла из 12 человек, причем подавляющая их часть были соплеменниками Горелика (например, его постоянная партнерша Г. Пергамент, певица Л. Равницкая, ставшая лауреатом Всероссийского конкурса на лучшее исполнение советской песни в 1966 году (1-я премия) и др.). Более того, практически все авторы, работавшие с «МИКРО», тоже были представителями той же национальности. Вообще через этот театр прошло большинство еврейских авторов того времени: Л. Эйдлин, Л. Штейнрайх, А. Хасин, Г. Горин, А. Арканов, М. Розовский, М. Жванецкий, А. Хайт, В. Виккерс, С. Альтов, В. Сквирский, М. Мишин.

Итак, подавляющая часть юмористов той поры по-прежнему состояла из евреев. Впрочем, и тогда не обходилось без исключений. В этом ряду стоит назвать имя замечательного пародиста Виктора Чистякова. Он родился в Ленинграде, в семье, которая не имела никакого отношения к искусству. Однако его родители обратили внимание на талант мальчика и сами отдали его в 8-летнем возрасте в хореографическое училище имени А. Я. Вагановой, мечтая, что их сын станет артистом балета. Но вышло иначе. В 7-м классе из-за перегрузок, сказывавшихся на здоровье мальчика, его отец вынужден был забрать сына из училища. Но от актерской судьбы Чистяков так и не ушел. В 1962 году он поступает на актерский факультет Ленинградского института театра, музыки и кино (кафедра Бориса Зона). Именно там у молодого человека окреп и развился дар пародиста.

Окончив институт в 1966 году, Чистяков попал в труппу драматического театра имени Комиссаржевской, где дебютировал в спектакле «Принц и нищий» по М. Твену (роль нищего Гэмфри). Параллельно Чистяков занимается пародией, выступая на разного рода капустниках. Именно там впервые прозвучали его музыкальные пародии на Сергея Лемешева, Ивана Козловского и Лялю Черную. На волне успеха этих пародий Чистяков в 1967 году подготовил пародийный номер «Радиоконцерт по заявкам тех, кто не спит», где он расширил число пародируемых персонажей, включив туда Клавдию Шульженко, Леонида Утесова, Эдиту Пьеху. Отметим, что тексты пародий для Чистякова писали авторы-евреи: Илья Резник, Сергей Ландграф, Юрий Энтин. Как пишет искусствовед О. Кузнецова:

«Абсолютный слух и богатство голосового аппарата сочетались у Чистякова с блестящим даром имитатора, пародиста. Он любил своих героев и не окарикатуривал их, как это делали некоторые другие пародисты, но старался познакомить зрителя с ними с наилучшей стороны, донести до него манеру и своеобразие каждого. Чистякову были подвластны любые тембры голосов – женские, мужские. Озвучивая своих персонажей, артист демонстрировал широчайший диапазон своих возможностей. Но для этого ему важно было вникнуть, понять стиль, манеру, способ воспроизведения звука каждого, как можно точнее настроиться на его волну…»

Как мы помним, в жанре пародии до этого наиболее популярным исполнителем был Геннадий Дудник, который стал знаменит со второй половины 50-х. Однако в середине 60-х Дудник объединился в сатирическом дуэте со своей женой Еленой Арнольдовой и от жанра пародии несколько отошел. Но ему нашлась замена в лице пародиста русского происхождения – Юрия Филимонова, который не менее мастерски имитировал голоса таких знаменитых артистов, как Аркадий Райкин, Михаил Жаров, Николай Черкасов, Леонид Утесов, Георг Отс, Эдита Пьеха, а также литераторов, вроде Константина Симонова, Сергея Михалкова, Самуила Маршака, Михаила Светлова, Расула Гамзатова, Владимира Солоухина.

Однако к началу 70-х слава Филимонова уже несколько померкла, и в пародийном жанре ярко вспыхнула звезда Виктора Чистякова, которому прочили фантастическое будущее. На волне этих предсказаний артист в 1971 году покинул родной Ленинград и перебрался в Москву, в Театр имени Гоголя. В его планах было создание своего синтетического театра с пародийным уклоном, который бы совместил в себе пластику, слово, музыку, живопись. Увы, но этим мечтам не суждено будет осуществиться: в мае 1972 года Чистяков погибнет в авиакатастрофе под Харьковом.

В тот момент, когда звезда Чистякова столь трагически закатилась, взошла звезда другого артиста-пародиста – Геннадия Хазанова. Летом 1965 года он поступил в Государственное училище циркового и эстрадного искусства и спустя четыре года благополучно его окончил. После чего был замечен своим именитым соплеменником Леонидом Утесовым и взят в его оркестр в качестве конферансье. Именно благодаря протекции Утесова Хазанов в 1971 году отправился на Всесоюзный конкурс артистов эстрады. Однако там его ожидал провал: молодого артиста не пропустили даже на второй тур. После этой неудачи Хазанов покинул утесовский оркестр и перешел в «Москонцерт». И с этого момента стал выступать с пародийными номерами на известных артистов в сборных концертах как в Москве, так и по всей стране. До будущей всесоюзной славы оставалось рукой подать – всего несколько лет.

Во второй половине 70-х на небосклоне советской юмористики зажглась еще одна новая звезда – Клара Новикова. До этого она жила и работала в Киеве, в «Укрконцерте», но, после того как в октябре 1974 года разделила 1-ю премию на V Всесоюзном конкурсе эстрады с Геннадием Хазановым, ей была открыта дорога в Москву. Благо она еврейка и могла получить хорошую поддержку от московских соплеменников. Тем более что женщин-юмористов и тогда было не густо. Короче, летом 1975 года Новикова отправилась покорять Москву. Среди авторов, писавших ей миниатюры, был Вениамин Сквирский, который одно время работал с самим А. Райкиным. А вот другой драматург-соплеменник – Михаил Жванецкий – Новиковой так ничего и не написал, хотя она была не прочь исполнять его вещи. Но всему виной оказалось «неправильное» поведение артистки. Что это значит? Вот как об этом вспоминает сама артистка:

«В то лето в Москву приехал Жванецкий… И каким-то образом я сговорилась, что приду к нему в гостиницу. В те дни в Москву как раз приехал мой тогдашний муж, Новиков, – он уже не только звонил, но и приезжал, по-прежнему настаивая, чтобы я возвратилась в Киев. Приезжая, Виктор не отходил от меня, и, когда я направилась к Жванецкому, остался ждать меня около «России».

Было утро. Жванецкий встретил меня в пижаме, а в другой комнате была разостлана постель. Он налил мне водки и сказал: «Давай выпьем на брудершафт». Мы выпили, а в голове у меня было, что внизу меня ждет Новиков и я приехала к автору за текстами… И говорила все время: «Меня внизу муж ждет».

Жванецкий потом долго напоминал мне: «А у нас с тобой была возможность, но ты не захотела, чтобы другие отношения сложились…»

С 1976 года Новикова уже вовсю выступала в сборных концертах в Москве с разными артистами: с Геннадием Хазановым, Борисом Владимировым и Вадимом Тонковым. Заметим, что она была чуть ли не единственной женщиной среди скопища мужчин-юмористов. Но ее роднило с ними то, что она тоже была еврейкой, а это было немаловажным фактором – он помогал выжить хрупкой женщине в весьма циничном и жестком эстрадном мире.

О том, какую поддержку евреи оказывали друг другу, существует множество свидетельств. Если брать пример Новиковой, то здесь на память приходит следующее. Например, первый печатный материал о ней должен был появиться в популярном журнале «Юность», который возглавлял ее соплеменник – писатель Борис Полевой. А писать заметку должен был завлит эстрадной мастерской, где училась Новикова, Ефим Захаров. Однако материал не появился. Почему? Дело в том, что именно тогда Новикова закрутила роман с руководителем отдела «Юности», где должен был быть напечатан материал о ней (в разделе «Дебюты»), Юрием Зерчаниновым и тот счел неэтичным давать публикацию о близком ему человеке. Таким образом материал так и не вышел, зато Юрий и Клара поженились.

Заметим, что Клара Новикова была в ту пору не единственной женщиной-юмористкой на советской эстраде. Не менее популярна была и Раиса Мухаметшина. Она работала в жанре пародии, безукоризненно имитируя голоса многих популярных артисток (Т. Дорониной, Л. Гурченко, Э. Пьехи, Б. Ахмадулиной и др.). Именно с этим «набором» она выступила на Всероссийском конкурсе артистов эстрады (1973) и завоевала звание лауреата. Как пишет искусствовед Е. Захаров:

«Мухаметшина умеет подметить творческие особенности своих персонажей (в том числе и недостатки) и артистично, с веселой иронией передать манеру их исполнения. Ее пародии сделаны в форме музыкальных фельетонов, они имеют свою тему и сюжетную линию…»

В начале 1979 года в Ленинграде прошел VI Всесоюзный конкурс артистов эстрады, который вывел на эстраду очередную партию артистов юмористического жанра. Каких?

Начнем с дуэта в лице Николая Дуксина и Виктора Агафонникова. Они были знакомы друг с другом с… трехлетнего возраста. Вместе учились в школе и даже в армию попали служить в одну часть. После увольнения вместе поступили в Музыкальное училище при Ленинградской консерватории на отделение артистов эстрады разговорных жанров. В 1973 году благополучно закончили учебу и были приняты в Ленконцерт. Причем поначалу выступали раздельно: Дуксин работал как конферансье, а Агафонников с номером «дирижер», с которым он в том же 1973-м выступил на V Всероссийском конкурсе артистов эстрады и стал лауреатом. В 1976 году Дуксин и Агафонников объединились в дуэт и создали сольную программу «От и до…» (автор – Семен Альтов). Именно с номерами из этой программы они выступили на конкурсе эстрады и стали лауреатами. Как пишет Е. Уварова:

«Используя свою музыкальность, владение несколькими музыкальными инструментами, Дуксин и Агафонников не только исполняют сценки, интермедии, монологи, но и поют шуточные и пародийные песенки, куплеты (автор – А. Мерлин), аккомпанируют себе на бас-гитаре, ударных и фортепиано…»

Еще один лауреат того конкурса эстрады – Елена Ткачева – специализировалась в редком амплуа – она исполняла… русские народные сказки для взрослой аудитории. В ее репертуаре были в основном народные сказки, но были и современные авторские, стилизованные под фольклор. Как пишет искусствовед Е. Захаров:

«Интонационная обрисовка характеров, максимальное выявление юмора, живая манера общения со зрителями отличают исполнение Ткачевой. За внешне серьезным отношением актрисы к содержанию сказки угадывается мягкая ирония («Наговорная водица», «Про кота», «Как Иван Царевич на Василисе Прекрасной женился» и др.)…»

Марк Ольшаницкий работал в амплуа конферансье. Причем конферировал в корректной, сдержанной манере. Он также исполнял фельетоны, интермедии, песенки. Очень часто использовал интермедии с привлечением на сцену зрителей. Например, в интермедии «Молодо-зелено» приглашал на сцену незнакомых между собой девушку и молодого человека. Предлагал им действовать в тех или иных жизненных обстоятельствах, что неизменно создавало комические эффекты.

Кстати, в этом же амплуа работал и другой победитель конкурса – Ян Арлазоров. Он пришел в юмористику из драматического театра. В конце 60-х окончил Театральное училище имени Щукина и в 1968 году был приглашен режиссером Юрием Завадским в Театр Моссовета. Однако параллельно Ян прекрасно выступал на разного рода капустниках с юмористическими миниатюрами. Увидев одну из них, Леонид Утесов поспособствовал тому, чтобы артист попал на VI Всесоюзный конкурс артистов эстрады в 1979 году. Там Арлазоров выступал с сатирическими пародиями, осмеивавшими штампы, примитив и банальность отдельных телевизионных передач, попеременно изображая ведущего и его собеседников. Завоевал в итоге 1-ю премию. Как пишет искусствовед О. Кузнецова:

«В арсенале Арлазорова были и пародии на артистов, в том числе на Муслима Магомаева. Эстрада оказалась вторым призванием Арлазорова, привлекая его возможностью импровизировать и непосредственно общаться с залом. Даже в театре актер стремился использовать эти приемы (в буффонном, близком к эстрадному спектакле Театра Моссовета «Шум за спиной» М. Фрейна Арлазоров прибегал к импровизации и вовлекал в нее и других актеров)…»

Одно из первых появлений Арлазорова на ТВ случится в самом начале 80-х, когда он окажется в числе участников популярнейшей телепередачи «Вокруг смеха». В ней артист выступит с номером «Свадьба», идя по стопам Марка Ольшаницкого: он находил в зале двух молодых людей (парня и девушку) и предлагал им сначала «пожениться», а потом «развестись». А весь зал должен был изображать гостей на свадебном торжестве. Заканчивалась сценка монологом Арлазорова, в котором он представал уже не хохмачом, а грустным клоуном: призывал людей быть чутче друг к другу, радоваться каждому дню.

Осенью 1983 года был проведен VII Всесоюзный конкурс артистов эстрады. В разговорном жанре лауреатами стали семь человек, однако из них только двое в итоге станут известными: Ефим Шифрин и Светлана Давыдова. И все же у известности обоих были свои особенности: например, Шифрина куда больше пиарили перестроечные СМИ. Почему? Дело здесь не только в таланте, но и в национальности – в горбачевскую перестройку, которую можно было смело назвать вторым нэпом, евреи получили колоссальную поддержку у власти. Кроме этого, у Шифрина была «правильная» родословная – его отец был репрессирован в сталинские годы, а этот «пункт» в годы горбачевской десталинизации будет особенно приветствоваться. Но и это было еще не все – за Шифриным числились и другие «пункты».

Так, в 1974 году, окончив первый курс филологического факультета Латвийского университета, он приехал в Москву и с ходу поступил в училище циркового и эстрадного искусства, на курс к Роману Виктюку. А про того уже тогда ходили слухи, что он принадлежит к сексуальным меньшинствам. Подобные разговоры потом будут ходить и про Шифрина. Короче, по слухам, продвижению артиста способствовало и «голубое» лобби, которое в 70 – 80-е годы весьма активно торило себе дорогу в советском истеблишменте. Отметим, что в начале карьеры Аркадия Райкина его тоже пытался «облагодетельствовать» один из лидеров «голубой» тусовки сталинских лет – Всеволод Мейерхольд, но судьба миловала молодого артиста от этого влияния. С Шифриным вышло иначе: Виктюк остался его покровителем и вне стен ГУЦЭИ, ставя ему эстрадные номера («В мире животных» по М. Жванецкому и др.).

Искусствовед Е. Уварова так описывает восхождение Шифрина на эстрадный олимп:

«По окончании ГУЦЭИ Шифрин работал в мастерской сатиры и юмора Москонцерта. На эстраде дебютировал в паре с Е. Облеуховой в музыкальном скетче «Я – Герберт» Р. Андерсона, а также с монологами «В мире животных» М. Жванецкого, «Дневник больного» М. Булгакова, «Письмо в дирекцию» В. Драгунского…

Первую премию на VII Всесоюзном конкурсе артистов эстрады (1983) принесли монологи «Магдалина» С. Альтова и «Алло, Люся» В. Коклюшкина. С помощью Коклюшкина (с 1981 года он постоянный автор Шифрина) «телефонные разговоры» с Люсей получили продолжение. Шифрин нашел маску маленького человека, далекого от политики, растерянного, инфантильного, вызывающего не только смех, но и сочувствие…»

Что касается Светланы Давыдовой, то она на том конкурсе удостоилась 2-й премии. Артистка начала свою карьеру на эстраде раньше Шифрина, будучи моложе его всего на четыре года (1952). Она окончила ГИТИС и в 1973 году поступила в Ленконцерт в коллектив известного эстрадного артиста Павла Рудакова (того самого, что выступал дуэтом с В. Нечаевым). Давыдова продолжала учебу в творческой мастерской эстрадного искусства при Ленконцерте под руководством И. Штокбанта, подготовила фельетон О. Левицкого «Гусарская баллада». Как пишет все та же Е. Уварова:

«Еще в родном Кемерове Давыдова окончила музыкальную школу, профессионально владеет фортепиано. Позднее освоила и гитару, которая в случае необходимости заменяет фортепиано. За роялем Давыдова рассказывает, напевает, в иных случаях разыгрывает в лицах целые музыкальные сценки («Урок пения» А. Мерлина). Характерная актриса, она умеет дать мгновенную зарисовку персонажа, на протяжении короткого номера сыграть несколько ролей…»

При советской власти юмористика долгие десятилетия служила благородной цели: она не только развлекала аудиторию, но и просвещала ее, пыталась поднять ее духовный уровень. Перекосы начались в 70-е годы, когда советское общество стало постепенно коммерциализироваться (под влиянием мелкобуржуазной конвергенции) и менять ориентиры – из духовного превращаться в потребительское. Из модерна сворачивать в постмодерн. Собственно, это была мировая тенденция, сопротивляться которой СССР пытался, но получалось у него это все хуже и хуже. А когда к власти был приведен ставленник мелкобуржуазных конвергентов Михаил Горбачев, крушение Советского Союза было предрешено. С его падением исчезла и советская юмористика. Впрочем, не вся. Постсоветская юмористика делится на две части.

Первая – это отрыжка той советской, которую сформировала мелкобуржуазная конвергенция и которую мы все знаем по телепередачам «Аншлаг», «Кривое зеркало», «Дежурный по стране», «КВН» и т. д. Эта юмористика движется в русле постмодерна, но, по старой советской привычке, пытается придерживаться определенных рамок приличия. Вторая – типичный постсоветский продукт, рожденный сегодняшней действительностью, – циничной и абсолютно бессовестной. Это направление юмористики представлено «Камеди клабом», «Нашей Рашей», «Прожекторпересхилтоном» и т. д.

Отметим, что безусловные фавориты советской юмористики – евреи – сохранили свое влияние в первом направлении («дежурным по стране» от них делегирован Михаил Жванецкий) и практически не представлены во втором. То есть евреи новую постсоветскую юмористику практически не формируют, предпочитая участвовать лишь в доживании старой, советской. Это лишний раз подтверждает то, что та потребительская модель общества, которая формируется в сегодняшней России, большую часть евреев все-таки не устраивает. Они активно участвуют в экономических процессах в обществе, но в его культурную политику (особенно в юмористику) не суются, поскольку нынешняя власть им в этом препятствует. Последнюю понять можно. Она прекрасно помнит, как советские евреи активно «гробили» тогдашнюю власть, поэтому не желает повторения подобного результата. Поэтому шендеровичи из юмористики устранены, а жванецкие нынешней власти не опасны – это «дежурные» из разряда удобных.

Стойкий Ваганыч (Евгений Петросян)

Евгений Петросян родился 16 сентября 1945 года в Баку. Его родители были далеки от мира искусства (отец – математик, мать – инженер) и мечтали о том, чтобы сын пошел по их стопам. Но тот, судя по всему, унаследовал любовь к сцене от своего дяди, который в молодости играл на сцене, пел куплеты на эстраде, но затем стал парикмахером. Именно он, узнав о том, что его 12-летний племянник хочет стать артистом, посоветовал ему пойти в библиотеку и не только прочитать все книги о системе Станиславского, но и тщательно их законспектировать. Затем свою лепту в приобщении юноши к искусству внесли его сестра и тетя. Вот как он сам вспоминает об этом:

«Вторая половина 50-х. Город Баку. Артист А. Розовский читает рассказ «Укушенный» – сестра привела меня на «устный журнал». Я давлюсь от хохота. Розовский играет сразу две роли – человека, неудачно пообщавшегося с собакой, и медсестру, которая вместо того, чтобы немедленно сделать укол, заполняет длиннющую анкету.

Потом я не сплю всю ночь. Вот! Таким артистом я хочу стать и обязательно стану. Я запомнил рассказ полностью. Интересно, а если я прочитаю его со сцены, будет зритель так же смеяться? Какая радость царила в зале во время выступления Розовского! Какое счастье быть таким веселым артистом!

Потрясающая новость: у моей тети появился телевизор! Я начну ходить к ней каждый вечер и не пропущу ни одной передачи.

В один из вечеров показали концерт из Москвы, в котором выступал Аркадий Райкин. Такое просто невозможно! Так не бывает! Когда я смотрю этот концерт, мне даже щекотно становится…»

Первый сценический опыт Петросяна произошел в школе – классе в пятом-шестом он вызвался выступить на школьном вечере с рассказом В. Ардова «Укушенный», который услышал когда-то в исполнении А. Розовского. Выступление Петросяна имело успех, после чего кое-кто из сверстников стал называть его «артистом» (родители же по-прежнему не верили в сценическое будущее своего отпрыска).

Окрыленный первым успехом, Петросян каждый день после школы мчится в библиотеку, где выискивает стихи, рассказы, сценки, которые, с его точки зрения, могут прозвучать со сцены. Он аккуратно выписывает их в тетрадку, а затем, придя домой, основательно заучивает. Репетиции отнимают у юноши массу времени, так что папина математика вскоре отходит сначала на второй, а затем и на третий план. Но остановиться Петросян уже не может.

Вечерами он ходил в оперу, в драмтеатр, в цирк, на концерты. Как правило, один. При этом на большинство зрителей он производил странное впечатление. Посудите сами: 12-летний подросток старательно изображал из себя взрослого и был в светло-коричневом костюме, при галстуке-бабочке и тщательно причесан.

В 1958 году Петросян предпринимает первую попытку утвердиться на самодеятельной сцене. Он приходит в клуб Шаумяна, где набирали самодеятельную эстрадную труппу, и читает фельетон «Человека забыли». Присутствующий на экзамене артист Георгий Какалов вполне удовлетворен его способностями и произносит знаменательную фразу: «Вы далеко пойдете, молодой человек, потому что умеете держать актерскую паузу». Петросян плохо представляет себе, что такое «актерская пауза», но на душе у него становится приятно от этих слов. В труппу его принимают, несмотря на то, что он самый младший – ему всего лишь тринадцать лет. Вскоре состоялось его первое боевое крещение на публике, причем читать ему пришлось все тот же фельетон «Человека забыли».

Вспоминает Е. Петросян: «Потрясающе! Первый раз вышел на сцену настоящего клуба. Меня объявили: «Выступает Евгений Петросян!» Я подошел к микрофону, яркий свет ослепил меня. В рампе были очень сильные лампочки. Смотрю в зал, а там только огромное черное пятно. Но понимаю, что это ничего не значит, публика видит меня хорошо – вот главное. Фельетон «Человека забыли» начинается серьезно – про Фирса из «Вишневого сада», а потом о современном Иване Ивановиче Фирсове, вселившемся в новую квартиру. А строители, когда строили, забыли о том, что человек в этой квартире должен жить.

Незабываемое ощущение смеющегося зала. Мне окончательно ясно, что жить без этого я не смогу…»

Стоит отметить, что родители не очень одобряли увлечение сына сценой, считая актерскую профессию несерьезной. Поэтому каждое лето мама будущего комика устраивала его на работу в качестве ученика то к слесарю, то к столяру, а однажды и сам Евгений втайне от матери пошел работать грузчиком на лимонадный завод. Именно тогда он заработал свои первые большие деньги – 50 рублей. По этому случаю мама устроила банкет – накупила на этот «полтинник» разных деликатесов и позвала гостей. Но самому Петросяну это празднество было не нужно. Он тогда с досадой подумал: «Как же так? Я полмесяца трудился, как ишак, а она за один вечер все потратила!..»

Отыграв год на сцене самодеятельной труппы в клубе Шаумяна, Петросян затем попадает в эстрадную труппу Дома культуры моряков, которую возглавляла знаменитая бакинская комедийная артистка Маргарита Шамкорян. Говорят, послушав Петросяна, Шамкорян сказала, что «Божья милость посетила этого юношу». Первой серьезной ролью Петросяна в этом коллективе был Афанасий Иванович в отрывке из «Сорочинской ярмарки». Затем он исполнял роль мнимого слепого-попрошайки в эстрадном обозрении «Кто не работает, тот не ест».

В конце 50-х Петросян вел довольно активную жизнь на бакинской эстраде. Кроме работы в труппе Дома культуры моряков, он был занят в одном из спектаклей кукольного театра при местной филармонии, а также конферировал в концертах эстрадного оркестра. Он играл сцену из «Сорочинской ярмарки», читал пародию «Курочка Ряба», несколько басен, фельетон «О будущем», конферансные репризы.

В 1960 году Петросян поступил в труппу Народного драматического театра под руководством Валентина Валентинова. Его первыми ролями там были: инспектор полиции в пьесе «Доброго пути, Долорес» и старый рабочий Уста-Мурад в пьесе «Осенние листья». С последней ролью связано первое упоминание фамилии Петросяна в прессе. Случилось это 29 ноября 1961 года, когда в одной из бакинских газет некий корреспондент написал: «…И рядом с ними блеснул настоящим комическим дарованием самый молодой артист, десятиклассник Е. Петросян, играющий оператора Уста-Мурада».

В том же году Петросян окончательно определился с выбором – он поступит в театральный институт, а если поступить не удастся, то будет работать на сцене без института – кем угодно и где угодно. К примеру, в Тульской филармонии, куда Петросян в том же году отослал фотографии своих выступлений. Однако вскоре из Тулы пришел ответ: мол, вы не аттестованный артист, поэтому взять вас на работу нельзя. Однако Петросян не расстроился, он подумал: «Если не получилось попасть на эстраду с запасного входа, будем идти через главный». Весной 1962 года он отправился в Москву – поступать в театральный институт.

В Москву юноша приехал с репертуаром, который состоял из трех «разделов». Он знал множество стихотворений, басен, рассказов, подготовленных специально и не специально для поступления в институт; затем у него имелся именной репертуар, и, наконец, он знал эстрадную драматургию, насколько ее вообще можно было узнать из печати и по выступлениям артистов, приезжавших в Баку на гастроли. Чтобы увеличить вероятность успеха, Петросян подает документы сразу в три вуза: в Школу-студию МХАТа и театральные училища имени Щепкина и Щукина (в последнем у него был блат – концертмейстер Театра имени Вахтангова, к которой получил рекомендательное письмо от бакинского коллеги). Однако ни в одно из этих заведений Петросян так и не попал. В Школе-студии после второго тура ему сказали: «Мы обычно не беседуем с абитуриентами, а вот с вами… Мы долго спорили о вас. Вы уже сложившийся актер, а нам нужен сырой материал, из которого мы могли бы лепить то, что нам нужно…»

В Щепкинском училище после экзамена ему сказали совершенно противоположное: «Вы настолько молоды, что нам очень трудно определить сейчас: актерские ли это задатки или всего лишь детская непосредственность? Если все это вы сохраните через год, мы вас обязательно возьмем!»

В «Щуке» Петросяну вообще ничего не сказали, даже не допустили до следующего тура. Ситуация была аховая, но, на счастье, у Петросяна имелось в запасе последнее оружие – еще одно рекомендательное письмо, на этот раз от бакинской актрисы Павловской к примадонне Театра оперетты Татьяне Саниной.

Вспоминает Е. Петросян: «У служебного входа Театра оперетты – теперь не помню, как я узнал о времени, когда должна выйти примадонна, – дождался Татьяну Леонидовну Санину. Я знал ее в лицо (Петросян все дни своего пребывания в Москве ходил по театрам и смотрел все премьеры. – Ф. Р.) и решил от безысходности побороть стеснение и подойти к ней. Первым вышел улыбающийся артист Карельских, за ним Санина. Константин Дмитриевич бархатным голосом, известным на всю страну (он часто дублировал зарубежные фильмы), сказал: «Таня, ты меня чуть не поцеловала!» Я опешил. Оказывается, речь шла об их автомобилях – рядом впритык стояли две новенькие «Волги». Увидев, что Санина направляется к машине, я сделал усилие над собой.

– Татьяна Леонидовна, здравствуйте, у меня к вам письмо! Помогите, пожалуйста, если можете…

Санина быстро прочитала письмо от своей подруги.

– Кем вы хотите стать?

– Артистом эстрады!

– Мой приятель Леонид Семенович Маслюков открыл эстрадную студию. Она находится на ВДНХ в Зеленом театре. Я позвоню ему, он вас посмотрит и, если вы понравитесь…

Спасибо Татьяне Леонидовне, я ведь не знал о существовании этой студии!

…Ко мне вышел высокий, с выразительным лицом, голубоглазый человек. Он тихо проговорил:

– Здравствуйте. Какой у вас жанр?

Маслюков разговаривал со мной, как со взрослым артистом. Я не знал, какой у меня жанр. Вспомнилась реплика моих родственников: «…как талантливо трансформируется Райкин». Вот я и ответил:

– Я трансформатор.

Для того, кто разбирается в терминологии, этот ответ выглядел весьма комично, так как артисты-трансформаторы работают в цирке, с помощью ассистентов за одну-две секунды меняют костюмы. Поэтому Маслюков спросил:

– А где ваш реквизит и помощники?

– Реквизит мне не нужен, – сказал я, – а помощников у меня нет!

Ни один мускул не дрогнул на лице Маслюкова:

– Что ж… Интересно… Пойдемте, покажите мне, что вы умеете.

Наверное, тридцать-сорок минут я читал Леониду Семеновичу эстрадные тексты, он молча внимательно слушал. Не смеялся, как обыкновенный зритель. Но я понял: это потому, что передо мной профессионал. Многое с тех пор мне приходилось понимать на ходу, без чьих-либо объяснений.

Маслюков сказал: «Придете послезавтра».

Когда Петросян пришел к Маслюкову два дня спустя, на показе присутствовали еще четыре человека: главный режиссер ВГКО В. Познанский, писатели В. Масс, М. Червинский и В. Медведев. Петросян прочитал им несколько фельетонов и басен, которые произвели на присутствующих благоприятное впечатление. Маслюков заявил, что молодой человек ему подходит, однако есть одно «но» – для того чтобы взять его в ВТМЭИ (Всероссийская творческая мастерская эстрадного искусства), ему нужно выбить у руководства дополнительную единицу, так как прием в студию формально уже закончился. Но Маслюков пообещал Петросяну что-нибудь придумать.

Тем временем параллельно с поступлением в ВТМЭИ Петросян пытал счастья и в другом заведении – Государственном училище циркового и эстрадного искусства (ГУЦЭИ). Он благополучно прошел три тура и к концу экзаменов пришел с хорошими показателями: экзаменационная комиссия долго решала, кого взять на оставшееся последнее вакантное место – Романа Карцева или Евгения Петросяна? В конце концов выбрали последнего.

Между тем, сдав экзамены в ГУЦЭИ, наш герой вынужден был срочно вернуться в Баку – умирал его тяжело больной отец. Но едва он приехал на родину, как ему из Москвы позвонил Маслюков:

– Как ты мог уехать, не позвонив мне? Ты уже пропустил много занятий! Чтобы завтра утром был в ВТМЭИ!

Петросян был ошеломлен. Оказывается, Маслюков все-таки выбил для него место в творческой мастерской, и теперь ему предстояло выбирать, где учиться – в ГУЦЭИ или в ВТМЭИ. Евгений выбрал мастерскую эстрадного искусства.

Его педагогом по актерскому мастерству была известная актриса Рина Зеленая. Кроме нее, занятия в мастерской вели известные специалисты в области эстрады: Сергей Каштелян, Анна Радель, Михаил Хрусталев, Рудольф Славский, Ирма Яунзем. Под их чутким руководством Петросян постигал азы эстрадного искусства столь быстро, что уже через несколько месяцев после поступления в мастерскую состоялся его дебют на столичной сцене.

Случилось это 20 сентября 1962 года в программе «В жизни раз бывает 18 лет!». Программа была приурочена к открытию второго сезона Театра эстрады на Берсеневской набережной. Правда, чтобы выйти на эстраду в этой программе, Петросяну пришлось пойти на определенные жертвы. Во-первых, ему пришлось взять себе псевдоним – Петров (на этом настоял Маслюков, объяснивший, что псевдоним взят в честь знаменитого сатирика, одного из авторов бессмертных «Двенадцати стульев» Евгения Петрова), во-вторых, выкрасить волосы в рыжий цвет (на этот шаг Петросяна вынудил пойти С. А. Каштелян, который из личных сбережений выделил ему рубль и отправил в парикмахерскую на улице Горького).

Вспоминает Е. Петросян: «Я не сразу появился на сцене со своим фельетоном. Первые номера шли без объявлений – у зрителей имелись программки. Теперь я понимаю, что Маслюков не хотел выпускать мой фельетон на «неразогретую» публику.

В середине первого отделения я выбежал на сцену в школьном костюме: «Добрый вечер, здравствуйте! Так всегда выходит и говорит конферансье… Правда, я еще не настоящий конферансье, я только учусь… Вот сегодня у меня практика…

«В жизни раз бывает 18 лет!» Раз так называется программа, руководство решило, что конферансье должно быть ровно восемнадцать. А вот мне как раз восемнадцать. Мне и поручили роль конферансье. Правда, работа временная, как только мне стукнет девятнадцать, мне сразу – «будь здоров!».

Публика громко засмеялась, это меня очень воодушевило – я, кажется, не проваливаюсь! Дальше речь шла о проблемах молодежи: о том, что перестали доверять молодежи, о взаимоотношениях отцов и детей, о профессиях, об отдыхе, о женитьбе, о мечтах и прочем…

Публика продолжала смеяться и аплодировать, у меня появился кураж, я объявил выход артистки и убежал, высоко подпрыгнув… В зале опять засмеялись. А! Значит, прыжок понравился, надо его зафиксировать. Я быстро переоделся во время выступления певицы и вышел уже в черном костюме. Вышел и произнес: «Вот, для практики спецовку выдали!..»

За кулисами появился Алексеев – один из педагогов студии, известнейший конферансье.

– Поздравляю! В зале много актеров: Менакер, Бондарчук, Бернес, Лучко, Лукьянов. Вы им понравились! Но учтите, вы переборщили с прыжками «козлом», у вас что, нет чувства меры? Нельзя же это делать после каждого номера. А за сам прыжок, как за импровизацию, хвалю…»

В отличие от коллег Петросяна, которые восприняли его дебют с восторгом, мама дебютанта испытала совсем иные чувства. Она прислала ему гневное письмо, в котором писала: «Как ты мог предать фамилию отца, он бы тебя не простил. Почему ее нужно менять и скрывать?» На что сын ответил: «Мамочка, не волнуйся, я вернусь к своей фамилии, ничего не нужно скрывать. У артистов принято брать псевдоним. Будем считать, что это у меня роль в программе!»

Программа «В жизни раз бывает 18 лет!» шла в Театре эстрады около двух месяцев, после чего начались ее гастроли по другим площадкам. И везде – неизменный успех. В итоге в том же году Петросяна зачислили в штат Московской эстрады в качестве артиста-конферансье. Однако это зачисление принесло молодому артисту лишь моральное удовлетворение. Его материальное положение какое-то время оставалось плачевным. Он получал только стипендию в творческой мастерской, так как оформление концертных ставок в Мосэстраде задерживалось из-за бюрократических проволочек в Министерстве культуры. Были случаи, когда в кармане у Петросяна лежала единственная монета – 5 копеек, и он решал проблему: поехать на концерт на метро или купить бублик? Иногда в таких случаях ему на помощь приходили коллеги, которые подкармливали Петросяна.

В январе 1963 года участники программы «В жизни раз бывает 18 лет!» отправились в первую гастрольную поездку за пределы Москвы – на первый (он же и последний) Всесоюзный фестиваль эстрады, который состоялся в Горьком. Программа и там имела большой успех. Затем были гастроли в Ленинграде, на Кавказе, на Украине. Во время гастролей в Ялте на концерт пришла мать Петросяна (она в те дни отдыхала в этом городе). После концерта она рассказала сыну о том, как одна зрительница, сидевшая рядом, вслух высказывала комплименты в адрес артиста Петросяна. Мать в конце концов не выдержала и сказала соседке: «Это мой сын!»

Уже очень скоро некоторые зрители – причем как рядовые, так маститые профессионалы – начали сравнивать Петросяна с молодым Аркадием Райкиным (в прессе первым это сделал известный критик Е. Гершуни, а местом для подобного сравнения стала газета «Вечерний Ленинград»).

В другом случае подобное сравнение прозвучало из уст рядового зрителя – некоего старичка, который после концерта в столичном Театре эстрады подошел к Петросяну и взволнованно произнес: «Вы мне напомнили мои молодые годы, помню Аркадия Райкина, такого же, как вы сейчас, большое спасибо!» На что Петросян скромно заметил: «Спасибо, конечно, за добрые слова, но куда мне до Райкина! Мне бы Петросяном стать!»

На волне этого сходства молодого артиста с выдающимся сатириком Леонид Маслюков (как мы помним, преподаватель Петросяна) вместе с писателем Михли подготовили Петросяну фельетон «Невский проспект от и до». Во многом он напоминал фельетон Райкина 1940 года «Невский проспект», о чем Петросян, кстати, тогда не знал.

В сентябре 1963 года состоялось наконец очное знакомство Аркадия Райкина и Евгения Петросяна. По словам последнего, выглядело это следующим образом:

«…Одесса, летний театр, через десять минут после начала за кулисами пронесся слух: «В зале Райкин». Заглядываю в щелочку, кажется, правда. Откуда? Какими судьбами? Оказывается, отдыхал в санатории. И пришел посмотреть на молодых.

Должен заметить, то поколение актеров в отличие от нашего было внимательным к работам коллег. Не прийти на новую программу своего товарища считалось плохим тоном. Здесь же, в Одессе, был такой случай. Утесов выступал со своим оркестром, а Райкин сидел в зале. Утесов вывел Райкина на сцену и шепнул: «Работай!» Полчаса гость программы показывал новые номера. Представляете, каким неожиданным праздником это оказалось для зрителей.

Аркадий Исаакович вместе с Руфью Марковной Ромой зашли поблагодарить наш коллектив (кстати, так же поступила в Запорожье К. И. Шульженко), все сорок человек стояли и завороженно смотрели на чародея эстрады. Он сделал какие-то замечания нашим разговорникам, сказал, что нам пока не надо расставаться друг с другом, – такой коллектив имеет и свое лицо, и свое обаяние, и в конце концов – смысл, ведь вы будущее эстрады!

Часа два Рома и Райкин разговаривали со мной – у них было хорошее настроение, Аркадий Исаакович наставлял меня и даже подарил две одесские шутки в мою, тогда еще тоненькую записную книжку конферансье.

Он говорил:

– Все время ищите. Когда вам кажется, что найти совсем невозможно, когда вы отчаетесь, когда что-то у вас будет плохо в жизни, все равно ищите, и тогда обязательно найдете! Чем профессиональней вы будет становиться, тем быстрее вы будете находить. Вы говорите, что многое из того, что вы читали сегодня, вы нашли сами без помощи авторов, которые работали для вашей студии? Это очень важно, значит, у вас есть чутье, это решающий фактор в поисках. Думаю, что придет время, вы расстанетесь с конферансом. Мне кажется, будете делать «маски». Только пробуйте это дело осторожно, ищите свои приемы…»

Отметим, что тогда действительно было весьма благодатное время для талантливой молодежи – она была по-настоящему востребована. Например, тому же Евгению Петросяну в ту пору шел 18-й год, а он уже был замечен самим Райкиным. И такая судьба была у многих. Так, в том же 1963 году начиналась слава и другого молодого артиста эстрады – певца Муслима Магомаева, которому был всего 21 год.

Но вернемся к Петросяну.

В апреле 1964 года с программой «В жизни раз бывает 18 лет!» Петросян впервые выехал за границу – в Болгарию (хотя в те годы существовала поговорка: «Курица – не птица, Болгария – не заграница»). Артисты объездили пятнадцать городов, выступали с большим успехом и даже участвовали в правительственном первомайском концерте, который транслировался на всю страну. Петросян подготовил на болгарском языке одиннадцать интермедий и фельетонов.

Но это была последняя гастрольная программа «В жизни раз бывает 18 лет!». В мае того же года программа прекратила свое существование. Однако эстрадной карьере Петросяна она кое-что принесла. Во-первых, постоянные пробы нового позволили ему составить номера таким образом, чтобы в репертуаре оставались только удачные вещи (к окончанию программы у Петросяна сложился приличный репертуар), во-вторых, программа давала ему возможность познавать азы законов жанра.

Между тем популярность Петросяна постепенно росла. В 1964 году, после окончания ВТМЭИ, он был приглашен в качестве одного из ведущих в телевизионную передачу «Голубой огонек». Кроме этого, он продолжал гастролировать по стране в качестве конферансье в других программах. В частности, читал фельетон М. Грина «Береги честь смолоду» в программе Л. Маслюкова «Эстрадный автомат», вел конферанс в программе «Вы их не знаете» в Мосэстраде. Параллельно Петросян вел сборные концерты, организованные «графиком» («график» – это концертный отдел в Мосэстраде, своеобразный механизм, который формирует сборные концерты по Москве для различных организаций). Во время этих гастролей с героем нашего рассказа происходили разные истории – от печальных до смешных. Вот один из таких случаев.

Дело было в декабре 1963 года. В гостинице какого-то небольшого городка после концерта к Петросяну в номер постучали и пригласили к себе коллеги – артисты концертной бригады одной из филармоний. Они с ходу предложили столичному гостю выпить, но тот отказался – пить Петросян никогда не любил и так и не научился этого делать, несмотря на царившие в Мосэстраде весьма свободные питейные нравы. Кстати, его папа-математик справедливо считал, что его сыну не грозит спиться, потому что в роду Петросянов никогда не было алкоголиков. Но вернемся в 1963 год.

Верховодил в компании, пригласившей к себе Петросяна, некий артист, который стал просить его отдать ему в репертуар стихотворение «Сватовство Джона» – Петросян только недавно стал исполнять это стихотворение. Петросян в этой просьбе отказал, мотивируя отказ вполне резонным аргументом: мол, если я начну раздаривать всем свой репертуар, то с чем же я тогда останусь? Однако этот аргумент не произвел должного впечатления на коллегу, который к тому времени был уже в изрядном подпитии. Он стал приставать к Петросяну пуще прежнего, видимо, рассчитывая, что сумеет уговорить молодого артиста. Но Петросян стоял на своем.

В конце концов, видя, что словами решить ничего не удается, проситель решил прибегнуть к последнему аргументу. Повернувшись к одному из своих коллег, он громко позвал: «Тенгиз!» Тенгиз встал со своего места и выхватил из ножен огромный кинжал. Петросян поначалу принял все происходящее за шутку. Однако, взглянув в пьяные глаза обладателя кинжала, он внезапно понял, что ошибся, – все происходило на полном серьезе. Дело и впрямь принимало скверный оборот: артиста могли попросту зарезать в номере гостиницы. Поэтому, чтобы избежать неминуемой расправы, пришлось «делать ноги». Петросян пулей выскочил из злополучного номера и бросился бежать по коридору к своей двери. Несколько секунд спустя в этот же коридор гурьбой вывалили и его преследователи, возглавлял которых разъяренный Тенгиз с обнаженным кинжалом.

Петросяна спасло несколько факторов. Во-первых, то, что он был трезвым и сумел чуть ли не в два прыжка преодолеть расстояние до своего номера и забаррикадироваться в нем от непрошеных визитеров. Во-вторых, когда преследователи стали ломиться к нему в дверь, в коридор выскочили его коллеги по филармонии и подняли шум – мол, что за безобразие?! В конце концов, видя, что история получила нежелательную огласку, Тенгиз со товарищи успокоились и отправились догуливать.

В конце 1964 года судьба свела Петросяна с легендой отечественной эстрады Леонидом Утесовым. Тот попросил молодого, но уже известного конферансье сделать две совместные интермедии и показать их во время гастролей Государственного эстрадного оркестра РСФСР в Ленинграде (выступления проходили в декабре). Эти гастроли прошли настолько успешно, что сразу после них Утесов сделал молодому артисту предложение – стать постоянным конферансье его оркестра. Тот, конечно, принял приглашение мэтра, но в свободное время продолжал работать «на графике».

В те же годы Петросян получил еще одно неожиданное предложение – перейти в драматический театр. Это предложение ему сделал главный режиссер Театра имени Моссовета Ю. Завадский. Причем поначалу Петросян готов был согласиться. Он показался художественному совету театра, имел там успех и должен был сам выбрать любую роль. Петросян пересмотрел практически все спектакли театра и остановился на роли князя К. в «Петербургских сновидениях» Ф. Достоевского. Петросяну почему-то показалось, что именно такой вариант может принести удачу: двадцатилетний актер, играющий старика. Однако о своем выборе он должен был сказать ассистенту Завадского народному артисту К. Михайлову, который, как оказалось, сам играл именно эту роль. Узнав об этом, Петросян внезапно струсил. Пришлось ему выбирать новую роль – Слендера в «Виндзорских насмешницах». Но тут в дело внезапно вмешался… Леонид Утесов.

Узнав о том, что Евгений собирается «изменить» эстраде с театром, он встретился с молодым конферансье и уговорил его не делать этого. Утесов сказал: «Я считаю, что твое место на эстраде. Здесь у тебя определенно большое будущее, а что будет в театре – неизвестно. Хотя твои метания я понимаю. Я ведь тоже уходил в театр, правда, ненадолго. Это даже хорошо, что у тебя такие метания. Возможно, когда-нибудь, в будущем, когда ты станешь делать самостоятельные работы, ты приблизишь эстраду к театру! Что-то в этом роде и я пытался когда-то сделать. Мой джаз-оркестр назывался Теаджаз (театральный джаз). Решай сам. Я не хочу на тебя давить, чтобы ты в своих мемуарах не написал – во всем виноват Утесов».

После этого разговора искушение поменять судьбу у Петросяна ушло. Но он был счастлив, что судьба подарила ему встречу с замечательными актерами, легендами советского искусства: Фаиной Раневской, Верой Марецкой, Любовью Орловой, Ростиславом Пляттом, Серафимой Бирман.

Не стоит, однако, думать, что жизнь Петросяна в те годы состояла только из одной работы. У него оставалось время и на личную жизнь. Именно в середине 60-х годов, когда ему едва исполнилось 20 лет, он женился в первый раз. Причем совсем не на той женщине, с которой намеревался связать свою судьбу. Дело в том, что еще будучи студентом (в 1963 году), он познакомился с Анной Козловской – дочерью легендарного тенора Ивана Козловского и актрисы Галины Сергеевой. Анна была на восемь лет старше Петросяна и поначалу не придавала большого значения их роману. Петросян тогда учился на 2-м курсе Всероссийской творческой мастерской эстрадного искусства (как и Козловская) и был весьма скромным и застенчивым юношей. А Козловская была уже опытная женщина. По ее словам:

«Не могу сказать, что Женя мне не нравился внешне: в нем был виден ум, угадывалась чувственность, он был эффектный юноша. Но уж очень юный – всего-то 18 лет. Я ведь была его первой женщиной, он со мной даже в интимной сфере оказался робким и застенчивым… Но меня всегда подкупало, что Женя был настоящим рыцарем. Он никогда не позволял мне тащить чемодан на гастролях, ни разу не позволил заплатить за обед, когда мы ходили в столовую. А ведь зарплата у него тогда была мизерная…»

Именно из-за юного возраста своего жениха Козловская решила прервать их отношения. И Петросян попытался найти утешение с другой женщиной – своей ровесницей. В середине 60-х он женился на сестре известной балерины Викторины Кригер, и в 1965 году у них родилась дочь Виктория. Правда, жить молодым приходилось на съемных квартирах – собственного жилья у них долго не было.

Но вернемся на творческую «кухню» героя нашего рассказа.

10 декабря 1966 года состоялся последний концерт с участием Леонида Утесова. После этого он навсегда ушел со сцены – одолели болезни. А Государственный эстрадный оркестр РСФСР мгновенно стал никому не нужен – ведь люди шли на его выступления, чтобы увидеть и услышать именно Утесова. Петросяну стоило бы сразу уйти из коллектива, но совесть не позволяла ему совершить такой поступок. В итоге он проработал в оркестре еще два с половиной года. Эти годы запомнились ему с разной стороны. К примеру, в 1967–1968 годах ему пришлось пережить время «закручивания гаек», когда у чиновников из Министерства культуры возникли претензии к его репертуару – мол, слишком много у вас сатиры, товарищ Петросян. Его вызвал к себе инспектор по концертной работе Минкульта, который потребовал вычеркнуть из выступлений все мало-мальски смелые слова и фразы. Петросян подчинился. Однако и этого чиновникам показалось мало. 8 сентября 1968 года Петросяна вызвал к себе в кабинет директор Росконцерта Зельманов и снял весь его репертуар. После чего артисту пришлось готовить новые номера.

Из Государственного эстрадного оркестра Петросян ушел в апреле 1969 года. Причем ушел со скандалом. Утесов, который руководил коллективом, не хотел его отпускать; когда же молодой, но уже достаточно известный артист не внял просьбам остаться, обрушился на него чуть ли не с проклятиями.

Вспоминает Е. Петросян:

«Я говорил:

– Леонид Осипович, дорогой, но вы же сами говорили, что не задерживались в коллективах, где вам было неинтересно!

– Мой коллектив тебе неинтересен?! Тут ты уже зашел за все пределы!

– Я не могу идти на творческие компромиссы, я никогда не буду этого делать.

– Это не компромисс, это зазнайство!

Через полгода я встретил его в Доме актера… Остыл немножко.

– Ты думал, что ты меня бросишь, и я пропаду? Ко мне пришел из училища прекрасный мальчик, Гена Хазанов, работает хорошо. Так что ты не думай, что незаменимых нет!

– Я очень рад, Леонид Осипович. Но с оркестром нужно что-то делать, ему нужен ваш последователь – хороший эстрадный певец.

– Это уж не твоя забота!

Сердился еще…

Потом (это было, кажется, в 1971 году) Утесов ругал Геннадия Хазанова за то, что он ушел из его оркестра, ругал абсолютно теми же словами, которыми прежде ругал меня. «Леонид Осипович, – успокаивал я, – не надо так расстраиваться, пройдет время, и вы его простите!» И я оказался прав…»

После ухода из оркестра Петросян вернулся в Москонцерт. Однако те годы были не самыми лучшими для эстрады, которую все сильнее прижимала к ногтю чиновничья братия. От этого произвола страдали все артисты: певцы, юмористы, конферансье и т. д. Особенно тяжело было в 1970 году, когда вся страна отмечала 100-летие Ленина. Чиновники Минкульта тогда просто озверели, буквально просеивали сквозь сито своих придирок репертуар всех артистов.

На IV Всесоюзном конкурсе артистов эстрады, который состоялся в октябре 1970 года, было решено не проводить соревнования «по разряду конферансье». Премий для представителей этого жанра не предусматривалось, и они должны были конкурировать на равных с разговорниками-юмористами. Несмотря на это, Петросяну все-таки удалось стать на нем лауреатом III премии и вести заключительный концерт конкурса. Правда, артист едва не попал впросак. Ему сказали, чтобы сольных номеров он не делал, только конферансные интермедии, так как программа большая, а продолжаться она должна не более полутора часов. Петросян задумался: как продержаться полтора часа на одних интермедиях? И тогда, чтобы он не волновался, коллеги посоветовали ему принять перед концертом две таблетки успокоительного лекарства. Петросян внял этому совету, о чем вскоре пожалел. Во время концерта он начал действовать на сцене, как в замедленной съемке, – напрочь утратил чувство темпоритма. И хотя зрители так ни в чем и не разобрались, однако с тех пор он дал себе слово никогда не пользоваться успокаивающими средствами перед выходом на сцену.

Став лауреатом этого конкурса, Петросян через несколько дней после его завершения собрал банкет по этому поводу, позвав на него многих своих коллег. Поздравить его с успехом пришли Л. Маслюков, Л. Утесов, В. Ардов, Т. Птицына, И. Набатов, А. Алексеев, Ф. Липскеров, Ю. Дмитриев. На этом сабантуйчике не обошлось без маленькой «провокации». В разгар веселья популярный в те годы конферансье Лев Шимелов внезапно на весь зал спросил Петросяна: «Женя, а почему ты ушел от Утесова?» Петросян растерялся от такого прямого вопроса, но тут ему на помощь пришел сам Леонид Осипович, который обратился к лауреату со следующими словами: «То, что я здесь, означает, что я полностью простил тебя. И правда, победителей не судят. Ты смог доказать, что имел право так поступить! Может быть, работая у меня, ты бы и не стал лауреатом. Никто не знает, конечно, как все сложится, но, думаю, наш жанр приятных сюрпризов от тебя еще дождется».

Между тем победа на этом конкурсе сыграла заметную роль в дальнейшей карьере Петросяна. После этого у него наконец появились постоянные авторы, участились его выступления на телевидении, его даже стали приглашать вести правительственные концерты, что являлось добрым знаком – значит, ему безоговорочно доверяли. Короче, Петросян был, что называется, нарасхват. Назову лишь некоторые из его тогдашних выступлений: 10 ноября 1970 года он вел второе отделение концерта в Колонном зале в честь Дня милиции, 22 февраля 1971 года – концерт в Центральном театре Советской армии (кстати, один из последних концертов, которые впрямую транслировало телевидение), 9 июня того же года – правительственный концерт в Большом театре в честь встречи председателя Совета министров СССР А. Косыгина со своими избирателями, 9 июля – концерт в честь открытия Центрального концертного зала в гостинице «Россия». Во время последнего концерта произошел казус, который Петросян сумел превосходно обыграть и обернуть себе во благо. Что же произошло?

Во время его конферанса над сценой внезапно появились… кошки. Их было несколько, и все они шли одна за другой по карнизу над сценой (видимо, набежали из гостиницы). А у Петросяна в это время шел монолог о Москве, стилизованный под современные летописи Пимена. Это его и спасло. Петросян ловко выкрутился, свернув на тему «кошка в терему – радость во дому». Зрители подумали, что присутствие кошек на сцене – оригинальный режиссерский ход.

Звание лауреата принесло Петросяну и материальную выгоду – наконец-то после почти десятилетнего скитания по чужим квартирам он получил отдельную квартиру на Садовом кольце, куда переехал в декабре 1971 года.

Тогда же произошло «боевое крещение» на эстраде дочери нашего героя – шестилетней Вики. В концерте в честь 8 Марта она выступила с небольшим стихотворением «Про папу». Поначалу зрители восприняли девочку как просто юную артистку, но когда, закончив номер, она обратилась к Петросяну со словами: «Папа, пойдем домой!», зал догадался, кто она на самом деле, и буквально зашелся от восторга.

В начале 70-х Петросян познакомился с несколькими писателями-юмористами, которые обогатили его конферанс новыми монологами. Так, в 1972 году судьба свела его с Аркадием Хайтом, Михаилом Жванецким, Лионом Измайловым, Львом Компанейцем. Квартира Петросяна на Садовом кольце довольно быстро превратилась в своеобразный клуб юмористов. Там ежедневно бывали писатели, артисты, режиссеры.

В 1973 году судьба свела Петросяна с двумя популярными конферансье, Львом Шимеловым и Альбертом Писаренковым. Они стали выступать в одной программе, а год спустя стали ведущими популярной телевизионной передачи «Артлото».

Весной того же 1973-го Петросян отправился с гастролями к себе на родину – в Баку. В совместной программе с Московским мюзик-холлом Петросян впервые выступал не как конферансье, а со своим отдельным номером. Это была очень важная поездка – артисту предстояло доказать, что он сумеет осилить сольные номера. И он справился с задачей – зрители принимали его очень хорошо. В итоге спустя полтора года – 31 декабря 1974 года – Петросян провел свой последний концерт в роли конферансье и ушел в речевой жанр.

Стоит отметить, что уход Петросяна из конферанса был встречен многими коллегами артиста в штыки. К примеру, все концертные залы, которые двенадцать лет считали его «своим», тут же объявили ему бойкот и перестали приглашать к себе. Однако Петросян с юмором отнесся к этому обстоятельству. В конце концов, по мере того как он завоевывал популярность на других площадках, многие из числа бойкотирующих вынуждены были идти на попятную и вновь приглашать его к себе. Так поступил сначала Театр эстрады, затем Колонный зал.

Во время концертных выступлений Петросяна в те годы случалось множество курьезных историй. Об одной из них рассказывает сам артист:

«Был у меня написанный от лица дворника монолог «Как у нас во дворе» И. Виноградского. Дворник, глядя на окна дома, перемывал косточки жильцам.

«Вона! В ентом окошке академик живет. Яму, небось, в получку мешок денег дают – и все десятками! А ежели рублями, так и два мешка будет, полтинниками – на тачке везти надо! А ежели копейками, так ведь цельный вагон денег…»

Стою я на авансцене перед занавесом в образе этого дворника и указываю на воображаемое окошко, где живет академик. И вдруг слышу: в зале невообразимый, почти истерический хохот. В чем дело? Оказывается, там, куда я указывал, висел портрет Л. И. Брежнева. Зрители поняли, что я об этом не догадываюсь, и стали хохотать еще громче. А я продолжал монолог:

«Цельный вагон денег! Куда это он их девает? Получил получку, ну, долги отдаст – десятки две, ну, заначку сделает – еще пятерка, ну, десятку жене на хозяйство. Ну, с такими же академиками на полбанки скинется, а остальные куда? Да! Я академиком не отказался бы быть. Цельный день сидел бы на стуле в пинжаке! Выпимши!»

Я, естественно, не понимаю, почему зрители от смеха вскакивают с мест и утирают слезы. А кое у кого уже и сил смеяться нет.

«Вот это публика», – думаю я и перехожу к обсуждению очередного жильца. Теперь я указываю рукой в другом направлении, туда, где находится его воображаемое окно, которое совпадает с портретом А. Н. Косыгина, который висел на противоположной стене.

«А вон в ентом окошке артист живет. Ну артист! Тямно у него! По концертам забегался – деньгу зашибает, а ведь тоже не знает, куда деньги девать! В Большом театре поет, в очень большом. Народный артист, правда, я у народа спрашивал, кто его любит. Никто не любит. В народе Майю Кристалинскую знают, Муслима Магомаева знают…»

Публика неистовствовала… Комизм усугублялся тем, что в то время мы даже помыслить не могли о таких преднамеренных вольностях…»

В те годы работа у Петросяна шла в четырех направлениях – с писателем Г. Минниковым он трудился над несколькими монологами; с писателем А. Хайтом – над новым фельетоном; с Левинсоном, Шимеловым и Писаренковым репетировал новую программу-спектакль, сценарий которого уже к тому времени написали Хайт и Левенбук; готовил номера для телевидения и снимался в передаче «Артлото».

В мае 1975 года должна была состояться премьера спектакля «Трое вышли на сцену», в котором участвовали Петросян, Шимелов и Писаренков. Однако долгожданного события так и не произошло. Спектакль был показан всего лишь один раз – на просмотре в ЦДРИ, где сидело только начальство Росконцерта и «эстрадная общественность». Хотя просмотр завершился благополучно и начальство дало «добро» на выход спектакля в свет, однако один из участников представления – Писаренков не дал этому проекту осуществиться. Посчитав, что он недостаточно выигрышно представлен в спектакле, артист ушел из него. Спектакль был закрыт, хотя к его выходу уже все было готово – реквизит, костюмы, четыре вида рекламных плакатов, технический состав.

Однако Петросян не унывал – решил сделать свою собственную программу, хотя бы из одного отделения. В итоге к осени того же года он подготовил пятнадцать монологов, которые ему написали его проверенные авторы: Л. Измайлов, Г. Минников, И. Виноградский, С. Альтов, Л. Натапов и др. Первое «обкатачное» выступление с «Монологами» прошло в октябре 1975 года в ДК «Салют» в Тушине. Несмотря на то, что Петросян страшно волновался, показ прошел блестяще. Уже на следующий день администратор Москонцерта заявила, что появилась программа – «выдающееся явление современности». В декабре в ЦДКЖ состоялась официальная премьера «Монологов».

В те годы в юмористическом жанре работало много артистов, однако по-настоящему популярными были лишь несколько человек. Это Аркадий Райкин, Юрий Тимошенко и Ефим Березин (Тарапунька и Штепсель), Борис Владимиров и Вадим Тонков (Авдотья Никитична и Вероника Маврикиевна), Геннадий Хазанов, Евгений Петросян, Роман Карцев и Виктор Ильченко. Участие любого из этих артистов в концерте гарантировало непременный аншлаг, а значит, хорошие кассовые сборы.

Что до Петросяна, то его любил даже Генеральный секретарь ЦК КПСС Л. И. Брежнев. В 1976 году, когда Леонид Ильич собирался ехать в Тулу, чтобы наградить этот город званием «Город-герой», он попросил направить туда в качестве ведущего праздничного концерта именно Петросяна. Сообщил об этом артисту сам заместитель министра культуры Кухарский. Но Петросян начал отбрыкиваться: мол, я уже больше года не конферирую, если я сделаю хотя бы одно исключение, меня опять заставят вести и другие концерты. Но Кухарский был неумолим: «Это ваше личное дело. А концерт вы должны вести. Вы что, против советской власти?» Последняя фраза окончательно разоружила Петросяна. Однако, согласившись ехать в Тулу, он поступил хитро: концерт он вел вместе с диктором телевидения Светланой Жильцовой, которая и взяла на себя весь конферанс, а Петросян выходил на сцену только со своими номерами.

Вспоминает Е. Петросян: «В Туле, в помещении драматического театра, где проходил концерт, я увидел Брежнева в партере – как обыкновенного зрителя. Такое было впервые – обычно в Большом театре, во Дворце съездов он сидел в ложе и не был виден артистам. Надо сказать, что зрителем Леонид Ильич оказался прекрасным – добрым, непринужденным. Он смеялся как ребенок, всплескивая руками, откидываясь назад, прикладывая ладони к груди, вытирая слезы, кивал головой. Я еще подумал: этим наивным человеком, наверное, легко управлять тем, кто находится в его непосредственном окружении. А может, он так доверчив и сентиментален просто от старости и умственной немощи?..»

В 1979 году директор Театра эстрады П. Владимиров предложил Петросяну выпустить на сцене его театра не программу, а целый спектакль. Петросян с радостью согласился, так как давно мечтал замахнуться на что-нибудь более серьезное. Давно мечтал он и о том, чтобы выступать не со случайными актерами, а с постоянными, на которых всегда можно положиться. В итоге через несколько месяцев была подобрана труппа и в середине 79-го создан Театр эстрадных миниатюр, в котором Петросян стал художественным руководителем. Труппа театра состояла всего из четырех актеров: Е. Петросяна, Е. Степаненко, В. Войнаровского и Е. Грушина. Первый спектакль, который выпустил коллектив в декабре 1980 года, назывался «Доброе слово и кошке приятно». Спектакль пользовался большим успехом у публики. Он продержался в репертуаре шесть лет, после чего на свет явился новый – «Как поживаете?» (премьера состоялась в сентябре 1986 года).

В начале 80-х у Петросяна возник прекрасный шанс попробовать свои силы в кинематографе. Режиссер с «Ленфильма» Я. Фрид предложил ему попробоваться в роли Бони в кинофильме «Сильва». Когда Петросян спросил режиссера, почему решили выбрать для этой роли именно его, Фрид ответил: «Мне нужна неожиданная краска, а вы веселый артист, да и цилиндр вам к лицу! Чем не Бони?! Полагаю, у вас прекрасные шансы быть утвержденным на эту роль». Однако это пророчество не сбылось.

На пробах партнершей Петросяна была оперная певица, которая великолепно записала фонограмму для фильма, но имела один существенный недостаток – оказалась слишком грузной. А Петросяну необходимо было танцевать с ней, брать ее на руки и красиво кружиться. Последнее артисту никак не давалось. Раз десять он поднимал партнершу на руки, но изобразить красивый танец никак не удавалось. В итоге на одиннадцатый раз адская боль перекрыла ему дыхание, и он едва не рухнул с певицей на пол. Оказалось, дало о себе знать наследственное искривление позвоночника.

И все же, отлежавшись какое-то время на диване, Петросян вновь встал перед камерой. В конце концов ему удалось собраться с силами и в одном из дублей довольно сносно изобразить красивый танец. Он уже считал, что дело сделано, когда выяснилось, что эти эпизоды – всего лишь разминка, которая на пленку не снималась. Теперь необходимо было сделать второй дубль, который и предстояло снять. Но на этот дубль сил у Петросяна уже не хватило. Он кое-как отыграл сцену и буквально рухнул на раскладушку. В итоге отснятый материал не удовлетворил худсовет студии, и на роль Бони взяли другого актера – Виталия Соломина. Премьера фильма состоялась в 1982 году.

Но оставим на время творчество и поговорим о личной жизни Петросяна.

Первый брак артиста продлился около десяти лет и распался ввиду смерти одного из супругов – после тяжелой болезни умерла жена юмориста. Это было в конце 70-х. Вскоре после этого Петросян женился… на своей первой любви Анне Козловской. Жить они стали в новой квартире около метро «Сокол», которую артисту удалось купить за деньги, которые он заработал активными гастролями по стране (так называемым «чесом»). О том, как она решилась «дважды войти в одну и ту же реку» и связать свою судьбу с бывшим возлюбленным, Козловская рассказывала следующим образом:

«Как я уже говорила, Женя был рыцарем. Но один случай подвел окончательную черту под мои колебания. Мы были на гастролях в Ереване, пошли в ресторан. Женя тогда выкрасил волосы в ярко-рыжий цвет, это нужно было для эстрадного номера. А за соседним столиком сидели три армянина. Они стали кидаться в нас хлебными шариками, в мой адрес говорить двусмысленные комплименты, а его обзывать синонимом слова «голубой». И Женя ринулся на них с кулаками, хотя он был один, а их трое! В общем, они убежали. Правда, может быть, они испугались моих истошных криков, не знаю… Но то, что Женя, не раздумывая, бросился в бой, на меня произвело сильное впечатление…

Он и отцу моему пришелся по душе. Тому никогда не нравились мои мужья, а вот с Женей они подружились. Да к Жене и нельзя было плохо относиться! Помню, как-то папа подарил нам билеты в ресторан «Седьмое небо» на Останкинской башне, мы замечательно там посидели…

Из подарков, которые Женя мне дарил, мне больше всего запомнились туфли, которые он привез из Германии. Они были на высокой платформе, но мне они не очень понравились, так как я хотела платформу еще выше. Женя мог бы эти туфли продать, но он выбросил их в мусоропровод. Он никогда не был меркантильным…»

Несмотря на все теплоту и любовь, которыми окружил жену Петросян, сама она по-настоящему его не любила. Потому и закрутила через полтора года роман с нейрохирургом. Узнав об этом, Петросян только спросил: «Аня, ты такой хороший человек. Зачем же ты вышла без любви замуж?» (он имел в виду себя). Короче, после этого случая они подали на развод. Отметим, что у Козловской с тем нейрохирургом ничего путного так и не получилось – он оказался человеком несдержанным и однажды в пылу гнева ее поколотил. Она после этого еще два раза была замужем, но оба брака тоже оказались неудачными. Кстати, каждый раз, когда ей было плохо, Козловская звонила не кому-нибудь, а… Петросяну, хотя у того уже была другая женщина (его третьей женой стала искусствовед из Ленинграда по имени Людмила). По словам Козловской:

«После каждого развода, когда наступало одиночество, я звонила Жене, мы разговаривали, и он меня очень поддерживал морально, за что я ему безмерно благодарна. Знаю, что домработница Жени весьма неодобрительно отзывалась об этих звонках. Мол, после того как эта женщина так поступила, она еще смеет звонить! Но Женя говорил, что это не ее дело…

Однажды мы встретились с Женей на его концерте, это была интересная встреча. Мы посидели в ресторане, у нас в принципе мог опять начаться роман. Я видела, что Женя по-прежнему испытывает ко мне теплые чувства. Но, знаете, в одну реку дважды не войдешь…»

В 1985 году Е. Петросяну было присвоено звание заслуженного артиста РСФСР.

В те же годы произошли изменения и на «личном фронте» артиста. В первой половине 80-х он развелся с третьей женой, а 3 июня 1986 года женился в очередной раз – на актрисе своего же театра Елене Степаненко.

Рассказывает Е. Петросян: «До Елены Григорьевны я уже был женат несколько раз. Расстались не потому, что они были плохие, а я хороший – или наоборот. Просто они не выдерживали физически и морально моей двадцатичетырехчасовой занятости работой, которой у меня все подчинено. Они обижались, даже скандалили. И я сознавал в какой-то мере их правоту. А Елена была актрисой моего театра. И шесть лет мы друг на друга не обращали внимания. Елена увидела мою жизнь до того, как возникли чувства. Она поняла, на что идет, ведь я – человек, увлеченный своим делом. Поняла и решила: сможет с этим справиться…»

Степаненко стала актрисой в театре Петросяна в 1979 году (выдержав конкурс из 200 претенденток), перед этим успев развестись со своим первым мужем – музыкантом Александром Васильевым. Однако роман с Петросяном у нее начался лишь спустя несколько лет. Это произошло во время гастролей в Семипалатинске. На полигоне проводились ядерные испытания, что потом было обыграно Степаненко весьма игриво, как и подобает истинной юмористке: «У нас тоже взорвалась бомба любви, нас так тряхануло… Потом мы на машине ехали на гастроли в Крым. А на обочине – женщина с ведром сирени. Женя остановился и купил все ведро. И два часа дороги до Ялты в машине стоял аромат сирени. С тех пор сирень – мои любимые цветы».

