Юко Цусима

Смеющийся волк

Введение

Ёнэкити Хираива, родившийся в 1899 г. в токийском районе Камэдо в семье торговца изделиями из бамбука, в детстве слышал от своей кормилицы истории, сочинённые писателем Такидзавой Бакином. В одной из них под названием «Диковинное повествование под луной в форме натянутого лука» главный герой Минамото-но Тамэтомо проходит через всяческие испытания с двумя волками Ямао и Нокадзэ. Эта история так запала Ёнэкити в душу, что, когда ему исполнилось тридцать лет, он стал держать у себя дома волков: шесть из Кореи, одного из Маньчжурии и двух из Монголии. У него ещё жили два шакала, медведь, виверра, гиена и другие дикие животные. Само собой, ещё раньше, задолго до того у него была дома собака. Он активно участвовал в создании японского общества охраны собак, затем основал научно-исследовательский институт кинологии, был одним из руководителей литературного общества писателей-анималистов и оставил множество работ о собаках, а в 1981 г. опубликовал книгу «Волки — условия их существования и история» (изд. «Икэда сётэн»). Как человек, сам державший у себя волков, в этой книге он утверждал, что волк — животное ласковое, смышлёное и легко привыкающее к человеку.

«Волки, как собаки, поводили ушами, виляли хвостом, ласкались, от радости катались и валялись по земле, иногда, пофыркивая, лизали меня в лицо и от избытка чувств могли даже подпустить лужу.

… С одним из них я как-то пошёл на прогулку, снял поводок, но волк и не думал далеко убегать. Наоборот, учуяв какой-то «опасный» запах, он замер на месте и, казалось, лишился последних сил. Мне пришлось взять его, как ребёнка, на руки и, обливаясь потом, тащить домой. У меня на руках он успокоился и мирно уснул.

… Когда они чувствовали, что я собираюсь уходить, то начинали бегать по вольеру и подвывать. А когда я скрывался за поворотом дороги, непременно начинали громко выть — звали меня обратно. Это было очень трогательно».

При всём том, предупреждает автор, волки очень проворны, а нрав у волков строптивый, зубы острые и челюсти очень мощные, так что запросто их кормить с руки, как собак, нельзя: вмиг могут откусить палец, а то и перекусить кость потолще.

У волков есть одно особое свойство: они любят выть, вытянув шею и высоко задрав голову. Так они зовут своих сородичей на равнинах. Вой обычно начинается с высоких нот и звучит как долгое сопрано: «Ао-о!» Потом несколько раз на средней высоте альтом повторяется: «Ао! Ао! Ао!» И наконец в заключительной фазе на низкой ноте басом тянется: «О-о!» Всё это звучит очень красиво».

Хираива цитирует книгу американского естествоиспытателя Роя Чепмена Эндрюса «Через монгольские степи». Эндрюс в 1918 г. гонялся на машине за волками в степях Внешней Монголии между Улан-Удэ и Тошетханом.

«В это время мы заметили волка в траве на вершине холма. Он некоторое время наблюдал за нами, а потом припустился бежать. Земля в степи была гладкая и твёрдая, так что наша машина развила скорость 64 км в час. Мы начали стремительно приближаться к волку, но километров пять волк, всем на удивление, бежал с такой же скоростью.

… Другие волки неторопливо рысили перед нами, время от времени приостанавливаясь и оборачиваясь на непривычный шум мотора. Однако вскоре они, наверное, поняли, что такого рода любопытство может быть чревато опасностью, и припустились во всю прыть. Рельеф местности был для машины подходящий, и мы мчались со скоростью около 64 км в час. Расстояние, отделявшее нас от волков, было примерно 1000 метров, но мы жали изо всех сил — оно постепенно сокращалось. Волки бежали со скоростью, вероятно, не более 48 км в час. Один из нас высунулся из машины и пальнул из ружья. Волки повернули под крутым углом и увеличили дистанцию метров на триста, пока машина не успела повернуть за ними. Мы снова их почти догнали, но тут рельеф местности резко ухудшился. Волки, видимо вконец измученные, стояли на холме, повесив головы и тяжело раздувая бока. Однако, едва заслышав, что мы снова завели мотор, они снова понеслись, как ветер. Мы гнались за ними ещё километров пять, после чего попали на каменистый грунт. Волки, повинуясь инстинкту, попрятались среди валунов и таким образом благополучно ушли от преследования. Никто из них ни разу не испустил вопля отчаяния — все достойно сражались. В сущности, они выиграли в этой гонке на 20 километров» (перевод Кэндзи Утияма).

Г-н Хираива даёт высокую оценку тому, как в художественной литературе Толстой описывает в «Войне и мире» повадки волка в сцене охоты: «Безо всякого преувеличения то был настоящий волк!» В той охоте на волка участвовало сто тридцать собак и двадцать верховых загонщиков.

«Граф и Семён выскакали из опушки и налево от себя увидали волка, который, мягко переваливаясь, тихим скоком подскакивал левее их к той самой опушке, у которой они стояли. Злобные собаки взвизгнули и, сорвавшись со свор, понеслись к волку мимо ног лошадей.

Волк приостановил бег, неловко, как больной жабой, повернул свою лобастую голову к собакам и, так же мягко переваливаясь, прыгнул раз, другой и, мотнув поленом (хвостом), скрылся в опушку. ‹…›

В пасть волку заложили палку, завязали, как бы взнуздав его, сворой, связали ноги…

Охотники съезжались со своими добычами и рассказами, и все подходили смотреть матёрого волка, который, свесив свою лобастую голову, с закушенною палкой во рту, большими стеклянными глазами смотрел на всю эту толпу собак и людей, окружавших его. Когда его трогали, он, вздрагивая завязанными ногами, дико и вместе с тем просто смотрел на всех».

В японской литературе описание волка встречается в одном эпизоде книги Хакуу Нисимура «Удивительные рассказы туманной дымки» (1773).

«Этого волка не раз встречали на горных падях в Микаве. Местные жители, ютившиеся в своих хижинах, привыкли к нему и не боялись. Если ему протягивали руку, он людей не кусал. Он иногда попадался людям навстречу. Если человек при этом останавливался, соображая, что ему делать, волк как ни в чём не бывало проходил мимо, будто человека тут и не было. Шёл себе своей дорогой. Пройдёт мимо и преспокойно направится куда ему заблагорассудится, а человек, уступив дорогу, стоит и смотрит ему вслед, пока зверь не скроется из виду».

В отличие от тех стран, где волков ненавидели из-за того ущерба, который они причиняли скоту, в Японии, где сельское хозяйство специализировалось в основном на рыбе и зерновых, служащих основными продуктами питания, крестьяне, скорее, испытывали чувство благодарности к волку, который отпугивал с полей диких кабанов и оленей, вытаптывавших посевы, и почитали его как божество-защитника. В сочинении Косёкэна Фурукавы «Записки о путешествии на восток» (путевые заметки 1788 г.) приведу цитату из того, что довелось ему услышать в селенье Оинукавара клана Намбу (ныне посёлок Това уезда Томэ преф. Мияги):

«Селенье это называлось Оинукавара (Волчье русло), потому как в здешних местах водится множество волков. (Пропуск.) Поскольку в тех краях олени немилосердно вытаптывают посевы на полях, местные жители, как и жители области Тюгоку на Хонсю, к волкам относятся терпимо и их не боятся. Ежели повстречаются с волком ночью, почтительно приветствуют и говорят с поклоном: «Любезный волк, уж ты, пожалуйста, постарайся, за оленями поохоться!»

Однако в ту же пору по всей стране стала стремительно распространяться завезённая из заморских краёв болезнь — собачье бешенство. С собак она перекинулась на волков, лис, енотовидных собак, а также на коров и лошадей. В «Удивительных рассказах туманной дымки» тоже есть об этом упоминание:

«Бешеный волк мчится как птица, а едва завидит человека, набрасывается на него и кусает. В такую пору он может пробежать несколько десятков ри». Поскольку от таких нападений стали страдать люди, волки с тех пор и для японцев превратились в страшных зверей. Бешенство среди волков распространялось очень быстро, «потому что жили скученно, стаями», утверждает Хираива. То, что волки, признанные «опасными зверями», «стали объектом для отстрела из только что вошедших в употребление мушкетов, было делом вполне естественным». В то же время благодаря распространению мушкетов поголовье оленей и кабанов тоже резко сократилось, так что волки стали испытывать недостаток пищи. В связи с освоением горных лесов волки стали терять среду обитания. К тому же от соприкосновения с домашними собаками волкам передалась страшная болезнь дистемпер». Примерно в 1900 г. люди, жившие в горах, рассказывали, что среди волков свирепствует какая-то заразная болезнь. Им часто попадались на глаза трупы волков и живые волки, совсем ослабевшие от болезни».

Так поголовье волков в Японии резко сократилось. В 1905 г. в Васигакути, в деревне Огава уезда Ёсино префектуры Нара (ныне деревня Хигаси Ёсино) американец Малькольм Андерсон, поторговавшись, купил у трёх местных охотников волчий труп за восемь иен пятьдесят сэн. Этот экземпляр был зарегистрирован как «последний японский волк». Считается, что с того момента волки в Японии вывелись. Череп и шкура того последнего японского волка до сих пор, по утверждению г-на Хираива, который приводит также их фотографию, хранятся в Британском музее. Андерсон, в ту пору молодой двадцатипятилетний зоолог, прибыл в Японию в составе экспедиции по изучению фауны Восточной Азии, организованной Лондонским биологическим обществом и Британским музеем.

«Тогда ещё невозможно было даже предположить, что приобретённый нами экземпляр окажется последним добытым в Японии волком. Пока мы с Андерсоном с помощью острых ножей сдирали шкуру с волка, трое охотников покуривали, наблюдая за нами. Брюхо у волка уже пошло синевой, то есть стало подгнивать — вероятно, добыли его несколько дней назад», — докладывал в своём сообщении на сессии Маньчжурского зоологического общества в 1939 г. Киёси Канаи, который в то время, ещё будучи учеником последнего класса средней школы повышенной ступени, работал переводчиком и ассистентом Андерсона. Он также упомянул, что Андерсон тогда же приобрёл шкуру оленя за четыре иены сорок пять сэн, двух диких козлов за девять иен пятьдесят сэн, дикого кабана за три иены пятьдесят сэн, а кроме того, енотовидную собаку, колонка, белку-летягу, белку обычную и других животных.

Возможно, японские волки в очень малых количествах ещё могли жить кое-где, но публиковавшиеся в газетах версии «выживших особей» все были ошибочны. В статье 1933 г. «Послание жителям Ёсино — куда делись волки» автор Кунио Янагида отмечал возможность существования в Японии каких-то оставшихся особей. Отталкиваясь от этого утверждения, провели серьёзную проверку, отчётом о которой стал в первую очередь труд Хидэо Ивата «Повесть о японском волке». В 1978 г. на основании сообщения, поступившего из района горы Одай в преф. Миэ, и других сообщений г-н Хираива провёл тщательную проверку каждого из двадцати шести сомнительных случаев и пришёл к выводу, что всё это были либо бродячие собаки, либо лисы, либо енотовидные собаки, либо содержавшиеся в «передвижном зоосаду» корейские или сибирские волки.

В 1935 г. из Кумагусу, что в области Минаката, на адрес г-на Хираива пришло письмо, где говорилось: «До 1911 г. в уезде Нисимуро преф. Вакаяма в горной глуши ещё водились волки, но в последние годы никто их не видел и ничего о них не слышал. Правда, лет пять назад (то есть году в 1930-м), когда пилили лес в горах, восстанавливая историческую границу края Ямато, как будто бы видели двух волков». Однако всё это только слухи, которые никак не могут служить доказательством существования выживших волков.

«В итоге после 1906 г. не было ни одного достоверного свидетельства того, что волки всё ещё обитают в Японии. То, что по прошествии достаточно длительного времени ни одного волка так и не удалось обнаружить, неизбежно наводит на мысль, что японские волки, к сожалению, вымерли».

Японский волк — это особый вид волков небольших габаритов, которые водились только на Хонсю, Сикоку и Кюсю. Поскольку «больше эта порода нигде не водится», вымирание вида явилось большой потерей, полагает г-н Хираива.

Считается, что хоккайдоские волки Эдзо, родственники крупных материковых волков, исчезли ещё раньше, в 1889 г., поскольку «с 1879 г. люди начали кампанию безжалостной травли волков Эдзо, приведшую к их уничтожению».

Прежде айну почитали волка, называя его Уосэ Камуи, что означает «Воющий Бог». Однако японцы, пришедшие на Хоккайдо, вели отстрел оленей, и волки вскоре лишились основного источника пищи. Тогда волки стали нападать на домашний скот, на лошадей. В связи с большим ущербом, который волки причинили на пастбищах Ниикаппу и Хидака, было решено, что они представляют угрозу для дальнейшего освоения Хоккайдо. По совету американца Эдвина Дана, который был в то время главным советником правительства по освоению Хоккайдо, волков начали травить сильнодействующим ядом. Для этой цели закупили стрихнин по всем японским аптекам, а кроме того, завезли ещё большую партию стрихнина из Сан-Франциско. В то же время ввели систему выплаты вознаграждения за добытого волка. Всего было выплачено вознаграждение за 1539 голов. Разумеется, в действительности было убито гораздо больше волков.

К 1890 г. волки на Хоккайдо, как полагали, уже были полностью истреблены, и выплату вознаграждений за их отстрел прекратили. В газетной заметке того времени говорилось, что в районе Хакодатэ убито тридцать пять волков, а в районе Саппоро — четыре, но то были последние представители вида «большой волк Эдзо» (или канис люпус рекс, что означает «царь волков»), который исчез с лица земли. Правда, рассказывали, что ещё в 1897 г. некий торговец мехами из Хакодатэ по имени Мацусита предлагал на экспорт несколько волчьих шкур».

Что касается Западной Европы, то там, например, шотландский волк был истреблён гораздо раньше, ещё в 1680 г. В 1710 г. с волками было покончено в Ирландии, в начале XIX в. — в Дании, Голландии, Бельгии, Франции, Швейцарии. Примерно в 1916 г. истребили всех волков в Германии. Сейчас небольшие волчьи стаи водятся в горах на северо-западе Испании, в Апеннинах на территории Италии, в горных районах Балканского полуострова и ещё в нескольких местах. В Северной Америке с начала XX в. поголовье волков стало стремительно сокращаться, и большие серые волки в небольших количествах сейчас водятся только в Центральной Канаде, в Скалистых горах, на Лабрадоре и острове Бафин, на архипелаге Александр у восточного побережья Канады, в глубинных районах Аляски и в США на равнинах Миннесоты и Луизианы, в основном на прибрежной полосе в сто с небольшим километров. Корейского волка средних размеров теперь тоже крайне редко можно встретить на Корейском полуострове. В России на Кавказе, в сибирской тундре и по западному берегу озера Байкал волков как будто бы водится ещё достаточно много. В Китае тоже волков много (по данным г-на Хираива на текущий момент, на 1981 г.).

Если искать причины, почему в Европе так давно истребили волков, то, по мнению г-на Хираива, там в сознании людей, издавна занимавшихся разведением коров, овец и прочего скота, волк всегда представлялся «хищником» и «заклятым врагом человека». Его боялись и активно уничтожали при помощи огнестрельного оружия, яда и даже гранат, что и привело в конце концов к вымиранию волков. Отмечен случай, когда в XV в. волки-людоеды, в поисках пищи забредшие в столицу, напали в Париже перед собором Нотр-Дам на группу монахов и растерзали их. В XVIII в. во Франции в районе Жебоден свирепствовал гигантский волк по прозвищу Ля Бет (Зверюга). За его голову было предложено огромное вознаграждение. На него устроили облаву, перед которой местный епископ сотворил молитву «по искоренению дьявольского отродья». Ужас перед волками существовал и раньше, а когда изредка случались подобные происшествия, они ещё подогревали страхи населения, из которых рождались легенды о волках.

Г-н Хираива цитирует французского автора Пьера Гаскара:

«Ни один человек не мог достоверно описать страшного волка из Жебодена. В рассказах о нём разных людей всегда что-то сходилось, а что-то не сходилось. Но из этих противоречивых, порой взаимоисключающих показаний вырисовывался ещё более зловещий портрет чудовища, усиливая образ зловещего Зверя. Так он превратился в настоящего монстра из легенды…»

С развитием животноводства к мистическому страху перед свирепым зверем добавились реальные опасения экономического ущерба, что привело к введению безжалостных законов, направленных на истребление волков. В 1949 г. в Лапландии на волков охотились с пулемётом, установленным в санях, подкладывали мины на месте охоты, использовали военные самолёты и средства связи, задействовали спецподразделения. Правда, в тот раз удалось убить всего двух-трёх волков. «Это свидетельствует о том, насколько порой преувеличены были представления об исходящей от волков опасности». Действительно, нередко бывало, что два-три волка завывали в лесу, а крестьянам уже казалось, что там бродит громадная стая — десятки грозных хищников.

Таким образом, в Европе и на Японских островах волки были окончательно истреблены, оставшись жить только в легендах и преданиях, причём в раз и навсегда определённом образе. Японские дети, которые волков никогда не видели, полюбили европейские сказки «Красная шапочка» или «Волк и семеро козлят» и стали однозначно воспринимать волка как злодея.

В Японии волки исчезли в 1905 г. Это был год окончания русско-японской войны. Лет тридцать спустя Японским островам пришлось испытать тяготы японско-китайской войны и войны на Тихом океане. В 1945 г. война закончилась безоговорочной капитуляцией Японии. Японские волки вымерли, но собаки, потерявшие хозяев, превратились в бродячих собак, разбежались по руинам и пожарищам в городах страны.

Смеющийся волк

1. Вместо предисловия

Однажды давным-давно жили-были отец и сын.

Если собрать в укромный уголок, окружённый серыми каменными глыбами, побольше сухих листьев и зарыться в них, от них исходит затхлый дух прели и грязи, смешанный с тёплыми испарениями земли. Вот так и пахло от отца с сыном.

К примеру, вот такие воспоминания.

Малышу было четыре года. Он ещё не знал, что такое буквы. И вот, нисколько не интересуясь смыслом письмён, что были высечены на могильных камнях за невысокими оградами, он играя, набивая землю и сухие листья в углубления, образовавшиеся от выбитых иероглифов. Таких камней среди деревьев было великое множество.

Большие и маленькие деревья толпились вокруг, непрестанно шелестя листвой. Сквозь шелест доносились голоса бесчисленных птиц. Ночные птицы. Утренние птицы. По утрам сначала с оглушительным граем мчалась куда-то стая ворон, а уж после этого начинали перекличку все прочие лесные пичуги. Они слетали с веток на камни, потом спрыгивали на землю. Некоторые подходили к мальчику так близко, что можно было дотянуться до них рукой.