В 1987 году исполнилось 25 лет работы Петросяна на эстраде. Дата, как говорится, круглая, и друзья артиста настоятельно советовали ему отметить этот юбилей. Петросяну идея понравилась, тем более что он получил официальное предложение устроить такой торжественно-сатирический вечер и от московского Театра эстрады. Вскоре вечер состоялся; он назывался «Доброе слово и Петросяну приятно» (сценаристы Л. Якубович и В. Билевич). В этом спектакле Петросян и его автор М. Задорнов (с ним артист начал работать с начала 80-х) открывали новые темы. В частности, именно они первыми заговорили с эстрады о М. Горбачеве и его супруге, о Е. Лигачеве, о проститутках, о переименовании наших городов и улиц, о Компартии и многом другом. Некоторые из монологов, прозвучавших на этом представлении, вошли в новый спектакль Петросяна «Инвентаризация», который увидел свет в 1988 году.

Е. Петросян вспоминает по этому поводу: «Готовилась XIX партийная конференция, все ожидали решительных перемен, и мы в своем эстрадном цехе почувствовали это на собственной шкуре.

Обычно перед концертом такого суперправительственного уровня шла жестокая селекция: кого выпускать на сей раз – и выпускать ли вообще. В целой программе для сатириков находилось одно-два вакантных места, это в лучшем случае. На этот раз «свежий ветер перемен» и гласность обещали увеличение таких вакансий. Действительность превзошла ожидания. Ответственный за «сатирический блок» концерта Борис Сергеевич Брунов получил возможность пригласить на сцену Кремлевского Дворца съездов целую группу ведущих артистов этого жанра. Но именно это обстоятельство стало почти непреодолимым препятствием для выступления с целым номером. У каждого из сатириков оказалось очень мало отведенного ему на сцене времени. Пришлось обходиться только короткими цитатами. Мы выбрали самые острые и смешные, они сложились в единый большой номер. Впервые на этой сцене прозвучало острое слово, да еще как подтверждение некоторых докладов на конференции. Важен и еще один момент – мы вдруг поняли, как разнообразна и многолика наша сатирическая эстрада и как высок ее творческий потенциал».

Увы, но этот потенциал не уберег страну от скорого развала: в декабре 1991 года СССР прекратил свое существование..

В начале 90-х, когда стало модным тянуть артистов в политику, пытались это проделать и с Петросяном. Ему поступило сразу шесть (!) предложений от различных партий и политических движений баллотироваться депутатом от их блоков. Но артист от всех предложений отказался (правда, один политический блок даже после отказа Петросяна все равно напечатал его фамилию, заявив: мол, у вас высокий рейтинг). Когда проходили первые выборы в Государственную Думу, Москонцерт настоял на том, чтобы Петросян баллотировался в городскую Думу. Однако в процессе выборов артист все-таки одумался и снял свою кандидатуру.

Что касается творчества, то здесь Петросян продолжал работать не покладая рук. В 90-е годы Театр эстрадных миниатюр под его руководством выпустил в свет спектакли: «Дураки мы все!» (1991), «Страна Лимония, деревня Петросяния» (1995). Кроме этого, Петросян вел на телевидении еженедельную передачу «Смехопанорама» и являлся постоянным участником другой телепередачи, «Аншлаг» (с середины 1998 года еще одним участником этой передачи стала и его супруга Елена Степаненко – радикально изменив свою внешность, она все чаще стала выступать с сольными номерами).

Из интервью Е. Петросяна конца 90-х: «Я большой зануда, и это могут подтвердить все, кто меня знает. В гостях обычно все ждут: вот он сейчас выдаст! И очень разочаровываются, потому что ничего смешного от меня дождаться невозможно. Я просто скучный молчун и предпочитаю слушать, наблюдать…

У меня есть дочь от первого брака – Вика. Она искусствовед, окончила исторический факультет МГУ. В свое время я запретил ей стать актрисой. В детстве она занималась в телевизионном и театральных кружках, много раз выступала по телевидению. Ее подруги – дочери актеров – хотели стать актрисами. И стали. А я запретил. Потому что, к несчастью, не увидел в ней тогда ярких актерских задатков. Актерские династии хороши, если они идут по возрастающей. Стыдно, если все наоборот. Ну а сейчас, когда вижу, как в компании она рассказывает какую-то историю или пародирует какого-то деятеля, я понимаю: она это делает лучше, чем я, и меня начинает мучить совесть…»

В 1995 году Петросян стал дедушкой – его дочь Виктория родила ребенка.

Во второй половине 90-х герой нашего рассказа выпустил в свет еще два спектакля: «Когда финансы поют романсы» (1997) и «Семейные радости» (1999). Отметим, что одним из авторов всех четырех спектаклей Петросяна, вышедших в 90-е годы, был драматург Михаил Задорнов. Однако в новом тысячелетии их пути-дороги разошлись, и в новом спектакле Петросяна – «Страсти-мордасти» (2002) – фамилии Задорнова на афише уже не было.

В новом тысячелетии продолжилось сотрудничество Петросяна с телевидением. Только в первые несколько лет он выпустил в свет сразу несколько юмористических передач: «Кто же этот Петросян?» (2000), «Бабы, вперед!», «Включайте, посмеемся!» (обе – 2001), «Шутка за шуткой», «Кубок юмора» (обе – 2002), «Кривое зеркало» (2003). Последняя передача стала долгожителем – выходит в свет уже восемь лет, хотя качество ее, на мой взгляд, заметно упало в сравнении с первыми выпусками. Однако рейтинги у передачи высокие, что не дает спокойно спать многим недоброжелателям Петросяна. Они даже объявили артиста «правофланговым пошлости» на российском телевидении (вторым таким «правофланговым» объявлена Регина Дубовицкая и ее телепередача «Аншлаг»).

Скажем прямо, пошлости на российской эстраде действительно стало в избытке. На первый взгляд это странно, учитывая, что совсем недавно, при советской власти, ее было в разы меньше, и она не носила столь вопиющего характера. Что же произошло в некогда самой читающей стране? А произошло следующее: изменились ориентиры – от духовных они переместились к более приземленным, а то и вовсе низменным. Причем начался этот процесс еще в бытность существования СССР – в 70-е годы, когда так называемая мелкобуржуазная конвергенция стала все глубже проникать в поры советского социума. А мелкобуржуазная среда должна была возродить и пошлость в самом классическом ее варианте. Короче, мы вернулись в досоветские времена, причем практически во всем: «хозяевами жизни» вновь стали нувориши, а большая часть населения России скатилась в бедность, у нас вновь появились проституция, беспризорность, нищенство и т. д. и т. п. Все то, что некогда существовало при царизме, но было уничтожено после Великой Октябрьской социалистической революции.

Не стала исключением и эстрада – она стала напоминать худший вариант царской. Еще в 1908 году в журнале «Золотое руно» (№ 11–12) отмечалось, что большинство дореволюционных артистов эстрады стремятся к успеху любой ценой, равняются на вкусы массовой публики, превращают искусство в средство обогащения, источник жизненных благ. При советской власти все-таки такого не было – там общество исповедовало куда более нравственные принципы. И даже мелкобуржуазная конвергенция не могла полностью их отменить. Их отменило разрушение СССР и возвращение России в капитализм, причем в худший из его варинтов.

Возвращаясь к Петросяну, отметим, что он со своим «Кривым зеркалом» не избежал влияния капитализма «а-ля рюс» (он и не имел такой возможности в принципе), однако в сравнении с другими нынешними юмористами выглядит он более предпочтительно. Поэтому странно слышать упреки по его адресу из уст людей, которые, в отличие от Петросяна, активно свергали советский строй и прилагали максимум сил, чтобы этот капитализм «а-ля рюс» восторжествовал. Например, от известного рок-музыканта Андрея Макаревича, который в 2005 году написал песню с весьма характерным названием «Рассмеши меня, Петросян». Отметим, что в молодости Макаревич в одной из своих песен декларировал: «В песнях никогда я не поучал…» (1977). Но самое интересное, что многие его песни буквально переполнены этими самыми поучениями-нравоучениями – в том числе и песня «Про Петросяна». Приведу ее текст с некоторыми сокращениями:

Рассмеши меня, Петросян,

До соплей меня рассмеши,

Я хочу быть весел и пьян

На поминках мятежной души.

Мне наскучил неравный бой,

Плетью обухом не перебить,

Не хочу быть самим собой,

Я таким как все стану быть.

Что за прелесть единый строй,

Встал на место – проснись и пой,

Обалдеть, какая моща

Получается сообща.

Сообща позаклеить ртов,

Тех, что вздумали нас учить,

Сообща не любить жидов,

Олигархов в сортире мочить…

Сообща включить дурака,

И вздохнуть со страною в такт,

И попив с «Толстяком» пивка,

С головою уйти в «Аншлаг»…

В этой песне в очередной раз всему миру продемонстрирована удивительная способность представителей либеральной интеллигенции сваливать ответственность с больной головы на здоровую. Тех самых либералов, которые дорвались до власти в горбачевские годы и в итоге построили Россию, какую мы имеем лицезреть сегодня. Тот же Макаревич в наши дни сочинил песню «Брошенный Богом мир» (2009), хотя именно такие деятели, как он сам, этот мир туда и бросили. Но Макаревичу удобнее свалить все на Господа (или на Петросяна), а не на себя. Действительно, нелепо слышать от Макаревича претензии к Петросяну, который никогда не был замечен ни на каких баррикадах. Зато рок-музыкант на них неоднократно отметился, причем не «с лейкой и блокнотом», а с гитарой, заменившей ему винтовку.

Короче, лукавство рок-музыканта не знает границ. С таким же успехом он мог бы адресовать свои упреки, например, другому видному юмористу – бессменному ведущему КВН Александру Маслякову, но он этого не делает. Почему? Видимо, потому, что тот регулярно приглашает Макаревича в состав жюри своей передачи. Как верно заметил журналист «Литературной газеты» А. Кондрашов:

«…А что делает в жюри Андрей Макаревич? Совсем недавно с гражданской болью он пел: «Рассмеши меня, Петросян, До соплей меня рассмеши…», а теперь задорно хохочет над шутками, которые немногим лучше «петросяно-мартиросяно-аншлаговских соплей». Юмор, который когда-то располагался между строк и взрывал зал остроумной интеллектуальной подоплекой, теперь болтается, простите, где-то между ног или, наоборот, с другой стороны, где, как известно, «тонкий шрам на любимой попе» (строчка из песни в исполнении Макаревича. – Ф. Р.). Что же взять с других членов жюри – вездесущих Ефремова и Ярмольника? Они смеются, время от времени сверяя уровень своего хохота с реакцией Первого лица Первого канала (Константина Эрнста. – Ф. Р.): понятное дело, артисты, даже такие талантливые и знаменитые, – люди зависимые. Как поется в той же песне Макаревича: «Если хочешь попасть в струю, нужно просто заткнуть свою»…»

Но вернемся к герою нашего рассказа.

В 2006 году Петросян и Степаненко справили 20-летие своего брака… ударным трудом: 3 июня они отработали очередной спектакль «Кривого зеркала». А спустя два года СМИ разнесли неожиданную новость: дескать, звездная пара разводится. Эта весть была как гром среди ясного неба, поскольку для миллионов людей этот семейный и творческий тандем был одним из самых крепких. Тут же начали строить разного рода версии возможного развода. Сначала это сделала газета «Твой день» (номер от 11 июня), затем тему подхватили и другие издания. Вот как, к примеру, об этом писала газета «Мир новостей» (номер от 17 июня 2008-го, авторы – Е. Хакимова, А. Дмитриев, Е. Рудникова):

«Теперешние слухи о разводе самой «смешной» пары на нашей эстраде не в новинку. В 2004 году в прессе прошли сообщения об окончании союза Степаненко – Петросян. Тогда говорили, что постоянные насмешки, издевки и шуточки, исходящие от госпожи Степаненко, довели Ваганыча до нервного истощения. Степаненко, в свою очередь, пояснила, что вина в развале семьи полностью лежит на ее муже: «У Жени просто пропало чувство юмора. На него даже перестали ходить». Что и говорить, тяжело быть мужем успешной женщины не без чувства юмора…

Судя по всему, не только самостоятельность и успешность Степаненко может быть причиной возможного развода, обещающего стать самым громким в этом году. Очень уж настоятельно муссируются слухи о появлении у 62-летнего Ваганыча молодой пассии. Совсем недавно администратор Татьяна была переведена в разряд личных помощников. А сотрудники офиса поговаривают, что теперь 26-летняя Татьяна Подольская – самый близкий человек для Петросяна…

Между тем некоторые из коллег Петросяна, с которыми на основе анонимности удалось пообщаться журналистам нашего издания, признались, что они вполне допускают: все эти разговоры о разводе инспирированы конкурентами Петросяна… В то же время самому Петросяну якобы эти разговоры тоже выгодны, поскольку работают на рекламу сольных номеров – как его собственных, так и его супруги…»

А вот как сам Петросян прокомментировал все эти слухи по поводу его «развода» со Степаненко («Комсомольская правда», номер от 19 июня): «Статья про наш якобы развод от и до – все неправда! Мы с Еленой Григорьевной очень любим друг друга. И ничего подобного тому, что написали, у нас не происходит! Мы вообще никогда не ссоримся. Я не понимаю, откуда эта ложь про нас!..

Идеальными мы сами себя не можем назвать, конечно. Но никаких ссор у нас нет. Мы не даем друг другу повода для ревности. У нас церковный брак, мы венчались с Леной в церкви…»

Когда пишутся эти строки (июль 2011-го), эта история про «развод» благополучно забыта всеми. И Петросян со Степаненко по-прежнему живут под одной крышей и разводиться не собираются.

Двое из ларца не одинаковых с лица (Роман Карцев и Виктор Ильченко)

В этом тандеме первым на свет появился Виктор Ильченко. Это случилось 2 января 1937 года в городе Борисоглебске. Семья Виктора не имела никакого отношения к искусству – его отец был летчиком. И мечтал, что его сын продолжит династию (отец Виктора погибнет в 41-м году при обороне Киева). Однако Виктор еще в детстве стал бредить морем и, когда закончил школу, специально уехал в Одессу, чтобы быть поближе к нему. Там он поступил в Институт инженеров Морского флота. Было это в 1954 году. В этом же городе обретался и Роман Карцев (Кац).

Он родился 20 мая 1939 года в Одессе, но с двух до семи лет жил в Омске в эвакуации вместе с матерью, которая была секретарем парторганизации обувной фабрики, и тетей. Отец Романа – Аншел Кац – в годы войны был на фронте, причем трижды попадал в плен, но каким-то чудом всякий раз избегал гибели, находясь в лагерях смерти (и это при том, что он был чистокровным евреем!). Как вспоминает Р. Карцев:

«Сутками отец рассказывал о пребывании в трех лагерях смерти, откуда он три раза бежал! Мне было семь лет, но я помню этот плач всех слушающих. Больше он никогда к этому не возвращался, никогда не надевал наград. Отец вернулся с войны в чине ефрейтора, хотя я в компании дворовых друзей говорил, что он майор. А один рыжий паразит кричал: «Какой он майор – он мэйер! И вообще езжайте в свою Палестину!»

После окончания школы в 1956 году, Карцев пытался дважды поступить в театральное училище в Одессе, но оба раза терпел неудачу. В армию его не взяли из-за астигматизма, поэтому ему пришлось устраиваться на работу на швейную фабрику «Молодая гвардия» учеником наладчика по швейным машинам. Вскоре он получил разряд, зарплату сначала в 500 рублей, а потом в 800 (еще дореформенных) и был вполне счастлив. Но однажды к ним в цех зашел сам директор фабрики, депутат Верховного Совета Украины, и оскорбил одну из работниц: рыкнул на нее: «Встань, корова». Карцев единственный из присутствующих, кто осмелился заступиться за женщину, он сказал директору: «Извинись, жлоб». После этого Романа судили товарищеским судом и уволили по статье. Но он подал на комиссию, и его восстановили, поскольку весь цех был за него. Но Карцев в итоге пошел по стопам матери – устроился работать на модельно-обувную фабрику.

Параллельно работе Карцев все свободное время отдавал участию в художественной самодеятельности – исполнял различные миниатюры и мечтал стать знаменитым юмористом, как его кумир Аркадий Райкин. А вот Виктор Ильченко, несмотря на то, что активно выступал в институтском театре миниатюр «Парнас-2», который гремел на всю Одессу, мечтал о другом – он хотел связать свою жизнь с морем. Поэтому театр он рассматривал исключительно как хобби. Но тут на его пути возник студент третьего курса его же института Миша Жванецкий и сбил его с правильного пути.

Уже в ту пору Жванецкий писал миниатюры и предложил Ильченко выступать дуэтом. Дескать, хватит петь чужие куплеты, давай петь свои. И они дома у Жванецкого на Комсомольской улице стали писать миниатюры для собственного дуэта. Позднее сам Жванецкий пожалеет об этом: «Жить бы ему да жить, будучи крупным начальником в морском пароходстве. Так нет – мы вытащили его из той чистоты, погрузили в мир эстрады, я жалею об этом до сих пор. Потому что, находясь на этой вершине, которая ниже многих вершин, – ты теряешь здоровье».

Между тем благодаря «Парнасу-2» устроилась и личная жизнь Ильченко. Именно там он познакомился с молоденькой актрисой Татьяной и очень быстро сделал ей предложение руки и сердца. В 1960 году у молодых родился первенец – сын Сергей, а чуть позже и дочь.

Итак, несмотря на свое увлечение театром, Ильченко не собирался связывать с ним жизнь. Поэтому когда в 1959 году он окончил институт, то устроился работать в Одесское пароходство. Начинал свою службу с инженерной должности, но очень скоро дорос до начальника отдела. Жизнь его складывалась вполне благополучно: он был женат, растил сына и занимал хорошую должность в пароходстве, которая весьма прилично оплачивалась. И ничто не предвещало крутого поворота в жизни Ильченко.

Все свободное от работы время Ильченко продолжал посвящать театру. Только теперь это был уже не студенческий театр, а свой собственный. В 1961 году Виктор попробовал организовать любительский театр, в котором как режиссер поставил спектакль по Карелу Чапеку «Как это делается». Спектакль не имел большого успеха и мог вполне стать последним самостоятельным спектаклем Ильченко. Но тут на его горизонте внезапно возник Роман Карцев.

Они познакомились в 1960 году, когда Карцев устроился артистом в театр «Парнас-2». Однако тогда их знакомство было скорее шапочным. А потом Карцев и вовсе покинул Одессу: уехал в Ленинград по приглашению Аркадия Райкина. Но в июле 1963 года райкинский театр приехал на гастроли в Одессу, и судьба вновь свела бывших коллег. Карцев шел на пляж и на улице Ласточкина, угол Пушкинской, случайно встретился с Ильченко. Они разговорились, и Роман внезапно предложил Виктору показаться Райкину. Ильченко эта идея не вдохновила. Он тогда только что получил повышение, стал начальником испытательного отдела новой техники и собирался даже распрощаться с театром. Но Карцев так настойчиво его уговаривал, что Ильченко внезапно согласился. И уже на следующий день показался Райкину с интермедией про прохожих. Увиденное мэтру сатиры понравилось, и он с ходу зачислил Ильченко в штат своего театра.

В Ленинград Ильченко приехал без семьи, которая пока оставалась в Одессе. Жить он стал вместе с Карцевым: они снимали двухрублевую комнату в коммуналке в центре города. Их первым совместным спектаклем было представление «Волшебники живут рядом». В отличие от взрывного Карцева, медлительный Ильченко входил в работу не спеша, как всегда, вдумчиво, вызывая насмешливые взгляды партнеров. Большинству актеров труппы казалось, что Ильченко актер никудышный. Но затем Райкин поручил Ильченко и актрисе Наталье Соловьевой танцевать классический дуэт на музыку Глюка, и случилось чудо: номер получился на загляденье. По словам Карцева:

«Наташа была балериной, а Витя вообще танцевал первый раз в жизни! Да еще Глюка! Витя был очень худой, но серьезный вид и туника придавали ему угловатую грациозность. Весь театр собирался смотреть этот номер! И Витя своей смелостью заслужил уважение актеров и Мастера. Тут и началась наша настоящая дружба. Мы ходили вместе в театры, завтракали в кафе «Ленинград» на Невском за рубль! Обедали в пирожковой на углу Желябова рядом с Театром эстрады. А вечером стояли за кулисами и впитывали в себя Великого Артиста…»

В ту пору Аркадий Райкин был уже признанным мэтром советской сатиры, единственным и неповторимым артистом, равных которому на отечественной эстраде не было. И работа в его Театре миниатюр была настоящим подарком для любого советского артиста. И можно смело сказать, что, не попади Ильченко с Карцевым в его театр, из них вряд ли бы впоследствии получились звезды. Именно у Райкина они научились профессионализму, колоссальной отдаче, уважению к зрителю, культуре, чувству ритма, темпа.

В 1964 году в райкинский театр устроился еще один приятель Ильченко – Михаил Жванецкий. Райкин взял его как талантливого автора миниатюр, поскольку прежние авторы Райкина уже не устраивали. Жванецкий работал как заводной, буквально заваливая мэтра своими текстами. Но тот брал не все его миниатюры, а большую их часть приберегал до поры до времени, складывая их в специальный сундук.

Самой первой миниатюрой Жванецкого, которая не только прославила имя автора, но и вознесла на вершину успеха его друзей – Ильченко и Карцева, стала миниатюра «Авас». Это была настоящая феерия юмора, которая буквально повергала зрителей в нескончаемые приступы гомерического хохота. На сцене властвовали три актера: Райкин, Карцев и Ильченко. Последний в этой троице играл тупого мужика, совершенно не воспринимающего юмор. На протяжении всей миниатюры по лицу героя Ильченко не пробегала даже тень улыбки, и именно эта невозмутимость веселила зрителей до колик. Так играть мог только Ильченко.

Между тем главным артистом в театре Аркадия Райкина был… сам Райкин. Он играл ведущие роли, отбирал миниатюры, назначал на спектакли актеров. И, пока Ильченко с Карцевым были новичками в его коллективе, они с этим мирились. Но спустя пару лет им уже захотелось большего, и они, не обремененные большими ролями у Райкина, решили выступать еще и отдельно. И те миниатюры Жванецкого, которые не проходили у Райкина, стали брать себе, чтобы выступать с ними в концертах. Так на свет явился эстрадный триумвират Жванецкий – Карцев – Ильченко.

Вспоминает Р. Карцев: «Наши с Витей фамилии слились в одну, наши мысли сходились, наши взгляды не расходились. И хотя мы были совершенно разными людьми – по темпераменту, по уровню образования, по отношению к некоторым сторонам жизни, к женщинам, к выпивке и даже по отношению к общим друзьям, – но нас объединяло главное: любовь к театру, к нашему жанру. И еще – уважение друг к другу. Особенно со стороны Вити. Я регулярно скандалил с режиссерами, я каждый день предлагал новые варианты роли, ставил в тупик постановщиков спектаклей и партнеров, я неимоверно много и часто, очень часто импровизировал не туда. И Витя все это терпел!..»

Они и в самом деле были разными людьми: взрывной Карцев и медлительный Ильченко. Однако именно эта непохожесть и держала их друг возле друга сильнее любого клея. Не будь ее, эти люди даже недели не смогли бы просуществовать вместе. А так их дуэт просуществовал более 30 лет.

Между тем Райкин весьма ревниво относился к тому, что его актеры работают еще и на стороне. Мало того, что работают, так еще и становятся популярными. В итоге грянула буря. Однажды на репетиции мэтр сделал Карцеву замечание: дескать, вы что, юмор понимаете лучше меня?! На что молодой актер ответил: «Выходит, так!» После чего немедленно был уволен из театра. Ильченко остался без партнера, однако из театра не ушел, поскольку надо было кормить семью. А чуть позже, где-то через год, именно Ильченко в компании с Жванецким и несколькими другими актерами театра уговорили Райкина сменить гнев на милость и вернуть Карцева в театр. Однако вскоре грянул новый скандал: Райкин уволил уже Жванецкого. Это увольнение стало последней каплей, переполнившей чашу терпения Ильченко и Карцева. К тому времени они уже крепко стояли на ногах как самостоятельный эстрадный дуэт, и им стало ясно, что их пути с Райкиным расходятся окончательно. В 1969 году они ушли из Театра миниатюр и возобновили свой триумвират. А через год к ним пришел первый серьезный успех: на Всесоюзном конкурсе артистов эстрады они стали лауреатами.

В год триумфа на конкурсе эстрады Ильченко получил второе высшее образование: заочно окончил актерский факультет ГИТИСа. И они с Карцевым бросились покорять эстрадный олимп, создав в Одессе свой собственный Театр миниатюр. Их первой премьерой стал спектакль «Как пройти на Дерибасовскую», который создавался в непростое время. Летом 70-го в Одессе свирепствовала холера и в городе был объявлен карантин. Поэтому высокая комиссия из Киева, которая должна была принимать спектакль, приехать не смогла. Премьера срывалась. Но выручила секретарь обкома по фамилия Гладкая, которая заявила: «Смотреть спектакль не будем, надо быстро выезжать на гастроли, показывать, что Одесса жива, Одесса смеется». Тогда по стране распространялись жуткие слухи, что в Одессе люди умирают тысячами и их трупы даже не убирают с улиц.

Первый же спектакль принес Ильченко и Карцеву заслуженную славу. Дуэт стал гастролировать по стране, миниатюры в его исполнении стали часто показывать по телевидению. А осенью дуэт отправился в Москву, чтобы выступить на том самом IV Всесоюзном конкурсе артистов эстрады. Председателем жюри на нем должен был быть Аркадий Райкин, но ему в этом праве было отказано – в разгаре был скандал с его последним спектаклем «Плюс – минус». Поэтому жюри возглавил известный артист Малого театра Иван Любезнов. Вспоминает Р. Карцев:

«В театральных кругах нас знали по театру Райкина, и многие пришли специально послушать нас. Успех был ошеломляющим. В первом туре мы играли «Авас», «Везучий-невезучий» и монолог «Дедушка». Члены жюри сами аплодировали, и мы спокойно прошли во второй тур. Во втором туре история повторилась, мы играли свои шлягеры и были пропущены в третий тур – к безумной радости одесских боссов. В третьем туре жюри попросило нас сыграть миниатюры из первого, так как в зале собралось много народу, чтобы посмотреть именно нас. Со второго тура сошли Геннадий Хазанов, Зиновий Высоковский, и третий тур мы прошли бесспорно. Дело в том, что на конкурсе разрешалось играть одну и ту же вещь, так как у нас уже был репертуар на сольный концерт.

Мы получили вторую премию (первую не дали никому) и двести рублей, которые проели и пропили с одесситами в «Арагви». Двухсот рублей нам хватило на все.

Через несколько дней состоялся заключительный концерт, где получили звание лауреатов ансамбль «Песняры», Лев Лещенко и другие. Концерт показывали по телевизору. Мы снова играли с Витей «Авас», «Везучий-невезучий» и «Дедушку». Успех был грандиозный, думаю, что Райкин нас простил…»

После этого успеха Ильченко и Карцева даже пригласили на закрытый, как теперь говорят, корпоративный новогодний концерт для правительственной элиты. Причем все случилось неожиданно для артистов. Утром им пришла телеграмма на официальном бланке, а днем их уже посадили в самолет и доставили в Москву. Поселили в гостинице «Варшава», сказав, чтобы из номера они никуда не выходили и ждали сигнала. Потом позвонили и сказали быть готовыми к 10 вечера. Затем добавили: «Играть будете «Авас» (эту интермедию очень любили не только простые граждане, но и члены Политбюро).

В назначенный час за артистами пришла черная «Волга» и привезла их в правительственный санаторий в Барвихе. За полчаса до боя курантов их привели в гостиную, где уже вовсю гуляли члены ЦК во главе с председателем Президиума Верховного Совета СССР Николаем Подгорным. После нескольких тостов, произнесенных гостями, дошла очередь и до артистов. Они сыграли «Авас», однако ни один из присутствующих ни разу не засмеялся. То ли юмор до них не дошел, то ли артисты играли плохо из-за своей зажатости. После финала кто-то за столом высказал пожелание: «А теперь что-нибудь смешное». Под утро Карцев и Ильченко вернулись в свою гостиницу и с горя… напились.

Триумвират Жванецкий – Карцев – Ильченко просуществовал до середины 70-х. Затем Жванецкий уехал в Москву работать с мюзик-холлом, и его партнеры вынуждены были искать новых авторов. Таковые нашлись, однако из-за постоянных нападок цензуры большинство их текстов приходилось браковать. А когда тот же Жванецкий написал своим друзьям тексты для спектакля «Встретились и разбежались», его и вовсе запретили к показу. А потом грянул скандал куда более серьезный. В 1979 году Ильченко и Карцева пригласили выступить на очередном правительственном концерте в Киеве, но они вместо этого уехали на гастроли. Их немедленно вернули и собирались серьезно наказать. Но артисты не стали ждать: распустили свой театр и переехали в Москву, в Театр миниатюр под руководством Рудольфа Рудина, что в саду «Эрмитаж». Их первыми спектаклями на новом месте стали: «Когда мы отдыхали» Михаила Жванецкого, «Чехонте в «Эрмитаже».

Как вспоминает Р. Карцев: «В начале нашей деятельности критики поговаривали о двух масках – и мы забеспокоились. Мы перестали играть «Авас» и делали миниатюры – такие, как «Настроение», «Свадьба», «Фантаст», «Портрет». Тогда появилась статья критика Холодова «Карцев+Ильченко=Райкин». Статья была скандальной, даже Утесов написал опровержение. Но публика постепенно принимала лирические, драматические и даже трагедийные нотки в нашей работе».

О том, что собой представлял дуэт Карцев – Ильченко, рассказывает искусствовед Е. Уварова:

«Юмор, сатира, лирика, ирония, драматизм – к такому сплаву артисты шли постопенно, создавая свой театр, построенный на контрастных сочетаниях бытовых подробностей и гротескных деформаций, в которых легко узнавалась реальность. Их герои часто не только не понимали, но и не слышали друг друга. «Глухота» придавала новое качество дуэтным сценкам, усиливала впечатление абсурдности нашей действительности. Вначале в комическом дуэте виделись традиционные очертания Рыжего – Карцев (стремительный, хитроумный, взрывчатый) и Белого – Ильченко (невозмутимый, благоразумный, туповатый). Лидировал обычно Рыжий. Постепенно маски теряли свою отчетливость. Актеры стали создавать сатирические характеры, приобретавшие обобщенность, фантасмагоричность. Избегали жизнеподобия, даже когда действие происходило в конкретных жизненных обстоятельствах («Обед», «На складе» и др.).

С каждой новой работой полнее раскрывался талант Ильченко. Его «монументальность», спокойная, властная интонация как бы олицетворяли незыблемость существующего порядка, уверенность: «дайте мне народонаселение, а без личности протянем». Карцев являл собой это «народонаселение» во всем его многообразии.

В «Политическом кабаре» лидерство оказалось у Ильченко. Годы застоя, когда сформировался театр Ильченко и Карцева, получили своеобразное художественное отображение в их сатирическом гротесковом искусстве, где смешное и трагикомическое находятся в неожиданном и нестабильном равновесии…»

Между тем непрерывная гастрольная деятельность и невзгоды, которые обрушились на голову артистов в последние несколько лет, серьезно подтачивали их здоровье. Причем больше всего доставалось Ильченко, который в отличие от Карцева все свои переживания держал внутри. И от этого в первую очередь страдало его сердце. В 1983 году, во время репетиций спектакля «Хармс-Чармс-Шармс, или Школа клоунов», у Ильченко случился инфаркт. И он полгода провалялся по больницам. Врачи тогда посоветовали ему сменить профессию, но артист уже не мыслил своей жизни без театра. И опять вернулся на сцену.

В 1984 году Ильченко и Карцев сыграли в Театре миниатюр последнюю премьеру – «Браво, сатира!». После чего ушли на эстраду, а спустя три года снова организовали свой Театр миниатюр под руководством Жванецкого. Поставили спектакль «Птичий полет», а следом другой – «Политическое кабаре», с которым отправились в длительные гастроли за границу: в Америку, Израиль, Австралию. Это были их первые зарубежные гастроли после почти 20-летнего перерыва, когда они посетили Европу с театром Райкина.

Во второй половине 80-х, когда из-за болезни Ильченко работы у дуэта поубавилось, Карцев стал искать применение своему таланту в смежных искусствах – например, в кинематографе. В итоге он снялся в двух фильмах: у Владимира Бортко в телефильме «Собачье сердце» (1988) он сыграл туповатого большевика Швондера, а у Эльдара Рязанова в «Небесах обетованных» (1991) нищего скрипача-еврея.

Летом 1991 года Ильченко и Карцева снова пригласили на гастроли в Америку. Им предстояло объездить 15 городов в 40-градусную жару. Врачи рекомендовали Ильченко отказаться от поездки, напирая на его больное сердце. Но он этому совету не внял. Однако смерть пришла к нему с другой стороны.

В середине гастролей у Ильченко начались сильные боли в желудке. Сам актер подумал, что это обострилась еще одна его давняя болячка, знакомая многим актерам, – язва. Но поход к двум тамошним врачам явил на свет другой диагноз – рак желудка.

В Москве Ильченко лег в больницу, где врачи подтвердили диагноз своих американских коллег. Артисту сделали операцию, но она не помогла. Врачи сказали родным и друзьям Ильченко, что жить ему осталось четыре-пять месяцев. Но сам артист об этом не знал и продолжал верить в лучшее. После операции он почувствовал некоторое облегчение и уговорил Карцева возобновить репетиции. По словам Карцева: «Как это было тяжело! Он боролся, как мог. Молча. Видимо, все понимал. Он был мужчиной. И перед Новым, 1992 годом мы поехали на гастроли в Киев! Он выходил на сцену переполненного Дворца спорта, он видел своего зрителя последний раз! (последний концерт с участием Ильченко состоялся в Киеве 27 декабря 1992 года. – Ф. Р.). 21 января 1992 года Витя от нас ушел.

Сколько было народу на его похоронах! Артисты, писатели из Одессы, Ленинграда. Он лежал в цветах от поклонников в Театре эстрады, где он начинал… тридцать лет назад…»

После смерти партнера Карцев посчитал неуместным искать замену своему другу и с тех пор предпочитает выступать сольно. В течение двух лет он один играл спектакль – «Избранное», после чего взялся за постановку моноспектаклей. В итоге в 1993 году на свет появилось представление «Моя Одесса», в котором незримо присутствовал и Ильченко.

В том же 1993 году Карцев в компании с двумя своими соплеменниками – Михаилом Жванецким и Кларой Новиковой – выступил в Карнеги-холле, где в основном собрались представители еврейской общины в США.

В 1999 году Карцев выпустил в свет очередной моноспектакль под названием «Престарелый сорванец». А два года спустя были изданы мемуары Карцева под названием «Малой, Сухов и Писатель. Записки престарелого сорванца».

«Бабки» по-советски (Борис Владимиров и Вадим Тонков)

Борис Владимиров родился 8 марта 1932 года в Москве, а Вадим Тонков появился на свет там же, но три месяца спустя – 22 июня. Причем, если у Владимирова родня была вполне обычная, то про Тонкова этого сказать было нельзя: он был потомком выдающегося советского архитектора Федора Шехтеля и должен был унаследовать профессию предка. Но он выбрал театр. Хотя его семья, как и у Владимирова, не имела никакого отношения к искусству.

Отец Тонкова работал в Госплане, мама была служащей. Подумать о том, что Вадим увлечется театром, никто из его родственников не мог, зная характер мальчика – он был чрезвычайно застенчивым и робким. Был типичным «маменькиным сыночком» и в дворовых играх даже не мог за себя постоять. Когда во время войны Тонковы перебрались из Москвы в Саратов, тамошняя детвора сразу невзлюбила Тонкова. И каждый день он приходил домой побитым. Мама Вадима долго терпела эту ситуацию, а потом пошла сама разбираться с детворой. Она собрала во дворе мальчишек и спросила напрямик: «За что вы бьете Вадима?» Ответ ее обескуражил: «Потому что он жид!» – «Дети, во-первых, Вадик – не еврей, – стала объяснять детям мама Тонкова. – Во-вторых, даже если бы он был евреем, это не повод для драки. Надо дружить друг с другом, а не драться».

Увы, но эти увещевания проблему не решили: дети продолжали обижать Тонкова. Тогда его мама придумала другой выход. Она вручила сыну книжку «Маугли» и заставила его пойти во двор и прочитать ее детям. Как ни странно, но именно этот поступок изменил ситуацию. Детям жутко понравилась книжка, и они стали просить Тонкова почитать им еще что-нибудь. Так он вошел в их круг.

Вскоре после войны, когда семья Тонковых уже вернулась в Москву, Вадим поступил в театральную студию при Театре имени Вахтангова, а когда окончил ее, успешно сдал экзамены в ГИТИС. А уже на втором курсе неожиданно для родителей женился.

Женой Тонкова стала его бывшая сокурсница по театральной студии Марта. Их первая встреча закончилась ссорой из-за неджентльменского поступка Тонкова. В тот момент когда Марта собиралась сесть на стул, Тонков ударом ноги выбил его, и девушка упала на пол под дружный хохот студийцев. С тех пор Марта затаила обиду на Тонкова. Но длилась она недолго. Спустя некоторое время Тонков нашел в себе силы извиниться перед девушкой и пригласил ее к себе домой на именины. С тех пор они стали дружить, а чуть позже полюбили друг друга.

Когда Тонков учился на втором курсе ГИТИСа, Марта сообщила ему, что беременна. Когда они рассказали об этом своим родителям, те встретили это сообщение на удивление спокойно. Особенно легко восприняла новость мама Тонкова, которая в 16 лет сама пережила роман со взрослым мужчиной, да не с каким-нибудь, а с самим Владимиром Маяковским. Когда ее отец узнал об этом, он запретил дочери встречаться с поэтом, но та не послушалась и хотела сбежать из дома. Однако отец узнал о планах дочери и отобрал у нее паспорт. На этом роман закончился.

В 1951 году у Тонкова и Марты родилась дочь Марьяна. Жили молодые у мамы Тонкова (его отец к тому времени умер) в двухкомнатной квартире на Садовой. Когда-то вся пятикомнатная квартира принадлежала их семье, но потом их уплотнили и оставили потомкам Шехтеля только две небольшие комнаты. Однако, несмотря на скромный быт и рождение ребенка, жили молодые весело: часто у них за полночь засиживались однокурсники Тонкова, а его мама помогала им писать шпаргалки по французскому. А крошка-дочь в это время спала на раскладушке. Со своей супругой Тонков проживет больше полувека, что в актерском мире редкий случай – там разводы и множество браков вполне обыденная штука.

Окончив ГИТИС в 1953 году, Тонков попал в драмтеатр Островского. Поначалу играл в массовке (был «пятым грибом во втором составе» вместе с будущей звездой советского кинематографа Иннокентием Смоктуновским), но потом постепенно перешел на более крупные роли. Однако звезд с неба не хватал и, вполне вероятно, так и закончил бы свою карьеру драматического актера на вторых ролях. Но тут судьба послала ему встречу с бывшим однокурсником по ГИТИСу Борисом Владимировым.

Владимиров поступил в ГИТИС вместе с Тонковым, однако потом перешел на режиссерский из-за проблем с голосом. Будучи студентами, они дружили, хотя характеры у них были разные: Владимиров был человеком взрывным, темпераментным, а Тонков – спокойным и уравновешенным. Всем, кто знал эту пару, это несоответствие характеров сразу бросалось в глаза, и они часто удивлялись, как это два таких разных человека могут дружить. Между тем Тонков не отрекся от своего друга даже в трудные для него времена – когда над Владимировым нависла угроза тюремного заключения. А поводом к этому стала банальная ревность.

Владимиров был влюблен в студентку ГИТИСа из Чехословакии Иржину Мартинкову и жутко ревновал ее ко всякому встречному. И вот однажды, когда они были в гостях и у Владимирова случился очередной приступ ревности, он не нашел ничего лучшего, как… вцепиться любимой девушке зубами в нос. После этого Иржина угодила в больницу, где ей наложили на пострадавшее место несколько швов. Над Владимировым нависла угроза отчисления из института, он мог попасть под суд за нападение на подданную иностранного государства. Чтобы уладить этот конфликт, к Иржине в больницу отправилась целая делегация студентов ГИТИСа во главе с Тонковым. Они долго упрашивали девушку простить ревнивого ухажера, и та наконец дрогнула: согласилась не писать заявление в милицию, однако отношения с Владимировым немедленно прервала.

Закончив ГИТИС в 1956 году, Владимиров стал работать режиссером в передвижном эстрадном театре «Комсомольский патруль». Однажды судьба свела его с Тонковым, который откровенно маялся ролями второго плана в своем театре и не знал, куда от них податься. В итоге Владимиров переманил его к себе. И они стали выступать дуэтом: играли парные миниатюры «Глазами молодых», «Получите 15 шуток», «Происшествие на перекрестке». Имели вполне устойчивый успех и были этим довольны, поскольку гастролировали с театром по стране и неплохо зарабатывали. Поэтому, даже когда в 1963 году театр закрылся, они продолжали выступать дуэтом в разных сборных концертах.

Во второй половине 60-х Владимиров и Тонков решили играть миниатюры в женских образах. До этого на советской эстраде уже были подобные примеры, поэтому ничего нового артисты не открывали. Открытие случится позднее, когда Владимиров и Тонков объединят своих старушек в единое целое и станут выступать дуэтом. А пока они играли двух чудаковатых старушек порознь: Владимиров в миниатюрах «На приеме» (авторы – Гинряры) и «На футболе» (В. Ардов), Тонков – в сценке «Возьмите внука в детсад» (М. Брейдо). Так продолжалось до 1970 года, когда на гастролях в Челябинске Александр Ширвиндт внезапно им сказал: «У вас может получиться хороший номер, если вы объедините своих старушек. А я покажу их в своей телепередаче». Ширвиндт имел в виду передачу «Терем-теремок», которую он сам создал и вел на Центральном телевидении. Естественно, искушение быть показанными на голубых экранах было столь велико, что Владимиров и Тонков согласились.

Как гласит легенда, свою старушку Тонков списал с двух женщин: с великой актрисы Александры Яблочкиной и своей родственницы – жены его дяди Вавочки. У Яблочкиной Тонков взял характер (этакая чудаковатая интеллигентка), а у Вавочки – ее необычный смех. Что касается Владимирова, то он срисовал свою старушку не с кого-то конкретно, а обобщенно – такие малообразованные и простые старушки встречались на каждом шагу. В итоге получился весьма актуальный подтекст – старушки из разных социальных слоев. Вероника Маврикиевна – старомодно одетая, претендующая на светскость и интеллигентность, вся в своем далеком прошлом, с трудом ориентирующаяся в сегодняшнем дне. Ее подруга, повязанная по-деревенски белым платком, Авдотья Никитична – здравомыслящая, напористая и вечно учащая свою подругу жизни.

Премьера дуэта по Центральному телевидению состоялась 1 января 1971 года. Интермедию «Разговор у елки» написал сам Тонков на пару с А. Ширвиндтом: по сюжету, старушки привели внуков на новогоднюю елку, а пока ждали их, между ними завязался разговор. Судя по письмам, которые сразу после передачи посыпались на ЦТ, дуэт имел успех, и с этого момента он стал непременным участником всех последующих выпусков «Теремка». Правда, длилось это недолго – чуть больше года. Потом передачу «Терем-теремок» закрыли. Однако дуэт продолжил свое существование: к тому времени он уже стал настолько популярен, что просто не имел права на исчезновение.

В 70-е годы на советской эстраде было достаточно артистов, работавших в юмористическом жанре, однако популярных было не так много. Главным среди них был, несомненно, Аркадий Райкин, который удачно совмещал в своих миниатюрах и юмор, и сатиру. Остальные юмористы были рангом пониже: Мария Миронова и Александр Менакер, Роман Карцев и Виктор Ильченко, Евгений Петросян, Геннадий Хазанов, Владимир Винокур. Был еще замечательный пародист Виктор Чистяков, но ему, как мы помним, судьба отмерила короткую жизнь – он погиб в автокатастрофе в мае 1972 года.

Дуэт Вадима Тонкова и Бориса Владимирова тоже относился к числу наиболее популярных, и практически ни один праздничный концерт не обходился без их участия. Популяризации дуэта в немалой степени способствовало и то, что он был чрезвычайно популярен у руководителя страны Леонида Брежнева и его жены Вероники Петровны. Поэтому председатель Гостелерадио Сергей Лапин, который лично к дуэту относился прохладно, вынужден был давать ему «зеленый свет» и регулярно показывать по ЦТ. Как пишет искусствовед Е. Захаров:

«Контраст создавал конфликтные ситуации. Авдотья Никитична иронизировала, возмущалась или откровенно смеялась над архаичными взглядами Маврикиевны, растолковывала ей различные современные понятия.

Каждая маска имела свои комедийные черты. У Вероники Маврикиевны – жеманство и кокетство не по возрасту, нервический смех, французский прононс и т. д. У Авдотьи Никитичны – привычка по-старушечьи жевать ртом, смешно оттопыривая нижнюю губу, грубоватый заразительный хохот. Наряду с бытовыми темами в диалогах постоянно звучали, впрямую или ассоциативно, злободневные политические и социальные мотивы в их комическом и парадоксальном преломлении: «Между нами, женщинами» А. Хайта, «Спортивная жизнь» Ю. Воловича, «Спорт» и «Кроссворд» О. Левицкого и Г. Терикова, а также миниатюры Л. Измайлова, А. Левина. Дуэт старух быстро приобрел исключительную популярность среди всех слоев зрителей, в 70-е годы вошел в число звезд эстрады…»

В дуэте пробивной Владимиров выполнял роль начальника, а Тонков старался во всем его слушать. Но порой ему было трудно это делать, поскольку Владимиров отличался крайне амбициозным и подозрительным характером. Лидерство для него было жизненно необходимой вещью. Однажды он узнал, что Тонков и Ширвиндт пишут вместе очередную миниатюру, ворвался к ним в комнату и стал обвинять Ширвиндта, что тот умышленно пишет для Тонкова больше смешных реплик. Ширвиндт был в шоке: «Борис, у вас же дуэт. Одно выступление. Успех – на двоих. Ведь это не так важно, у кого из вас конкретно смешнее». Но Владимиров был неумолим: пришлось Ширвиндту дописывать его персонажу новые реплики.

У «старушек» был чрезвычайно плотный гастрольный график: они ездили по стране, давая в день от пяти до семи концертов. Это приносило приличный доход, но очень сильно сказывалось на физических кондициях актеров – они сильно уставали. Однако если Тонков находил отдушину в литературном творчестве или в простом созерцании природы, то Владимиров исключительно в женщинах и… выпивке. В итоге во второй половине 70-х дуэт часто срывал концерты по причине пагубной привычки Владимирова. Однажды таким образом был сорван даже правительственный концерт. Любому другому артисту подобное вряд ли сошло бы с рук, но Владимирова простили – ведь этот дуэт нравился семье генсека. После этого Владимиров даже лечился, но после выписки его терпения хватило не надолго. Затем последовали новые срывы. Итог оказался печальным – дуэт распался.

Случилось это в 1982 году. «Старушки» подготовили новую программу под названием «Приходите свататься», но прокатать ее по стране не успели – Владимиров снова сорвался. Из коллектива стали уходить люди, которым надоели художества Авдотьи Никитичны. Последним не выдержал Тонков, который решил работать с другим артистом – конферансье Гарри Гриневичем. Их дуэт состоял из Вероники Маврикиевны и конферансье, который мягко иронизировал и поправлял «старушку». За короткое время они выпустили два спектакля: «Вы, Маврикиевна и конферансье» (1983) и «Музыкальный магазин» (1984).

Что касается Владимирова, то он так и не смог продолжать карьеру без Тонкова. Был момент, когда он пришел к своему бывшему товарищу и попросил взять его обратно. Тонков согласился. Но очень скоро пожалел об этом: Владимиров снова его подвел, не сумев совладать со своим пагубным пристрастием. И друзья расстались, на этот раз навсегда. Спустя несколько лет – 8 апреля 1988 года – Владимиров скончался, едва перешагнув 56-летний возраст.

В 1990 году Тонков и Гриневич выпустили свою последнюю совместную программу под названием «Мисс Эстрада». Через год распался Советский Союз, и программа канула в небытие вместе с огромной страной. Отныне дуэт если и выступал, то в каких-то сборных концертах. Но поскольку в те годы юмористический жанр оказался маловостребованным – в отличие от попсы, которая оккупировала все эстрадные площадки страны, – то эти выступления были крайне редки. Поэтому Тонков большую часть времени сидел без работы и занимался литературным творчеством. В 1997 году он выпустил в свет книгу воспоминаний «Маврикиевна – моя маска». Все эти перипетии не могли не сказаться на здоровье артиста: ведь разлучение с профессией произошло у него в не самом пожилом возрасте – ему было чуть за шестьдесят, и Тонков еще был полон творческих планов.

В конце 90-х, когда на российской эстраде начался бум «ретро», Тонков попытался было вернуться на эстраду. Он нашел себе нового партнера (Гриневич был уже болен) и стал выступать с ним дуэтом. Однако большого успеха этот проект не имел. Тогда начали пробивать себе дорогу грудью другие «комические женщины» – Верка Сердючка и Новые русские бабки. Тонков реагировал на это плохо. По его словам, сказанным им в июне 2000 года в интервью «Новой газете»: «Нынешняя буффонада с накладной грудью и женскими колготками отдает чем-то глубоко пошлым и непристойным». Спустя полгода после этого – 27 января 2001 года – Тонков скончался от очередного инфаркта.

В тот день, казалось, ничто не предвещало беды. С утра Тонков чувствовал себя нормально, даже помогал родным разбирать новогоднюю елку. Но потом, когда они сели чаевничать, родные заметили, что Тонков плохо выглядит. И они стали вновь уговаривать его пройти обследование и решиться наконец на операцию по шунтированию (Тонков боялся ложиться на операцию, поскольку думал, что не сможет ее перенести). Дочь Марьяна убедила отца, что операцию будет делать знаменитый кардиолог Акчурин, а это уже залог будущего успеха. Короче, Тонков в итоге согласился. Даже сказал: «Ну, надо так надо, сделаем. – После чего добавил: – Знаете, девчонки, а мне не страшно умирать. Единственное, чего я боюсь, – как вы тут без меня останетесь…»

После застолья Марьяна уехала договариваться с врачами, а супруги Тонковы сели смотреть по телевизору передачу «Городок», которую Тонков очень любил. Вот и в этот раз он от души смеялся над приколами Юрия Стоянова и Ильи Олейникова. Как оказалось, это было в последний раз, когда он радовался жизни. Едва передача закончилась и пошли титры, Тонков внезапно схватился за сердце и произнес: «Ой, что-то мне плохо». И в следующее мгновение скончался. Похоронили знаменитого артиста в фамильном склепе Шехтелей на Ваганьковском кладбище.

От кулинара до маленького гиганта большого секса (Геннадий Хазанов)

Г. Хазанов родился в Москве 1 декабря 1945 года. Детство он провел в Замоскворечье, в Четвертом Коровьем переулке (теперь он носит название Добрынинского). Так получилось, что к моменту рождения сына его отец – Виктор Григорьевич Лукачер (работал инженером радиосвязи) – ушел из семьи и матери – Ираиде Моисеевне (25 марта 1913 года) – пришлось воспитывать ребенка одной. Таких одиноких матерей в те послевоенные годы было очень много, однако большинство детей знали, что их отцы погибли на фронте. А Гене мама честно рассказала, что его родитель жив-здоров и обитает в этом же городе. Видимо, под впечатлением этих рассказов мальчик в одиннадцатилетнем возрасте надумал отыскать своего отца и отправился в адресный стол. Самое удивительное, что этот адрес ему действительно дали, но отправиться по нему мальчик так и не решился – не хватило духу.

По словам самого Хазанова, в детстве он был «абсолютно холерическим ребенком». Поскольку сам актер весьма трепетно относится к астрологии, приведем характеристику имени Геннадий согласно гороскопу:

«В детстве с Геннадием управиться нелегко. Он упрямый до невозможности, да еще и истеричный. Из себя Геннадий выходит по малейшему поводу, особенно изводит капризами бабушек или мать. Причем очень хорошо улавливает настроения близких людей, добиваясь своего в удачный момент.

В школе упрямство Геннадия только мешает ему. Если какой-то предмет (или учителя) он посчитает неинтересным или ненужным ему, то принципиально не станет его изучать, скатившись на двойки. В классе он подчас отличается вызывающим поведением, стараясь привлечь внимание окружающих. Однако при заинтересованности к предмету Геннадий блестяще справляется с заданиями, становясь отличником…»

Вышло все, как по написанному. Вплоть до четвертого класса средней школы Гена был отличником по всем предметам и многими преподавателями ставился в пример другим ученикам. Но затем его успехи стали блекнуть, и в конце концов он перебрался в разряд «середнячков».

Г. Хазанов вспоминает: «Я был очень ленивым: хорошо занимался только тем, что мне нравилось. У меня в средней школе была преподавательница математики, которая ухитрилась заставить полюбить свой предмет. Это меня-то, ярко выраженного гуманитария! А вот физику и химию я не знал совершенно, потому что не любил…»

Естественно, что справиться с таким ребенком маме было крайне трудно, учитывая, что воспитывала она его одна. Но Ираида Моисеевна справлялась: помогал ее характер – достаточно властный и принципиальный. По словам нашего героя:

«Я рос без отца. Моя мама – женщина властолюбивая, с тяжелым характером, впадающая в депрессии. Она меня во всем ограничивала. Я должен был беспрекословно выполнять все ее требования: убирать постель, мыть посуду, переписывать в очередной раз от корки до корки тетрадь по чистописанию. Вроде бы в этом нет ничего страшного? Но у этой жестокости не было разумного предела. Приучение к порядку превращалось в муштру, дрессировку и унижение личности наконец! Но ведь ребенок не должен быть рабом – лучше, когда он становится другом. Мать меня не любила. И в артисты я пошел, наверное, только затем, чтобы зрители мне подарили ту любовь, которой не смогла дать мне мама…»

Мечта стать артистом стала преследовать Хазанова с раннего детства. Причем, даже несмотря на то, что он окончил музыкальную школу имени Станиславского по классу фортепьяно, карьера музыканта его прельщала гораздо меньше, чем актерская стезя. Именно из-за этого желания он после восьмого класса подался в слесари на радиозавод. Школы тогда переводили на одиннадцатилетнее обучение, а Хазанову не хотелось терять лишний год. Вечерние школы оставались десятилетками, поэтому наш герой туда и подался. Так он и жил: днем работал, вечером учился. А вскоре к этому распорядку прибавились и занятия сценическим искусством. По соседству с Хазановым жил его соплеменник – один из руководителей театральной студии МГУ «Наш дом» Илья Рутберг, который хорошо знал маму юноши. Благодаря ее просьбе он взял 16-летнего Хазанова в свой коллектив в группу пластических занятий.

За год до этого в жизни Геннадия случилась встреча, которая существенно повлияла на его дальнейшую судьбу. Во время гастролей в Москве Ленинградского театра миниатюр под руководством Аркадия Райкина Хазанов умудрился познакомиться с великим сатириком. Вот как об этом напишет будущий педагог Геннадия Н. Слонова:

«…Радио, телевидение все больше уделяли времени передачам А. И. Райкина. Гена запоминал текст из спектакля «На сон грядущий» (1958), перенимал интонации артиста, жесты, мимику. А затем в гостях исполнял райкинский репертуар. Взрослые смеялись: «Совсем как Райкин!», «Я вам скажу, что это будущий Райкин!». Закармливали конфетами…

Райкин стал мечтой «имитатора» – недосягаемой, настойчивой. Но и зудил вопрос: почему «будущий», если они смеются и я уже – как он? К счастью, пробивалась и другая мысль: может, потому, что «как он», а не сам? А как стать самому?..

В Москву на гастроли приехал А. И. Райкин с театром. Афиши. Сообщения в газетах, по радио и телевидению. Гене необходимо увидеть его живым. Во что бы то ни стало.

В Доме народного творчества состоялась встреча Райкина со Студией МГУ. Вход свободный. Гена туда протиснулся. Но видеть издали недостаточно, нужен личный контакт.

Аркадий Исаакович на улице протирает стекла автомобиля. У машины вертится мальчик. Что-то спрашивает. Ухватившись за ответ, высказывает артисту свое восхищение. Кого-то из артистов удачно передразнивает. Райкин смеется. Знакомство завязывается. Ура! Гена выпрашивает право позвонить в гостиницу. Ему даже обещают как-нибудь провести посмотреть спектакль. Удача! Это Гена ли бежит домой? Его ноги? Сами ли ноги его несут? Или к ним привинтили пропеллеры?

Эпизод в учительской вернул в действительность. Гена много нелестного выслушал по поводу полученной двойки. Он торговался: за его ответ можно было бы поставить и три. Гену стыдили. Он горел обидой: все на одного? Хорошо.

– Позвольте позвонить по телефону?

От неожиданности разрешили ученику говорить из учительской.

– Это номер Райкина?.. Аркадий Исаакович дома?.. Это говорит Гена Хазанов… Здравствуйте… Нет дома?.. Ах, как жаль!.. Когда разрешите позвонить?.. Благодарю вас… Передайте, пожалуйста, Аркадию Исааковичу горячий привет.

Трубка медленно ложится на рычаг. Торжествующий взгляд на учителей. «Вы мне двойку поставили? Накинулись скопом? А ну-ка суньтесь, будет с вами разговаривать Райкин». Это Гена произнес мысленно, действовал же он предусмотрительнее: сухо поблагодарил, отвесил поклон и взрослой походкой покинул учительскую.

Один звонок, другой, третий, и, наконец, Руфь Марковна, жена Райкина, назначает день, когда Гене разрешается подождать их с мужем у подъезда Театра эстрады (ныне снесенное здание на площади Маяковского). Мальчика провели в оркестр. Но оркестр глубок, а Гена за свои четырнадцать с лишним лет (1960) вырос не более чем на одиннадцать. Когда Райкин появился на сцене, Гена заерзал на стуле, вытянул шею, наконец вскочил и уперся носом в сцену – подбородком не дотягивался. Он смотрел на артиста, позабыв обо всем на свете, пока его не ударили чем-то музыкальным и заставили сесть – мешал.

В антракте требовательный безбилетник побежал за кулисы жаловаться, что ему плохо видно. Сжалились, разрешили поставить стул у кулисы. Пока ставили стул, неугомонный мальчишка уже оказался на сцене и перетрогал весь реквизит. Мужчина в спецовке, ухватив за воротник нарушителя, отбросил его за кулисы.

Сидеть у портала очень интересно, но Райкин выходил и на просцениум. Гена оттягивал интермедийный занавес, пока не оказался на виду у публики, вызвав смешок в зале. Его ударили по рукам. Не то чтобы больно, но обидно! Он готов был укусить «надсмотрщика» в спецовке, который отделяет его от любимого артиста дурацкой пыльной тряпкой! Обидчика Гена не укусил, но как только тот отвлекся, начал снова потихоньку оттягивать интермедийный занавес…»

Окончив 8 классов средней школы, Хазанов устроился работать на завод, а после работы учился в вечерней школе. Получив в 1962 году аттестат об ее окончании, он подал документы сразу во все творческие заведения столицы: в Щепкинское, Щукинское и циркового и эстрадного искусства училища, в ГИТИС и ВГИК. И везде провалился. От отчаяния он попытался поступить хотя бы на театроведческий факультет ГИТИСа, но и эта попытка юного абитуриента закончилась неудачей. Потерпев поражение на творческом поприще, Хазанов решил не терять лишний год и подал документы в один из технических вузов – МИСИ. И был принят с первого же захода.

Вспоминает Г. Хазанов: «В первую практику пришел на стройку. Рабочие чуть с кранов не попадали, увидев «стажера». Однако я быстро нашел свою нишу. Прораб сказал: «Будешь на стройке работником интеллектуального труда!» Потом пояснил, что мне придется для всей бригады носить водку из универсама. Я подчинился. Брал авоську и закупал по 6–7 бутылок. В день делал по 2–3 ходки. В 18 лет я выглядел на 14. Однажды продавщица не выдержала и сказала мне вслед: «Надо же – какой маленький, а какой пьющий!» Я же спиртного в рот не брал…»

Несмотря на постигшее его полное фиаско, мечту стать артистом Хазанов отнюдь не забросил. В том же году он вновь пришел в театральную студию МГУ «Наш дом» на конкурсное прослушивание. Купив на книжном развале эстрадный репертуарный сборник, он выбрал, на его взгляд, самые смешные куплеты (про трусы разного цвета, что висят на балконе) и смело спел их строгим экзаменаторам во главе с руководителем студии Марком Розовским. И хотя выглядел абитуриент при этом очень смешно, но художественно неубедительно, комиссия решила зачислить его в студию. Большую роль при этом играл не только талант молодого абитуриента, но и его национальность. В годы хрущевской «оттепели» советские евреи стремились закрепить свои позиции в культурном пространстве и тянули своих соплеменников изо всех сил, интуитивно понимая, что рано или поздно эта «оттепель» может закончиться (что, собственно, и случится уже очень скоро).

Первая роль Хазанова на сцене «Нашего дома» была в спектакле с фривольным названием «Тра-ля-ля». (Отмечу, что в этом коллективе, кроме Хазанова, вырос еще ряд артистов, ставших профессионалами: А. Филиппенко, С. Фарада, А. Карпов, М. Филиппов, драматург Л. Петрушевская, режиссер В. Точилин и др.)

Каким Геннадий был в те годы? Вот что он вспоминает об этом:

«За мной не водилось торжествующего донжуанства. Потому что я был маленький, очень худой, очень, я бы сказал, некрасивый. Единственное, что привлекало во мне девушек, – был мой юмор. Это было единственное средство воздействия – через мою будущую профессию. Я, например, читал весь репертуар Райкина. Правда, забирало не каждую.

В 17 лет мне очень нравилась одна девушка – студентка какого-то технического института. И я помню, как после встречи Нового года мы с ней остались вдвоем в одной комнате. И вот всю ночь я просидел на диване, на котором она спала. И мучительно думал: «Если я ее поцелую – проснется она или нет?» И я ее так и не поцеловал…»

В 1962 году в Москву с гастролями вновь приехал Аркадий Райкин. И Хазанов снова отправился смотреть его спектакль. Рассказывает все та же Н. Слонова:

«Снова в Москве гастролирует Райкин. Теперь в Театре эстрады на Берсеневской набережной. На этот раз Гена смотрел спектакль из зрительного зала законным образом, на законном месте, правда, приобретя его не совсем законно. Он позвонил в кассу и голосом Николая Озерова потребовал оставить ему билет. Удивительно, что «право» в голосе воздействовало – билет оставили. Самозванец смотрел спектакль из первых рядов.

Гена не смотрел, он пил Райкина, буквально наполнялся им. В антракте он сновал среди публики, подслушивал разговоры, осмеливался вмешиваться в чужие обсуждения, совался со своим мнением и выспрашивал, выспрашивал… Он должен дознаться, в чем сила Райкина!..»

Отметим, что тогда же Хазанов искал помощи и напутствия у других своих именитых соплеменников. Например, у знаменитого актера Театра сатиры Георгия Менглета. Но тот, прослушав Хазанова (тот читал басни и две пьески: «Вы больны» и «Пожар»), изрек следующее: «Рад буду ошибиться, но перспектив у вас не вижу».

В начале 1963 года, когда в Москву с концертами снова приехал Райкин, Хазанову удалось попасть к нему на прием. Н. Слонова пишет:

«Аркадий Исаакович принял Гену в антракте своего спектакля в Клубе железнодорожникова. На просьбу помочь в выборе материала отвечал, что в таком вопросе трудно советовать, что каждый должен подыскать близкое себе. Но Гена продолжал приставать, и артист, желая ли пояснить свою мысль или окончить разговор (уже раздавались звонки к началу второго отделения), а возможно, Генин нос напомнил ему Гоголя, произнес: «Я бы выбрал седьмую главу «Мертвых душ».

Не уловил Гена важного нюанса: это выбрал бы Райкин – определившийся артист, Райкин – прошедший большую часть творческого пути. Он бы ее выбрал, зная, зачем выбирает. Гена не знал. Но Райкин сказал – «седьмую». Значит, надо седьмую…»

С этой главой Хазанов летом того же года будет поступать во все творческие вузы столицы, но везде потерпит неудачу. В итоге только в 1965 году настойчивому юноше повезет – его примут в Государственное училище циркового и эстрадного искусства. Его зачислили на курс, которым руководила уже упоминавшаяся нами женщина – известный педагог Надежда Ивановна Слонова. По мнению Хазанова, она совершила настоящий переворот в его взглядах на эстрадное искусство. Образно говоря, если Райкин научил его ходить, то Слонова (оппонент великого сатирика) – думать при ходьбе.

Однако, проучившись в училище всего два года, Хазанов едва оттуда не вылетел. Почему? Летом 1967 года он позволил себе отправиться с гастролями в Саратов, где исполнил интермедии, не утвержденные в Минкульте. Когда об этом стало известно в последнем, оттуда в училище пришло распоряжение… отчислить Хазанова. Этот вопрос решался в конце августа. Итогом обсуждения стало решение руководства училища: на первый раз студента Хазанова простить, оставив на курсе условно.

После окончания училища в 1969 году наш герой был принят конферансье в оркестр Леонида Утесова. В то время с Хазановым произошел интересный случай, о котором он вспоминает:

«В тот год, когда я окончил училище, меня очень долго обрабатывал один сотрудник органов госбезопасности, чтобы я с ними сотрудничал. Но в конце концов, когда понял, что как-то у нас контакт не получается, отстал. И вот 31 декабря я встречаю Новый год у моего друга, и вдруг открывается дверь и входит мой кагэбэшник. И оказывается, что он – друг моего друга. Конечно, никакого праздничного настроения уже не было. Всю ночь я сидел и вспоминал, что же я за все годы дружбы наговорил своему другу».

Между тем если вернуться на несколько месяцев назад, то стоит отметить, что в этом же году в жизни героя нашего рассказа произошло и радостное событие – он встретил девушку, которая вскоре стала его женой. Звали ее Злата Эльбаум (1949). Ее отец был видным партийным работником, репрессированным в 1937 году. Десять лет он провел в лагерях на Колыме. После освобождения женился, и в 1949 году в городе Миасс Челябинской области на свет появилась девочка, которую назвали Златой. В конце 60-х она поступила в Институт культуры и одновременно попала в театральную студию МГУ «Наш дом» в качестве помощника режиссера М. Розовского. Там и состоялось ее знакомство с Хазановым. Последний вспоминает:

«Я пришел на вечер в студию Марка Розовского в главное здание МГУ. Все чем-то удивляли публику: кто пел, кто рожи корчил, кто фокусы показывал. Я сел за рояль и показывал Шостаковича, как он вдохновенно играет. Умора была страшная. Злата в тот вечер была на «раздаче». Она резала большой арбуз и раздавала его гостям. Самый большой кусок она принесла мне. Я спросил, мол, почему мне-то самый большой, она сказала: «Потому что вас из-за рояля не видно!..» К тому же у меня был самый голодный взгляд. Тот кусок арбуза решил мою судьбу. Я пришел к ней в гости на следующий вечер. У меня пуговица от пиджака оторвалась по пути к Злате. Я честно признался, что шить не умею. Она пришила и сказала: «Смотри, пришьешься ко мне на всю жизнь!» Как в воду глядела…»

Их первое настоящее свидание состоялось у эскалатора станции метро «Добрынинская» 18 октября 1969 года. По словам Златы, Хазанов в тот день был неотразим: он явился к ней после концерта (это было не запланированное выступление, а халтура) в темно-синем плаще болонья, кепочке и нейлоновой рубашке «жабо». С этого дня и начались их серьезные отношения. Стоит отметить, что первоначально мама девушки отрицательно смотрела на союз своей дочери с артистом, однако затем, видя ее непреклонность, смирилась.

Молодые поженились 25 декабря 1970 года (незадолго до этого, 1 декабря, Хазанов справил свое 25-летие). Бракосочетание могло произойти и раньше, однако Хазанов, работая в должности конферансье в оркестре Леонида Утесова, никак не мог выкроить время для того, чтобы «окольцеваться», – мешали постоянные гастроли. Наконец «окошко» в его графике выпало на пятницу 25 декабря, и молодые сразу же решили им воспользоваться.

В тот день на дворе стоял сильный мороз, и наши герои здорово продрогли, пока ловили на улице попутку, чтобы добраться до загса на Ленинском проспекте. В результате какой-то «рафик» доставил их во Дворец бракосочетаний за несколько минут до начала церемонии. Чуть позже подъехал и свидетель со стороны жениха – сам Леонид Утесов. И тут же попал под пристальное внимание всех, кто в тот час находился в загсе.