Однако четырёхлетнему малышу поймать птицу было не под силу. А отец однажды руками поймал большую птицу — должно быть, голубя. Мальчика больше удивило не то, какая большая птица, а то, какие большие у папы руки. Отец поджарил птицу на углях и поделился с мальчиком. Мяса было мало — всё жилистое, жёсткое. Малыш долго обгладывал мясо, а потом грыз косточки и хрящи.

Мальчик давно привык к тому, что в животе у него пусто. Каждый раз, когда удавалось найти что-нибудь съедобное с виду, он пытался запихнуть это в рот. И земля, и сухие листья не были исключением. И мох, что покрывал каменные обелиски, и червячки, и личинки, затаившиеся в палой листве. Наверное, поэтому у малыша не прекращался понос. И у отца было то же самое. Когда отец спускал штаны и присаживался, раздавались трубные звуки, а потом под задом у него клубились белёсые испарения.

И ещё вот такие воспоминания.

Утоптанные дорожки тянулись вдаль — им не видно было конца. Одна была узкая тропинка, другая — широкая пешеходная дорожка. Там и сям на дороге что-то блестело в лучах утреннего солнца. Малыш собрал в горсть блестящие осколки. Руке стало немножко больно, но осколки скоро начали таять, превращаясь в воду. Он поспешно запихнул остаток в рот и почувствовал, как защипало язык, будто прикушенный. Малыш стал топтать блестящие осколки, устилавшие землю. Подошвам тоже было больно — куда больнее, чем от сухих листьев. Пронзительное чувство разливалось по всему телу — малышу это нравилось. Заливаясь смехом, он топтал и топтал льдинки на заиндевелой дорожке. Это было самое студёное время года. Однако ночного холода малыш в темноте не замечал: может быть, оттого, что непроницаемая мгла застилала глаза. А может быть, оттого, что тело его было защищено от стужи одеялом. Одеяло касалось щеки кусачей шерстью. Засыпая, он всегда трогал кончиками пальцев дырки в одеяле, словно мерил их величину, оглаживая торчащую бахрому по краям. От одеяла исходил дух самого мальчика и его отца.

Вот такие воспоминания. И почему он не забыл все эти мельчайшие детали далёкого детства? Ему самому становилось чудно.

Бывало, шёл снег. А бывало, конечно, что шёл и дождь.

Он помнил шум дождя. Шорох листвы вдруг сменялся отчётливой напряжённой дробью. Ливень барабанил по камням, по сухой листве, увлажняя всё вокруг. Шум дождя превращался в громадный сгусток, засасывая в себя уши и глаза малыша. Дорога превращалась в речное русло, и, когда малыш с отцом шагали по ней, раздавались всплески.

Снег ложился бесшумно. Но в нём была боль. Снег укрывал всевозможные вещи. Однажды он споткнулся о камень, прятавшийся под снегом, и в кровь разбил ногу. Малыш удивился, сравнив цвет снега и крови из своей ссадины. Он также рассматривал струю своей мочи, которая растапливала снег. Цвет мочи был ярко-жёлтый. В отличие от городских кварталов, на кладбище снег лежал долго. Затвердевшая снежная корка была как стекло и норовила порезать озябшие покрасневшие ручонки малыша.

Вспоминалось только это. А то, как всё кладбище становилось белым под снежным покровом, он вспомнить не мог. Он не помнил, как поражался этой белизне.

Когда шёл снег или дождь, они с отцом, возможно, пережидали непогоду, укрывшись в какой-нибудь конуре в городском квартале. Например, в подземном переходе, в общественной уборной или под полом свайной веранды стоящего на отшибе дома. В то время не так уж мало было людей, ночевавших в подобных местах. Люди, потерявшие свои дома или ушедшие из дому, ютились где попало. Малыш с отцом были из их компании. Однако отцу больше нравилось спать на кладбище, чем в городе. Так казалось мальчику. Почему именно, было непонятно. То и дело кто-то из тех, что ночевали в подземных переходах, наутро уже не просыпались. Четырёхлетний малыш помнил, как отволакивали их мёртвые тела.

Почему всё-таки они сами так и не умерли, ночуя на кладбище? Хотя, наверное, правильнее было бы сказать, что отец с сыном влачили существование живых трупов. К тем, кто ночевал в городе, всегда могла привязаться полиция. Их сажали в грузовик и вывозили в спецлагеря. Поговаривали, что взрослых отправляют на Хоккайдо работать в угольных шахтах. Может быть, отец этого и боялся? Детей разлучали с родителями и посылали в другие лагеря. В любом случае отец через полгода погибал от истощения и болезней, а ребёнка отправляли в приют.

Отец был тощ от измождения. Он почти не открывал рта и ничего не говорил. Всегда понуро горбился и ходил волоча ноги.

Мальчику запомнилось только это. Физическим трудом отец заниматься не мог. К тому же у него был четырёхлетний ребёнок. Поскольку ребёнок уже входил в возраст, когда и сам мог работать чистильщиком обуви или побираться. Отец, вероятно, на это и надеялся. А пока что пережидал время, подрабатывая иногда на подносе в городских лавках и, наверное, подворовывая понемногу.

А может быть, отец, прихватив ребёнка, просто ждал с ним смерти на кладбище. Может быть, он только того и хотел — медленно умирать. Кладбище было для этого самым подходящим местом.

Должно быть, когда-то у них было жильё где-то в Токио, а у мальчика была мать. У отца хранилось письменное удостоверение, что всё это они потеряли в пламени войны. Правда, потом, когда удостоверение отдали на экспертизу, выяснилось, что оно фальшивое. Но всё равно для мальчика оно, безусловно, было важным документом. Опираясь на это удостоверение, он придумал себе некую семью и дом, в котором родился. Дом представлялся ему довольно большим, старым и очень уютным. При доме был палисадник, обнесённый изгородью. В палисаднике стоял чан, в котором мыли младенца, то есть его самого. Мыла круглолицая женщина, его мать. Неподалёку играли его старший брат и сестрёнка. На веранде дома отец, держа на коленях белого кота, ковырял в ухе. Но однажды с неба низринулся огонь. Изгородь сгорела, дом сгорел, мама и братик с сестрёнкой сгорели, он тоже сгорел — все в одночасье исчезли с лица земли.

Конечно, то были всего лишь фантазии, но он постоянно обращался к ним вновь и вновь в поисках утешения. Оттого-то эти фантазии были ему дороги.

Бывший малыш с неослабевающим увлечением рассказывал о своём прошлом. Повстречав двенадцатилетнюю девочку, он ей всё сам поведал. Воспоминания мальчика соскользнули в тело девочки и там зажили новой жизнью. У девочки, одетой в матроску, чёлка была скреплена заколкой. Чёлка у неё была чуть золотистого оттенка. Круглощёкое лицо смотрелось ещё совсем по-детски. Она поставила слева от себя тяжёлый кожаный портфель и время от времени трогала металлические пряжки кончиками пальцев.

Мальчик и девочка сидели возле чайной, что стояла на дороге, ведущей к большому синтоистскому храму неподалёку от императорского дворца.

Он купил в чайной две бутылочки апельсинового сока и отдал одну девочке. Мальчик, которому только что исполнилось семнадцать, был одет в потёртые школьные чёрные брюки и мятую белую рубашку. Волосы у него были пострижены ёжиком. С лёгкой улыбкой на загорелом лице, отражающей его внутреннее состояние, он продолжал свой рассказ. Вокруг рта у него пробивалась редкая щетинка.

В этот вечерний час в храме было малолюдно. Ворота главного корпуса с хризантемами на створках были уже закрыты. По обе стороны дороги тянулись деревья сакуры. Сквозь молодую листву там и сям проглядывали подвешенные пластиковые фонарики ярких цветов. По гравию, устилавшему дорогу, бегали окрестные мальчишки. Молодая пара рассматривала установленную на обочине бронзовую статую. Старик-смотритель в последний раз сметал сор метлой из тонких бамбуковых веточек. Вокруг лавок чайной, застеленных по обычаю кумачовыми полотнищами, начали разбрызгивать воду. Спугнутая стая голубей разом вспорхнула, но тут же вновь опустилась на землю. На деревянной веранде вокруг чайной тоже виднелись серые метки голубиного помёта.

— Сибирь, — тихо промолвил мальчик.

— Сибирь? — переспросила девочка.

Он с улыбкой повернулся к ней и кивнул.

— Я раньше часто думал о том, что где-то там есть такой край — Сибирь. Хотя всё это глупости…

Девочка, не понимая, о чём идёт речь, тоже улыбнулась в ответ и посмотрела на него, слегка сдвинув брови.

Он тогда учился в начальной школе. Мальчика в то время окружали люди, вернувшиеся из Сибири. Они могли рассказывать о Сибири и час, и два. Слух мальчика улавливал только общее содержание рассказов, пересыпанных какими-то странными русскими словами вроде «Давай!» или «Хорошо!». Все рассказы были о голоде, холоде, болезнях, о снеге и льде. Слушая эти рассказы, мальчик порой представлял, что их с отцом ночёвки на кладбище и есть настоящая «Сибирь». Само звучание слова «Сибирь» пробуждало в нём воспоминания о прикосновении к земле и камням. Отец в то время уже умер, и название «Сибирь» звучало для него как посмертное имя. Он уже не мог отчётливо вспомнить лицо отца, его голос. У него не было ни единой фотографии. Осталось только место, где они с отцом спали под рваным одеялом, зарывшись в ворох пахнущих прелью палых листьев, — всё это место преобразилось для него в отца.

Сибирь… Для мальчика Сибирь олицетворяла бескрайние просторы. Насколько она была велика в действительности, не вмещалось в воображение четырёхлетнего малыша. Она была совсем не такая, как настоящая Сибирь. Не было в ней русских, говорящих на русском языке, не было лагерных заборов с колючей проволокой, не было санных упряжек с собаками, не было северных оленей и волков. Всё это было где-то совсем в другом месте. А Сибирь была то же самое, что и старое городское кладбище в центре Токио. Мальчик особенно остро прочувствовал это, когда перешёл из начальной школы в среднюю. Выйдя с кладбища и пройдя немного по улице, он оказывался в самой людской гуще, в оживлённом квартале у вокзала Икэбукуро.

Уже будучи учеником средней школы, он впервые сам отправился на то кладбище. Название его значилось в разрозненных документах, касавшихся отца и сына. Ностальгических чувств он не испытывал. Его просто охватило недоумение: неужели вот здесь всё и было?! Всё же ему показалось, что кое-какие могильные камни он припоминает. Все они теперь превратились в обыкновенные маленькие могильные обелиски. Вроде бы всё здесь должно было быть побольше и попросторней, но теперь могилы теснились вокруг мрачно, неприветливо и уныло. Взгляд его упал на гробницу чуть побольше размером, и он представил себе малыша, спящего в обнимку с отцом. В его груди шевельнулись воспоминания. Не здесь ли они проводили ночь за ночью, сгребая ворохи сухих листьев и кутаясь в рваное одеяло? Стояла холодная зима… Мальчик вдруг почувствовал, что ему стало противно и в то же время очень тоскливо. Он поспешил уйти оттуда.

И всё же для четырёхлетнего малыша то было самое дорогое место на земле, не имевшее названия и никак не связанное с географической картой. Ведь оттуда дитя как бы заново появилось на свет. Нынешний учащийся средней школы решил навсегда забыть то городское кладбище. Он хотел отсечь и уничтожить эту частицу Токио, огромного города, в котором он сейчас жил. Но затем он понял, что не может забыть то старое городское кладбище, где обитал с отцом до четырёх лет, что оно вновь стало дорого ему, и он стал бережно хранить детские воспоминания.

Он словно стирал с них пыль тряпкой и полировал. Куда бы он ни шёл, воспоминания всегда были с ним. И ночью он засыпал всё с теми же образами в душе. Чем больше очищались в его памяти воспоминания, тем больше было в них блеска, и вот уже, к его радости, тот четырёхлетний малыш снова вставал перед глазами.

Четырёхлетнему малышу нравилось это место, где не пахло живыми людьми. Он с удовольствием вдыхал запах старых кладбищенских камней. От камней пахло по-разному Запах чёрного камня. Запах белого камня.

Запах зеленоватого камня. Запах свежеотшлифованного камня. Запах камня, покрытого мхом.

Там были камни странной формы. Плиты, похожие на сухие листья, высокие обелиски, кресты, каменные яйца в густом кустарнике, каменные шары. Были просто гладкие плиты, были камни, похожие на домик с окнами. Были камни-изваяния в виде человека с головой монаха, стоящего на огромном цветке, сложив руки перед грудью.

Были и обрушившиеся камни надгробий, засыпанные сухой листвой.

Малышу особенно нравился камень в форме яйца. На него было очень удобно забираться и спрыгивать вниз.

Кошек и собак там почти не было. Животные не забредают в те места, где их не ждёт пропитание. Однако бывало, что здесь находили пристанище собаки с перебитой лапой, с вытекшим глазом, с лишаём по всей шкуре. Бывало, что он чуть было не наступал на больную кошку, что плелась по своим делам.

Однажды ночью послышались незнакомые звуки, похожие то ли на кваканье лягушек, то ли на шум ветра. Он спросил у отца, что это, но тот не ответил. Когда рассвело и небо посветлело, звуки утихли. Малыш пошёл бродить среди могильных камней. Он заглянул в кусты и там в расселине меж камней обнаружил свёрток — какой-то предмет, завёрнутый в грязные газетные листы. Из разорванной в клочья газетной бумаги торчали ручки и ножки младенца. Виднелась также правая часть личика. Белая щёчка спящего младенца. Малыш потрогал кончиком пальца маленькие голые посиневшие ручки и ножки. Младенец, казалось, слегка вздрогнул. Он был слишком маленький, так что трудно было даже представить, что это человек.

Малыш сказал отцу о своей находке. Но младенец больше уже не плакал. Отец пропустил слова сына мимо ушей и, как обычно, повёл с собой в город. Вечером, когда они вернулись, ни маленького тельца, ни газет на том месте уже не было. Если бы его расклевали вороны или растерзали собаки, должны были бы остаться хотя бы кости или газетная бумага. Малыш долго искал, но не нашёл ни единого пальчика младенца.

Кроме этого младенца иногда попадались ему на глаза и взрослые живые люди. Например, какой-то старикашка, который, должно быть, как и они с отцом, постоянно ночевал где-то на этом кладбище. Какие-то девицы. Какие-то парни в студенческих тужурках. И ещё какой-то мужчина в солдатской форме. Когда он доходил по широкой кладбищенской аллее до самого конца, из сени надгробных камней вдруг выбирались ещё какие-то люди. И тогда они смотрели друг на друга, подойдя вплотную, так что дыхание их смешивалось в воздухе. Потом отводили глаза и расходились в разные стороны. Они сразу же забывали тех, с кем только что встретились.

Четырёхлетний малыш уже привык к этому молчаливому обряду. Люди, жившие на кладбище, знали, что кроме них там обитают и другие, но ведь все они существовали в мире теней, то есть тех, прочих, как бы и вовсе не было. Кладбище всегда принадлежало только малышу и его отцу.

Его разбудил пронзительный женский крик. Сначала он подумал, что это кличет ночная птица. Малыш немного струсил. Пронзительные вопли раздавались в небе, пробуждая малыша ото сна, и стихали на время. Малыш открыл глаза и выполз из-под одеяла, разбрасывая сухие листья. Ночь стояла светлая. Наверное, было полнолуние. Словно во сне, белёсыми контурами прослушали сквозь мглу деревья и могильные камни.

Пытаясь выяснить, откуда долетают крики, малыш пошёл бродить по кладбищу, подёрнутому белой дымкой. То был не одинокий зов — перекликалось два женских голоса. Они звучали вновь и вновь через короткие промежутки, то усиливаясь, то затихая и смолкая ненадолго. Пока малыш не заметил под деревом несколько мужчин и женщин, он и не догадывался, что такие звуки может издавать женщина. Однако ему уже не казалось, что это голос птицы или зверя.

Женщин было двое. Они лежали навзничь на земле. Их белые ноги шевелились и подёргивались. Спрятавшись за деревом, малыш со слипающимися глазами стоял и прислушивался. Непонятно было, смеются эти женщины или рыдают. Сверху на женщинах виднелись чёрные силуэты навалившихся на них мужчин. Белые ягодицы мужчин так и ходили вперёд-назад. Женщины кричали всё громче, а мужчины помалкивали. Женщины смеялись, вопили, стонали и даже — что было уж совсем чудно — пытались запеть.

Девочка, держа в руках пустую бутылочку из-под сока, смотрела на сухие губы юноши. Щёки её раскраснелись, но она не опускала глаза. Двенадцатилетней девочке, только что перешедшей из начальной школы в среднюю, семнадцатилетний парнишка казался уже совсем взрослым. Взрослые часто говорят о чём-нибудь непонятном. Но ей казалось, что она всё же понимает, о чём речь. Она помнила пальцы незнакомых мужчин, что шарили у неё по трусикам в переполненном трамвае. Эти пальцы норовили забраться внутрь, в трусики. Девочка, ещё ученица начальной школы, вся сжималась и старалась увернуться от этих пальцев. Порой она вся в слезах выскакивала из трамвая. А иногда ей встречался в парке какой-нибудь мужчина, стоящий с расстёгнутыми и приспущенными штанами.

Было на свете и такое, сокрытое, постыдное. Девочка уже смутно ощущала его присутствие. И ей начинало казаться, что от этого, как ни старайся, не спастись. Что бы ей ни рассказывал юноша, она всё покорно слушала. Как бы неправдоподобно ни звучали эти истории, она старалась всё принимать на веру Она совсем не хотела разонравиться юноше и не желала, чтобы от его слов ей становилось страшно.

Когда девочка пошла в начальную школу, двери в школьной уборной на первом этаже заколотили в два слоя фанерой. В соседней школе какой-то мужчина пробрался с улицы в женскую уборную и убил там девочку. Говорили, что убийство очень жестокое. Она подумала, что, наверное, он эту девочку бил кулаками и пинал ногами. Но со слов взрослых выходило, что всё было не совсем так. В этом месте, в уборной, должно быть, были сокрыты какие-то постыдные тайны. Там надо было закрывать дверь и в одиночестве спускать штанишки. Но больше она ничего не знала. Девочка всегда чего-то боялась этой наглухо заколоченной школьной уборной на первом этаже. Туда никто не заходил, и внутри никогда не зажигалась лампочка. Наверное, там полно пыли. Пауки везде раскинули свою паутину, расплодились другие насекомые. Ей всё казалось, что где-то там, в темноте, лежит тело убитой девочки. Оно, наверное, постепенно оседало, оседало — и рухнуло. Маленькое мёртвое тело. Если прислушаться, из-за дверей уборной долетает плач…

Девочка не отделяла своих страхов, связанных с уборной, от страхов, связанных с рассказами юноши. Но она ни за что не хотела, чтобы юноша догадался о тайных страхах, что жили у неё в душе. И она улыбнулась юноше. А тот, слегка кивнув, допил сок и продолжил свой рассказ, приступив к последней, самой жуткой части.

Итак, однажды ночью снова послышались странные крики. На кладбище в ту ночь, казалось, было тише, чем обычно. Будто бы листья на деревьях застыли в полной неподвижности. В ту ночь он проснулся, наверное, не от криков, а, скорее, от холода. Чуть поодаль отец развёл костерок и прикорнул там, укрывшись одеялом. Малыш уже было натянул одеяло и пристроился рядом с отцом, как вдруг услышал голоса. На сей раз они звучали приглушённо, негромко — будто скулили бродячие собаки. Какие-нибудь больные или раненые собаки — уж больно тоскливое и жалобное было завывание.

Малыш посмотрел на отца. Глаза у отца были закрыты. Тогда он тоже закрыл глаза и уже хотел было снова заснуть, но через некоторое время всё же открыл глаза и поднялся. Похоже было, что на кладбище собралось несколько раненых собак. Закутавшись в одеяло, малыш пошёл на голоса. Надгробия и деревья — всё словно просвечивали насквозь, будто были сделаны изо льда. У большой гробницы в виде дома виднелись не силуэты бродячих собак, а три человеческие фигуры. Малыш был немного разочарован: к пьяным людям у него не было никакого интереса. Он было собрался идти обратно к отцу, но голоса этих троих чем-то его привлекли. Он замер, затаив дыхание. Один мужчина вдруг вовсе замолчал, а другой только со свистом выдыхал воздух, будто дул в дудку. Рядом стояла женщина. Она тихонько скулила, трясясь всем телом. Малыш стал осторожно подбираться поближе к трём силуэтам, приготовившись удрать при первом признаке опасности. Внезапно одна из теней резко отпрянула, и малыш тоже, сдавленно вскрикнув, уже хотел пуститься наутёк. Тут и второй мужчина совсем затих. Что-то смутно мерцало в призрачном сиянье. Малыш принюхался. Он сразу же узнал этот запах — запах крови. Человеческая кровь пахла так же, как и кровь зверька или птицы. У малыша от запаха крови не просыпался аппетит, но бродячие собаки обожают этот запах и различают его издалека, где бы они ни находились. Значит, скоро бродячие собаки соберутся сюда и станут пожирать людей.

Малыш вернулся к отцу и рассказал, что видел двух мужчин, которые уже умерли, и женщину при смерти. Отец, столь бесцеремонно разбуженный, вскрикнул спросонок, сердито посмотрел на малыша и вздохнул. Потом он всё-таки раздул костёр, вытащил горящую ветку и поднялся на ноги.

Малыш и не заметил, как стало светать. Вместе с малышом отец до самого утра горящими ветками отгонял от двух тел мужчин и от женщины бродячих собак. Потом он вышел за территорию кладбища и сообщил полицейскому патрулю, что там, на кладбище, умирает женщина. Он ещё добавил, что рядом лежат два трупа. Делать этого отцу совсем не хотелось. Заявившись перед полицейским, он норовил пониже пригнуть голову. Ему очень не хотелось обнаруживать, что они живут на кладбище, — ведь это было запрещено. Поколебавшись, отец всё-таки решился: не мог он бросить на произвол умирающую женщину, надеялся, что, может быть, её спасут. Он добавил, что там ещё было два трупа. Отец был привязан к этому кладбищу, которое облюбовал для ночлега. Он считал, что кладбище — чистейшее место, и теперь, наверное, просто не мог вынести, что эту чистоту осквернили. Во всяком случае, так казалось малышу.

Доложив всё полицейскому, он поспешил поскорее скрыться, ухватив за руку малыша. У него не было больше никакого желания общаться с полицией. После этого отец с сыном ещё долго не возвращались на кладбище, опасаясь, что их там застукает полиция. Потом опять начали ночевать на кладбище. И отец, и сын снова как ни в чём не бывало спали, зарывшись в кучу сухих листьев и укутавшись в одеяло. Хоть они и проводили ночи на кладбище, но малыш к этому вполне привык.

Когда мальчик уже учился в средней школе, ему вдруг захотелось выяснить, кто были те два мёртвых мужчины и женщина, что лежала при смерти. Наверняка в газете тогда должны были напечатать сообщение хотя бы о двух обнаруженных трупах. Место и приблизительное время тех событий он знал. Ему было тогда четыре года, а дело было зимой. Он пошёл в районную библиотеку и перерыл все газеты за тот период. Для него то была первая попытка уточнить по источникам, что творилось на свете. Наконец он нашёл то, что искал, — газетную заметку, которая оказалась намного больше, чем он ожидал. Возможно потому, что мужчина, который умер первым, был художником, уже начавшим завоёвывать популярность. Правда, мальчик такого имени никогда не слышал. Внимание его привлекла большая фотография. Он живо припомнил всё, и то огромное кладбище, по которому когда-то бродил одинокий малыш, вновь позвало его. Всё тело обдало жаркой волной ностальгической щемящей грусти. В памяти сразу же всплыл тот ночной кладбищенский пейзаж. Фотография была старая, потемневшая. В этих размытых неясных контурах мальчику угадывалось что-то знакомое.

Убедившись, что его воспоминания имеют под собой реальную основу, мальчик избавился от былых сомнений и беспокойства. По крайней мере, это происшествие было подлинным, но мальчику совсем не хотелось рассказывать посторонним что бы то ни было о людях, с которыми он мог соприкасаться в раннем детстве.

Заметку, которая представлялась ему очень важной, мальчик тайком вырезал из газеты и спрятал. Он знал, что поступает нехорошо, но по тем временам никакого другого способа придумать было невозможно. Ведь только в той заметке была фотография кладбища, где они когда-то ютились с отцом. Отец словно внезапно ожил перед его мысленным взором. Он увидел вновь и себя, четырёхлетнего малыша; услышал шелест листвы на деревьях, почуял запахи могильных камней. Рядом с фотографией кладбища были помещены фотопортреты тех троих, что там погибли. Лица были мальчику незнакомы, но он питал к этим людям какое-то тёплое чувство — ведь он-то первым и обнаружил их тела. Двое только что умерли, одна при смерти… И этот тяжёлый дух крови, исходящий от тел. В газетной заметке довольно подробно рассказывалось, кто были те трое. Женщина была любовницей художника. Тогда она как раз была беременна. Другой мужчина — безработный, бывший солдат, вернувшийся из русского плена, из сибирских лагерей, — был мужем той женщины. Узнав, что его жена спуталась с художником, он стал неотступно ходить за ними по пятам. Постепенно отношения между всеми участниками этой истории становились всё более болезненными и напряжёнными. В тот вечер все трое напились, спьяну забрели на кладбище, а там вместе совершили самоубийство одним ножом, который был у отставного солдата. У художника была семья: у него осталось двое маленьких детей.

Когда мальчик наткнулся в заметке на слово «Сибирь», у него перехватило дыхание. Так вот почему всё оно так произошло! — осенило его. И вновь он не мог не почувствовать своей связи с теми тремя покойниками. Рассматривая их фото, он, казалось, уже мог представить, как они смеялись, разговаривали, плакали. Он будто бы слышал, как они обращаются к нему:

— Вот оно что! Ты, значит, тогда был малышом? Был таким маленьким, а теперь вон как вырос!.. Много же тебе пришлось передумать, пока ты рос, становился человеком. Хорошо, что не пришлось тебе помереть так бестолково, как нам. Говоришь, и мир с тех пор сильно переменился? Значит, масло и яйца теперь каждый может заполучить? Эх, жаль твоего отца!

— Лучше не думать, ради чего живёшь. Может, мне лучше было умереть там, в Сибири… До чего же горько вернуться на родину в Японию, чтобы вот так подохнуть. Да что поделаешь! Видно, так уж жизнь устроена. А ты живи и радуйся!

— Ага! Вот она, эта самая заметка! Та, о которой я тебе говорил! — сказал юноша, извлекая из вещевого мешка вместе со сменой одежды и коробкой для завтраков сложенный вдвое листок.

Затёртый газетный листок, вырезанный ступеньками, был наклеен по углам на холстину. Расправив её, он показал вырезанную когда-то из газеты заметку. Девочка взглянула, сразу же отвела глаза и, потупившись, исподлобья посмотрела на юношу.

— Можно было уж давно выбросить старую вырезку. Как-то это просто глупо…

Года два-три назад девочка, как и юноша, тоже искала эту заметку в газете. Но тогда она захлопнула старую газетную подшивку, так и не прочитав заметки. В заголовке заметки самыми крупными иероглифами была набрана фамилия её отца, а самая большая фотография из трёх была его портретом. Девочке стало так нестерпимо горько, что она опрометью убежала из библиотечного зала и больше уже не хотела туда возвращаться.

— Это ты мне такое говоришь? — со вздохом пробормотал себе под нос юноша, снова засунув газетную вырезку в мешок, — и улыбнулся девочке. — Нельзя так говорить! Это же всё-таки твой отец!

Вместо того чтобы заплакать, девочка в ответ улыбнулась юноше. Она не могла ему противоречить. И убедить она уже не могла. Дорога, ведущая к храму, уже была объята мраком. Огоньки трамвая, громыхавшего на соседней улице, помигали вдалеке и скоро скрылись из виду.

— Ну, пора идти. Что-то есть хочется!

Паренёк поднялся, и девочка тоже встала, подхватив портфель. Подул прохладный ветер. Девочка шагала рядом с юношей. Она была сантиметров на десять ниже ростом.

Девочку донимал не голод — её мучило желание поскорее справить малую нужду, но она не знала, как бы лучше дать это понять юноше. Пока что она крепилась и поспешно шагала по гравиевой дорожке, стараясь не отставать от своего спутника. Под кожаными туфлями девочки камушки громко шуршали и похрустывали. Юноша в своих спортивных кедах передвигался почти бесшумно.

2. Отправляемся в путь

В тот вечер я собиралась вернуться к себе домой и могла бы вернуться. Но не вернулась. Мы оба сильно проголодались и завернули в общественную столовую возле синтоистского храма. Там я съела миску «дочки-матери» — риса с крошёной курицей, залитой яйцом, а он миску риса со свиной отбивной. Мы мигом проглотили ужин и оба чувствовали, что всё ещё не наелись.

— Давай ещё чего-нибудь возьмём, — сказал он, и я радостно засмеялась в ответ.

Мне впервые довелось вот так есть с кем-то в общественном месте. Раньше только мама мне иногда покупала мороженое в кафе при универмаге. Это было мороженое с вафлями на серебристой тарелочке. Для мамы, воспитанной в семье сельского учителя, вообще не существовало такого понятия — «есть вне дома». Папа, который мог бы меня приобщить к еде «вне дома», рано умер. Я и название «дочки-матери» тогда впервые услышала. Интересно, кто это придумал такое забавное название. Я невольно громко рассмеялась, прочитав его. Напрасно я думала, что в мире всё так скучно устроено, — наверное, в нём всё-таки есть немало забавного. Он ещё мне рассказал про другое блюдо под названием «чужой котелок» — рис с мясом, а поверх яйцо.

Потом он заказал порцию холодной гречневой лапши на плетёнке, и мы вдвоём её съели. Это блюдо мне было хорошо известно. Мама иногда готовила его дома.

Наконец, наевшись до отвала и потягивая чай, он пробормотал себе под нос:

— Ну, и что теперь?..

При этих словах сердце у меня ёкнуло. Я с ужасом посмотрела на стенные часы. Было уже начало девятого. Взглянула на наручные часы — они у меня спешили на десять минут. Я сама перевела стрелки вперёд, потому что всегда всюду опаздывала. У него на руке часов не было. Я догадалась, что никто ему до сих пор часов не купил, и спрятала свои под манжетой матроски. Мне мама подарила часы по случаю поступления в среднюю школу. Я была ещё совсем маленькая и очень гордилась часами. Было ясно, что, если теперь вернуться домой, мама непременно отругает: будет сурово допытываться, где это я шлялась до такого позднего часа. А ответить я ничего не смогу. Правду сказать нельзя, а врать я не умею. Тут я ещё вспомнила, что завтра в школе предстоит зачёт по иероглифам, и мне очень захотелось его прогулять. Я спросила:

— А ты куда идёшь?

Он покачал головой и сказал:

— Пока не знаю. Вот думаю дойти до вокзала Уэно. Если будет подходящий ночной поезд, можно на него сесть. Я давно хотел прокатиться на ночном поезде. Хочешь со мной поехать, Юки?

Я с облегчением кивнула.

Тогда я ещё не сообразила, что сесть на поезд означает отправиться в путешествие. Только подумала, что, наверное, можно будет уехать куда-то далеко. «Тогда, вероятно, надо будет позвонить маме, предупредить её», — подумала я как о чём-то самом обыкновенном. Однако собираться я собиралась, а маме в конце концов так и не позвонила. Мама на следующий день, посоветовавшись со школьной администрацией, обратилась в полицию. Вся эта шумиха из-за нашего «путешествия» вышла из-за моей рассеянности. Обратил ли он тогда внимание на мою невнимательность, я до сих пор не знаю наверняка. О нём тогда написали в газете, называли его преступником, похитителем детей. А потом я о нём ничего не слышала. Мы с мамой после этого переехали в другой район, и я пошла в другую школу. Но имя-то не поменялось, так что если бы он хотел меня найти, то мог бы это сделать. Но он больше не появился. С тех пор прошло сорок лет. Пути наши разошлись, и теперь уж мы вряд ли обратили бы внимание друг на друга, если бы случайно встретились на улице. Так что мне даже с трудом верится теперь, что то ночное путешествие было реальностью.

После поражения Японии в войне участились случаи похищения девочек. Нередки были и убийства. Многие ещё хорошо помнят это смутное время. Мне тоже доводилось слышать разные страшные истории. Например, о маньяке, который одну за другой убил больше десяти женщин. Или о том, как молодой человек завёл в горы девушку и там её задушил. О трупах женщин, которые находили то в универмаге, то в кинотеатре, то в реке. О несчастных девушках, чьи тела обнаружили в подземном переходе, или в парке, или на берегу моря. Наслушавшись таких историй, я, может быть, со временем стала приукрашивать собственное приключение.

Я пошла в среднюю школу весной 1959 г., когда по всем главным улицам Токио ещё грохотали вагончики трамваев. Тогда как раз только закончили строительство токийской телебашни, а мама, кажется, впервые показала мне новый образец недавно выпущенной купюры в десять тысяч иен. Ребята рассказывали о том, как выжили на Антарктиде собаки, которых оставила партия японских исследователей Южного полюса. В ту пору в людных местах ещё можно было видеть множество мужчин с увечьями, которых называли инвалидами войны.

И вот в тот майский вечер мы направились к вокзалу Уэно.

Между прочим, тот день, конечно, вовсе не был днём нашего первого знакомства. Не такая уж я была бесшабашная по натуре, чтобы отправиться в путешествие с первым встречным незнакомцем, да и он совсем не был таким бедовым парнем. Примерно месяц назад, в воскресенье, в середине апреля, когда я возвращалась из соседнего книжного магазина с журналом для девочек, у ворот нашего дома стоял паренёк, которого я никогда раньше не видела. Сакура уже отцветала. Полуденное солнце припекало вовсю. На парне была старая, потёртая, вся белая от пыли школьная форма. Только кеды были новые. «Ну да, апрель — только что к школе купили», — подумалось мне. Только что состоялась церемония приёма в среднюю школу, и у меня было полно новых вещей, купленных по этому случаю мамой. В эту пору по всей Японии у ребят обновки. Потом выяснилось, что, как я и предполагала, ему действительно новые кеды купили к случаю. Однако купили эти кеды не к школе, а в ознаменование его выпуска из детского дома, где он до сих пор воспитывался.

С виду паренёк был невысок и не очень крепкого сложения, а лицо его сохраняло ещё совсем детское выражение. Глаза с длинными ресницами были похожи на собачьи. Я без особых опасений окликнула паренька, который разглядывал табличку на дверях. Решила, что это, наверное, какой-то ученик явился к моей маме. В то время мама работала учителем в старших классах, и ученики иногда заходили к ней домой.

Бывало, что заглядывали и студенты, изучавшие живопись, познакомиться с картинами отца.

— Вы к моей маме, наверное? — окликнула я его.

Паренёк, когда я его позвала, вздрогнул от неожиданности и, ничего не говоря, уставился на меня в упор. Скрывая смущение, я ещё раз обратилась к нему:

— Вы… к нам?

— Да-а, — наконец проронил он. — Ты, наверное, Юки? Ну да, ага, конечно, ты, должно быть, Юки.

Мне не очень-то понравилось, что он меня знает, а я его нет, но имя моё он назвал правильно, и я кивнула.

— Надо же! Совсем не изменилась!

Он прищурил глаза с длинными ресницами и засмеялся.

Это он сравнивал с тем, как я выглядела в семилетием возрасте. Но я пока что ни о чём таком не догадывалось. Мне его поведение казалось всё более подозрительным, и я потихоньку отодвинулась в сторонку, чтобы в случае чего проскользнуть мимо незваного гостя и нырнуть в дверь дома. Он, похоже, понял, что я его побаиваюсь.

— Когда мы в прошлый раз виделись, мне было столько же, сколько тебе сейчас — двенадцать лет. Но я, по-моему, тоже не так уж изменился… — тихо, немного застенчиво промолвил он, потупившись.

Тут уж я не утерпела и спросила:

— Мы что же, раньше встречались?

Лицо его озарилось скрытой улыбкой, и он кивнул:

— Ну да, только твоя мама меня тогда прогнала. Сказала: «Хватит прошлое вспоминать, надо учиться ради будущего!» Строгая у тебя мама! Я-то свою маму не знал — то-то я удивился, какие мамы бывают! О прошлом она ничего ни рассказывать, ни слушать не хотела: мол, кому это всё нужно?!. Так она мне говорила.

Я подумала, что эта манера разговора действительно похожа на мою маму и перестала бояться незнакомого парня. Наверное, для него моя мама была большим авторитетом. И к тому же довольно тривиальное мамино суждение о его будущем, возможно, ему помогло и открыло новые горизонты.

— Ну и что же, ты потом прилежно учился, да?

— Ничего подобного! Занятия в школе у меня всегда туго шли. Зато много чего руками делать умею. И книжки читать горазд.

— Книжки читать?

— Да, я в детском доме особенно люблю читать книжки маленьким. Это у меня здорово получается. Но взрослых книжек я вообще-то не читал.

Я немножко разочарованно посмотрела на его самоуверенное лицо.

— Ну а что это ещё за «прошлое», о котором мама тебе не хотела рассказывать? — безо всякой задней мысли поинтересовалась я.

О чём вообще могла беседовать моя мама с этим двенадцатилетним мальчишкой?

Услышав мой вопрос, он задумался. При этом весь он как-то ссутулился, почесав в затылке, процедил сквозь зубы:

— Кладбище… Я той ночью был на кладбище.