Церемония началась без опоздания и длилась несколько минут. На женихе был один из лучших его концертных костюмов, на невесте – оранжевое платье с белой вставочкой за 64 рубля, купленное незадолго до этого в одном из столичных универмагов, и белые туфли. После регистрации молодожены с гостями отправились в ресторан ЦДРИ.

Вспоминает З. Эльбаум: «Нам разрешили кое-что принести с собой – эклеры, фаршированную рыбу. А в ресторанном меню мы заказали рублей на 300 паштеты, местные пирожки и рулеты. Все было очень красиво и вкусно. Но мне, честно говоря, от волнения тогда совсем не до меню было. После ресторана мы собрались ехать в двухкомнатную квартиру, которую тогда снимали. Но наш друг, замечательный саксофонист из оркестра Утесова Александр Ривчун, сказал: «Нет, вы поедете спать ко мне». Оказывается, они подготовили для нашей первой брачной ночи настоящую большую кровать, какие сейчас можно встретить только в отелях. Застелили ее белым кружевным бельем…»

Осенью 1970 года в Москве проходил Всесоюзный конкурс артистов эстрады. Оркестр Утесова выставил на него кандидатуру Хазанова. Однако высокое жюри «срезало» молодого артиста сразу после первого тура. После этого он принял решение уйти из оркестра, поскольку перспектив роста в нем для себя не видел (он решил сменить конферанс на пародию). К тому же и с Утесовым его отношения к тому времени разладились. В итоге Хазанов ушел в Москонцерт, где перспектив было гораздо больше (в штат этой организации он будет принят 1 апреля 1973 года). Именно оттуда наш герой и стартует к своей славе, которая была уже не за горами. Но сначала он станет отцом.

13 февраля 1974 года у Хазанова и Эльбаум родилась дочь, которую назвали редким именем Алиса. Чуть позже родители признаются, что ждали мальчика, которого собирались назвать Аркадием – в честь Аркадия Исааковича Райкина.

Между тем всесоюзная слава пришла к Хазанову благодаря сотрудничеству с известным драматургом Аркадием Хайтом, интермедию которого под названием «Студент кулинарного техникума» молодой артист исполнил по Центральному телевидению в том же 1974 году. Стоит отметить, что эта миниатюра писалась для другого актера – Семена Фарады, а Геннадий был его дублером. Но так получилось, что именно дублер сделал из этого номера свою «визитную карточку».

Осенью того же года Хазанов принял участие в V Всесоюзном конкурсе артистов эстрады в Москве. Он мог выбрать в качестве своего коронного номера все того же «Студента кулинарного техникума», но это было бы слишком тривиально, поскольку этот номер благодаря ТВ был уже «засвечен». Не стал он брать на конкурс и пародии Александра Иванова, которые с успехом читал последние несколько лет. Вместо этого Хазанов выбрал монолог Семена Альтова под названием «Премия» и несколько пародий на известных людей: поэта Роберта Рождественского, фокусника Арутюна Акопяна, спортивного комментатора Николая Озерова и др. И, как показало будущее, в выборе своем артист не прогадал – жюри присудило ему 1-ю премию.

Сразу после этого фирма «Мелодия» расщедрилась и выпустила первую грампластинку (гибкую) начинающего артиста. На ней звучали те самые пародии, которые он исполнил на эстрадном конкурсе. В них известные люди его устами пересказывали старый анекдот про дрова. Помните: ночью стук в дверь. «Вам дрова не нужны?» – «Нет». Утром хозяева просыпаются – во дворе дров нет. Признаюсь, в моей домашней коллекции это была одна из самых любимых грампластинок, которая бережно хранится до сих пор.

При сегодняшнем обилии аудиокассет очень трудно представить себе, что такое маленькая гибкая грампластинка ценой в 60 копеек и какое влияние она могла оказывать на людей. Однако времена тогда были совсем иные, чем сейчас, и каждый выход подобной продукции в свет становился настоящим явлением, причем как для артиста, так и для слушателей. Стоило такой пластинке появиться на прилавках магазинов, как уже в день продажи из тысяч окон доносились переливы ее звучания. И исполнитель мгновенно становился знаменитым. А тут еще и телевидение сделало Хазанова участником чуть ли не каждого праздничного концерта, где он веселил публику своим «Студентом кулинарного техникума».

Напомним, что в те годы юмор был штучным товаром. То есть это не был конвейер по производству юмора, как сегодня, поэтому юмористов было не так много. Самыми популярными в 70-е годы были: Аркадий Райкин, дуэт в лице Романа Карцева и Виктора Ильченко, дуэт комических старух в лице Бориса Владимирова и Вадима Тонкова, ну и наш герой Геннадий Хазанов. Самым популярным номером в его исполнении был все тот же «Студент-кулинар». Как писала его педагог Н. И. Слонова:

«Чем же нравился «кулинар» большинству? У Хазанова сложилось некое суммарное впечатление по письмам зрителей, приходившим на его имя, что нравился порожденный им тип застенчивостью – это редкость в наше время, когда, убегая от жупела – «комплекса неполноценности», все и всюду, не скупясь, стараются проявить самоуверенность; робкостью – тоже отмирающая черта, о которой сожалеют: робкий не лезет без очереди, не обзывает в транспорте, не толкается; доверчивостью – завидное свойство натуры, но так повелось, что многие его скрывают, словно порок, из боязни стать посмешищем в глазах окружающих. В угоду неизвестно кому и чему доверчивость вытравляют, как досадное пятно на одежде. Незадачливый «кулинар» возвестил во всеуслышанье, что робость живет, приятно контрастируя с наглостью, что доверчивость и застенчивость не отмерли, а пребывают в добром здравии.

Люди, смеясь над наивностью этого человека, вспоминали случаи из своей жизни, когда попадали впросак по простоте душевной. Душевная простота, непосредственность восприятия жизни, бесхитростность – то, что многими сознательно в себе глушится, заталкивается под спуд, – оказывается симпатичным людям. Выходит, что не так уж и опасно и вовсе не зазорно по неопытности или стеснительности попасть иной раз в смешное положение. Пусть и посмеется кто, посмеется-посмеется, а, глядишь, и полюбит простачка. Кто в жизни не промахивался? Кого хитрецы не водили за нос? Глядя на хазановского героя, становилось как-то приятно даже вспомнить, как в молодости, в золотой ее поре, ты вот тоже проявил себя простофилей…»

В 1975 году жизнь Хазанова едва не оборвалась, причем случилось это вдали от родины, в Латинской Америке. Артист перелетал из Коста-Рики в Эквадор с дозаправкой самолета в Перу. Заправились, взлетели и снова сели в Перу. Улетели оттуда только утром, потом им сообщили, что борт, на котором они должны были долететь до Эквадора, был неисправен. Если бы летчики вовремя это не обнаружили, то самолет рухнул бы на землю на полпути.

К 1976 году слава Хазанова была уже настолько велика, что власти сочли возможным отправить его вместе с другими артистами в составе группы поддержки советских спортсменов на Олимпийские игры в Монреаль. Однако эта поездка стоила юмористу очень дорого – после нее он в течение 12 лет считался невыездным.

Дело в том, что в Канаде проживал двоюродный брат жены Геннадия, который, узнав о приезде родственника, естественно, его навестил. Во время встречи, которая не укрылась от внимания сопровождающего делегацию сотрудника КГБ, родственник передал Хазанову посылку для своего дяди, проживающего в Пермской области, и очень просил ее переслать. Отказать ему Геннадий не имел никакого морального права. За этот «незапланированный контакт» его и наказали.

Однако, несмотря на этот проступок артиста, общее благожелательное отношение властей к Хазанову не изменилось. Его по-прежнему любили слушать высокие партийные и государственные чиновники, многие из них (к примеру, министр обороны Андрей Гречко) приглашали выступить на своих дачах. Более того, сам генсек Леонид Брежнев млел от «студента кулинарного техникума».

В 1978 году Хазанов решил расширить свой творческий диапазон, уйти наконец от образа «студента кулинарного техникума», и поставил свой первый моноспектакль «Мелочи жизни» (текст все того же А. Хайта, режиссер Б. Левинсон, композитор В. Добрынин, художники Э. Стенберг и М. Барт). Это представление имело огромный успех и прошло при полных аншлагах. Даже главная газета страны «Правда» поместила на своих страницах хвалебную статью об этом спектакле: «Талантливый артист не задержался дольше положенного в воображаемых стенах кулинарного техникума, а вышел на простор новых тем и новых решений».

Однако стоит отметить, что не всем слушателям понравился новый Хазанов. Сам он вспоминает об этом следующим образом:

«Страшные для меня были годы – 77-й, 78-й, 79-й. Сколько было непонимания, возмущения, когда я пытался читать совсем иные вещи! Но я осознавал: если «ехать» только на студенте, на пародиях, то еще через год-два – тупик. Я это понял раньше, чем зрители. И лишь когда родился «Попугай» Аркадия Хайта, лед тронулся».

Отметим, что от жанра пародии Хазанов тогда еще не отказался и продолжал изображать на сцене знаменитых актеров, спортивных комментаторов, поэтов. В подавляющем большинстве это были добрые пародии, на которые практически никто из пародируемых не обижался (речь идет о таких звездах, как Аркадий Райкин, Алла Пугачева, Лев Лещенко и др.). Однако были и исключения. Так, например, произошло с пародией на Владимира Высоцкого, которую написал А. Хайт. Она была включена в тот же спектакль «Мелочи жизни» (второе отделение, которое называлось «Золотой ключик»). Высоцкий в этом представлении был выведен в роли достаточно непривлекательной черепахи Тортиллы. Копируя его манеру исполнения и голос, Хазанов пел:

Помню, мама пела мне, такая ласковая:

«Черепашка моя! Скалолазка моя!..»

Засосало меня!

Я живу, все кляня,

Просто белого света не вижу!

Я не вижу семью!

Я в болоте гнию,

А жена загнивает в Париже!..

Скажем прямо, сермяжная правда в этой пародии была: некоторые песни Высоцкого и в самом деле выдавали в нем ярого антагониста советского строя. При последнем, по мнению Высоцкого, «расстреливали горное эхо», «жили впотьмах, скиснув душами и опрыщавив», сходили с ума потому, что «удивительное рядом, но оно запрещено» и т. д. и т. п. И все это звучало из уст человека, который имел в женах французскую коммунистку (причем не простую, а руководителя общества «Франция – СССР»), по полгода мотался по заграницам, жил на широкую ногу и т. д. И хотя сами Хазанов с Хайтом никогда не были апологетами того строя, который тогда существовал в СССР, но им, видимо, показалось удобным «лягнуть» человека, которого огромное число советских людей возвело на пьедестал, провозгласив радетелем за народное счастье.

Эта пародия произвела тягостное впечатление на Высоцкого. Он раздобыл домашний телефон Хазанова, позвонил ему и высказал все, что он о нем думает. А 10 февраля 1979 года певец выступал в Дубне и не преминул рассказать своим слушателям об этом эпизоде. А сказал он следующее:

«Мне недавно показали пародию на меня в спектакле у Хазанова. Омерзительная, на мой взгляд, пародия. Они считают себя людьми «левыми», не знаю, из каких соображений… Если в этом нет никакого намерения – бог с ними, но все равно неприятно. А если есть – надо в суд…»

Однако до суда дело так и не дошло.

В 1981 году свет увидело новое эстрадное представление с участием Хазанова «Очевидное и невероятное» (автор А. Хайт, режиссер П. Хомский, художник А. Коженкова, постановщики трюков Л. и Ю. Мозжухины). В этом представлении осмеянию подвергались достаточно распространенные типажи: жлобствующий откормленный переросток (интермедия «Бег в мешке»), взяточник («Дефективный»), самозванец и хапуга («Нужная фамилия») и др. Были в спектакле и пародии – например, на популярную группу «Бони М», где Хазанов бичевал, как писали критики, «карикатурность джазоконвульсивной аномалии, возведенной в искусство». По мнению Н. Слоновой: «Смешон и страшен был хазановский корчащийся «бониэмовец», угрожающий миру поглотить его духовные ценности, его идейную мощь».

И вновь успех у зрителей, восторженные рецензии в прессе. Правда, в общем хоре восторга звучали и слова тех, кто увидел в этом спектакле повторение пройденного, топтание на месте. Но таких скептиков было немного. Хазанов был обожаем публикой и по праву считался одним из самых популярных артистов советской эстрады.

В 1983 году, когда у власти находился соплеменник Хазанова – бывший глава КГБ Юрий Андропов, – артист имел неприятную беседу на Лубянке. Тогда многим евреям показалось, что кровное родство с новым генсеком позволяет им быть более смелыми, чем раньше, но это оказалось не так. После того, как в «Голубом огоньке» Хазанов прочитал интермедию Ефима Смолина «Письмо к генералу» (речь в ней шла о том, как некий разведчик написал письмо своему начальнику-генералу), артиста вызвали на Лубянку, и один из высоких начальников (видимо, тоже генерал) гневно резюмировал: «Вы понимаете, что подняли руку на святое?»

Здесь генерал ошибался: для советских евреев органы госбезопасности были святыми где-то лет 20 после 1917 года, когда каждый третий сотрудник этого грозного ведомства был евреем. Затем последних оттуда практически вычистили (многих расстреляли), и с тех пор органы госбезопасности превратились для советских евреев если не в аналог фашистского гестапо, то где-то близко к этому.

Г. Хазанов вспоминает: «С КГБ я имел несколько неприятных встреч. Еще в 1967 году он снял меня с гастролей в Саратове за репертуар вредного идеологического содержания. В 1969 году меня хотели завербовать. А в 70-е годы моя фамилия была в списке тех, у кого прослушивались телефоны. Я бы обиделся, если б меня в нем не оказалось. Не хочу сказать, что был диссидентствующим элементом, – это было бы слишком самонадеянно, не такой уж я борец за справедливость. Не было у меня для этого ни смелости, ни желания положить на алтарь что-либо из бытовых удобств. Но все-таки имел большую аудиторию и под руку с властями никогда не ходил…»

В начале 1984 года Хазанов имел прекрасную возможность дебютировать в большом кинематографе: режиссер Алла Сурикова предложила ему сыграть главную роль в своей комедии «Искренне Ваш…». Хазанов согласился, но его кандидатуру внезапно «завернуло» руководство «Мосфильма». И знаете, по какой причине? Впрочем, послушаем рассказ самой А. Суриковой:

«Я настаивала на Хазанове, а Николай Сизов (гендиректор «Мосфильма». – Ф. Р.) запрещает. Потом разрешает с оговорками. Снова запрещает. Снова разрешает, но предупреждает:

– У тебя получится антисемитское кино. Он – еврей, хоть подтягивай нос, хоть не подтягивай (мы в пробах сделали попытку «усовершенствовать» хазановский нос). А герой у вас – не положительный! Только русский актер может играть неположительного героя… Или если бы героев было трое – один из них мог бы быть евреем… А так сразу за рубежом начнут трубить: сделали антисемитскую картину…»

В итоге и сама Сурикова пришла к выводу, что жанр фильма совсем не подходит Хазанову, и отказала ему в роли. По ее же словам:

«Говорю Хазанову, что он талантливый актер. Но для его дебюта мы выбрали неверный материал. Ему нужно сниматься в драме, в мелодраме, в детективе – но не в комедии, где от появления Геннадия Хазанова будут ждать смеха. Много смеха.

Мне кажется, ни с одним мужем я так тяжело не разводилась…»

В декабре того же года с Хазановым случилась еще одна история из разряда неприятных. Дело было, когда он находился на очередных гастролях, а его жене (а она была официальным директором у своего мужа) позвонил некий работник Октябрьского района Москвы и сообщил, что спектакль «Очевидное и невероятное» хотят посмотреть комсомольские руководители района. Но при этом звонивший предупредил: «Пусть Геннадий Викторович учтет, что это будет не простая аудитория». Хазанову последнее уточнение не понравилось. Но еще больше ему не понравилось, что почти весь партер на концерте (13 декабря) заняли «солидные люди», которые весь спектакль достаточно вяло реагировали на его монологи. И, когда спектакль закончился, артист решил преподать урок «солидным людям из партера». Он вышел из-за кулис на сцену и… Далее послушаем рассказ Н. Слоновой:

«Хазанову отказали тормоза: отбросив ногой занавес, он вышел (если бы так – его вынесло вулканической силой) на авансцену. В ответ на обращение к залу из первых рядов пробурчали что-то неодобрительное…

Артист исполнил номер, в котором острыми репризами бил уже по первым рядам прямой наводкой. Зал оживился. На сцену поплыли по рукам записки. Хазанов отвечал на них и на поступающие из зала устные вопросы. Сомкнутые ранее уста солидных громко выразили неудовольствие…

Очевидцы рассказывают, что в тот вечер происходило нечто похожее на вольную инсценировку текста классика: Хазанов, подобно Петушку (самое интересное, что, согласно гороскопу, Хазанов родился в год Петуха. – Ф. Р.), «чуть опасность где видна… к той сторонке обернется и кричит: «кири-ку-ку…». Противники сурово отстаивали право указывать «лежа на боку». Молодежь криками «браво!» и аплодисментами доказывала, что пятна в нашей жизни есть, что пора их выводить и хватит играть в молчанку.

Подспудные толчки продолжались, и Хазанов в азарте указал (надо сказать, напрасно), что на спектакле для комсомольцев первые ряды почему-то заполнены людьми солидного возраста. Раздались крики: «Браво, Хазанов!»

Мужчина из первого ряда, подняв свою даму, покинул зал.

Затем на эстраду вышел молодой человек, взял у артиста микрофон и сказал: «Хазанов оскорбил комсомол». Зал с этим не согласился. (Тут нельзя полностью уже согласиться с залом: Хазанов хоть впрямую не оскорблял комсомола, но преступил предел дозволенного в отношении людей, надо полагать, приглашенных комсомольцами.) Как центральное лицо на сцене артист забылся, отбросив обязательства по отношению к спектаклю…»

После случившегося скандала Хазанову запретили в течение года давать концерты в Москве. Однако в других городах Союза он продолжал выступать как ни в чем не бывало. Да еще в новогоднем «Огоньке» показали его выступление – и это спустя две недели после упомянутого скандала! Получалось, что кто-то Хазанова запрещал, а кто-то, наоборот, продолжал разрешать. Последние иной раз вытаскивали Хазанова даже из самых сложных ситуаций. Как, например, из той, что произошла с артистом в 1986 году, во время его гастролей в столице Киргизии городе Фрунзе. Вот как его описывала много лет спустя «Экспресс-газета» (автор – С. Орлова):

«Концерты знаменитый комик и его директор Владимир Тартаковский совмещали с незаконной тогда частной предпринимательской деятельностью, за что и попали в поле зрения местного ОБХСС.

Как раскопали оперативники, звезда эстрады Хазанов привез с собой из Москвы чемоданы с импортными шмотками и толкал дефицит киргизам по трехкратной цене. Во фрунзенском ЦУМе московские гастролеры накупили французскую парфюмерию, а в богом забытом Оше, где они давали очередные концерты, перепродали духи в 20 раз дороже. Закончив вояж, Хазанов и Тартаковский вернулись домой, а киргизские оперативники поехали вслед за ними. На следующий день Геннадий Викторович давал показания на Петровке, 38, а его директора увезли на допрос во Фрунзе. Юмориста тогда «зацепить» не удалось – Тартаковский все взял на себя. Суд вынес верному другу Хазанова приговор – пять лет условно».

Тем временем в марте 1985 года к власти в Кремле пришел Михаил Горбачев, объявивший в стране перестройку. И советские юмористы стали постепенно менять свой репертуар – из чистого юмора уходить в социальные проблемы. «Посерьезнел» и Хазанов. Иногда он становился серьезным настолько, что даже у людей, которые знали его давно, невольно появлялось раздражение. В нем все больше появлялось назидательности.

Рассказывает Н. Слонова: «Концерт 10 февраля 1987 года. Выходит Хазанов. Аплодисменты. Холодно отдает поклоны и садится разбирать папку, изредка равнодушно посматривая в зал. Взгляд на часы, снова – в зал. Встает, подходит к краю сцены и произносит: «Двенадцать мест свободных…» Молчание.

Он дает нам понять, что непроданных мест на его концерт быть не может? И почему укоряющий взгляд на тех, кто аккуратен?

– Будем ждать, – произносит Геннадий Викторович бесстрастным тоном, – или будем начинать?

«Черт возьми, – думаю про себя, – хочешь начинай, хочешь отменяй концерт в назидание опоздавшим. Не голосовать же, в самом деле? Что это, лекция по технике безопасности с обязательной явкой?» Зал терпит, меня подмывает встать и уйти. Хотя бы придал своим нотациям иронический оттенок, поняли бы как пародию на неудачных лекторов или отнимающих время бюрократов, что-нибудь подобное подсказала бы зрителям их фантазия. Нет. Отгородился от зрителей, из-за чего потом, чтобы установить с ними контакт, ему придется нажимать педали…

Изменилось актерское самочувствие, отношение к зрителям, и мы попятились: что это он так с нами?.. Про себя думаю: с учебных лет известно, что ему противопоказана назидательность (становится сух, улетучивается обаяние). И вот, пожалуйста, через двадцать лет – вынырнула…»

В начале июня того же 1987 года свет увидел очередной спектакль Хазанова – «Масенькие трагедии» (автор М. Городинский, постановка Р. Виктюка). Однако в отличие от предыдущих работ актера эта постановка была встречена многими зрителями прохладно – представление им показалось скучным. Видимо, «трагедий» они ждали от своего кумира меньше всего. Сам Хазанов по этому поводу заявил следующее:

«Зрители имеют право любить такого артиста, какого они хотят видеть. Этого я долго добивался своими пародиями, «кулинарным техникумом». Поэтому претензий к зрителям у меня быть не может. Для многих «Масенькие трагедии» явились сменой платформы актера…»

В том же году Геннадий вместе с супругой посетили США и едва там не погибли. Дело было так.

15 декабря они завершили свои гастрольные выступления и в вашингтонском аэропорту сели в самолет, отбывающий на родину. Самолет вырулил на взлетную полосу, проехал несколько метров и внезапно вернулся в исходное положение. Как выяснилось потом, машина была неисправна и, поднимись она в воздух, через несколько минут полета рассыпалась бы на куски. К счастью, летчики вовремя заметили эту неисправность.

Стоит отметить, что по возвращении Хазанова в Москву его ждало радостное сообщение: Моссовет наконец дал разрешение на открытие эстрадного театра «МОНО», в котором он стал художественным руководителем, а его жена директором. Первой постановкой нового коллектива стал спектакль «Избранное» (1988), в котором были собраны самые известные и популярные номера Хазанова за последние несколько лет.

Тогда же он стал исполнять на разного рода юбилеях своих коллег из числа либеральной интеллигенции (вроде кинорежиссера Эльдара Рязанова и др.) пародию на бывшего руководителя советского государства Л. И. Брежнева. Тот в исполнении Хазанова выглядел полным маразматиком – с чавкающей речью, заторможенными движениями. Генсек и в самом деле в последние годы жизни выглядел физически неважно, однако вряд ли он после смерти заслужил быть опозоренным таким образом, причем артистом, творчество которого он искренне любил. Однако Хазанову не хватило элементарного чувства такта по отношению к покойному – он просто поддался тому массовому психозу, который охватил либералов в горбачевскую перестройку. Тогда на самом высшем уровне было принято решение облить помоями период брежневского правления (был изобретен и соответствующий термин – «застой»), поэтому генсек-маразматик в исполнении Хазанова явился как нельзя кстати (как дорогая ложка к обеду). А в 1991-м грянул развал Союза…

Кстати, во время августовских событий 91-го (ГКЧП) Хазанов и его жена активно помогали демократам: обеспечивали их питанием в «Белом доме». Иного и быть не могло, учитывая то, кто стоял за спинами демократов, которым ГКЧП был как нож в спину – он мог помочь сохранить СССР.

Однако с исчезновением Союза Хазанов, как и многие его коллеги по юмористическому цеху, впервые в своей творческой карьере почувствовал… растерянность. В те годы наблюдался массовый отток зрителей с эстрадных площадок, из кинотеатров, и вернуть его обратно было практически невозможно. А тут еще августовский путч 1991 года. Короче, Хазанов поддался царившей тогда в творческой среде панике и стал подумывать об отъезде за границу. Именно для этих целей он получил тогда израильское гражданство. Но эта растерянность длилась сравнительно недолго, и вскоре артист вновь вернулся на эстрадные подмостки. В его репертуаре появились новые миниатюры, в том числе и на исторических личностей, которые до этого считались неприкосновенными. Например, на Ленина.

Еще совсем недавно вождь мирового пролетариата был фигурой неприкосновенной для юмористов (смеяться разрешалось над Сталиным и Брежневым), но после падения СССР и гонений на компартию либералы-ельцинисты добрались и до Ленина. И Хазанов вновь оказался чуть ли не в первых рядах насмешников над коммунистическими вождями. Тем более что за эти интермедии новая власть неплохо платила: не только деньгами, но и разного рода званиями и премиями (так, в 1991 году Хазанову было присвоено звание народного артиста РСФСР).

Между тем политические интермедии Хазанова не всем пришлись по душе. Вот лишь один из подобных примеров. Когда одна из миниатюр на Ленина появилась в новогоднем «Голубом огоньке» 1 января 1992 года, она тут же получила гневную отповедь на страницах газеты «Советская Россия». Читатель Е. Зайцев из Ижевска прислал в газету письмо, из которого приведу небольшой отрывок:

«У Хазанова новое амплуа – он теперь глумится над Лениным. Смею предположить, что даже матерые антикоммунисты не ждали от «выпускника кулинарного техникума» такой низкопробной стряпни на прояковлевском (в квадрате) телевидении. Впрочем, иные времена!..

Злоба по отношению к мертвым, глумление над неспособным ответить на оскорбления и клевету никому еще не приносили в жизни счастья, красоты и здоровья. Трудно себе представить в подобной роли известных советских комиков Аркадия Райкина или Юрия Никулина. Неудивительно, что эти артисты по праву войдут в историю. Ну а Хазанов? Он уже подстраховался, предвидя предстоящую скудость тем для своих будущих пародий. Вовремя усек, что болтовня о перестройке закончилась, а нынешняя крутая «демократия» вряд ли потерпит колкости в свой адрес. Как сообщалось в печати, сатирик спешит сменить гражданство и отбыть в места обетованные. Нет, это вам не Высоцкий или Шукшин, по простоте душевной сгоревшие на Родине, борясь за ее лучшую долю».

Вот такое появилось тогда сердитое письмо, которое Хазановым было оставлено без внимания: то ли он его просто не читал, то ли посчитал ниже своего достоинства на него отвечать. Последнее закономерно, поскольку деятели из либерального стана в ту пору находились в такой эйфории от своей победы, что пребывали в полной уверенности в том, что судить их никто не может (победителей, как известно, не судят).

В том же 1992-м артист сделал новый шаг в своем творческом развитии – он снялся в кино. На экраны страны вышел фильм Николая Досталя «Маленький гигант большого секса», в котором Хазанов сыграл главную роль – сексуально озабоченного фотографа Марата, жителя одного из курортных городов. Он был настоящим сексуальным террористом, пока однажды не встретился с самим Лаврентием Берией. И после этого все – стал импотентом. Сюжет, в общем, стандартный для постсоветского кино, где стеб над советским прошлым стал любимым развлечением деятелей российского искусства. Хотя к реальной жизни этот сюжет имел далекое отношение. Во времена «треклятого» сталинизма люди редко становились импотентами, о чем, кстати, говорят демографические данные – рождаемость тогда постоянно росла (а детей, как известно, и в те годы не пальцем делали). Импотентами жители России стали в нынешние либеральные времена, когда Сталина и Берии давно нет в помине – людей теперь рождается меньше, чем умирает. А либеральную интеллигенцию от искусства сразила еще и творческая импотенция: она перестала рождать на свет шедевры. Взять того же Геннадия Хазанова: то, что он делал на эстраде в советские годы и делает теперь – это же небо и земля.

Но вернемся к «Маленькому гиганту большого секса». По словам Хазанова: «Этот фильм – не самое плохое мое творение. Судя по тому, что после выхода фильма на экраны я получил много предложений сняться в других картинах, я молодец. Пока я не принял никакого решения. Выжидаю».

Еще одной неожиданностью для поклонников творчества этого артиста стало то, что он тогда же согласился сыграть и в театре. Сергей Юрский позвал его в свой спектакль «Игроки XXI века», и Хазанов согласился на это предложение не раздумывая. Его партнерами по сцене стали такие замечательные актеры, как Евгений Евстигнеев, Александр Калягин, Леонид Филатов, Вячеслав Невинный.

Между тем, сходясь в творческом поиске с одними, Хазанов расходился с другими. Например, он разорвал отношения с создателем телепередачи «Аншлаг» Региной Дубовицкой. Они были знакомы с 1972 года – Дубовицкая в ту пору работала в редакции сатиры и юмора Гостелерадио. У них были вполне доброжелательные отношения, хотя и не без шероховатостей. С годами последние только усугублялись и в итоге привели к разрыву между двумя творческими деятелями.

Хазанов тогда в числе своих коллег-либералов подписал письмо по поводу бойкота «Останкино», а Дубовицкая продолжала включать номера с участием Хазанова в «Аншлаг». Когда артист выразил ей свое недоумение, она ответила, что для нее профессиональные интересы всегда стояли выше личных. После этого их отношения закончились. Что для Хазанова оказалось даже благом, поскольку «Аншлаг» постепенно превратился в настоящее «отхожее место» – юмор там, мягко говоря, оставлял желать лучшего. Но рейтинги передачи, что называется, зашкаливали, что наглядно демонстрировало общую деградацию общества, еще совсем недавно восторгавшегося Аркадием Райкиным, а теперь надрывавшего животики над юмором, звучавшим из уст… (фамилии опускаем, поскольку эти имена и без того всем известны). Некогда «штучный юмор» превратился в конвейерное производство, причем его интересы акцентировались в основном вокруг тем, касавшихся желудочно-кишечного тракта и секса. Это было наглядным свидетельством того, какое общество шло на смену советскому. Перефразируя того же Райкина: «В Третьяковке хоть солянка была, а здесь… полный «Аншлаг».

И все же разрыв Хазанова с отдельными своими коллегами по либерал-юмористическому цеху совсем не значил того, что он разочаровался в общем курсе реформ, проводившихся тогда в стране. Либеральные деяния Гайдара и К° артист встретил с большим воодушевлением, как и большинство его соплеменников. Помнится, и нэп советские евреи встречали с таким же восторгом, поскольку любая капитализация является для них благом – они в ней чувствуют себя как рыба в воде. Хазанов не был исключением. Даже дочь свою Алису он удачно выдал замуж, породнившись с тогдашним министром культуры России Евгением Сидоровым – дочь артиста связала себя узами брака с сыном министра Дмитрием. Правда, брак этот счастья молодым не принес – он распался спустя два года. Но, как говорится, связи-то остались.

Во многом благодаря этим связям в 1994 году Хазанов был лично приглашен президентом России Б. Ельциным в президентский клуб. И хотя это была никакая не государственная должность (члены клуба вместе занимаются спортом, проводят досуг), однако сам факт такого приглашения говорил о многом. После этого Хазанова многие стали называть «придворным шутом». Сам он на это прозвище ответил следующим образом:

«Я должен сказать, что все, кто был разрешен коммунистами, были придворными шутами. А чем я был не придворный шут, если принимал участие в правительственных концертах? И нормально. Это – моя профессия. И если меня двор позвал, значит, я пришел выступать. Мольер в свое время тоже не возражал против этого. Я никогда не отказывался от выступлений такого рода. И очень благодарен тем людям, которые меня приглашали…

Меня приписывают к сторонникам президента и его ближайшей команды. Прежде всего – Коржакова. Я не делаю из этого секрета. Я считаю, что все попытки сделать из Коржакова монстра и зверя, мягко выражаясь, игра нечестная.

У меня хорошие отношения и с другими людьми из президентской команды – Сосковцом, Барсуковым. Но я никогда не обращался к ним за помощью – может быть, именно это и стало залогом наших нормальных, хороших отношений. Только однажды я – при посредничестве Службы безопасности президента – добился разрешения пожарных зажечь свечи на сцене Театра эстрады. Пожарная служба Москвы это не разрешает. Более – ничего. Поэтому ангажированностью это назвать нельзя, можно – дружбой».

Заметим, что придворные шуты бывают разные. Одно дело быть, например, шутом при Брежневе, которого народ в последние годы самого воспринимал как шута и удостаивал смеха в основном беззлобного характера. И другое дело быть шутом при Ельцине, которого после событий октября 1993 года многие люди иначе чем душегубом не называли. Да и само «шутовство» при Брежневе и Ельцине было разным. Там юмор стремился возвеличить человека, сделать его лучше, здесь – втоптать в грязь, опустить «ниже плинтуса». Впрочем, такова была общая установка победившего в России либерализма – превратить основную массу людей в безропотное быдло, интересы которого сужены до самых примитивных инстинктов. И юмор в постсоветской России служил именно этому – закрепить эти инстинкты на подсознательном уровне. И Геннадий Хазанов, даже порвав с коллегами-аншлаговцами, в этом процессе тоже участвовал, поскольку согласился быть «придворным шутом ельцинского либерализма». Примеры?

В декабре 1995 года в Театре эстрады прошел торжественный вечер, посвященный 50-летию Хазанова. Юбиляр позднее вспоминал: «Скажу откровенно: я не собирался ничего устраивать. По этому поводу про себя подумал: «Не буду ничего делать. Пусть дадут орден. Причем орден – не обязательно мне, а, например, Петросяну». Но меня убедили в том, что некорректно не делать этот вечер. Театр эстрады настаивал. И жена моя тоже очень хотела, чтобы мой день рождения был праздником. Я спросил ее: «Чьим?» «Нашим общим», – сказала она и сделала для этого очень много. Я думаю, если бы не ее настойчивость и энергия, я бы не завелся сам, не завел бы Аркадия Хайта на то, чтобы что-то придумать для вечера».

Официальным подарком Хазанову стала тогда Государственная премия России. Еще одно доказательство того, что тогдашняя власть ценила Хазанова не только как артиста, но и как своего сподвижника.

В том же декабре артист присовокупил к персонажам, которых он играл на сцене, еще один – И. В. Сталина. Это случилось на юбилее актрисы Ольги Аросевой, которая родилась в один день с вождем всех народов – 21 декабря. Вот Хазанов и решил его вспомнить. Тем более что его личность в ту пору подвергалась всяческой обструкции со стороны либералов. Артист не учел только одного – что очень много бывших советских людей на фоне того, что творили в стране либералы, испытывали к Иосифу Виссарионовичу чувства противоположного характера. И ко всем этим «художествам» Хазанова по отношению к бывшим руководителям советского государства относились резко отрицательно. Его комикования над вождями рождали в людях естественный протест, отторжение. Тем более что делал это еврей – человек той самой национальности, которая при всех советских правителях жила не хуже, а то и даже лучше многих других. Кстати, именно еврейская неблагодарность по отношению к советской власти невольно увеличивала ряды антисемитов в ельцинской России.

В итоге уже спустя несколько месяцев после появления Хазанова на сцене в образе Сталина ему это припомнили. В мае 1996 года, во время выступления в концертном зале «Россия», приуроченного к 50-летию отечественной ракетно-космической отрасли (а у истоков ее создания стоял именно Сталин), зрители попросту… освистали Хазанова. Он выступал с миниатюрой Евгения Шестакова о деревенской жизни, отыграл всего лишь половину текста, как вдруг из зала послышались свист и крики: «Вон!», «Халтура!», «Уходи!». Еврей Хазанов настолько диссонировал с текстом, что это невольно рождало в зрителях мысль о том, что он… издевается над русскими. Заметим, что в отечественной эстраде принято еще с советских времен смеяться над кем угодно, но только не над евреями – у них как бы априори нет никаких недостатков. И эта ситуация прямо вытекает из того, что отечественной юмористикой заправляют одни евреи (их там почти 100 %). Но вернемся к концерту в «России».

Хазанов ушел со сцены, так и не доиграв миниатюру до конца. Через несколько дней на страницах газеты «Мегаполис-Экспресс» он так оценит ту ситуацию:

«Мне трудно понять и объяснить, что произошло в «России». Проще всего, конечно, считать, что некая группа людей специально пришла, чтобы сорвать мое выступление, отомстив мне за политические пристрастия. Может быть, какая-то часть зала в самом деле не смогла сразу воспринять эстетику писателя Евгения Шестакова. Ей его вещи показались несмешными. Повторяю, мне трудно назвать истинную причину, но факт остается фактом – я ушел со сцены, не закончив выступления».

Однако одним скандалом дело не ограничилось. В том же году он отправился с гастролями в Германию и там случилось почти то же самое, что и в Москве. Рассказывает Г. Хазанов:

«У меня был концерт в Штутгарте, где я снова читал Шестакова. Очень необычное и очень с чужого плеча. Шестаков ведь вырос в Сибири, и я пытался сделать своими чужие слова, а это написано абсолютно русским человеком, да еще сибиряком. Чувствовалось некое несоответствие, и, наверное, кому-то показалось, что в этом есть момент издевки. Что я переступил черту осторожного обращения с провинциальным народом… Я все это читал с попыткой сострадания, но, возможно, выглядел, как столичный житель, который поплакал, потом сел в «Мерседес» и уехал. Так вот в Германии на половине концерта какая-то женщина вслух говорит: а нельзя поменять репертуар? Вслух! Я почувствовал себя официантом, которого просят заменить суп…»

До конца 90-х Хазанов выпустил в свет еще два эстрадных спектакля: «Чужие юбилеи» (1997) и «Праздник, который всегда…» (1998). После чего постепенно отошел от эстрады, занявшись другими видами искусства. Так, в 1996 году он вновь снялся у Николая Досталя – на этот раз в комедии «Полицейские и воры». А во второй половине 1997 года возглавил Театр эстрады, сменив на этом посту скончавшегося Бориса Брунова. И быстро навел там свои порядки – некоторым артистам, которые до этого считали Театр эстрады своим вторым домом, отныне дорога туда оказалась заказана.

Весьма активно занимался Хазанов и бизнесом: вместе со своей супругой Златой они владели двумя предприятиями – ЗАО «МОНО-АРТ» и ТОО «Данс-концерт». Чуть позже (в 2002-м) они создали еще одну фирму – «Синара-Уренгой», занимающейся возведением новых объектов на Ямале.

Судя по всему, бизнес-проекты в их семье «ведет» жена артиста – Злата Эльбаум, которая в их семье, видимо, является главным коммерсантом. Ни сам Хазанов, ни их дочь Алиса отменным коммерческим чутьем не обладают.

Как мы помним, Алиса все 90-е пыталась выгодно выйти замуж, но ей не везло. Как уже говорилось, ее первым мужем был сын министра культуры России Дмитрий Сидоров. Но, прожив с ним два года, Алиса развелась. Затем она вышла замуж за бывшего своего коллегу-танцора (девушка закончила Московское хореографическое училище и одно время танцевала в Большом театре) Александра Фадеева, переквалифицировавшегося в эстрадного певца под именем Данко. Но и этот брак завершился разводом. По словам Данко:

«Алиса – девочка из богатой семьи, а я – никто. Мало того, что нищий, так вдобавок ко всему еще и не еврей. Ее папаша и мамаша – люди мощные. А она – слабый человек. Да и меня это тоже затрахало – настолько, что просто караул. Я с самого начала говорил ей: нам не быть вместе! Этим все и закончилось. Деньги сильнее любви. В итоге они сломали свою дочь и выдали ее замуж, как и хотели, за какого-то миллионера из Швейцарии…»

Новым мужем Алисы стал крупный финансист, сын эмигрантов из Эстонии Дэвид Бауманн. Стоит отметить, что за год до знакомства с Алисой Бауманн сватался к другой именитой невесте – дочери Иосифа Кобзона Наташе. Но свадьба расстроилась из-за Кобзона, который во время обручения напугал Бауманна своей репликой о том, что, мол, «после свадьбы моя дочь может быть только вдовой». В итоге Бауманн женился на Алисе Хазановой. В самом начале апреля 2003 года в одной из лучших клиник Парижа у них родилась дочь Мина.

Но вернемся на некоторое время назад.

В ноябре 1999 года, в канун своего 54-летия, Хазанов оказался на больничной койке. Какая же напасть случилась с артистом на этот раз? По его собственным словам:

«На гастролях в Израиле у меня прихватило сердце. Израильские специалисты обнаружили ишемическую болезнь. Срочно нужно было делать аортокоронарное шунтирование – такое же, как и Ельцину в свое время. Операцию сделали успешно. Я выписался, а потом мне рассказали, что кто-то из моих соплеменников по «второй родине» открыл счет для сбора средств «на лечение любимого артиста»! Будто бы я нуждался в этих средствах. Естественно, деньги до меня не дошли. Проходимцы собрали несколько десятков тысяч долларов и скрылись. Бог им судья. Я выкарабкался, однако не за горами 2011 год – четвертая двенадцатилетка уже идет…»

Из других интервью Г. Хазанова конца 90-х: «Мне кажется, что по природе я очень смешливый. Но когда слышу себя, редчайший случай, если могу улыбнуться. Все остальное приводит меня в состояние почти физических страданий. Я в этом смысле скорее солидарен с теми, кому я не нравлюсь. Вижу: здесь не так, здесь плохо, здесь совсем никуда не годится. В общем, я от себя не в восторге…

В жизни у меня было много смешных случаев. Однажды я опаздывал на вечер в Доме кино. Пробежал вестибюль, стал быстро подниматься по лестнице. И вижу: женщина поднимает с пола своего подгулявшего спутника, ставит его к стенке, а он опять сползает. Вдруг она углядела меня, стала бить этого мужчину по щекам и приговаривать: «Смотри, смотри, Хазанов!» Тот вдруг собрался: «Где?» «Да вон, по лестнице поднимается!» Ее спутник вперился в меня глазами и на весь вестибюль сказал: «Ну и … с ним!..»

Дом под Тель-Авивом у нас небольшой: двухэтажный, но уютный. Там я отдыхаю и работаю, когда приезжаю на гастроли. Огорода вообще нет, зато цветник прекрасный! Каких только цветов жена там не посадила! Все превосходно растет – климат!..»

А вот что рассказывает о Геннадии его жена – Злата:

«В первые годы нашей семейной жизни мы очень много ездили вместе. Гена плохо переносит разлуку и недомашний режим. Но с тех пор, как я стала заниматься бизнесом (она директор фирмы «Фаворит». – Ф. Р.), ездить некогда. Да и в Москве теперь реже видимся. Здесь, в офисе, я наверху, он внизу. Так целый день проходит. Утром пять минут, вечером какая-то домашняя жизнь. За это время ни поссориться, ни надоесть друг другу не успеваем…

Наши семейные традиции перешли к нам от мамы. В доме всегда должен быть суп. Для мамы это гораздо больше, чем здоровье. Это символ домашнего очага. Хоть ночью, но свари. Нет оправдания в ее глазах женщине, если у нее дома не приготовлен суп…

Слабостей у моего мужа почти нет. Разве что он любит на ночь съесть конфетку. Или яблочко. Больше никаких…»

В новом тысячелетии Хазанов стал больше времени уделять антрепризным спектаклям. Один был относительно старый – «Ужин с дураком» (1998), и два новых: «Смерть на теннисном корте» (2001) и «Смешанные чувства» (2003).

В 2001 году на НТВ состоялась премьера многосерийного документального фильма про Хазанова «Жил-был я…», снятого Леонидом Парфеновым. Эта длинная эпопея-панегирик вновь напомнила многомиллионной аудитории о Хазанове, о котором в течение нескольких лет ничего не было слышно.

Это были времена правления В. Путина (2000–2008), которые потом назовут «путинской стабильностью». Многим это время напоминало времена брежневского «застоя»: та же нефтяная «игла», тот же «одобрямс» в пропаганде. Сатиры никакой, о чем, кстати, тогда возопили многие либералы. Например, сатирик Виктор Шендерович написал Хазанову открытое письмо, в котором вопрошал: дескать, где же вы со своей сатирой?

Хазанов в ту пору и в самом деле «запел» уже совершенно иные песни, чем это было в годы правления Ельцина. Приведу на этот счет отрывки из нескольких его интервью тех лет:

(«Аргументы и факты», 20 июля 2006 года, автор – А. Дмитриев): «У меня случилось глубочайшее разочарование в тех лицах, которые осуществляли либеральные перемены. Среди тех, кто делал в 1917 году революцию, было огромное количество людей, искренне верящих, что это во благо. Потом они дошли до абсурда. То, что мы видели к концу существования коммунистического диктата, выродилось в свою противоположность. Нельзя сказать, что не было никаких позитивных процессов, но какова цель?

Точно такая же история произошла в начале 90-х годов. Нормально ли, что определенная часть людей, воспользовавшись неразберихой, стала фантастически богата? При том, что огромное количество людей, отдавших свою жизнь на строительство этого государства и не получивших за это практически ничего, оказалось в абсолютно бедственном, катастрофическом положении. Я нес в себе некое чувство вины и ответственности за то, что иногда был причастен к этим процессам. Но я всегда был искренен.

У меня действительно было искреннее убеждение – как только коммунисты уйдут от власти, начнется строительство новой жизни. Я наивно полагал, что жизнь людей изменится, что все будет по-другому. Но что стало происходить – деньги стали идеологией. Была ли хорошей коммунистическая идеология? Нет. Особенно в том виде, в котором ее просто навязывали и прибивали гвоздями. Но хороша ли идеология денег?..

Почему я стал государствеником? Я очень долго жил в режиме неприятия всякой авторитарной идеи. Но, как писал Лев Толстой, закончилась энергия заблуждения. Весь свой лимит оппозиционности я исчерпал.

Где выход? Не знаю. Поэтому, чтобы не навредить, я просто отхожу в сторону и говорю: я не знаю. Но мне кажется, что построение капитализма в России невозможно без жесткой авторитарной власти. Вот все мои изменения. И по поводу коррекции своих взглядов могу только привести замечательную фразу, которую когда-то произнес Станислав Ежи Лец: «Временами несгибаемая позиция – это результат паралича».

(«Московский комсомолец», 8 июня 2009 года, автор – А. Мельман): «Я никаким мифам вообще не верю. Я хорошо знаю, в каком положении была страна. И неважно, кто виноват: Горбачев, Ельцин… Этот путь, эти мучения стране предписаны судьбой, Богом. А Ельцин, Горбачев – только исполнители этого. Точно так же, как и Путин. Но получается, что те демократы, которые больше всех кричат о морали, всю эту систему во многом сами и дискредитировали. Демократ, решающий в первую очередь собственную судьбу, а не судьбу тех людей, которые его выбирают, хуже комуниста. Я не делаю из Путина Господа Бога, и он не наместник Бога на земле. Мне от Путина абсолютно ничего не нужно. У меня ордена есть, жилье, транспорт. Я не бедствующий человек. Более того, у меня даже нет тех активов, которые страшно потерять, если ты не поддерживаешь власть. Сегодня считается хорошим тоном для тех, кто причисляет себя к интеллигенции, хвалить Путина. Я не принадлежу к интеллигенции и не понимаю, что это такое. Но я знаю, что такое совестливый человек…»

(«Собеседник», 22 июля 2009 года, автор – Д. Быков): «При советской власти у нас был театр абсурда, кто бы спорил, но в этом абсурде была своя логика. Сейчас у нас нет ни абсурда, ни логики. Сейчас мы вообще не знаем, чего хотим, что делаем и куда идем. Правила поведения отсутствуют в принципе. С каждым можно делать что угодно. Любая борьба сводится к кампании и на другой день забывается – как, впрочем, оно всегда и было. Говорю вам: происходит возвращение к обычному российскому образу жизни после советских и антисоветских пертурбаций. Специфика этого образа жизни хорошо известна всем, кто знает историю и читал книжки. Так и занимайтесь тем, что в этих условиях имеет смысл: самосовершенствованием, искусством, воспитывайте детей, расширяйте пространство личной свободы и не пытайтесь сломать историю о колено.

Нужны ли евреи в России? России нужны все. Она так устроена, что как раз национализм – сколько бы ни бесновались отдельные персонажи – в ней никогда не приживался. Иное дело, что в силу всяких исторических особенностей евреи тут всегда неуверены – не то что в завтрашнем дне, а в послезавтрашнем. И такое зыбкое положение заставляет их в дне сегодняшнем проявлять не лучшие свои качества. Впрочем, подвешенное состояние ни у кого не выявляет лучших качеств. И не только евреи тут в нем пребывают. Но если говорить о принципиальном выборе – уезжать или оставаться, – я этого вопроса всерьез себе даже не задавал. (В то же время напомним, что у Хазанова есть еще и израильское гражданство, в Израиле у него есть собственный дом, куда он наведывается регулярно. – Ф. Р.).

Иное дело, что нужно, наверное, соблюдать некоторые элементарные нормы – как-никак двести лет вместе, а то и больше. И вот говорю я, скажем, Мише Турецкому, чей «Хор Турецкого» знаменит во всей Европе и самому мне крайне симпатичен: Миша, не надо вам выступать в Кремле в ознаменование Хануки. Зачем вам это? Отпразднуйте Хануку где-нибудь еще. Вам же, наверное, не очень понравится, если хор Пятницкого будет отмечать День независимости России концертом у Стены Плача? Миша мне сказал, что у меня устаревшие представления. И они, наверное, действительно устаревшие. Я все-таки давно здесь живу».

Но хватит о политике – поговорим о личной жизни Хазанова. В интервью газете «Вечерняя Москва» (номер от 17 ноября 2003 года) он рассказал следующее:

«Я очень дорожу семейной репутацией, стараюсь не давать повода для обсуждения своей личной жизни. Моя супруга Злата – очень сильный и мудрый человек. Хорошо разбирается в искусстве. Думаю, в каких-то вопросах она гораздо сильнее меня, частенько со мной ей бывает непросто. Но она всегда принимает единственно верное решение. Сколько раз она предостерегала меня от ошибок! Бывало, жалел, что ее не послушал…

Никакого секрета семейного счастья нет. Главное – понять и оценить роль людей, которые рядом с тобой. Они твоя обслуга или равнозначные люди? Мне кажется, если человек способен поставить себя на место другого, почувствовать его боль, понять проблемы, то в семье всегда будут взаимопонимание и поддержка. Люди зачастую не в состоянии решить элементарные бытовые проблемы и расстаются в основном из-за этого…

Мы с женой стараемся по возможности почаще куда-то вместе ходить. Например, в театр или на концерты. Но это не так часто бывает. А вот светских сборищ Злата органически не выносит, ходим на них только по необходимости…»

Отметим, что дочь Хазанова Алиса, оставив танцы, стала сниматься в кино. В 2009 году свет увидел фильм «Сказка про темноту» с ее участием. Фильм настолько неординарный, что редкий зритель (в том числе и отец Алисы) понял его смысл.

Приведу еще один отрывок из интервью Хазанова, где речь идет о теме, имеющей непосредственное отношение к нашей книге, – об астрологии. Сказал артист следующее:

«Я увлекаюсь астрологией. Я считаю, что человек – часть Вселенной, и он не может не зависеть от расположения звезд. Те, кто в это не верит, заблуждаются либо от своего атеизма, либо от перегруженности вульгарной наукой…»

Часть третья

Короли смеха на экране

Кинокомедия по-советски

Старейшим жанром художественного кино является комедия. Еще в 1895 году, когда братья Люмьер давали свой первый киносеанс, в числе прочих фильмов была показана комедийная короткометражка «Политый поливальщик», в которой маленький мальчик подшутил над садовником, заставив того облить себя водой из шланга. Кстати, в этом же фильме был показан и первый комедийный трюк: эпизод, когда мальчик наступил ногой на шланг.

Первая русская кинокомедия появилась на свет в 1908 году в ателье Дранкова – это была короткометражка «Усердный денщик», в которой рассказывалось о хитром, придурковатом денщике, морочащем голову своему хозяину-генералу. Автором сценария, режиссером и исполнителем главной роли был Н. Филиппов. Эта картина стала первой ласточкой русской комедии, после нее их производство поставили на поток, поскольку русский зритель, как и любой другой, обожал смеяться. Уже в 1909 году в ателье Александра Ханжонкова режиссер Петр Чардынин снял сразу несколько комедийных короткометражек. Причем из-за отсутствия оригинальных сценариев он экранизировал отечественную классику. Так на свет появились фильмы, где были показаны: сцена Чичикова и Собакевича из «Мертвых душ», сцена бегства Подколесина из «Женитьбы», «Хирургия» А. Чехова. Одним из первых режиссеров, снявших комедию по оригинальному сценарию, стал Яков Протазанов («Первый винокур»).

А первым русским комедийным киноперсонажем принято считать Митюху, которого придумали К. Ганзен и Ж. Мейер, представлявшие в России французскую киношную фирму Патэ. Впервые Митюха появился на русском экране в картине «Митюха в Белокаменной» (1911), следом вышел фильм «На Митюху все шишки валятся» (1912) и др. Однако шедеврами эти ленты назвать было нельзя, вся суть их умещалась в два слова – «примитивное комикование». Но народ на такие фильмы шел охотно, что побуждало русских режиссеров печь их, как блины. В итоге вслед за Митюхой появились и другие комедийные персонажи: Дядя Пуд (в этой роли снимался борец В. Авдеев), Лысый (артист Рейнольдс), Вова (А. Вернер), Антоша (А. Фертнер), Аркаша (А. Бойтлер). Двое последних пользовались особенным успехом у публики, несмотря на примитивность большинства гэгов и трюков в их исполнении. Однако если исходить из принципа «лучший из худших», то лучшим в этом списке был артист Варшавской оперетты Фертнер, дебютировавший на большом экране в 1912 году фильмом «Праздник цветка в Варшаве». Картины с его участием всегда проходили при полных аншлагах, поэтому именно Фертнер сумел продержаться на отечественном экране дольше всех – вплоть до 1917 года.

Между тем самым смотрибельным режиссером русского комедийного кинематографа считался до революции Петр Чардынин. Он снимал до 40 (!) короткометражек в год и носил звания «короля ремесленников» или «крепкого середняка». В отличие от примитивных Антош и Аркаш, герои некоторых его комедий показывали приличный уровень актерского мастерства. Да и драматургия у чардынинских лент была покрепче, чем у других тогдашних комедиографов.

В годы Гражданской войны отечественный кинематограф переживал не самые лучшие годы: фильмов снималось мало, а те, что выходили, относились к разряду агитационных. Из сотни агитфильмов, выпущенных в России в 1918–1921 годах, было десятка два, решенных в комедийном ключе. Вроде «Красной репки», «Запуганного буржуя» и т. д.

В 1923 году советская кинематография начала оживать, чему в немалой степени способствовало внимание правительства, озабоченного судьбой самого массового из искусств. После братоубийственной Гражданской войны людям как никогда требовались развлечения, поэтому власти особенно пристальное внимание уделяли комедии. В том 1923-м было поставлено сразу 22 фильма, из которых почти половина относилась к комедийному жанру. Так, одну из лучших для того времени картин («Кандидат в президенты») снял «король ремесленников» Петр Чардынин, вернувшийся в Россию из эмиграции (свои фильмы он теперь мастерил на одесской кинофабрике ВУФКУ).

Большинство тогдашних комедий продолжали оставаться примитивными, что объяснялось просто: их снимали в основном режиссеры, набившие руку на этом деле еще до революции. Все фильмы типа «Президента Самосадкина» М. Вернера, «Рейса мистера Ллойда» Д. Бассалыго (кстати, в последнем дебютировал на экране Леонид Утесов – роль Спирьки) были напичканы покрытыми «мохом времени» трюками и мало что собой представляли. Однако было несколько режиссеров из «старой гвардии», которые снимали добротное кино. Те же Петр Чардынин и Яков Протазанов. Последний считался главной силой Межрабпом-Руси, так как каждая из его комедий била точно в «десятку».

Протазанов никогда не стремился ставить опыты ради опытов, чем грешили многие тогдашние молодые режиссеры, пытавшиеся бросить вызов иноземным мастерам. За короткое время Протазанов снял несколько комедий, которым будет суждена долгая экранная жизнь. Среди них: «Закройщик из Торжка» (1925), «Процесс о трех миллионах» (1926), «Дон Диего и Пелагея» (1928), «Праздник святого Йоргена» (1930). Зритель обожал эти фильмы, чего не скажешь о критиках, особенно из среды так называемых «левых», которые, мягко говоря, не любили Протазанова и клеймили позором его искусство при каждом удобном случае. Например, ярый приверженец «левых» идей поэт Владимир Маяковский на диспуте в Совкино 15 октября 1927 года говорил следующее:

«Наша кинематография насквозь старая. С этим Протазановым лезут столетние древности кинематографии. Кинематографии не было, а уже был Протазанов. Со всех сторон лезут столетние эстетические пошлости, и никакой связи с советской современностью эти пошлости не имеют…»

Тем временем старикам-мастодонтам (Протазанову в середине 20-х было 44 года, Чардынину – 47) бросали вызов более молодые их коллеги. Причем весьма успешно. Например, 26-летний Лев Кулешов, прославившийся первым отечественным истерном «На красном фронте» (1920), четыре года спустя снял эксцентрическую кинокомедию «Необычайные приключения мистера Веста в стране большевиков». Несмотря на свою политическую ангажированность, это была очень добротная лента, которая занесла имя своего создателя в анналы отечественной кинематографии. Кулешов вообще считался великим экспериментатором, не боявшимся творить в любом из киношных жанров. Сняв истерн, а следом комедию, он затем замахнется на научную фантастику («Луч смерти», 1925), на драму («По закону», 1926), на мелодраму («Ваша знакомая», 1927) и вновь вернется к комедии («Веселая канарейка», 1929).

Свою лепту в развитие отечественной кинокомедии внесли и другие будущие корифеи нашего кино. Так, Всеволод Пудовкин (в содружестве с Н. Шпиковским) снял комедию «Шахматная горячка» (1926), Александр Довженко – «Вася-реформатор» (1926), «Ягодка любви» (1928). Николай Охлопков одним из первых задался целью возродить в отечественном кино постоянного «серийного комического персонажа» типа того, что существовал в западном в исполнении Макса Линдера, Чарли Чаплина, Гарольда Ллойда, Монти Бенкса, Бастера Китона. Но из этой затеи ничего не получилось. Вот как объясняет причины этой неудачи Р. Юренев:

«Одаренных актеров у нас было немало. Причина, по-моему, лежит глубже, в самой сущности советской кинокомедии. Постоянный персонаж, герой-маска требует условности драматургических ситуаций, обобщенности приемов, некоей вневременной и вненациональной атмосферы. Советская же кинокомедия – в лучших своих образцах – всегда была тесно связана с действительностью, с бурно развивающейся, стремительно меняющейся жизнью советского народа. Отсюда и такое разнообразие комедийных жанров, видов, разновидностей, какого не знала ни американская, ни, пожалуй, даже французская кинокомедия. Отсюда и невозможность создать такую маску, которая была бы органична для всех новых жизненных ситуаций, для все усложнявшихся жизненных конфликтов, которые диктовала киноискусству жизнь».

Среди лучших кинокомедий 20-х годов следует также назвать: «Папиросница из Моссельпрома» (1924, режиссер Юрий Желябужский), «Мисс Менд» (1926, Федор Оцеп, Борис Барнет), «Поцелуй Мэри Пикфорд» (1927, Сергей Комаров), «Девушка с коробкой» (1927, Борис Барнет), «Дом на Трубной» (1928, Борис Барнет), «Два друга, модель и подруга» (1928, Алексей Попов). В отличие от кинокомедий 30 – 50-х годов, с их энтузиазмом и музыкальностью, эти – немые – выглядели куда как скромнее. В них и герои были совсем другие. Как пишет М. Кушниров:

«Формально (хронологически) эти комедии прямо предшествуют комедиям Григория Александрова, по сути же, и по форме, и по смыслу, они – прямая противоположность. «Дон Диего и Пелагея», «Девушка с коробкой», «Дом на Трубной» – веселые фильмы (как и положено комедиям). И чуть-чуть грустные. Они, разумеется, разные – прежде всего по жанру: Протазанов заметно сильнее в сатире, Барнет – в лирике. Но они схожи своей предельной заземленностью, сугубым «бытовизмом». В них и намека нет на героически-победную, маршевую поступь, которую принесли на экран комедии Александрова.

Первые советские комедии выступают от имени иной эпохи – сложной, неустоявшейся. Последствия нэпа еще дают о себе знать – так же как последствия войны, разрухи, безработицы. Герои этих комедий – обычные люди, люди трамваев, улиц, очередей, коммуналок, домишек с палисадами и огородами, по-своему привлекательные, но никак не претендующие на особое место в истории. Они еще не успели осознать идеалы нового времени, почувствовать его романтический пафос. Они живут на окраинах, в пригородах, в тесноте коммунального быта – их не ждут в финале Большой театр, или пышные павильоны Сельскохозяйственной выставки, или физкультурный парад на Красной площади…»

Самым популярным комиком немого кино, безусловно, являлся Игорь Ильинский, который практически не сходил с экрана, кочуя из фильма в фильм. Среди его работ: Митюшин в «Папироснице из Моссельпрома», Петя Петелькин в «Закройщике из Торжка», Гопкинс в «Мисс Менд», Тапиока в «Процессе о трех миллионах», Гога Галкин в «Поцелуе Мэри Пикфорд», Поль Колли в «Кукле с миллионами», Франц Шульц в «Празднике святого Йоргена» и др.

Среди других исполнителей, приобретших в те годы популярность благодаря комедиям, были: Юлия Солнцева («Папиросница из Моссельпрома»), Наталья Глан («Мисс Менд»), Вера Марецкая («Дом на Трубной», «Закройщик из Торжка»), Владимир Фогель («Дом на Трубной», «Мисс Менд», «Девушка с коробкой»), Анна Стэн («Девушка с коробкой»), Анель Судакевич («Поцелуй Мэри Пикфорд»), Ольга Жизнева («Закройщик из Торжка») и др.

Отметим, что Анель Судакевич чуть позже уйдет в цирковое искусство и станет Главным художником Московского цирка (1950–1957). Это она во второй половине 50-х придумает клоуну Олегу Попову его знаменитую кепку в шашечку.

Но вернемся к кинокомедии.

Когда в 1931 году в советский кинематограф пришел звук, режиссеры бросились активно использовать его в своем творчестве. В том году были сняты четыре звуковых фильма разных жанров: «Одна» (режиссеры Григорий Козинцев и Леонид Трауберг) – социальная драма о первых шагах самостоятельной жизни молодой учительницы, «Златые горы» (Сергей Юткевич) – историко-революционная драма о забастовке в Баку 14-го года, «Путевка в жизнь» (Николай Экк) – криминальная драма о трудных подростках, и «Механический предатель» (Алексей Дмитриев) – комедия про некоего коменданта коммунального дома, который, получив в свои руки звукозаписывающий аппарат «фоновокс», пытается с его помощью вытурить из квартиры соседа. Все четыре фильма лично посмотрел Сталин, первые три похвалил, а вот комедией остался недоволен. Уходя с ее просмотра, он посетовал руководителям Союзкино, что наши киношные мастера пока еще отстают от заграничных – дескать, те давно научились снимать веселые и красочные кинокомедии. Эта реплика вождя, сами понимаете, не могла остаться без внимания.

Осенью 1932 года в ГУФКе состоялось совещание, на которое пригласили ведущих кинорежиссеров и сценаристов страны. Перед собравшимися была поставлена задача: как можно скорее приступить к выпуску звуковых кинокомедий, которых так ждет советский народ (в подтексте читалось – Сталин). И, как говорили в то время: «Если партия прикажет, кинематограф ответит: «Есть!» Короче, засучив рукава, режиссеры бросились выполнять новый наказ.

Такого изобилия кинокомедий, которое обрушилось на советского зрителя в 1934 году, отечественный кинематограф еще не знал. На широкий экран вышло более десятка фильмов этого жанра, снятых на разных киностудиях страны. Назову лишь некоторые из них: «Марионетки» (Яков Протазанов) – политический пафлет, высмеивающий фашистских деятелей, «Гармонь» (Игорь Савченко) – музыкальная комедия про деревенских комсомольцев, «Горячие денечки» (Иосиф Хейфиц, Александр Зархи) – комедия про любовь танкиста к студентке сельхозтехникума, «Новый Гулливер» (Александр Птушко) – экранизация романа Джонатана Свифта «Путешествие Гулливера» (это в нем звучала ставшая затем чрезвычайно модной песня «Моя лилипуточка, приди ко мне…»), «Великий утешитель» (Лев Кулешов) – экранизация новелл О’Генри и др.

Однако «гвоздем» сезона, безусловно, стал феерический мюзикл Григория Александрова «Веселые ребята», который вышел на широкий экран в декабре 34-го. Популярней фильма в том году просто не было. Причем, как часто случается в искусстве, зритель картину обожал, а вот критики испытывали к ней диаметрально противоположные чувства. Такого количества отрицательных рецензий, обрушившихся на «Веселых ребят» в советской прессе, не знал до этого ни один наш фильм. Однако все споры прекратил Сталин, которому фильм понравился. Кроме этого, вождь понял, что именно с него может начаться процесс создания веселых комедий, так необходимых советским людям в период небывалого рывка – надо было за десятилетку создать промышленно развитую страну, способную конкурировать с ведущими державами мира.

Сегодня, в годы не рывка, а «хапка», когда страна не строится, а распиливается, понять желание Сталина могут не многие – не тот менталитет. Поэтому комедии сегодня если и снимаются, то представляют собой совершенно иное явление – убогое и примитивное, вполне достойное людей, занятых строительством «хапка». Кстати, среди непонимающих все тот же Андрей Макаревич, менталитет которого родил на свет следующее резюме, касающееся фильма «Веселые ребята»:

«Вы никогда не замечали, что «Веселые ребята» – очень плохой фильм? С совершенно диким фанерным сюжетом, с несмешными шутками, с ужасной игрой актеров – пожалуй, только про музыку ничего плохого не скажу. Если бы у нас тогда была возможность сравнить его с любым голливудским мюзиклом тех лет (ох, уж эта особенность либеральной интеллигенции – все время кивать на заграницу. – Ф. Р.), мы бы поняли, откуда выросли эти кривые ноги (они выросли оттуда же, откуда и кривые ноги советской рок-музыки, которой долгие годы подвизался служить Макаревич. – Ф. Р.). Ну не было у нас такой возможности – тогда. Можно нас простить. Но теперь-то! Ан нет – сидим, смотрим, глотаем сладкие сопли (а вы, г-н Макаревич, попробуйте сегодня сочинить что-то более выдающееся, чем «Веселые ребята», тогда и не нужно будет глотать сладкие сопли. Но не получается, поскольку ломать всегда легче, чем строить. – Ф. Р.)».

Но вернемся к советской кинокомедии.

Несмотря на то что «Веселые ребята» были поддержаны на самом верху, в последующие годы фильмов-ревю в советском кино не снималось. Да и сам Александров после искрометной комедии снял куда более спокойный и величественный «Цирк» (1936). Яков Протазанов решил снять комедию на современном материале – «О странностях любви» (1936), но потерпел неудачу. То же самое произошло и с фильмом Игоря Савченко «Случайная встреча» (1936). В другие жанры ушли Иосиф Хейфиц и Александр Зархи (революционная драма «Депутат Балтики»), Александр Мачерет (детектив «Ошибка инженера Кочина»). Среди удачных работ назову следующие: «Пэпо» (1935) Амо Бек-Назарова, «Три товарища» (1935) и «Вратарь» (1936) Семена Тимошенко.

Советские комедиографы практически не экранизировали классику, видимо, боясь аллегорий с современностью. По А. Островскому сняли два фильма, но это были произведения с трагическим исходом – «Гроза» (1934) и «Бесприданница» (1937). М. Салтыкова-Щедрина ставили только в мультипликации. Абрам Роом замахнулся было на «Золотого теленка» И. Ильфа и Е. Петрова, но выкинул всю сатиру, оставив голый юмор и дав героям другие имена: Остап Бендер превратился в фокусника Сен-Вербута, которому ассистировали некие Телескоп и Жора (фильм «Однажды летом», 1936).

Между тем на рубеже 40-х годов в советской кинокомедии погоду делали два режиссера. Это Григорий Александров, снявший после «Цирка» искрометную комедию «Волга-Волга» (1938), которая стала любимым фильмом Сталина (он смотрел ее несчетное количество раз и знал все реплики героев наизусть), и «Светлый путь» (1940); и Иван Пырьев, который пришел в комедию раньше Александрова (в 1929 году снял немой фильм «Посторонняя женщина», в 1931-м – сатирическую комедию «Государственный преступник»), но затем на время оставивший этот жанр. В последующие годы он поставил две серьезные картины: антифашистскую драму «Конвейер смерти» (1933) и партийный панегирик «Партийный билет» (1936). После чего вновь вернулся к комедии. Произошло это во многом случайно.

В 1937 году у Пырьева вышел конфликт с руководством «Мосфильма», и он на время уехал в Киев. Там ему внезапно предложили снять комедию по сценарию выпускника ВГИКа Евгения Помещикова. Пырьев согласился. Так на свет появился фильм «Богатая невеста» (1938), который имел огромный успех у зрителей. Эта удача окрылила режиссера, и спустя год он с тем же автором снял еще более удачную ленту – «Трактористы» (1939), а два года спустя – «Свинарку и пастуха». Следует отметить, что два признанных мастера советской кинокомедии друг друга на дух не переваривали.

Из других наиболее успешных комедиографов рубежа 40-х отмечу следующих: Константина Юдина («Девушка с характером», 1939; «Сердца четырех», 1941, но фильм первоначально не понравился Сталину, его положили на полку, а четыре года спустя все-таки выпустили на экран), Александра Ивановского («Музыкальная история», 1940; «Антон Иванович сердится», 1941), Татьяну Лукашевич («Подкидыш», 1940), Владимира Немоляева («Старый двор», 1941).

В последнем фильме главную роль исполнял знаменитый клоун Михаил Румянцев (Карандаш), из-за чего фильм получился шедевром эксцентрики. Такого обилия смешных гэгов, какие были показаны в этом фильме, советский кинематограф не знал с 20-х годов – со времен немых фильмов с участием Игоря Ильинского. Не случайно поэтому «Старый двор» стал одним из лидеров проката и особенно нравился детям (кстати, и снят он был на киностудии «Союздетфильм»).

В 30-е годы среди наиболее популярных актеров, снимавшихся в комедиях, значились: Любовь Орлова («Веселые ребята», «Волга-Волга»), Леонид Утесов («Веселые ребята»), Марина Ладынина («Богатая невеста», «Трактористы», «Свинарка и пастух»), Анатолий Горюнов («Вратарь»), Петр Алейников («Трактористы»), Андрей Тутышкин («Волга-Волга»), Валентина Серова («Девушка с характером»), Фаина Раневская («Подкидыш»), Янина Жеймо («Горячие денечки»), Ростислав Плятт и Петр Репнин («Подкидыш»), Зоя Федорова («Гармонь», «Музыкальная история») и др.

Когда началась война, какой-то период в киношной среде бытовало мнение, что теперь смеяться не время. Однако эта ситуация продлилась недолго, так как без смеха бойцу на фронте было совсем туго. Поэтому в годы войны комедии продолжали выходить. Их снимали: Константин Юдин («Антоша Рыбкин», 1942; «Близнецы», 1945), Яков Протазанов («Насреддин в Бухаре», 1943), Сергей Юткевич («Новые похождения Швейка», 1943), Герберт Раппапорт («Воздушный извозчик», 1943), Иван Пырьев («В шесть часов вечера после войны», 1944), Сергей Юткевич («Здравствуй, Москва») и др.

Из перечисленных картин только «Воздушный извозчик» был подвергнут разгромной критике, да не где-нибудь, а в самой «Правде» (номер от 29 сентября 1943 года). Приведу отрывок из этой статьи: «Источник подобных пустых, бессодержательных фильмов очевиден. Постановщики этих картин переносят в советское кино приемы зарубежных режиссеров, которые ставят подчас картины, хорошо технически оформленные, но, как правило, пустые, безыдейные по своему содержанию. Такие картины забываются сразу же после их просмотра…»

28 июня 1944 года, когда большинство отечественных кинематографистов уже успели вернуться из алма-атинской эвакуации в Москву, в Комитете по кинематографии состоялось большое совещание, на котором присутствовал весь цвет советского кино: Александров, Пырьев, Козинцев, Трауберг, Герасимов, Савченко, братья Васильевы и др. На этом собрании был поднят вопрос и о выпуске новых кинокомедий. Правда, призывая режиссеров к съемкам таких картин, киношные руководители невольно били их по рукам. Например, ругая за обилие трюков в иных фильмах, они тем самым отпугивали их от трюкового кино. В итоге линия, начатая фильмом «Старый двор» и продолженная «Новыми похождениями Швейка», где трюков было в изобилии, тогда так и не продолжилась. Вместо эксцентрических комедий режиссеры стали снимать лирические комедии. Среди них значились: «Небесный тихоход» (1946, режиссер Семен Тимошенко, 2-е место – 21,37 млн зрителей), «Беспокойное хозяйство» (1946, Михаил Жаров, 8-е место – 17,79 млн), «Весна» (1947, Григорий Александров, 6-е место – 16,2 млн), «Первая перчатка» (1947, Андрей Фролов, 3-е место – 18,57 млн), «Золушка» (1947, Надежда Кошеверова и Михаил Шапиро, 4-е место – 18,27 млн), «Сказание о земле Сибирской» (1948, 3-е место – 33,8 млн) и «Кубанские казаки» (1950, 2-е место – 40,6 млн, оба – Иван Пырьев), «Поезд идет на Восток» (1948, Юлий Райзман), «Далекая невеста» (1948, Евгений Иванов-Барков, 4-е место – 26,8 млн).

В 40-е годы полку прежних исполнителей, снимавшихся в комедиях (Любовь Орлова, Марина Ладынина, Валентина Серова, Фаина Раневская и др.), добавились новые «звезды»: например, Сергей Филиппов («Новые похождения Швейка», «Здравствуй, Москва!», «Беспокойное хозяйство», «Золушка»), который играл эпизодические роли, но славу имел такую, какая не снилась даже многим актерам, игравшим роли центральные. Видимо, потому, что у Филиппова было редкое для тех лет амплуа – чистый комик (большинство других комедийных актеров смешили с серьезными лицами).

Вообще фильмов в те годы в Советском Союзе снималось мало, а комедий в год выходило всего около трех-четырех на всех студиях страны. Был период (1949–1952), когда приходилось по одной комедии на каждый год. Связано это было с экономией денег в разрушенной войной стране. Так длилось до 1953 года – до смерти Сталина. Кстати, в том году самым кассовым фильмом оказалась комедия – фильм-спектакль Татьяны Лукашевич и Бориса Равенских «Свадьба с приданым» (2-е место – 45,4 млн).

После того как корифеи жанра Александров и Пырьев ушли в тень: один на время перестал снимать (его последняя картина «Встреча на Эльбе» не имела никакого отношения к комедии, хотя и взяла 1-е место в прокате 49-го года, собрав 24,2 миллиона зрителей), а другой навсегда ушел из жанра, на их место пришли другие. В 1954 году в прокат вышли девять кинокомедий. Лучшими среди них были: «Веселые звезды» Веры Строевой (фильм-ревю с участием звезд советской эстрады, 5-е место – 31,5 млн), «Мы с вами где-то встречались» Николая Досталя и Андрея Тутышкина с Аркадием Райкиным в главной роли (6-е место – 31,5 млн), «Верные друзья» Михаила Калатозова (7-е место – 30,9 млн), «Стрекоза» Семена Долидзе и Левана Хотивари (11-е место – 26,92 млн).

В следующем году на советского зрителя обрушился буквально ливень из комедий – сразу два десятка фильмов веселого жанра. Лучшими среди них были: «Солдат Иван Бровкин» Ивана Лукинского (1-е место – 40,37 млн), «Укротительница тигров» Александра Ивановского и Надежды Кошеверовой (2-е место – 36,72 млн), «Доброе утро» Андрея Фролова (6-е место – 30,57 млн), «Двенадцатая ночь» Яна Фрида (7-е место – 29,78 млн), «Максим Перепелица» Анатолия Граника (13-е место – 27,86 млн), «Девушка-джигит» Павла Боголюбова (14-е место – 27,85 млн).

В 1956 году на экраны вышло полтора десятка кинокомедий. Безусловным фаворитом среди них была лента молодого режиссера Эльдара Рязанова «Карнавальная ночь» (1-е место – 48,64 млн). Среди других лидеров проката: «Она вас любит» Семена Деревянского и Рафаила Сусловича (13-е место – 21,5 млн), «Медовый месяц» Надежды Кошеверовой (17-е место – 26,5 млн), «Старик Хоттабыч» Геннадия Казанского, «На подмостках сцены» Константина Юдина.

В 1957 году количество новых кинокомедий отечественного производства в два раза сократилось – 10 фильмов. Лидеры проката среди них: «Заноза» Н. Санишвили (7-е место – 29,3 млн), «Наши соседи» Сергея Сплошнова (12-е место – 27,4 млн), «Я встретил девушку» Рафаила Перельштейна (16-е – 25,0 млн).

В следующем году новых кинокомедий вышло столько же. Лучше всего народ шел на рязановскую «Девушку без адреса», где в главных ролях блистали Николай Рыбников и Юрий Белов (2-е место, 36,5 млн). Среди других лидеров проката были: «Улица полна неожиданностей» Сергея Сиделева (3-е место – 34,3 млн), «Девушка с гитарой» Александра Файнциммера (10-е место – 31,9 млн), «Штепсель женит Тарапуньку» Ефима Березина и Юрия Тимошенко. Неплохо был принят зрителем и режиссерский дебют будущего выдающегося комедиографа Леонида Гайдая – сатирическая комедия «Жених с того света», хотя у фильма оказалась сложная судьба – цензура сократила его почти вдвое из-за его антибюрократической направленности.

В 1959 году на советские экраны вышло пять отечественных кинокомедий. Безусловными лидерами среди них были два фильма: заключительная лента дилогии Ивана Лукинского про Ивана Бровкина «Иван Бровкин на целине» (2-е место – 44,8 млн) и задорная комедия про трудных взрослых «Неподдающиеся» дебютанта Юрия Чулюкина (10-е место – 31,83 млн).

В 50-е годы, когда советская кинематография значительно расширила выпуск фильмов, полку комедийных актеров заметно прибыло. На то, чтобы назвать всех исполнителей, уйдет слишком много места, поэтому ограничимся лишь некоторыми. Среди них значились: Вера Васильева («Свадьба с приданым»), Медея Джапаридзе («Кето и Котэ»), Георгий Вицин («Запасной игрок», «Максим Перепелица», «Жених с того света»), Людмила Касаткина («Укротительница тигров», «Медовый месяц»), Леонид Быков («Укротительница тигров», «Максим Перепелица»), Раднэр Муратов («Максим Перепелица»), Лейла Абашидзе («Стрекоза», «Заноза»), Людмила Гурченко («Карнавальная ночь», «Девушка с гитарой»), Леонид Харитонов («Солдат Иван Бровкин», «В добрый час!», «Иван Бровкин на целине»), Михаил Пуговкин («Солдат Иван Бровкин», «Девушка с гитарой», «Иван Бровкин на целине»), Николай Волков («Старик Хоттабыч»), Олег Анофриев («В добрый час!», «Девушка с гитарой»), Евгений Леонов («Улица полна неожиданностей), Юрий Белов («Карнавальная ночь», «Девушка без адреса», «Неподдающиеся»), Светлана Карпинская («Девушка без адреса»), Николай Рыбников («Девушка без адреса»), Надежда Румянцева («Неподдающиеся»), Алексей Кожевников («Неподдающиеся»).

В 1960 году кинокомедий, созданных на различных киностудиях страны, вышло в два раза больше – десять. Но из этого списка удачной можно назвать всего лишь одну картину: сказку Александра Роу «Марья-искусница». Остальные фильмы, вроде «Черноморочки» (о проникновении чуждых влияний в советскую музыку) или «Гущак из Рио-де-Жанейро» (про приключения парикмахера на целине), оставляли желать лучшего.

Летом того же 1960-го на самом «верху» забили тревогу по поводу отсутствия в советском кинематографе достойных комедий. Итогом этого беспокойства стал приказ Министерства культуры «О мерах по увеличению выпуска и улучшению качества фильмов комедийного жанра». При «Мосфильме» появилась Экспериментальная мастерская комедийного фильма, которую возглавил Иван Пырьев – пусть и не снимающий уже комедии, но корифей жанра. Он собрал под своим началом нескольких молодых режиссеров-комедиографов и поставил перед ними конкретную задачу: снять несколько короткометражек, которые составили бы основу будущего альманаха «Совершенно серьезно». Среди участников этого проекта было пять человек: Эльдар Рязанов (новелла «Как создавался Робинзон»), Н. Трахтенберг («История с пирожками»), Э. Змойро («Иностранцы»), В. Семаков («Приятного аппетита») и Леонид Гайдай («Пес Барбос и необычайный кросс»).

Из перечисленных фильмом громче всех прозвучала короткометражка Гайдая, которая стала настоящим прорывом в комедийном жанре (фильм был удостоен почетного диплома на Международном кинофестивале в Сан-Франциско и приза на фестивале в Лондоне). Именно с нее и началась слава Л. Гайдая, а также знаменитой комедийной троицы ВиНиМор (Вицин – Никулин – Моргунов). В 1961 году свет увидела еще одна короткометражка Гайдая с их участием – «Самогонщики».

В том же 61-м новых отечественных кинокомедий в советском прокате было мало – меньше десятка. Лучшие среди них: «Полосатый рейс» Владимира Фетина (1-е место – 32,34 млн), «Карьера Димы Горина» Фрунзе Довлатяна и Льва Мирского (16-е место – 20,8 млн), «Человек ниоткуда» Эльдара Рязанова (по идеологическим соображениям фильм был снят с проката вскоре после выхода на экран), «Шумный день» Георгия Натансона и Анатолия Эфроса, «Вечера на хуторе близ Диканьки» Александра Роу.

В 1962 году, как и в прошлом, новых отечественных кинокомедий вышло мало – всего лишь девять. Лучшими среди них были: «Гусарская баллада» Эльдара Рязанова (2-е место – 48,64 млн), «Девчата» Юрия Чулюкина (5-е место – 34,8 млн), «Взрослые дети» Вилена Азарова (7-е место – 28,7 млн), «Семь нянек» Ролана Быкова (9-е место – 26,3 млн), «Нахаленок» Евгения Карелова, «Приключения Кроша» Генриха Оганесяна.

В следующем году в прокат вышло свыше десятка новых кинокомедий, среди которых самыми кассовыми были: «Три плюс два» Генриха Оганесяна (4-е место – 35 млн), «Королева бензоколонки» Алексея Мишурина и Николая Литуса (5-е место – 34,3 млн), «Черемушки» Герберта Раппапорта (9-е место – 28,8 млн), «Штрафной удар» Вениамина Дормана (12-е место – 25,6 млн), «Деловые люди» Леонида Гайдая (23,1 млн), «Каин XVIII» Надежды Кошеверовой и Михаила Шапиро (21,7 млн), «Приходите завтра» Евгения Ташкова (15,4 млн), «Я, бабушка, Илико и Илларион» Тенгиза Абуладзе (12 млн).

В 1964 году самыми популярными фильмами комедийного жанра оказались следующие: «Крепостная актриса» Романа Тихомирова (6-е место – 31,8 млн), «Легкая жизнь» Вениамина Дормана (17-е место – 24,6 млн), «Ключи от неба» Виктора Иванова (19-е место – 22,3 млн), «Я шагаю по Москве» Георгия Данелии (21-е место – 20,0 млн). Чуть меньше 20 миллионов собрала новая комедия Ролана Быкова «Пропало лето» – на мой взгляд, одна из лучших детских комедий.

В 1965 году произошло знаменательное событие: лидером проката стала комедия, собравшая на своих сеансах рекордную на тот момент аудиторию – 69 миллионов 600 тысяч зрителей. Речь идет о фильме Леонида Гайдая «Операция «Ы» и другие приключения Шурика». Среди других кассовых комедий того года значились: «Дайте жалобную книгу» Эльдара Рязанова (14-е место – 29,9 млн), «Зайчик» Леонида Быкова (25,1 млн), «Дети Дон-Кихота» Евгения Карелова (20,6 млн), «Женитьба Бальзаминова» Константина Воинова (19,4 млн), «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» Элема Климова (13,4 млн).

В последующие два года лидерами проката в жанре комедии оказались следующие фильмы отечественного производства:

1966 год – «Стряпуха» Эдмонда Кеосаяна (30 млн), «Берегись автомобиля» Эльдара Рязанова (29 млн), «Зеленый огонек» Вилена Азарова (28 млн), «Сегодня – новый аттракцион» Надежды Кошеверовой (18,8 млн).

1967 год – «Кавказская пленница» Леонида Гайдая (1-е место – 76,54 млн), «Свадьба в Малиновке» Андрея Тутышкина (2-е место – 74,64 млн), «Республика ШКИД» Геннадия Полоки (12-е место – 32,7 млн), «Женя, Женечка и «катюша» Владимира Мотыля (24,6 млн), «Начальник Чукотки» Виталия Мельникова (15,7 млн), «Айболит-66» Ролана Быкова, «Его звали Роберт» Ильи Ольшвангера, «Королевская регата» Юрия Чулюкина, «Волшебная лампа Аладдина» Бориса Рыцарева.

К 1968 году на отечественном киношно-комедийном фронте сложилась следующая ситуация. В безусловные лидеры выбились два режиссера: Леонид Гайдай и Эльдар Рязанов. При этом если первый считался мастером эксцентрической кинокомедии, то второй – лирической. И у каждого была своя траектория полета. Например, у Рязанова, который начинал свой путь в кинокомедии раньше Гайдая, – с «Карнавальной ночи», снятой в 1956 году, – в первой половине 60-х она складывалась согласно принципу «то взлет, то посадка». После неудачи с «Человеком ниоткуда» (1961) Рязанов снял искрометную «Гусарскую балладу» (1962), но в следующем фильме – «Дайте жалобную книгу» (1965) – вновь совершил «посадку». Год спустя сумел реабилитироваться, поставив безусловный хит всех времен и народов «Берегись автомобиля» (1966).

С Гайдаем все выглядело иначе: у него творческий путь в то десятилетие складывался по принципу «все выше, и выше, и выше». Громко заявив о себе в начале 60-х двумя короткометражками «Пес Барбос» и «Самогонщики», Гайдай затем малость сбавил обороты, сняв «Деловых людей», чтобы затем выстрелить двумя шедеврами подряд: «Операцией «Ы» и «Кавказской пленницей». Оба фильма стали лидерами проката, собрав на своих сеансах небывалое количество зрителей – 146 миллионов 14 тысяч (у Рязанова три последних фильма собрали почти на 40 миллионов меньше – 107 миллионов 54 тысячи).

Вслед за лидерами шел и «второй эшелон» комедиографов, среди которых были и такие, кому вскоре предстоит занять место рядом с лидерами. Один из них – Георгий Данелия. Свой путь в режиссуре он начинал в 1960 году с фильма «Сережа» (совместно с Игорем Таланкиным). Затем была психологическая драма «Путь к причалу» (1962), после чего Данелия твердо встал на путь создания кинокомедий. Его дебют на этом поприще – прекрасная лирическая лента «Я шагаю по Москве» (1963). Затем он снял сатирическую комедию «Тридцать три» (1966), которая настолько напугала киноначальников, что ее пустили лишь малым экраном.

Из других режиссеров-комедиографов отмечу следующих:

Надежда Кошеверова – дебютировала в веселом жанре еще в 1940 году фильмом «Аринка». Затем из-под ее руки вышли кинокомедии: «Золушка» (1947), «Укротительница тигров» (1955, с А. Ивановским), «Медовый месяц» (1956), «Шофер поневоле» (1958), «Каин XVIII» (1963), «Сегодня – новый аттракцион» (1966);

Иван Лукинский – дебют в кинокомедии в 1955 году – фильм «Солдат Иван Бровкин». Четыре года спустя снял продолжение – «Иван Бровкин на целине». В 1964 году поставил сатирическую комедию «Понедельник – день тяжелый», после чего из жанра ушел;

Андрей Тутышкин – как режиссер пришел в комедию в 1954 году (как актер – раньше, снявшись в фильмах: «Волга-Волга», «Девушка с характером», «Сердца четырех» и др.), поставив вместе с Николаем Досталем фильм «Мы с вами где-то встречались» с участием Аркадия Райкина. Ему же принадлежат комедии: «К Черному морю» (1958), «Вольный ветер» (1961), «Крыса на подносе», «Как рождаются тосты» (оба – 1963), «Свадьба в Малиновке» (1967);

Виктор Иванов – дебютировал в жанре в 1955 году фильмом «Приключения с пиджаком Тарапуньки». Другие работы: «За двумя зайцами» (1961), «Ключи от неба» (1965);

Александр Роу – великий сказочник, в фильмах которого очень много юмора, в первой половине 60-х снял три прекрасных фильма: «Марья-искусница» (1960), «Королевство кривых зеркал» (1963), «Морозко» (1965);

Юрий Чулюкин – очень ярко дебютировал комедией «Неподдающиеся» (1959), после чего многие критики рассматривали Чулюкина как первого кандидата на роль лидера отечественной кинокомедии. И какое-то время он оправдывал это мнение, сняв в 1962 году еще один хит – «Девчата». Но затем творческий потенциал Чулюкина в веселом жанре иссяк. Два последующих фильма – «И в шутку, и всерьез» (1963), «Королевская регата» (1967) – получились намного слабее первых двух. Это, видимо, сказалось на умонастроении режиссера, и он ушел из жанра;

Ролан Быков – дебютировал в комедии в 1962 году фильмом «Семь нянек». Затем из-под его руки вышли фильмы: «Пропало лето» (1964), «Айболит-66» (1967);

Вениамин Дорман – пришел в жанр в 1962 году с комедией «Веселые истории». Затем снял фильмы: «Штрафной удар» (1963), «Легкая жизнь» (1965), на чем его комедийный запал иссяк. Дорман ушел в приключенческий жанр, затеяв снимать серию фильмов про «резидента» («Ошибка резидента», «Судьба резидента» и т. д.);

Генрих Оганисян – на поприще комедии дебютировал фильмом «Приключения Кроша» (1962). Год спустя снял безусловный хит «Три плюс два». Оганисяну прочили хорошее будущее в веселом жанре, но помешала внезапная смерть в декабре 1964 года на 47-м году жизни;

Евгений Карелов – в 1962 году снял фильм «Нахаленок», где запоминающуюся роль сыграл юный актер Вова Семенов, мгновенно ставший кумиром миллионов (многие реплики, прозвучавшие в фильме из уст его героя, ушли в народ). Карелов был из тех режиссеров, кому легко давались разные жанры: он мог снять военную драму («Третий тайм», 1963), затем комедию («Дети Дон-Кихота», 1965), потом переключиться на историко-революционный жанр («Служили два товарища», 1968), после чего вновь вернуться к смешному («Семь стариков и одна девушка», 1969). Фантастический жанровый разброс, да еще при неизменном сохранении качества выпускаемого продукта.

Были еще режиссеры, которые, что называется, забегали в жанр на короткое время. Среди них:

Владимир Фетин – снял в 1961 году фильм «Полосатый рейс», но несмотря на то, что лента стала лидером проката, в веселом жанре не остался, переключившись на серьезное кино («Донская повесть», «Любовь Яровая» и др.);

Константин Воинов – в 1965 году осуществил блестящую экранизацию трилогии А. Островского, сняв по ее мотивам фильм «Женитьба Бальзаминова;

Эдмонд Кеосаян – снял в 1965 году комедию «Стряпуха» (тоже один из лидеров проката), но затем затеявший трилогию про неуловимых мстителей;

Элем Климов – в кино дебютировал комедией «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» (1964). Фильм имел большой успех, что побудило Климова продолжить свои опыты на комедийном поприще. На этот раз он снял сатирическую комедию «Похождения зубного врача» (1965). Но эта работа вызвала резкое неприятия у киношных начальников, в результате чего было отпечано всего лишь 78 копий фильма (для примера: у «Операции «Ы» было отпечатано 1198 копий). После этого Климов ушел из жанра;

Алексей Мишурин – дебютировал в комедии фильмом «Королева бензоколонки» (1963), которая заняла 5-е место в прокате, собрав 34,3 млн зрителей. Потом была «Звезда балета» (1965), которая в прокате провалилась. Больше Мишурин кинокомедий не ставил;

Леонид Быков – прекрасный комедийный и драматический актер, в 1965 году решил попробовать себя в режиссуре, причем выбрал именно жанр комедии. Но снятый им фильм «Зайчик» был так сильно обруган критикой, что Быков на несколько лет ушел из режиссуры, а когда вернулся, снимал уже не комедии.

В конце 60-х в веселый жанр пришло сразу несколько режиссеров, дебютные фильмы которых были хорошо встречены зрителем. Это: Геннадий Полока («Республика ШКИД», 1967), Владимир Мотыль («Женя, Женечка и «катюша», 1967), Виталий Мельников («Начальник Чукотки», 1967).

В 1968 году на экраны страны вышло около десяти новых советских кинокомедий, из которых только две (!) имели устойчивый успех: «Трембита» Олега Николаевского и «Золотой теленок» Михаила Швейцера (оба фильма вышли в конце года, поэтому их прокатные показатели учитываются по следующему году).

В 1969 году вышло еще меньше фильмов веселого жанра, созданных руками наших мастеров – восемь. Причем третий раз подряд в лидерах был фильм Леонида Гайдая – «Бриллиантовая рука», собравший 76,7 млн зрителей. Далее шли:

«Трембита» (О. Николаевский) – 51,2 млн;

«Крепкий орешек» (Т. Вульфович) – 32,5 млн;

«Золотой теленок» (М. Швейцер) – 29,6 млн;

«Белый рояль» (М. Махмудов) – 27,2 млн;

«Огонь, вода и… медные трубы» (А. Роу) – 25,8 млн;

«Зигзаг удачи» (Эльдар Рязанов) – 23,8 млн;

«Не горюй!» (Г. Данелия) – 20,2 млн.

Что касается актерских открытий в комедийном жанре, то их было очень много – новые звезды вспыхивали практически каждый год (причем среди них были как действительные новички из разряда молодых, так и уже известные артисты, которые внезапно решили попробовать себя в комедийном жанре). Назову лишь некоторых исполнителей из длинной-предлинной череды кумиров 60-х: Александр Демьяненко («Карьера Димы Горина», «Взрослые дети», «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», «Кавказская пленница»), Савелий Крамаров («Друг мой, Колька!», «Прощайте, голуби!», «Ход конем», «Чрезвычайное поручение», «Неуловимые мстители», «Новые приключения неуловимых», «Трембита»), Алексей Смирнов («Полосатый рейс», «Деловые люди», «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», «Зайчик», «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Свадьба в Малиновке», «Удар, еще удар!», «Семь стариков и одна девушка»), Алексей Грибов («Полосатый рейс», «Начальник Чукотки», «Зигзаг удачи»), Олег Борисов («За двумя зайцами»), Николай Яковченко («За двумя зайцами», «Вечера на хуторе близ Диканьки»), Андрей Миронов («Три плюс два», «Берегись автомобиля», «Бриллиантовая рука»), Семен Морозов («Семь нянек»), Леонид Куравлев («Мичман Панин», «Живет такой парень», «Золотой теленок»), Юрий Никулин («Пес Барбос и необычайный кросс», «Самогонщки», «Когда деревья были большими», «Деловые люди», «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», «Дайте жалобную книгу», «Кавказская пленница», «Семь стариков и одна девушка»), Евгений Моргунов («Пес Барбос и необычайный кросс», «Самогонщики», «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», «Кавказская пленница», «Семь стариков и одна девушка»), Юрий Яковлев («Человек ниоткуда», «Гусарская баллада», «Легкая жизнь»), Сергей Юрский («Человек ниоткуда», «Крепостная актриса», «Республика ШКИД», «Золотой теленок»), Екатерина Савинова («Приходите завтра»), Валерий Бессараб («Ключи от неба», «Трембита»), Александр Леньков («Ключи от неба»), Ролан Быков («Я шагаю по Москве», «Осторожно, бабушка», «Женитьба Бальзаминова», «Айболит-66»), Никита Михалков («Приключения Кроша», «Я шагаю по Москве»), Евгений Стеблов («Я шагаю по Москве»), Инна Чурикова («Я шагаю по Москве», «Стряпуха»), Евгений Евстигнеев («Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен», «Золотой теленок», «Зигзаг удачи»), Нонна Мордюкова («Женитьба Бальзаминова», «Бриллиантовая рука»), Анатолий Папанов («Дети Дон Кихота», «Бриллиантовая рука»), Наталья Селезнева («Операция «Ы» и другие приключения Шурика»), Николай Парфенов («Дети Дон Кихота», «Дайте жалобную книгу», «Семь стариков и одна девушка»), Татьяна Гаврилова («Дайте жалобную книгу», «Берегись автомобиля»), Иннокентий Смоктуновский («Берегись автомобиля»), Готлиб Ронинсон («Берегись автомобиля», «Зигзаг удачи»), Алексей Кузнецов («Зеленый огонек»), Светлана Савелова («Зеленый огонек», «Семь стариков и одна девушка»), Валерий Носик («Стряпуха»), Владимир Этуш («Кавказская пленница»), Наталья Варлей («Кавказская пленница»), Фрунзе Мкртчян («Айболит-66», «Кавказская пленница», «Белый рояль», «Не горюй!»), Зиновий Гердт («Семь нянек», «Золотой теленок»), Михаил Кононов («Начальник Чукотки»), Михаил Водяной («Свадьба в Малиновке»), Евгений Лебедев («Свадьба в Малиновке», «Странные люди»), Борис Сичкин («Неуловимые мстители», «Новые приключения неуловимых»), Олег Стриженов («Его звали Роберт»), Олег Даль («Женя, Женечка и «катюша»), (Валентин Смирнитский («Семь стариков и одна девушка»), Георгий Бурков («Зигзаг удачи»), Вахтанг Кикабидзе («Не горюй!»).

В 1970 году свет увидели еще десяток кинокомедий, однако в лидеры проката сумела пробиться только одна из них: «Старый знакомый» Игоря Ильинского и Аркадия Кольцатого, собравшая 26 миллионов 800 тысяч зрителей. Однако в следующем году хорошую «кассу» сделали уже сразу несколько комедий. Это были: «12 стульев» Леонида Гайдая (39,3 млн, 6-е место), «Опекун» Альберта Мкртчяна и Эдгара Ходжикяна (31,8 млн, 9-е место), «Семь невест ефрейтора Збруева» Виталия Мельникова (31,2 млн, 10-е место), «Меж высоких хлебов» Леонида Миллионщикова (25,5 млн, 15-е место).

В 1972 году на вершину прокатного рейтинга вновь едва не забралась кинокомедия. Речь идет о фильме Александра Серго «Джентльмены удачи», собравшем на своих сеансах 65 миллионов 200 тысяч зрителей – на 700 тысяч зрителей меньше, чем фаворит проката «А зори здесь тихие…» Станислава Ростоцкого. Среди других комедий-фаворитов того года значилась новая работа Эльдара Рязанова «Старики-разбойники» (31,5 млн).

В 1973 года в тройку лучших фильмов года вошел фильм Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию», который собрал 60,7 миллиона зрителей (3-е место). Новое произведение великого комедиографа оказалось на десять порядков выше большинства кинокомедий, которые демонстрировались на отечественном экране не только в 1973-м, но и в следующем году. Так получилось, но новых «Джентльменов удачи», которые могли бы бросить серьезный вызов самому кассовому режиссеру советского кинематографа, в те годы не появилось. Хотя хорошие кинокомедии были. Это: «Здравствуй и прощай» Виталия Мельникова, «Совсем пропащий» Георгия Данелии, «Золотые рога» Александра Роу. Эти фильмы вышли в 73-м.

В 1974 году сам Эльдар Рязанов бросил вызов Гайдаю, вторгнувшись на его территорию и сняв единственную свою эксцентрическую кинокомедию «Невероятные приключения итальянцев в России». Фильм занял 4-е место в прокате, собрав 49,2 миллиона зрителей. Хотя, на мой взгляд, фильм получился гораздо слабее гайдаевских нетленок. Но этому есть объяснение: Рязанов снимал «Итальянцев» через не могу, чуть ли не из-под палки. О других кинокомедиях 74-го говорить просто нечего – настолько они слабы и беспомощны. И «Неисправимый лгун» Вилена Азарова (кстати, авторы сценария фильма – Яков Костюковский и Морис Слободской, создавшие с Гайдаем «нетленки»: «Операцию «Ы», «Кавказскую пленницу» и «Бриллиантовую руку»), и «Нейлон 100 %» Владимира Басова, и «Теща» Сергея Сплошнова. На должном уровне оказались лишь «Мелодии Верийского квартала» Георгия Шенгелая, но грузинский кинематограф в те годы вообще высоко котировался (фильм был удостоен призов на Всесоюзном кинофестивале в Баку, на Международном кинофестивале в Сан-Себастьяне).

В 1975 году впервые за долгие годы (с 1969-го, с «Бриллиантовой руки») на вершину советского кинопроката взошла кинокомедия «Афоня» Георгия Данелии (62 миллиона 200 тысяч). Но ее результат был на 14, 5 млн зрителей меньше, чем у «Бриллиантовой руки». Однако сам Л. Гайдай в том году выпустил свою новую комедию «Не может быть!», которая собрала 50 миллионов 900 тысяч зрителей, что было хорошим результатом, но все же менее впечатляющим. Однако в 1977 году Гайдай выпустил экранизацию «Ревизора» Н. Гоголя под названием «Инкогнито из Петербурга», который собрал в кинотеатрах всего… 4 миллиона 600 тысяч зрителей – самый низкий показатель для выдающегося комедиографа. Таким образом, его 13-й фильм принес ему сплошные разочарования. Условно говоря, именно с этой картины и начался закат «золотой эры» Леонида Гайдая.

В том 1977-м в фаворитах значились следующие кинокомедии: «Ты – мне, я – тебе» Александра Серого (41 миллион 600 тысяч зрителей, 3-е место), «Ар-хи-ме-ды!» Александра Павловского (26,4 млн, 8-е место), альманах «Сто грамм для храбрости» Бориса Бушмелева, Анатолия Маркелова и Георгия Щукина (22,6 млн, 10-е место), «Трын-трава» Сергея Никоненко (20,3 млн, 12-е место).

В следующем году лидером проката стала кинокомедия «Служебный роман» Эльдара Рязанова, собравшая 58 миллионов 400 тысяч зрителей. Кроме нее в числе кассовых кинокомедий оказались еще две: «Усатый нянь» Владимира Грамматикова (26,8 млн, 8-е место) и «Мимино» Георгия Данелии (24,4 млн, 10-е место).

Таким образом, основные конкуренты Гайдая по комедийному цеху – Рязанов и Данелия – сумели вырваться вперед, сняв один за другим сразу несколько кинохитов. У Рязанова это были: «Ирония судьбы, или С легким паром» (ТВ, 1976), «Служебный роман» (1978, 2-е место в прокате – 58,4 млн зрителей), «Гараж» (1979, 17-е место – 28,5 млн), «О бедном гусаре замолвите слово» (ТВ, 1981). У Данелии: «Мимино» (1978, 17-е место – 24,4 млн), «Осенний марафон» (1979, 22,3 млн).

Кроме этого, Рязанов был удостоен двух престижных премий: Государственной премии СССР за фильм «Ирония судьбы…» (в 1977-м) и Государственной премии РСФСР за «Служебный роман» (в 1979-м).

Данелия собрал еще больше наград: на 9-м Всесоюзном кинофестивале во Фрунзе в 1976 году он удостоился специального приза как лучший режиссер за картину «Афоня», два года спустя на 11-м Всесоюзном кинофесте в Ереване его фильм «Мимино» получил премию как «лучший комедийный фильм», а также был назван лучшим фильмом на Московском международном кинофестивале плюс получил Госпремию СССР. Еще два года спустя – уже на 13-м кинофестивале – главный приз отхватил «Осенний марафон», который в 1981 году был удостоен еще и Госпремии РСФСР. Это я назвал только отечественные призы, но были и зарубежные. Так, «Мимино» был награжден на Международном фестивале в Авеллино (1979), «Осенний марафон» – в Сан-Себастьяне (1979) и Шамрусе (1980). Короче, полный иконостас.

Заслуги Л. Гайдая оценили куда более скромно (премия на Всесоюзном кинофестивале в 1972 году за вклад в кинокомедию), в чем я вижу несколько причин. Во-первых, к эксцентрической кинокомедии высоколобые критики всегда относились с пренебрежением (как к фильмам второго сорта, о чем можно судить хотя бы по такому факту: ни один (!) из самых кассовых фильмом Гайдая не был удостоен награды у себя на родине), во-вторых – в 70-е годы Гайдай действительно «потерял нюх» на шедевры.

В 1979 году в тройку фаворитов проката вошла кинокомедия, но она не принадлежала рукам корифеев жанра, а была снята режиссером, который лишь однажды отметился на поприще кинокомедии, после чего ушел в серьезное кино. Речь идет о режиссере Владимире Роговом, который в 1969 году снял патриотическую комедию «Годен к нестроевой», а затем ушел в серьезные жанры: снял фильмы «Офицеры» (1971 – о военных), «Несовершеннолетние» (1977 – о трудных подростках) и др. Но на исходе 70-х он решил тряхнуть стариной – вернулся в комедийный жанр с фильмом «Баламут», где речь шла о веселом и находчивом сельском парне, приехавшем в город, чтобы поступить в вуз. Лента собрала в прокате 39 миллионов 300 тысяч зрителей (3-е место) и зажгла на небосклоне советского кино молодую «звезду» – Вадима Андреева (за год до этого такой же звездой стал Сергей Проханов, сыгравший главную роль в «Усатом няне»).

Среди других кинокомедий того года назовем следующие: «Суета сует» Аллы Суриковой (25,4 млн, 5-е место), «Вас ожидает гражданка Никанорова» Леонида Марягина (22,5 млн, 7-е место), «Новые приключения капитана Врунгеля» Геннадия Васильева (19,3 млн, 12-е место), «Шла собака по роялю» Владимира Грамматикова.

Среди новоявленных звезд, вспыхнувших в 70-е годы в комедийном жанре, назову следующих: Александр Збруев («Опекун», «Большая перемена»), Арчил Гомиашвили («12 стульев», «Мимино»), Наталья Крачковская («12 стульев», «Иван Васильевич меняет профессию»), Борислав Брондуков («Опасные гастроли», «Афоня», «Вас ожидает гражданка Никанорова»), Виктор Павлов («12 стульев», «Здравствуй и прощай»), Юрий Кузменков («Вас вызывает Таймыр», «Большая перемена», «Сто грамм для храбрости», «По семейным обстоятельствам»), Владимир Носик («Жили три холостяка», «Эта веселая планета»), Всеволод Абдулов («Жили три холостяка», «Цирк зажигает огни»), Светлана Крючкова («Большая перемена», «Старший сын», «Женитьба»), Виктор Проскурин («Большая перемена»), Михаил Боярский («Старший сын», «Соломенная шляпка», «Д’Артаньян и три мушкетера»), Николай Караченцов («Старший сын», «Собака на сене»), Константин Райкин («Свой среди чужих, чужой среди своих», «Труффальдино из Бергамо»), Вячеслав Невинный («Не может быть!», «За спичками», «Гараж»), Михаил Кокшенов («Не может быть!»), Александр Калягин («Здравствуйте, я ваша тетя!»), Татьяна Васильева («Здравствуйте, я ваша тетя!»), Валентин Гафт («Здравствуйте, я ваша тетя!», «Гараж»), Андрей Мягков («Ирония судьбы, или С легким паром!», «Служебный роман», «Гараж»), Лия Ахеджакова («Ирония судьбы, или С легким паром!», «Служебный роман»), Сергей Иванов («Ар-хи-ме-ды!»), Сергей Никоненко («Трын-трава»), Леонид Филатов (т/сп «Часы с кукушкой», «Кошка на радиаторе», «Осторожно: ремонт!»), Галина Польских («По семейным обстоятельствам», «Суета сует»), Марина Дюжева («По семейным обстоятельствам»), Алиса Фрейндлих («Служебный роман»), Олег Басилашвили («Служебный роман», «Осенний марафон»), Сергей Проханов («Усатый нянь»), Вадим Андреев («Баламут»).

В 1980 году свои новые работы вынесли на суд зрителей Леонид Гайдай и Эльдар Рязанов. Первый снял эксцентрическую комедию «За спичками», второй – сатирическую комедию «Гараж». Эксцентрика собрала большую кассу – ее посмотрели 34 миллиона 300 тысяч зрителей (8-е место), а вот сатиру – 28 миллионов 500 тысяч (13-е место). Правда, здесь следует учесть, что фильм Рязанова во многих регионах демонстрировался малым экраном, на чем настояла цензура.

В следующем году в «пятнашку» фаворитов кинопроката вошли три кинокомедии: «Будьте моим мужем» Аллы Суриковой (32,0 млн, 5-е место), «Фантазия на тему любви» Аиды Манасаровой (21,6 млн, 13-е место) и «Однажды 20 лет спустя» Юрия Егорова (21,4 млн, 14-е место).

В 1982 году на вершину кинопроката вновь взобралась комедия, причем от Леонида Гайдая, чего с ним не случалось с 1969 года (с «Бриллиантовой руки») – «Спортлото-82», собравшая 55 миллионов 200 тысяч зрителей. На 6-м месте среди «кассовых» хитов оказалась музыкальная комедия Татьяны Лиозновой «Карнавал» (30,4 млн). Отметим, что это был единственный комедийный опыт Лиозновой – ни до этого, ни после она подобных картин не снимала и снимать больше не будет.

Зато Владимир Роговой, в 70-е годы тоже завоевавший славу серьезного режиссера (снял «Офицеров», «Несовершеннолетних» и т. д.), но на исходе десятилетия отметившийся комедией «Баламут», в 1983 году снял еще одну кинокомедию – «Женатый холостяк», которая повторила успех «Баламута», заняв 2-е место в прокате (35,6 млн). На 5-м месте расположилась комедия Сергея Микаэляна «Влюблен по собственному желанию» (25,6 млн), на 8-м – «Блондинка за углом» Владимира Бортко (24,1 млн), на 10-м – «Отцы и деды» Юрия Егорова (22,1 млн), на 13-м – «Мы из джаза» Карена Шахназарова (17,1 млн), на 14-м – «Берегите мужчин» Александра Серого (16,1 млн).

В 1984 году кинокомедия вернула себе лидерство – на вершину проката ворвались сразу два фильма этого жанра: «Любовь и голуби» Владимира Меньшова (44,5 млн, 1-е место) и «Белые росы» Игоря Добролюбова (36,1 млн, 2-е место). На 8-м месте расположилась лирическая комедия Самсона Самсонова «Одиноким предоставляется общежитие» (23,2 млн).

В следующем году комедия не уступила своего первенства: на верхней строчке таблицы оказался фильм Геральда Бажанова «Самая обаятельная и привлекательная» (44,9 млн). На 5-м месте расположилась музыкальная комедия Евгения Герасимова «Не ходите, девки, замуж» (29,4 млн), на 8-м – фильм Леонида Гайдая «Опасно для жизни» (20,5 млн).

Новый фильм мэтра комедийного жанра оказался одним из самых скучных в его обширной киноколлекции. Да и по своей «кассовости» он не тянул на звание шедевра. Короче, это была игра на понижение. Зато конкуренты Гайдая, наоборот, играли на повышение. К примеру, Эльдар Рязанов за первую половину 80-х снял два новых фильма (правда, не комедии), и каждый из них вновь заставил говорить о нем как о выдающемся мастере. В 1983 году мелодрама «Вокзал для двоих» заняла в прокате 3-е место (35,8 млн зрителей), в 1984-м – экранизация «Бесприданницы» А. Островского под названием «Жестокий романс» (15-е место, 22 млн зрителей). На Всесоюзном кинофестивале в 1983 году Рязанову был вручен специальный приз и диплом за весомый вклад в развитие отечественной кинокомедии.

В последующие четыре года, пока советский кинопрокат функционировал в прежнем режиме, наблюдалась следующая картина. Последним годом, когда кинокомедии находились на вершине кинопроката, был 1987-й – тогда сразу три фильма веселого жанра вошли в пятерку «кассовых»: «Человек с бульвара Капуцинов» Аллы Суриковой (42,9 млн, 1-е место), «Курьер» Карена Шахназарова (34,4 млн, 3-е место) и «Акселератка» Алексея Коренева (30,0 млн). Кроме этого, на 12-м месте расположилась очередная комедия от Георгия Данелии «Кин-дза-дза» (15,7 млн).

В 1989–1991 годах мэтры жанра сняли еще несколько фильмов, но все они были бледными копиями того, что они снимали ранее – до горбачевской перестройки. Так, Л. Гайдай выпустил «Частного детектива, или Операцию «Кооперация» (1989) и «На Дерибасовской хорошая погода, или На Брайтон-Бич опять идут дожди» (1991); Э. Рязанов – «Забытую мелодию для флейты» (1988) и «Небеса обетованные» (1991); Г. Данелия – «Паспорт» (1990). Однако даже эти «бледные копии» выглядели шедеврами на фоне того, что тогда снимала молодая поросль комедиографов. Короче, достойной смены поколений в этом жанре не получилось.

Все это было симптоматично: страна, долгие годы культивировавшая чувство юмора весьма высокого качества, постепенно его стала утрачивать. Почему? Здесь множество причин, но одна из главных – капитализация системы, пущенная на самотек. Новое поколение советских людей, сформированное в 70 – 80-е годы, оказалось гораздо непритязательнее по части вкуса, чем их предшественники. И именно из этих людей формировались кадры новых советских режиссеров, актеров, а также и зрителей. В итоге страна постепенно теряла былое чувство юмора, а с ним и шансы сохранить прежнюю систему.

Лучший Киса советского кино (Сергей Филиппов)

В свое время славе этого актера завидовали многие его коллеги. Ведь он, имея за своими плечами всего лишь одну (!) главную роль в кино и десятки эпизодических, был настолько популярен, что пройти с ним рядом по улице было невозможно – тут же сбегались толпы людей. Слава эта длилась почти полвека, после чего разрушилась вместе со страной. И последние дни этот актер доживал в бедности и безвестности, как и многие его бывшие коллеги.

Сергей Филиппов родился 24 июня 1912 года в Саратове. Его отец – Николай Георгиевич – работал на заводе слесарем, был необыкновенно силен (запросто гнул руками подковы и рубли), считался мастером «золотые руки». На средства владельца завода он в течение года повышал свою квалификацию в заграничной командировке – в Германии. В отличие от него его супруга – Евдокия – работала простой портнихой.

В 1914 году отец ушел на фронт, и за воспитание Сергея взялся брат его матери – дядя Саша. Как вспоминал позднее сам Филиппов, дядя был человеком большой души и оставил о себе самые светлые воспоминания.

В школе Сережа Филиппов учился неважно, а в старших классах считался одним из главных хулиганов. Единственными любимыми предметами у него были литература и химия. В последней науке он преуспел настолько, что учительница стала брать его в качестве постоянного ассистента во время проведения различных опытов. Однако это доверие вышло ей боком. Однажды, в отсутствие учительницы, Филиппов решил провести самостоятельный опыт – он смешал соляную кислоту с железными опилками, добавил в эту гремучую смесь еще пару реактивов, и пошла реакция. В ее результате по всей школе распространился такой едкий газ, что занятия были тут же прекращены и началась срочная эвакуация. К счастью, обошлось без жертв, однако газ в здании не выветривался в течение нескольких дней, и занятия в школе были отменены. Ученики, естественно, были дико довольны, чего нельзя было сказать о преподавательском составе. На следующий после происшествия день состоялся педсовет, который практически единогласно исключил 16-летнего горе-химика из школы.

Родители Филиппова встретили эту весть на удивление стоически. Ведь они давно считали своего сына неспособным одолеть гранит науки и мечтали поскорее увидеть его у станка. И вот эта возможность им представилась. Буквально в течение нескольких месяцев Филиппов сменил сразу несколько профессий: сначала он был учеником пекаря в частной пекарне, затем работал в токарной мастерской и пробовал свои силы в качестве плотника на строительстве Саратовского сельскохозяйственного института. Однако ни одна из этих специальностей будущего актера не устраивала, он метался в поисках занятия, которое могло бы его по-настоящему увлечь, но все эти попытки были тщетными, пока в дело не вмешался случай.

Однажды Филиппов возвращался вечером с работы и, проходя мимо клуба, услышал, как из его окон доносится музыка. Привлеченный мелодией, он зашел в здание и оказался на репетиции балетной студии. Увиденное там его настолько увлекло, что он попросил педагога принять в студию и его. И был принят.

Как оказалось, балет был именно той областью, в которой Филиппова могли ожидать грандиозные успехи. Уже через несколько недель после начала занятий в студии он по праву считался одним из лучших учеников. В конце концов его преподаватель посоветовал ему не терять времени даром, ехать в Москву и там искать счастья в балетном искусстве. Наш герой несколько дней колебался, но затем все-таки решился – он продал свои рабочие инструменты (топор и рубанок) и буквально налегке отправился в столицу. Было это осенью 1929 года.

Когда Филиппов приехал в Москву, экзамены в училище при Большом театре уже закончились. Еще сутки потолкавшись в столице, горе-абитуриент по совету знающих людей отправился в Ленинград – в хореографическое училище. Однако и на эти экзамены он опоздал, поэтому подал документы в только что открывшийся эстрадно-цирковой техникум (Моховая, 34). И, к собственной радости, был принят.

С первых же дней обучения в техникуме Филиппов буквально влюбил в себя преподавателей балетного танца П. Гусева и Ф. Лопухову. Они считали его самым одаренным учеником и прочили ему блестящее будущее. Именно поэтому, когда у него складывались непростые отношения с преподавателями других дисциплин (из-за неуспеваемости по некоторым предметам его даже собирались выгнать из техникума), Гусев и Лопухова грудью вставали на защиту своего любимца.

Между тем, окончив техникум в 1933 году, Филиппов был принят в труппу Театра оперы и балета. Его первой ролью на сцене этого прославленного театра был кочегар в балете «Красный мак». Как гласит легенда, дебют начинающего актера в этой роли прошел под хохот зрителей. Вместо того чтобы пробежать по сцене с ведром, Филиппов неожиданно повесил его на вытянутую руку одного из своих коллег и благополучно скрылся за кулисами. Но никаких выволочек молодому актеру делать тогда не стали.

К сожалению Филиппова, карьера балетного танцора оказалась у него слишком короткой. Во время четвертого спектакля он внезапно потерял сознание и рухнул на сцену. Прибывшие по вызову врачи констатировали сердечный приступ и посоветовали с балетом расстаться. «Иначе в следующий раз вы просто умрете», – вынесли они свой невеселый вердикт.

Покинув балет, наш герой вскоре поступил в эстрадный театр-студию. Его коронным номером там стал веселый танец под названием «Веселый Джим», с которым он выступал на многих эстрадных площадках Ленинграда. На одном из таких концертов его увидел известный театральный режиссер Н. П. Акимов и, придя за кулисы, предложил Филиппову перейти в труппу Театра комедии. Актер с радостью согласился.

На театральной сцене ему в основном приходилось играть комедийные роли, но он не обижался. В амплуа комика он чувствовал себя как рыба в воде и был неслыханно счастлив, когда после каждой своей реплики слышал в зале зрительский смех. Естественно, что мимо такого заметного актера не могли пройти кинематографисты. С 1937 года Филиппов начинает сниматься в кино – его первой эпизодической ролью стал финн-шюцкоровец в фильме «Падение Кимас-озера». Затем роли пошли одна за другой: крестьянин-партизан в «Волочаевских днях» (1937), саботажник в «Члене правительства» (1939), погромщик в «Выборгской стороне» (1939), матрос-анархист в «Якове Свердлове» (1940), чтец в «Приключениях Корзинкиной» (1941) и др.

Однако настоящая популярность к Филиппову пришла в годы войны, когда он снялся в роли ефрейтора Шпукке в фильме Сергея Юткевича «Новые похождения Швейка» (1943). Затем этот успех был закреплен ролями в других картинах, среди которых наибольшей популярностью у зрителей пользовались: «Беспокойное хозяйство» (1946-й; роль немецкого разведчика Крауса), «Здравствуй, Москва» (1946-й; баянист Брыкин). Последняя роль, несмотря на свою малую продолжительность, была особенно восторженно принята зрителем. Эпизод, где герой Филиппова, выходя на сцену, объявлял русскую народную песню «Кирпичики» и доставал из коробки, где должен был храниться его баян, настоящие кирпичи, доводил зрителей фильма чуть ли не до падучей. Так сыграть коротенький эпизод мог только Сергей Филиппов.

Стоит отметить, что в те годы настоящих комиков в советском кино практически не было, поэтому Филиппов почти безраздельно господствовал на комедийной сцене. Его слава в народе была огромной. Когда он шел по улице родного Ленинграда или любого другого города, за ним бежала детвора и, весело горланя: «Филиппов! Филиппов!», хватала за фалды его пиджака. Ему это не очень нравилось. Он отмахивался от ребятни, но делал это незлобиво. Хуже приходилось его почитателям более старшего возраста. Когда в ресторане, где он любил бывать, к нему за столик подсаживались подвыпившие посетители и, заискивающе глядя в глаза, приглашали выпить на брудершафт, актер впадал в неописуемую ярость, срывал скатерти и матюгал назойливых фанатов. Одна дама в кировском ресторане «Вудьявр» довела его до белого каления, когда попросила поставить автограф на своей арбузообразной декольтированной груди.

Все эти незапланированные встречи со зрителями приводили артиста в ярость. Когда его приглашали выступить в каком-нибудь концерте, он ссылался на занятость, головную боль и отказывался. Может быть, поэтому он тогда и стал сильно выпивать.

Видимо, именно на почве длительных запоев распался первый брак актера, который длился более полутора десятков лет. Первой женой актера была дочь дворянина Алевтина Горинович, которая училась с ним на одном курсе в эстрадно-цирковом техникуме. Она настолько сильно влюбилась в Филиппова, что даже не побоялась своей строгой бабушки, которая воспитывала ее одна после смерти родителей. Девушка привела новоиспеченного мужа к себе домой и, чтобы у ее бабушки не было никаких возражений, положила на стол свидетельство о браке. А бабушку от этого чуть инфаркт не хватил, поскольку у молодого актера в ту пору не было ни кола ни двора и жить он должен был теперь у них. Но возражать было уже поздно.

В 1938 году у молодых родился сын Юрий. Однако, когда на Филиппова обрушилась слава, его семья распалась. В один из дней жена забрала с собою маленького сына и ушла от актера. Как вспоминает его сын Юрий Филиппов:

«Мама хотела, чтобы у нее была хорошая семья, уютный дом, верный муж и примерный сын. Мне кажется, родители слишком рано завели семью: мама была занята мною и хозяйством, а отец в это время пускался во все тяжкие.

Мама очень любила отца, но в конце концов не выдержала такой жизни. Думаю, что она не смогла простить ему многочисленные романы с первыми красавицами Ленинграда и Москвы. Но со мной она ему общаться разрешала…»

Однако долго коротать время в одиночестве Филиппов был не приучен. Несмотря на то что выбор у него по женской части был весьма обширен, он сделал неожиданный шаг: вскоре после развода сошелся с женщиной, которая мало того, что была далеко не красавица, но и была старше его лет на двадцать. Это была писательница Антонина Георгиевна Голубева (самая известная ее книга – «Мальчик из Уржума» о детских годах Сергея Кирова). Она тоже до этого успела побывать замужем, имела дочь, существование которой тщательно скрывала.

По словам очевидцев, знакомство артиста и писательницы произошло в ресторане гостиницы «Астория», где главный режиссер Театра комедии Николай Акимов снимал Филиппову номер. В тот день актер в очередной раз надрался и затеял потасовку с кем-то из посетителей. И в этой драке противник нанес артисту удар вилкой в руку. Пошла кровь. И первой, кто бросился к пострадавшему с помощью, оказалась именно Голубева. Она сделала актеру перевязку и отвела его домой. С тех пор он стал жить у нее.

Голубева оказалась женщиной чрезвычайно ревнивой и, зная о любви Филиппова к дамам, старалась контролировать каждый его шаг. Она даже на гастроли с ним ездила, а когда они находились в Ленинграде, контролировала мужа по телефону (тот должен был звонить ей и говорить, где находится). Получив отчет супруга, жена неизменно сама выходила к подъезду, чтобы встретить своего благоверного. Если он опаздывал хотя бы на минуту, она ужасно нервничала. Голубева ревновала мужа даже к бывшей жене и запрещала видеться с сыном. Говорят, таким образом она мстила актеру за то, что он так и не развелся со своей первой женой.

Между тем, несмотря на все закидоны своей супруги, тот по-своему любил ее и называл Барабулька. С этой женщиной Филиппов прошел огонь и воду. Несмотря на сложный характер, Голубева была его талисманом, его поводырем, его спасителем. Актер любил свою Барабульку и в то же время жутко ее боялся. Он смел ее критиковать только тогда, когда был подшофе. Вот тут он, что называется, отводил душу. Он называл жену «старой ведьмой», «кировской шлюхой» и т. д. Она, как ни странно, не обижалась.

Видимо, на почве семейных неурядиц прогрессировал алкоголизм Филиппова. Однажды произошел анекдотичный случай. Когда Барабулька была на работе, наш герой позвонил своему собутыльнику, известному поэту Михаилу Дудину, и предложил ему выпить. Но поэт ответил, что он на мели – денег на выпивку нет ни гроша. Поскольку и у актера их не было, был придуман ловкий ход. Друзья-собутыльники рассовали в сумки все 50 томов Большой советской энциклопедии, которые хранились в доме у актера, и отнесли их в ближайший «Букинист». На вырученные деньги были куплены водка и полагающаяся к ней закуска.

Когда Барабулька вернулась домой, приятели были уже «хорошенькие». Узнав, на какие деньги мужчины пьют, Барабулька едва не свалилась с инфарктом. Но не злосчастные 50 томов энциклопедии ей стало жалко – хотя эти тома составляли гордость филипповской библиотеки, – а совсем другое: оказывается, в один из этих томов Барабулька спрятала заначку – несколько тысяч рублей. Когда об этом узнал Филиппов, плохо уже стало ему. В итоге актеру в срочном порядке пришлось бежать обратно в «Букинист». Удалось ему вернуть деньги или нет, история умалчивает.

Настоящий расцвет таланта актера пришелся на 50-е годы. Роли Казимира Алмазова в «Укротительнице тигров» (1955), лектора в «Карнавальной ночи» (1956) и Комаринского в «Девушке без адреса» (1958) вновь вознесли его на гребень зрительской популярности. Парадоксально, но актеры, занятые в главных ролях, не пользовались такой славой, как Филиппов, игравший сплошь в одних эпизодах. Он появлялся на экране всего несколько раз, но каждая его фраза, произнесенная с экрана, навечно уходила в народ. Вот лишь несколько таких примеров: «Казимир Алмазов – это имя, афиша, касса!» («Укротительница тигров»), «…две, три, четыре, но лучше, конечно, пять «звездочек»!» («Карнавальная ночь»), «Мусик хочет водочки» («Девушка без адреса») и т. д.

Однако следует отметить, что возможности актера Филиппова были куда шире, чем только роли комедийного плана. Как писала М. Шувалова, «приходится сожалеть о том, что лишь немногие кинорежиссеры увидели иные грани дарования Филиппова, его более широкие актерские возможности. Оказалось, что Филиппов может играть и смешного, робкого влюбленного человека («Медовый месяц», 1956) и безраздельно преданного революции, бесстрашного, сурового и в то же время доброго матроса Виленчука («Шторм», 1957). Может быть, поэтому Сергею Николаевичу Филиппову особенно дорог неудачный фильм «Шторм», что в роли Виленчука он перешагнул рубежи привычного…»

К началу 60-х годов за Филипповым числилось 47 ролей в кино и десяток ролей в театре. Из них львиная доля выпала на роли отрицательных персонажей.

В 1965 году актер едва не умер от опухоли мозга. В одной из новосибирских клиник ему сделали сложную операцию: удалили опухоль и черепную кость. На месте кости пришлось сделать «пленку», и, чтобы прикрыть ее, актер обычно натягивал на голову берет. Однако эта операция абсолютно не повлияла на его работоспособность. Более того, его стали приглашать сниматься в кино чаще, чем прежде. (Из Театра комедии он ушел в том же 1965 году.)

В 1970 году Филиппов сыграл свою единственную большую роль в кино: в комедии Леонида Гайдая «Двенадцать стульев» он перевоплотился в Кису Воробьянинова. Это был новый триумф актера. Вскоре после него (в 1973 году) ему наконец-то присвоили звание народного артиста РСФСР. Затем он снялся у знаменитого комедиографа еще в нескольких фильмах: «Иван Васильевич меняет профессию» (1973), «Не может быть!» (1975), «За спичками» (1980). Правда, там у него уже были исключительно эпизоды. Самый запоминающийся – в «Иване Васильевиче…», где герой нашего рассказа исполнил роль шведского посла, который произносит фразу, ставшую крылатой: «Я, я, Кемска волость».

Чуть больший эпизод (роль отца главной героини) достался актеру и в телефильме Игоря Усова «Табачный капитан» (1972). Приглашение в эту картину произошло при весьма забавных обстоятельствах. Вот как об этом вспоминает жена режиссера Л. Духницкая:

«Мой муж приступил к съемкам фильма «Табачный капитан» вскоре после того, как Сергею Николаевичу сделали операцию. В роли купца Смурова Игорь Владимирович хотел видеть только Филиппова, поэтому лично отправился к нему домой с этим предложением. Режиссер застал такую картину: Антонина Георгиевна сидела под входной дверью, отчаянно пыталась воззвать к совести разбуянившегося мужа, чтобы тот впустил ее в собственную квартиру. Из-под закрытой двери валили клубы дыма и доносился страшный мат. Каждое новое нецензурное выражение Сергея Николаевича сопровождалось монотонным воем Барабульки. Игорь немедленно вмешался: «Дядя Сережа, хватит валять дурака! Давайте лучше вместе работать!» Мат немедленно прекратился, дверь открылась, и Филиппов впустил в квартиру… только моего мужа, Барабулька же так и не была помилована. Сергей Николаевич в отчаянии признался Игорю: «Представляешь, мне ничего нельзя: ни пить, ни курить, ни сниматься в кино! Только матом и можно ругаться! Что мне делать?» Игорь ответил: «Вы начнете у меня работать, а мы вас будем беречь».

Действительно, на съемках у Сергея Николаевича было три дублера, похожих на актера со спины как две капли воды. Им нужно было проходить ту часть кадра, которая считалась сложной для больного актера. Сергею Николаевичу сделали несколько париков, необходимых не только для роли, но и для защиты от случайностей. Актер постоянно сидел в тени, чтобы голова не перегревалась. Представьте, Филиппов прекрасно справился с ролью, даже пел и танцевал в кадре…»

Несмотря на недовольство супруги, Филиппов регулярно поддерживал связь со своим сыном от первого брака. Он мечтал, что тот продолжит династию – тоже станет актером. Но Юрий выбрал иной путь и стал художником. Актер на сына за это обиделся. Но еще больший удар постиг отца в начале 70-х, когда его первая жена вместе с сыном эмигрировали в Америку.

Вспоминает Ю. Филиппов: «Перед отъездом за границу я столкнулся с немалыми проблемами. Мне необходимо было получить от отца письменное разрешение на выезд. Скрепя сердце я отправился к нему. Но мадам Голубева даже на порог меня не пустила, прошипев из-за закрытой двери, что они никак не могут сегодня принять. Тогда мы с мамой решили подкараулить его около дома. Издалека заметив меня с мамой, он со всех ног пустился бежать от нас по каналу Грибоедова. Тогда я понял, что отец все еще любит маму… Помню, когда он уходил от нас, крикнул напоследок: «Я вам этого никогда не прощу, вы ко мне еще придете на поклон!» Иногда мне кажется, что он всю жизнь ждал этого поклона и ему очень сильно нас не хватало. Мама так и не вышла замуж после развода, а отец, хотя и жил до конца дней с другой женщиной, так и не заплатил двадцати копеек за развод…»

Но как ни скрывался Филиппов от своей бывшей жены и сына, однако отпустить их за границу ему все равно пришлось. И этого поступка он не смог им простить всю оставшуюся жизнь. Он посчитал уехавших предателями и прервал с ними всякие отношения. Сын регулярно писал отцу письма из заграничного далека, однако тот их даже не читал. Он аккуратно складывал нераспечатанные конверты в коробку, а потом показывал их друзьям.

Вспоминает Л. Духницкая: «Сергей Николаевич редко оставался один. Антонина Георгиевна ездила за ним всюду, буквально не отпуская от себя. Когда же ее не было рядом, он часами говорил о сыне. Расставание с ним было его вечной болью. Ведь радости от общения с Барабулькой у Сергея Николаевича не было никакой. Она же тряслась над мужем, покупала ему розы, приговаривая: «Сереженька так любит цветы!» Когда Филиппов болел, Антонина Георгиевна укладывала его в кружевную постель, надевала на него ночную сорочку с воланами и жабо. Однажды я пришла навестить Сережу. Когда увидела утопающего в кружевах артиста, в голове промелькнуло: «Надо же, прямо как волк, только что съевший бабушку!» Барабулька никогда не вспоминала о родной дочери и все нерастраченное материнство отдавала любимому Сереженьке. Над их супружеской кроватью висел портрет Филиппова невероятных размеров. В новогоднюю ночь она привязывала к старинному абажуру, который висел у них над круглым столом, воздушный шарик – тем самым прославляя каждый год, прожитый Сереженькой после операции…»

В 80-е годы звезда Филиппова закатилась, впрочем, такая же судьба постигла большинство его коллег-сверстников. Его перестали приглашать сниматься, лишь изредка он выезжал с гастролями в глубинку. Но и это вскоре прекратилось из-за проблем со здоровьем (в свое время у актера вырезали две трети желудка). В 1989 году умерла его жена Антонина Голубева, и Филиппов остался практически один.

В те дни его постоянно навещали только два человека: старый приятель Константин и актриса Любовь Тищенко. Они кормили беспомощного старика, убирали его квартиру. По их словам, до них его дом напоминал помойку: везде лежала «вековая» пыль, окурки, в ванне плавало нестираное белье. Из личных вещей у Филиппова практически ничего не было: ни костюма, ни туфель. На сберкнижке не было ни копейки.

Вспоминает М. Боярский: «Однажды я встретил Сергея Филиппова. Ехал на машине и вдруг увидел его идущим к вокзалу. Он был уже совсем стареньким. «Дядя Сережа, – кричу. – Вас подвезти?» – «Спасибо, – говорит. – Вот иду на вокзал сдать билет. А то у меня ни копейки». А билет стоил всего семь рублей. Я усадил его в машину. Бегом к вокзалу, обливаясь слезами. Зашел за угол, билет порвал, отдал ему семь рублей. Хотел дать больше, но он бы не взял. Он вздохнул и говорит: «Эх, Мишка, станешь старым, никому не будешь нужен…»

Смерть пришла к народному артисту Сергею Филиппову 19 апреля 1990 года. Для него она, судя по всему, была избавлением. Вспоминает Е. Моргунов:

«Ленинградская общественность бессердечно отнеслась к артисту, который смешил всех, которого боготворили все. Он умер один в своей квартире и лежал две недели. Соседи обратились на «Ленфильм», и там приняли решение: он пенсионер, вот собес пусть его и хоронит. А может, хоть некролог дать в «Ленинградскую правду»? Зачем, маленький был артист. И только Сашенька Демьяненко, замечательный наш Шурик, собрал по копейкам деньги у актеров, которые были уже на пенсии, у актеров, которые знали Филиппова, сделали гробик и закопали. И слова, совершенно гениальные, написали на могиле: «И не будет в день погребения ни свечей, ни церковного пения». Это были его любимые стихи…»

С. Филиппова похоронили на Северном кладбище, там же, где нашла свой последний приют и его вторая жена – Антонина Голубева. Питерская гильдия киноактеров установила на могиле актера бюст, однако какие-то мерзавцы его осквернили. Пришлось бюст убрать до лучших времен. Наступят ли они?..

Смелый «Трус» (Георгий Вицин)

Г. Вицин (по В. Далю, «вица» – это такая трава, «витая») родился в Териоках, в Финляндии (она тогда входила в Российскую империю) 18 апреля 1917 года. По другим данным, его датой рождения является 23 апреля 1918 года, однако из семейных преданий известно, что мама Вицина специально прибавила ему год, чтобы устроить его в оздоровительную школу, где было место только в младшей группе.