— Кладбище? — удивлённо пробормотала я.

Он, как будто бы успокоившись, наконец энергично кивнул.

— Я тогда был там, на кладбище.

Значит, раньше он, двенадцатилетний мальчик, в том же духе пытался говорить с моей мамой, доводя её, вероятно, до головокружения. Сочинив свой монолог, он без конца его репетировал, несколько раз переписывал и был твёрдо уверен, что сумеет всё высказать насчёт этого странного дела, чтобы ни случилось. Однако когда пришлось говорить перед взрослой женщиной, он от ужасного напряжения стал запинаться, щёки сводило судорогой, так что он еле сдерживался, чтобы не разрыдаться.

— Да, так вот… Мы тогда с отцом жили на общественном кладбище Дзосигая. Дома у нас не было. Жили мы вдвоём, больше никого. Отец болел. Однажды мы нашли на кладбище тело вашего мужа и с ним ещё двоих. Делать было нечего — пришлось сообщить в полицию. Из-за этого нам пришлось на некоторое время уйти с кладбища и ночевать в другом месте. Вскоре после того отец попал в больницу и там умер, а меня забрали в детский дом. Только это меня и спасло — теперь вот вырос…

В начале этого разговора мальчик топтался на кафельных плитках в отсеке для маленькой прихожей, где снимают обувь, а мама сидела напротив него на коленях чуть поодаль на деревянном полу и рассматривала гостя с головы до ног. Ему в тот год было двенадцать — столько же, сколько мне сейчас. На нём были новые, купленные к началу учебного года школьные брюки и большая, не по размеру, школьная фуражка. Чёрный козырёк нависал над глазами, так что их было почти не видно. Стоял жаркий летний день. По лбу у него текли струйки пота, и капля пота повисла на носу, дешёвая белая синтетическая рубашка вся взмокла от пота и стала прозрачной. Мама холодно и неприязненно смотрела на мальчика. Волосы у неё были аккуратно подобраны сзади на старомодный манер. Одета она была просто — в поношенный серый сарафан.

Из сарафана без рукавов виднелись слишком худые руки. Руки были очень белые, так что мальчику они казались ещё тоньше — просто как кости у скелета. Ему даже сделалось страшновато.

Наконец мама всё-таки пригласила мальчика подняться на приступку и сесть напротив неё. Она на минуту скрылась в глубине дома и вынесла на подносе чуть тёплый ячменный чай. За спиной у неё виднелись две детские мордашки. Одна была девочка семи лет, другой — мальчик с виду помладше, пухлый, как воздушный шарик. Мама махнула им правой рукой, отгоняя подальше, и теперь они примостились у раздвижной стеклянной двери из прихожей в комнату с внутренней стороны. Дверь была приоткрыта, и каждый раз, когда мальчик смотрел на них, оба малыша поспешно наклоняли головы, делая вид, что смотрят на муравьёв на полу. На обоих были только гэта и белое нижнее бельё: на девочке застиранные штанишки и сорочка, а на мальчике домотканая длинная рубаха. Мальчик, сам ещё недавно бывший таким же малышом, улыбнулся ребятишкам со всей теплотой, на какую был способен. «Во всяком случае, оба они тоже растут без отца», — подумал он.

Над головами у детишек поблёскивали глянцевой листвой ветки китайского бамбука. Слышалось тявканье собачек, которых тогда в семье было две. Потягивая ячменный чай, мальчик снова готов был расплакаться — на сей раз от умиления. Ему всё не верилось, что он наконец-то попал в этот дом. И сколько же он блуждал, даже выяснив уже адрес! Он даже сам не мог разобраться, зачем пришёл и каков же характер этого визита. Посоветоваться ему было не с кем. Но он непременно хотел как-нибудь сюда прийти. И хотел обозначить узы, связывавшие его с этой семьёй. Хотел уточнить эту связь. Больше никакого осознанного желания у него не было.

— Тебе ведь тогда было всего четыре года. Лучше тебе всё забыть. Я вот и сама тоже всё забыла. Прошлое есть прошлое. Спасибо тебе, что зашёл. Тебе небось и самому легче стало. А теперь всё забудь и дело с концом. Понял?

Всё говорилось холодным тоном, но мальчика это не слишком задевало. Из слов мамы двенадцатилетний мальчик понял, что только дурак ворошит далёкое прошлое. Сам мальчик ни разу не плакал об умершем отце.

Около часа просидел тогда мальчик в прихожей нашего дома, и я, в ту пору семилетняя девочка, всё время подглядывала за ним, но в памяти у меня ничего не осталось — я совсем его не помнила. Братец, что был на три года старше меня, ещё в младенчестве от болезни повредился рассудком и уж точно ничего помнить не мог. Но мама, должно быть, не забыла того визита. Если бы этот семнадцатилетний парень сейчас снова явился перед ней, она, наверное, изменилась бы в лице и прогнала бы. Крикнула бы, наверное: «Ну что, придурок, всё ворошишь своё прошлое?!»

Однако в конце концов парень так и ушёл, не увидевшись с моей мамой, а я ей ничего про него не сказала, так что случая удостовериться, как бы она себя повела, так и не представилось. Потом, когда маме сообщили, что я с ним отправилась в «путешествие», она тоже ничего мне не говорила. Только смотрела на меня испытующе сбоку. Стоило ей оказаться со мной лицом к лицу, как она поспешно отводила взгляд.

Так, молча, ни о чём со мной не разговаривая, она начала готовиться к переезду. Может быть, она даже хотела отослать меня в другую школу куда-нибудь за границу. Чтобы окончательно оторвать меня от «прошлого». Однако в ту пору ребёнок не мог один отправиться за границу, да и за доллар давали тогда целых триста шестьдесят иен.

Сам он, семнадцатилетний парень, тоже отдавал себе отчёт в том, что его повторный визит приведёт мою маму в отчаяние. Потому-то он в тот день с извинениями стал собираться восвояси.

— Понимаешь, я этой весной таким одиноким себя почувствовал — прямо сердце защемило. Ну не мог я сюда не прийти! У меня ведь никого на свете нет. Ну, вот и… Теперь сам жалею. Но я рад, что с тобой встретился, Юки. Братец-то младший здоров?

— Он умер уже. Только это был мой старший брат. Болел очень с младенчества.

Он повесил голову, пробормотал что-то невнятное себе под нос и сказал:

— Ну ладно, я пошёл. Ты маму береги. Одной-то тяжело… Да, извини, забыл совсем… Зовут меня Мицуо Нисида.

Я не всему поверила из того, что сказал этот парень, назвавшийся Мицуо Нисида. Тогда, пять лет назад… Кое-что он, видимо, знал о самоубийстве моего отца. Может быть, он заявился к нам наполовину из любопытства…

Когда отец погиб, об этом довольно много писали в газетах. Да и потом ещё иногда упоминания об этом инциденте появлялись в прессе как о происшествии, символичном для периода «послевоенного хаоса». Корреспонденты даже приходили к нам домой, надеясь разжиться материалом о семье погибшего. Потому-то моя мама стремилась навсегда порвать с мучительным прошлым. Я и сама росла не таким уж безмятежным ребёнком.

Правда, я сомневалась, можно ли доверять какому-то Мицуо Нисида, но в то же время меня привлекала загадочность этого дела. Хоть я и мало что знала о нём, неприязни к этому пареньку я не испытывала. Мне будто бы хотелось заглянуть в тот неведомый и страшноватый мир покойного отца, которого я никогда не знала.

Недели через три я ещё раз повстречалась с Мицуо Нисида и опять ничего не сказала об этом маме.

Мицуо стоял на трамвайной остановке неподалёку от нашего дома. Я как раз приехала на трамвае после школы и сразу увидела его там. Как ни странно, ни удивления, ни испуга я не испытала.

— Ты что здесь делаешь? — спросила я, подходя к нему в своей школьной форме.

На нём была точно та же форма, что и в прошлый раз. Мицуо покраснел и сказал:

— Да вот… Тут у меня одно дело было… А потом я подумал: может, Юки на этом трамвае ездит в школу. Гляжу — а ты и впрямь из вагона выходишь! Ты что, всегда в это время из школы возвращаешься? Тяжело, небось? Школа-то далеко?

Я кивнула, сказала, как называется моя школа и где она находится. Может быть, в тот раз я вела себя слишком неосторожно. Если бы я ему тогда ничего не рассказывала, то, наверное, и не появилось бы повода отправиться в наше «путешествие».

А потом уж я сама, будто захлёбываясь, выплеснула на Мицуо все свои огорчения, рассказала ему про свою школу для девочек, которую вовсе не за что было любить: про старое тёмное здание, про учительниц-монашек, про обязательные для всех мессы, про бесконечные повторения молитв и псалмов за завтраком, обедом и ужином, про эти льющиеся из динамиков во время ланча странные рассказы о святых и мученицах. Я очень ругала эту противную школу, где так сурово обращаются с ученицами, но в душе я, может быть, даже гордилась нашей женской школой, куда я поступила по настоянию мамы, сдав трудные экзамены. Ведь сирота Мицуо, возможно, и не знал, что на свете есть такие необыкновенные школы, обучение в которых стоит страшно дорого. В этих моих рассказах Мицуо, наверное, слышалась отчуждённость и даже враждебность, но он продолжал слушать, никак не обнаруживая своих чувств. А недели две спустя, когда я вышла из школы, он поджидал меня у ворот. Наверное, мои рассказы ему врезались в память. Хотя он едва ли понимал, что именно со мной происходит в школе.

Мы проговорили минут пятнадцать, а когда уже почти распрощались, я, спохватившись, спросила:

— А ты что, собирался к нам зайти? Или заблудился?

— Да так, случайно…

На смуглом лице Мицуо выступил пот. Он покраснел от смущения.

— Вроде, сегодня не воскресенье. У тебя что, выходной на работе?

Допрашивала я его с пристрастием, и звучали мои вопросы довольно нахально. Мицуо побагровел ещё больше.

— А у меня работа не нормированная. На сегодня больше делать нечего — только идти обратно, в общежитие компании и завалиться спать.

— A-а… Вот ты раньше жил на этом кладбище… Тебе по ночам-то не страшно там было?

Мицуо, всё ещё красный как рак, отрицательно помотал головой и тихо произнёс:

— Ну, страшно — не страшно… Об этом потом как-нибудь поговорим при случае. А сегодня не будем. В общем, я пошёл. До свиданья.

И он поспешно зашагал прочь. Я тоже пошла к своему дому. Меня немного мучила совесть: может быть, надо было с большей серьёзностью и пониманием отнестись к его рассказам о кладбище, но скоро угрызения прошли и я успокоилась. Ведь я его не рассердила. По правде сказать, мне захотелось ещё его послушать. В действительности с того момента, когда я впервые встретилась с Мицуо, я не в силах была забыть его рассказы. Мне даже во сне то и дело являлись видения отца и сына, живущих на кладбище. Отец мне представлялся то весь покрытый волосами, как снежный человек, то как дух воина Тайра из сказки «Безухий Хоити». А рядом с ним всегда шёл почему-то совершенно голый чёрный маленький мальчик. Этот малыш иногда плакал, иногда смеялся. Я играла у себя в доме, а тот малыш всё шёл и шёл потихоньку, не глядя на меня. То он проходил у меня перед глазами, когда я садилась в трамвай, то когда сидела в классе. Стоило мне спохватиться и оглянуться на него, как видение пропадало. Мне становилось грустно. Слёзы текли по щекам.

— Эй, Юки! Иди сюда! — послышался голос Мицуо.

Небо с утра потемнело, стало холодно, будто на дворе был не май, а снова март. Мицуо стоял напротив школьных ворот у маленькой частной клиники, закинув за плечо сумку. Когда я вышла из ворот, он окликнул меня и помахал рукой — будто бы мы с ним заранее назначили здесь свидание. Забыв даже удивиться, я выбежала из толпы моих соучениц и, широко улыбаясь, бросилась к Мицуо.

— Ты меня так тут и ждал?

Мицуо ничего не ответил, повернулся спиной к толпе школьниц и пошёл по боковой дорожке мимо клиники. Я пошла за ним следом. Уже не помню, о чём я тогда думала. Наверное, я испытывала лишь чувство освобождения. Будь это Мицуо или кто другой, я была счастлива и питала к нему огромную благодарность за то, что он спас меня, — выбрал меня одну из этой толпы девочек в матросках. Тем более что он был на вид уже взрослый молодой человек — ученик старших классов или даже студент. Вся толпа девочек в матросках с завистью смотрела, как одну из них встречает взрослый парень. И самой мне было ох как приятно, что меня встречают! Я пошла за ним, чувствуя, как товарки провожают меня взглядами.

Каждый день к концу занятий в моей новой средней школе[1] я ужасно уставала. Я дремала в трамвае, пока ехала обратно, кое-как добиралась до дома, почти не чувствуя вкуса пищи, как во сне, съедала приготовленный мамой ужин, потом в полудрёме делала уроки на завтра и почти уже засыпала в ванной поздно вечером. Дни тянулись бесконечной вереницей, словно погруженные в дрёму. В моём полусонном сознании день ото дня звучали вперемешку то английские слова, которые мы начали учить, — вроде «house», «girl», «boy», «flower», «white», — то слова молитв и псалмов, которые я слышала по утрам: «Спаси нас, Господи, от всяческой скверны и отпусти нам грехи наши!» или «Звучит глас посланца небесного — возрадуемся и возликуем!» К этому ещё добавлялось невнятное, как птичий щебет, звучание латыни в хоралах, которые исполнялись всеми ученицами нашей школы во время мессы:

«Куиторипэкката мунди мизерере нобису…», «тантум эрго сакраментум…»

А иногда перед моим мысленным взором тихонько проходили, не глядя в мою сторону, отец и сын с того кладбища.

Но с того момента, когда Мицуо в тот день поманил меня, рутинное течение дней вдруг приостановилось.

Некоторое время мы шагали по улице городского квартала, потом выбрались в какой-то проулок и дальше шли по дорожке вдоль рва, окружающего императорский дворец. В скверике на детской площадке Мицуо — хоть он и был ещё несовершеннолетний — закурил сигарету, а я уселась на качели. Давно уже я не каталась на качелях — было очень здорово! Потом мы оба полезли на «железные джунгли». Тут Мицуо передвигался очень ловко — чуть ли не легче, чем по земле, а когда добрался до самой верхушки, крикнул оттуда:

— Эге-гей, Акела!

Я тогда ещё не знала, что это за «Акела». Да я и не слушала, что там кричит Мицуо, — думала только о том, как трудно карабкаться, перехватывая руками одну железную перекладину за другой, когда ноги болтаются внизу.

Потом мы побрели вдоль дороги, пересекли какую-то улицу с трамвайными путями и вышли к синтоистскому храму у холма Кудан. После вступительных экзаменов в среднюю школу мы сюда приходили с мамой.

— Ненавижу это место! Страшное место! — шептала тогда мама, изменившись в лице, но при этом всё смотрела с каким-то удивлением и испугом на постройки храма.[2]

Мы с Мицуо не пошли в главный корпус храма, куда приходят паломники, а отправились на задний двор. Там, миновав сливовый сад, мы обнаружили старые неуклюжие пушки времён не то русско-японской, не то ещё какой-то давней войны, потрогали их и вернулись к главному корпусу. Там перед воротами собралось множество солдат-инвалидов. Одни, с железными протезами вместо руки, пытались играть на гармошках; другие, без обеих ног, просто сидели, низко опустив головы, выклянчивая у прохожих подаяние. Рядом какие-то парни в студенческих формах с повязками на лбу в виде имперского «знамени восходящего солнца» что-то выкрикивали в громкоговоритель. Взлетали стаи голубей, обдавая ветром прохожих. Но к вечеру, когда ворота храма закрылись, толпа стала быстро редеть, и вскоре на гравиевой дорожке уже было тихо и пустынно. Мы решили посидеть в чайной, отдохнуть немного. Солнце зашло — и сразу стало прохладно. Ноги ныли от усталости.

У Мицуо в тот день впервые был выходной с тех пор, как он устроился на работу. По его словам, это был не просто выходной, а целая неделя отгулов за работу в «золотую неделю»[3]. Простодушно улыбаясь, он сказал, что после окончания средней школы подрабатывал и копил деньги, а теперь хочет на них отправиться в путешествие. Вот и запасную одежду с собой прихватил.

— Раньше-то мне путешествовать почти совсем не доводилось. Я и в школе на дальние экскурсии со всеми не ездил, Я ведь учился не как все — спасибо, что мне разрешили в школу ходить днём. А уж об экскурсиях я и вовсе не думал. За то, что начальство мне разрешило ходить в среднюю школу, я должен был каждый день у нас в детском доме присматривать за малышами. А когда окончил среднюю школу, стал помогать с бумажной работой у нас в административном отделе. За это немножко платили, но времени на развлечения совсем не оставалось.

На все его рассказы я только кивала с улыбкой. Слова сочувствия подобрать было трудно, да я по-настоящему и не могла и не хотела почувствовать всю тяжесть его сиротской жизни. К тому же я ещё сомневалась, насколько его рассказы правдивы.

— У меня, правда, была семья, но я тоже особенно ни в какие путешествия не ездила, — сказала я. — Ну, разве что в Никко[4], когда училась в начальной школе. Ну, ещё с мамой в деревню. А так всё больше в книжках читаю… Сплошные «книжные путешествия», а не настоящие…

Тут мне вспомнилась Герда из «Снежной королевы» — как она одна отправилась в дальние странствия, чтобы разыскать своего друга Кая, которого Снежная королева держала в ледяном дворце. По дороге её захватили разбойники, но маленькая разбойница помогла ей спастись, и Герда на северном олене пустилась в путь, чтобы попасть в далёкий, холодный край… Вот было настоящее путешествие!

Когда мы в тот вечер добрались до вокзала Уэно, было часов девять. В этот поздний час в здании вокзала можно было увидеть стариков, приехавших в столицу из дальних весей, матерей с маленькими детьми, школьников в форме, отъезжающих к себе в пригороды, покидающих Токио молодых людей с усталыми лицами. Некоторые дремали на лавках, уткнувшись носом в свой багаж. Там и сям раздавался плач младенцев, слышались чьи-то рыдания, звучали из репродукторов объявления о прибытии поездов.

Я, раскрыв рот, смотрела вверх, где смутно белела матовая полусфера потолочного свода.

— Тут как-то делается трудно дышать. И пахнет так странно… Теперь вспомнила: я тут уже была когда-то давно. Мы сюда в младших классах ездили на экскурсию — к уроку обществоведения готовились. На метро приезжали, — тихонько сказала я Мицуо, показывая налево — на тёмный провал лестницы, ведущей к станции метро.