Когда ему исполнилось восемь месяцев, его семья переехала в Москву. Его мать работала билетершей в Колонном зале Дома союзов и частенько, когда сын подрос, брала его с собой на работу. Там маленький Жора впервые приобщился к искусству. В силу того, что он с детства был довольно смешливым, его больше всего привлекала комедия (вспомним гороскоп: «У Огненной Змеи, как правило, хорошо развито чувство юмора»). Позднее он расскажет: «С одной стороны, я был чересчур нервным ребенком, а с другой – меня все смешило. Я понимал и любил юмор, и это тоже меня спасало. На уроках мы с товарищем, таким же смешливым, все время «заражались» друг от друга и хохотали. И нас выкидывали из класса, к нашей же великой радости…»

По-настоящему Вицин увлекся театром в 1929 году, когда у него начался новый жизненный цикл. Именно тогда он стал играть в спектаклях школьной самодеятельности. Вот как он сам позднее вспоминал об этом:

«Я рос очень застенчивым ребенком. И чтобы избавиться от этого комплекса, решил научиться выступать. Пошел в четвертом классе в театральный кружок. Кстати, очень хорошее лечебное средство, об этом даже психолог Владимир Леви писал. Я с ним знаком, он так лечит заик, людей со всякими комплексами – устраивает дома театр, распределяет роли, и они импровизируют. Вот и я вылечился…»

Играл Вицин неплохо, поэтому самодеятельный режиссер посоветовал ему обязательно идти дальше и поступить в какой-нибудь театральный вуз. Вицин так и сделал – поступил в училище имени Щепкина при Малом театре. Однако проучился там всего лишь год, после чего был исключен с убийственной формулировкой: «За легкомысленное отношение к учебному процессу». После этого будущему актеру впору было навсегда распрощаться с мечтой об искусстве и сменить профессию. Но он не отчаялся. И подал документы сразу в три (!) творческих вуза, и во все его… приняли. После недолгих раздумий юноша выбирает театральное училище при Театре имени Вахтангова. Но и в этом учебном заведении терпения нашего героя хватило лишь на год обучения. Затем он совершил еще один переход – в театральное училище при Втором МХАТе, где преподавали такие педагоги, как С. Бирман, В. Татаринов, А. Благонравов и др. Это училище Вицин все-таки окончил и был зачислен в театр Второго МХАТа. Однако в 1936 году театр внезапно расформировали.

Вспоминает Г. Вицин: «Как-то раз в Москву приехал Постышев (в те годы он был первым секретарем ЦК КП Украины. – Ф. Р.). Он якобы сказал Сталину: «Чтой-то у вас в Москве целых два МХАТа, а у нас на Украине – ни одного?» Сталин взял да и подарил ему наш театр. Труппу поставили перед выбором: или в кратчайшие сроки собрать вещички и перебраться на новое место работы в Киев, или театр расформировывается. Ночь мы сидели, думали, курили. И все же решили не уезжать. Так перестал существовать Второй МХАТ, а в газете «Правда» появилась торжествующая статья – расформирован театр, созданный неким отщепенцем Михаилом Чеховым, который прививал народу мистику и все такое прочее…»

Несмотря на неудачу со Вторым МХАТом, Вицин не бросил театр и вскоре вновь оказался при деле – его приняли в театр-студию Николая Хмелева, которая в 1937 году объединилась со студией Ермоловой и создала Театр имени М. Н. Ермоловой.

Когда началась война, директор театра собирался распустить труппу, однако против этого решения внезапно резко выступил художественный руководитель Н. Хмелев. Он написал письмо Сталину, в котором объяснил, что даже в тяжелое для Отечества время нельзя закрывать театры, что искусством тоже можно бить врага. Будучи дальновидным политиком, вождь народов эту идею поддержал. В итоге он отправил молодой театр на гастроли (именно на гастроли, а не в эвакуацию) в Махачкалу, снабдив труппу личным письмом. Согласно ему все государственные организации и учреждения должны были оказывать всяческую помощь и поддержку Театру имени Ермоловой. Во время тех гастролей Вицин едва не погиб. Вот как об этом вспоминал сам актер:

«Мы с труппой переправлялись через Каспий на утлой барже. И вдруг невесть откуда появился фашистский самолет и начал нас обстреливать. Все перепугались, у команды был какой-то жалкий пулеметик, они успели только пару раз пальнуть. Немец увидел – что-то тут не так, плюнул и улетел. И только потом мы узнали, что буксир, который нас тащил, перевозил взрывчатку…»

В 1944 году Вицин вместе с театром вернулся в Москву. А спустя год впервые ступил на съемочную площадку – снялся в крохотной роли опричника в фильме Сергея Эйзенштейна «Иван Грозный». И хотя большого творческого удовлетворения от этой работы он не получил, однако пополнил свой скудный бюджет несколькими рублями, такими необходимыми в то голодное время.

Затем до конца 40-х он сыграл еще две такие же безымянные роли: в «Здравствуй, Москва» (1946; железнодорожник) и «Глинка» (1947; зритель на премьере).

Тогда же Вицин пришел в мультипликацию, где у него тоже поначалу были эпизодические роли. Началось все в 1947 году с мультфильма «Конек-горбунок», где наш герой озвучил роль спальника. Затем были: «Павлиний хвост» (1947), «Высокая горка» (1951; воробей Чик), «Оранжевое горлышко» (1954; петух Подковкин) и др.

В первой половине 50-х к Вицину наконец пришла кинематографическая слава. Его настоящим «крестным отцом» в большом кинематографе суждено было стать режиссеру Григорию Козинцеву, который пригласил героя нашего рассказа на роль самого Николая Васильевича Гоголя в картину «Белинский» (1953). Стоит отметить, что ассистентка режиссера, приехавшая с «Ленфильма» в Москву, отобрала из массы столичных актеров сразу нескольких, среди которых были уже известные актеры: Владимир Кенигсон, Борис Смирнов и ряд других. Однако именно в Вицине ассистентка разглядела черты гоголевской натуры. И не ошиблась: он сыграл эту роль настолько достоверно, что параллельно с этим фильмом его пригласили в другой, причем опять на роль все того же Гоголя. Речь идет о фильме Григория Александрова «Композитор Глинка» (1953).

Как это ни странно, но не эти серьезные роли принесли Вицину широкую известность, а роли, которые он сыграл в комедиях. Первой из них стала роль обаятельного футболиста Васи Веснушкина в фильме Семена Тимошенко «Запасной игрок» (1954). Мало кто знает, что на эту роль актер попал совершенно случайно. Картина снималась на «Ленфильме», куда Вицин был приглашен для проб на роль… Овода в картине режиссера Александра Файнциммера. Пробы оказались неудачными (как известно, в этой роли дебютировал в кино Олег Стриженов), и Вицин собирался возвращаться в Москву, когда в одном из ленфильмовских коридоров его случайно встретил ассистент Семена Тимошенко. На этот раз проба молодого актера была удачной, и Вицина с ходу утвердили на роль.

В процессе работы «запасным игроком» актеру пришлось изрядно попотеть как на футбольном поле, так и на боксерском ринге. По его же собственным словам:

«Был такой Иванов, боксер в Ленинграде, он с нами занимался – с Павлом Кадочниковым и со мной. Однажды даже во время съемки мы с Кадочниковым немножко разошлись, разбудоражились. Я ему куда-то стукнул, и он мне в ответ стукнул как следует в грудь. А у меня потом образовалась трещина в ребре. Но не спереди, а сзади. Оказывается, есть такой физический закон – трескается не то ребро, в которое бьют, а заднее, от давления воздуха. Но со съемок я не ушел. Мне вафельным полотенцем затянули грудь, и я какое-то время ходил с этим полотенцем…»

Нечто похожее на роль Веснушкина Вицин сыграл еще в одной комедии – «Она вас любит» (1956) режиссеров Семена Деревянского и Рафаила Сусловича. Там он сыграл влюбленного юношу Костю Канарейкина. Однако в этом фильме спортивной сноровки актеру не хватило, и пришлось срочно подыскивать ему дублера. Речь идет об эпизоде, когда его герой должен был прокатиться на водных лыжах. Для этого нашли спортсмена, который довольно лихо промчался на лыжах по Днепру. Однако режиссеры остались недовольны. Стали думать, каким образом заставить самого Вицина сняться в этом эпизоде. На помощь пришел автор сценария Владимир Поляков. Он предложил написать Вицину письмо от неизвестной поклонницы. Мол, прочтя его, он не посмеет отказаться от съемки. Так и сделали. В письме сообщалось:

«Уважаемый товарищ Вицин! Вы – мой любимый артист и человек. Вы мне очень нравитесь. Более того, вы – мой идеал. Я мечтаю с вами познакомиться. Я знаю, что вы сейчас снимаетесь в новом фильме, в котором много сложных трюков. Говорят, вы даже будете сниматься на акваплане. Какой же вы смелый человек! Я обязательно буду на съемке и, когда она кончится, подойду к вам. Поверьте мне, вы не разочаруетесь. Всегда ваша, Клава».

Это письмо Вицину принесли в номер гостиницы, в которой он проживал. Актер прочитал его и дал согласие на съемку. Авторы затеи буквально потирали руки от удовольствия. И каково же было их удивление, когда после съемок Вицин внезапно произнес: «А вот имя девушке могли бы придумать более красивое…»

Фильм «Она вас любит» собрал в прокате 21,5 млн зрителей.

Однако сам Вицин одной из лучших своих ролей считал сэра Эндрю из экранизации шекспировской «Двенадцатой ночи», предпринятой режиссером Яном Фридом в 1955 году. Эта роль была отмечена даже в Англии: там вышла статья, в которой говорилось, что Вицин точно ухватил английское чувство юмора. Чуть позже актер получил даже письмо от одного студента из Оксфорда. Тот выражал свое восхищение игрой советского исполнителя и благодарил за доставленную радость.

Все заготовки к роли сэра Эндрю зародились у Вицина в театре. В частности, в спектакле по пьесе Флетчера «Укрощение укротителя», где он играл старика Морозо, сексуально озабоченного, но уже ни на что не способного.

Вспоминает Г. Вицин: «С этим спектаклем у нас было много всего. Во-первых, он получился очень пикантным, и даже был такой случай: пришел один генерал и жалуется, что он привел свою шестнадцатилетнюю дочь, сел с ней в первый ряд и был возмущен тем, что говорилось со сцены. А говорилось все с современным прицелом. Сексуально. В замечательном переводе Щепкиной-Куперник. Так мы потом эту пьесу два раза сокращали. У меня, например, была фраза: «Мой полк заляжет тоже!» А слуга в ответ: «Заляжет и не встанет!» Переписали: «Мой полк заляжет тоже». А в ответ: «Он слишком слаб, чтоб мог стоять». Неизвестно, доволен ли был генерал. Но думаю, что если бы он и пришел, то уже без дочки…»

Между тем сам Вицин в молодые годы был сексуально неотразим. В артистической богеме тех лет ходили разговоры о том, как он, молодой еще актер, увел жену у знаменитого артиста – руководителя своего театра Николая Хмелева, чем поверг того в сильное уныние. Жену звали Дина Тополева, она тоже работала актрисой и была на несколько лет старше нашего героя. Видимо, разница в возрасте все-таки сказалась – спустя несколько лет супруги расстались.

В конце 40-х Вицин познакомился с 23-летней театральной художницей и бутафором Тамарой (7 января 1925 года). По ее же словам, впервые она увидела будущего мужа в фойе Театра имени Ермоловой – там на стене висела его фотография. Тамара пришла оформляться на работу, а театр в те дни был на гастролях. Ожидая администратора, она попросила разрешения у вахтера посмотреть хотя бы портреты актеров. Захотелось понять, в каком коллективе предстоит работать и стоит ли туда идти. У Тамары была хорошо развита интуиция, и она могла по лицу определить, что это за человек – хороший или плохой. И вот идет она по коридору, смотрит: один портрет, другой, третий… Дошла до Вицина и вдруг остановилась. По ее же словам:

«Впервые я увидела его на фотографии в фойе Театра имени Ермоловой. Пришла оформляться на работу, а все артисты уже уехали на гастроли. Ожидая администратора, я попросила разрешения у вахтера посмотреть хотя бы на их портреты. Захотелось понять, в каком коллективе предстоит работать и стоит ли туда идти. А у меня интуиция, как у козы. Вы, наверное, знаете, что коза – самое интуитивное существо на свете? Так вот, я по лицу сразу все понимаю о человеке. Словом, иду я по кругу, смотрю: один портрет, другой, третий… Дошла до Вицина и вдруг остановилась: шея длинная, похож на лошадь… Но меня всегда интересовали глаза. Смотрю: по форме обычные, а по выражению… Я опять обошла все фойе. И опять на нем остановилась. До сих пор не могу выразить того, что я тогда поняла… Но, когда труппа приехала, я уже вовсю работала в бутафорской. Все было бы хорошо, да только находилась она совсем на другой улице. Не помню уже, сколько раз за сезон мы виделись, но, думаю, немного. Вицин был, как говорится, не от мира сего: репетировал и играл чуть ли не круглосуточно. Но главное, у него была женщина…

А со мной он познакомился так. Все самое значительное в моей жизни случается в Рождество или на Пасху. Начиная с того, что в Рождество в шесть утра я родилась. На печке у моей бабушки. И с тех пор мне зимою не холодно и летом не жарко. А в ту весну, на Пасху, да еще в 23 года, мне было и вовсе славно. Так вот, пришла я из своей бутафорской в театр, в реквизит. Подружки мои там собрались с куличами и пасхой. Посидели мы, посмеялись и уже поднялись уходить. Вдруг открывается дверь, и входит он с крашеным яйцом в руке. И говорит: «Девочки, я пришел похристосоваться». Вот мы трижды поцеловались, заглянули друг другу в глаза и познакомились. Главное произошло…»

В 1948 году молодые поженились. Первые несколько лет молодожены жили в коммунальной квартире, где помимо них находилось еще 20 человек, в том числе и мама Вицина. Несмотря на такую тесноту, жили дружно. Комнаты в квартире были большие, не меньше тридцати метров, потолки высокие. Квартира считалась «блатной»: там были ванная, телефон, чего в других квартирах не было. Объяснялся сей факт просто: в «блатной» квартире жили известные люди: брат Буденного и ученый, который запускал собачек Белку и Стрелку в космос.

В первой половине 50-х у молодых родилась дочь Наташа. Примерно с восьми месяцев девочку пришлось оставлять на попечение соседей, поскольку мама Вицина к тому времени умерла, а сами молодые постоянно работали. Когда мама была дома, дочка вела себя смирно. Больше всего она любила рассматривать картинки на игральных картах, что впоследствии сыграет свою роль в выборе профессии – дочь Вициных станет художницей.

Между тем продолжала успешно развиваться карьера нашего героя в кинематографе. Причем роли у него были двух планов: советских граждан и иностранцев. Последних было больше. Так, своих соотечественников он сыграл в трех картинах («Максим Перепелица» – дед Мусий, 1956; «Новый аттракцион» – Семен Ильич, 1957; «Девушка с гитарой» – покупатель, 1958), а иностранцев – в четырех («Мексиканец» – Билл Карти; «Убийство на улице Данте» – Питу, оба – 1956; «Борец и клоун» – Энрико; «Дон Кихот» – Карраско, оба – 1957).

В 1957 году судьба свела Вицина с начинающим тогда режиссером Леонидом Гайдаем. В фильме «Жених с того света» актер исполнил роль управделами учреждения КУКУ (Кустовое управление курортными учреждениями) – молодого, но уже хваткого бюрократа Петра Петровича Фуксова. Роль была настолько мастерски сыграна актером, что некие бюрократы из Госкино внезапно узнали в ней… самих себя. В итоге фильм ожидала печальная судьба – его отправили на доработку. Картину безжалостно сократили, сделав почти короткометражной, и пустили по периферийным экранам.

До начала 60-х Вицин снялся еще в нескольких фильмах: «Отцы и дети» (1959; Ситников), «Василий Суриков» (Илья Ефимович Репин), «Как поссорились Иван Иванович с Иваном Никифоровичем» (Н. В. Гоголь), «Конец старой Березовки» (учитель геометрии), «Я был спутником Солнца» (ученый) (все – 1960).

Встреча Вицина с Гайдаем оказалась эпохальной для отечественного кинематографа. Благодаря ей спустя три года после съемок «Жениха…» родилась знаменитая тройка Трус – Балбес – Бывалый. Как же это произошло?

В газете «Правда» был опубликован стихотворный фельетон писателя Олейника о трех браконьерах – двух Николах и Гавриле. Фельетон настолько понравился Гайдаю, что он решил сделать из него короткометражку «Пес Барбос и необычайный кросс». Однако в фильме он дал им другие имена, вернее, комедийные клички, в духе немых лент, когда были в моде комические пары вроде Пата и Паташона, Смелого и Труса. Своим героям Гайдай дал прозвища не по контрасту, а отталкиваясь от черт характера каждого: Трус, Балбес и Бывалый.

На роль Труса Гайдай без раздумий пригласил Вицина (на тот момент у него на счету было уже 26 ролей в кино). На две другие роли актеров долго не могли найти, но помогла случайность. Однажды Вицин оказался на представлении в Старом цирке на Цветном бульваре и был восхищен работой клоуна Юрия Никулина. В итоге актеру так понравилась работа клоуна, что он рассказал об увиденном Гайдаю. Режиссер послал в цирк своего ассистента, который подтвердил мнение Вицина – то, что надо. Так же случайно был найден исполнитель на роль Бывалого – Евгений Моргунов.

Осенью 1960 года был снят «Пес Барбос и необычайный кросс», в начале следующего года – «Самогонщики». Оба фильма снимали в подмосковных Снегирях. Для «Самогонщиков» там была выстроена декорация избушки, в которой предстояло жить трем главным героям: Трусу, Балбесу и Бывалому. На роль их собаки вновь вызвали сниматься двух овчарок, Бреха (из «Пса Барбоса») и Рекса.

Примерно на половине съемок в группе произошло ЧП – пропал Рекс. Он увидел в лесу какую-то собаку и сбежал с ней в неизвестном направлении. Как его ни искали, найти так и не смогли. Развесили даже объявления по всем Снегирям с просьбой к нашедшему собаку привести ее в съемочную группу, а взамен получить хорошее денежное вознаграждение. Но и это не помогло – пес как в воду канул. Ситуация сложилась аховая, ведь вместо Рекса предстояло найти собаку, не только внешне похожую на него, но и с таким же покладистым характером. Однако все разрешилось благополучно. Буквально через несколько дней после исчезновения Рекс вернулся к хозяину сам, правда, весь изголодавшийся, облезлый. Съемки были продолжены, но теперь уже в павильоне «Мосфильма» (там была выстроена «избушка»).

Оба фильма вышли в свет в 1961 году и имели колоссальный успех у зрителей, причем не только у советских: например, «Пса Барбоса» приобрели более сотни стран, «Самогонщиков» – 68 стран. Выручка в советских рублях составила сумму более 150 миллионов. Согласитесь, неплохие деньги за две 20-минутные короткометражки, на производство которых ушло меньше 100 тысяч рублей. Кроме этого, советская промышленность мгновенно отреагировала на этот успех – наладила производство продукции с их изображением: масок, статуэток.

Между тем сам Гайдай решил дать троице небольшой отдых и в следующей своей картине ее не снимал. Вернее, он снял двух участников троицы – Вицина и Никулина, но в образе других персонажей. Речь идет о фильме «Деловые люди» (1963), в котором Вицин сыграл отъявленного пройдоху Сэма в новелле «Вождь краснокожих». Сюжет у нее был такой. Двое мошенников – хитрющий Сэм и простоватый верзила Билл – затевают украсть малолетнего сына богатого эсквайра и путем шантажа выманить у последнего кругленькую сумму. Но их планы нарушает мальчик: он оказывается таким сорвиголовой, что киднепперы соглашаются вернуть его отцу без выкупа, да еще сами… доплачивают за него.

Фильм начали снимать с третьей новеллы, с натурных эпизодов. Работа проходила в Ялте и началась 5 июля 1962 года: снимали эпизод, где шарабан мчится по прерии. В последующие дни снимали эпизоды: шарабан с похитителями мчится через ручей, въезжает в лес, Джонни, он же «вождь краснокожих», убегает из шарабана (10–16 июля); Джонни привязывает Билла к дереву, собираясь потренироваться в меткости, сбивая картошку с его головы; Сэм развязывает Билла (17–20 июля). С 21 июля по 18 августа снимали эпизоды «у пещеры» (вход в пещеру – искусно выполненная декорация): Сэм уходит на разведку, оставляя Билла наедине с Джонни; Билл «покупается» на хитрый трюк мальчишки и бьет ногой по камню, завернутому в рубашку; Билл у костра печет картошку; вождь краснокожих запихивает Биллу под рубашку горячую картошку; Билл гоняется за вождем вокруг пещеры; Билл падает в костер после меткого выстрела мальчишки из пращи; Билл и Джонни играют в разведчиков, при этом первый изображает лошадь, а второй – наездника-разведчика; Билл сообщает Сэму, что он отправил мальчишку домой.

Там же сняли и часть натурных эпизодов из новеллы – «Дороги, которые мы выбираем».

Павильонные съемки начались 16 октября – в декорации «пещера» снимали эпизоды из первой новеллы «Вождь краснокожих». Съемки сопровождались определенными трудностями из-за того, что снимать ребенка (Сереже Тихонову шел 12-й год) свыше 4 часов было запрещено. Поэтому приходилось изворачиваться: полсмены снимать эпизоды с участием ребенка, полсмены – без него. В те дни снимались эпизоды: Джонни приводят в пещеру, от которой мальчишка в восторге: «Мне здесь нравится. Я еще никогда не жил в лесу. – И без всякого перехода: – У нас было пять штук щенят. Хэнк, почему у тебя нос такой красный?.. Интересно, почему апельсины круглые? Почему в дырках ничего нет? Не люблю девчонок. У моего отца денег видимо-невидимо…»

«Деловые люди» вышли на широкий экран в 1963 году и собрали в прокате 23,1 млн зрителей. Кроме этого, в первой половине 60-х на экраны страны вышли еще несколько картин с участием Георгия Вицина: «Путь к причалу» (1962; Великанкин), «Молчат только статуи» (Жак Мелье), «Каин XVIII» (палач) (оба – 1963), «Первый троллейбус» (пьяный), «Слепая птица» (пассажир поезда), «Весенние хлопоты» (Пуд Алексеевич), «Сказка о потерянном времени» (Андрей Андреевич) (все – 1964), «Дайте жалобную книгу» (заведующий отделом), «Зайчик» (Федор Михайлович), «В первый час», «Женитьба Бальзаминова» (главная роль – Михаил Дмитриевич Бальзаминов), «Операция «Ы» и другие приключения Шурика» (главная роль – Трус).

Громче всех прозвучали роли Вицина в двух последних фильмах, вновь подтвердив тот непреложный факт, что Георгий Вицин является одним из лучших комедийных актеров страны, которому подвластны любые роли – ведь в «Женитьбе» он играл 17-летнего юношу, хотя ему самому на тот момент было… 46 лет!

Режиссером фильма был Константин Воинов, с которым Вицина связывала многолетняя дружба еще со времен учебы в студии Хмелева (у них была гармония месячных знаков). Мало кто знает, что идея снять этот фильм пришла к Воинову еще в середине 50-х. Он тогда сделал из нескольких пьес А. Островского («Праздничный сон после обеда», «За чем пойдешь, то и найдешь» и «Две собаки дерутся, третья – не приставай») сценарий полноценного художественного фильма, однако снять его ему по каким-то причинам не позволили. Главную роль в картине он писал с прицелом на Вицина.

Прошло десять лет, ситуация изменилась в лучшую сторону, и Воинов вновь обратился к давнему проекту. Причем опять предложил сыграть роль Бальзаминова все тому же Вицину. Но тот поначалу отказался. «Сам посуди, Костя, – сказал он режиссеру, – Бальзаминов у Островского – молодой человек, а мне уже стукнуло 46 лет». Однако Воинов возразил: «Это тебе по паспорту 46, а внешне тебе не дашь и тридцати. При хорошем гриме можно скинуть еще лет десять».

Режиссер знал, что говорил. Действительно, Вицин был одним из немногих наших актеров, чей внешний вид совершенно не соответствовал его возрасту – Вицин выглядел очень молодо (в 38 лет он играл 70-летнего старика в фильме «Максим Перепелица», в 40 – 17-летнего подростка в розовской пьесе «В добрый час!»). Видимо, этому феномену во многом способствовал здоровый образ жизни, который артист вел уже много лет. Кроме того, что Вицин серьезно занимался йогой, он еще не курил и не пил.

Г. Вицин вспоминал: «В свое время мне очень помогли мои шестилетние сверстники. Это в эпоху нэпа было, по улицам валялись окурки, они их собирали, а потом под лестницей курили. И меня затащили один раз – я был мальчик слабенький. Они говорят – затянись. И я, к своему счастью теперешнему, затянулся. Меня так повело! А будь мне лет 15–16 – получил бы кайф. Я до сих пор удивляюсь, как это люди курят, – у меня рефлекс на всю жизнь. И в то же время могу курить на сцене, если нужно…

Что касается выпивки… Когда я сыграл сэра Эндрю в «Двенадцатой ночи» и меня за нее хвалили в Англии, Би-би-си, говоря об этой роли, называла меня почему-то Выпин. Возможно, она предсказала будущие мои «пьяные» кинороли. На самом деле я почти не пью. Однажды под Новый год я выпил, как все, а на другой день у меня было очень неважное психическое состояние. Вот я и подумал: если наутро хочется удавиться, лучше не надо пить…»

Короче, Воинову удалось уговорить нашего героя сыграть Бальзаминова, в результате чего наш кинематограф обогатился еще одной прекрасной работой. Фильм снимался в Суздале, который в те годы еще хранил в себе черты столетней давности. В городе не было никаких производств, работала только молочная фабрика: там делали сгущенное молоко, творог, сметану. Дома были почти сплошь деревянные, покосившиеся, с неизменными старушками на лавочках. В городе была всего одна гостиница – трехэтажная, никудышная, с одним туалетом на этаже и окнами, выходящими на рынок. Гостиница была столь непритязательной, что актерам приходилось жить в жуткой тесноте – втроем в одном номере. К примеру, Вицин делил номер с режиссером Воиновым и оператором, своим тезкой, Георгием Куприяновым. В других номерах обитал женский состав картины: Людмила Смирнова, Людмила Шагалова, Татьяна Конюхова, Надежда Румянцева, Екатерина Савинова, Инна Макарова.

Л. Смирнова вспоминала: «Мы играли прямо в старых торговых рядах. Водрузили вывески с буквой «ять» на чайных, сапожных палатках, убрали столбы с проводами, а все прочее осталось. Извозчик, нищий, собака – все было как в XIX веке. На площади снималась финальная сцена, когда Вицин пляшет под потрясающую музыку Бориса Чайковского – знаменитую полечку. Танец, конечно, придумал Воинов. В рубашке нараспашку, в дикую жару, Воинов показывал Гоше Вицину, как надо танцевать.

Так же он показывал Мордюковой, как она должна целовать Вицина возле забора…»

Эпизод, когда героиня Мордюковой купчиха Белотелова целует взасос Бальзаминова-Вицина, – один из самых смешных в картине. Сам Вицин вспоминал об этом так:

«Напрасно волнуются мужья и жены артистов по поводу любовных и эротических сцен. Там переживаний никаких. Мордюкова даже сказала мне после съемок: «Разве ты мужик? Не пьешь, не куришь, к женщинам не пристаешь. Ты труп». Она ведь любит, чтоб сесть, выпить и у-ух! А я такой хватки и бешеного темперамента боюсь».

Таким образом, страх и смятение, которые были написаны на лице актера в этом эпизоде, были не наигранными, а самыми что ни на есть настоящими.

В фильме «Операции «Ы» и другие приключения Шурика» Вицин вновь предстал в образе Труса. Кстати, в том же 64-м, когда снимался этот фильм, к услугам троицы ВиНиМор прибег другой знаменитый комедиограф – Эльдар Рязанов: он снял ее в фильме «Дайте жалобную книгу». Правда, там актеры играли персонажей с другими именами, но по сути это была все та же троица ВиНиМор.

У Гайдая же троица стала главным действующим лицом. В «Операции «Ы» в заключительной новелле «Операция «Ы», Трус, Балбес и Бывалый имитировали ограбление склада, которое должно было помочь проворовавшемуся директору склада скрыть хищения. Но студент Шурик это ограбление срывал.

Помимо кино, Вицин тогда прилагал свой талант и в других областях: озвучивал мультфильмы (его голосом говорили десятки самых разных персонажей), играл в Театре киноактера, а также выступал в сборных концертах от Бюро кинопропаганды. На последних представлениях он обычно читал прозу, в особенности рассказы Михаила Зощенко.

Г. Вицин вспоминал: «Зощенко – замечательный писатель, мой любимый, но он не актер. Он очень ярко писал образы, видел их, наблюдал. Однажды я слышал его в Колонном зале, когда был мальчишкой. А надо сказать, что тогда гремел на рассказах Зощенко Хенкин Владимир Яковлевич – большой комик. И вдруг объявляют, что после Хенкина выступит сам Михал Михалыч. Вышел такой скромный, немножко прихрамывающий человек. Я так по-мальчишески думал – вот это да! вот сейчас смеху будет! И представляете – тишина. Ни одного хихиканья, как будто я пришел на панихиду. Он ушел под стук собственных каблуков. Я растерялся и ничего не понял. Помню только, что он читал СЕРЬЕЗНО, как поэт. Нараспев, на одной интонации, словно молебен. Так Вознесенский первое время читал свои стихи. Поэтому я Зощенко не то чтоб переделываю, я его очень хорошо чувствую. И люблю что-то доигрывать. Например, драка в коммунальной квартире: у Зощенко жиличку зовут Анна Пищалова. А я прекрасно знаю коммунальные квартиры – жил там в течение первых пятидесяти лет. (Вицин одно время жил в Спасоналивковском переулке, затем в Кривоколенном, после чего переехал в Староконюшенный. – Ф. Р.) И я поменял ее имя на Джульетту Кобылину – это острее и смешнее. И, главное, из жизни…»

В 1967 году Вицин вновь явился перед взорами широкого зрителя в образе Труса – на этот раз в комедии все того же Л. Гайдая «Кавказская пленница». Как вспоминал Ю. Никулин, Гайдай еще во время работы над «Операцией «Ы» считал, что тройка себя изживает и больше отдельных фильмов он с ней снимать не собирается. Однако популярность этих масок была настолько огромной, что он решил все-таки пойти вопреки собственному мнению и вновь реанимировал тройку.

Г. Вицин вспоминал: «Помните эпизод, когда мною вышибают дверь и я улетаю в окно? Я добавил один штрих – Трус летит и кричит: «Поберегись!» Или еще одна импровизация – когда я бегу за Варлей и пугаюсь упавшего с нее платка. Вроде бы мелочь, но почему-то зрители очень хорошо этот момент запомнили. А я просто шел от образа – раз Трус, значит, должен всего бояться, даже платка. Я также придумал сцену с огурцом во время погони за нами Шурика на дрезине. Я пуляю из рогатки, огурец остается в руках, а рогатка улетает. Но самая моя любимая находка – это «стоять насмерть». Помните, когда мы втроем, взявшись за руки, перегородили дорогу Варлей? И я бьюсь в конвульсиях между Моргуновым и Никулиным. Вот мне до сих пор эту сценку все напоминают…»

Кроме описанных выше эпизодов, наш герой принимал активное участие и в придумывании других. К примеру, в эпизоде с уколами именно он посоветовал сделать так, чтобы шприц в заднице Бывалого покачивался в разные стороны. Этот эпизод придумал Никулин (он даже принес из цирка огромный шприц Жане), и снимали его следующим образом. Крупным планом снимали лицо Моргунова, а сзади между его ног установили табуретку, у которой сняли сиденье и положили обычную подушку. Именно в нее и втыкали шприц, а лежавший под табуреткой Никулин рукой в перчатке раскачивал его в разные стороны.

«Кавказская пленница» стала фаворитом сезона, заняв в прокате 1967 года 1-е место (76,54 млн зрителей). Однако, несмотря на этот успех, она стала последним фильмом Гайдая, где снималась придуманная им троица. Она распалась по вине Моргунова, который поссорился с Гайдаем во время съемок «Кавказской пленницы», после чего режиссер дал слово троицу больше не снимать.

Впрочем, в конце 60-х Гайдай вроде бы подумывал нарушить свое слово и снять троицу еще раз в своем новом фильме. Об этом, в частности, проговорился Ю. Никулин в газете «Советская культура» от 11 мая 1968 года. В своем интервью артист заявил, что Гайдай собирается снимать новый фильм о том, как тройка бригадой разъезжает с гастролями по стране. При этом Бывалый занимается рекламой и организационными вопросами, Балбес выступает с дрессированной собачкой, которая ничего не умеет, а Трус показывает дурацкие фокусы. Статья заканчивалась оптимистической фразой: «Нашей тройке, наверное, пока не стоит уходить с экрана».

Увы, но Гайдай в итоге не внял этим словам и троицу так и не реанимировал. Но это делали другие режиссеры. Например, Евгений Карелов, который снял телевизионную комедию «Семь стариков и одна девушка» (1969), в которой Трус, Балбес и Бывалый предстали в образе инкассаторских грабителей. Конечно, показанные ими в этом фильме трюки не шли ни в какое сравнение с гайдаевскими, однако провальной эту картину назвать нельзя – зритель ее очень любил.

В 1980 году попытку реанимировать знаменитую троицу предпринял режиссер Юрий Кушнерев. В фильме «Комедия давно минувших дней» он вознамерился совершить невозможное – соединить троицу с другим популярным персонажем – Остапом Бендером в исполнении Арчила Гомиашвили. Комедия обещала стать «забойной» не только по актерскому составу – сценарий к ней написали два маститых драматурга, Яков Костюковский и Морис Слободской (их перу принадлежат сценарии «Операции «Ы», «Кавказской пленницы», «Бриллиантовой руки»). Однако из этого проекта получился «пшик». К тому же отказался сниматься Юрий Никулин, который, во-первых, видел провальность сценария, во-вторых – не хотел встречаться в совместной работе с Евгением Моргуновым (как мы помним, у них была круглая дисгармония астрологических знаков). В итоге фильм все-таки был снят, но отнести его к разряду удачных нельзя было даже с большой натяжкой. Настолько все происходящее на экране выглядело примитивно и вымученно. Не случайно в своих интервью Вицин никогда не упоминает об этом фильме.

Но вернемся на некоторое время назад.

Во второй половине 60-х Вицин записал на свой счет участие еще в нескольких фильмах, правда, почти во всех (за исключением одного) это были эпизоды: «Дорога к морю» (1966; Александр Терентьевич), т/ф «Красное, синее, зеленое» (строгий директор музея), «Кто придумал колесо?» (дядя), «Формула радуги» (директор фабрики игрушек) (все – 1967), «Спасите утопающего» (майор милиции), «Татьянин день» (оба – 1968), «В тринадцатом часу ночи» (1969; главная роль – Водяной).

В 1969 году Вицин ушел из Театра имени Ермоловой и переключился на работу в кино и мультипликации (помимо этого он продолжал активно выступать с концертами, занимался дубляжем фильмов).

В 70-е годы актер по-прежнему много снимался и продолжал считаться одним из самых популярных комиков советского кино. Свои лучшие кинороли в то десятилетие Вицин сыграл у Л. Гайдая в фильмах «Двенадцать стульев» (1971; монтер Мечников; 6-е место, 39, 3 млн зрителей), «Не может быть!» (1975; папаша невесты; 6-е место, 50,9 млн), у А. Серого в «Джентльменах удачи» (1972; главная роль – Хмырь; 1-е место, 65,2 млн).

Отметим, что в двух вышеназванных фильмах Гайдая наш герой сыграл людей сильно пьющих – оба его героя на экране, что называется, не просыхают. Как мы помним, свою первую «пьяную» роль в кино Вицин сыграл еще в середине 50-х – в фильме «Двенадцатая ночь». И с тех пор за ним закрепилось амплуа «пьяницы». Самое удивительное, но в нормальной жизни Вицин вообще не брал в рот спиртного, являя собой эталон трезвенника, что в актерской среде было нонсенсом. И этот факт лишний раз доказывает, что масштаб его таланта был огромен – пьяных людей он играл так виртуозно, что у зрителей даже и мысли не возникало, что это актерская игра и не более.

Кроме названных фильмов, Вицин в первой половине 70-х снялся еще в добром десятке картин, в основном комедий. Назовем их все: «Старая, старая сказка» (Добрый волшебник), «Гольфстрим» (отец Игоря), «Вчера, сегодня и всегда» (тетушка Берри), «Как мы искали Тишку» (старшина милиции Степанов) (все – 1970), «Опекун» (пьяница Тебеньков), «Шаг с крыши» (англичанин) (оба – 1971), «Тень» (доктор), «Весенняя сказка» (царь Берендей), «Табачный капитан» (повар Мутон), «Смертный враг» (Егор) (все – 1972), «А вы любили когда-нибудь?» (Яков), «Чиполлино» (адвокат Горошек), т/ф «Масштабные ребята» (прораб Афанасьев), «Земля Санникова» (главная роль – Игнатий) (все – 1973).

В последнем фильме у Вицина была одна из самых заметных ролей в его кинобиографии. И хотя сама картина была в общем и целом не самая притязательная, однако массовому зрителю она очень полюбилась, что принесло ей хорошие кассовые сборы – 41,1 млн зрителей (7-е место). Между тем мало кто знает, что фильм рождался в весьма непростых условиях.

Фильм снимали два режиссера: Альберт Мкртчян и Леонид Попов. Причем в их фильме должна была сниматься супружеская пара в лице Владимира Высоцкого и Марины Влади: он в роли певца Евгения Крестовского, она – в роли жены начальника экспедиции Ильина. Однако руководство Госкино эти кандидатуры отклонило. В итоге на главные роли были утверждены: Сергей Шакуров (Губин), Олег Даль (Евгений Крестовский) и Георгий Вицин (Игнатий) и Владислав Дворжецкий (Александр Ильин).

Из всех названных актеров последним нашли Даля, поскольку до этого его роль была закреплена за Высоцким. Поэтому он приехал на съемки в Зеленогорск под Ленинградом позже всех – в середине марта 1972 года. Ехал он туда без особого энтузиазма, поскольку любил работать с режиссерами, которых знал лично либо что-то о них слышал. Этих он вообще не знал. Видимо, поэтому на съемки он заявился… в дымину пьяный и страшно обиженный, что его пригласили не сразу, а только в качестве замены Высоцкого. Однако с приездом Даля съемки наконец-то начались. Были отсняты следующие эпизоды: шхуна во льдах; проход путешественников через снежные торосы; похороны членов предыдущей экспедиции.

Между тем чуть ли не с первого дня зеленогорской экспедиции в съемочной группе стали возникать конфликты. Режиссерам никак не удавалось найти общий язык с исполнителями главных ролей: те считали их дилетантами и в открытую игнорировали половину их предложений. Вожаком среди «бунтовщиков» был Сергей Шакуров, который в итоге вообще перестал слушаться режиссеров и работал, исходя из собственных взглядов на съемочный процесс. Затем к нему присоединились Даль с Дворжецким.

Что касается Вицина, то он постепенно от конфликтов с режиссерами отошел, предпочтя выдерживать стойкий нейтралитет. Естественно, долго такая ситуация продолжаться не могла.

В двадцатых числах марта 1972-го, примерно за неделю до конца экспедиции, грянул взрыв: актерская троица (Шакуров, Даль, Дворжецкий) решила бить челом «Мосфильму», чтобы его руководство немедленно, пока съемки только начались, назначило пусть одного, но опытного режиссера взамен двух молодых и неопытных. Была послана весьма дерзкая телеграмма: «Сидим в говне на волчьих шкурах. Дворжецкий. Вицин. Даль. Шакуров».

Однако руководство студии заняло принципиальную позицию: режиссеры остаются прежние. Решение в общем-то объяснимое, поскольку в кино действуют те же законы, что и на любом производственном предприятии, где в конфликте между бригадиром и подчиненными руководство старается отстоять интересы первого, а не вторых. Будь среди актеров, снимавшихся в «Земле Санникова», хоть один народный артист СССР (Вицин «народного» получит в 77-м, кроме этого, он в этом конфликте, как мы помним, занимал нейтральную позицию), может быть, ситуация приняла бы иной оборот. А так, едва экспедиция вернулась в Москву, «бунтовщиков» немедленно вызвали к руководству.

В течение месяца каждому из них усиленно промывали мозги на предмет того, чтобы они отказались от своих претензий к режиссерам. «Промывка» имела успех. Вицин первым согласился сниматься дальше с теми же режиссерами, поскольку его жизненная установка всегда была одна – избегать всяческих конфликтов. Затем «сломался» Дворжецкий, которого приперли к стене личными мотивами. Он, будучи иногородним, ждал квартиры в Москве, а на студии его поставили перед выбором: либо снимаешься дальше как есть, либо квартиры тебе не видать как собственных ушей. Последним сдался Олег Даль. И только Сергей Шакуров оказался самым крепким орешком. Чем только его не умасливали, какими карами не грозили, он продолжал стоять на своем: сниматься буду только с другим режиссером. В итоге ему влепили выговор и сняли с роли. Причем поскольку зима к тому времени уже благополучно завершилась и переснимать сцены с участием Шакурова было невозможно, было принято решение их оставить. Поэтому наблюдательный зритель может заметить, что в «зимних» эпизодах фильма мелькает лицо Сергея Шакурова, хотя в титрах значится совсем другой актер – Юрий Назаров.

После снятия с роли Шакуров навсегда прервет свои отношения с Далем и Дворжецким: столь велика будет его обида на них за уступчивость руководству студии. Как заявит много позже сам актер: «Влад и Олег меня предали: они согласились работать дальше. Я пошел до конца и написал заявление. По моему поводу было два худсовета на «Мосфильме». Но я уже не мог отказаться, остановиться. Это было бы вопреки моему разуму, который мне в тот момент говорил: «Ты что, Сергей, делаешь?» Но у меня, кроме бешенства, ничего не было. А после бешенства наступила апатия. Я вырубил этих двух людей из своей жизни – Даля и Дворжецкого…»

Но вернемся к Георгию Вицину.

До середины 70-х он снялся еще в нескольких фильмах: «Неисправимый лгун» (главная роль – парикмахер Алексей Тютюрин), т/ф «Моя судьба» (пьяница с расческой) (оба – 1974), «Автомобиль, скрипка и собака Клякса» (музыкант), «Большой аттракцион» (Галкин), «Дорогой мальчик» (Макинтош), «Царевич Проша» (король Каторз 9-й), «А-у-у!» (ученый-этнограф) (все – 1975), «Синяя птица» (Сахар), т/ф «Веселое сновидение, или Смех и слезы» (Кривелло), «Финист – Ясный Сокол» (Агафон), «Шаг навстречу» (человек в буфете) (все – 1976), т/ф «Двенадцать стульев» (гробовых дел мастер Безенчук; напомним, что в гайдаевской экранизации 71-го года Вицин сыграл роль монтера Мечникова), «Пока бьют часы» (главная роль – дедушка Маши), «Солнце, снова солнце» (все – 1977), т/ф «Маринка, Янка и тайны королевского замка» (1978; принц Кукимор), «За спичками» (1980; портной Тахво Кенонен).

В 1977 году Г. Вицину было присвоено звание народного артиста РСФСР.

Отметим, что в артистической среде, наверное, не было семьи скромнее, чем семья Вициных. У них никогда не было никаких атрибутов звездной жизни: ни машины, ни дачи. Сам глава семейства терпеть не мог кого-нибудь о чем-нибудь просить, поэтому долгое время его семья обитала в коммуналке. Наконец в конце 50-х они переехали в отдельную квартиру, но слишком маленькую для троих. В 60-е годы они стали строить себе кооператив, положили на это дело 18 лет жизни, но в итоге остались ни с чем: некий более пробивной актер (кстати, очень известный) отнял у них очередь. Так и остались Вицины в своей маленькой квартирке.

В 80-е годы активность Вицина в кино заметно пошла на убыль. По сути, он перестал сниматься, предпочитая съемкам работу над дубляжом художественных фильмов, озвучиванием мультфильмов и поездки по стране с концертами. В итоге в то десятилетие он снялся всего лишь в четырех (!) фильмах. Почему так мало? Сказывались и возраст, и отсутствие хорошего материала. Хотя даже в безнадежных фильмах Вицину удавалось сохранять актерское реноме. Например, в провальном фильме Л. Гайдая «Опасно для жизни» (1985) Вицин в отличие от других выглядит совсем неплохо. (Три других фильма: «Руки вверх!» (1982; Фонди-Монди), «Соперницы» (1985; Иван Степанович), «Путешествие пана Кляксы» (1986; король).

В 1990 году Г. Вицину было присвоено звание народного артиста СССР. Причем это звание актер получил по списку, в который низложенный в Беловежской Пуще президент СССР Михаил Горбачев успел включить Аллу Пугачеву, Михаила Жванецкого и еще ряд имен известных всей стране деятелей. Отметим, что на тот момент Вицину было 73 года! Если учитывать, что Сергей Бондарчук стал «народным» в 32, а Михаил Ульянов в 42 года, можно смело сказать, что с присвоением звания Вицину власти явно подзадержались. Ведь народней Вицина трудно было представить себе артиста. Хотя сам актер ко всем этим званиям относился абсолютно безразлично, можно даже сказать, скептически. «Все это суета», – говорил он по этому поводу. А в другом интервью заявил следующее:

«Популярности своей я не ощущаю. И не хочу ощущать. Я всегда хотел, чтобы меня оставили в покое, я не привлекал внимания к себе. Чего мозолить глаза народу?! Всю жизнь стараюсь жить незаметно. Это мой девиз: уметь прожить незаметно. Не в том, конечно, смысле, что надо бежать от людей и всего, но, считаю, каждый должен заниматься любимым делом, и мешать ему в этом не следует…»

За долгое время работы в кино и театре Вицин дал не так много интервью. Он вообще относится к тем актерам, кто старается поменьше говорить и побольше делать. Он никогда не участвовал ни в каких скандалах, не состоял ни в каких партиях и группировках. Когда в начале 90-х в Театре-студии киноактера разгорелся скандал в связи с приходом туда нового руководителя, Вицин не стал участвовать в этой сваре и тихо ушел на пенсию.

Вплоть до середины 90-х Вицин продолжал сниматься в кино, доведя счет своих киноролей до сотни. Его последними работами были фильмы, которые не оставили почти никакого следа в отечественном искусстве, но помогли артисту и его семье удержаться на плаву в то лихое время дикого капитализма по-ельцински. Отметим, что из шести тогдашних фильмов, в которых снялся Вицин, три были сняты не в России, а на Украине. Назовем всю шестерку: «Господа артисты» (1991; Нил Палыч), «Выстрел в гробу» (Украина; полковник Закусняк), «История с метранпажем» (оба – 1992), «Бравые парни» (1993; Украина; главная роль – майор Василий Грибоедов), «Несколько любовных историй» (Украина; главная роль – Форнари), «Хагги Траггер» (Генрих Янович) (оба – 1994).

В последующие годы от всех предложений сниматься Вицин отказывался. Но он по-прежнему работал – выступал на вечерах, где читал прозу. По его словам, деньги ему были нужны, чтобы кормить бездомных собак, которых в наше время развелось очень много.

В апреле 1998 года журналистская братия внезапно спохватилась и стала атаковать Вицина просьбами дать интервью в связи с его 80-летием (на самом деле юбилей актера был годом раньше). Актер откликнулся не на все просьбы. Однако кое-кто сумел проникнуть в святая святых актера – к нему домой – и взять интервью если не у самого «именинника», то хотя бы у его родственников. В частности, корреспондент «Недели» С. Парамонов сумел разговорить его дочь – Наталью Георгиевну. Приведу ее слова об отце:

«Папа дорожит временем, поэтому во всем любит краткость. Крупицы мудрости собирает всю жизнь. Использует их на съемках. Он – тонкий наблюдатель, он умеет проникать в суть вещей. В художественном направлении – он мой учитель: с четырех лет приобщил к рисованию, сам контролировал мои детские опыты (Наталья Георгиевна окончила графический факультет Суриковского института. – Ф. Р.).

Вот завел собак, а они ему мешают писать картины. Я ему говорю: «Приходи ко мне и спокойно работай!» У него все очень неорганизованно, а ведь он мог бы уже выставку своих работ сделать.

Почему папа недоверчиво относится к журналистам? Ему не нравится этот американский стиль, потому что не для нас это. В папе совершенно нет властных начал, его и собаки не слушаются. Он любит природу, любит писать цветы – трогательные, полевые… Животных, насекомых всяких любит. Собак бездомных подбирает. Из последних двух я одну забрала, потому что у мамы к собакам сложное отношение… В одном дворе с родителями живет Алла Баянова, она тоже спасает собак. Так все соседи знают: если надо пристроить какую-нибудь животину – это к Баяновой или к Вицину…»

А теперь послушаем самого Г. Вицина: «Я помню еще послевоенную лососину, которую я, студент, покупал на свою стипендию. Этак граммов по двести – хотелось вкусненького. Кадки помню с икрой. Точнее, с икрами, икра-то разная тогда была, и я различал ее разновидности. Мелкая севрюжья, совсем дешевая, а покрупнее белужья… Все цвета помню. А нынче-то одна черная, да и то не поймешь, может, из нефти вся… Про ту, настоящую, икру и не вспоминают нынче. Невыгодно вспоминать. Даже Зюганов не вспоминает. А впрочем, он молод тогда был, мальчишка…

Главный человек в нашем доме – Тамара Федоровна, моя супруга и мама Наташи. В своей работе она имела непосредственное отношение к театру: была и художником, и бутафором, и гримером, и декоратором, занималась таким уникальным искусством, как шелкография, и даже по совместительству исполняла небольшие роли на сцене Малого театра. Так что про театр она знает… все. Поэтому она меня всегда видела насквозь, то есть понимала. Еще она хороший воспитатель, так как воспитала не только нас с Наташей, но и смогла научить разговаривать двух попугайчиков и собаку… Чувство юмора появляется тогда, когда человек осмотрелся в жизни и понял, где и над чем можно смеяться. И нужно ли смеяться. Я вот только к восьмидесяти годам и понял все смешное. И теперь умру с этим понятием. Смех – это великое. Это тот же нитроглицерин… Вот собаки, они как лекарство: они лечат, спасают людей, укрепляют нервную систему. После восьмидесяти всем надо иметь собаку. Она спасает вас, поможет с режимом дня лучше всяких докторов. Она даже спасает… от самоубийства. Да, да, юмор спасает от самоубийства. И животные…»

В апреле 1998 года поздравительную телеграмму Г. Вицину прислал и президент России Б. Ельцин. В ней говорилось: «Вы – замечательный актер, достигший признания в самом трудном жанре – комедийном. Все Ваше творчество пронизано юмором, добрым и удивительным обаянием. Вы обладаете бесценным даром сквозь смех и слезы дарить людям радость общения с настоящим искусством, пробуждать в них добрые и светлые чувства, и каждая встреча с Вами на экране – праздник для миллионов кинозрителей. От всего сердца желаю Вам доброго здоровья и еще много лет, наполненных радостью творчества, теплом и заботой близких людей».

Слова, в общем-то, правильные, однако не следует забывать, что именно отправитель телеграммы много сделал для того, чтобы рухнул СССР и все его многонациональное искусство. И артисты, в том числе и великие, уровня Георгия Вицина, разом превратились в нищих и никому не нужных стариков.

За два десятка постсоветских лет из жизни ушло большинство кумиров советского кинематографа. Народная молва занесла в этот скорбный список и Георгия Вицина, поскольку в последние годы о нем ничего не было слышно: интервью он не давал, в телевизоре появлялся только как актер – в своих старых фильмах. На самом деле Вицин был жив, правда, жизнь эта была, мягко говоря, не слишком радостной. И когда осенью 2001 года артист внезапно угодил в больницу и журналисты о нем внезапно вспомнили, общественность оказалась в шоке от того, как жил их кумир. Жена актера Тамара Федоровна выразилась по этому поводу весьма определенно:

«Это не то что несправедливо, это бесчеловечно. Великий актер, народный любимец, а живет в такой разрухе. Но Георгий Михайлович все мужественно переносит, ни к кому за помощью не обращается. И меня ругает, если я начинаю заводить об этом речь. Я иногда думаю: может, письмо в правительство, в Союз кинематографистов написать? Но Георгий Михайлович запрещает, говорит: всем сейчас тяжело, и он не имеет права требовать к себе особого внимания…»

Помощь к Вицину все-таки пришла – его положили в хорошую клинику, где ему были оказаны самые квалифицированные медицинские услуги. Однако помощь эта явно запоздала. В этой клинике великий актер и скончался. О его смерти сообщили все российские газеты и телеканалы, хотя сам Вицин был бы против такого внимания. Ведь он до последних дней своей жизни продолжал руководствоваться все тем же девизом: «Жить надо незаметно». Такое мог себе позволить только по-настоящему мудрый и великий человек: в насквозь пропитанной жаждой славы и почестей среде быть абсолютно безразличным к ним и жить так, как подсказывает ему главный в жизни поводырь – собственная совесть.

Великий комик давно был неизлечимо болен, однако благодаря тому, что он многие годы вел здоровый образ жизни и занимался йогой, он редко обращался за помощью к врачам. И периодически участвовал в сборных концертах, поскольку его мизерной пенсии явно не хватало на полноценную жизнь (Вицин жил с женой, которая из-за болезни не работала, и дочерью-художницей, зарплата которой тоже была небольшой).

16 сентября 2001 года Вицин согласился участвовать в очередном концерте, который проходил в столичном Театре киноактера. Организаторы позвонили Вицину буквально за два часа до начала представления и попросили заменить захворавшего артиста. И Вицин, который в тот день сам чувствовал себя неважно, согласился, поставив всего лишь одно условие – выступить первым. Но это не спасло. Сразу после выступления ему стало плохо с сердцем. Была немедленно вызвана «Скорая», которая отвезла Вицина в 19-ю городскую больницу. Его поместили в реанимационное отделение. Но уже на следующий день артисту стало лучше, и его перевели в двухместную палату кардиологического отделения. Там за ним приглядывала его дочь Наташа.

Журналистка О. Алексеева в газете «Жизнь» писала:

«Георгий Михайлович категорически запретил супруге оставлять без присмотра своего любимого пса Мальчика. А попросить посидеть с собакой кого-нибудь из знакомых Тамара Федоровна не решается. Не хочет, чтобы те видели, в каких условиях живет народный артист России, сыгравший больше сотни ролей в кино. Картина и впрямь удручающая. В крохотном коридоре – книги и миска с едой для Мальчика. В комнате – старенький черно-белый телевизор и опять множество книг. Душ уже полгода не работает, на кухне нет холодной воды.

Врачи 19-й больницы сняли у Вицина острый приступ стенокардии и подлечили сердце. Затем дочь забрала артиста домой. Но спустя пару дней ему снова стало плохо – сразил приступ стенокардии. 10 октября Вицина поместили в более комфортабельную клинику – в больницу № 2 при Минздраве России. Он лежал в двухместной палате, где один день пребывания обходится в 600 рублей. Но все расходы взял на себя Никита Михалков как председатель СК РФ. Как уверял читателей «Жизни» заведующий урологическим отделением Игорь Балаклейцев: «Проблем с лекарствами у нас нет. Даем Георгию Михайловичу все, что требуется. В основном обезболивающие и успокоительные. Георгий Михайлович – очень мужественный человек, всячески скрывает свои страдания. И даже пытается шутить. Но от его шуток наворачиваются слезы… Он стесняется своей беспомощности и не зовет санитарок, когда нужно перевернуться или поднять упавшее на пол одеяло… Говорит: «Сам, сам…» – а потом извиняющимся голосом просит: «Подайте, пожалуйста. Одеяло какое-то у вас слишком тяжелое…» Мы очень расстраиваемся, что Георгий Михайлович почти ничего не ест. И, если честно, он очень плох…»

Телефоны в редакции «Жизни» (а также и в ряде других центральных СМИ, которые подробно освещали в те дни эту проблему. – Ф. Р.) не умолкают вот уже несколько дней. Читатели спрашивают, куда они могут перевести деньги для любимого актера, куда принести продукты, лекарства. Люди плакали: «Мы готовы поделиться с любимым актером последним…» Такие звонки, как нам рассказал персонал больницы, поступали и в 19-ю городскую.

Знаем, что после публикации в «Жизни» люди звонили и в Союз кинематографистов. Только с тамошними чиновниками они говорили совсем по-другому. Спрашивали: как те могли допустить, что Вицин живет в нищете? Почему не помогли с лекарствами и не устроили в хорошую клинику? На том конце провода отвечали, что по мере возможности постараются помочь.

Наконец-то Георгий Михайлович Вицин находится в хороших условиях. Достойных великого актера».

Говорят, уже когда Вицин поступил во 2-ю больницу, у врачей не было никаких иллюзий – шансов у актера нет. Да он и сам это прекрасно понимал. Очень часто повторял медперсоналу одну фразу: «Во всех стреляют, только меня никак не убьют». В четверг, 18 октября, Вицину стало хуже. Он перестал самостоятельно есть, не мог сесть на кровати, с трудом разговаривал. В пятницу актер потерял сознание. В выходные он на несколько минут очнулся, но потом снова впал в забытье.

22 октября состояние Вицина стало крайне тяжелым, и врачи позвонили его дочери Наташе. Та немедленно приехала и в течение нескольких часов неотлучно находилась при отце. Но тот так и не пришел в сознание. В 16.30 великий артист Георгий Вицин скончался.

Говорят, его любимый пес Мальчик все дни, пока актер находился в больнице, сильно по нему тосковал. Даже во сне чутко прислушивался к шорохам на лестничной площадке и каждый раз вскакивал, если слышал посторонний шум. А когда его выводили гулять, он не резвился, как прежде, а грустно бродил по двору. Увы, своего хозяина Мальчик так и не дождался.

25 октября в Доме кино состоялось прощание с Г. Вициным. На него пришли тысячи людей. Вот как описывали происходящее центральные СМИ.

С. Плешакова («Московский комсомолец): «Огромное фойе Дома кино не вмещало всех желавших проститься с великим артистом. Около гроба в бесконечном горе застыли дочь Георгия Михайловича Наталья и другие близкие люди (жена Тамара Федоровна настолько плохо себя чувствовала, что не смогла присутствовать на траурной церемонии). Рядом в благоговейном молчании замерли корифеи отечественного кино Никита Михалков, Александр Ширвиндт, Александр Митта, поп-певец Сергей Крылов, строители с оранжевыми касками в руках, трогательные старушки. Наталья Варлей не смогла сдержать слезы и беспомощно уткнулась в плечо Владимира Этуша. Недалеко от гроба стояли две клетки с почтовыми голубями. Братья-голубятники Сергей и Юрий Григорьевы сказали, что их разыскали родные Вицина и попросили привезти птиц, которых актер так любил при жизни, чтобы они проводили его в последний путь.

Когда гроб стали выносить из Дома кино, 12 голубей выпустили, толпа охнула, люди заплакали…»

А. Маянцева («Комсомольская правда»): «У Ваганьковского кладбища цветочницы со словами «Какого человека хоронят!» прячут в карман ценник «20 рублей» и отдают за пятерку кровавые гвоздики.

Любимые Вициным «арбатские старушки» и старики в выгоревших и куцых шарфиках сбились в кружок и бережно разворачивают из платочков и пакетиков реликвии – пожелтевшие газетные вырезки, фотографии, открытки. Из рук в руки передают трамвайный билет, на котором Вицин когда-то поставил закорючку. Потом кошелек с этим билетом и 30 рублей у хозяйки стырят кладбищенские воришки…

Кто-то из фотографов пытается узнать, как потом родственникам продать фотографии. «Снимают многие, да только я профессионал», – наседает на представителей мэрии хапуга. «А ну вали отсюда, папарацци, пока аппаратуру не разбили», – шипит на фотографа кто-то из мужиков…

Отец Вячеслав читает молитву, говорит тихие добрые слова. Толпа рыдает, а одна журналистка выглядывает из-за плеча батюшки, пытаясь найти выгодный ракурс для фотографии. «Мыльница» падает из озябших рук, ее кто-то ловит на лету в десяти сантиметрах от гроба. За коллегу становится стыдно… Что за сволочная у нас профессия!..

Первую горсть земли бросает в могилу дочь Наташа, следом родные и близкие. Потом – все остальные. Народ идет нескончаемым потоком. Такое ощущение, что могилу засыплют руками и могильщики останутся не у дел. Наташа стоит в стороне: ей досаждают журналисты. «Да… конечно… спасибо… извините… потом…» – шепчет девушка белыми губами.

Сказав последнее «прости» родной могиле, семья бредет к выходу.

Кладбищенские нищие и юродивые просят у них «копеечку на помин Гриши». Державшаяся до последнего момента дочь заходится в рыданиях…»

Спустя год после смерти Г. Вицина его могилу пришли навестить директор музея трех актеров (Вицин – Никулин – Моргунов) Владимир Цукерман и журналистка «Комсомольской правды» Татьяна Путилова. И были неприятно удивлены тем, что на могиле нет ни памятника, ни ограды. В итоге 23 октября 2002 года в «КП» появилась заметка под названием «Забытый Вицин». Приведу из нее несколько отрывков:

«Могилка одного из самых популярных актеров, укрытая целлофаном, теряется среди богатых монументов. Деревянный крест, фотография. И свежий букет цветов…

– Когда его хоронили год назад, то все, начиная с Михалкова, говорили много громких слов, давали обещания. И вот… – вздыхает Владимир Цукерман. – Люди уходят, о них забывают.

Смерть Вицина подкосила здоровье его жены Тамары Федоровны. На поминках она упала, сломала шейку бедра. И до сих пор находится в тяжелом состоянии.

Иногда помощь приходит от Гильдии актеров России. Но и у самой организации не самое лучшее финансовое положение…

За то время, что мы были на кладбище, никто не пришел к могиле».

Как ни странно, но эта заметка абсолютно никак не повлияла на ситуацию. Никто из власть имущих даже пальцем о палец не ударил, чтобы помочь семье великого артиста поставить на могиле достойный памятник. Поэтому 23 апреля 2003 года, в день 86-летия актера, «Комсомолка» вновь забила в колокола. Новая заметка называлась так же: «Забытый Вицин» (автор – Евгений Черных). В ней дочь артиста Наталья Вицина признавалась: «Я хотела сделать памятник папе по своему проекту, он же увлекался скульптурой, был моим первым учителем. Но когда назвали цену, я была ошарашена. Таких денег у меня просто нет. И на ограду тоже нет. И вообще…»

В Союзе кинематографистов России журналисту сообщили, что у них есть 16 тысяч рублей от денег, собранных на похороны Вицина. Но этих денег на достойный памятник замечательному артисту явно не хватает. Это заявление удивило автора публикации. Ведь год назад «Комсомолка» печатала счет на памятник Вицину, но сколько туда пришло денег, так и осталось тайной. Не знала об этом даже дочь Вицина. По этому поводу Е. Черных писал:

«Но сколько же можно ходить с шапкой по кругу? Есть же конкретное ведомство, по которому проходит покойный Вицин. Кинематограф называется. Когда-то Ленин называл его важнейшим из искусств.

Судя по бурной деятельности, он таковым и остается. Недавно вручали национальную кинопремию «Золотой орел». Потом фестиваль международный грянул в Ханты-Мансийске. «Дух огня». Народ ломанулся в Сибирь, прослышав про неслыханные банкеты с осетрами, подарки царские, развлечения. Из самого Парижу выписали в тундру высокого блондина Пьера Ришара на пару с эротичной Анжеликой, то бишь Мишель Мерсье.

Аккурат в пятницу (18 апреля. – Ф. Р.) «Нику» вручали. Еще одну национальную кинопремию. Тоже торжественно, пафосно. А потеплеет, народ киношный к Черному морю потянется. На международный фестиваль «Кинотавр». Опять гулянья до утра. А там событие года – Московский международный фестиваль, «Киношок» и масса фестивалей калибром помельче. Не жизнь, сплошное цветное кино. Кажется, фильмов меньше снимают в России, чем проводят фестивалей. И где деньги берут?

Пусть будет больше праздников, фестивалей, премьер. Кто же против? Только вот за всеми этими торжествами да банкетами не забыть бы одинокую могилку прекрасного актера Георгия Вицина. Не слетайте разок-другой в Канн, Лос-Анджелес, уважаемые киноначальники, не попируйте лишний раз, не обмойте «Орла», «Нику», «Овна». Вот и деньги на памятник, на лечение вдовы…»

Эта публикация имела положительную реакцию. Только не со стороны киночиновников. 26 апреля «Комсомолка» опубликовала ответ губернатора Московской области Бориса Громова, который заявил следующее: «Большое спасибо, «Комсомолка»! Я потрясен. Правительство области готово поместить вдову актера в нашу клинику в одноместную палату. Проведем обследование, лечение. Поможем семье материально, поставим памятник артисту».

Здесь же был помещен и ответ кинопродюсера Марка Рудинштейна. Цитирую: «Молодцы, что написали правду. Надо исправлять ошибку. Готов финансировать памятник».

Памятник на могиле Г. Вицина появился в марте 2004 года. Однако более чем скромный: это гранитная стела с нарисованным крестом, надписью «Георгий Вицин» и датами жизни и смерти актера. Газета «Жизнь» по этому поводу даже поместила на своих страницах материал под названием «Вицину поставили сиротский памятник». Позволю себе с этим не согласиться. В этом монументе есть свой символизм. Ведь в актерской среде о Георгии Михайловиче всю жизнь бытовало мнение как о человеке очень скромном и беспафосном. И памятник на его могиле очень точно отражает суть его характера.

От бандита Ложкина до режиссера Якина (Михаил Пуговкин)

М. Пуговкин (настоящая фамилия – Пугонькин) родился 13 июля 1923 года в деревне Рамешки Чухломского района Ярославской области в крестьянской и довольно набожной семье: его бабушка была церковной старостой, мать – тоже верила в Бога, была неграмотной. В 1936 году она внезапно серьезно заболела, и ей потребовалась хорошая медицинская помощь. Пуговкины приняли решение ехать в Москву, к родственникам. Несмотря на то, что им жить было тесно, свою деревенскую родню приютили. Так наш герой оказался в столице.

Закончив школу, Пуговкин устроился работать электромонтером на тормозной завод и тогда же увлекся художественной самодеятельностью. На сцене клуба имени Каляева, которым руководил А. П. Шатов, он играл купца Большова в пьесе А. Островского «Свои люди – сочтемся». Причем попал он на эту роль случайно. Послушаем рассказ самого М. Пуговкина:

«Однажды заболел исполнитель роли купца Большова. Купец тот – в возрасте человек, и Шатов говорит: «Миша, может, ты попробуешь?» А молодость – она ведь города берет! Шатов позвал Каверина – главного режиссера театра на Сретенке. Тот посмотрел: «Слушай, да это самородок!» А я тогда еще «чаво» говорил».

Так наш герой попал на профессиональную сцену – в Московский драматический театр. Но на этом череда случайностей в судьбе нашего героя не закончилась.

В 1940 году на спектакль с участием Пуговкина пришел известный кинорежиссер Григорий Рошаль. Он тогда готовился к съемкам фильма «Дело Артамоновых» и подыскивал актера на роль купца Степаши Боярского. Увидев Пуговкина, он решил предложить эту роль ему. «Хотите сниматься в кино?» – спросил Рошаль, после того как спектакль закончился. «Хочу», – чистосердечно признался тот, в душе не веря, что режиссером это говорится всерьез. «А петь, плясать вы умеете?» – не унимался Рошаль. «В деревне, где я родился, этим делом умеют заниматься все», – последовал ответ. «Тогда завтра же приходите на студию. Я вас буду ждать», – и режиссер протянул руку для прощания.

Съемки фильма «Дело Артамоновых» закончились в роковой для нашей страны день – 22 июня 1941 года. А 7 июля Пуговкин отправился добровольцем на фронт. Позднее он вспоминал:

«Я ушел в ополчение. Девяносто автобусов уезжало, половину по дороге разбомбило, а Ельня, где я оказался, семь раз переходила из рук в руки. Это было мое боевое крещение. Потом я попал в действующую армию, в разведчики…

В 1942 году я был ранен в ногу, и меня положили в госпиталь. Ранение было серьезным, так как ногу хотели ампутировать из-за начавшейся гангрены. Кстати, именно в госпитале я и поменял фамилию. Мои соседи по палате иначе как Пуговкиным меня не называли. А поскольку я уже решил быть артистом, то мне это прозвище понравилось: запоминающееся такое, навязчивое…»

В том же 42-м Пуговкин был комиссован и вернулся в Москву. (Оба его старших брата с войны так и не вернулись.) Прошло всего лишь несколько дней, и наш герой с палочкой в руке пришел в театр, которым руководил Николай Горчаков. Его тут же взяли в труппу и вскоре предложили главную роль – в спектакле по пьесе В. Гусева «Москвичка» он сыграл Петра Огонькова. Его партнерами были Ростислав Плятт, Вера Орлова и другие актеры.

В том же году Пуговкин снялся в двух фильмах: у Исидора Анненского в «Свадьбе» и Владимира Петрова в «Кутузове». В первом фильме он играл небольшой эпизод, а вот во втором роль покрупнее – Феди, веселого деревенского парня, судьба которого сложилась трагически. Правда, не все, что сыграл в этом фильме наш герой, вошло в картину: например, финальный эпизод режиссер при монтаже вырезал.

В 1944 году Пуговкин решил поступить в только что организованную актером Иваном Москвиным Школу-студию при МХАТе. Вот как он сам вспоминал об этом:

«Приемная комиссия в Школе-студии состояла тогда из двадцати двух народных артистов, и возглавлял ее Иван Михайлович Москвин. Прочитал басню Крылова «Кот и повар». Комиссия вежливо улыбнулась. Это я отнес на счет моего отдаленного сходства с котом, хотя усов тогда не носил. Затем Москвин попросил почитать еще. Я объявил, что знаю Пушкина, и начал известное: «Мой голос для тебя и ласковый и томный…» Тут вся комиссия смеялась до слез, особенно на строчке: «Мой друг, мой нежный друг, люблю… твоя…» Но меня приняли…»

Между тем в 1945 году Михаилу пришлось прервать учебу в студии и вновь отправиться в армию. На этот раз он попал в танковое училище в городе Ветлуга недалеко от Горького. Начальником училища был генерал Раевский.

М. Пуговкин вспоминал: «Он был из тех самых Раевских, что прославились в войну 1812 года. А надо сказать, что дисциплина у меня немного хромала. Вот вызывают меня после очередного «прокола» к Раевскому. Тот спрашивает: «Что-то мне ваше лицо знакомо?» Я говорю, да вот снимался в паре фильмов. Так вы артист, удивляется генерал, тогда вот что. Офицера из вас делать не буду, все равно толку от вас не будет. Дам я вам квартиру, офицерский паек, но чтобы каждый месяц в училище была новая программа самодеятельности. Сейчас училище находится в Благовещенске. Там на стене висит мой портрет, и в книге об училище есть моя фотография. Мне это очень приятно».

В 1946 году Пуговкина отпустили из танкового училища в Москву, доучиваться. Именно тогда он внезапно влюбился в свою однокурсницу и стал настойчиво за ней ухаживать. Отметим, что первый раз актер согрешил с женщиной рано – в 13-летнем возрасте. Это случилось в его родной деревне Рамешки Чухломского района Ярославской области. «Совратительницей» оказалась подруга его матери, которая была на 12 лет старше своего партнера. По словам Пуговкина, он этой женщине очень благодарен: «Я тогда узнал, что в жизни есть еще что-то помимо школы…»

Однокурсницу Пуговкина звали Надежда Надеждина, однако ей нравился другой однокурсник – Алексей Баталов, и какое-то время она не замечала ухаживаний Пуговкина. Но когда Баталов женился на своей подруге детства Ире Ротовой, старания Пуговкина были вознаграждены – Надежда согласилась выйти за него замуж. Поскольку время тогда было бедное (на дворе стоял 1946 год), свадьбу молодожены отгуляли в общежитии вдвоем, сварив для праздничного стола горшок фасолевого супа.

В том же году Михаил и Надежда окончили училище и были распределены в Мурманск, в Театр Северного флота (одной из первых его ролей в труппе этого театра был Олег Кошевой в «Молодой гвардии»). Так далеко молодоженов послали неспроста, а после конкретного случая. Директор студии, который сам грешил, ухлестывая за студентками, обвинил как-то Пуговкина в сожительстве с однокурсницей. На что молодой актер ответил: «Я не сожительствую, сожительствуете вы. А у нас любовь». Вот за это их и отправили к черту на кулички.

В 1948 году у молодых родилась дочь Алена.

В 1948 году Пуговкин покинул Театр Северного флота и перебрался в Вильнюс. Но и там он не задержался – в 1950 году вернулся в Москву и поступил в Театр Ленинского комсомола, которым тогда руководили Берсенев, Гиацинтова и Бирман. Во время работы в этом театре с ним произошла забавная история.

Рассказывает М. Пуговкин: «Я играл буденновского бойца, а Буденный сидел в первом ряду. Текст такой: «Какое у вас впечатление от Буденного?» Я отвечаю: «Впечитление у мене от Буденново – ничаво». И прямо на него гляжу. Гиацинтова после спектакля спросила: «Семен Михалыч, а какое на вас впечатление произвел боец Пуговкин?» А он говорит: «Ничаво». За это я сразу получил комнату».

Между тем работа в театре не слишком привлекала нашего героя – главных ролей ему там практически не предлагали, а те, которые он играл, его чаще всего не устраивали. Поэтому в начале 50-х он ушел из Ленкома и переехал в Вологду, где вместе с женой устроился в местный театр. Однако жизнь у молодых не складывалась. Пуговкин жутко ревновал свою жену к коллегам по работе, на этой почве нередко устраивал ей всевозможные разборки. В середине 50-х в порыве гнева он собрал вещи и уехал в Москву. Однако прожил там пару-тройку недель и… вернулся с повинной к жене. Друзья Михаила, зная о его метаниях, часто звонили ему из Москвы: уговаривали бросить жену и вернуться в столицу. «Все равно счастлив с ней ты не будешь», – уверяли они его. Но Пуговкин тогда никого не слушал.

Числясь в Вологодском театре, Пуговкин в нем почти не играл. Его главной рабочей площадкой было кино. Вот там он действительно был нарасхват. Например, в одном только 1952 году он снялся сразу в трех картинах: «Максимка» (Артюхин), «Адмирал Ушаков» и «Корабли штурмуют бастионы» (Пирожков); в 1953-м – в четырех картинах: «Верные друзья» (заведующий клубом), «Мы с вами где-то встречались» (эпизод), «Ревизоры поневоле» (шофер), «Школа мужества» (Шмаков); в 1954-м – в четырех: «В один прекрасный день» (Панас Чушко), «Доброе утро» (заведующий магазином), «Земля и люди» (Гошка Хват), «Крушение эмирата» (Ясный).

Однако самой «звездной» ролью Пуговкина в 50-е годы стала роль бывшего матроса Захара Силыча в комедии режиссера Ивана Лукинского «Солдат Иван Бровкин». Именно после нее к Пуговкину пришла настоящая слава. В прокате 1955 года картина заняла 1-е место, собрав на своих просмотрах 40,37 млн зрителей. На волне этого успеха было снято продолжение – «Иван Бровкин на целине». И вновь успех у зрителей – 2-е место в прокате 1958 года.

В том же году Пуговкин сыграл еще одну из самых своих известных киноролей – в фильме режиссера Николая Досталя «Дело пестрых» он превратился в матерого вора-рецидивиста Софрона Ложкина. В прокате 1958 года картина заняла 4-е место, собрав 33,73 млн зрителей.

Таким образом, в те годы за актером закрепилось сразу два амплуа: комика и злодея. Чуть позже от последнего амплуа актер отойдет, однако почти все его комические персонажи будут нести в себе отрицательное обаяние.

Вот что писала критик И. Шилова о роли Пуговкина в «Деле пестрых»:

«Софрон Ложкин – уголовник со стажем, темный, страшный. Движения у него уверенные и целесообразные. Настигла Софрона милиция, перекрыла все выходы из дома. Он сдается сразу, поняв безысходность, но не смиряется: сидит на диване, подобрав босую ногу, не поворачивая головы, только точечки-глазки внимательно, но незаметно наблюдают за обыском.

Найдена улика – перчатка. Остервенело натягивает ее Софрон на руку, не понимая, что это почти признание. Впрочем, все равно ничего не боюсь, ничего не скажу. Посадите – сбегу. И сбежал. Обросший, в ватнике, подчеркивающем кряжистость фигуры, идет он по перрону вокзала. В лице ни тени торжества или радости – такова жизнь: тюрьма, побеги, кратковременная свобода и опять тюрьма. Тупое, жуткое существование, и полная неспособность понять, что есть и другая жизнь. Не человек Софрон Ложкин – зверь. Не роль – приговор…»

А вот что сам актер вспоминал об этой же роли:

«В реальной жизни ничего криминального со мной не было. Поэтому роль играл, что называется, «с листа». Даже песню блатную пел: «Мы в московском кабаке сидели, Гришка Лавренев туда попал, а когда мы крепко закосели, он нас в Фергану завербовал». Между прочим, когда я много позже познакомился с тогдашним командующим Черноморским флотом адмиралом Эдуардом Балтиным, он мне сказал, что еще курсантом запомнил этот фильм и моего героя».

Конец 50-х годов принес много изменений в жизнь нашего героя. Во-первых, в 1958 году он ушел из Ленкома. Во-вторых, в том же году женился во второй раз. Как мы помним, первый брак актера (с Надеждой Надеждиной) складывался тяжело, и друзья Пуговкина предрекали ему: «Все равно счастлив с ней ты не будешь». Так и вышло. Прожив с Надеждой 12 лет, Пуговкин ушел от нее. Продав на рынке свои единственные лайковые перчатки, он купил билет до Москвы (они жили в Вологде) и уже в вагоне написал пятаком на замерзшем стекле: «Михаил Иванович, ты начинаешь новую жизнь».

Спустя год после развода Пуговкин встретил другую женщину. Это была эстрадная певица Александра Лукьянченко. На тот момент она была замужем за известным пианистом Яковом Немеровским, имела двух замужних дочерей, но это не остановило ее. Александра была на десять лет старше Михаила и, возможно, поэтому всерьез увлеклась им.

Познакомились они во время концертных гастролей, где Лукьянченко выступала как певица, а Михаил был ведущим. Вспоминает сам актер: «Сначала, чтобы не огорчать мужа Шурочки, мы встречались тайно. Когда наши отношения переросли в большую взаимную любовь, Александра Николаевна оставила сцену и даже ушла от мужа, с которым проживала до этого в шикарной квартире по улице Каретный ряд. И мы, счастливые, поселились в моей коммунальной двадцатиметровой комнате. Дочери Александры Николаевны не сразу смирились с тем, что их мама предпочла отцу другого мужчину, но позднее поняли, что это настоящая любовь, и мы стали настоящими родными…»

К слову, этот брак Михаила удивил тогда многих. Например, Марка Бернеса, который иначе как «крестьянином» Пуговкина не называл. А этот самый «крестьянин» вдруг женился на интеллигентной женщине, да еще и на эстрадной приме!

60-е годы для Пуговкина в творческом отношении были не менее насыщены, чем предыдущее десятилетие. Он продолжал активно сниматься в кино, появляясь в трех-четырех фильмах в год. Перечислять все его работы того периода не будем, назовем лишь несколько: «Девчата», «Сердце не прощает» (оба – 1962), «Ход конем», «Черемушки», «Чудак-человек», «Штрафной удар» (все – 1963), «Пропало лето», «Суд идет» (оба – 1964).

Все та же И. Шилова так отзывалась о ролях Пуговкина в кино:

«Прослеживая путь актера, можно сказать, что это был путь в гору. Были и неудачи, были и белые пятна. Но галерея образов пополнялась, и нередко даже трудно было ответить на вопрос, почему зритель не меняет своего доброжелательного отношения к актеру, тогда как тот словно испытывает своих поклонников, предлагая им самые скверные, самые необаятельные обличья человеческие.

Пестра и разнообразна галерея экранных героев Пуговкина. Это шоферы, коменданты, милиционеры, браконьеры, экспедиторы, боцманы, трактористы. Перед нами превращения русского народного характера, его грани и противоположности. Перед нами простой и незатейливый народный тип, питаемый русской почвой. Глубже и характернее становятся герои актера от года к году, время подтверждает прогноз, данный режиссером М. Роммом еще на съемках «Адмирала Ушакова»: «Думаю, если будете много работать, то эдак годам к пятидесяти полностью сформируетесь. Вот тогда вас будет интересно снимать».

Однако вернемся в начало 60-х.

В 1962 году Пуговкин был принят в труппу Театра-студии киноактера. А через два года судьба свела его с режиссером Леонидом Гайдаем. Тот как раз приступил к съемкам фильма «Операция «Ы» и другие приключения Шурика». Героя нашего рассказа он сначала пригласил на роль Верзилы, которого должен был перевоспитать Шурик, однако, когда эти пробы увидел директор «Мосфильма» Иван Пырьев, он сразу же потребовал поменять актера. «Для этой роли такая бандитская физиономия, как у Пуговкина, не годится!» – сказал тогда директор главной студии страны. И в роли Верзилы снялся Алексей Смирнов. Но и Пуговкина режиссер в конечном счете не обидел – ему досталась роль прораба на стройке, где Верзила отбывает свои 15 суток за хулиганство.

Стоит отметить, что с тех пор Пуговкин стал одним из любимых актеров Гайдая и в течение 17 последующих лет неизменно снимался в его картинах. Всего их на его счету оказалось пять: «Двенадцать стульев» (1971; отец Федор), «Иван Васильевич меняет профессию» (1973; режиссер Якин), «Не может быть!» (1975; заведующий базой), «За спичками» (1980; начальник полиции), «Спортлото-82» (главная роль – Сан Саныч).

Однако в 80-е годы, несмотря на настойчивые просьбы режиссера сняться в очередной его картине, Пуговкин неизменно отвечал отказом. Почему? Сам он это объясняет так: «Я ему объяснил: Леонид Иович, наступает период, когда я уже не могу заниматься эксцентрикой. Для меня пример – Аркадий Райкин. Он во второй половине жизни почти без маски выступал. Это был сатирик, но уже в другом ракурсе – гражданин, философ, если хотите. Комедийный актер должен в зрелости переходить в иное качество».

Между тем одну из лучших своих работ в кино Пуговкин сыграл в конце 60-х. В фильме Андрея Тутышкина «Свадьба в Малиновке» он исполнил роль Яшки-артиллериста. И что самое поразительное, та роль состояла всего из двух больших эпизодов: сцены с сапогами и танца «втустепь». Однако как прекрасно актер их сыграл!

В прокате 1967 года фильм «Свадьба в Малиновке» занял 2-е место, собрав 74,64 млн зрителей. Через год на Всесоюзном кинофестивале он был удостоен почетного приза.

В том же 1967 году свет увидели еще две заметные роли Пуговкина: в фантастической комедии режиссера Ильи Ольшвангера «Его звали Роберт» он сыграл персонажа по фамилии Кнопкин, и в сказке Александра Роу «Огонь, вода и медные трубы» – царя. Отмечу, что до этого актеру ни разу не доводилось сниматься в картинах подобных жанров.

В начале 70-х годов творческая судьба Пуговкина могла резко измениться – он надумал уехать в Ленинград и поступить в БДТ к Г. Товстоногову. Однако в самый последний момент внезапно испугался, не захотел все менять. Уже в 80-е годы судьба свела актера с Товстоноговым в Доме актеров в Ялте, и наш герой поведал ему об этой истории. И режиссер ему ответил: «Зря испугались, надо было приезжать!»

До середины 70-х Пуговкин переживал прекрасное творческое время, когда роли следовали одна за другой. Так, в 1971 году он сыграл главную роль в водевиле «Шельменко-денщик», после чего дважды снялся у Гайдая: («Иван Васильевич меняет профессию», 1973; «Не может быть!», 1975). Однако затем в его послужном списке замелькали одни эпизоды: «Нейлон 100 %» (1974; администратор), «Звезда экрана» (1975; директор Дудкин), т/ф «Два капитана» (1977; Гаер Кулий).

В 1979 году Пуговкин вновь блеснул главной ролью: исполнил роль капитана Врунгеля в комедии «Новые приключения капитана Врунгеля». Год спустя сыграл еще одну центральную роль: в телефильме «Ах, водевиль, водевиль» перевоплотился в артиста Лисичкина. Кроме этого, актер снялся в фильмах: «Приключения принца Флоризеля» (буржуа), «За спичками» (начальник полиции) (оба – 1980), «Спортлото-82» (главная роль – Сан Саныч), «Шестой (1983; крестьянин), «Егорка» (1984; боцман Тапарщук), «Человек с аккордеоном» (1985; сосед).

В ту пору Пуговкин был женат на Александре Лукьянченко. Она держала актера в «ежовых рукавицах»: запретила ему пить, стала контролировать его творческую деятельность. Поставив себе целью сделать из мужа народного артиста СССР, она своей цели добилась: в 1977 году Пуговкину присвоили звание народного артиста РСФСР (в том же году он ушел из Театра-студии киноактера, в котором проработал 15 лет), а 11 лет спустя он стал уже народным артистом СССР.

Между тем именно в этом браке Михаил завел себе любовницу, с которой встречался несколько лет. В отличие от жены эта женщина была моложе его и не имела к миру искусства никакого отношения. Пуговкин встречался с ней исключительно ради секса. По его же словам:

«С этой женщиной мне было скучно. Но мы редко виделись – я брал ее с собой в поездки лишь на день-два. Она, конечно, не вулкан была в постели, но тянуло меня к ней сильно. Потом я от нее ушел…»

В годы горбачевской перестройки, когда советский кинематограф вроде бы вступил в полосу активной деятельности (на самом деле это была агония перед скорой смертью), Пуговкин почти не снимался. Он тогда записал на свой счет всего лишь две роли: мельника в теледетективе «Визит к Минотавру» (1987) и отца героя в комедии «Артистка из Грибова» (1988).

В 1991 году в семье нашего героя случилось несчастье: 1 апреля умерла его жена – А. Н. Лукьянченко, с которой он прожил 32 года. Так как все три дочери Пуговкина были уже взрослыми и жили отдельно, он коротал дни в одиночестве. Однако всегда помнил о том, что еще в 1941 году цыганка ему нагадала – быть ему трижды женатым. И в 1991 году это пророчество сбылось.

Его новой избранницей стала администратор Союзконцерта Ирина Константиновна. Их первая встреча произошла в Ялте в том же апреле 91-го, на девятый день после смерти Лукьянченко. Пуговкин приехал туда на озвучивание фильма «Болотная-стрит, или Средство против секса», и Ирина предложила ему свою помощь в организации летних гастролей в Крыму. В итоге практически половину лета Михаил и Ирина не расставались, разъезжая по южным городам. Тогда же Пуговкин выяснил, что Ирина приходится родной сестрой его старому приятелю – актеру Юрию Медведеву (они вместе снимались в фильмах «Штрафной удар», «Шельменко-денщик», «12 стульев»). К сожалению, 16 июля 1991 года Юрий Медведев скончался на операционном столе. Однако незадолго до смерти он прислал Пуговкину телеграмму, в которой написал: «Мишенька, береги себя. Рад, что работаешь с Ириной, – она замечательный человек и хороший администратор». Получилось, что он их как бы благословил. Спустя еще несколько месяцев Пуговкин сделал Ирине предложение руки и сердца, которое она приняла. С этого момента семья актера увеличилась: в Москве у него живут три дочери (одна работает во Внешторге, другая – в турфирме, а третья занимается озеленением) и три внука, а в Крыму – два сына и четверо внучат.

В 1992 году Пуговкин решил переехать жить в Ялту, к морю. Он обменял свою квартиру на Олимпийском проспекте на квартиру в этом южном городе. Когда они с женой переезжали, все жильцы дома смотрели, что они будут выгружать. Но зевак ждало разочарование: у новоселов было всего-то узлов 5–6. Просто когда они менялись, то договорились как бы «баш на баш»: стол на стол, диван на диван. В итоге они прогадали – отдали гораздо лучшее. Зато теперь под окнами было море!

В июле 1993 года Пуговкину исполнилось 70 лет. Как это ни странно, но высокое начальство об этом юбилее не вспомнило: актера не поздравили ни Роскомкино, ни Союз кинематографистов, в котором он состоит со дня основания, ни Дом кино. Даже журнал «Экран» не написал об этом ни строчки. Однако коллеги-артисты про Пуговкина не забыли. Из разных городов в Ялту приехали: Игорь Владимиров, Кирилл Лавров, Сергей Шакуров и др. В местном театре состоялся торжественный вечер.

Чем занимался Пуговкин в то время? Вместе со своей женой и по совместительству менеджером он создал в Ялте маленький киноцентр – «Центр Михаила Пуговкина». Там они проводили творческие вечера, показывали отечественные фильмы. М. Пуговкин рассказывал:

«Сильно сбивает коммерцию телевидение, поэтому, чтобы ему противостоять, мы включаем в программу кинофрагменты, потом какой-то фильм целиком, и затем следует отделение музыкальное. Официально мы считаемся малым частным предприятием. Денег хватает только себя окупить – заплатить за аренду и домой на такси доехать. Цена на билеты символическая – 40 000 купонов, это чуть больше тысячи рублей. Удовлетворение не от финансового «навара», а когда люди «спасибо» говорят… (Отметим, что в 1997 году у Пуговкина была пенсия 120 гривен – 360 тысяч российских рублей. – Ф. Р.)

Я не Ярмольник, совсем не деловой. Мне здесь предлагали вступить в какие-то союзы, фирмы, но я сказал: «Ни в коем случае. Меня первого же и посадят». А по дому… Когда есть вода, могу и блюдце помыть. Да мне и не надо. Видите, я ухоженный какой. У меня в этом смысле все нормально. Актеров определяют по женам…

Всего на моем счету 93 фильма (из них 9 – морских). Роли, конечно, в них разные: и большие, и малюсенькие. Последний был в 1992 году – водевиль «Господа артисты». Там и артисты прекрасные: Вицин, Дуров, и музыку написал Евгений Дога, а фильм, честно скажу, не получился… Потом еще три раза снялся, но в таких фильмах, что и говорить нечего. Мне довольно часто предлагают, но это кино уже не мое – отказываюсь. Хотя патроны у меня еще есть. Просто я жду свою роль. «Звездой» можно стать и в 75 лет… Не так давно даже один американский режиссер предлагал сниматься у него. Удивлялся: «Почему у вас актеры не улыбаются? У нас с такими дело не имеют. А вот вы улыбаться можете». Но не поехал я туда. Чемоданами меня уже не соблазнишь, а на роль второго плана идти не хочется. Скажут, что, мол, Пуговкин совсем уж деградировал…

Судьба актера в России тяжелая. Это вечный труд и стремление к хорошему. К чему я всю жизнь и стремился. Меня как-то спросили, что будет, если меня поменять с американским актером такого же плана. И я ответил: «Я там расцвету, а он здесь загнется»…»

Тем временем к 74-летию Пуговкина астрономы преподнесли имениннику необычный подарок – планету его имени. С тех пор одна из малых планет (№ 4516), расположенная между Марсом и Юпитером, носит название народного артиста России Михаила Пуговкина. Эта планета была открыта в 1973 году старшим научным сотрудником Крымской астрофизической обсерватории Николаем Черных. Когда настало время дать «новорожденной» имя, из нескольких кандидатур был выбран наш герой, и представители всех 15 стран мира, решающих данный вопрос, проголосовали за него. В сентябре 1997-го Пуговкину вручили почетный диплом и снимки его собственной планеты.

Последними киноролями Пуговкина стали две: Король в «Бременских музыкантах и Ко» (1999) и отец в «Домике окнами в сад» (2000). Ничем выдающимся эти ленты отмечены не были, поэтому сказать о них по большому счету нечего.

Между тем в Ялте Пуговкин прожил чуть больше семи лет, после чего его снова потянуло в Москву. В итоге в начале 2000 года благодаря помощи столичных властей, которые выделили его семье квартиру на улице Немировича-Данченко, Михаил Иванович вернулся в Москву. В тот самый дом, где в далеких 40-х годах он жил, когда учился в Школе-студии МХАТа.

В 2007 году Пуговкин перенес инсульт, после которого его здоровье стало стремительно ухудшаться. У актера был целый букет различных заболеваний: сахарный диабет, астма, атеросклероз, стенокардия. Поэтому к своему 85-летнему юбилею (13 июля 2008 года) актер подошел не в лучшем состоянии. Было видно, что жить ему осталось недолго. Видимо, поэтому накануне юбилея жена актера Ирина Константиновна пригласила к ним домой на улицу Короленко священника – духовного наставника Пуговкина отца Артемия, который причастил актера.

Между тем на следующий день поздравления на юбиляра посыпались, как из рога изобилия. Но принимать их опять же вынуждена была жена Пуговкина. По словам сценариста Аркадия Инина:

«В тот день мы общались с Михаилом Ивановичем через его жену, я ей передал самые теплые слова, а она, в свою очередь, передала их мужу. Его голоса я тогда так и не услышал. Печально все это, ему стоило только сказать, и мы бы закатили огромный банкет, но, видимо, он уже просто не мог…»

Естественно, в такой день самыми частыми были пожелания юбиляру крепкого здоровья и долгих лет жизни. Увы, но выполнить эти наказы актеру было не суждено. Как это часто бывает, юбилей забрал остатки последних сил Пуговкина. Уже спустя пять дней он почувствовал себя плохо (стал задыхаться) и жена вызвала на дом «Скорую помощь». Врачи сняли у актера кардиограмму и, заподозрив проблемы с сердцем, вызвали бригаду кардиологов. Те поставили диагноз: инфаркт. Пуговкину сделали укол, после которого ему стало легче. Актеру предложили лечь в больницу, но он предпочел остаться дома, сославшись на то, что за ним присмотрит участковый врач Раиса Викторовна, медсестра Ольга.

23 июля Пуговкину снова стало плохо. Понимая, что дело близится к концу, Ирина Константиновна вновь пригласила отца Артемия, который соборовал Пуговкина. После этого актеру полегчало, но ненадолго.

В пятницу, 25 июля, в 9.42 утра на телефон «03» снова поступил вызов из квартиры Пуговкиных. Приехавшие врачи констатировали у актера микроинсульт. Снова предложили ему отправиться в больницу, но он опять не захотел. Врачи уехали, но спустя два часа вынуждены были снова вернуться – Пуговкину снова стало плохо. На этот раз все завершилось трагедией – актер скончался за несколько минут до приезда «Скорой» на руках у своей жены. Сердце Пуговкина остановилось в 12 часов 15 минут дня.

Незадолго до смерти Пуговкин попросил свою жену об одной услуге: он хотел, чтобы его похоронили на Ваганьковском кладбище рядом с могилой его друга Александра Абдулова (он умер в январе того же 2008-го). Однако эту просьбу удалось выполнить только наполовину. Городские власти разрешили похоронить Пуговкина на одном из старейших кладбищ Москвы, но не рядом с могилой Абдулова, а в 500 метрах от нее.

Прощание с М. Пуговкиным состоялось 28 июля. Вот как это событие освещалось в СМИ.

«Твой день» (номер от 30 июля, автор – А. Степанов):

«…На гражданскую панихиду в Дом кино пришли сотни преданных поклонников и коллег. Прощаясь с Михаилом Ивановичем, почитатели его таланта, сослуживцы, артисты были как единое целое.

С трудом сдерживал свои эмоции Сергей Шакуров. С невероятным трудом простился с Пуговкиным его давний друг и коллега Владимир Этуш. «Он жил в стране, в которой государственное отношение к актерам – это эксплуатация до последней капли», – именно такими словами провожала Пуговкина актриса Римма Маркова…»

«Комсомольская правда» (номер от 30 июля, автор – А. Плешакова):

«…Ведущий траурной церемонии Всеволод Шиловский зачитал телеграммы соболезнования, направленные Президентом России Дмитрием Медведевым и премьером Владимиром Путиным. Как и миллионы россиян, лидеры государства выросли на фильмах с участием Михаила Пуговкина.

На сцене, где стоял гроб, выстроился почетный караул, Пуговкина хоронили с воинскими почестями, как и положено фронтовику – во время Великой Отечественной войны он служил в разведке, был тяжело ранен.

Люди вспоминали про то, что никогда не видели его угрюмым и унылым, что в жизни он был тонкий, интеллигентный человек и очень ценил дружбу…»

«Экспресс-газета» (номер от 4 августа, автор – Е. Аронова):

«…На гражданскую панихиду в Дом кино пришли немногие из коллег актера: разгар лета, все на дачах и на море. Были верные друзья – Владимир Этуш, Римма Маркова, Михаил Кокшенов, Зинаида Кириенко, Борис Грачевский, Игорь Старыгин (он уйдет из жизни через год и четыре месяца. – Ф. Р.), Нина Гребешкова, Сергей Шакуров. Из молодых пришел лишь Дмитрий Харатьян. От Никиты Михалкова прислали венок…

Зал заполнили поклонники Пуговкина – зрители, которые его любили, как любят самых близких и родных. Они пришли к Дому кино задолго до начала траурной церемонии и усыпали сцену цветами…»

«Твой день»: «…Отпевание легендарного артиста прошло в храме Всех Святых. Траурную церемонию провел отец Артемий, который в последние годы был духовным наставником Михаила Ивановича. Он не раз исповедовал Пуговкина и помогал советом в трудную минуту…»

«Экспресс-газета»: «…На отпевании у гроба стояла жена со своими внуками. Родного внука Пуговкина (в первом браке покойный был женат на актрисе Надежде Надеждиной. – Ф. Р.) – Михаила, удивительно похожего на деда, едва удалось разглядеть среди скорбящих в глубине прихода. Там же, опираясь на сына, горевала и дочь Пуговкина Елена.

– Не толкаться же, раз не нашлось места поближе, – горестно сказал зять артиста Владимир.

Подойти к гробу отца и деда они смогли лишь во время прощания, заняв очередь за многочисленными родственниками супруги…»

«Твой день»: «…Пройдя по центральной аллее кладбища, траурная процессия остановилась в нескольких метрах от могилы. Не сдерживая рыданий, родственники и друзья Пуговкина стали прощаться с великим артистом. И именно в тот момент, когда гроб поставили возле могилы, погода резко улучшилась – выглянуло солнце, словно прощаясь с великим актером.

Музыканты Сергей и Николай Радченко, в клипе которых Михаил Пуговкин снялся семь лет назад, исполнив роль их отца, спели песню актеру:

– Отец наш, прощай! – глотая слезы, произнесли братья.

Вдова Михаила Ивановича с трудом сдержала слезы. Она не плакала, не причитала. Лишь наклонившись к могиле любимого мужа, тихо прошептала: «Завтра мы придем к тебе».

1 мая 2009 года на могиле М. Пуговкина был открыт памятник – на мой взгляд, один из самых оригинальных на Ваганьковском кладбище. Это монументальная композиция из чугуна и гранита в виде кинопленки, на которой вытравлены кадры из лучших фильмов с участием Пуговкина: «Огонь, вода и… медные трубы», «Девчата», «Солдат Иван Бровкин», «Новые приключения капитана Врунгеля», «Свадьба в Малиновке», «Бременские музыканты», «Шельменко-денщик».

От Винни-Пуха до «Доцента» (Евгений Леонов)

Е. Леонов родился 2 сентября 1926 года в Москве, в типичной московской семье среднего достатка. Его отец работал инженером, мама табельщицей. Характером будущий великий артист пошел именно в маму. По его же словам:

«У нас мама была необыкновенно добрая женщина. Не очень образованная, но она все сердце отдала детям… У мамы было нечто такое, что меня, мальчишку, удивляло – мама умела рассказывать так, что все смеялись…»

Свои первые актерские университеты Леонов проходил в школе, где он еще в 5-м классе стал играть в драматическом кружке. Причем первой его ролью должен был стать денщик в каком-то веселом водевиле. Однако до премьеры дело не дошло: юный актер на что-то обиделся и отказался от роли. Хотя все, кто видел его на сцене, в один голос утверждали, что Леонов был в этой роли по-настоящему смешной.

Когда началась война, Евгений пошел работать учеником токаря на завод. Трудился он ударно, и уже через год его отправили учиться в авиационный техникум им. С. Орджоникидзе. Однако свои театральные интересы он не оставил. В свободное время самостоятельно разучивал разные рассказы и потом читал их в кругу друзей. Всем очень нравилось, и в своем кругу Леонова прозвали артистом.

На 3-м курсе техникума он отправился поступать в Московскую театральную студию. Взял у младшего брата пиджак и решил, что готов к экзамену. Высокой комиссии он читал Чехова, Зощенко и Блока – все то, что так нравилось его друзьям. Однако председателя комиссии Екатерину Михайловну Шереметьеву выступление Леонова не вдохновило, и она его «забраковала». Но остальные члены жюри внезапно встали стеной за юного абитуриента. И в итоге уговорили председателя. Так Леонов стал студийцем.

Окончив студию в 1948 году, он был зачислен в труппу Московского драматического театра имени Станиславского. Однако первые годы своего пребывания там Леонов играл только в массовке, в ролях, которые принято называть «Кушать подано» (например, денщика в «Трех сестрах» или колхозника в «Тиши лесов»). Получал он за это смехотворную зарплату в 31 рубль, из-за чего его мать плакала и расстраивалась: «Как же ты на такие деньги жить будешь?»

Поскольку театральных денег на жизнь не хватало, начинающий актер пытался устроиться в кино. Так как о главных или даже эпизодических ролях он мог только мечтать, поэтому с удовольствием снимался в массовках. Так продолжалось несколько лет, пока в 1951 году он не снялся в своем первом эпизоде – в фильме режиссера Владимира Немоляева (отец известной актрисы Светланы Немоляевой) «Морской охотник» он сыграл роль кока.

Буквально через три года после этого Леонову последовало сразу два предложения сняться в кино в значительных ролях: у Александра Столпера в «Дороге» (Пашка Еськов) и у Иосифа Хейфица в «Деле Румянцева» (Мишка Снегирев). Последний фильм собрал почти 32 миллиона зрителей и принес Леонову если не славу, то узнаваемость. Хотя роль там у него была не самая привлекательная: он играл подлеца, предающего своего товарища. После этого многим казалось, что за актером закрепится амплуа отрицательного героя. Но это оказалось не так – Леонов играл разные роли, в том числе и положительные. Так, в мелодраме «Улица полна неожиданностей» (1958) он исполнил роль милиционера, а в драме «Трудное счастье» (1958) – комсомольца, погибающего от рук кулаков.

В середине 50-х в лучшую сторону стала меняться и театральная судьба Леонова. В те годы в Театр имени Станиславского на должность главного режиссера пришел Михаил Яншин, который доверил Леонову первую большую роль – Лариосика в спектакле «Дни Турбиных» Михаила Булгакова. Эта роль принесла Леонову успех среди театральной публики.

Свою единственную жену актер встретил в 1957 году, когда ему был уже 31 год. Случилось это в Свердловске, куда Театр Станиславского приехал на гастроли. За несколько часов до очередного спектакля Леонов в компании друзей прогуливался по городу. На улице они внезапно встретили двух девушек, студенток музыкально-педагогического училища, с которыми тут же познакомились. У одной из них было красивое и редкое имя Ванда, и она больше всего понравилась герою нашего рассказа. В конце встречи он пригласил обеих девушек на вечерний спектакль, и те с удовольствием согласились.

В тот вечер на сцене местного театра гастролеры из Москвы показывали «Дни Турбиных». Леонов играл Лариосика, и, стоит отметить, играл с огромным воодушевлением. Ведь он знал, что в зале сидит девушка, которая очень ему понравилась.

После спектакля молодой актер и его новая знакомая пошли гулять по вечернему городу. Наш герой был в ударе – он читал Ванде Блока, Есенина, рассказывал о своей работе в театре. Их встречи продолжались все три дня, пока театр находился в Свердловске. Когда же настало время уезжать, Леонов пообещал Ванде, что обязательно позвонит ей из Москвы. И не обманул.

После этого их знакомство продлилось еще несколько месяцев – посредством телефонной связи. Во время этих разговоров Леонов настойчиво приглашал Ванду к себе в Москву, обещал устроить ее, показать город. И девушка в конце концов решилась.

В столицу она приехала во время летних каникул. Леонов встретил ее на вокзале и отвел в дом к матери своего близкого друга. В тот же день он познакомил ее со своими родителями. Тем девушка очень понравилась, что, видимо, окрылило Леонова. Он внезапно сделал Ванде предложение руки и сердца. Девушка обещала подумать.

Стоит отметить, что ее родители были против того, чтобы их дочь выходила замуж за актера – они считали эту профессию несерьезной и бесперспективной. Однако девушка проявила удивительную решимость. Она пошла наперекор воле своих родителей и заявила, что замуж за своего избранника все равно выйдет. Видя ее настойчивость в этом деле, родители сдались. Дочь уехала в Москву, так и не окончив музыкально-педагогического училища. В 1958 году она поступила на театроведческое отделение ГИТИСа. А год спустя у них родился сын, которого назвали Андреем.

Всесоюзная слава пришла к Леонову в 1961 году, когда в прокат вышла комедия «Полосатый рейс», где он сыграл роль незадачливого «укротителя» Шулейкина. По основной профессии он повар, но в силу обстоятельств вынужден стать дрессировщиком хищников – тигров. Естественно, что эта коллизия должна была родить на свет массу комических ситуаций.

Фильм стал лидером проката (1-е место, 32 миллиона 340 тысяч зрителей), а Леонов в одно мгновение превратился в самого любимого комедийного актера советского кинематографа. Именно ему выпала честь впервые в советском кино предстать на экране в обнаженном виде. Правда, со спины. Как вспоминал позднее сам актер:

«Я первым из актеров показал свой мощный зад советскому народу. Сцена, где мой горе-укротитель убегает от тигра, выскочив из ванны, поразила даже министра культуры Екатерину Фурцеву…»

Между тем после фантастического успеха «Полосатого рейса» Леонова стали наперебой приглашать в свои картины многие режиссеры. В те годы он, что называется, жил на колесах. В родном театре он не имел дублеров и однажды почти месяц жил в поезде, курсируя между театром и съемочной площадкой. Родные и знакомые корили его за это, он обещал исправиться, однако вскоре забывал об этом обещании и вновь погружался в стихию работы. В общем, его можно было понять: он так долго ждал известности, что, когда она наконец пришла, его охватили еще больший азарт и жажда деятельности. Поэтому он и хватался за все роли, которые ему тогда предлагали в кино.

В 1965 году Леонов доказал, что его актерский потенциал не исчерпывается только комедийными ролями. Здесь он стал вторым после Юрия Никулина актером, который сумел после череды комедийных ролей сыграть драматическую роль. Это была роль Якова Шибалка в картине Владимира Фетина «Донская повесть» по М. Шолохову. На 3-м Международном кинофестивале в Нью-Дели (Индия) в 1965 году фильм получил почетный приз, а Леонов был удостоен приза «Серебряный павлин» как лучший исполнитель мужской роли.

И все же, несмотря на успех «Донской повести», львиная доля ролей актера Леонова продолжали быть комедийными. В конце 60-х он снялся у двух мэтров советской комедии: у Георгия Данелии – в «Тридцать три» (1966; главная роль – Иван Сергеевич Травкин) и «Не горюй!» (1969) – и у Эльдара Рязанова – в «Зигзаге удачи» (1969; главная роль – фотограф Владимир Антонович Орешкин).

Случилась у него в ту пору и кинороль из разряда серьезных: в советско-болгарском фильме «Первый курьер» (1967), повествующем о большевистском подполье в предреволюционные годы, он исполнил роль жандарма – подполковника Критского.

В то же время в театре Леонов сыграл одну из лучших своих драматических ролей – царя Фив Креона в пьесе Ануйя «Антигона». Причем поначалу, когда состоялось распределение ролей, никто из театралов не верил в успех этого мероприятия, предвещая Леонову провал. Но получился триумф. Как вспоминал позднее сам Леонов: «Успех был большой. Какой-то обвал газетно-журнальный, писали так много и хорошо, интересно, что мы удивлялись…»

За все время работы в Театре имени Станиславского Леонов не сорвал ни одного спектакля. Как он сам вспоминал позднее: «Болел я, с воспалением легких играл, падал на сцене, камфору вкалывали на спектакле. Однажды в Ленинграде «Дни Турбиных» с температурой сорок играл. Но спектакли из-за меня не отменяли».

Однако в 1969 году Леонов вынужден был покинуть Театр имени Станиславского. Он ушел из места, где проработал 21 год и сыграл 34 роли. Уход был вынужденным: за год до этого из театра уволили главного режиссера Бориса Львова-Анохина, а с новым режиссером отношения у Леонова не сложились. Однако какое-то время актер продолжал играть в прежнем театре в нескольких спектаклях. Пока его не обидели коллеги. Они пришли к режиссеру и заявили, что обойдутся без Леонова. «Не такой он артист, чтобы быть гастролером», – сказали коллеги. Отныне новым театральным домом для Леонова стал Театр имени Маяковского, главным режиссером которого был хорошо знакомый Леонову еще по драматической студии Андрей Гончаров.

В 70-е годы Леонов был одним из признанных кумиров миллионов советских людей. На всей территории огромного СССР его знали и любили буквально все – от взрослых до детей. Последних он покорил тем, что в 1969 году озвучил роль Винни-Пуха в одноименном трехчастевом мультфильме Федора Хитрука. После этого детвора иначе как Винни-Пухом его уже не называла. Отметим, что та же история случилась тогда и с другим популярным актером – Анатолием Папановым, который озвучил Волка в мультсериале «Ну, погоди!». С тех пор Леонов стал «главным Винни-Пухом Советского Союза», а Папанов – «главным Волком».

В то десятилетие Леонов снялся в целом ряде фильмов, которые вошли в сокровищницу советского кинематографа. Причем это были фильмы совершенно различных жанров, где Леонов показывал чудеса актерского перевоплощения: мог из комика перевоплотиться в трагика. Например, он сыграл ветерана войны Приходько в драме «Белорусский вокзал» (1971), а спустя год сыграл сразу две роли – заведующего детсадом Трошкина и вора-рецидивиста по кличке Доцент – в комедии «Джентльмены удачи» (1972). Спустя год снялся в роли пожилого ученика вечерней школы Степана Семеновича Леднева в телевизионной комедии «Большая перемена» (1973), затем в роли штукатура Коли в фильме «Афоня» (1975) и в это же время с блеском сыграл две драматические роли: бригадира строителей Потапова в производственной драме «Премия» (1975) и Андрея Григорьевича Сарафанова в телефильме «Старший сын» (1976). Пожалуй, ни один советский актер с такой калейдоскопической быстротой не чередовал жанры, как это делал Леонов. Эти роли окончательно утвердили его в звании мегазвезды советского кинематографа.

В эти же годы вновь круто изменилась театральная судьба Леонова – он сменил очередной театр. Проработав в Театре Маяковского семь лет, он ушел в Театр имени Ленинского комсомола («Ленком») к Марку Захарову. И опять переход оказался вынужденным, скандальным. В те дни Леонову выпала честь стать одним из первых среди советских актеров, кто снялся в телевизионной рекламе – он рекламировал рыбу нототению, – что было плохо воспринято режиссером театра Андреем Гончаровым. На одной из репетиций он отпустил обидную реплику по адресу Леонова – дескать, тому не хватает денег, и потому он снимается в рекламе, – после чего актер обиделся, да так сильно, что ушел от своего бывшего учителя.

Как раз в эти годы Захаров, помимо работы в театре, стал снимать фильмы на телевидении, и его дебютом на этом поприще стала экранизация «12 стульев» (1977). Однако в нем места для Леонова не нашлось. Зато во втором телефильме Захарова – «Обыкновенное чудо» (1979) по Е. Шварцу – нашему герою досталась главная роль Короля.

В том же 1978 году Леонову было присвоено звание народного артиста СССР. Причем не обошлось без курьеза. Когда на самом «верху» решался вопрос о звании для Леонова, кто-то из высоких чиновников заявил: «А разве он еще не народный? Быть этого не может!» Оказалось, что может. Всесоюзная слава пришла к Леонову еще в 61-м году, за эти годы он снялся в десятках фильмов, сыграл в театре несколько замечательных ролей, а официального звания народного не имел. В 78-м эта несправедливость была устранена.

Во второй половине 70-х Леонов продолжал активно трудиться и радовать зрителей новыми ролями как в театре, так и в кино. Причем роли были совершенно разные. Например, если в «Обыкновенном чуде» он сыграл взбалмошного и капризного Короля, то в судебной драме «Длинное, длинное дело» (1977) ему тоже досталась главная роль, но уже иного плана – следователь Михаил Петрович Лужин. В фильме «Легенда о Тиле» (1977) он сыграл весельчака и увальня Ламме Гудзака, а в телесериале «И это все о нем» (1978) ему снова выпало сыграть роль работника правоохранительной системы – следователя. В комедии «Смешные люди» (1978) он исполнил главную роль – Алексея Алексеевича, в телефильме «Дуэнья» (1978) – роль дона Изокельо Мендосо.

Кроме этого, актер умудрился сыграть главные роли в фильмах трех выдающихся советских комедиографов: Георгия Данелии (с ним он начал сотрудничать еще в середине 60-х – с фильма «Тридцать три»), Леонида Гайдая и Эльдара Рязанова. Назовем эти фильмы: у Данелии – «Осенний марофон» (1980; Василий Игнатьевич); у Гайдая – «За спичками» (1980; Анти Ихалайнен); у Рязанова – телефильм «О бедном гусаре замолвите слово» (1981; актер Афанасий Бубенцов).

И все же из этой режиссерской троицы Леонов особое предпочтение отдавал Данелии. Именно поэтому в 80-е годы именно у него он снялся еще в двух фильмах: «Слезы капали» (1983; главная роль – Васин) и «Кин-дза-дза!» (1987; главная роль – Плюк Уэф).

Отметим, что со второй половины 70-х Леонов все чаще соглашается играть героев из разряда «обаятельных злодеев». Так было в «Обыкновенном чуде», «Осеннем марафоне», «Слезы капали», «Кин-дза-дза!». Конечно, всех этих героев актер наделял своим привычным обаянием, однако под ним скрывалась и некая отрицательная харизма, которая была не свойственна его прежним героям, особенно образца начала 60-х – середины 70-х. Случайным ли это было? Думается, нет. Дело было в наступившем времени с его мелкобуржуазной конвергенцией, которая взяла старт еще в начале 60-х, но именно в конце 70-х начавшая активно торить себе дорогу в советском социуме. Именно эта конвергенция востребовала в искусстве «обаятельного злодея», которых в большом количестве стали играть в кино популярные актеры из числа тех, кто совсем недавно исполнял роли исключительно положительных персонажей. Так, «душка» Андрей Миронов стал исполнять роли подлецов («Повторная свадьба», 1976) и циничных жандармов («Особых примет нет», 1978; «Крах операции «Террор», 1980), Олег Янковский – матерого уголовника («Сержант милиции», 1975), Евгений Герасимов – подонка, совершающего преступление («Любой ценой», 1977), Олег Даль – рецидивиста, охотящегося за чужим золотом («Золотая мина», 1978), Борис Хмельницкий и Юрий Каморный – главарей банд («Свидетельство о бедности», 1978; и «Игра без козырей», 1981), Леонид Филатов – убийцу («Грачи», 1982) и т. д.

Но вернемся к Леонову.

Помимо кино, актер много играл в «Ленкоме» (среди его ролей там были: Иванов в «Иванове», Вожак в «Оптимистической трагедии» и др.), а также занимал пост общественного директора Центрального дома актера имени А. А. Яблочкиной. Столь большая нагрузка не могла не сказаться на его, отнюдь не богатырском, здоровье. В итоге летом 1988 года с актером случилось несчастье – он пережил клиническую смерть. Произошло это в Германии, в Гамбурге, куда «Ленком» приехал на три дня на театральный фестиваль со спектаклем «Диктатура совести».

Гастроли уже подходили к концу, когда на третий день Леонову стало плохо. Произошло это прямо в машине, когда Леонов вместе с коллегами (Александром Збруевым и Еленой Шаниной) возвращался после спектакля в гостиницу. Где-то на полдороге Леонов внезапно стал сильно кашлять, и его коллеги вызвали «Скорую». Врач осмотрел больного и сказал, что это легкие, надо сделать рентген. Леонова повезли в больницу. Но прямо в машине у нашего героя наступила клиническая смерть. Далее – слова Ванды Леоновой:

«Врачи не знали, чем она вызвана: ведь у Жени был целый букет болячек. Сахарный диабет, плохие сосуды, сердце… Слава богу, это случилось в Германии – у нас бы он умер. Его подключили к аппаратуре. Сердце забилось. В госпитале перед операцией ему хотели сделать шунтирование (перешивание сосудов), отключили аппаратуру. Но сердце не выдержало, последовал обширнейший инфаркт. На его фоне и шла операция, которая продолжалась 4,5 часа».

Во время операции у больного вытащили из ноги пять кусков вен и пришили возле сердца. После этого он пролежал в коме 16 суток. Самым опасным был 9-й день, врачи так и сказали: «Если в этот день не умрет, значит – выживет». Сыну нашего героя (Андрей тогда тоже находился в Германии вместе с театром) посоветовали сидеть рядом с отцом и разговаривать с ним. «Сиди и беседуй с ним и с Господом. Если он тебя услышит наверху, отец вернется». И он действительно вернулся, пропутешествовав где-то 28 дней.

Вспоминает Е. Леонов: «Когда со мной случилось это несчастье, люди писали: «Леонов, мы свечки за вас ставим». А с другой стороны, министерство, правительство откликнулись своеобразно, телеграммой на красном бланке: «Немцы – вы выдающиеся, вы спасли выдающегося артиста, мы тоже все выдающиеся…» За этой телеграммой ничего не было. Жену ко мне в Германию не сразу выпустили. Сначала они с сыном жили на мои суточные, а потом их из гостиницы вышибли. Правда, нашелся человек – работал там по летной части – так вот, он дал ключи от своей квартиры и сказал: «Там картошка, там крупа, живите, сколько надо…»

Реабилитационный период у Леонова занял ровно четыре месяца. Больше лечиться он сам не захотел, так как мечтал, чтобы состоялась премьера нового спектакля, в котором он играл главную роль – Тевье-молочника в «Поминальной молитве» Г. Горина. По окончании спектакля толпы восхищенных зрителей шли к сцене с охапками цветов и, передавая их Леонову, говорили: «Живите долго! Здоровья вам и счастья!»

В 1989 году наш герой вместе с театром гастролировал в Риге. И там с ним произошел эпизод, который иначе как пророческим не назовешь. После спектакля к артисту подошла незнакомая женщина и сказала: «Я врач по профессии. После такой операции, какая у вас была на сердце, лет пять живут, не больше». Трудно сказать, чем руководствовалась зрительница: то ли злость свою таким образом вымещала, то ли сказала это по своему недомыслию. Только слова эти Леонову запали глубоко в душу. Он постоянно мучился, говорил родным: «Вот она мне пять лет-то и напророчила…»

В 90-е годы творческая активность Леонова заметно снизилась: пережитое все-таки давало о себе знать. Он снялся только в двух комедиях: у Данелии в «Паспорте» (1990) и у Щеголева в «Американском дедушке» (1993; главная роль – Серафим Терентьевич Гоголев). От других предложений он отказался (ему, например, предложили роль… в эротическом фильме). В 1993 году он стал сниматься в телевизионной рекламе, поскольку это, во-первых, не вредило его здоровью (съемки занимали всего несколько часов), во-вторых – хорошо оплачивалось. Однако дни великого актера были уже сочтены.

Леонов ушел из жизни 29 января 1994 года. Причем тот месяц был самым скорбным для «Ленкома». Почти один за другим скончались: комендант театра Григорий Машков (он проработал на этом посту несколько десятилетий), старший билетер Нина Новикова, театральный электрик, бывший чернобылец-ликвидатор Александр Курносов. И замкнул этот список Евгений Леонов.

В последние месяцы жизни он плохо себя чувствовал: почти не спал, а если и удавалось, то только либо сидя, либо стоя на коленях. О том, какими были последние часы жизни Е. Леонова, рассказывает его жена Ванда:

«Этот день (29 января 1994 года. – Ф. Р.) был тяжелым. Андрюша утром за мной заехал – мы собирались на рынок. Женя обычно в это время уже вставал, а тут он лежал. Я к нему подошла, говорю: «Женя, мы на рынок собираемся». Он: «Купите мне чего-нибудь вкусного». Приехали мы с рынка, сели за стол кушать, и он вдруг говорит: «Ванда, ты почему мне ничего не купила?» И лицо у него было такое сердитое-сердитое. Я говорю: «Женя, ну что ты, я тебе цыпленка купила, то, другое, третье». Но он ничего не стал есть, а потом сказал: «Я не могу взять себя в руки». Потом я легла отдыхать – у меня очень сильно болела голова. Я лежала в другой комнате, но слышала, что он как-то подозрительно кашлял: кхэ-кхэ… как будто хотел прокашляться, но не мог. Потом он зашел в комнату и сказал: «Сейчас Андрюшенька появится, надо будет собираться в театр». Надел рубашку, стал переодевать брюки – театральный костюм у него был дома – и вдруг пошатнулся и упал. Я думала, что он на штанину наступил. Закричала: «Женя, ты что?» – подбежала к нему, а он выпрямился – и все. В одну секунду его не стало. Приехали врачи, сказали, что это – тромб».

Вызов по «03» из квартиры нашего героя на 3-й Фрунзенской поступил в 17.21. По этому сигналу выехала бригада интенсивной терапии Киевской районной подстанции (она ближайшая к району Фрунзенских улиц) во главе с опытным доктором 41-летним Станиславом Романюком. Ни он, ни фельдшер Владимир Бельченко не знали тогда, к кому они направляются, – в их наряде значилось просто: «Леонов, мужчина». На месте они были уже через пять минут. В 17.35 врачи зафиксировали смерть пациента – Евгения Павловича Леонова.

Вечером того рокового дня в «Ленкоме» должен был состояться спектакль «Поминальная молитва» с Леоновым в главной роли. Когда зрителям объявили, что спектакль не состоится из-за смерти актера, ни один из них не сдал свой билет. Из ближайшего храма принесли свечи, и народ весь вечер простоял с ними у театра. На похороны Е. Леонова пришли тысячи людей. Они шли в театр от Садового кольца через всю улицу Чехова в течение четырех часов.

Евгений Леонов ушел из жизни последним из той четверки артистов, которые снимались в легендарном фильме «Белорусский вокзал». Первым умер Алексей Глазырин (1971), потом Анатолий Папанов (1987), следом – Всеволод Сафонов (1992). Актриса Нина Ургант, которая сыграла в этом же фильме фронтовую подругу четверки, медсестру Раю, вспоминает:

«Я никогда не забуду, как уходил Женя Леонов. Ведь последний год он не снимался, болел и тем не менее регулярно приезжал сюда, в Петербург, на творческие встречи. Встречи эти давались ему крайне тяжело, и однажды я спросила: «Женя, зачем ты это делаешь, ведь гробишь себя». А он помолчал так и ответил: «Нина, я очень боюсь, что меня забудут». – «Женечка, да кто же тебя забудет, ты столько сделал для страны, для народа!» А он: «Все равно, мне очень важно это – общение со зрителями».

На таких встречах мы с ним обычно пели дуэтом под гитару песню из «Белорусского вокзала». И однажды на одной из встреч он вдруг прямо на сцене уткнулся мне в плечо и заплакал. Я ему: «Женя, ты что! Зрители!» А он тихо так отвечает: «Знаешь, Нина, не было бы «Белорусского вокзала» – не было бы и нас».

Женя умер как раз в дни праздников прорыва блокады Ленинграда. Я выступала перед ветеранами, а в антракте ко мне подходят за кулисами и говорят: «Нина Николаевна, Евгений Леонов умер…» Антракт кончился, а у меня столбняк какой-то, с места сдвинуться не могу, не то что на сцену выйти…»

12 ноября 2002 года на доме № 14 по 3-й Фрунзенской улице, где жил Е. Леонов, была открыта мемориальная доска. На церемонию открытия пришли близкие актера, художественный руководитель театра «Ленком» Марк Захаров, артисты Олег Янковский, Инна Чурикова и другие. Как сказала вдова актера Ванда Владимировна: «Евгения Павловича нет уже восемь лет, но его душа постоянно с нами. У меня растет внук Женя – назвали его в честь деда. Композитор Игорь Крутой навещает, вчера приезжали футболисты «Спартака» и «Динамо» – это были любимые команды мужа. Спасибо всем, кто нас не забывает…»

«Надо, Федя!» (Алексей Смирнов)

А. Смирнов родился в городе Данилове Ярославской области 28 февраля 1920 года. С детских лет он мечтал стать актером, и в конце 30-х его мечта сбылась – он поступил в театральную студию при Ленинградском театре музыкальной комедии. После ее окончания в 1940 году Смирнов некоторое время работал актером эстрады. Однако начавшаяся вскоре война заставила его забыть о сцене на несколько лет. Смирнов попал в войсковую разведку, неоднократно ходил в тыл врага. За мужество и героизм, проявленные на фронте, он стал полным кавалером ордена Славы. И награды свои он получил за реальные подвиги. Так, в 1944 году он ушел в разведку и взял в плен сразу семерых фашистов. Спустя некоторое время он обеспечивал огнем переправу товарищей, при этом убив трех фашистов и двух взял в плен. Так что тот актер Смирнов, который миллионам людей впоследствии станет знаком по ролям главным образом увальней и смешных малых, на фронте был настоящим суперменом. Правда, победоносно завершить войну в Берлине ему так и не удастся: во время одного из боев он будет сильно контужен взрывом снаряда и после лечения в госпитале его комиссуют.

Вернувшись в Ленинград, где у него жила мама, Анна Ивановна (1897), он вскоре предпринял новую попытку вернуться на сцену и в 1946 году был принят в труппу Ленинградского театра музыкальной комедии. Сначала играл в массовках, затем получил ряд ролей второго плана. Учитывая внешность актера (а был он человеком внушительной комплекции, с круглым лицом и носом-«картошкой»), режиссеры обычно доверяли ему роли откровенно комические, даже без намека на какой-нибудь драматизм. Однако именно в этих ролях Смирнова и полюбила театральная публика. Любой выход этого актера на сцену вызывал у зрителей неописуемый восторг и веселье. Особенно любили этого актера дети. Вспомним гороскоп Рыбы-Обезьяны: «Благодаря своему артистизму, она умеет очаровывать окружающих ее людей».

В начале 50-х годов на счету Смирнова было несколько заметных ролей в репертуаре Театра комедии, в том числе в таких спектаклях, как «Вольный ветер», «Девичий переполох». В спектакле по пьесе-сказке Н. Адуева «Табачный капитан» Смирнов сыграл свою первую полудраматическую роль – Петра I.

Между тем слава об актере-комике довольно быстро распространилась тогда не только в театральной среде, но и среди кинематографистов. Как и положено в астрологии, большие перемены в жизни Смирнова начались в 1956 году. Именно тогда он пришел в кинематограф, начиная свой путь там с крохотных эпизодов. А широкой публике Смирнова открыл кинорежиссер Юрий Озеров, который в 1958 году пригласил его на одну из ролей в свою картину о Гражданской войне «Кочубей». Актер сыграл в нем буржуйчика – единственного героя в этой серьезной ленте, призванного специально для того, чтобы рассмешить публику. И Смирнову это удалось. Так произошло открытие этого актера для большого кинематографа.

В 1961 году на экраны страны вышли сразу два фильма с участием Смирнова, которые имели хороший прием у публики. Речь идет о фильмах «Полосатый рейс» (режиссер Владимир Фетин; лидер проката – 1-е место, 42,34 млн зрителей) и «Вечера на хуторе близ Диканьки» (Александр Роу).

Однако настоящее открытие Смирнова для всесоюзного кинозрителя произошло через два года благодаря мэтру отечественной комедии Леониду Гайдаю. Это он в 1962 году взялся за постановку фильма «Деловые люди», куда должны были войти три получасовых новеллы, в основу которых были положены рассказы американского писателя О’Генри. В одной из них (самой последней под названием «Вождь краснокожих») Смирнову и было суждено сыграть одну из главных ролей – Билла Дрисколла, он же Хэнк. Сюжет новеллы был такой.

Двое мошенников – хитрющий Сэм и простоватый верзила Билл – затевают украсть малолетнего сына богатого эсквайра и путем шантажа выманить у последнего кругленькую сумму. Но их планы нарушает мальчик: он оказывается таким сорвиголовой, что киднепперы соглашаются вернуть его отцу без выкупа, да еще сами… доплачивают за него.

Фильм начали снимать именно с третьей новеллы, с натурных эпизодов. Работа проходила в Ялте и началась 5 июля 1962 года: снимали эпизод, где шарабан похитителей мчится по прерии.

26 декабря прошла сдача фильма генеральной дирекции «Мосфильма». Фильм приняли практически без поправок. 29 января 1963 года состоялся худсовет, на котором прошло обсуждение фильма. Приведу отрывок из заключения по картине:

«…К именам известных комедийных актеров, занятых в фильме – Р. Плятта, Ю. Никулина, Г. Вицина, – нужно прибавить новое имя – Алексея Смирнова. Билл Дрисколл – это его первая большая и серьезная работа в кино, и в «рождении» нового комедийного киноактера немалая заслуга, бесспорно, принадлежит режиссеру Л. Гайдаю.

Удачно справился со своей ролью школьник Сережа Тихонов, впервые снимавшийся в кино…»

28 февраля 1963 года состоялось еще одно собрание – по поводу присуждения фильму одной из трех категорий. Самую высшую – 1-ю категорию – «Деловым людям» решено было не давать, присудив только 2-ю (под эту категорию подпадали «хорошие фильмы различных жанров и тематической направленности, значительные по своему идейно-художественному уровню, отличающиеся высоким профессиональным мастерством»).

«Деловые люди» соберут в прокате-63 чуть больше 23 миллионов зрителей, что было средним показателем для комедии. И хотя фильм в целом был благожелательно встречен и критикой, и зрителем, причислять Гайдая к фаворитам жанра тогда еще никто не собирался. Но минуло два года, и ситуация резко изменилась. В 1965 году на экраны страны вышла новая комедия Гайдая «Операция «Ы» и другие приключения Шурика», которая стала настоящей сенсацией: собрав на своих сеансах почти 69 миллионов 600 тысяч зрителей, она стала самой кассовой советской комедией за всю историю отечественного кинематографа. Гайдай сразу выбился в лидеры в жанре эксцентрической комедии.

В «Операции» Смирнов снова сыграл одну из главных ролей. Только на этот раз уже не в последней, а в первой новелле под названием «Напарник». В ней обаятельный и находчивый студент Шурик перевоспитывает тунеядца «пятнадцатисуточника» по имени Федя на стройке жилого дома. Именно последнего и должен был играть Смирнов. Помимо него в новелле были заняты еще два актера, исполнявшие главные роли: Шурика играл актер Александр Демьяненко, прораба на стройке – Михаил Пуговкин.

Съемки фильма начались 27 июля 1964 года. В тот день на территории «Мосфильма» (у девятой лаборатории) снимали эпизод из новеллы «Напарник» под названием «дворик милиции» с участием массовки (она изображала тунеядцев-алкоголиков) и двух актеров: Смирнова (Верзила) и Владимира Басова (милиционер).

Эпизоды на стройке снимались в реальных интерьерах – на строительной площадке в Свиблове.

Натуру для второй новеллы снимали то в Москве, то (из-за непогоды) в Одессе в сентябре-октябре. Для съемок натурных эпизодов третьей новеллы пришлось ехать в Ленинград (в Москве в декабре было слякотно и снега не было вовсе). Павильоны снимались на «Мосфильме».

Премьера «Операции «Ы» и других приключений Шурика» состоялась в Москве 16 августа 1965 года и принесла ее создателям фантастический успех – фильм собрал в прокате 69 миллионов 600 тысяч зрителей. Ни одна советская лента (в том числе ни одна кинокомедия) до этого не знала такой «кассы»!

Естественно, этот триумф мгновенно вознес Смирнова на вершину славы, превратив в одного из самых популярных комедийных актеров советского кинематографа. И если раньше его поклонники не давали ему прохода в родном Ленинграде, то теперь к ним добавилась вся страна. Когда Смирнов шел по улицам любого советского города, не было человека, который не узнал бы его – начиная от детей и заканчивая пенсионерами. При этом детвора, увидев артиста, обычно кричала одну-единственную фразу, ставшую крылатой после выхода фильма в свет: «Надо, Федя!» Короче, слава Смирнова тогда стояла вровень со славой другого комика кино – Савелия Крамарова, которого два года спустя детвора будет встречать не менее крылатой фразой из «Неуловимых мстителей»: «А вдоль дороги мертвые с косами стоят…»

Заметим, что в том же 65-м на экраны страны вышла еще одна комедия с участием Смирнова – «Зайчик». Однако там у него была не главная роль, а второстепенная. Да и в прокате картина особенных лавров не снискала, хотя и собрала вполне достойную «кассу» – 25,1 млн зрителей. Но для Смирнова было главным не это – именно во время работы над «Зайчиком» он познакомился и подружился с режиссером фильма (это был его дебют как постановщика), прекрасным актером Леонидом Быковым.

С середины 60-х актер Алексей Смирнов начал свое триумфальное шествие по съемочным площадкам страны, получая приглашения сниматься от самых разных режиссеров. Так, он снялся у Элема Климова в «Добро пожаловать, или Посторонним вход воспрещен» (1965; завхоз), у Ролана Быкова в «Айболит-66» (толстый пират), у Андрея Тутышкина в «Свадьба в Малиновке» (бандит) (оба – 1967), у Виктора Садовского в «Удар, еще удар» (1968; таксист-болельщик), у Евгения Карелова в «Семь стариков и одна девушка» (1969; бывший оперный певец Масленников).

Среди режиссеров, которые приглашали Смирнова сниматься в своих фильмах, были разные люди. Например, Герберт Раппопорт был земляком Смирнова – ленинградцем, дружил с ним и поэтому специально приглашал его в свои картины. Хотя Раппопорт был детективщик и такой комедиант, как Алексей Смирнов, в его лентах явно не «монтировался» с сюжетом. Но режиссер все равно его снимал. Например, в фильме «Круг» (1973) специально под Смирнова был придуман короткий эпизод в шашлычной. Длился он около минуты, однако свои полсотни рублей за него актер получил (а это почти половина месячной зарплаты рядового советского инженера).

Несмотря на свою славу, в повседневной жизни Смирнов был несколько иным человеком, чем его экранные герои. Он был убежденный холостяк (хотя «романил» активно), и единственной женщиной, которая коротала с ним дни в ленинградской коммуналке, была его мама, которую он безумно любил. По словам племянницы актера С. Чекир:

«У Смирнова с матерью были две смежные комнаты в коммуналке. Обстановка там была старинная, не помню, чтобы они покупали новую мебель. Тетя Аня была строгая, волевая, блюла сына. А он ее боготворил, только и повторял – «мамочка-мамочка». Когда ездил на съемки, отовсюду звонил…»

Несмотря на то, что в жизни Смирнова периодически случались романы с женщинами, однако ни одной из них он так и не предложил стать его женой. Как он сам однажды признался: «Мне потом придется жить между двумя врагами». Он имел в виду свою маму, которая была категорически против женитьбы ее сына.

Жили мама и ее знаменитый сын скромно, совсем не так, как принято жить семье актера, имеющего всесоюзную славу. Хотя иногда артистическую тусовку сотрясали слухи о шумных гулянках Смирнова, которые он устраивал или на съемочной площадке, или в стенах родного театра. Однако кто из известных артистов не отметился на этом поприще? К тому же поводов для огорчений у Смирнова было предостаточно. Например, он всегда мечтал играть драматические роли, и слава комика его откровенно тяготила. А режиссеры и слышать не хотели о том, чтобы доверить ему серьезную роль. Хотя были в этом ряду и исключения. Причем в основном это касалось режиссеров, которые работали на студиях союзных республик.

Несмотря на славу прожженного комедианта, Смирнова иногда приглашали сниматься и в картинах серьезного жанра. Так, в 1967 году он получил приглашение с Белорусской киностудии принять участие в работе над фильмом «Житие и вознесение Юрася Братчика» (первоначальное название картины – «Христос остановился в Гродно»). Фильм снимал Владимир Бычков. Картина рассказывала о далеких временах Средневековья, когда на территории Белоруссии свирепствовала чума. И вот в разгар этого бедствия в Гродно приезжает группа комедиантов. Одного из них, который изображал из себя апостола Петра, играл Смирнов.

К сожалению, работа над этим фильмом была сопряжена с массой трудностей цензурного характера, когда высокие чиновники из Госкино буквально резали картину по живому. На почве этого в съемочной группе стали возникать скандалы, ряд актеров даже собирались уйти из фильма. Когда картину все же удалось завершить, она прошла малым экраном, и массовый зритель ее так и не увидел.

В другом случае, когда нашему герою предложили сыграть серьезную роль (фронтовой разведчик Василий Сигаев), речь идет о Киевской киностудии. Режиссеры А. Швачко и И. Самборский, зная о фронтовых заслугах актера, пригласили его в 1968 году в свой фильм «Разведчики». Лента получилась средней, однако в прокате 1969 года заняла 10-е место, собрав 35 млн зрителей. Смирнов сыграл в ней роль разведчика, который жертвовал жизнью, прикрывая отход своих товарищей. В этом же эпизоде вместе с ним «погибал» и Леонид Быков – человек, которого актер считал одним из преданных своих друзей (как мы помним, их дружба началась в середине 60-х с фильма «Зайчик»).

Несмотря на то, что Смирнов достаточно активно снимался (по нескольку фильмов в год), главных ролей ему почти не предлагали. Последней крупной ролью в его кинокарьере в 60-е годы была роль в «Семи стариках и одной девушке» (1969). Потом на протяжении шести лет он играл сплошные эпизоды, когда у его героев даже имен не было – их обозначали либо по профессиям, либо по социальному происхождению. Назову эти фильмы: «Белый рояль» (вожак), «Неподсуден» (пассажир) (оба – 1969), т/ф «Адъютант его превосходительства» (1970; спекулянт), «Красная площадь» (солдат), «Бушует Маргарита» (пассажир) (оба – 1971), «Большой янтарь» (портье), т/ф «Где вы, рыцари?» (поливальщик), т/ф «Боба и слон» (поливальщик), «Ход белой королевы» (все – 1972), «Последние дни Помпеи» (Еремей Бабин), «Круг» (посетитель шашлычной), «Золотые рога» (Капитоныч), «Чиполлино» (Чиполлоне папа), т/ф «Новые приключения Дони и Микки» (главная роль – Лопух) (все – 1973).