Мицуо помолчал некоторое время, озираясь по сторонам, потом перевёл взгляд на меня и вдруг, изменившись в лице, сказал:

— Перед тем, как покупать билеты, надо бы купить другую одежду, что ли. А то уж больно твоя матроска бросается в глаза. Магазины, наверное, ещё открыты — пойдём посмотрим.

Он направился к выходу из вокзала. Я поспешила за ним.

— Но у меня ведь всего тридцать иен! Что я на них куплю? По правде говоря, мне и на билет-то не хватит. Может, и так сойдёт?

Мицуо обернулся ко мне с вымученной улыбкой:

— Да ведь так сразу видно: девочка убежала из дому. Не волнуйся, это у тебя только тридцать иен, а у меня по сравнению с твоим запасом денег куры не клюют. Только, конечно, я имею в виду подержанную одежду — на новую-то не хватит…

Я успокоилась и согласно кивнула. Конечно, нельзя было отправляться в путешествие в моей матроске да ещё со школьным ранцем.

Мы выбрались из здания вокзала не через главный вход, а через боковые двери. Быстро стемнело, и в вечерней мгле ничего нельзя было толком рассмотреть. Какие-то чёрные мужские фигуры стояли в проулке, прислонясь к стене. Некоторые курили, сидя на корточках. Мне казалось, что все они исподтишка смотрят на меня, когда я прохожу мимо в новенькой школьной матроске. Сверху над нами тянулись через эстакаду железнодорожные пути, и, когда проходил поезд, силуэты этих мужчин, да и я сама, — все слегка подрагивали при тусклом свете оголённых электрических лампочек. Под эстакадой плавал, слегка закручиваясь, словно клубы дыма, и оседал слоями какой-то особый запах, принесённый ветром.

Совсем оробев, я правой рукой ухватилась за пояс Мицуо и шла за ним, низко опустив голову, чтобы не встретиться взглядом ни с кем из тех мужчин. Для Мицуо это место, похоже, было не в новинку: он шагал уверенно, как днём. Выйдя из-под эстакады, мы оказались перед рядами лотков-каталок со всякой всячиной. От ацетиленовых ламп поднимались чёрные струйки дыма, так что чад ел глаза. Подвыпившие мужчины и женщины прогуливались туда-сюда, иногда обнимались или ругались. Были и такие, что плакали и блевали, сидя прямо на земле. Среди продавцов у лотков было много женщин, да и дети торговали чем придётся. На одних лотках продавали выпивку и еду, на других старые журналы, ношеную одежду, подержанные принадлежности для письма, копирку, бельё, бамбуковые плетёнки и ещё бог знает что. На лотке с одёжками мирно спал маленький мальчик. Он, конечно, не продавался. Противного нищего старика, завернувшегося в газетные листы, так и хотелось пнуть ногой. Улица была вся усыпана мусором, и кое-где виднелись нищие, рывшиеся в мусорных вёдрах — должно быть, в надежде чем-нибудь поживиться. Горланили песни пьянчуги: на тротуаре в сторонке пристроился только что приехавший из деревни смуглый старик, как видно растерявшийся, не зная, куда ему податься. Сновали какие-то молодые люди со свирепыми физиономиями, в широких рубахах-алохах и в тёмных очках, которые они не снимали и в эту вечернюю пору. Какая-то девочка всё ходила по панели, приговаривая: «Не купите ли мне цветочки, мужчина?» На вид она была, может быть, и младше, чем я. Вокруг бегали грязные босоногие ребятишки в лохмотьях. Я никак не могла понять, что она здесь делает в такой поздний час.

Я вспомнила слова мамы о том, что в Синдзюку и в Уэно до сих пор есть очень опасные места и поэтому ходить туда ни в коем случае нельзя даже днём. «А уж в Сибую и в Икэбукуро тем более!» — предупреждала она меня.

Тот универмаг, где было кафе-мороженое, находился в районе Нихонбаси. Там, наверное, было безопасно. Я помнила, как мама вызывала на время из своей родной деревни девушек лет семнадцати-восемнадцати жить у нас и помогать по дому, когда братец был ещё жив. Одна из тех девушек, Суми, повадилась развлекаться по ночам. Уходила из дому в ярких, кричащих платьях и возвращалась очень поздно. Мама её за это ругала и в конце концов отослала обратно в деревню. Представляю себе, как круглолицая хорошенькая Суми расхаживала по этим ужасным улицам в своей юбчонке парашютом по последней моде, с лентами в волосах и мурлыкала под нос песенку… Тут её, наверное, и сцапал кто-нибудь из этих страшных молодчиков в тёмных очках.

Наконец Мицуо остановился, причём не у тележки на колёсах, а у какой-то хибары, внутри которой были расставлены лотки. Лавка была довольно большая. Повсюду, на трёх стенах и на лотках была развешана и разложена старая одежда — от мужских джемперов до цветных рубашонок для младенцев. Грудой были навалены заношенные джинсы, приобретённые, как видно, у американских солдат из оккупационного корпуса.

— Привет! — сказал Мицуо, обращаясь к хозяйке, и попросил, показывая на меня:

— Подбери, пожалуйста, подходящую одёжку для этой девочки. И лучше бы не женскую, а мужскую. Ну, брюки, рубашку, пиджак, шапку. И, если есть, поищи ещё пакет — положить её форму.

Я сама ничего сказать уже не могла — никто моего мнения не спрашивал. Хозяйка лавки была женщина крупная. Волосы у неё были уже седые, но, возможно оттого, что она была такая полная, её веснушчатое лицо казалось мне моложе, чем лицо моей мамы. С полминуты она рассматривала меня в тусклом свете ацетилена, потом прищёлкнула языком и проворно вытащила из кучи коричневые штаны, а за ними выцветшую зелёную рубашку. С задней стены комнаты она сняла тёмно-серый пиджак и довольно грязную кепку-бейсболку. Всё это мне напоминало какие-то трюки фокусника. Собрав в охапку тряпьё, она бросила его на подстилку в глубине комнаты и подала мне какой-то знак, мотнув подбородком. Я не поняла, что она имеет в виду, и вопросительно посмотрела на Мицуо.

— Поди примерь, — сказал он, — а то ещё будет слишком велико или мало, тогда наплачешься.

Я кивнула. Мицуо с довольным видом брал тряпки одну за другой, рассматривал и клал обратно. Мне было немножко не по себе от того, что надо было идти одной, без Мицуо, но я всё-таки пошла за прилавок. Продавщица, приподняв одной рукой занавеску примерочной кабинки, другой показала на мой школьный портфель и тихо сказала:

— А это — вот сюда.

При звуке хрипловатого голоса хозяйки я невольно посмотрела на её округлое полное лицо и только тогда поняла, о чём она. Положив на пол портфель, я сняла туфли и прошла с ней в дальнюю каморку. Там было темно, и пришлось ждать, пока глаза привыкнут. Наконец понемногу стали проступать из темноты бывшие в узле вещи. В каморке было так тесно, что, если раскинуть руки, можно было дотянуться до затянутых тканью стен. Пахло плесенью и камфарой, так что у меня сразу зачесалось в горле и в носу. В стенах и в потолке, похоже, были маленькие дыры, через которые, словно рой светляков, проникал с улицы свет газовых фонарей. Всюду были навалены кучи старой одежды, и даже с потолка свешивалось несколько халатов-юката. Действуя наполовину на ощупь, я, прежде всего, сняла свою матроску, посмотрела, где у штанов зад и где перед, и продела в брючину одну ногу, потом другую. Затем надела рубаху прямо на свою сорочку. Всё мне было велико. Застегнув все пуговицы на рубахе, я в четыре слоя подвернула рукава, а брюки по низу — в три и плотно подпоясалась ремнём. Взяв в охапку пиджак, кепку и свою матроску, я наконец вышла из каморки-примерочной. Я больше просто не могла оставаться в этом затхлом и душном помещении. Снаружи свет газовых фонарей показался мне таким ярким, что я даже нагнула голову — и услышала, как Мицуо рассмеялся:

— Ты и впрямь как фокусник — переоблачилась! Ну, давай ещё кепку примерим. А тебе идёт!

Хозяйка взяла у меня из рук груду мятой одежды, вытащила из неё пиджак и кепку и протянула мне. Мою форму-матроску она бросила в каморку.

— Нет-нет, я её заберу с собой! — крикнула я испуганно.

Я хотела было броситься за своими вещами, но хозяйка удержала меня за плечи, проронив при этом с неожиданно ласковой ухмылкой:

— Не волнуйся, девочка, я о них позабочусь.

Она закурила сигарету, а Мицуо добавил:

— Ты что, Юки! Куда же нам с таким барахлом?! Говорят тебе, пусть здесь полежит — мы потом сюда вернёмся и заберём. Этот наряд куда лучше, чем твоя неуклюжая форма!

В общем-то, он меня убедил, и я, подойдя к Мицуо поближе, тихонько спросила:

— А с портфелем как быть?

— Само собой, оставим! Не тащить же его с собой! Здесь всё будет о’кей. Спасибо, хозяйка! Скоро вернёмся!

Тут Мицуо приложил руку ко лбу, будто отдавая честь, и зашагал прочь вместе со мной.

— Счастливо! — послышалось вдогонку громкое напутствие.

Мне показалось, что хозяйка обращается именно ко мне, но может быть, она всего лишь хотела попрощаться с Мицуо.

Наверное, я была просто наивным, доверчивым ребёнком. Ни моей матроски, ни школьного ранца я так и не смогла больше вернуть. Вся эта рухлядь, которую Мицуо мне купил, стоила гроши, а деньги за мою форму и ранец он, наверное, прикарманил. Не знаю уж, сколько они могли стоить, но, наверное, иен сто. Видно, Мицуо решил, что в путешествии трат будет много, и захотел таким способом увеличить свой капитал. Потом, во время путешествия, я это почуяла — так оно и было. Но у меня ведь было своих всего тридцать иен — совсем мало для путешествия, так что я не стала больше спрашивать Мицуо насчёт этого дела. Ясно было, что никакой он не богач — так похвалялся.

Однако тогда я Мицуо безоговорочно поверила. Ведь он на последние деньги купил мне эту одежду, пусть даже ничего не стоящую рухлядь. Я была ему за это благодарна, как и той даме неопределённого возраста, что приняла на сохранение мою школьную матроску и ранец. То и другое были вещи недешёвые, причём ещё почти совсем новые. На ранце затейливыми блестящими иероглифами было выписано название школы. Форму шил на заказ по моему размеру портной, который обслуживал нашу школу. Матроска была особого покроя: с лентой, или, точнее, пышным кантом по воротнику и обшлагам рукавов. В ранце лежали учебники и тетради для тех уроков, которые у нас были в тот день, пенал и коробочка для завтраков. Все эти вещи с того самого вечера я больше в глаза не видела.

Потом мы снова отправились на вокзал Уэно. Может быть, оттого, что в чужом старье я будто преобразилась, на обратном пути я уже не тряслась, когда встречалась взглядом с людьми на улице. На вокзале, как всегда, было полно народу. Все, наверное, ждали ночных поездов. Возможно, были здесь и такие, что уже много дней провели здесь в надежде, что их кто-то встретит. Они спали на разложенных листах газет, обложившись узлами, разбросав вокруг объедки. Школьники, отправлявшиеся в дальнюю экскурсию, спали на своих рюкзаках и дорожных сумках.

Время было — начало одиннадцатого. Посмотрев расписание в середине зала, мы направились к кассе.

— Всё-таки на север, что ли, податься? — проронил Мицуо, будто разговаривая сам с собой.

Я без малейших колебаний утвердительно кивнула. Мне было всё равно, куда ехать. Только бы поскорее сесть в поезд.

— Нам в Фукусиму, места третьего класса. Один для старшеклассника, один детский, — сказал Мицуо в окошко. Потом, по требованию кассирши, показал школьное удостоверение и заплатил. «Ребёнком» была, разумеется, я. Спрятав в нагрудный карман полученные в окошке кассы билеты и отойдя от кассы, Мицуо довольным тоном изрёк:

— Вот и старое школьное удостоверение пригодилось. А ты, Юки, теперь ученица начальной школы. Не забудь, если спросят! Теперь надо решить, куда ехать-то. Билеты у нас в Фукусиму, но можем и раньше сойти, а можем и позже — хоть в Аомори на самом севере. Особой разницы нет. Тут особая премудрость нужна. Что называется, закон джунглей! Чем его у нас больше, тем лучше!

Я толком не поняла, о чём он, но согласно кивнула. Потом подвернула брючины и поправила кепку. Размер кепки мне годился, но по околышу у неё расплылось масляное пятно, так что даже пальцы становились жирными и чёрными от мазута, когда притронешься, и пахло от неё противно. Но я сама чувствовала, что если уж маскироваться всерьёз, то надо надевать и кепку, так что я решила терпеть. От одежды так и несло затхлой прелью, да ещё от неё разило табаком и ацетиленом. Присмотревшись получше, можно было увидеть, что на фалдах пиджака есть прожжённые дырки, а левый карман вовсе оторван. Штаны были усеяны разнообразными пятнами всех цветов и оттенков. Эти штаны очень странно смотрелись вместе с моими ещё новыми школьными туфлями.

Над турникетом висела белая таблица с указателем отправления поездов. Прямо перед нами выстроились несколько платформ, а внизу между ними тянулись вдаль запылённые рельсы. Мы пошли вдоль первой платформы, разыскивая посадочные места для пассажиров третьего класса. Там уже была длинная очередь. На перроне, как и в здании вокзала, сидели люди, подложив под себя газетные листы. Там и сям виднелись фигуры разносчиков дорожных пайков-бэнто с огромными коробами на верёвках за плечами. Поскольку в такой поздний час желающих купить еду было явно немного, разносчики даже не зазывали, как обычно, покупателей. Устав после долгих блужданий, мы пристроились в хвост очереди и, последовав примеру остальных ожидающих, тоже уселись на корточки. Не прошло и пяти минут, как все сидевшие на платформе разом поднялись: подошёл поезд. Обдавая нас запахом горящего угля, закопчённые вагоны катились вдоль платформы один за другим с душераздирающим скрежетом и наконец замерли, издав напоследок громкий лязг. Сразу же началась посадка. Очередь смешалась, и люди, окликая своих родных и попутчиков, шумной гурьбой наперегонки ринулись в вагон с узлами и сумками наперевес. Где-то плакал ребёнок, чья-то сумка упала и валялась без призора. Началась перебранка. Но скоро суматоха закончилась, и вагон оказался до отказа заполнен пассажирами.

— Вот ведь поганый народ! — буркнул Мицуо, не выпуская сигарету изо рта, и нарочито неторопливо — во всяком случае, мне так показалось — направился к дверям вагона. Сначала он подсадил меня на подножку, потом поднялся сам, и мы прошли внутрь вагона. Конечно, ни одного свободного места там уже не было. Мы прошли весь вагон насквозь и вышли в тамбур, а там Мицуо поставил на пол свой узел с вещами и уселся на него. В тамбур уже набилось человек десять.

— Давай, Юки, ты тоже садись да побыстрее! Вишь, какой народишко! Если будешь так возиться, вообще все места займут, придётся всю дорогу стоять! — сказал он.

Тогда я тоже положила на пол свой лиловый узелок и села на него. В узелке были только носовой платок, который я успела достать из кармана матроски, пачка бумажных салфеточек да лист газетной бумаги, который Мицуо подобрал на вокзале. Как и он, я сидела, обхватив колени руками. Передо мной в такой же позе дремала старушка. Была там ещё молодая женщина с ребёнком, в цветастой юбке и розовой кофте. Четверо мужчин с раскрасневшимися физиономиями, должно быть, уже порядком навеселе, балагурили, обмениваясь какими-то деревенскими шутками, и передавали по кругу бутылку виски. Рядом с низеньким старичком стоял парнишка в студенческой форме с наголо выбритой головой.

— Всё нормально? Если спать захочется, можешь ко мне прислониться.

— Ничего, я привыкла. Я уже так ездила с мамой к ней на родину, в деревню, — ответила я, сидя на клочке газеты в этом грязном тамбуре, после того как нас выперли из переполненного вагона.

— И где же эта деревня находится? — спросил Мицуо.

— В Кофу. Надо ехать по Центральной линии. Помню, нас тогда провожали, а меня передали в вагон с платформы через окно. Да, кажется, мы именно в Кофу ехали. Мне ещё захотелось писать, а туалета не было: пришлось родителям меня передавать с рук на руки, пока не поднесли меня к открытому окошку, потом на руках вывесили наружу и там уж сняли штанишки. Мне, наверное, было годика два. Только вправду ли так оно было? Хотя я до сих пор помню, как там, за окном, мне в попку дул холодный ветер. Так что вроде бы всё так оно и было, но не помню, чтобы мама мне потом об этом рассказывала или упоминала, когда мы вернулись домой. Думала, вот как приеду домой, сама у неё всё спрошу. Конечно, потом, когда домой вернулись, я забыла спросить.

— Да-а. А эта линия не Центральная. Она идёт на север. Хорошо бы вот так: едешь-едешь на север и приезжаешь прямо в Сибирь. Я бы тогда сколько угодно мог так сидеть, всё бы вытерпел!

Прозвучал громкий звонок — сигнал к отправлению. За ним последовал гудок паровоза, состав содрогнулся и тронулся с места. Никто из пассажиров не пытался выглянуть наружу, не печалился о разлуке.

Мицуо сделал глубокий вдох и с шумом выдохнул воздух. Он явно испытывал напряжение.

— Ну наконец-то!

— Ага, — кивнула я в ответ.

Тут мне вдруг почему-то захотелось спрыгнуть с поезда обратно на платформу и бежать назад, но было уже поздно. Что теперь будет?! Рядом со мной на этот раз была не мама — какой-то Мицуо. Кто это такой? Я совсем раскисла: по щекам у меня струились слёзы, из носу текло. Стараясь не показывать Мицуо, что со мной происходит, я уткнулась лицом в колени и закрыла глаза. А Мицуо между тем шептал мне в ухо:

— Ты, Юки, сейчас переоделась в мальчика — теперь надо тебе имя придумать. Как тебе имя Маугли? По-моему, для мальчика неплохо, а? Знаешь, кто это, да? Ну, человеческий детёныш из «Книги джунглей». А я тоже теперь буду называться по-другому — Акела. Я всегда хотел, чтобы меня так звали. Здорово, да?!

Я перестала плакать, подняла голову и спросила Мицуо:

— Имя Маугли я ещё помню, а кто такой Акела?

— Ну как же! Ты что, не помнишь Акелу?! Это же вожак волчьей стаи. Можно сказать, само воплощение Закона джунглей, такой одинокий волчище. Это он разрешил принять на воспитание в волчью стаю Маугли, человечьего детёныша. Я, конечно, не такой крутой, как Акела, но ведь я теперь за тебя, Юки, в ответе. Я теперь тебе и отец, и брат, и воспитатель. Я буду вожак, а ты будешь у меня всему учиться. Так что мы будем совсем как Акела и Маугли.

Увлечённая радостным монологом Мицуо, я тоже улыбнулась и возразила:

— Тогда уж лучше я буду удавом, мудрым удавом Каа. Мне имя Каа нравится больше, чем Маугли.

— Хм, понимаю, что ты имеешь в виду, но так не пойдёт. Надо, чтобы мы были в одной стае, иначе нельзя. Акела и Каа, правда, дружат, но в джунглях они живут по-разному и вообще один волк, а другой — змея. А мы с тобой, н-ну, вроде родичей. Если попросту, то я как бы старший брат, а ты младший. Поэтому надо, чтобы ты была Маугли.

При этих словах Мицуо сильно покраснел. Я вспомнила, что других родичей у него нет, тоже покраснела и энергично кивнула.

Поезд, идущий на север, в Аомори, набирал скорость. Мерно стучали колёса. Я привстала и посмотрела в дверное стекло. За окном ещё мелькали яркие огоньки пригородов. Усевшись опять рядом с Акелой-Мицуо, я пробормотала, зевая:

— Вот странно-то! Неужели этот поезд и всё это взаправду?

Акела, тоже зевнув, ответил:

— Да, думаю взаправду.

С той ночи мы и стали Акелой и Маугли, а если точнее — где-то около одиннадцати вечера.

3. Закон джунглей

Мир Акелы был очень прост. В то же время этот мир был настолько сложен, что у него самого голова шла кругом. В тот вечер Акела был очень доволен тем, что стал Акелой. Он чувствовал себя суровым волком-одиночкой, вожаком волчьей стаи. Он был Акелой по праву, данному Законом джунглей. Своим громогласным воем Акела созывал стаю на сбор. «Помните Закон джунглей! Будьте бдительны, волки!»

На суд Акелы был представлен голенький человеческий детёныш, лягушонок-Маугли, и волкам предстояло решить, принять ли его в стаю. На теле этого несчастного детёныша не было шерсти, и хвоста у него тоже не было. Чутьё и слух у него были в тысячу раз слабее, чем у волков. Когти и зубы тоже были слабенькие и не годились как оружие в схватке с врагом. Что хуже всего, он очень медленно рос, и спустя полгода всё ещё оставался младенцем, который даже не мог ходить. В общем, был он ни на что не пригодным, бестолковым детёнышем — даже не лягушонком, а каким-то убогим детёнышем оризии. Он был таким беспомощным, что даже мучить его не хотелось. Что уж теперь делать! Этот человечий детёныш нуждался в защите. Если разница в силе настолько велика, настоящий храбрец всегда пожалеет беспомощную козявку. Право на товарищество — самое важное право слабых. Это тоже одна из статей Закона джунглей.

Однако оставалась одна серьёзная проблема: до каких пор Акела будет сохранять своё преимущество перед Маугли. Ведь человеческий детёныш, который растёт так медленно, в десять лет начнёт овладевать особой человеческой премудростью, когда Акела уже будет старым волком с выпавшими клыками… Так что неспроста Акела-Мицуо припомнил в разговоре того, настоящего Акелу. Тот Акела погиб в бою с кровожадными рыжими псами — умер на руках у Маугли, пропев, как и подобает вожаку, свою Прощальную песню.

Акела-Мицуо по своей рассеянности принял решение, не подумав о будущем. В глубине души он, наверное, начал сомневаться, по праву ли называет себя Акелой. Но мне, как Маугли, ничего о тех сомнениях было неизвестно. Голенький человеческий детёныш Маугли целиком доверился Акеле, всем своим слабым существом отдался под его покровительство и собрался мирно заснуть. Акела-Мицуо обладал особым талантом: маленькие и слабые его любили. Эта особенность стала в нём развиваться уже к концу начальной школы. В учёбе у него особых успехов не было, но разыгрывать с малышами сценки или читать им книжки он умел как никто другой. И ещё он сам придумывал интересные истории. Например, о «ледяном человеке», который живёт в Сибири, или о злых духах, которые обитают на заброшенном кладбище, или об отце и сыне, которые летали по небу, как птицы. Воспитательницы из детского дома не зря обратили внимание на этот талант и стали поручать Акеле-Мицуо заниматься с малышами по вечерам. В течение часа в промежутке между ужином и отходом ко сну Акела-Мицуо каждый вечер применял свой талант с полной отдачей к вящей радости воспитательниц. Взамен он получил разрешение днём ходить в среднюю школу. Кроме того, ему было разрешено уже после окончания средней школы ещё год жить в детском доме. За это он должен был выполнять обязанности письмоводителя в администрации и был вечно занят. Наверное, такие поблажки были возможны только потому, что детский дом был общественный и сравнительно небольшой. Так ему удалось без особых мучений на экзаменах перейти в среднюю школу. В детском доме учеников средней школы в принципе не было. А на общих основаниях ему пришлось бы искать работу на стороне, селиться где-нибудь в общежитии по месту работы и ходить в вечернюю школу. Это больше соответствовало понятию «взрослого», и ребята обычно без колебаний следовали таким путём, уходя из детского дома. Некоторые шли работать в приюты для малолетних. Некоторые устраивались в сельские храмы. Всё это были примеры человеческого соучастия, сострадания и сочувствия. И Акела-Мицуо тоже в каком-то смысле высоко ценил человеческое сочувствие. Что ни говори, ведь в детском доме он общался в основном с женщинами и детьми.

По этой причине для Акелы-Мицуо присматривать за малышами было совсем не в тягость. Хоть я уже и окончила начальную школу, для Акелы я всё равно оставалась маленькой — как семилетний Маугли. Семилетняя девочка с короткой стрижкой, я всё так же разинув рот смотрела на двенадцатилетнего Акелу-Мицуо — рубашонка и перепачканные от гулянья штанишки, коленки в синяках. Маленький Маугли.

Под стук вагонных колёс Акела одну за другой рассказывал Маугли истории, которых у него был нескончаемый запас. А Маугли, надвинув на нос бейсбольную кепку и повернувшись к стенке, сначала слушал эти истории, но вскоре уснул, положив голову Акеле на плечо и мирно посапывая. Акела достал из своего узла хлопковый вязаный свитерок и накрыл плечи Маугли. Внутри вагона тяжело было дышать от жары и духоты, а в тамбуре, где свободно гулям ветер, было довольно зябко.

Уже после того, как Маугли уснул, Акела ещё продолжал свой рассказ о том, как тигр-людоед Шерхан похитил из деревни малютку Маугли. И о том, отчего Шерхан стал людоедом. И о родителях-волках, которые приняли Маугли в свою семью. И о наставниках Маугли — медведе Балу и чёрной пантере Багире. Обо всём этом Акела рассказывал больше для собственного удовольствия. Наконец он умолк и тихонько вздохнул:

— Ну просто Холодная спальня какая-то!

Его, конечно, уже клонило в сон. Он привык утром рано вставать, так что ложился каждый день в десять часов, но сейчас, может быть от волнения, спать не очень-то не хотелось. Поезд каждые десять минут делал остановку, так что сон разгоняли объявлявшиеся в вагоне по радио названия станций и звонки к отправлению состава. Курихаси… Кога… Названия станций все были незнакомые. Четверо сидевших рядом мужчин продолжали пить виски и вовсе не собирались угомониться. Теперь они затеяли резаться в карты, подбадривая друг друга неприятными для слуха выкриками. Слова было разобрать невозможно. Мужчины, видно, были родом из Ямагаты и говорили на тамошнем диалекте. Неожиданно много оказал ось таких пассажиров, которым приспичило в туалет. Они бесцеремонно хлопали дверями, наступали Акеле на ноги. Кто-то бежал в уборную, уже спустив штаны. Какие-то малыши выходили из уборной с голой попкой и ждали, пока мама натянет на них штанишки.

— В этой Холодной спальне не заснёшь! — бормотал себе под нос Акела. — Маугли ещё маленький, неразумный, ему всё нипочём — вот и спит себе крепким сном.

Постепенно дремота сморила и Акелу. Он закрыл глаза. Хотелось вставить в уши пробки. Поезд снова остановился на какой-то станции. На этот раз названия он не услышал. Может быть, ночной полустанок был такой маленький, что названия и вовсе не объявляли.

«Холодная спальня» — так назывались руины заброшенного города в джунглях, где обитали серые обезьяны. Акела припомнил, что когда-то в этом городе, столице царя царей, обитало множество людей со ста слонами и двадцатью тысячами лошадей. Старая белая кобра в одиночестве всё ещё продолжала стеречь царские сокровища в подвале дворца. Но серые обезьяны, конечно, о том не ведали. Они просто захватили разрушенный мёртвый город и стали в нём жить, подражая людям. При этом они радовались, что стали теперь умными, как люди. «Таких мудрых, сильных и добрых созданий, как мы, обезьяны, нигде больше в джунглях нет!» — повсюду кричали они. Однако обезьяны не знали Закона джунглей, не учили никаких его важнейших статей и соблюдать его не желали. И слова своего они не держали. Были они бесстыдные врунишки, и достойные обитатели джунглей не хотели иметь с серыми обезьянами ничего общего. Не о чем было говорить с ничтожествами, которые не знали Закона джунглей. Это было дело гордости, дело чести. В джунглях гордость ценилась выше пищи.

— Не хотел я тащить Маугли в Холодную спальню! — насупившись, бормотал Акела в полудрёме.

Как ни поверни, выходило, что это он сам как раз и не знал Закона джунглей. Если не знаешь Закона джунглей, не сможешь и жить свободно. Жить свободно — это не значит делать всё что захочется. Те, кто отталкивают других, чтобы захватить для себя место, не живут свободно. А надо сначала добыть такое место, потом посмотреть вокруг — нет ли человека, который больше тебя в нём нуждается. Вот тот, кто будет искать нуждающегося и в своих поисках даже до тамбура дойдёт, тот и есть свободный обитатель джунглей. Ведь тут, в тамбуре, есть и старики, и дети.

«Закон джунглей стар, как небеса, и потому в нём истина».

«Закон джунглей словно гигантская лиана: опутывает всех — и никто не вырвется».

Так учил Маугли медведь Балу. И ещё Балу говорил: «Джунгли велики, а детёныш мал».

Вагон мерно покачивался на ходу, понемногу убаюкивая Акелу. Но тут рядом с ним шумно шмыгнула носом, а потом расплакалась малышка на руках о матери. Может быть, ей просто хотелось пить. Девочке было на вид годика два-три. Мать, должно быть, хворала: лицо у неё было измождённое, осунувшееся. Куда она ехала? Зачем? Может быть, муж её бросил, в Токио жить стало невозможно, и вот теперь она ехала на северо-восток, в Тохоку, собираясь бросить своего ребёнка где-нибудь в горной глуши? В противоположном углу прикорнули старичок с мальчиком — на вид учеником средней школы. Оба тоже какие-то чудные. Тем и чудные, что с виду-то оба — ну совсем деревенщина. А на самом деле, может быть, это матёрый ворюга с парнишкой-напарником: когда пассажиры заснут, будут ходить по вагонам, хитроумными способами выкрадывать у спящих деньги и драгоценности. Вон та обезьянка в яркой юбке небось собирается морочить доверчивых мужиков в Тохоку, выманивать у них денежки. А те четверо пьянчуг, что режутся в цветочные карты, не иначе как торговцы живым товаром — едут в Тохоку за новой партией детишек.

Сквозняк, что продувал насквозь Холодную спальню, совсем не был похож на ласковый майский ветерок, и Акеле стало тревожно в его полудрёме. Если здесь такой холодина, какая же стужа их ждёт там, на севере, куда они направляются?! Что делать, если Маугли простудится? В Холодной спальне Акела правым плечом чувствовал тепло, исходившее от тела Маугли. Малыш Маугли, который ещё не знает забот и тревог… С отвращением вдыхая тяжкий обезьяний дух, Акела поплотнее приобнял Маугли за плечики, чтобы он не замёрз.

Поезд снова вздрогнул и остановился. Из вагона в тамбур вышли несколько пассажиров, открыли дверь и спустились на платформу. Не соблюдая правил, они даже не закрыли за собой наружную дверь. Пьяные обезьяны тоже вышли на платформу. Акела, прищурив глаза, смотрел, что делается на перроне. Пассажиры разминались и потягивались, пили воду из-под крана. Некоторые мужчины мочились с противоположного края платформы. Прямо у него перед глазами маячила табличка с названием «Уцуномия». Это название Акеле уже приходилось слышать — вроде, какая-то большая станция. Значит, поезд некоторое время здесь постоит. Ему вдруг страшно захотелось тоже выйти на платформу. Но нельзя же было будить с трудом уснувшего Маугли, да и что хорошего — подражать этим обезьянам! Он остался сидеть в своём углу. Сквозь распахнутую входную дверь в тамбур нещадно задувал ночной ветер. Кто-то из пассажиров, слишком поздно надумав, только ещё выходил наружу, кто-то уже возвращался в вагон. Он снова, прищурившись, взглянул на перрон, и взгляд его упёрся в мужчину, который снаружи заглядывал в тамбур, так что Акеле даже стало не по себе. С плеча у мужчины свешивалась верёвка, на которой он нёс тяжёлый деревянный короб. Это, наверное, был разносчик, который, несмотря на поздний час, притащил свой короб с дорожными пайками. Правда, на сей раз он не выпевал как обычно: «Бэнто-о! Чаё-ок!». Не обращая внимания на разносчика, Акела снова закрыл глаза. Ему вспомнилась Ночная песня джунглей:

Скот заперт в стойлах.

До рассвета мы свободны.

Настал час гордости и силы,

Час когтей и клыков.

Э-гей! Пусть звучит наш боевой клич!

Однако же настроение у Акелы нисколько не улучшилось. Наоборот, от песни ему почему-то стало грустно, и он глубоко вздохнул.

Тени скользят и вздохи разносятся по джунглям.

Берегись, маленький охотник! Берегись!

Кто-то там, у тебя за спиной,

затаил жаркое дыханье и тихо ступает в ночи.

Берегись, маленький охотник! Берегись!

У тебя перехватывает дыхание в горле,

сердце бешено стучит.

Берегись, маленький охотник! Берегись!

В голове у Акелы всё звучали мрачным припевом слова «Песни маленького охотника». Горло у него пересохло, на сердце было тяжело. Так и впрямь уснуть было невозможно. К тому же в пояснице начинало ломить. Он осторожно переложил с плеча голову Маугли себе на колени, поправил под собой узелок и сам тоже прилёг на пол. Так было немного удобней. Чтобы избавиться от дурных мыслей, которые не давали покоя, он принялся считать про себя. Но просто на цифрах сосредоточиться было трудно, поэтому он решил считать обезьян. Только в этом поезде их едет бесчисленное количество. Одна обезьяна, две обезьяны, три обезьяны…

Обезьян в Холодной спальне-тамбуре всё прибывало. Обезьян, которые очень кичились тем, что кое-что переняли у исчезнувших бесследно людей. Не зная ни порядка, ни правил, не помня себя от жадности, они готовы были утащить любые вещи, принадлежащие людям, какие только попадались им на глаза. Они знать не хотели ничего о доброте и благодарности, нетерпеливые и алчные. И ещё они собой очень гордились, эти обезьяны. В Холодной спальне обезьян набилось уже так много, что они вплотную придвинулись к Акеле и Маугли. Всюду ухмыляющиеся обезьяньи морды. Обезьяний запах. Вши и блохи, летящие во все стороны с обезьяньих шкур. Обезьяна в платье с пунцовой помадой на губах. Красномордые, упившиеся в стельку обезьяны. Старый обезьяний вожак с лиловой физиономией, изборождённой морщинами. Обезьяна-мать, расхаживающая туда-сюда, прижимая младенца к усохшей груди. Все вместе они стучат жёлтыми зубами. Каждая обезьяна примеряется, как бы броситься на Акелу и Маугли. Наконец, сбившись в клубок, они бросаются в атаку. Прежде чем Акела, ощерив клыки, успевает дать им отпор, обезьяны уже утащили Маугли. Они вцепились в малыша множеством лап и взбираются с ним всё выше на дерево. А их поезд тем временем мчится уже не по земле, а прямиком в небеса… Акела ведь волк — он не умеет лазить по деревьям. Не может он и сесть в поезд, чтобы на нём взлететь. Оставшемуся внизу Акеле остаётся только бранить себя за рассеянность и петь песню гнева и печали, то есть выть.

Акела и в самом деле стал тихонько скулить от горя во сне. Почему он не предупредил Маугли, что в Холодной спальне ни на одно мгновенье нельзя терять бдительности?! Стоит только обезьянам ослабить хватку, отпустить Маугли — как он кувырком полетит вниз, шлёпнется оземь и разобьётся насмерть. Этот маленький, слабый человеческий детёныш Маугли. Единственный братец, которого довелось встретить в жизни, — и вот так просто, так скоро отдать его на смерть! Малютка Маугли, доверившийся во всём ему, Акеле, обречён так бессмысленно погибнуть! А ведь его жизнь ещё даже и не начиналась!

Пока Акела продолжал свои сетования, поезд всё мчался вверх, а обезьяны скакали по нему от вагона к вагону. Сколько Акела ни задирал голову, он уже не мог рассмотреть в вышине ни обезьян, ни Маугли.

И тут Акела — всё ещё пребывая во сне — вспомнил, кто может спасти похищенного обезьянами Маугли, — скромный питон Каа. Змеи могут забираться на деревья. У серых обезьян при одном звуке имени Каа по всему телу до самого хвоста бегут мурашки, а при виде его их охватывает столбняк. Даже с обычной змеёй не слишком приятно повстречаться, а Каа — гигантский удав. Чтобы вырасти до такой длины — девять метров — потребовалось двести лет. Значит Каа — вместилище двухсотлетней мудрости. Стоило только Каа появиться в Холодной спальне, в том мёртвом городе, как обезьяны, затаив дыхание, оцепенели от ужаса, и Маугли благополучно удалось спастись. После этого Каа начал исполнять перед обезьянами свой «танец голодного брюха». Покачивая головой, он свивался в кольца, выписывал восьмёрки, треугольники и квадраты, с шипением неторопливо и безостановочно извиваясь всем своим огромным телом. А обезьяны, словно зачарованные, одна за другой сами шли к Каа в пасть, чтобы отправиться дальше к нему в брюхо. Акела видел во сне, как исчезают в пасти обезьяны, а тело Каа при этом разбухает и тяжелеет посередине. При этом тело Каа растворяется в тени мчащегося поезда. И вот уже Маугли, человеческий детёныш Маугли в мешковатых одёжках, радостно смеясь, бежит к Акеле. Он утыкается в густую шерсть у Акелы на загривке и со слезами в голосе шепчет: «Прости! Ты за меня волновался! Я теперь буду осторожен с этими обезьянами!»