В 1973 году судьба вновь свела на съемочной площадке двух друзей – Алексея Смирнова и Леонида Быкова. Последний добился на киностудии имени Довженко постановки фильма о военных летчиках «В бой идут одни «старики» и пригласил Смирнова на роль Макарыча – механика самолета капитана Титаренко, роль которого исполнял сам Быков.

Фильм снимался летом-осенью на Украине и запомнился Смирнову как одно из самых ярких событий в его жизни. Во-первых, в течение нескольких месяцев он общался со своим другом Леонидом, во-вторых – у него там была «роль-мечта». Напомним, что Смирнов сам воевал на фронте, поэтому играть фронтовика ему было вдойне почетно. Именно эта роль впервые по-настоящему высветила способность Смирнова играть драматические роли. В одном из разговоров с коллегами он тогда с горечью отметил: «Как жаль, что я так поздно нашел своего режиссера».

Увы, но кроме Леонида Быкова все остальные режиссеры продолжали видеть в Смирнове только актера одного амплуа – комедийного. Поэтому даже после триумфа фильма «В бой идут одни «старики» (в прокате-74 он занял 5-е место, собрав на своих сеансах 44,3 млн зрителей) режиссеры продолжали эксплуатировать только комедийный талант актера, не предлагая ему ничего серьезного. Причем роли опять же были сплошь эпизодические. Назову эти фильмы: «Автомобиль, скрипка и собака Клякса» (Туба, повар и Фердыщенко), «Засекреченный город» (шофер в пионерлагере), «Звезда экрана» (член киногруппы) (все – 1975), «На ясный огонь» (владелец гостиницы), «Потрясающий Берендеев» (Артур Брагин), «Соло для слона с оркестром» (иллюзионист Эдуард Спиридонович Смирнов), «Финист – Ясный Сокол» (банщик) (все – 1976), «Самый красивый конь» (конюх Еремеич), «Маринка, Янка и тайны королевского замка» (генерал) (оба – 1977), «Дипломаты поневоле» (рыбак Лупполо), «Эти невероятные музыканты» (оба – 1978).

Самой запоминающейся ролью из перечисленных оказалась роль в комедии чехословацкого режиссера Олдриджа Липского «Соло для слона с оркестром». Артист сыграл в ней клоуна-иллюзиониста по фамилии… Смирнов. В прокате 1976 года картина заняла 20-е место, собрав на своих просмотрах 24,8 млн зрителей.

Свои последние роли в кино Смирнов сыграл в 1978 году. Тогда он записал на свой счет три картины: «Песнь под облаками», «Лес, в который ты никогда не войдешь» и «От возмездия не уйти». Последний фильм был короткометражный (длился 10 минут), и там наш герой сыграл главную роль. Последнюю в своей биографии.

Последние годы жизни актера сложились трагически. А отсчет трагедии начался во второй половине 70-х, когда из жизни ушла мама Смирнова – чуть ли не единственный близкий ему человек. Умирала она в психиатрической клинике, причем никого уже не узнавала, в том числе и собственного сына.

После смерти матери Смирнов попытался заглушить горе водкой. По словам его племянницы С. Чекир:

«Он сидел дома, выпивал, к нему постоянно приходили дружки. Двери были нараспашку – сколько раз его обворовывали. Но он старался держаться – улыбался. Моя мама приносила ему еду, помогала убирать квартиру…»

Из-за треволнений, выпавших на долю Смирнова, он не сумел сняться в очередном фильме Леонида Быкова – «Аты-баты, шли солдаты…» (1977).

В марте 1979 года у Смирнова случился инфаркт, после которого он угодил в одну из ленинградских клиник. Там он пролежал почти два месяца, и за это время его навещали только тетя да дружки-собутыльники, и почти никто из коллег. Из последних пришел только его верный друг Леонид Быков, который специально приехал в город на Неве из Киева. Однако 11 апреля Быков трагически погиб в автомобильной катастрофе. Зная о том, как Смирнов любил этого человека, врачи побоялись говорить ему об этом по горячим следам. Эту новость он узнал накануне своей выписки из больницы. Смирнов решил помянуть друга и попросил друзей принести ему водки. 7 мая дружки явились в больницу. Смирнов якобы поднял тост за Быкова, после чего ему стало плохо с сердцем. Врачи бросились его спасать, но, увы, оказались бессильны. Актеру было всего лишь 59 лет.

Незабываемый «Косой» (Савелий Крамаров)

У этого киноактера была далеко не фотогеничная внешность, однако славе его могли позавидовать даже самые популярные красавцы. Даже если он играл в эпизодах, его имя выносили на афиши крупными буквами, поскольку знали, что народ повалит на такую картину толпами. Почти двадцать лет он царил на советских экранах, после чего внезапно уехал из СССР. И хотя на чужбине жизнь его сложилась вполне благополучно, однако даже малой толики той славы, что сопутствовала ему на родине, он так и не удостоился.

С. Крамаров родился 13 октября 1934 года в Бауманском районе Москвы в интеллигентной еврейской семье – его отец был видный столичный адвокат. Однако отца Крамаров практически не помнил: когда он родился, того арестовали органы НКВД. Через какое-то время его отпустили, но в 1937 году забрали повторно, и – уже навсегда. Мать Савелия оказалась совершенно не приспособленным к жизни человеком, и брат отца взял заботу о мальчике на себя. Спустя некоторое время мать Савелия умерла.

После окончания средней школы Крамаров решил поступать в театральный институт, однако эта попытка оказалась неудачной – его не приняли, не обнаружив в нем никакого актерского таланта. И тогда он подал документы в первый попавшийся вуз – Лесотехнический, на факультет озеленения. И был бы наш герой обычным озеленителем, если бы в середине 50-х судьбе не угодно было отправить его вместе с группой студентов на военные сборы.

Как оказалось, на этих же сборах тогда находились и студенты других московских вузов, в том числе и ВГИКа. С одним из вгиковцев – Алексеем Салтыковым – и познакомился наш герой. В последующем это знакомство резко изменит судьбу Крамарова.

Между тем, учась в Лесотехническом, Савелий в 1954 году решил поступить в театральную студию «Первый шаг», существовавшую при Центральном доме работников искусств. Несмотря на огромный конкурс, Крамарову с первого же захода удалось туда поступить. Парадокс, но его взяли именно за то, за что несколько лет назад не приняли в ГИТИС, – за его лицо прирожденного комика. В дальнейшем с труппой «Первого шага» наш герой побывал с гастролями в Ленинграде, Киеве и других городах Советского Союза.

В силу своей отнюдь не фотогеничной внешности Крамаров долгое время был обделен вниманием слабого пола. Однако едва он избрал актерскую стезю, как все изменилось: недостатки своей внешности он стал компенсировать актерским талантом. И именно в студии «Первый шаг» он встретил свою первую любовь. Это была Майя Булгакова, в будущем, как и Крамаров, популярная советская киноактриса. Они выступали в одном эстрадном номере, вместе ездили на гастроли и на этой почве, собственно, и сошлись. Как вспоминает однокурсник Крамарова по Лесотехническому институту Владимир N.:

«Булгакова была несколько старовата для Савелия, зато имела «Фольксваген», и они на этой иномарке ездили в Тишков. Там, на базе отдыха Внешторга, они проводили выходные. Я как раз работал там ночным сторожем. Рядом была дача Папанова. Так вот Папанов очень не любил Крамарова, считал его проходимцем и никогда не здоровался с ним за руку. Порой идет навстречу: со всеми поздоровается, а ему руки не подаст. А мне всегда говорил: «Гони ты его к черту!»

Роман с Булгаковой продолжался в течение нескольких месяцев, после чего благополучно сошел на нет. Вскоре рядом с Крамаровым появилась другая женщина, которая и стала его первой женой. Звали ее Людмила, она работала в конструкторском бюро. Люда была девушкой скромной, чем и произвела впечатление на амбициозного Савелия.

Окончив Лесотехнический институт в 1956 году, Крамаров какое-то время работал по специальности. Однако через год о нем внезапно вспомнил его старый знакомый – Алексей Салтыков, который тогда готовился к съемкам фильма под названием «Ребята с нашего двора». Крамарову он предложил в нем главную роль – хулигана Васьки Рыжего. Эту короткометражку сегодня никто практически не помнит, потому что на широком экране она не демонстрировалась. Однако те счастливчики, кто все-таки видел ее, утверждают, что для дебютной работы игра Крамарова в ней была прекрасной. Видимо, понял это и сам начинающий актер. Поэтому он решил бросить свою работу по специальности и целиком посвятить себя кинематографу. Для этого он взял с десяток своих фотографий, вложил их в конверты и разослал по всем киностудиям страны. И что бы вы думали? На одно из этих писем ему вскоре пришел ответ с Одесской киностудии – его просили срочно приехать для проб в очередную картину. Так Крамаров попал на роль солдата Петькина в фильме Владимира Кочетова «Им было девятнадцать». Картина появилась на широком экране в 1960 году и заняла в прокате 14-е место, собрав на своих просмотрах 27,6 млн зрителей.

Почти одновременно со съемками в Одессе начинающему актеру поступило предложение с Ялтинской киностудии от режиссера Якова Сегеля (в 1936 году он снялся в роли Роберта Гранта в «Детях капитана Гранта», затем как режиссер снял несколько фильмов, в том числе «Дом, в котором я живу» (1957). На этот раз тот приступил к съемкам фильма по собственному сценарию под названием «Прощайте, голуби». Лента была мелодраматическая, однако была в ней и комедийная линия, державшаяся на одном персонаже – некоем бездельнике и хулигане Ваське Коноплянистом, у которого вечно не заводился его мотоцикл «Индиана». Именно эту роль режиссер и предложил Крамарову. Сам актер позднее вспоминал об этом следующим образом:

«Яков Сегель никогда не служил в милиции, но стоило ему взглянуть на меня, как он сразу определил мое амплуа – хулиган… Трудно было работать над этой ролью. Ведь, как ни парадоксально, я с самого детства не был знаком ни с одним хулиганом. Если когда-нибудь подозрительный тип появлялся на одной стороне улицы, я всегда переходил на другую. Но, попадая на съемочные площадки, я становился рабом своей фактуры. И мой актерский альбом становился похожим на пособие для начинающего дружинника…»

Между тем в 1960 году заканчивал свою учебу во ВГИКе и Салтыков. В качестве своей дипломной работы он (вместе с Александром Миттой) решил экранизировать популярную тогда пьесу А. Хмелика «Друг мой, Колька!». На роль хулигана Вовки Пименова по кличке Пимен (опять тот же типаж!) он пригласил своего доброго знакомого Крамарова. Так наш герой получил еще одну роль в кино, которую позднее назовет одной из лучших в своей кинематографической карьере.

Оба фильма вышли на широкий экран в 1961 году и имели успех у зрителей. Даже места в прокате у них были рядом: «Друг мой, Колька!» занял 19-е место (23,8 млн зрителей), «Прощайте, голуби!» – 21-е (21,6 млн). Последняя картина в том же году была отмечена призами на фестивалях в Локарно, Мельбурне и Праге.

Таким образом, двумя этими, в общем-то, второстепенными ролями Крамаров мгновенно сделал себе имя в советском кинематографе. Публика с ходу запомнила его лицо и дико хохотала при любом его появлении на экране. Поэтому многие советские режиссеры стали приглашать его в свои картины даже на маленькие роли, прекрасно зная, что любое присутствие этого актера в картине сулит успех у зрителей. Так, в период с 1962 по 1969 год наш герой сумел сняться почти в полутора десятках различных картин, перечислять которые здесь не имеет смысла. Назову лишь самые известные из них: «Приключения Кроша» (1962; шофер грузовика), «Ход конем» (главная роль – прицепщик Колька Лопатин), «Бей, барабан!» (поэт Мусью) (все – 1963), «Сказка о потерянном времени» (1964; Вася), «Город мастеров» (1965; Нанас Мушерон по прозвищу «Крик-Кляк), «Тридцать три» (1966; поэт Родион Хомутов), «Неуловимые мстители» (1967; бурнашевец Илюха: «А вдоль дороги мертвые с косами стоят»), «Новые приключения неуловимых» (беляк-конвойный Верехов), «Трембита» (Петро) (оба – 1969).

Что вспоминал сам актер о съемках в этих картинах?

«С «Неуловимыми мстителями» вышла очень странная история. Параллельно с этим фильмом я снимался еще в одном фильме, у Данелии («Тридцать три»). Но эта картина не прошла. Не то чтобы не прошла – сделали очень мало копий, считая ее идеологически неустойчивой. Копий было столько, чтобы просто оправдать затраты на фильм. А «Неуловимые мстители» я делал между прочим… Но никогда не угадаешь, что та или иная картина принесет тебе. Та картина, в которую я вкладывал себя целиком, пошла малым тиражом, а «Неуловимые мстители», в которых я появился всего раза четыре и сказал фразу: «А вдоль дороги мертвые с косами стоят, и тишина!» – дали мне большой успех и много денег. Денег не за сам фильм – там я получил просто копейки. Я сразу стал популярным, много ездил по концертам и зарабатывал деньги».

Материальное благосостояние нашего героя стало улучшаться именно с середины 60-х годов, когда роли сыпались на него, как из рога изобилия.

Изменилась в те годы и личная жизнь Крамарова. Расставшись с Людмилой, он какое-то время ходил в холостяках. Однако женским вниманием никогда обделен не был. Практически в каждой киноэкспедиции он заводил один, а то и два мимолетных романа. Правда, иной раз его самого «кидали». Об одном из таких случаев рассказывает Евгений Стеблов, который весной 1963 года снимался с Крамаровым в Одессе в фильме «Первый троллейбус»:

«Я сижу перед камерой вместе с партнером Савелием Крамаровым.

– Вечером чего делаешь? – спросил Сава.

– А что?

– Пойдем в «Лондонскую», в ресторан. Девочек склеим.

– Пойдем, – испугался я.

Это теперь одесские девочки работают исключительно за валюту. Тогда брали в рублях, а то и харчами. Та, с которой мы познакомились, согласилась на ужин. Ужин в «Лондонской» – это тебе не хухры-мухры! Туда еще попасть надо. Ресторан «Интурист», только для иностранцев. За иностранца выдавал себя Савва. За болгарина. Я же представился переводчиком с болгарского на русский. Очевидно, мы были достаточно убедительны и по-болгарски, и по-русски – швейцар поверил. Он, видимо, не был кинолюбителем, и Крамарова еще не очень узнавали на улицах. Наша очаровательная спутница осталась довольна ужином и в завершение «кинула» нас, отлучившись на минутку под благовидным предлогом. Говоря по-русски – сбежала. Савелий слегка огорчился. Я сделал вид, что тоже, а на самом деле вздохнул с облегчением. Крамаров улетел в Москву…»

Между тем однажды на горизонте Крамарова появилась женщина, которая сумела из мимолетной пассии превратиться в его жену. Звали ее Мария. Он познакомился с ней 8 марта 1964 года в Доме отдыха ВТО в Рузе, в баре «Уголек». Крамаров приехал туда на 12 дней, чтобы отдохнуть и набраться сил перед очередными съемками, и совсем не предполагал встретить там девушку своей мечты. На легкий флирт он, может быть, и рассчитывал, но только не на брак. А что вышло? Он влюбился в Машу с первого взгляда и практически весь отпуск не отходил от нее ни на шаг: они вместе катались на лыжах, вместе ели в столовой и только ночью разлучались. Как пишет биограф актера В. Стронгин:

«В Маше Савелий чувствовал более серьезного, более культурного и больше знающего человека, чем он. А она чувствовала его наивность, чистоту души, которые проглядывали и в жизни, и с экрана. Она попыталась придать его героям в кино более интеллигентный вид. «Зачем на экране ты задираешь нос и говоришь иногда грубовато, даже нахально? – удивлялась она. – Ведь в жизни ты добрый и нежный человек». – «Иначе пропадет комический эффект, – объяснял он ей, – у каждого актера, особенно у комика, должна быть своя маска». Она внутренне не соглашалась с ним, но не спорила…»

Молодые поженились вскоре после своего знакомства. Жить стали сначала у Крамарова в коммуналке, но затем переехали к родителям Маши на Беговую. У молодых там была своя пусть маленькая, но изолированная комната. Маша хотела ребенка, но Крамаров был категорически против. Он считал, что рожать ребенка в таких условиях невозможно. «У нас же одна комната! – кипятился он. – Пусть немного лучше, чем в коммуналке, но не настолько, чтобы заводить еще одного члена семьи. Помнишь, у меня в коммуналке был Жванецкий, который сказал, что там ничего нельзя родить, даже тексты для выступлений, не говоря уже о ребенке. Здесь то же самое. Вот когда у нас будет три комнаты, няня, вот тогда и родим ребенка».

В 1967 году Крамаров получил предложение главного режиссера недавно созданного Театра миниатюр Владимира Полякова поработать в его труппе. Увлеченный идеей расширить свой творческий диапазон, наш герой согласился с этим предложением. В качестве своей первой работы в театре он сам выбрал для себя материал – это был рассказ Василия Шукшина «Ваня, ты как здесь?», который вошел отдельным номером в спектакль «Скрытой камерой».

Спектакль имел оглушительный успех у зрителей именно благодаря тому, что в нем был занят Крамаров. Окрыленный успехом, он сыграл еще в одном спектакле – «Вечер театральных пародий», где сыграл блатного парня, распевающего куплеты. Этот спектакль тоже пользовался у зрителей успехом, однако Крамарова это уже не интересовало. К театру он так и не прикипел, видимо, потому, что тот отнимал у него слишком много времени и сил и становился препятствием для съемок в кино. Да и оплата в кино была значительно выше. Кроме этого, его постоянно звали выступать в сборных концертах, а это опять же приносило живые деньги, отказываться от которых Крамаров не хотел.

К началу 70-х годов он уже прочно занимал место в десятке лучших советских комиков. Период с 1971-го по 1975 год можно смело назвать золотым периодом в его кинематографической карьере, так как именно тогда им были сыграны лучшие роли. Среди них: шахматист в «12 стульях» (1971), Федя-Косой в «Джентльменах удачи» (1972), дьяк посольского приказа Феофан в «Иван Васильевич меняет профессию» (первая его «костюмная» роль), «инопланетянин» в «Этой веселой планете», Петя Тимохин в «Большой перемене» (все – 1973), Егоза в «Афоне» и приятель жениха Серега в «Не может быть!» (оба – 1975). Отрадным фактом было то, что на него наконец-то обратил внимание наш ведущий комедиограф-эксцентрик Леонид Гайдай (Крамаров снялся у него трижды: в «12 стульях», «Иване Васильевиче…» и «Не может быть!»).

Когда слава Крамарова достигла заоблачных высот, они с женой сумели улучшить свои жилищные условия – переехали в отдельную квартиру на Садовом кольце, возле кинотеатра «Форум». В тех условиях можно было подумать и о потомстве, но теперь возникло новое препятствие – отношения между супругами сильно испортились. Толчком к этому послужила одна история, которая случилась во время их поездки на теплоходе по Москве-реке. Там Крамаров пользовался повышенным вниманием со стороны женской половины пассажиров, и одна из этих особ сумела вскружить ему голову. Прямо во время танцев на палубе она схватила его за руку и увлекла с собой в каюту. Будучи навеселе, Крамаров не смог устоять перед этим натиском, хотя здесь же находилась его жена. Маша все это видела, но предпочла не вмешиваться. Крамаров отсутствовал около двух часов. Потом вернулся и сел за столик рядом с женой. Увидев его, та разревелась. И хотя Крамаров буквально на коленях вымолил у жены прощение, однако до конца простить его Маша так и не смогла. Спустя какое-то время они расстались.

Говорят, инициатором разрыва был Крамаров, который посчитал, что их брак исчерпал себя и ему надо начинать личную жизнь с чистого листа. Благо претенденток на его руку и сердце теперь было более чем достаточно. И Крамаров, получив развод, сломя голову бросился в холостяцкие загулы. Иной раз он приезжал на съемки какого-нибудь своего фильма в сопровождении не одной, а сразу двух, а то и трех любовниц. Хотя Аленом Делоном никогда вроде бы не был. Вот как об этом вспоминает актриса Надежда Репина, которая волею судьбы в сентябре 1973 года снималась с Крамаровым в одном фильме – «Звезда экрана» (кстати, из всего актерского коллектива самые крупные гонорары были там у Михаила Пуговкина (2050 руб.) и Крамарова (1950 руб.):

«Съемочную группу поселили в ялтинской гостинице «Массандра». С Крамаровым я до этого не была знакома. Мы только здоровались. Двери наших номеров были напротив, и я всегда удивлялась, какие красивые длинноногие девушки выходили от него по утрам. На пляже он представлял своих барышень коллегам-актерам:

– Познакомься, моя временная жена…

И радостно косил, оценивая реакцию.

И тут в Ялту приехал Театр киноактера, а среди артистов – Нина Маслова. Она, если помните, в «Большой перемене» играет Коровянскую, за которой ухаживает герой Крамарова.

Встретив Нину на пляже, Савелий «испуганно» закричал:

– Ой, что будет, настоящая жена приехала!

Хотя с Ниной у Крамарова никакого романа не было – я точно знаю…»

О том, какая слава преследовала Крамарова в те годы, вспоминают его коллеги по съемочной площадке.

А. Збруев: «Сериал «Большая перемена» снимали в Ярославле (дело было летом 1972 года, там Крамаров играл ученика школы рабочей молодежи Петю Тимохина – весьма прижимистого субчика. – Ф. Р.). Однажды подъезжаем к проходной завода, где снималась одна из сцен, а там вахтер: «Пропуск». Водитель говорит: «Да мы каждый день здесь проезжаем!» Тот в ответ: «Знаю, что каждый день, а вот сегодня нужен пропуск!» Ролан Быков выглянул: «Слушай, дружок, мы торопимся. Ты что, нас не узнаешь?» Вахтер уперся: «Пропуск – и все!» Еще кто-то выглянул – никакого результата: «Никуда вас не пущу!» Тут высовывается Крамаров и говорит: «Слушай, друг! Ты вообще соображаешь, что говоришь-то?» Вахтер его увидел: «А! Ты здесь? Ну давайте – проезжайте!..» Крамаров был всеобщим любимцем».

Н. Маслова: «Я во время съемок «Большой перемены» в Крамарова просто влюбилась! Особенно когда он приехал в Сочи сразу с двумя молоденькими девушками. Он в жизни был совсем не таким, каким его знают по фильмам. Он был интеллектуалом, таким рафинированным – не пил, не курил…

Однажды мы с ним были на кинофестивале в Баку. Там всех объявляли: «Народная артистка Нонна Мордюкова!» Зал аплодирует. «Народный артист… такой-то!» Аплодисменты. «Артист кино – Савелий Крамаров!» Я своими глазами видела, как сидящие в первом ряду седые академики с бородами по пояс при этих словах встали и устроили настоящую овацию! Он пользовался такой всенародной любовью…»

Действительно, это было удивительное дело: актер, который снимался исключительно в одних эпизодах, причем играл весьма недалеких в умственном отношении персонажей, пользовался огромным успехом не только у простых работяг, но и у академиков. Чуть позже Крамаров предаст эту любовь, за что расплатится полным забвением на чужбине. Впрочем, не будем забегать вперед.

Осенью 1972 года Крамарова впервые выпустили за границу. Вышло это отнюдь не случайно. За год до этого в Советском Союзе началась кампания по выезду евреев из страны, и власти, чтобы сдержать поток отъезжающих, стали предоставлять именитым евреям определенные льготы. В этот список угодил и Крамаров, которого отпустили на Олимпийские игры в Мюнхен. Однако та поездка получилась драматичной. Во время Игр группа арабских террористов захватила в заложники более десятка спортсменов из Израиля, и, когда спецназ попытался их освободить, террористы уничтожили заложников. На Олимпиаде был объявлен траур, а на панихиду пришли большинство участников Игр. Однако советской делегации запретили посещать это мероприятие в свете плохих отношений с Израилем. И Крамаров по этому поводу сильно переживал. Спустя два года после этого актеру присвоили звание заслуженного артиста РСФСР.

В 1972 году Крамаров решает всерьез взяться за свое профессиональное мастерство и поступает в ГИТИС, на актерский факультет. Однако учеба там радости ему не принесла. Как он сам затем объяснял:

«Ничего мне это не дало, потому что, как я считаю, эту профессию получают от господа бога. Если ты одарен, если ты рожден актером, этому нельзя научить. Можно научить культуре, искусству, литературе. Профессии научить невозможно. Я учился так: ходил в кино, смотрел своих любимых актеров. Любимые актеры у меня Луи де Фюнес и Фернандель. Они для меня были учителя. Но, несмотря ни на что, я благодарен тем мастерам, которые меня учили в институте. Так что у меня теперь два диплома…»

Отмечу, что, закончив ГИТИС, Крамаров так и не устроился ни в один из советских театров. Как рассказывает уже знакомый нам В. Стронгин:

«Савелий порой пускался на хитрости. Устраивался на работу в театр, начинал репетировать роль в пьесе, принимая замечания режиссера, бывалых артистов, тем самым набирая опыт, а перед выпуском спектакля, ссылаясь на срочные киносъемки, покидал театр. Однажды он сам заговорил со мной об этом:

– Неудобно получается. Я грешен перед театрами. Они рассчитывают на меня. А я от них сбегаю. Театр для меня – школа, кино – жизнь…»

В те же годы в судьбе Крамарова происходят события, которые вскоре кардинально изменят его жизнь. В 1972 году он вдруг начинает увлекаться индийской йогой (этот интерес в СССР подогрел документальный фильм «Индийские йоги – кто они», шедший тогда в кинотеатрах). Произошло это после того, как ему в руки попал журнал «Смена», где была опубликована статья о йогах и нарисованы разные упражнения к ней. Сначала Крамаров попытался обучиться этой науке дома, но затем ему стало тесно в стенах собственной квартиры, и он стал искать единомышленников.

Сначала он связался с автором той статьи в журнале (тот преподавал в университете), взял у него несколько комплексов новых упражнений. Затем пошел еще дальше и нашел некий кружок, где люди углубленно изучали это явление. Но так как в те времена любое неформальное объединение преследовалось компетентными органами, тот кружок вскоре разогнали. И Крамаров сразу попал на заметку КГБ. А тут еще его родной дядя в 1974 году вздумал эмигрировать в Израиль. Короче, к середине 70-х Крамаров, по мнению властей, превратился в человека с сомнительными связями и наклонностями. Все это не могло не сказаться на его творческой судьбе.

И все же главным в том, что во второй половине 70-х Крамаров перестал много сниматься, было не это, а другое: актер стал правоверным иудеем и стал рьяно посещать синагогу. Поэтому сниматься в выходные дни он, к примеру, не имел права. А в кино очень часто возникают форс-мажорные ситуации, которые требуют присутствия артистов на съемочной площадке во все дни недели. В итоге многие режиссеры попросту стали игнорировать Крамарова и в свои фильмы его не приглашали. Даже режиссеры, которые до этого активно привлекали его в свои работы (Л. Гайдай, Г. Данелия), стали избегать его. Правда, Данелия в 1977 году все-таки пригласил Крамарова в свою новую картину «Мимино», однако это был эпизод (роль осужденного на пять лет человека), который по продолжительности длился всего около минуты.

Но даже несмотря на то, что фильмы с участием Крамарова появлялись на советских экранах все реже и реже, популярность его в народе не падала, более того – возрастала. Например, когда он однажды приехал в подмосковный пансионат «Березки», посмотреть на него сбежался весь персонал заведения. Хотя время было уже позднее и столовая не работала, повара буквально заставили весь стол актера тарелками с различными деликатесами. Крамарову было это очень приятно.

Вообще, в отличие от других популярных советских актеров, которые работали в серьезном жанре, слава комика Крамарова была особенной – люди видели в нем простого, равного себе человека, без всяких претензий на какую-либо высоколобость. Даже то, что он играл откровенных балбесов, зрителями ставилось ему в добродетель. Кстати, именно это больше всего и злило серьезных критиков, которые удивленно вопрошали: «Ну что в этом Крамарове особенного? Ведь дурак дураком!» Но зрители прощали это своему кумиру. Зато он не играл партийных секретарей и председателей колхозов, которых в те годы развелось на советских экранах несметное количество.

Что касается самого Крамарова, то в те годы он просил знакомых режиссеров дать ему возможность хоть разок выйти из комического амплуа и сняться в серьезной роли (за всю свою творческую карьеру он сыграл всего две такие роли: в телевизионном «Бенефисе» 1976 года и на выпускном экзамене в ГИТИСе в «Трех сестрах»). Однако ни один из этих режиссеров так и не увидел в нем актера, способного сыграть нечто серьезное.

Несмотря на трудности в карьере, слава Крамарова как актера продолжает оставаться на высоком уровне. В середине 70-х актер был, как тогда было принято говорить, полностью «упакован». Если в начале прошлого десятилетия у него не было даже приличной рубашки, чтобы запечатлеться на фотографической открытке от Бюро кинопропаганды (стоили 8 копеек за штуку), то теперь у него было все: и рубашки импортные, и иномарка – «Фольксваген». Жил он уже не на Садовом кольце, а в знаменитом круглом доме на улице Довженко, где главной достопримечательностью была коллекция антиквариата. Вот только хозяйки достойной в доме не было.

Несмотря на то что девушки гроздьями висели на шее у Крамарова, ни одна из них так и не смогла по-настоящему завоевать его сердце. Вот когда он пожалел, что расстался с Машей. Но вернуть все обратно было уже невозможно. Очевидцы рассказывают, что в ту пору Крамарова можно было встретить у модного магазина «Лейпциг»: стоя возле своего белоснежного «Фольксвагена», он, поигрывая ключами, ловил попутчиц. Именно таким образом он хотел познакомиться с какой-нибудь симпатичной и интеллигентной женщиной. Но все эти попытки успехом так и не увенчались. Обращался он за помощью и к друзьям.

Вспоминает В. Стронгин: «Однажды днем мне домой позвонил заведующий «Клубом 12 стульев» «Литературной газеты» журналист Виктор Веселовский. «Слушай, Варлен, мне сейчас звонил Савелий Крамаров. Ты знаешь его лучше меня. Не рехнулся ли он?» – «А что случилось?» – поинтересовался я. «Савелий попросил меня познакомить его с интеллигентной девушкой!» – насмешливо-издевательским тоном произнес Веселовский. «Ну и что? – спокойно изрек я. – Если можешь, то помоги ему. Умную и симпатичную девушку сейчас найти не легко. Сам знаешь». – «Ничего такого я не знаю, – усмехнулся Веселовский. – У меня в жизни были две жены – законная и все остальные!» – улыбнулся он своей шутке и перевел разговор в другое русло, но я опять вернул его к просьбе Савелия: «Человеку трудно, и очень, если он обратился за помощью к тебе. Неужели не понимаешь? Он думает, что ты вращаешься в высшем свете, где можно встретить именно такую девушку, умную, красивую и верную, которая сможет стать ему женой». – «Он спятил окончательно! – резюмировал Веселовский. – Вокруг меня одни авторши, которые ради того, чтобы их произведение появилось на моей полосе, готовы на все. Одна вдруг заерепенилась ни с того ни с сего. Поэтому на гастролях в Омске я ее оставил на рынке, куда мы поехали за зимними шапками. Рынок находился километрах в тридцати от города. Пусть знает свое место. Потом она, конечно, иносказательно, изобразила меня в своем рассказе в виде палача. Я очень смеялся. Чем я могу помочь Савелию Крамарову?» – «Ничем, – согласился я, – но как отреагировали другие авторы, когда ты оставлял молодую женщину, кстати, их весьма способную коллегу, на рынке? Вдали от города? Там были Иванов, Арканов, Измайлов, Владин, Бахнов…» – «Я сказал водителю автобуса: «Трогай!» – и мы поехали. Они даже не пикнули! А ты что, поддерживаешь просьбу Крамарова?» – «Нет, – сказал я, – он просто обратился не по адресу. Он представлял тебя, читая твою полосу, на редкость добрым и гуманным человеком, считал, что ты поможешь ему, но ты не в состоянии сделать то, о чем он тебя просил. Видимо, позвонил тебе от безысходности. Ты прости его». – «Ладно, – снисходительно согласился Веселовский. – От любви можно потерять голову…»

Крамарову действительно было трудно подыскать себе жену, поскольку он хотел жениться непременно на иудейке. Эта идея пришла к нему в середине 70-х, когда он всерьез увлекся религией. Рассказывают, что тогда в него была влюблена одна женщина, которая была чуть старше его и любила так безумно, что даже попыталась покончить с собой, когда Крамаров отказался на ней жениться. А не женился он на ней по одной причине – она была русская.

Во второй половине 70-х Крамаров снялся всего лишь в четырех картинах: телефильме «12 стульев» (1977; слесарь-интеллигент Виктор Михайлович Полесов), художественных фильмах «Мимино» (осужденный), «Живите в радости» (мошенник Федырин по прозвищу Бацилла) (оба – 1978), «Новые приключения капитана Врунгеля» (1979; гангстер Свирепый Гарри). Роль в последнем фильме стала 58-й по счету киноролью Савелия Крамарова в Советском Союзе.

Фильм Геннадия Васильева о капитане Врунгеле вышел на экраны страны в 1979 году и занял в прокате 23-е место (19,3 млн зрителей). Однако герой нашего рассказа с этой картины ничего не поимел – ему даже постановочных за нее не заплатили. Почему? К тому времени отношение к нему высокого начальства окончательно испортилось. Если раньше кое-кто в Госкино еще сохранял надежду на то, что Крамаров сумеет извлечь нужные выводы из происходящего, то в 1978 году и эти люди махнули на него рукой. Им стало известно, что актер всерьез увлекся религией, посещает синагогу. Поначалу это было расценено как очередная блажь звезды, но затем эти сомнения рассеялись. Например, актер мог прямо во время съемок уйти со съемочной площадки, чтобы помолиться. В пятницу вечером и в субботу он, как и положено истинному иудею, не работал и прямо заявлял об этом режиссерам, у которых снимался. Кто-то из них с этими причудами Крамарова соглашался, но большинство – нет. Всем окружающим было понятно, что следующим шагом Крамарова обязательно будет эмиграция. Так оно и вышло.

Крамаров начал прощупывать почву на предмет своего отъезда из страны в конце 70-х. Однако власти дали понять актеру, что в их планы подобный отъезд не входит. Тогда актер решился на отчаянный шаг. Он пришел в КГБ и спросил в открытую: «Почему мне не разрешают уехать? Ведь в Израиле у меня живет единственный родной для меня человек – мой дядя». В ответ ему сообщили: «Это не мы вас не выпускаем, а ваше непосредственное начальство – Госкино». Кажется, только после этого Крамаров впервые догадался, что побуждало киношное ведомство не выпускать его из страны. Ведь он снялся более чем в сорока фильмах, и, в случае его эмиграции, все эти картины должны были положить на полку. А поскольку большинство этих фильмов числились по разряду блокбастеров и приносили государству большой доход, прятать их было невыгодно.

Между тем положение Крамарова было более чем странным. Из страны его не выпускали, но и работу по специальности не предоставляли. Например, за период с 1979-го по 1981 год у него было всего лишь 12 съемочных дней. Чтобы хоть как-то свести концы с концами, Крамаров ездит с концертными гастролями по стране. Но даже это не спасает его от уныния. Как вспоминает В. Стронгин:

«Ему всегда чего-то не хватало – новых ролей, элементарного личного счастья, любимой жены, ребенка и… своего бассейна, о котором он мечтал. «У меня однокомнатная квартира и машина – этим ограничено мое благосостояние, – как-то заметил он мне. – Неужели я не заслужил возможность на свои деньги купить двухкомнатную квартиру?!»

И все-таки из страны Крамарова выпустили. Произошло это в 1981 году. Что же этому предшествовало?

В начале года его пригласили с гастролями в Саратовскую область. У местной филармонии «горел» план, и они очень надеялись с помощью нашего героя хоть как-то исправить положение. И они его исправили. В сборной программе, которую составил режиссер Вишневецкий, Крамарову было отведено всего лишь 20 минут, но именно они и привлекли в залы толпы людей. Зрители, что называется, «висели на люстрах». Наш герой был безусловным фаворитом тех концертов, и, когда он выходил на улицы города, к нему навстречу сбегались толпы восторженных людей. Как вспоминал позднее Вишневецкий: «Первый концерт был в городе Марксе, не закрытом, а просто наглухо перекрытом. После концерта в кабинете худрука меня ждал «искусствовед в штатском». Начались расспросы о Крамарове, а я и сам толком не знал о его планах. Хотя и догадывался».

Наконец чашу терпения властей переполнил поступок, который совершил наш герой осенью 1981 года. Вместе со своим другом и соплеменником Александром Левенбуком он написал «Письмо президенту США Рейгану», в котором откровенно жаловался на свою судьбу. Мол, работать ему в СССР не дают, но и из страны не выпускают. Письмо было написано с юмором и в расчете на то, что в Америке его опубликуют. Так оно и произошло, поскольку американские идеологи использовали любой шанс в «холодной» войне, который уличал советские власти в ущемлении свобод. Сердобольные американцы, проживавшие в Москве, взялись доставить его по назначению, и вскоре его несколько раз передали по «Голосу Америки». Любому другому советскому человеку, совершившему подобный поступок, власти ни за что не простили бы этого, но Крамарова они тронуть не посмели. Более того, решили отпустить его восвояси.

Отъезд Крамарова из СССР произошел 31 октября 1981 года. Провожать его хотели прийти друзья и знакомые, однако он попросил их не делать этого. «Вас обязательно всех возьмут на заметку», – резонно заметил он. Поэтому в аэропорт он приехал практически один. В руках у него были два небольших чемоданчика с вещами, на голове кепка, в которой он снимался в самой любимой своей картине – «Друг мой, Колька» (она была его талисманом). Весь свой антиквариат и другие вещи, которые ему не позволили вывезти из страны, он оставил своей бывшей жене Маше.

Через несколько часов полета Крамаров был уже в Вене, где его встретил известный импресарио Виктор Шульман. Как и было обговорено заранее, он организовал гастроли Крамарова в Европе, которые прошли довольно успешно. Каждое свое выступление наш герой сопровождал словами: «В России я снялся в более чем полусотне фильмов и всегда играл пьяниц, хулиганов и дураков. Поэтому мне очень приятно, что вы меня встретили как родного».

Пожив некоторое время в Италии (этот период наш герой позднее назовет одним из самых счастливых в жизни, своего рода «римские каникулы»), Крамаров уехал в США. Он приехал в Нью-Йорк, где его тепло встретила еврейская община. Все тот же Шульман заключил с ним контракт на ряд выступлений не только в Америке, но и в Канаде, Австралии, Израиле. Гонорары от этих выступлений помогли актеру лучше обустроиться в США.

Однако в мыслях Крамарова было пробиться в американский кинематограф, для чего он в 1982 году переехал поближе к Голливуду – в лос-анджелесский район Санта-Моник. Там он нашел опытного агента и показал ему ролики со своим участием. Тому отснятое понравилось, и он пообещал подыскать нашему герою работу в кино. В то время режиссер Пол Мазурски приступал к съемкам комедии «Москва на Гудзоне», и именно ему агент посоветовал взять к себе в фильм Крамарова. Несмотря на то что фильм был антисоветский, бывший советский актер очень хотел в нем сняться. Если бы это произошло, он имел шанс закрепиться в Голливуде. А то, что в нем зло высмеивались нравы и обычаи его бывшей родины, актеру было все равно. Ведь он прекрасно понимал, что, выбрав США, он теперь обязан оправдывать то доверие, которое ему здесь оказывают. И пусть это дурно пахло, но иного пути для себя Крамаров не видел. По сути, это было предательство, но актер, видимо, находил ему оправдание. В итоге после долгих проб Мазурски наконец согласился доверить Крамарову роль придурковатого продавца сосисок. Вот что вспоминал об этой роли сам С. Крамаров:

«Роль в фильме мне понравилась. Да и потом, это Голливуд, а в Голливуде – идеальные условия для творчества. Артиста окружает великолепный сервис, потому что самое дорогое в американском кино – это актеры. Пусть ты играешь небольшую роль, но на съемочной площадке у тебя свой маленький домик, где всегда можно уединиться и настроиться на работу…

Картина стоила 14 миллионов долларов. Я еще плохо говорил по-английски, не все понимал, жутко волновался, и в этом мне помогал Илья Баскин, который играл клоуна. В конце каждой съемочной недели устраивались приемы в шикарных ресторанах. Сцены в России мы снимали в Мюнхене, который в некоторых местах похож на Москву…»

Фильм «Москва на Гудзоне» вышел на экраны США в 1983 году и имел большой успех у зрителей. Его вынуждены были заметить даже в СССР. Поэтому не случайно, что сразу после выхода картины на экран, в «Литературной газете» журналист Владимир Симонов написал фельетон о нем под названием «Савелий в джинсах». Приводить его весь нет смысла, поэтому довольствуемся тем отрывком, где упоминается наш герой – С. Крамаров:

«В фильме мелькает, например, бывший советский комик. На родине его звали Савелием. С безумным видом он мечется по экрану, отпуская трехэтажные непечатности. Они грохочут в квадрофонических динамиках. Ничего другого по части творческой свободы Савелий не получил. К главной роли его не подпустили. Иваноффа играет американец Робин Вильямс, а Савелий довольствуется воссозданием отнюдь не гамлетовского образа – уличного продавца сосисок.

Не удивлюсь, если завтра действительно встречу Савелия на улице с тележкой. Это еще будет для него большой удачей…»

Самое интересное, что этот номер «Литературки» с фельетоном на самого себя Крамарову тогда удалось раздобыть. Он вспоминал: «У меня этот номер до сих пор хранится! Тогда для меня это большим сюрпризом стало. Я уж думал – про меня никогда писать не будут».

То, что про него написали в столь уничижительном тоне, Крамарова почему-то не покоробило. Между тем после этой статьи многие советские люди стали относиться к актеру иначе: резко отрицательно. Дескать, еще один продался за голливудские пряники.

После премьеры «Москвы на Гудзоне» Крамаров уехал на гастроли в Японию. Когда вернулся назад, то на своем автоответчике обнаружил запись голоса киношного агента, который сообщал, что Крамарова утвердили на роль русского космонавта в фильме «2010» (эта картина была продолжением знаменитого фильма «2001»). Затем последовали роли в различных телевизионных шоу, рекламе и т. д.

Стоит отметить, что, даже переехав в США, Крамаров не бросил занятий йогой. Более того, он окончил специальные курсы по этому делу в большом индийском центре в Лос-Анджелесе. С тех пор каждое утро у себя дома Крамаров стал практиковать асаны и медитации. В Америке он полностью перестроил и свое питание: перестал есть мясо, курицу, редко стал употреблять рыбу. От алкоголя и курения он отказался еще будучи в СССР.

В Штатах он решился сделать себе операцию на глазах (у него с детства было косоглазие). Причем это решение далось ему нелегко. Он прекрасно знал, что именно его «фирменный» взгляд сделал его популярным, и лишаться этой приметы ему не хотелось. Однако жена его друга Александра Лифшица Рива (она работает глазным врачом) убедила его в необходимости такой операции. Актеру подрезали глазную мышцу, и его глаз «встал на место». Правда, взгляд (знаменитый, крамаровский) так и не изменился.

После нескольких лет пребывания в США Крамаров наконец женился. Когда он уезжал из СССР, он признался своему приятелю В. Стронгину: «Здесь многие невесты олицетворяли меня с героями, которых я играл, и выйти замуж за меня просто боялись. Надеюсь, в Америке меня никто не знает, и найти жену действительно будет легче». Так оно и оказалось, хотя по-настоящему счастливым в семейной жизни наш герой так и не стал.

С первой американской женой Фаиной Зборовской (она называла себя Мариной) актер познакомился на… похоронах. Их познакомил друг актера ребе Зальсман. Сразу после церемонии он подошел к Фаине и спросил: «Вы не замужем? Хочу вас познакомить со своим близким другом. Он отличный человек, верующий и старше вас. Да его все знают – Савелий Крамаров». Мама Фаины, как только услышала это имя, немедленно отреагировала: «Пишите наш телефон».

Крамаров позвонил девушке на следующий день и напросился в гости. И потом делал это очень красиво, без конфет и цветов никогда не являлся. Иногда прихватывал с собой бутылку дорогого вина. А спустя пару месяцев сделал девушке предложение. Та согласилась. Свадьба состоялась в Лас-Вегасе, а религиозная ее часть (хопа) – в Лос-Анджелесе (на этом настоял сам жених). Крамаров верил, что если соблюдать все еврейские заповеди, то бог обязательно пошлет им дочку. Так и вышло. В 1987 году на свет появилась девочка, которую Крамаров назвал в честь своей мамы Бенедиктой (уменьшительно – Бася).

Рассказывает теща актера Роза Зборовская:

«Савелий только на экране казался простым. В жизни это был совершенно другой человек, не пускавший посторонних в свой внутренний мир.

Они с женой снимали далеко не лучшую квартиру в районе Санта-Моники, рядом с океаном, за 400 долларов в месяц. У нас тогда была своя «Деликатесная», которую до сих пор считают в Лос-Анджелесе первым русским магазином. Я сама в нем хозяйничала. Фаина работала там же. Заработки давали неплохой прожиточный минимум. Медовый месяц молодые провели в Италии и Франции. Фая вернулась вся простуженная, нервная. Савва усиленно соблюдал там свои диеты, и ей приходилось регулярно кашки всякие варить и соки выжимать. Он, конечно, остался доволен.

Когда родилась Басенька, у меня уже появилась в таун-хаусе собственная двухэтажная квартира. Предложила молодым переехать туда. Фаина с малышкой спали в большой комнате на втором этаже, я – в гостиной. Савелию отвели спальню поменьше: он не мог слышать, как ребенок плачет по ночам. Но зато каждое утро буквально на крыльях любви прилетал к дочке и целовал ее. Сам старался пеленать, ходил с ней гулять и, когда встречал кого-то из знакомых, с гордостью говорил: «Посмотрите на мою Басю. Это самое лучшее, что я сотворил в своей жизни!»

Однако пусть мои слова покажутся и не очень объективными, но эгоистичней человека, чем Савелий, в своей жизни я не встречала. Он был страшным себялюбцем. И как бы ни любил свою дочь, превыше всего для него оставалось собственное благополучие. А каким мнительным был мой родственник! Если у него температура не 36,6, а 36,8, он уже бежал к доктору. Эта мнительность его потихоньку и доконала…

Почему они развелись с дочерью? Крамаров всегда хотел переехать в Сан-Франциско. Ему там очень нравилось, потому что вокруг лес, климат чем-то напоминает московский. Даже снег иногда выпадает. А как переезжать, если у Фаины там ни друзей, ни знакомых, ни дома, ни работы? Конечно, начались разногласия. Фаина много плакала. А Савелий говорил: «Твои слезы меня изводят». Я всегда на такие слова реагировала болезненно: «Значит, делай так, чтобы жена не плакала». И однажды Савелий все-таки поехал в Сан-Франциско. Приглядел дом и решился на переезд. Тогда и произошел окончательный разрыв…»

К тому времени в СССР началась перестройка, и многие бывшие друзья Крамарова получили возможность беспрепятственно ездить за границу. Вот что вспоминает об этом А. Левенбук:

«Когда первый раз встретились, он целый день ходил с нами и повторял: «Не может быть!» Это было начало перестройки – 86-й год! Савелий в это время играл в фильмах чаще всего русских кагэбэшников. Тогда с нами, с Камерным еврейским театром, был сопровождающий. Но это был очаровательный интеллигент (мы знаем, что и в этом ведомстве были замечательные люди). Савелий ходил с ним в обнимку, а тот оборачивался и говорил: «Потом меня играть будет».

У нас были крохотные суточные, а хотелось всем привезти подарки. Савелий спросил: «Ребята, что я могу для вас сделать?» – «Дай нам по сто долларов», – ответили мы честно. Он сказал: «Хорошо». И принес завтра нам не двести, а пятьсот. Мы с Хайтом сказали, что много, но, конечно, взяли. А когда приехали второй раз и уже появились приличные гонорары, то хотели ему отдать. Он замахал руками…

А ведь по американским понятиям он жил очень скромно (хотя и угощал гостей лососиной). Как члену актерской гильдии, ему всегда хватало на жизнь, на скромные вещи, на дочку, которая после развода жила с бывшей женой и о которой он постоянно заботился. Снимался он немного, но гильдия помогала. Каждый год он ездил в Европу, в 1983 году купил «Мерседес», затем в 1992 году домик в Сан-Франциско (в местечке Форест-Ноулс в округе Марин). Как-то его неправильно обозначили в титрах – агент добился через суд исправления и такой компенсации, на которую Крамаров мог жить несколько лет…»

Случай, о котором упоминает Левенбук, произошел с Крамаровым в 1988 году, во время съемок его третьей картины – «Красная жара» с Арнольдом Шварценеггером в главной роли (в нем Савелию досталась роль советского посла Мусоргского). До этого герою нашего рассказа несколько раз предлагали вступить в актерский профсоюз, но он отказывался. Ему казалось, что в Америке профсоюзы играют такую же малозначительную роль в судьбе людей, как и в СССР. Однако, вступив в него, он понял, что ошибался. В «Красной жаре» у него была большая роль, и по контракту его фамилия должна была стоять отдельно. Но роль была сильно урезана, и в результате фамилия попала в эпизоды. Продюсер и режиссер прислали ему письмо с извинениями и сообщили, что на видеокассетах имя актера будет стоять в титрах. Но профсоюз добился выплаты солидного штрафа за «ущемление прав актера». Отмечу, что гонорары у Крамарова были по американским понятиям маленькими: за съемки в шоу-передачах он получал 5 тысяч долларов в неделю, за съемки в кино – 5 тысяч в день. И хотя на жизнь актеру хватало, однако того, что он когда-то имел в Советском Союзе, у него на новой родине не было. Если на бывшей родине он был кумиром миллионов людей, звездой первой величины, то в Америке всего лишь рядовым актером-эпизодником.

И вновь слова А. Левенбука: «Мы с Хайтом, гостя у Крамарова, позволяли себе шутки с подковырками. В азарте веселья иногда переходили границы приличий, теряли чувство меры. Извинялись – а он и не думал обижаться. У него совершенно не было никаких амбиций…

А английский он так и не выучил. Как-то в одном магазине полтора часа искали оставленную не на том этаже машину – потому что, объясняясь с полицейским, Сава чего-то не понял…»

Впервые о Крамарове в перестроечном СССР вспомнили в 1988 году. Тогда молодежная редакция журнала «Советский экран» добилась того, чтобы им разрешили поместить статью о нем в этом издании. Как вспоминает участник тех событий П. Черняев:

«Статью пробить удалось: это были воспоминания тех, кто встречался с Крамаровым накануне его отъезда и в его бытность в Лос-Анджелесе. А вот портрет на обложку – увы. Поначалу главный редактор вроде и согласился под напором молодых глоток, а потом сослался на запрет цензуры (она тогда была еще в силе) и за спиной создателей номера (а был уговор, что «старшие товарищи» в составление этих выпусков не вмешиваются) заменил портрет Крамарова в цилиндре на девочку с кошечкой. Перестраховались. Мы психовали, доказывая, что «уже перестройка, уже можно!» – все без толку. Ответ был: «Читатели со Старой площади нас неправильно поймут».

Между тем на свою бывшую родину Крамаров после долгого перерыва приехал летом 1992 года: его пригласили в качестве почетного гостя в Сочи на кинофестиваль «Кинотавр», плюс Георгий Данелия предложил ему эпизодическую роль в своем новом фильме «Настя». Видимо, не желая, чтобы его одолевали поклонники, он попросил выделить ему на время пребывания в Сочи двух телохранителей. Те знали свое дело отменно: ходили вокруг артиста, когда тот танцевал с дамой, сидели возле его лежака на пляже. Однако поклонникам, не забывшим своего кумира, все равно удавалось к нему пробраться. Особенно это было заметно в Москве. Когда Крамаров появился на Арбате, толпы людей устремились за ним следом. Как вспоминал сам актер: «На Арбате меня чуть не потоптали: вся толпа бросилась ко мне, перевернули лотки, кричат, что-то пытаются оторвать на память. Мало приятного…»

Отмечу, что в тот свой приезд в Россию Крамаров снялся еще в одном фильме – у актера-режиссера Михаила Кокшенова в картине «Русский бизнес» (роль дяди Васи). Однако удачей этот фильм назвать никак нельзя, впрочем, как и почти весь российский кинематограф тех лет.

Что касается личной жизни актера, то очередные изменения в ней произошли в 1992 году – он вновь женился. Его избранницей стала Наталья Сирадзе. Вот как она сама вспоминает об этом:

«Мы познакомились в семье общих друзей, у Игоря Труве. Игорь сказал, что, возможно, в гости забежит Савелий Крамаров. Я обомлела – недосягаемый Крамаров так просто забежит к Игорю? Он действительно приехал, но ненадолго – куда-то спешил. Мы немного поговорили… и забыли об этом на восемь месяцев. Он тогда еще жил в Лос-Анджелесе. И потом решил купить дом в Сан-Франциско, приехал к Игорю, спросил: «А помнишь, у тебя в гостях была девушка Наташа – грузинка?»

Говорят, я действительно похожа на грузинку! Они приехали ко мне в 11 вечера, и мы пошли в кафе, много разговаривали. Савелий шутил, смеялся. На руке у него было кольцо. Я сказала: «Какое интересное колечко…» Он приехал снова через несколько дней смотреть дома и привез колечко, надел мне на палец, сказал: «Я тебя обручаю. Веди себя хорошо». И опять уехал в Лос-Анджелес. Но стал звонить. По три часа говорили по телефону. К тому времени он уже был разведен с Мариной, почти пять лет жил один…

На нашей свадьбе я была в синем платье. К нам тогда приехало много друзей, началось такое веселье…

Случалось, я его ревновала. Особенно когда ему девушки звонили. Я спрашивала: «Кто это?» А он говорит: «На танцах познакомились». Он увлекался бразильскими танцами, специально ходил на занятия. Я его предупреждала: «Учти, если хоть раз изменишь, в ответ получишь то же самое!» А он говорил: «Я люблю тебя как часть себя». Я так благодарна судьбе, что встретила его. На многое теперь смотрю его глазами. Он был намного мудрее меня, занимался философией, интересовался живописью. Он умел наслаждаться жизнью, любил шутку, был интересным, интеллигентным, тонким человеком…»

К началу 1995 года дела Крамарова шли неплохо. С женой Наташей он жил в собственном доме в Сан-Франциско и мечтал купить еще один – в лесу. В октябре 94-го справил с друзьями (в их числе бывшие советские актеры Олег Видов, Борис Сичкин) свое 60-летие. Получил (наконец-то!) главную роль в новом американском фильме. Будущее казалось прекрасным, тем более что многие годы Крамаров тщательно следил за своим здоровьем. Можно смело сказать, что он был фанатом здорового образа жизни. Он тщательно, можно сказать, скрупулезно изучал все предписания и рекомендации диетологов и основы восточной медицины. Он шутил: «Это первый эксперимент, как дожить до 140 лет здоровым». Его утро обычно начиналось с употребления чая из целебных трав. После этого зарядка на свежем воздухе, плавание (он жил на берегу океана) и первый завтрак – разнообразные фрукты. Чуть позже второй завтрак – салат из свежих овощей. На обед Крамаров обычно ел кашу с оливковым маслом, медом, иногда с семечками и изюмом. На ужин – сырые овощи, соевая каша, тафа. Все продукты покупались в магазине «Здоровье», то есть были натуральными на сто процентов. По пятницам Крамаров ел рыбу, которую варил на пару. И так из года в год. Но, как говорится, от судьбы не уйдешь.

В январе 1995 года Крамарова стали беспокоить боли в левой стороне живота. Пару дней актер терпел, после чего вместе с женой отправился к врачу. Тот обнаружил у него корсиному – очень тяжелую форму рака толстой кишки. Крамаров был в шоке, поскольку лечащий врач, который осматривал его регулярно, никаких отклонений в анализах крови не находил. Теперь выяснилось, что он ошибался, и если бы не эта ошибка, то Крамарова можно было спасти.

Вспоминает вдова актера Наталья: «Когда нам объявили диагноз, я была в шоке. Помню, мы вышли из клиники, Савелий был бледен и молчалив. Сели в машину, и тут я разрыдалась. А он уже взял себя в руки и утешал меня как мог. Понимаете – не я, а он! В шутку сказал: «Ну все! Теперь начинаем прожигать жизнь!» Но на самом деле он настраивался на то, чтобы перебороть болезнь. Ведь Савелий был очень спортивным человеком. Обнадеживало нас и то, что статистика по лечению рака прямой кишки в США очень хорошая: 95 процентов людей после операции живут без проблем и 5, и 10 лет…»

Увы, но Крамаров попал в злосчастные 5 процентов. Хотя поначалу ничто не предвещало беды. Так, повторные тесты дали обнадеживающий результат: еще не поздно. В начале февраля 1995 года Крамаров лег в госпиталь в Сан-Франциско – ему должны были сделать операцию по удалению раковой опухоли на толстой кишке. Операция была несложной, и врачи надеялись, что больной скоро пойдет на поправку. Однако у него внезапно произошло осложнение – полостная операция привела к эндокардиту (воспаление оболочки сердца, при котором деформируются сердечные клапаны). Последовал тромбоз, затем инсульт (1 мая). Само заболевание в принципе поддавалось лечению, и больному можно было бы сделать операцию – заменить клапаны. Однако врачи заявили, что в данном случае, учитывая перенесенную операцию по удалению опухоли, они бессильны. Вскоре у Крамарова случился второй инсульт, который отнял у него и зрение, и речь. Как вспоминает его жена Наташа (она все последние дни находилась рядом с ним): «Он ничего уже не видел. Сказать ничего не мог. Но все понимал. Это он нам давал понять движением рук: если радовался – поднимал правую. После операции у него начались страшные осложнения. Но боли он не испытывал. Только много спал, часто уходил в забытье…»

15 мая в больницу приехали бывшая первая американская жена Крамарова Марина и дочка Бася. Приехали прощаться, поскольку знали, что жить Крамарову осталось недолго. Они застали его в бессознательном состоянии. Увидев отца в таком виде, девочка расплакалась. Бася целовала папу в руки, в губы, прижималась к нему щечкой, долго убеждала его: «Папа, ты должен кушать. Ты ведь выздоровеешь. Мы будем еще много радоваться…» Но, увы, никакой реакции в ответ не было.

Жена Крамарова Наталья целыми днями была рядом с мужем. Из друзей чаще других в больницу заходил Олег Видов. Это он передал в Москву, на телевидение, что Савелий Крамаров не может двигаться, видеть, только слышит, и попросил присылать телеграммы поддержки. И сам читал эти послания больному. Однако лицо Крамарова при этом ничего не выражало. Слышал ли он эти слова – неизвестно. А вскоре наступила развязка.

Вспоминает жена Крамарова Наталья: «В тот день все было как обычно, но вдруг он тяжело задышал, дыхание стало сбиваться. Я щупала пульс. Пульс пропадал. Врачи пытались что-то сделать, но в принципе они ждали этого ухудшения. Говорили, чтобы мы готовились к худшему. Я не думаю, что Савелий страдал. Он просто тихо уснул. Так, во всяком случае, мне показалось. Но он умер…»

В тот день на календаре стояла дата – 6 июня 1995 года. Через два дня состоялись похороны актера. Свой последний приют С. Крамаров обрел на еврейском мемориальном кладбище в Колма – Холмы Бессмертия – под Сан-Франциско.

Некоторые усматривают в смерти Крамарова и некую мистическую составляющую. Дело в том, что незадолго до смерти, когда актера еще не беспокоило здоровье, он, будучи в России, решился на… похищение урны с прахом своей матери с московского кладбища и перевозку ее в США – поближе к себе. По всем поверьям, это плохая примета – тревожить прах умерших.

12 октября 1997 года на могиле Крамарова был открыт памятник, созданный скульпторами Михаилом Шемякиным и Вячеславом Бухаевым. Памятник представляет собой следующую композицию: за актерским гримировочным столиком сидит Савелий, перед ним разбросаны несколько масок, которые олицетворяют его роли в кино и на сцене. Крамаров вглядывается в раму, которая символизирует зеркало, оно отражает его – артиста. Весь ансамбль собран из двух материалов – черного гранита и бронзы.

Самый смешной нос Советского Союза (Фрунзе Мкртчян)

Этого актера долгие годы считали баловнем судьбы. На экране он воплощал обаятельных и веселых героев, одно появление которых вызывало у людей улыбку, а чаще всего безудержный смех. Однако мало кто из поклонников актера мог себе представить, что в обычной жизни это глубоко страдающий и несчастный человек. Что его некогда счастливая семейная жизнь оказалась разрушена из-за тяжелого заболевания его жены и младшего сына, которого он безумно любил.

Ф. Мкртчян родился 4 июля 1930 года в Ленинакане в многодетной семье беженцев от турецкой резни – простых рабочих текстильного комбината. Его отец был табельщиком, мать – посудомойкой в заводской столовой. У будущего знаменитого актера было два имени: дома его звали Мгер, а официально – Фрунзе, в честь героя Гражданской войны Михаила Фрунзе, которого сильно почитал отец мальчика. Однако, даже несмотря на эту любовь, Мкртчян-старший совсем не хотел, чтобы его сын стал военным, а мечтал увидеть его знаменитым художником.

Фрунзе и в самом деле с раннего детства хорошо рисовал и мог вполне воплотить мечту своего родителя в реальность. Однако в десятилетнем возрасте он внезапно увлекся театром и все свободное время отныне стал посвящать только ему: сначала устраивал на площадке второго этажа, где они жили, детские представления, а потом стал участвовать в спектаклях драматического кружка, расположенного напротив Дома культуры. Отец долгое время не признавал нового увлечения сына и считал, что актер – это совсем не профессия, а одно баловство. Но однажды сходил на спектакль с участием сына и был буквально потрясен его игрой. И с тех пор больше никогда не отговаривал Фрунзе от его увлечения. А чуть позже отца арестовали, обвинив в хищении социалистической собственности. Как выяснилось, чтобы прокормить семью, Мкртчян-старший выносил с текстильного комбината бязь, обмотав ее под брюками вокруг ног. За кражу пяти метров ткани ему дали 10 лет лагерей. Срок он отбывал в Нижнем Тагиле, где валил лес.

После ареста отца жить стало еще тяжелее. Матери, чтобы прокормить двух сыновей (у Фрунзе был еще младший брат Альберт, который впоследствии станет режиссером и снимет фильм «Земля Санникова») и двух дочерей, пришлось работать с утра до ночи, да еще браться за любую побочную работу. Однако она сама не унывала и детям своим не давала раскисать. Во многом именно благодаря ей Фрунзе не ожесточился и вырос добрым человеком, с большим чувством юмора. С детства он не мог жить без розыгрышей и больше всего любил смеяться над собой. Особенно сильно доставалось ему от самого себя за его… большой нос, которому еще в детстве суждено было стать легендарным, а потом и вовсе превратиться в национальное достояние целой республики.

Между тем артистом Мкртчян стал не сразу. После окончания школы в 1947 году он какое-то время работал на производстве, поскольку его семье нужны были деньги. И только в начале 50-х наконец поступил в Ереванский театрально-художественный институт. Закончив его, он устроился в труппу Ленинаканского драматического театра, где познакомился с актером, который стал его закадычным другом на всю жизнь – Азатом Шеренцом. Однако именно этот человек приобщил Мкртчяна к алкоголю. Как-то он налил ему целый стакан водки и сказал: «Ты талантливый, ты должен выпить, потому что все талантливые актеры были алкоголиками». Мкртчян залпом осушил стакан, даже не подозревая, что эти слова станут пророческими.

В 1956 году Мкртчян уехал в Ереван и поступил в труппу театра имени Сундукяна. Когда актер этого театра Хорен Абрамян спросил новичка, что он заканчивал, Мкртчян ответил: «Музыкальный техникум по классу виолончели». Ему хотелось сразу произвести впечатление на своих новых партнеров. Однако обман тут же вскрылся. Абрамян обратился к оркестрантам с просьбой дать новичку виолончель, на что Мкртчян замахал руками: «Зачем я буду играть, у меня есть бумага, что я учился». С тех пор за Мкртчяном в новом театре закрепилось прозвище Виолончелист.

Начиная свою карьеру на новом месте с незначительных ролей, Мкртчян уже к началу 60-х сумел выбиться в лидеры. И зритель ходил в театр уже конкретно на Мкртчяна. Как итог: на талантливого актера обратили внимание кинематографисты. До этого он снялся в кино только один раз – в картине «О чем шумит река» 1959 года выпуска он сыграл крохотный эпизод. Но в 1960 году режиссеры Г. Малян и Г. Маркарян пригласили Мкртчяна на роль более масштабную – в фильме «Парни музкоманды» он сыграл веселого музыканта Арсена. Однако, несмотря на успех фильма в Армении, следующих ролей Мкртчяну пришлось ждать целое пятилетие.

Слава пришла к Мкртчяну во второй половине 60-х – правда, к ней актеру пришлось буквально продираться. «Крестным отцом» армянского актера стал режиссер-грузин Георгий Данелия, который в 1965 году предложил ему пусть небольшую, но запоминающуюся роль профессора Берга в своей комедии «Тридцать три». Однако дебют, что называется, не прогремел, но не по вине актера – фильм посчитали идеологически вредным и быстро сняли с проката.

Еще печальнее сложилась судьба другой комедии с участием Мкртчяна – «Формулы радуги» Георгия Юнгвальд-Хилькевича, где актер сыграл милиционера. Эту картину и вовсе не выпустили в прокат и на двадцать лет упрятали в запасники Госфильмофонда. Так что две первые большие роли в кино Фрунзе Мкртчяна оказались под запретом.

И все же слава нашла своего героя. В 1966 году великий комедиограф Леонид Гайдай пригласил Мкртчяна в свой кинохит «Кавказская пленница» на роль Джабраила – родного дяди той самой «комсомолки, спортсменки и просто красавицы», из-за которой в фильме и разгорелся весь сыр-бор. И после того как фильм вышел в широкий прокат (в начале апреля 1967 года) и стал его лидером, имя Мкртчяна наконец прогремело на всю страну. Кстати, роль киношной жены дяди «кавказской пленницы» сыграла настоящая жена Мкртчяна – актриса Донара Мкртчян.

В первый раз Мкртчян женился, когда еще только начинал свою карьеру в театре. Его избранницей стала девушка по имени Кнара, которая не имела никакого отношения к искусству. Они познакомились на улице и достаточно быстро поженились, хотя у них не было даже постоянной крыши над головой. Именно бытовые проблемы и погубили этот брак: вскоре после свадьбы молодые расстались.

Во второй раз Мкртчян женился в середине 50-х. На этот раз он выбрал себе в жены свою коллегу – молодую актрису по имени Донара. Девушка приехала в Ленинакан поступать в театрально-художественный институт и попросила Мкртчяна помочь ей в этом. Тот помог, а потом сделал девушке предложение руки и сердца. Она его приняла.

Первое время этот брак приносил Мкртчяну одни радости. Молодые искренне любили друг друга, родили на свет двух детей: дочь Нунэ и сына Вазгена. Актер гордился своей красавицей женой и всячески старался ей помочь, даже в карьере. Он добился ее приема в Ереванский театр имени Сундукяна, уговорил Гайдая снять ее в эпизодической роли своей жены в «Кавказской пленнице». Но это был единственный случай, когда Мкртчян попросил кого-то из режиссеров пристроить его жену в свою картину. И в следующем своем «звездном» фильме, «Айболите-66», актер снимался уже без своей жены.

Режиссер фильма Ролан Быков нашел Мкртчяна случайно. Весной 66-го Быков позвонил своему приятелю Фрунзе Довлатяну, с которым он подружился после съемок фильма «Здравствуй, это я!», и попросил его подыскать и прислать фотографию актера на роль разбойника из шайки Бармалея. Довлатян ответил: приезжай сам, познакомишься на месте. Быков так и сделал. И вот, когда они с Довлатяном сидели и пили коньяк, в их кабинет зашел Мкртчян и буквально с первого же взгляда загипнотизировал Быкова. Тот уже забыл о всех присутствующих и был увлечен только Мкртчяном: слушал его рассказы, заразительно хохотал, когда тот показывал какие-то сценки. В конце того вечера Быков от души поблагодарил Довлатяна: «Ты мне подарил солнце».