«Вот бы мне уметь так, как Каа!» — с завистью думает про себя Акела, наконец-то чувствуя себя в безопасности. Ведь, наверное, чтобы истреблять без разбора этих проклятых обезьян, больших и маленьких, самцов и самок, надо быть таким, как Каа. Что делать, если мир полон обезьян! Лучше уж быть не Акелой, а Каа. Акела пожалел, что родился Акелой, а не Каа. Почему всё же ему довелось стать Акелой? Когда Акела промахнётся на охоте, ему придётся проститься со званием вожака стаи. Всех в конце концов ждёт впереди старость. Только Каа неподвластен судьбе и, наверное, может прожить ещё несколько веков. Но при всём том Акела змей недолюбливал. Позади их детского дома протекала река Тобу. Может быть, оттого иногда через двор ползли к реке ужи. Ребята находили змеиные яйца в траве. Акела был всё-таки мальчик и потому при виде этих змеиных яиц крика не поднимал, но всё тело у него цепенело, как у серых обезьян при виде Каа. Рассказывать о змеях по книжкам он ещё мог, но самому превратиться в змею ему совсем не хотелось бы. Например, в питона, который живёт до двухсот лет…

«И потом, — думает Акела сквозь сон, — не хотел бы я быть пресмыкающимся, то есть существом совсем другого рода, чем Маугли. Мы ведь родичи». Если уж не принимать во внимание «родство», то ему, Акеле, лучше быть хотя бы медведем Балу. Акела с самого начала не упускал из виду это обстоятельство. Да, добродушным пожилым медведем Балу, который любит подремать и вечно собирает свой мёд. Балу такой чувствительный: чуть что — сразу в слёзы. Он больше всех балует человеческого детёныша Маугли, добросовестно выполняет свои обязанности наставника и втолковывает ученику Закон джунглей. Да он и сам, Акела, совсем как Балу — такой же неторопливый, большой и любит цветы. Правда, он ещё не такой дородный, как Балу. Да ведь для парня в семнадцать лет тут нечем гордиться, если будешь таким толстяком. Воспитательницы в детском доме были похожи на Балу. Потому он и думал, что, хотя неплохо было бы называться Балу, а не Акела, но сам, как Акела, подобных допущений делать не мог. Но Маугли когда-нибудь всё равно увидит в нём эту сокрытую натуру Балу. Вот уж, наверное, он тогда расхохочется: «Ты, лентяй Балу!»

А тем временем поезд всё также держал путь на север, делая остановки каждые десять минут. Просыпаясь иногда от холода и тяжело сопя, Акела снова засыпал. Он чувствовал телом дыхание Маугли, и тревога постепенно покидала его, развеивалась. Так во сне он и думал о своём всю дорогу до самого утра. О Холодной спальне, о том, кем лучше быть: Акелой, Каа или Балу. О смысле «Песни маленького охотника». О том, чему надо будет научить Маугли…

Акела проснулся от громкого крика и гомона. Это объявляли название станции: «Ко-орияма, Ко-орияма!» Потом вступили разносчики провизии: «Завтраки-бэнто-о! Чай и бэнто-о!» Двери вагона были открыты, и пассажиры один за другим спускались на платформу. Кто-то, видимо, здесь выходил совсем и лез в двери с тяжёлым багажом. Небо над зданием вокзала уже посветлело, и фонари под навесом крыши были притушены. В голове у Акелы прояснилось, и он оглянулся на Маугли, который должен был спать рядом. Однако Маугли уже проснулся и теперь сидел на коленях, с жадностью посматривая на платформу. Заметив, что Акела пошевелился, Маугли состроил жалобную гримасу и попросил:

— Можно мне выйти из вагона? Я хочу пить.

Акела встал, протирая глаза, и кивнул. И девица в платье, и женщина с маленьким ребёнком, и старик с мальчиком уже куда-то испарились: то ли сошли по дороге, то ли пробрались внутрь вагона, спасаясь от холода. Спустив Маугли на платформу, Акела заглянул в вагон. Снаружи уже занимался рассвет, но в вагоне почти все пассажиры ещё спали глубоким сном.

Со скамеек там и сям свешивались торчащие руки и ноги. Какой-то омерзительный мужик с красной рожей, свернув на сторону голову, сполз в самый проход, перегораживая его. В проходе, навалившись друг на друга, стояло множество людей. Пол был усыпан мусором. С плетёных сеток по стенам свешивались рукава пиджаков и штанины брюк. Подивившись этой грязи и хаосу, Акела только прищёлкнул языком. Он успел заметить, что женщина с ребёнком из тамбура переселилась сюда и теперь дремала на сиденье. Чуть подальше сидел и знакомый старичок, а бывший при нём парнишка в школьной форме прикорнул рядом в проходе.

Акела спрыгнул на платформу и стал озираться в поисках Маугли. Тот стоял в очереди к крану с питьевой водой. Акела невольно чуть было не рассмеялся: Маугли выглядел как самый настоящий беспризорник. Может быть, только ещё не такой грязный. Лицо было бледное, а дорогие кожаные туфли совершенно не сочетались с лохмотьями и наводили на мысль о том, что парнишка просто напялил случайные штиблеты, которые где-то удалось стянуть, а теперь вот умывается как ни в чём не бывало. Маленький беспризорник Маугли зябко поёживался и рассеянно поглядывал на железнодорожные пути.

— Знаешь, похоже, в вагоне есть места. Я уж было совсем решил махнуть на это рукой, но раз есть места, лучше всё-таки сядем в вагоне, — предложил Акела.

Бледный Маугли, вздохнув, тихонько сказал:

— Да я могу и в тамбуре. Там же народу — как сельдей в бочке. Ещё подумают что-нибудь такое на мой счёт… Лучше не надо.

— Это, пожалуй, верно. А ты попробуй говорить как мальчишка — ну, погрубее, что ли. А то и впрямь странновато у тебя получается, по-девчоночьи, — также тихо посоветовал Акела.

— Ладно, попробую, — серьёзно ответил Маугли и впервые за это утро улыбнулся Акеле.

Тут Акела и сам успокоился, и его заспанное лицо тоже расплылось в улыбке.

— Значит, я Акела, а ты Маугли. Помнишь, да?

— Ага, помню, — кивнул Маугли совсем по-ребячьи и оглянулся по сторонам. — Видишь, это уже Корияма — довольно далеко мы с тобой заехали.

— Вообще-то, не так, чтобы уж очень, — поспешно ответил Акела. — До Фукусимы-то ещё не добрались. Мне кассирша сказала, что в Фукусиму прибываем около шести утра.

Маугли посмотрел на вокзальные часы, потом перевёл взгляд на ручные часики.

— A-а! Сейчас ещё только полпятого. Фукусима — это значит в префектуре Фукусима? Самый юг района Тохоку, да?

Как видно, Маугли припомнил, чему их учили на уроках географии в школе.

— Да, всё правильно, — сказал Акела. — А ты, Маугли, не проголодался? Будешь бэнто?

Маугли даже переменился в лице.

— Бэнто? А ты правда мне купишь? Ужасно есть хочется! Даже странно — вроде вчера ужин был нормальный.

— Я, честно говоря, тоже есть хочу. Ну ладно, тогда нечего воду пить. Пошли обратно в поезд — чаю купим.

Акела тут же стал высматривать на платформе разносчика и поманил к себе Маугли.

— Я так не могу! — упирался Маугли. — То есть я могу не пить, но надо хоть лицо умыть. И ещё рот прополоскать, а то самой… то есть самому противно как-то.

— Хо! Хочешь быть чистюлей?! — сделал непонимающее лицо Акела и, оставив Маугли у крана, пошёл к разносчику бэнто, заправляя в брюки рубашку.

Прозвонил звонок к отправлению. Акела и Маугли поспешно вернулись в поезд. Когда уселись на то же место в тамбуре, Акела вручил Маугли чашечку с чаем и коробочку с бэнто.

— Рано ещё: что-то никто пока завтрак не ест… Ничего, если я начну? — пробурчал Маугли, заглядывая в открытую дверь вагона.

Акела, который уже открыл крышку своей коробочки и разломил скреплённые в торце палочки для еды, беспечно ответил:

— Да ничего! Вон же, продают сейчас бэнто — значит, кто-то их сейчас должен есть!

Раздался громкий паровозный гудок, и поезд тронулся с места.

— Я сама… То есть сам… В общем, я первый раз в жизни ем настоящий покупной бэнто! Мама у меня скупится: когда в деревню ездили, она сама нам в дорогу рисовые колобки лепила.

— Честно говоря, я и сам впервые… Всегда так хотел купить и попробовать!

Оба посмотрели друг на друга, рассмеялись, а потом уткнулись в свои коробочки с ещё тёплым завтраком. Там был кусочек солёной горбуши, кусочек омлета, бурая сосисочка и кусочек квашеной редьки.

Оба с удовольствие уплетали свой бэнто.

Пить чай из керамической коричневой чашечки для них тоже было в диковинку, так что они не могли удержаться от смеха.

— Ну спасибо! Сразу всё и слопала! Но ведь после такого раннего завтрака часов в девять-десять опять есть захочется, — заметил Маугли.

На это Акела преспокойно возразил:

— Тогда ещё бэнто купим. Да сколько угодно, хоть весь день будем покупать!

— Да-а? Серьёзно?

Акела прищурился и солидно кивнул с видом богатого купца:

— Но мы ж тогда сколько можем съесть! Не объедимся?

— Вот и здорово! Маугли же маленький — ему всегда есть хочется, — радостно засмеялся Маугли в ответ. — Ага! Я настоящий обжора! Мне однажды мама приготовила рис с соусом карри — так было вкусно, что я двенадцать раз просила добавки! Ты-то пробовал рис с карри?

— А то! До отвала ел! — ухмыльнулся Акела. — Только насчёт двенадцати раз — это ты загибаешь. Я, например, могу раза три добавки попросить — и баста.

— Да правда же! Я считала! Даже сама удивилась — как сейчас помню. Я тогда была в третьем классе.

Маугли в упор посмотрел на Акелу. Белки глаз у него были красноватые — наверное, от недосыпа.

— Приснилось это тебе!

— Нет же, я правду говорю! Почему ты мне не веришь?!

Акела недоверчиво поскрёб пятернёй голову — посыпалась белая перхоть.

— Говорят тебе, двенадцать раз! Правда же! — сердито пробормотал Маугли, обхватив колени и уткнувшись в них подбородком. — Ну правда же!

Их поезд всё катился и катился, постукивая колёсами, делая остановки на маленьких станциях и полустанках. Постепенно вагон наполнился светом утреннего солнца, и пассажиры оживлённо зашевелились на своих местах. Выстроилась очередь в туалет. Кто-то тащил к выходу громоздкий багаж, кто-то входил на очередной станции и занимал места ушедших. Акеле пришлось поджать ноги, чтобы их не отдавили. Четверо пьяных обезьян дружно храпели в тамбуре, привалившись друг к дружке. У одного текли изо рта слюни. От этой неряшливой кучи спящих в тамбуре стало ещё теснее, так что Акеле и Маугли пришлось совсем съёжиться. Зрелище было мерзкое. В углу напротив старуха с узлом, сидевшая на коленях, постелив на пол кусок газеты, закуривала сигарету. Эта была на вид бывалая путешественница. Из вагона донёсся плач проснувшегося младенца. За окном показались горы. «До чего же красивы горы под лучами утреннего солнца!» — сказал кто-то.

При этих словах Акела поднялся и выглянул в окошко тамбура. Там и впрямь вроде бы маячили горы. Правда, какие-то низкие, невзрачные, иссиня-чёрного цвета. Вдоль путей бежала прозрачная речка. Акела перешёл к входной двери вагона на другой стороне тамбура, глянул в окно — и охнул. В золотистых лучах рассветного солнца, пронзая голубизну небес, вздымались ввысь контуры настоящих гор. Между освещённой частью и затенённой проходила чёткая граница, словно линия, по которой надо загибать бумажную игрушку-оригами. На самом гребне белело совсем небольшое снежное пятно. Зелень деревьев отсвечивала глянцем. Акелу пробрала дрожь восторга — таких гор ему ещё никогда видеть не приходилось. У него перехватило дыхание, и к горлу подкатил комок. Это были совсем не такие горы, как показывают в кино.

Полюбовавшись ещё немного, Акела решил, что надо бы показать горы Маугли, и обернулся. Маугли, похоже, ещё спал, уткнув голову в колени. Внизу, у Акелы под ногами, сидела старуха и дымила как ни в чём не бывало. Он подошёл к Маугли и тронул его за плечо.

— Слышь, там горы видны. Пойди посмотри!

Маугли поднял голову. Он, похоже, и не спал. На лбу — в том месте, куда упирались колени, — было красное пятно. Не обращая внимания на взволнованного Акелу, он проронил, будто разговаривая сам с собой:

— Я возвращаюсь назад, в Токио.

Акела от неожиданности не нашёл что сказать и просто уселся рядом с Маугли. А тот, уставившись в свои колени, продолжал:

— Если сейчас поехать обратно, я ещё успею днём в школу. Мне влетит за прогул!

— Ты что же, прямо вот так и поедешь обратно?!

Маугли кивнул с отстранённым видом.

— Что все подумают, если я не приду в школу? Нехорошо получается: все учатся, а я развлекаюсь.

Нос и уши у Маугли были ещё маленькие, ребячьи. Акеле захотелось надрать ему уши и потянуть за нос. Вместо этого он больно дёрнул себя за мочку левого уха — «счастливого уха», которым он гордился,[5] — и сказал:

— Вот дурочка!

Маугли повернулся к Акеле. Его маленький носик покраснел, когда он ответил:

— Я не дурочка! Не Тон-тян — я всё могу! Само собой, я не такая ненормальная, как Тон-тян! А мама будет ужасно сердиться. Хоть Тон-тян и умер, а она всё равно всегда сердится… Это ты дурак! Лучше бы учился как следует!

Под глазами у Маугли были красноватые крути, в глазах стояли слёзы. Акела продолжал тянуть себя за мочку уха.

— Тон-тян — это твой братишка, да? У него что, с головой было не всё в порядке?

Маугли кивнул, и по щеке у него покатилась слеза.

— Ну-ну… Но ведь мы ж ещё никуда не приехали — нельзя же вот так ни с того ни с сего поворачивать обратно! Не забывая, что я всё-таки тебе купил билет. Что уж ты, Маугли, так любишь школу?

Утирая глаза обеими руками, Маугли отрицательно покачал головой из стороны в сторону. При этом волосы у него слегка задевали щёки, на которых в ярком свете виднелся чуть заметный пушок.

— «Мы с тобой одной крови, ты и я!» Так они друг другу говорили там, в джунглях. Хорошие слова, правда? Вот мы и отправились в это путешествие, чтобы тоже так друг к другу обращаться. Правда ведь? Это ведь важнее, чем какая-то школа! Разве не так?

Акела нерешительно приобнял Маугли за плечи. Ладони его ощущали только хлипкие детские косточки. Старуха, которая с противоположного конца тамбура, слушала весь их разговор. Акела вдруг спохватился и с подозрением посмотрел в её сторону. Старуха с яркой жёлтой нейлоновой косынкой, повязанной на шею под воротником, с заспанным, помятым лицом, после сигареты принялась жевать рисовый колобок, который она извлекла откуда-то из своих запасов. Акела понизил голос и стал шептать на ухо Маугли:

— Если подальше заехать на север, там, наверное, сакура ещё цветёт. Она там такого яркого цвета! Как все деревья зацветут — аж голова кружится! Красота! И сурепка сейчас, наверное, в полях цветёт. И астрагал тоже. И бабочки кругом порхают. И птицы разные редкие, которых мы и не видали, в небе щебечут. И коровы там всякие, и лошади, и козы, и зайцы, и лисы, и медведи. Может, и слоны попадаются. Не знаю, может, там и пантеры есть.

Маугли захихикал, будто ему было щекотно:

— В Японии пантеры и слоны не водятся!

— Как знать… По крайней мере в доисторические времена у нас тут водился слон Наумана.

— Но сейчас-то слонов уже нету! И пантер нет! Никогда ничего такого не слышала!

— Ну и что! Это ещё не доказывает, что в Японии нет ни одного слона и ни одной чёрной пантеры. Да, а ещё ведь есть горы! Вон из того окна видны горы! Ты встань, взгляни! То ли ещё будет! Скоро такие горы пойдут! Ух какие горы! Я прямо оторваться не мог.

Акела встал и легонько потянул Маугли за плечи вверх. Маугли, к которому уже вернулось хорошее настроение, сам встал и подошёл к окну на противоположной стороне тамбура. Прошло всего несколько минут, но горы теперь выглядели уже по-другому. Одна гора придвинулись совсем близко и будто бы выросли на глазах, блистая зеленью в ярких лучах. Небо тоже стало ещё прозрачней. От величественной горы, озарённой утренним солнцем, исходило торжественное сиянье, будто там и впрямь обитали боги, которые сейчас наблюдали за ними.

— Только чтобы такое увидеть, стоило уехать из Токио! Эх, папаша мой не дожил, а жить-то хорошо! — тихонько сказал Акела, обращаясь к Маугли.

— Да, в Токио таких гор нет. А что это за гора? Знаменитая какая-нибудь?

— Ну… Наверное, очень знаменитая… Но я никаких других гор, кроме Фудзи, вообще-то не знаю.

Вдруг откуда-то снизу, у них из-под ног, донёсся тихий, но отчётливый голос:

— Это гора Адатара.

Акела и Маугли удивлённо отпрянули от окна, посмотрели вниз. Старуха с рисовым колобком в руке сердито уставилась на них.

— Совсем, видать, ничего не знаете!

— А, вы про это… Да уж вот… — замявшись, промямлил Акела и, слегка приобняв Маугли, поспешил вернуться с ним на прежнее место в углу тамбура и прошептал:

— Пошли лучше в вагон.

Подхватив свои вещи и узелок Маугли, он открыл дверь в вагон, пропустил вперёд Маугли, потом зашёл сам и прикрыл за собой дверь. При этом он с досадой обронил:

— Ну что за старуха!

Маугли расхохотался.

— Гора Адатара! Бабка, небось, ею очень гордится. А мы даже названия не знаем — вот она и рассердилась.

— Я, вроде, и не слыхал такого названия — Адатара.

— Можешь у старухи поподробней расспросить! — продолжая хохотать, заметил Маугли.

Поезд снова остановился. Хотя не было ещё и шести часов утра, но, по мере того как за окнами становилось всё светлее, в вагоне становилось всё оживлённее, почти как днём. Множество пассажиров входили и выходили на каждой остановке. Зашли в вагон крестьянки в сапогах и рабочих шароварах с какой-то громоздкой поклажей на плечах, за ними мужики, навьюченные каждый двумя-тремя жестяными ящиками. От ящиков за версту несло рыбьим духом. Акела с Маугли, конечно, понятия не имели, где была поймана эта рыба и куда её везут. Да им было и не до того. Освободившийся было вагон снова быстро заполнялся пассажирами, и они должны были обеспечить себе жизненное пространство.