К началу 70-х Мкртчян уже считался одним из самых популярных актеров советского кино. И хотя большинство его поклонников ценили в нем прежде всего талант комика, однако сам Мкртчян считал себя актером разных амплуа. И во второй половине 60-х он снимался в разных фильмах: и в комедиях («Белый рояль», «Не горюй!», «Адам и Хева»), и в разного рода драмах («Из времен голода», «Треугольник», «Взрыв после полуночи»). Однако в самом конце 60-х карьера Мкртчяна едва не завершилась.

В один из дней октября 1969 года он сидел в теплой компании своих коллег-артистов, и один из них, Зулум Григорян, узнав о том, что никто из присутствующих не крещен, предложил немедленно исправить это упущение. И повез приятелей к своему знакомому священнику в город Эчмиадзин. Когда они приехали туда, в храм сбежалось чуть ли не полгорода, ради того, чтобы воочию лицезреть, как обряд крещения проходит сам Фрунзе Мкртчян. Естественно, спустя несколько дней слух об этом событии достиг Еревана, а потом и Москвы. Разразился грандиозный скандал на уровне ЦК КПСС, поскольку массовое крещение известных работников культуры было расценено как крупная идеологическая диверсия.

Рассказывает режиссер Фрунзе Довлатян:

«Через три дня начали поступать депеши из Москвы. Вначале из отдела культуры ЦК КПСС, потом из Госкино СССР, наконец, из ЦК республики. С резолюциями: «Разобраться и решить вопрос Довлатяна». Почему основной удар обрушился на меня? Ребята все были беспартийные, а я, мало что член КПСС, так и еще секретарь Союза кинематографистов.

Потом Фрунзик Мкртчян говорит: у нас имена редкие, давай я все возьму на себя, пошлем в Москву ответ, что спутали одного Фрунзика с другим, мне, беспартийному, будет легче выкрутиться. Пронесло, словом…»

Этот скандал стал одной из причин, почему Мкртчян откажется от главной роли в кинохите «Джентльмены удачи». Режиссеры картины видели актера в роли Василия Алибабаевича, но Мкртчян отказался от роли. Накануне съемок осенью 1970 года он получил главную роль в спектакле, приуроченном к юбилею образования Армении, и все силы целиком отдал именно этой работе. В итоге в «Джентльменах…» он не снялся, однако свою награду все равно получил: через год ему присвоили звание народного артиста Армении за роль в юбилейном спектакле.

В 70-е годы Мкртчян продолжал много и плодотворно работать как в театре, так и в кино. В 1975 году он удостаивается своей первой официальной награды: Государственной премии Армянской ССР за фильм «Треугольник», который был снят еще в 1967 году. В те годы, глядя на Мкртчяна со стороны, многим казалось, что он олицетворяет собой пример очень успешного и счастливого человека, у которого все ладится: и творческая карьера, и личная жизнь. Однако на самом деле все было не так.

В начале 70-х жена актера Донара заболела психическим расстройством, связанным с нарушением эндокринной системы, и жизнь популярного актера превратилась в настоящий ад. Донара вынуждена была уйти из театра, и отныне местом ее обитания стали дом и психиатрическая клиника. Поскольку Мкртчян в те годы превратился в одного из самых востребованных киноактеров страны и подолгу отсутствовал дома, его жена буквально места себе не находила, считая, что муж в каждой из своих экспедиций заводит себе любовницу. И какие только доводы не приводил в свою защиту Мкртчян, жена ему не верила. На почве регулярных скандалов актер все чаще и чаще стал прикладываться к рюмке, что в итоге привело его к алкоголизму.

Из-за болезни жены Мкртчян в середине 70-х вынужден был отказываться от многих предложений, поскольку его длительные отлучки из дома плохо сказывались на самочувствии супруги. Однако долгое нахождение в родных стенах с человеком, у которого расстроена психика, не шло на пользу актеру. Он много пил, скитался по друзьям. Попытался лечить жену во Франции, но и эта попытка закончилась провалом: западные светила медицины тоже оказались бессильны перед болезнью. Трагедию Мкртчяна усугубляло еще и то, что вместе с ним страдали и его дети, которых он безумно любил.

И все же какой бы тяжелой ни была личная жизнь актера, выходя на сцену родного театра или на съемочную площадку, он старался не посвящать в эти проблемы посторонних. Поэтому о его горе мало кто знал, и мнение о Мкртчяне как о веселом и легком человеке продолжало жить в актерской среде.

Тем временем во второй половине 70-х начинается новый виток славы Мкртчяна. Один за другим на экраны страны выходят фильмы с его участием, которые тепло принимаются зрителем. За фильм «Мимино» актер удостаивается Государственной премии СССР, а фильм «Солдат и слон» получает приз на Всесоюзном кинофестивале в 1978 году.

В начале 80-х болезнь Донары зашла слишком далеко, и ее положили в психиатрическую лечебницу без права выхода оттуда. Мкртчян остался с двумя детьми на руках, один из которых, сын Вазген, унаследовал от матери ее болезнь. Поскольку Мкртчян теперь остался единственным кормильцем семьи, он вынужден буквально разрываться: с одной стороны, ему надо зарабатывать деньги, снимаясь в кино и работая в театре, с другой – он боялся надолго оставлять детей одних. Поэтому в середине того десятилетия он приводит в дом новую хозяйку, женившись в третий раз. Его избранницей стала дочь председателя Союза писателей Армении Грачьи Оганесяна Тамара. Эта женитьба улучшает материальное положение молодой семьи: она переезжает в новую четырехкомнатную квартиру в центре Еревана. Казалось, что на новом месте жизнь пойдет по-новому: хорошо и радостно. Но эти надежды не оправдались: молодая семья просуществовала всего лишь несколько лет.

К тому времени Мкртчян уже мало снимался, да и в родном театре дела у него складывались неважно. В итоге в начале 90-х актер вынужден был покинуть театр имени Сундукяна по принципиальным мотивам. Он претендовал на место главного режиссера, однако труппа большинством голосов выбрала другого руководителя – Хорена Абрамяна. Мкртчян обиделся и покинул театр, в котором проработал 35 лет. Он создал собственную труппу, однако руководить ею ему выпало недолго.

В 1990 году Мкртчян справил свое 60-летие, будучи уже больным человеком. Из-за его многолетнего пристрастия к алкоголю он заработал цирроз печени, язву желудка и посадил сердце. А частые стрессы, связанные с болезнью второй жены, вконец расшатали его психику.

В ноябре 1993 года Мкртчян повез сына Вазгена в Париж лечиться. Однако тамошние врачи вынесли убийственный диагноз: болезнь неизлечима. В подавленном настроении актер вернулся в Ереван, который в те дни являл собой жуткое зрелище: разруха на улицах, отсутствие тепла и электричества в домах. Кроме этого, на родине его ждала еще одна страшная весть – на днях похоронили его лучшего друга, народного артиста Армении Азата Шеренца. С горя Мкртчян запил. На этой почве угодил в больницу, где у него случилась клиническая смерть. Пять минут врачи боролись за его жизнь и сумели-таки вернуть актера с того света. Увы, ненадолго.

Вспоминает младший брат актера кинорежиссер Альберт Мкртчян:

«Было время, когда Фрунзе был мне отцом. В последние месяцы отцом для него стал я: стирал его вещи, готовил для него супы. В день его смерти, 29 декабря, я заехал к нему утром домой, чтобы отвезти на панихиду по Азату Шеренцу, с которым они всю жизнь были неразлейвода. Уже на первом этаже я услышал его крики. Поняв, что Фрунзе напился, я отпустил машину. До вечера я просидел около постели брата, он, не переставая, говорил об одном – о своем театре. По всей Армении не было света. Фрунзе включил магнитофон, который работал от аккумуляторов, и поставил кассету с «Адажио» Альбинони. В последнее время он часто слушал эту мелодию: разбирал драматургию музыки для нового спектакля. С театром у брата были связаны последние надежды…

Я с трудом уговорил брата поспать, уложил в кровать и его сына Вазгена. А вечером из дома никак не мог до них дозвониться и почувствовал, что случилось страшное…»

Мкртчян умер в холодной квартире, которая давно не отапливалась. Обнаружили мертвого актера его друзья. Он стоял, обняв постамент, на котором находились комнатные часы.

Несмотря на разруху, Ереван хоронил своего кумира с почетом. Поскольку света на улицах не было, стоявшие на обочинах машины фарами освещали дорогу похоронной процессии. Десятки тысяч людей с зажженными свечами провожали в последний путь славного сына своего народа. Спустя десять лет из жизни ушел и сын Мкртчяна Вазген.

Часть четвертая

Юмор на телевидении

Телеюмор по-советски

Целью советского телевидения было в первую очередь не развлечение, как это имеет место быть на Западе, а просвещение. Причем этой идее были подчинены все существовавшие жанры искусства, в том числе и юмор. То есть даже смех в СССР обязан был быть по возможности умным, чтобы люди не просто смеялись, но становились и чуточку умнее (что сегодня практически отсутствует). Поэтому уже в конце 50-х годов, когда советское телевидение только делало первые шаги в сторону своей массовости, на свет появилась одна из первых развлекательно-просветительских передач – «Вечер Веселых Вопросов» (ВВВ), из которой чуть позже родится КВН, целевой аудиторией которого была молодежь. По сути, это была первая попытка советского ТВ создать оригинальную юмористическую передачу.

Однако на этом юмор на молодом советском ТВ не исчерпывался. Правда, в основном это были не полноценные юмористические передачи, а проекты, где юмор, как жанр, был представлен отдельными номерами. Например, в «Голубом огоньке» (он появился в 1962 году) юмористические номера, которые представляли ведущие юмористы того времени (А. Райкин, М. Миронова и А. Менакер, Г. Дудник и др.), соседствовали с другими эстрадными номерами (песней, танцами и т. д.).

В середине 60-х на ТВ было создано объединение телевизионных фильмов «Экран», но оно какое-то время практически не выпускало в свет телевизионных комедий, довольствуясь в основном серьезными жанрами – драмой и мелодрамой. В то же время Главная редакция литературно-драматических программ выпускала телеспектакли, где юмор присутствовал во всей своей красе. Например, в середине 60-х была экранизирована знаменитая книга И. Ильфа и Е. Петрова «12 стульев».

Именно в «литдраме» в 1966 году была придумана чисто юмористическая передача «Кабачок «13 стульев», где артисты московских театров (в основном Театра сатиры) разыгрывали миниатюры и скетчи, написанные как советскими, так и зарубежными (в основном польскими) драматургами. Эта передача достаточно быстро завоевала массовую популярность именно ввиду своей чисто юмористической направленности и ставки на известных артистов, каждый из которых представал перед аудиторией под определенной маской. С тех пор ко многим артистам из «Кабачка» эти маски, что называется, «приклеились» – массовая аудитория стала ассоциировать их только с ними. Например, только нескольких «кабачковцев» массовый зритель уже хорошо знал, благодаря кинематографу: Георгия Вицина (он начал сниматься в кино во второй половине 40-х), Михаила Державина (он начал сниматься во второй половине 50-х), Наталью Селезневу (в 1965 году она сыграла возлюбленную Шурика в комедии «Операция «Ы» и другие приключения Шурика»), Ольгу Аросеву и Бориса Рунге (первая сыграла возлюбленную Юрия Деточкина, а второй – командировочного в комедии 1966 года «Берегись автомобиля»). Остальных «кабачковцев» зритель впервые увидел и полюбил именно в этой телепередаче. Речь идет о таких актерах, как Спартак Мишулин, Юрий Волынцев, Роман Ткачук, Зоя Зелинская, Зиновий Высоковский, Рудольф Рудин, Виктория Лепко, Валентина Шарыкина, Владимир Козел и др.

Феерический успех «Кабачка «13 стульев» подвигнул телевизионных начальников создать силами все той же Главной редакции литературно-драматических программ уже советский аналог этой передачи – сериал «Наши соседи» (1970), где главными героями были уже не жители Польши, а простые советские люди. Но, увы, этот сериал не имел той популярности, что «Кабачок», и быстро сошел на нет.

В той же «литдраме» родилась и юмористическая передача «Терем-теремок» (1970), а восемь лет спустя там же появится на свет знаменитая передача «Вокруг смеха».

Помимо взрослой аудитории юмор охватывал и детские передачи. Первой из них суждено было стать «Будильнику», которая начала выходить силами Главной редакции программ для детей с октября 1965 года (чуть позже главными героями этой передачи станут известные клоуны: Олег Попов, супруги Троян). Юмор также присутствовал и в других передачах для детей, выпускаемых этой же редакцией: «АБВГДЕйка», «Веселые нотки», «Веселые старты» и др.

Большим количеством юмора была насыщена эстрадная передача «Артлото», которая появилась на свет в конце 1971 года. Передача была придумана писателем-юмористом Аркадием Аркановым по образу и подобию «Спортлото» (спортивная лотерея), только вместо видов спорта каждый из 49 номеров принадлежал определенному артисту. Ведущие должны были раскручивать барабан, доставать шарики с номерами – и звучала песня. Режиссером передачи стал Евгений Гинзбург (прародитель будущих «Бенефисов»), а на роли ведущих предполагалось пригласить Людмилу Гурченко и Олега Анофриева. Однако по каким-то причинам ни Гурченко, ни Анофриев сниматься не смогли, и тогда их место заняли Жанна Горошеня и артист Центрального театра Российской армии Федор Чеханков, который до этого вел на ТВ передачу «Искусство оперетты. От Оффенбаха – до наших дней» (чуть позже Горошеню заменила Людмила Сенчина, а мужскую половину усилили известные конферансье Лев Шимелов и Альберт Писаренков). У «Артлото» была фантастическая популярность, которая может только сниться большинству нынешних телепередач.

В 70-е годы начался массовый выпуск телевизионных комедий, что сделало это время поистине «золотым» для этого жанра (к концу 70-х объединение «Экран» увеличило время своих эфиров до 200 часов). Чтобы перечислить все комедии, вышедшие тогда, уйдет слишком много места, поэтому ограничимся небольшим списком, разбитым по годам:

1971 год – «Волшебная сила искусства» (1 января), «Африканыч» (6 октября);

1972 год – «Эти разные, разные, разные лица» (1 января), «Алло, Варшава!» (2 января), «Лето в Бережках» (3 марта), «Лето рядового Дедова» (30 марта), «Факир на час» (8 апреля), «Бумбараш» (2 серии, 1–2 мая), «Нервы… нервы…» (10 декабря), «Украли зебру» (30 декабря), «Табачный капитан» (31 декабря);

1973 год – «Цирк зажигает огни» (1 января), «Большая перемена» (4 серии, 29 апреля – 2 мая), «Жили три холостяка» (2 серии, 30 декабря); «Новые приключения Дони и Микки» (31 декабря), «Эта веселая планета» (31 декабря);

1974 год – «Где вы, рыцари?» (5 января), «Цыплят по осени считают» (2 марта), «Люди и манекены» (премьера 1-й серии из четырех состоялась 8 ноября), «Лев Гурыч Синичкин» (31 декабря);

1975 год – «Люди и манекены» (премьера трех остальных серий состоялась 1 января, 9 марта и 1 ноября), «Три дня в Москве» (2 серии, 2–3 января), «Соломенная шляпка» (2 серии, 4–5 января), «Лето в Журавлином» (14 июня), «Умные вещи» (19 августа), «Здравствуйте, я ваша тетя!» (26 декабря).

1976 год – «Приключения Буратино» (2 серии, премьера – 1 января), «Ирония судьбы, или С легким паром!» (2 серии, 1 января), «Под крышами Монмартра» (2 серии, 3 января), «Старший сын» (2 серии, 20–21 мая), «Марк Твен против…» (2 июля), «Ну, публика!» (9 октября), «Доктор философии» (17 октября), «Небесные ласточки» (2 серии, 15 декабря), «Когда-то в Калифорнии» (21 декабря), «Приключения Калле-сыщика» (2 серии, 30–31 декабря), «Дамы и гусары» (31 декабря);

1977 год – «12 стульев» (4 серии, 1–2, 8–9 января), «По секрету всему свету» (2 серии, 2–3 января), «Почти смешная история» (2 серии, 27 июля), «Джентльмены, которым не везло» (7 августа), «Кошка на радиаторе» (10 августа), «Труффальдино из Бергамо» (2 серии, 27–28 августа), «Нос» (30 декабря), «Орех Кракатук» (31 декабря), «Про Красную шапочку» (2 серии, 31 декабря);

1978 год – «Собака на сене» (2 серии, 1 января), «По семейным обстоятельствам» (2 серии, 29 апреля), «Голубка» (4 серии, 16–19 мая), «Дети как дети» (3 июня), «Часы с кукушкой» (18 июня), «Дуэнья» (27 августа), «Таблетка под язык» (2 октября), «Сапоги всмятку» (31 октября), «Приехали на конкурс повара» (26 декабря), «Волшебный голос Джельсомино» (2 серии, 31 декабря – 1 января);

1979 год – «Обыкновенное чудо» (2 серии, 1 января), «Расмус-бродяга» (2 серии, 8–9 января), «Трое в лодке, не считая собаки» (2 серии, 4 мая), «Короли и капуста» (29 сентября), «Осторожно, ремонт!» (19 ноября), «Здравствуй, цирк!» (23 декабря), «Д’Артаньян и три мушкетера» (3 серии, 25–27 декабря).

Между тем юмор в изобилии присутствовал в виде номеров отдельных исполнителей в различных передачах вроде «Голубого огонька», «Артлото», «По вашим письмам» и др. Возьмем для примера одну из передач – «По вашим письмам» образца 1978 года и взглянем на состав участников одного из ее выпусков.

24 сентября: от музыкальной эстрады выступали – Алла Пугачева, Лев Лещенко, латышский дуэт Мирза Вилцане и Оярс Гринбергс, от оперы – Дмитрий Гнатюк, от народной песни – Людмила Зыкина, от оперетты – Татьяна Шмыга, от юмористов – Геннадий Хазанов, от зарубежной эстрады – чехословацкий «соловей» Карел Готт.

А вот как выглядел состав участников праздничного концерта, приуроченного ко Дню милиции 10 ноября 1978 года: певцы – И. Козловский, О. Воронец, А. Огнивцев, В. Толкунова, Л. Артеменко, А. Ворошило, Л. Зыкина, Н. Брегвадзе, В. Кикабидзе, Л. Лещенко, юмористы – Г. Хазанов (интермедия «Студент кулинарного техникума»), В. Тонков и Б. Владимиров (комические старухи Вероника Маврикиевна и Авдотья Никитична), Р. Карцев и В. Ильченко (интермедия «Собрание на ликеро-водочном заводе») и др.

Несмотря на то, что в 80-е годы некоторые юмористические передачи прекратили свое существование («Артлото», «Кабачок «13 стульев», «КВН»), однако юмора меньше не стало, поскольку новых передач подобной же направленности появилось еще больше. Например, «Кабачок…» заменила передача «Кругом шестнадцать». Правда, популярностью своих предшественников новые проекты уже не пользовались, являя собой бледные копии своих предшественников. Однако юмора на советском ТВ становилось все больше. Особенно массовым он стал в годы горбачевской перестройки, когда на ТВ сменилось руководство и начались эксперименты с различными жанрами, в том числе и с юмором и сатирой.

Увы, но ничем хорошим эти эксперименты не закончились: телевидение весьма активно поучаствовало в общем процессе развала страны, будучи одним из главных рычагов идеологического воздействия на сознание людей. В итоге в 1991 году СССР прекратил свое существование, а вместе с ним кануло в небытие и его телевидение вместе со своим юмором. На их место пришли уже совсем иные шутки, которым, как говорится в народе, грош цена в базарный день. Впрочем, достаточно большое количество людей сегодня готово платить свои «гроши» такому юмору, из чего можно сделать вывод, что все случившееся закономерно: как говорится, каковы запросы, таков и юмор.

«КВН» (1962)

Создание этой передачи уходит своими корнями в лето 1957 года, когда в Москве состоялся фестиваль молодежи и студентов. Работник телевидения Сергей Муратов от своего чешского коллеги случайно узнал, что на чехословацком ТВ существует передача «Гадай, гадай, гадальщик». На основе этой информации Муратов в компании еще двух человек придумал советский вариант «Гадальщика» – передачу «Вечер Веселых Вопросов». Ее главным достоинством было то, что в ней в любой момент мог принять участие любой зритель из зала (игра шла в прямом эфире). Буквально с первого же выпуска (ведущим передачи был Никита Богословский) «ВВВ» стала чрезвычайно популярной и после фестиваля получила постоянную прописку на ТВ. Однако в свет успело выйти всего лишь три выпуска «ВВВ», после чего в октябре 1958 года ее закрыли из-за недоразумения.

Один из ведущих допустил нелепую оговорку: он пригласил принять участие в передаче любого, кто придет в здание МГУ (первые два выпуска транслировались из старого здания Театра-студии киноактера на улице Воровского) одетым в зимнюю одежду. К вышеперечисленному ведущий должен был добавить еще одну деталь – каждый из пришедших должен был иметь в руках новогодний выпуск газеты «Комсомольская правда». Эта деталь должна была дать понять зрителям, что приглашение на передачу всего лишь шутка. Но ввиду того, что ведущий забыл ее объявить, почти пол-Москвы бросилось на запись любимой передачи. Как гласит легенда, весь Ленинский проспект в те часы выглядел, как улица с односторонним движением, поскольку все автомобили двигались в одну сторону – к МГУ. А так как университет был режимным предприятием и туда без пропусков не пускали, у входа началось настоящее столпотворение со всеми вытекающими последствиями. Короче, запись передачи ознаменовалась громким скандалом, эхо от которого достигло самого «верха». Итог его был печальным: закрыли не только саму передачу, но еще вдобавок уволили председателя ЦТ, а с ним еще около трех десятков сотрудников (в том числе и Муратова, которого на момент скандала вообще не было в Москве – он был в командировке).

Возрождение «ВВВ» произошло три года спустя. К тому времени телевидение испытывало острый дефицит в веселых передачах, особенно на молодежную тему. В итоге в начале ноября 1961 года в студии «Б» родилась программа «Клуб веселых и находчивых». Как вспоминал один из первых его ведущих, ныне покойный Альберт Аксельрод (кстати, он же был одним из создателей «ВВВ»), создателям передачи хотелось показать на экране самого обычного человека. Показать, что и он – а не только герой труда или народный артист – может быть интересен. Как напишут позднее критики, это была попытка прорыва в иное, «живое», не обремененное официозом телевидение. Рождение «КВН» наглядно демонстрировало ту относительную свободу, которая в те годы царила в обществе и с легкой руки Ильи Эренбурга называлась «оттепелью».

В течение девяти лет «КВН» транслировался в открытом эфире, являя собой самую живую и смелую передачу на в общем-то консервативном советском ТВ. Хотя с каждым годом шутить в «КВН» становилось все сложнее. Уже в середине 60-х на передаче существовала цензура, которая отсекала от эфира идеологически неудобные темы. Делалось это просто: включалась «заглушка», а изображение уходило со сцены в зал, выхватывая там какое-нибудь смеющееся лицо. Правда, этот трюк срабатывал не всегда. Например, однажды шутка студентов МИСИ проскочила в эфир: они спросили соперников, с чем у вас ассоциируются баран и три звездочки. Они пролепетали что-то насчет коньяка и шашлыка. А вариант студентов МИСИ звучал крамольно – это зимняя форма одежды полковника. После этого эфира ТВ буквально забросали письмами разъяренные военные: мол, какое право вы имеете посягать на честь мундира! Ребят вызывали в парткомы, месткомы и т. д. И на какое-то время отстранили от эфира.

Рассказывает Е. Типикин: «КВН» развивался по своим законам – законам студенческого театра. «Капустники» на вечные темы стипендии и сессии сменились скетчами и мини-спектаклями, сюжеты которых уже не ограничивались привычно шаблонной «молодежной» тематикой. Две доски на заднем плане, изображавшие все, что угодно – от школьной парты до космического корабля, – сменились яркими декорациями, выполненными под руководством профессиональных художников. По сути дела, мы увидели родившееся за эти годы совершенно новое явление молодежной культуры – Студенческий Театр Эстрадных Миниатюр…

Но почему первыми оказались именно студенты, а не, скажем, молодые рабочие или колхозники? Как самая чуткая к жизни часть интеллигенции? Видимо, да. Мы, конечно же, не Франция, которую в конце 60-х потрясли революционные студенческие волнения. И вообще не Европа. И когда диктатура только-только и еле-еле дала первые трещины, мало кто готов был сразу же идти на баррикады. Их нам заменила сцена телетеатра. А суть была в общем-то той же самой.

И в этом смысле можно считать «КВН» формой общественного протеста. Поскольку самим фактом своего существования передача покушалась на господствующую идеологию превращения людей в колесики и винтики огромного государственного механизма. А то, что со временем начались намеки на устои, так по-другому и быть не могло. Говорят же, что в СССР испокон веку было три объекта для шуток: желудочно-кишечный тракт, секс и власти…»

Через КВН прошли многие нынешние звезды телевидения, кино, а также бизнеса и политики: Леонид Якубович (кстати, участник шутки с бараном и тремя звездочками), Юлий Гусман, Аркадий Инин, Юрий Макаров, Валерий Хаит, Юрий Радзиевский, Игорь Кнеллер, Юрий Волович, Владимир Семаго и многие другие. Как видим, большая часть этих людей являются евреями, что закономерно – именно евреи шли в авангарде развития советской юмористики, хотя к большой политике их не допускали. Как уже отмечалось выше, примерно с конца 30-х годов власть вытеснила из нее евреев, после чего негласно поделила сферы интересов: политика была отдана деятелям в основном славянского происхождения, а евреям разрешили их критиковать в том числе и посредством юмора и сатиры (вот почему почти всеми отрицательными персонажами юморесок, сочиненных евреями, были люди со славянскими именами и фамилиями).

В КВН обреталось много евреев, на что власти какое-то время смотрели положительно. Но после шестидневной войны Израиля и Египта в 1967 году и разрыва дипломатических отношений СССР с Израилем еврейское влияние в том же юморе стало ограничиваться. Особенно сильным этот процесс стал после 1971 года, когда была открыта еврейская эмиграция из Советского Союза. После этого участь КВН в его тогдашнем виде была предрешена: в Кремле решили, что это чересчур – позволять советским евреям шутить над недостатками социализма. В итоге летом 1972 года распоряжением нового председателя Гостелерадио Сергея Лапина передача была закрыта.

Последний выпуск КВН был показан 5 августа 1972 года по 1-й программе ЦТ в 21.30: это была финальная игра между командами Еревана, Одессы и Фрунзе. 22 августа показали повтор финала, и – все. Что же случилось? Вот как рассказывает об этом бессменная ведущая «КВН» (она вела его в паре с Александром Масляковым) Светлана Жильцова:

«Одесситы для игры отрастили усы и длинные волосы. А в то время на ТВ делать это было нельзя. Категорически. Как тогда говорили, если бы на ТВ пришли Маркс, Энгельс и Ленин, в эфир бы их не пустили. Лапин посмотрел и скомандовал: усы и бороды сбрить. А одесситы не захотели. И КВН закрыли. Но это был повод. А причина – все-таки слишком острой была передача, слишком свободной…»

Конечно, внешний вид участников передачи мог иметь значение при определении ее судьбы, однако все-таки не главное. Решающим же было то, о чем говорилось выше: среди ее участников и авторов интермедий было много евреев. И эту передачу в народе даже окрестили «Клубом Выезжающего Народа» (из СССР было разрешено эмигрировать только одному народу – еврейскому).

После лапинского приказа команды разогнали, уволили редакторов телевидения, причастных к ее выпуску, оставив на ТВ лишь ведущих: Жильцову и Маслякова. Однако последнего какое-то время не допускали до эфира, что обернулось скандалом. В народе пошли слухи, что ведущего… посадили в тюрьму за валютные махинации. На самом деле ничего подобного не было, о чем сам Масляков поведал много лет спустя. Вот его слова:

«Какой-то капитан команды, по-моему, стоматологического института, то ли попался с валютой, то ли еще с чем-то. Кажется, он эмигрировал, и при выезде в Израиль у него что-то нашли. Я его даже не знаю, не помню. А в это время как раз КВН закрыли. КВНа нет. Маслякова на экране нет. Кого-то с чем-то поймали. Все сошлось. И нашлись люди, которые не упустили возможность все это соединить в один клубок…»

Отметим, что возрождение КВН случится спустя полтора года после отставки Сергея Лапина с поста председателя Гостелерадио (декабрь 1985 года) – во времена горбачевской перестройки, в 1986 году, что естественно, если учитывать тот факт, что перестройка «а-ля Горбачев» во многом была детищем именно еврейской интеллигенции.

Как и в былые годы, сегодня в КВН играет вся страна, однако если раньше это было всего лишь развлечение, то теперь это хорошая возможность для многих молодых людей попасть в шоу-бизнес. Достаточно вспомнить, что многие из тех, кто начинал играть в КВН в конце 80-х, теперь уже стали звездами на российском ТВ («Джентльмен-шоу», «О.С.П.-студия», «Комеди-клаб» и др.). Короче, КВН теперь стал хорошей стартовой площадкой в шоу-бизнес, более эффективной, чем ВГИК, театральные или эстрадно-цирковые училища. Как только это стало ясно всем, КВН из обычной развлекухи превратился в доходный бизнес. По нынешним меркам вполне закономерное явление – ведь даже суперинтеллектуальная передача «Что? Где? Когда?» теперь превратилась в разновидность казино (если в советские годы в качестве выигрыша там фигурировали книги, то теперь – деньги). О том, как функционирует сегодня империя под названием КВН, весьма доходчиво рассказала журналистка Дарья Долотенкова в журнале «Деньги» (октябрь 1998). Приведу лишь часть ее рассказа:

«У любой команды есть спонсор. Должность почетная и ответственная. Поэтому стоит денег. Статьи расходов следующие: команду (15–20 человек) надо привезти в Москву, желательно самолетом, устроить в гостиницу на одну-две недели, накормить и выдать денег на карманные и транспортные расходы. Прибавьте к этому пошив костюмов, реквизит, технические услуги и декорации. Наконец, обязательный банкет – неважно, выиграла или проиграла команда. Если команда маленькая (не более десяти человек) и к тому же едет поездом, спонсор может уложиться в 7 тыс. долларов. А можно «попасть» и на бесконечную величину – если едут игроки издалека, особенно с Кавказа. Хорошая команда, вроде махачкалинской или новосибирской, обходится спонсору в 30–50 тыс. долларов…

Официально финансирование команды КВН дает спонсору право установки в зале Московского дворца молодежи (МДМ), где проходят съемки КВН, щита с указанием спонсора – только имени, даже без контактных телефонов и реквизитов. Один раз данные спонсора могут показать в эфире бегущей строкой. За дополнительный щит во время съемки спонсору придется уплатить 7 тыс. долларов. Можно еще нарядить команду в майки и кепки со своей символикой или рекламой, а заодно проделать то же самое с болельщиками – это будет стоить еще 5,5 тыс. долларов. Болельщикам можно раздать флажки и прочий реквизит – 3,5 тыс. долларов. Но если вы приведете разодетых болельщиков в зал, не заплатив, на них даже ни разу не наведут камеру.

Понятно, что деньги тратятся не ради того, чтобы покрасоваться своим щитом и болельщиками на экране, – такая реклама вряд ли даст прямую отдачу… Прежде всего действует такой мощный стимул, как жажда меценатства. Крупные предприниматели, уставшие от конкурентной борьбы, отводят душу, оказывая помощь молодым талантам… Но спонсоры могут иметь и непосредственную выгоду. Например, от концертной деятельности команды «КВН», особенно в регионе, откуда команда происходит, – ведь там спонсора знают куда лучше, чем на ЦТ… Самые известные команды прошлого сезона (1997) – махачкалинская и ереванская. В прошлом году махачкалинская команда организовала турне из 25 концертов. Гонорар составил 3 тыс. долларов за концерт – без оплаты дороги, проживания и питания. Армянская команда брала в прошлом сезоне 2 тыс. долларов за концерт. А известные украинские команды, например, харьковская, берут около 1 тыс. долларов за концерт… Лучше всего концертировать в глухой провинции – там развлечений мало, и кавээнщиков встречают как национальных героев…

Случаются у спонсоров и неприятности. Бывало, что команда разбазаривала деньги спонсора, и из-за этого возникали скандалы. Поэтому обычно спонсоры проверяют, куда уходят их деньги, – требуют от команды отчетов о расходах. Да и командам выгоднее иметь постоянный и надежный источник финансовой подпитки. Тем более что меценаты бывают весьма серьезные: к примеру, спонсором бакинской команды в течение некоторого времени выступало правительство Азербайджана – в команде тогда было много детей высокопоставленных родителей…

В ранних «КВН» (конца 80-х – начала 90-х) команды сами писали тексты и играли их на сцене. Те времена ушли: сегодня процесс поставлен на конвейер. Редко когда в составе команды оказывается литератор-юморист, и кавээнщики вынуждены нанимать профессионалов на стороне…

Практически все авторы живут в Москве, они хорошо известны Маслякову и вызываются им в случае необходимости. Есть и иногородние авторы, например, новосибирцы, но их привлекают реже – далеко летать…

Автором «КВН» может быть не любой юморист, так как у игры есть своя творческая специфика: построение конкурса, плотность шуток на единицу времени и их последовательность, постановка пауз. Поэтому авторами и режиссерами «КВН» работают люди, съевшие на этом собаку. Это в основном бывшие кавээнщики. Команда авторов стабильна, и пробиться чужим туда трудно…

Труд авторов оплачивается по достаточно устойчивым ставкам: написание одного конкурса стоит около 1 тыс. долларов. Бывают и шальные заработки. Как-то раз во время игры, когда надо было срочно кого-то выручить, Джон Куратов (один из многолетних членов новосибирской команды и автор огромного количества текстов) заработал за 15 минут 600 долларов. Но это исключение из правила: обычный гонорар автора за игру – 500 – 1,5 тыс. долларов…

В Сочи на ежегодном фестивале «КВН» образовался рынок авторов: заключаются договоренности о будущей совместной работе. Есть и своеобразный «черный рынок»: удачные шутки воруют у молодых команд, выступающих в региональных играх, чтобы затем, после обработки, использовать в телеигре.

Все, что называется «КВН», принадлежит продюсерской компании «АМиК» («Александр Масляков и Компания»). Это и торговая марка «КВН», и телепередача, и республиканские игры команд, и фестивали в Сочи и Юрмале, а также зарубежные гастроли и концертная деятельность…

Как утверждают знающие люди, Масляков в свое время создал для передачи уникальную финансовую схему. Команды, играющие в «КВН», берут на себя все расходы, иными словами, сами ищут себе спонсоров. (Естественно, «АМиК» предоставляет им гримерные, художников по гриму и доступ в костюмерную «Останкино».) Это дает возможность Маслякову сосредоточиться на повышении рейтинга своей передачи – во-первых, чтобы успешно продавать ее телеканалу, а во-вторых, чтобы самому искать спонсоров для ее производства…

По информации продюсерской группы «АМБЕР», в этом бизнесе крутятся солидные суммы. Минута рекламного времени в ходе программы «КВН» стоит 51,7 тыс. долларов без НДС, до передачи – 42,9 тыс. без НДС (в программе обычно бывает 6–9 минут рекламы)… Что касается расходов производителя программы, то о них точно знает только Александр Масляков, но, по мнению специалистов, они должны составлять 20–25 тыс. долларов в месяц…»

С тех пор минуло более десяти лет, но ситуация мало изменилась. «КВН» сегодня – это чисто коммерческий проект, где юмор служит его создателям в качестве трамплина к славе и деньгам. Причем юмор чаще всего невысокого уровня, поскольку вынужден существовать в режиме конвейерного производства. А хорошая шутка, как известно, – штучное производство.

Однако «ниже плинтуса» юмор «КВН» все же редко опускается. Видимо, поэтому любителям подобного жанра передача особо и не нравится. В итоге от «КВН» даже отпочковалось «плинтусовое» крыло и создало свою передачу на ТНТ – «Комеди-клаб». Там юмор по большей части запредельный, а сами участники даже называют себя «гламурными пАдонками». Скажем прямо, весьма точное определение.

Буквально на днях я, как обычно, щелкал пультом управления своего телевизора (а дело было в начале июля 2011 года) и наткнулся на выступление одного из популярных сегодняшних юмористов из разряда «пАдонков» – Сергея Светлакова. Его юмор крутился вокруг одной-единственной фразы: «Моника, пососи у слоника». Если исходить из старой поговорки, что в каждой шутке есть доля правды, можно констатировать, что в роли Моники сегодня весь российский народ, который вынужден сосать у «слоника» – у действующей власти. Как говорится, и смех, и грех.

«Кабачок «13 стульев» (1966)

В начале 60-х на отечественном телевидении было мало юмористических программ. Естественно, это не могло не волновать руководителей ТВ, которые понимали насущную необходимость в такого рода передачах. В итоге в отделе литдрамы благодаря стараниям двух редакторов – Анатолия Корешкова и Рустама Губайдулина – на свет появилась передача, в которой режиссер популярного Театра сатиры Георгий Зелинский и ряд ведущих актеров этого театра разыгрывали юмористические сценки из самых разных произведений отечественных и зарубежных авторов.

Так продолжалось до 1965 года, до тех пор, пока актер Александр Белявский, который только-только вернулся из Польши со съемок сериала «Четыре танкиста и собака», не привез Зелинскому идею телевизионной инсценировки миниатюр, попадавшихся ему в польских юмористических журналах (в частности, в «Шпильках»), а также в представлениях «Кабаре Старых Панов», где он любил посидеть. Зелинскому и актерам идея понравилась, и было решено снять пару-тройку передач с новыми героями. В первых передачах (премьера состоялась в январе 66-го) актеры играли миниатюры без имен, обращаясь друг к другу – Он или Она. Название у программы тоже было непритязательным – «Добрый вечер!», а ее первым ведущим был все тот же Александр Белявский.

Стоило передаче раз-другой появиться на голубых экранах, как советский зритель, сидевший на голодном юмористическом пайке, принял ее на ура и буквально забросал телевидение письмами с требованиями продолжать доброе начинание. Авторам передачи не оставалось ничего иного, как внять этим требованиям. Было принято решение сделать передачу постоянной (отныне она должна была выходить один раз в месяц, плюс незапланированные выпуски в праздничные дни) и сменить название. Придумать его предстояло самим зрителям, среди которых даже был устроен конкурс – за лучшее название его автор должен был получить в подарок чешское пиво (в те годы страшный дефицит!). И какие только названия не предлагали присвоить новой передаче зрители: «Козерог» (пришло 3 тысячи писем), «Голубой Дунай» (5 тысяч), «Попугай» (8 тысяч), «Улыбка» (10 тысяч). Однако в этом споре победило отнюдь не большинство, а оригинальность. Некий зритель из Воронежа посчитал всех тогдашних участников кабачка (их было 13) и предложил назвать передачу «Кабачок «13 стульев». Название понравилось, а зритель, который его придумал, был вызван в Москву на съемки одного из «Кабачков», где ему в торжественной обстановке были вручены 13 ящиков с чешским пивом.

Примерно в течение года передача выходила в прямом эфире, а затем, когда телевидение переехало с Шаболовки в новый телецентр «Останкино» (осенью 1967 года), «Кабачок» стал выходить в записи (передача держалась на плечах режиссера Зелинского и трех редакторов: Анатолия Корешкова, Рустама Губайдулина и Аллы Радзинской), но в цветном изображении.

Такого количества писем, которые приходили на ТВ в адрес передачи, знавали в те годы лишь несколько телевизионных «зубров» – тот же «КВН», к примеру. Участники «Кабачка», которых до этого знала в лучшем случае избалованная столичная публика, стали известны всей стране, причем в основном не под своими настоящими именами, а по телевизионным персонажам, которых они с блеском играли. Так, Спартак Мишулин стал паном Директором, Ольга Аросева – пани Моникой, Борис Рунге – ее близким приятелем паном Профессором, Вадим Байков – бухгалтером паном Вотрубой, Зиновий Высоковский – писателем паном Зюзей, Роман Ткачук – паном Владеком, Зоя Зелинская – его женой пани Терезой, Наталья Селезнева – пани Катариной, Валентина Шарыкина – пани Зосей, Юрий Соковнин – паном Таксистом, Виктория Лепко – пани Зосей, Владимир Козел – администратором паном Беспальчиком, Георгий Тусузов – паном Пепюсевичем, Олег Солюс – паном Пузиком и т. д. Когда Театр сатиры гастролировал по стране, толпы людей сбегались к гостинице, где они проживали, чтоб хотя бы краем глаза увидеть своих любимцев. Их так и звали – «стулья».

В первых выпусках наравне с актерами Театра сатиры в передаче были заняты и актеры других театров. Так, в ролях пана Спортсмена и пана Поэта блистали вахтанговцы Юрий Волынцев и Вячеслав Шалевич, режиссера пана Гималайского играл актер эстрадного Театра миниатюр Рудольф Рудин. Несколько раз в ней появлялся и блистательный комик Георгий Вицин, который в те годы играл в Театре имени Ермоловой, но зрителям был прежде всего известен по своим работам в кино. В роли пана Ведущего актеры менялись несколько раз. Александра Белявского (он провел десять выпусков) вскоре сменил Андрей Миронов, которого так же быстро (после двух выпусков) заменил Михаил Державин. Последний продержался на этом месте дольше всех – 140 выпусков, уместившихся в 13 лет.

Вспоминает М. Державин: «Как мы репетировали? Помнится, каждый выпуск – по месяцу-полтора. Когда начинали – электронного-то монтажа не было. Работали по секундомеру, тютелька в тютельку. К тому же запись должна была заканчиваться незадолго до начала вечернего спектакля в театре. Цейтнот создавал и нервозные, и комические ситуации, когда мы лихорадочно украдкой поглядывали на часы, а Зелинский (вскоре он ушел из театра и навсегда перешел на телевидение. – Ф.Р.), выглядывая из-за камеры со страшным выражением лица, зловещим шепотом призывал: «Веселей, еще веселей!..»

Как вы понимаете, веселиться можно было только в рамках сценарного текста. Импровизации исключались: цензура не дремала. Но интонации, мимика, жест – это было в нашем подчинении. И многим из нас, наверное, казалось, что мы ловко обводим цензоров вокруг пальца, намекая чисто актерскими средствами на те пороки и политические типажи, которых авторы миниатюр вовсе и не имели в виду. Впрочем, некоторые как раз имели. Но это проявилось позже, когда польских журналов стало не хватать и все чаще использовали миниатюры и рассказы наших сатириков и юмористов…

Передачу несколько раз пытались закрыть. Говорят, спасало благорасположение Брежнева и его семьи. Зрители нас в основном хвалили, давали дружеские советы, просили спеть ту или иную песню, которую потом стремились записать на магнитофон. (Стоит отметить, что первое время в передачу приглашались живые звезды эстрады – в основном из Польши (Анна Герман, Веслава Дроецка, Барбара Брыльска и др.). Затем их выступления стали заменять «фанерой» (фонограммой), под которую герои «Кабачка» умело раскрывали рты. Многие зрители записывали эти песни на магнитофон, поэтому очень часто на имя пана Ведущего (Державина) приходили такого рода письма: «Не переводите текст, пока звучит песня. Мы песни записываем на пленку».

Стоит отметить, что передачу любили не все. Были люди, считавшие ее пошлой, несмешной, обвинявшие замечательных артистов популярного театра в потакании дурновкусию. Мол, как же вам не стыдно разбрасывать свой талант на такое никчемное дело! Тот же главный режиссер Театра сатиры Валентин Плучек несколько раз лично встречался с председателем Гостелерадио Лапиным и пытался склонить его к закрытию «Кабачка». Однако Лапин был непреклонен. Во-первых, он прекрасно понимал, что режиссера волнует прежде всего не низкое качество передачи, а элементарная зависть – некоторые из актеров театра, которые у него сидели без ролей, теперь стали суперпопулярными, а значит, и независимыми от его диктата, а во-вторых – передача очень нравилась Брежневу и его супруге Виктории Петровне, и закрыть ее было равносильно самоубийству.

И все же людей, которые плохо относились к «Кабачку», в огромной стране было не так уж и много. Подавляющая часть населения продолжала с восторгом относиться к передаче, и каждый раз, когда ее позывные звучали в эфире, улицы советских городов буквально затихали. А утро следующего дня на всех предприятиях начиналось обычно с одного и того же – женщины горячо обсуждали последние наряды пани Моники и пани Терезы (Зое Зелинской однажды пришло такое письмо: «Выступите, пожалуйста, еще раз в этом платье. Дочка замуж выходит, хотим скопировать модель»), а мужчины смеялись над очередными причудами пана Директора, сочувствовали затюканному Владеку.

К 10-летию со дня рождения «Кабачка» власти щедро одарили большинство актеров, занятых в нем, – кому-то дали очередные звания, кому-то – квартиры и т. д. Не осталось безучастным и польское правительство: в апреле 1974 года «Кабачку» было присвоено почетное звание заслуженного коллектива культуры Польской Народной Республики, орденами были награждены редактор Анатолий Корешков, режиссер Георгий Зелинский, а нескольким актерам было присвоено звание заслуженных деятелей польской культуры.

Рассказывает М. Державин: «Это была первая народная телевизионная передача с постоянными героями, с единством места, композиции и стиля. Это была ежемесячная домашняя передача, место которой остается вакантным до сих пор.

Я не историк телевидения, не искусствовед и не собираюсь разгадывать загадку ее популярности. Сейчас, пересматривая, когда удается, старые выпуски, понимаю тех критиков, тех эстетически взыскательных людей, которые не принимали «Кабачок», стыдили нас за уступки плохому вкусу, поверхностность, сомнительный юмор и даже пошлость. Но понимаю и то подавляющее большинство телезрителей, для которых наши дурашливые, порой наивные сценки и репризы служили своего рода отдушиной в их зарегламентированной жизни, оазисом, светом в телевизионном окошке, обычно «зашторенном» глухим официозом. Люди дорожили атмосферой «Кабачка». Они ощущали, что в нем тепло и мило. Они чувствовали дразнящий аромат какого-то «ненашего», большинству незнакомого уюта и комфорта.

Замечательные артисты, мои коллеги, в непритязательных своих образах дарили эти ощущения людям. И награждены были очаровательно простодушной верой телезрителей в реальность их персонажей. Ольга Аросева, несомненная королева «Кабачка», получила сотни писем с советами и приглашениями после миниатюры, где пани Моника обсуждала с паном Профессором – Борисом Рунге проблемы очередного отпуска. Сострадание к пану Владеку – Роману Ткачуку, затюканному капризной супругой в исполнении Зои Зелинской, выливалось в сердобольные послания со всех концов Союза: «Да как тебя угораздило жениться на этой Терезе, на стерве такой! Плюнь на нее, баб, что ли, мало!» Бедному Роме приходилось на гастролях то и дело объяснять народу, что жена у него совсем другая и характер у нее ангельский. Публика была потрясена: «Во любовь-то! Выгораживает ее, заразу!..»

Однако после десятилетнего юбилея передачи критика ее в СМИ стала нарастать. Воду мутила высоколобая публика, которая продолжала считать передачу верхом телевизионной пошлости. В ее среде вообще считалось плохим все, что не содержало фигу в кармане по отношению к существующей власти. У «Кабачка» такой «фиги» никогда не было. Поэтому, даже несмотря на такую влиятельную, как бы сейчас сказали, «крышу» (в лице Брежнева и его семьи), центральная пресса периодически наезжала на «Кабачок», причем чаще всего делая это чужими руками – то бишь прикрываясь мнением своих читателей.

Один из таких «наездов» случился 26 сентября 1978 года, когда газета «Советская культура» опубликовала на своих страницах письмо некой гражданки Е. Пермининой из Гомеля, которая крыла «Кабачок» последними словами. Эх, знала бы эта читательница, какими «юмористическими» передачами будет потчевать своего зрителя Российское телевидение два десятка лет спустя, глядишь, была бы более сдержанна в своих претензиях. А пока она писала следующее:

«Он («Кабачок». – Ф. Р.) существует давно. Пережил многие неплохие выпуски. Вначале был очень веселый, остроумный, но чем дальше, тем все чаще вызывает лишь недоумение. А последний выпуск (был показан 3 сентября. – Ф. Р.) настолько неостроумный – слов нет. Подумайте сами, о чем, для чего написан сценарий? Неужели никто из наших авторов не может написать что-либо остроумное, жизнерадостное, раз уж так необходимо продолжать показ «Кабачка»? Очень жаль, что таким хорошим актерам, как Мишулин, Ткачук, приходится разыгрывать просто дешевую клоунаду. Интересно, а как сами участники «Кабачка» относятся к этим бездарным сценариям?»

По злой иронии судьбы спустя два года после этой публикации передачу все-таки прикрыли. Причем даже благосклонность к нему семьи Брежнева не изменила ситуацию – в дело вмешались сугубо политические причины. Летом 1980 года в Польше разразился политический кризис (встал даже вопрос о вводе в страну советских войск), и существование на советском ТВ передачи с сугубо польскими героями стало, по мнению «верхов», невозможным (всего за 15 лет существования в свет вышло 150 выпусков «Кабачка»). Народ, естественно, возмущался, однако до открытых акций протеста дело не дошло.

Спустя три года после закрытия «Кабачка» руководство ЦТ попыталось возродить его, но уже в другом качестве. Поскольку события в Польше все еще продолжали будоражить мир, было принято решение строить сюжет на отечественном материале. Так появился сериал об обитателях дома, в котором все главные роли играли бывшие участники «Кабачка «13 стульев». Передача называлась «Кругом шестнадцать», и ее премьера состоялась 1 октября 1983 года. Однако этот сериал не имел большого успеха у зрителей и довольно быстро исчез с голубых экранов.

В начале 1996 года «Кабачок «13 стульев» вновь появился на отечественном ТВ. Нет-нет, речь идет не об архивных записях, хрянящихся в недрах ТВ, на которых запечатлен тот, старый, «Кабачок». Речь идет о попытке возродить любимую народом передачу в новых условиях. Инициатором этой попытки стала организатор театра «У камина» Анна Макагон, которая обратилась к бывшим «кабачковцам» (к сожалению, таковых сегодня осталось примерно половина прошлого состава) с предложением вновь собраться вместе. На это предложение откликнулись всего пять человек: Спартак Мишулин, Зоя Зелинская, Рудольф Рудин, Юрий Волынцев и Вячеслав Шалевич. Остальные в лице Михаила Державина, Ольги Аросевой, Зиновия Высоковского и др. от предложения отказались, видимо, исходя из старой доброй истины, «что дважды в одну и ту же реку войти невозможно». Чтобы заполнить пустующие вакансии, участники нового «Кабачка» пригласили в качестве актеров своих близких родственников – в сериале снимались дочь режиссера Тереза Макагон и дочь пана Директора Карина Мишулина. Премьера нового «Кабачка» состоялась в День смеха, 1 апреля, но большого ажиотажа у зрителей не вызвала. Видимо, это поняли и сами участники проекта, поскольку, сняв еще несколько выпусков, в конце концов от этой затеи отказались.

«Вокруг смеха» (1978)

Эта передача появилась на свет благодаря политике председателя Гостелерадио СССР Сергея Лапина. Его целью было создать юмористическую передачу, где были бы широко представлены разные жанры: песня, пародия, оригинальный жанр, клоунада и т. д. Долгое время советская юмористика базировалась на широком представительстве в ней евреев, но с начала 70-х, когда началась еврейская эмиграция из страны, советские власти начали процесс постепенной замены евреев представителями других национальностей во многих сферах искусства, в том числе и в юморе. «Вокруг смеха» было именно такой попыткой: показать, что советский юмор базируется не только на исполнителях-евреях – он гораздо шире.

Передача создавалась стараниями режиссера Г. Черняховского и редактора Татьяны Пауховой (в наши дни она долгое время возглавляла канал «Культура»). Претендентов на роль ведущего было, наверное, около сотни, однако выбор пал на бесспорного любимца публики Андрея Миронова. Но дальше произошло неожиданное – первый эфир выпал на начало осени (15 сентября 1978 года), когда Театр сатиры проводил очередные гастроли. Как ни старался Миронов, но вырваться в Москву на запись ему не удалось. И тогда создатели передачи предложили (причем временно) занять место ведущего пародисту Александру Иванову, который был заявлен в список участвующих в дебютной передаче.

Иванов родился в 1936 году. Окончил педагогический институт по специальности преподаватель начертательной геометрии, черчения и рисования. Какое-то время работал в школе, после чего начал выступать в печати с пародиями (с 1963 года). В 1968 году выпустил книгу «Пародия, любовь и горчица», в том же году был принят в Союз писателей СССР. Был женат на киноактрисе Ольге Заботкиной (главная роль в фильме 1956 года «Два капитана»).

Помимо Иванова (он не только был ведущим, но и читал свои пародии) в дебютной передаче приняли участие: Ирина Понаровская (она спела песню об улыбке), Любовь Полищук (монолог «Что такое счастье»), Людмила Гурченко («Песенка про Бабетту» из телефильма «Небесные ласточки»), Андрей Николаев (плясовая «Светит месяц»), Рина Зеленая (монолог зрительницы из зала), Григорий Горин (юмористический рассказ), Александр Жеромский (зарисовки мима), а также Леонид Утесов, Владимир Андреев, Татьяна и Сергей Никитины, Людмила Касаткина, Владимир Зельдин, Екатерина и Вячеслав Трояны.

С первого же эфира передача «Вокруг смеха» полюбилась миллионам телезрителей и отныне вошла в список самых смотрибельных проектов советского ЦТ. Правда, первое время она выходила не слишком часто. Номер второй, например, был показан спустя четыре месяца после дебютного – 14 января 1979 года. В нем выступали: Евгений Лебедев и Валентина Ковель (отрывок из спектакля БДТ «Энергичные люди»), Сергей Юрский (рассказ), Михаил Боярский (песня), Валерий Золотухин (рассказ), а также Никита Богословский, Лион Измайлов, Владлен Бахнов, Александр Иванов, Виктор Веселовский.

Третий выпуск был показан еще спустя четыре месяца – 26 мая, четвертый опять с таким же интервалом – 4 сентября, пятый спустя три месяца – 8 декабря (в нем приняли участие: режиссер и актер Ролан Быков, писатель Эдуард Успенский, клоун-кошатник Юрий Куклачев, артисты ленинградского ТЮЗа, вокально-инструментальный ансамбль «Трижды три» и др.).

Вспоминает писатель В. Альбинин: «Были времена, когда встреча на телеэкране с передачей «Вокруг смеха» превращалась в семейный праздник. У телевизора собирались деды и внуки, милиционеры и преступники, ударники и скрипачи, причем всех национальностей без разбора. И хохотали. И удивлялись, слыша давно знакомые имена писателей-сатириков и впервые видя их «в лицо».

А что значило попасть в концертный зал «Останкино» на съемки очередной передачи? «Зина, боже, что надеть? На меня же вся страна смотреть будет. У меня билет в восьмой ряд в центре!»

Однажды мои одноклассники из Магадана попросили четыре билета на запись передачи. «Что тебе стоит, ты же сам в прошлой снимался!» Я бездумно согласился, зашел к большому теленачальнику и запросто попросил четыре билета. В ответ начальник долго молча ходил по кабинету, затем рассказал о перспективах развития нашего телевидения, а под конец беседы выпалил:

– Ты знаешь, что такое один билет на «Вокруг смеха»? Это зубы, это мебель, это обувь, машины, ремонт, путевки для наших сотрудников. А ты пришел, и я тебе сразу хлоп – четыре билета. Минимум двух сотрудников редакции ты оставишь без сапог или холодильника…»

По себе помню тот ажиотаж, который царил в те часы, когда по телевизору транслировали эту передачу – бывало, выглянешь в окно, а улица пуста, будто по ней чума какая-то промчалась. Примерно до начала 80-х (пока не ушел в армию) я не пропустил ни одного выпуска (а передача выходила почти каждый месяц) и был свидетелем самых знаменитых номеров того времени в исполнении актеров: Евгения Лебедева (пьяница в сцене из спектакля «Энергичные люди»; 1979 год), Константина Райкина (животные; 1980), Леонида Ярмольника («Цыпленок табака», 1981).

О суперпопулярности ведущего передачи пародиста Александра Иванова рассказывают поэты Т. Кузовлева и В. Савельев:

«В восьмидесятые годы мы снимали дачу в деревне Жуковке над Москвой-рекой, где купаться запрещалось: «Санитарная зона!» Хотя чуть выше по течению красовались и личная купальня 1-го секретаря МГК КПСС В. В. Гришина, и спецкупальня 4-го Управления Минздрава СССР. В один из выходных ведем своих гостей к реке. Там, за деревьями, прячутся и другие страждущие, среди которых академик, художник, авиаконструктор – все с семьями, с друзьями… У воды – бдительный страж порядка с «матюгальником». Внезапно напряженную тишину нарушает его звонкий голос:

– Гражданин Иванов! Пройдите на купание!

Саша, тогда ведущий передачи «Вокруг смеха», со смущенной штрейкбрехерской улыбкой отделяется от нас и, балансируя на ходу тонкими руками, послушно направляется к реке. Римма Казакова быстро припудривается из непонятно откуда взявшейся пудреницы (все – в купальниках) и кокетливо направляется к милиционеру:

– А я поэтесса Римма Казакова, секретарь правления Союза писателей СССР…

– А вам не положено, – заученно бросает милиционер, не отрывая восхищенного взгляда от долговязой фигуры «самого» Сан Саныча Иванова…»

С передачей «Вокруг смеха» было связано множество курьезов, я же расскажу тот, что произошел в самом начале 80-х, когда партия начала новую кампанию по борьбе с недостатками в своих рядах. В одной из передач выступал писатель В. Веселовский, который прочитал несколько заметок, опубликованных на 16-й странице «Литературной газеты» в рубрике «Рога и копыта». В одной из заметок, в частности, говорилось, что якобы в Ставропольском или Краснодарском крае в одном районе висит плакат: «Удвой удой, утрой удой, не то пойдешь ты на убой!» Естественно, это была всего лишь шутка, однако руководители края, о котором шла речь в заметке, восприняли прочитанное как правду. Тут же последовали звонки в приемную председателя Гостелерадио Лапина, в которых секретари райкома по очереди отрапортовали, что состоялось уже два бюро, готовится актив и оргвыводы, подскажите только поточнее район, где висит плакат, о котором шла речь в заметке.

Уже в середине 80-х передача «Вокруг смеха» стала постепенно утрачивать свой былой успех у зрителей. Почему? Благодаря либеральной составляющей перестройки с ее курсом в дикую капитализацию главным потребителем искусства стал более примитивный зритель, который стал вытеснять прежнего зрителя – тонкого и умного. Новому зрителю юмор, показываемый в «Вокруг смеха», стал попросту скучен, из-за чего он прозвал эту передачу «Вокруг да около смеха». Короче, участь проекта в новых условиях была фактически предрешена.

Летом 1990 года состоялся 45-й выпуск передачи (ее вели А. Иванов и Г. Хазанов), после чего над ней сгустились тучи. Предчувствуя ее возможное закрытие, Иванов написал открытое письмо тогдашнему председателю Гостелерадио СССР М. Ненашеву, которое было опубликовано в журнале «Столица». Приведу отрывок из него:

«Сейчас передача переживает непростое время. Появление новых блестящих программ «Взгляд», «До и после полуночи» того же «Пятого колеса» сразу снизило градус интереса к профессиональным юмористам и сатирикам. С информацией и настоящей публицистикой конкурировать невозможно, да у нас ведь и задачи другие. Художественное отступило сейчас на второй план.

Правда, следует учесть, что к «Вокруг смеха» привыкли миллионы людей. Передачу ругают, но – смотрят. Ее постоянные участники входят в дома как добрые старые знакомые.

На мой взгляд, резервы у передачи есть. Просто надо искать, экспериментировать…»

Однако это послание должного эффекта не возымело, и передачу закрыли, дабы она не мешала утверждаться юмору нового типа – постсоветского.

Сегодня на Российском ТВ несколько юмористических передач: «Городок», «Аншлаг», «Кривое зеркало», «КВН», «Комеди-клаб», «Прожекторперисхилтон», «Одна за всех» и др. Однако почти всем им (за исключением разве что «Городка») по уровню профессионализма и качеству юмора далеко до «Вокруг смеха». Одна из немногих передач, которая хотя бы чем-то напоминает ту, советскую передачу, выходит на канале «Культура» по воскресеньям и носит название… «Вокруг смеха. Нон-стоп». Ведет ее писатель Аркадий Арканов, который некогда был частым завсегдатаем еще той, советской передачи.

«Веселые ребята» (1979)

В самом конце 70-х благодаря стараниям Молодежной редакции на советском ТВ стала выходить новая программа «Веселые ребята», где была сделана попытка совместить в одном «флаконе» юмор и сатиру. Этот проект существовал около двух лет в виде конкурса пародий (называлась передача «Молодежные вечера») и имел неплохой зрительский рейтинг. Правда, профессиональная критика передачу поначалу не особенно жаловала. Так, 14 декабря 1979 года в газете «Советская культура» свет увидела критическая заметка кинокритика Юрия Богомолова, в которой тот констатировал следующее:

«Шутка, юмореска, пародия, реприза призваны вызывать как минимум улыбку, даже если они самодеятельные. Честно говоря, это редко удается «веселым ребятам»… Участники конкурса вместе с авторами программы так упорно избегают живых злободневных тем, что невольно обрекают себя на беспредметный, бессодержательный юмор…»

Однако с каждым новым выпуском передача набирала вес, и число критических замечаний в ее адрес таяло на глазах. Еще больший успех ее ожидал в 1982 году, когда к ее созданию приложили руку новые авторы во главе с режиссером Виктором Крюковым и редактором Андреем Кнышевым. Можно смело сказать, что в их исполнении эта передача превратилась в самую новаторскую на тогдашнем советском ТВ.

Кнышев и Крюков уже несколько лет работали на ТВ, но творчески ни разу не пересекались друг с другом. Хотя Кнышев часто слышал отзывы своих коллег о великолепных режиссерских способностях Крюкова и мечтал с ним поработать. И такая возможность ему вскоре представилась. Однажды Кнышев увидел сюжет, снятый Крюковым для популярной передачи «Адреса молодых», который произвел на него неизгладимое впечатление. Сюжет вроде был незамысловатый (речь в нем шла о молодой семье), однако то, как он был снят, какие выразительные средства при этом использовались, потрясло Кнышева, и он отправился к Крюкову, чтобы предложить ему делать вместе новую программу на базе «Молодежных вечеров». Видимо, аргументы Кнышева произвели на Крюкова хорошее впечатление, потому что он сразу же согласился участвовать в этой авантюре. В тот же день они уехали в Дом журналиста, где часов семь обсуждали концепцию новой передачи.

Первый выпуск «Веселых ребят», который назывался «О вкусах спорят», вышел в эфир 26 февраля 1982 года. Это было нечто! Ничего подобного до этого (да и после) на нашем ТВ не бывало. Это был некий синтез юмора и публицистики, настоящее клиповое кино, да еще насыщенное визуальными трюками самого высокого уровня. Это было настоящее телеВИДЕНИЕ, в эпоху телеСЛЫШАНИЯ. Самое удивительное, что даже столь необычная передача, которая вызвала непонимание и даже раздражение у руководства ЦТ, не была закрыта после первого же выхода в эфир, а продолжала существовать, что ясно указывало на то, что на самом «верху» системы понимали – подобный юмор тоже имеет право на существование. Хотя попытки закрыть проект иногда предпринимались. Но обо всем по порядку.

Первый выпуск «Ребят» («О вкусах») вышел в эфир, когда председатель Гостелерадио Лапин был в отъезде – он находился в служебной командировке в Чехословакии. Сделано это было не случайно: дирекция «молодежки» прекрасно понимала, что будь Лапин на месте, никто бы не санкционировал выход подобной передачи в эфир. А тут повезло: начальство в отъезде – делай, что хочешь. И оставшийся на «хозяйстве» зампредседателя Э. Мамедов дал отмашку выпустить передачу в эфир.

Однако прошло всего лишь несколько дней после премьеры, и на очередной коллегии Гостелерадио Лапин извлекает на свет письмо одного из телезрителей, в котором тот сообщал, что в английской газете «Дэйли Мейл» прошла информация о том, что тамошние корреспонденты горят желанием встретиться с создателями оригинальной советской передачи «Веселые ребята». На основе этого Лапин сделал следующий вывод: как мы могли допустить, что из вражеского окопа в нашу сторону раздаются возгласы: «Нам нравится то, что вы делаете»? Почему, вопрошал далее председатель, нас не хвалят корреспонденты «Правды», «Известий» или других наших газет, а буржуазные писаки это делают? Если это происходит, значит, мы делаем что-то не то. Резюме Лапина было соответствующим: никаких «Веселых ребят» больше не будет! Но вышло иначе.

«Ребят» не было несколько месяцев, после чего история с письмом благополучно забылась. В «молодежке» вновь зашевелились и выдали на-гора очередной выпуск «Веселых ребят» – «Семья». После его выхода история повторилась: передачу опять закрыли, чтобы через пять-шесть месяцев вновь открыть. И так было в течение трех-четырех лет, вплоть до перестройки. Эта история ясно указывала на то, что очень часто запреты на ЦТ носили чисто декларативный характер: то ли таким образом Лапин запудривал мозги высоким цензорам из Идеологического отдела ЦК КПСС, то ли вмешивались какие-то другие факторы. Как отметил один из авторов передачи Андрей Столяров:

«Люди, которые ее делали, были не очень-то приемлемы для той страны – страны спокойствия и твердых устоев. Какие-то отщепенцы и вольнодумцы проявляли себя не на кухне, как им положено, и не на страницах каких-нибудь там подпольных листков, а на экранах главного телеканала страны. Надо быть честным по отношению к тому времени и к тем людям: да, они много чего запрещали, но нас почему-то терпели… Еще и ждали, когда мы подготовим программу. А мы готовили ее месяц, два, три, четыре, пять, иногда – год. Чего стоило первый раз перевернуть картинку вверх ногами! Обсуждали на самом верху…»

Стоит отметить, что полная версия передачи длилась 1 час 26 минут, однако после того, как по ней проходились ножницы цензора, ее время сокращалось до 1 часа 6 минут. И все равно передача пользовалась огромной популярностью, особенно у молодежи. Если бы развитие советской телеюмористики пошло по пути «Веселых ребят», то мы бы имели совершенно иное телевидение и иную страну, какие имеем теперь. Но жизнь распорядилась по-своему: победило более примитивное направление, поскольку именно оно было выгодно власти, которая взялась строить в России капитализм из разряда грабительских. А у грабителей, сами понимаете, и юмор соответственный.

Автор выражает признательность всем, кто писал о героях этой книги или брал у них интервью. Среди них журналисты: А. Томас, А. Колобаев, Б. Кудрявов, А. Павлов, П. Садков, Я. Смирницкий, А. Викторова.

В книге использованы следующие источники:

Газеты: «Мир новостей», «Собеседник», «Аргументы недели», «Экспресс-газета», «Комсомольская правда», «Трибуна», «Московский комсомолец», «Литературная газета», «Известия», «Твой день», «Жизнь», «Советская Россия», «Культура».

Книги: «Цирк» (Энциклопедия), Б. Вяткин «Жизнь клоуна», Ю. Никулин «Десять троллейбусов клоунов», «Эстрада России. ХХ век» (Энциклопедия), И. Кио «Иллюзии без иллюзий», А. Райкин «Воспоминания», Е. Уварова «Аркадий Райкин», «Аркадий Райкин в воспоминаниях современников» (Сборник), Р. Карцев «Малой, Сухов и Писатель», А. Макаревич «Сам овца».

Content

Федор Раззаков
Самый добрый клоун: Юрий Никулин и другие…

Часть первая Короли смеха на манеже

Клоуны по-советски

Советский Чаплин – Карандаш (Михаил Румянцев)

Клоун и его Манюня (Борис Вяткин)

Ходжа Насреддин по-советски (Акрам Юсупов)

Солнечный клоун (Олег Попов)

Великий «Балбес» (Юрий Никулин)

Клоун с осенью в душе (Леонид Енгибаров)

Часть вторая Короли смеха на эстраде

Юмористы по-советски

Стойкий Ваганыч (Евгений Петросян)

Двое из ларца не одинаковых с лица (Роман Карцев и Виктор Ильченко)

«Бабки» по-советски (Борис Владимиров и Вадим Тонков)

От кулинара до маленького гиганта большого секса (Геннадий Хазанов)

Часть третья Короли смеха на экране

Кинокомедия по-советски

Лучший Киса советского кино (Сергей Филиппов)

Смелый «Трус» (Георгий Вицин)

От бандита Ложкина до режиссера Якина (Михаил Пуговкин)

От Винни-Пуха до «Доцента» (Евгений Леонов)

«Надо, Федя!» (Алексей Смирнов)

Незабываемый «Косой» (Савелий Крамаров)

Самый смешной нос Советского Союза (Фрунзе Мкртчян)

Часть четвертая Юмор на телевидении

Телеюмор по-советски

«КВН» (1962)

«Кабачок «13 стульев» (1966)

«Вокруг смеха» (1978)

«Веселые ребята» (1979)