— Пройдём-ка поглубже — там вроде ещё можно сесть. Что мы, зря, что ли, за билет платили? Если можно сесть, давай сядем! — сказал Акела и двинулся вперёд по проходу.

Теперь весь проход был занят бабами с заплечными коробами, которые пристроились рядом с рыбаками. Кое-кто в вагоне ещё спал, не обращая внимания на возню. Дремали на сиденьях старик с мальчиком, которых они видели в тамбуре; спала, склонившись над ребёнком, та самая женщина, что сначала сидела с ними. В самом центре вагона Акела остановился.

— Я покараулю, а ты, Маугли, садись здесь на пол и спи. Скоро уж приедем в Фукусиму. Там-то уж все только и будут входить-выходить. Тогда и сядем.

Маугли, посмотрев на ручные часы, сказал:

— До шести ещё сорок минут. Времени полно. Надо же, как рано встали! Поэтому так спать хочется!

— Ну вот и спи! Как место где-нибудь освободится, я тебя кликну.

При этих словах сидевшая рядом на сиденье молодая женщина стала с удвоенным вниманием листать какой-то театральный журнал. Маугли послушно опустился на пол и прислонился головой к школьным брюкам Акелы. По другую сторону от его ботинок валялась скомканная газета, вся в коричневых подтёках. Прямо перед лицом у Маугли красовался короб с овощами, справа, сжавшись в комок, спал пожилой лысый мужчина.

Прогноз Акелы оправдался. В Фукусиме, когда места освободились, он позвал Маугли и сам плюхнулся на сиденье. Маугли уселся рядом.

— Уф! На сиденье-то совсем другое дело!

Маугли, которому ужасно хотелось спать, ничего не отвечая, смотрел в окно. Там на перроне виднелась большая надпись «Фукусима». Он посмотрел на ручные часы. Ещё не было шести. Тут, спохватившись, будто вспомнив о чём-то, Маугли отстегнул свои часики и сказал:

— Вот, Акела. Ты их лучше держи пока у себя.

— Да как-то… Хотя ладно, давай, что ли!

Полюбовавшись маленькими женскими часиками на красном кожаном ремешке, Акела опустил их в нагрудный карман рубашки и прошептал на ухо Маугли:

— А те-то бабы с коробами почти все здесь сошли. Я думал, они дальше поедут.

— Ага.

Маугли потёр глаза и широко зевнул, прикрыв рот рукой. На глаза навернулись слёзы. Он снова потёр веки. За окном, на перроне, было шумно и людно. То и дело звучали объявления о прибытии и отходе поездов, смешиваясь с голосами разносчиков бэнто и выкриками продавцов газет. Акела нагнулся и сгрёб в сторону коробкой от бэнто валявшиеся под ногами смятые газетные листы, обёртки от сластей, корки мандаринов, скорлупу от каштанов и запихнул весь мусор под своё сиденье. По проходу текла струйка вонючего рыбного супа, но с этим уж ничего нельзя было поделать.

— Ох уж эти обезьяны! Гадят везде, — буркнул Акела.

— Какие обезьяны? — шёпотом спросил Маугли, глядя в пол.

— Блюдите чистоту! Лоснящаяся шерсть говорит о силе охотника! — прошептал в ответ Акела.

— Ты об этих?..

— Эти грязные обезьяны, которые везде сорят! Они не охотники! Как же много на свете обезьян! Будь осторожен, Маугли!

Маугли тихонько засмеялся.

— Ага, вон, и там, и там — везде обезьяны. Но мыто ведь не обезьяны, правда?!

— Ну да! «Доброй охоты всем, кто соблюдает Закон!» Так можно и о нас сказать.

В этот момент поезд сильно тряхнуло, стукнулись друг о друга чемоданы на полках. Акела и Маугли посмотрели друг на друга, потом на других пассажиров. Никто не проявлял признаков беспокойства. Акела, слегка пожав плечами, прошептал:

— Только-только сели нормально. Давай уж проедем подальше на север. Всё равно, если сейчас спрыгнуть с поезда, даже поесть будет негде — все ларьки ещё закрыты.

Маугли кивнул и стал смотреть в окно. Там было написано: «Фукусима — следующая Сасакино». На платформе кое-кто ел гречневую лапшу. Где-то продавец громко зазывал попробовать «радийные» пампушки. Маугли не понял, что это за пампушки, и уже хотел было спросить Акелу, но решил, что и тот, скорее всего, не знает, — и не стал. По платформе пробежало несколько железнодорожных служащих в фуражках… Старичок с рюкзаком за плечами отвешивал прощальные поклоны пожилой женщине, державшей за руку ребёнка. Тот вертел в руках и полизывал голову облупленного пупса. Обезьяны! Все обезьяны! Если так настроиться, все вокруг действительно выглядят как обезьяны. Маугли снова не мог удержаться от смеха.

Пронзительно прозвенел звонок к отправлению. Люди на платформе засуетились, побежали к вагонам.

— Доброй охоты всем, кто соблюдает Закон! — прошептал про себя Маугли и глянул на Акелу, сидевшего рядом.

Тот уже дремал, сложив руки на груди. «Так какой же Закон — Закон джунглей?» — хотел спросить у Акелы Маугли, но решил пока не спрашивать ни о чём.

Раздался паровозный гудок, и состав покатил дальше на северо-восток. Стоявшие в проходе женщины шумно переговаривались. Одна была молодая крестьянка в рабочих шароварах, другая с ребёнком за плечами и ещё одна постарше. С громким смехом они перемывали косточки каким-то общим знакомым, но разобрать слова было почти невозможно. Напротив Маугли и Акелы сидел мужчина в толстом зимнем пальто, а рядом с ним — женщина в летах, одетая в скромное, неброское кимоно. У мужчины на коленях лежал кожаный портфель, и он усердно проверял какие-то тетрадки. Может быть, школьный учитель? Маугли стало немного не по себе. Женщина, должно быть, чтобы убить время, достала моток тёмно-синей шерсти и начала что-то вязать. Наверное, свитер. Моток помещался у неё в пакете на коленях. Женщина иногда запускала в пакет руку и разматывала нитку. Маугли вспомнилась мама, и он закрыл глаза. Он пониже надвинул на глаза бейсбольную кепку, отвернулся к окну и приготовился спать.

Спустя немного времени перед мысленным взором Маугли медленным шагом прошла процессия слонов. Рядом трусила чёрная пантера. Прозвучал голос Акелы: «Много статей есть в Законе джунглей! Доброй охоты тем, кто соблюдает закон!» Маугли услышал и свой собственный голосок, тонкий, как комариный писк, повторяющий заученные в школе слова:

— Хлеб наш насущный даждь нам днесь! Грехи наши ныне отпущаеши!

Птицы с ярким оперением распевали, порхая в небе. Под деревьями разлёгся огромный питон.

— Блюдите чистоту! Лоснящаяся шерсть говорит о силе охотника! У обезьян шерсть грязная и свалявшаяся.

Серый волк приблизился к Маугли. Синие, жёлтые, красные, зелёные бабочки порхали вокруг. Маугли протянул руку и коснулся пальцами волчьей шерсти. Шерсть была густая, приятная на ощупь. Избави нас от соблазна! Маугли потрогал своё тело и обнаружил, что оно покрыто шерстью. Шерсть на голове, на шее, на руках и на ногах. Правда, шерсть была ещё не очень длинная и лоснящаяся. Наверное, настоящая шкура появится, когда он станет взрослым.

Снова прозвучал паровозный гудок. Поезд приостановился и почти сразу же снова тронулся. Маугли во сне ещё раз проводил взглядом процессию слонов. Блестели белые бивни, покачивались длинные хоботы. Слоновый клич разносился по округе, примешиваясь к паровозному гудку. Рядом, распустив веером хвост, вышагивал павлин. Подоспела стая волков и завыла, подняв морды к небесам. Их пышная шерсть серебрилась на солнце. А среди волков в центре стаи примостился маленький голый человеческий детёныш. Не успел Маугли побыть человеческим детёнышем, как вдруг волчья стая исчезла, а с ней и павлины, и процессия слонов. Вместо них появился силуэт мужчины, закутанного в дырявое одеяло. Силуэт приближался к голенькому мальчику. Засмеявшись, мальчик поднялся и ухватил мужчину за руку. Мужчина с длинными, свалявшимися, как солома, волосами — отец мальчика. Может быть, в их чертах и можно найти сходство, но трудно рассмотреть, потому что у отца волосы свисают на лицо. Вот отец и сын молча идут рядом. А вокруг полумрак — словно под сводами рощицы возле синтоистского святилища. В ряд стоят розовые бумажные фонари. Мать Маугли зовёт своих детей: «Юкико! Тон-тян! Упаси нас от искушения!»

Фигуры отца и сына вдруг исчезли из виду. Голос матери продолжает звучать: «Мы с тобой одной крови, ты и я!» Фигура Тон-тяна, ещё совсем маленького, появляется на дереве сакуры. Он машет рукой маме, но та не замечает. Пока она бродит по саду, всё вокруг меняется: распускаются бесчисленные алые канны, за ними сальвия. Мать присаживается на деревянную веранду дома и со вздохом принимается за вязанье. Три спицы мелькают у неё в руках. Понемногу проявляются очертания свитерка для Тон-тяна. Нить зелёного цвета. Клубок упал с веранды и укатился в сад, но мама этого не замечает. Меж алых цветов в саду ползает гигантский питон и бесшумно прогуливаются серые волки. Но мама ничего не замечает. Тон-тян устал махать рукой, упал с сакуры и грохнулся оземь так, что голова у него раскололась пополам. Но мама ничего не замечает. «Юкико, помоги-ка мне сматывать нитку в клубок», — зовёт она, доставая моток ниток карминового цвета. «Закон джунглей велик! Доброй охоты всем, кто соблюдает Закон джунглей!» Звучат голоса серафимов небесных: «Глориа ин эксэльсиус део!» В саду воют волки. Горят глаза у питона… Мы с вами одной крови… Танто муэрго сакрамэнтум…

— Позвольте ваши билеты!

При этих словах Маугли проснулся. Рядом Акела, достав из-за пазухи два билета, протягивал их кондуктору. За окном было темно. В чёрном стекле видно было только собственное отраженье. Маугли было подумал, что ещё ночь, но тут заметил, что поезд просто едет через тоннель. Клубы дыма окутали состав, и в вагоне запахло сажей.

Послышался голос Акелы:

— Мы вообще-то собирались сойти в Фукусиме, но братишка устал очень, не захотел выходить, так что я решил ехать прямиком в Ямагату. Там нас бабушка ждёт. Она ногу сломала. А мама очень занята, всё время на работе. A-а, вперёд-назад… знаю, конечно. Я сколько раз бывал в Ямагате! И братишке объясню. Значит, когда проедем через перевал, состав потащит электрический тепловоз, да? Ага, спасибо большое! Братишка тоже любит по железной дороге кататься. Всё говорит, что хочет машинистом стать.

Когда кондуктор перешёл к другому ряду, Маугли посмотрел на Акелу и показал язык. Акела, не желая привлекать внимание пассажиров, никак на это не отреагировал и с серьёзным видом обратился к Маугли. Тем временем поезд, только выбравшийся из одного тоннеля, нырнул в следующий.

— Что, проснулся? Я взял билеты до Ямагаты, так что можно не беспокоиться. Понял, о чём кондуктор говорил? Сейчас начнётся подъём. Раньше целых три паровоза вместе тащили состав, а теперь, значит, кондуктор сказал, вместо этого электрический тепловоз подсоединяют и он один тянет понемножку таким особым способом: чуть назад — и снова поехал вперёд. Понятно?

Маугли, словно преобразившись в младшего братца из начальной школы, в тон ему серьёзно ответил:

— Ну да, хотя и не совсем. Вот он сейчас и ползёт в гору еле-еле. Прямо как в той песенке: «В горку, в горку помаленьку…»

— Во, опять тоннель. Надо же, сколько здесь тоннелей!

— Под самой горой проезжаем… — обронил Маугли, зевнув.

Акела тоже широко, изо всей мочи зевнул и смахнул левой рукой навернувшиеся на глаза слёзы.

— Что, мамка-то ваша из Ямагаты будет? — послышался женский голос у них над головами.

Обернувшись, они увидели женщину с малышом за плечами, скалившую в улыбке металлические зубы.

Глянув на Маугли, Акела неторопливо ответил:

— Да нет, и мама, и мы сами из Токио. Бабушка тоже раньше с нами в Токио жила, а потом так получилось, что в Ямагату переехала, к дядьям.

— Вон оно что! Эк вы далече собрались-то! — заметила её соседка.

Опасаясь, что беседа зайдёт слишком далеко, Акела нарочно зевнул во весь рот. За ним и Маугли, немного смущаясь, тоже зевнул. Поезд снова нырнул в очередной тоннель.

— Ох, до чего спать охота! Прямо глаза закрываются, — пробормотал Акела и закрыл глаза, на всякий случай ещё раз зевнув и устроившись поудобней на сиденье.

Маугли тоже постарался поскорее задремать, положив голову Акеле на плечо. Женщины в проходе, не решаясь будить спящих детей, стали о чём-то болтать между собой. Быстро подружившись, они лопотали без умолку. Речь их на местном диалекте разобрать было трудно, однако ясно было, что все трое работают где-то в гостиницах на горячих источниках. Болтали они о том, что приезжие из Токио обычно не очень-то пьют, что среди них много бывает мрачных и молчаливых гостей. Постепенно, убаюканные этими разговорами, Акела и Маугли успокоились и в самом деле крепко заснули. Ведь они и вправду хотели спать. Стоило только закрыть глаза, как их тотчас же охватывала дремота.

«Беда, когда обезьяны хотят слишком много разузнать», — подумал сквозь сон Акела и скривил лицо в гримасе, слегка прищёлкнув языком. Волосы Маугли свешивались Акеле на шею. Обезьянам человеческих забот не понять. Слишком они незамысловаты, деликатности никакой в них нет. Везде эти обезьяны. Но чем дальше уезжаешь от большого города в глушь, тем, наверное, обезьяны становятся настырнее. Всё-то им надо у людей расспросить, выведать. Потом возьмут да и начнут сомневаться, а там, глядишь, и в полицию донесут.

«Что-то уж больно странные ребята, на братьев вроде бы и не похожи. Да к тому же ещё младший вовсе и не мальчик, а девочка!» Как же им выбраться из Холодной спальни?! Снова вспомнилась «Песня маленького охотника»:

«Проворно бежит чья-то тень по траве, и прячется, и залегает, тебя она подстерегает…» Вот слышится чей-то шелестящий шёпот — всё настойчивей звучит он то ближе, то дальше. «Берегись, маленький охотник! Опасность!»

Во сне Акела мысленно перенёсся на родное городское кладбище. В ту пору он не чувствовал никакой «опасности». Наверное, потому что был слишком мал, ничего не боялся. А ведь то было место, где покоились человеческие останки. Были на кладбище и люди, ушедшие из жизни по своей воле, — как отец Маугли. Были и такие, что походили на живых мертвецов — не жили, а пресмыкались. Да и его, Акелы, отец не был исключением. Однако же не было там этого гнетущего ощущения «опасности», не звучал в ушах снова и снова этот настойчивый шёпот. Слышались только шум ветра в деревьях, птичий щебет, плач младенца да собачий лай. Там действовал Закон джунглей. Потому, должно быть, и не могла приблизиться к нему тень «опасности». Кому суждено было умереть, умирал. Кому суждено было жить, жил. Мир был прост и безмолвен. Наверное, если бы отец не умер первым, Акела умер бы вместо него. Но Акела выжил, и больше он туда вернуться не мог. Его рваное и дырявое одеяло выбросили на помойку. То старое казарменное американское одеяло, что ему выдали взамен в приюте, так противно пахло, что, стоило в него завернуться, как начинал болеть живот. Акела даже застонал, но ребятам он никак не мог объяснить почему. Вероятно, боялся, как бы и это не забрали.

Перед мысленным взором Акелы прошли лица тех ребят. Были среди них и хорошие мальчишки, но попадались и сорванцы, с которыми ладить было просто невозможно. Однако же все росли и воспитывались вместе, так что жили вроде бы одной семьёй. Да, вроде бы семьёй. Только, наверное, так казалось, потому что Акела в то время ещё не слишком задумывался о настоящей своей семье.

В детском доме тоже был свой Закон джунглей, но не такой, как на кладбище. В шесть часов подъём, в семь завтрак. После подъёма сложить и убрать футон. Дежурство по кухне, общая уборка, зарядка под радио. Потом в школу и обратно. По дороге никуда не заходить. Книги у всех общие, так что прятать свою нельзя. За столом есть что дают, не привередничать. Хорошенько мыть шею и подмываться… Приятели, у которых когда-то была своя семья, говорили, что везде так, где только есть взрослые. Да взять хотя бы Маугли — небось не побежал бы так сразу за Акелой, если бы ему дома с мамой было бы уж очень хорошо.

Акеле захотелось порасспросить Маугли об этом. Но ничего не выйдет. Хоть они и перешли из тамбура в вагон, хоть Маугли и прижимается к нему всем телом, но Холодная спальня теплее так и не стала.

В детском доме тоже не было тепла. Из пяти воспитательниц трое были по-настоящему добры к детям. Акела отчётливо видел во сне их морщинистые лица. У него не было к воспитательницам никаких претензий. И пожилой чете, которая заведовала детским домом, он вполне доверял. Они потеряли своих детей во время бомбёжек и теперь воспитывали чужих. Об их добросердечии и душевности в обращении с воспитанниками даже писали в газетах. Когда Акела был совсем ещё малышом, заведующая иногда укладывала его на ночь рядом с собой. Он тогда, хоть и был очень слаб, но всё время по привычке порывался среди ночи встать и выбраться на улицу — так что его приходилось удерживать. Позже, когда он подрос и стал помогать заведующей вести бухгалтерию, он понял, какой нелёгкой была работа у воспитателей. Их «батюшка» и «матушка», как и пять воспитательниц, влачили жизнь в бедности, трудах и заботах, чтобы прокормить своих питомцев, — все со своими маленькими радостями, печалями и огорчениями. Почему же всё-таки детский дом не стал для него «Тёплой спальней»?

Акела вспомнил, как пять лет назад однажды посетил семью Маугли. Там в маленьком доме в самой глубине дальнего закоулка за стеклянной дверью с трещинкой в прихожей виднелись чумазые фигурки детишек. У матери было измождённое, осунувшееся лицо, на котором не мелькало и тени улыбки. По щекам пролегли глубокие морщины. При взгляде на её лицо было сразу видно, что у этой женщины нет и не было никаких радостей в жизни. Мать Акелы, которую он не помнил, наверное, была куда приветливее и добрее. Был ещё отец, с которым они жили на кладбище. Конечно, Акела уже не помнил, какая у него была улыбка и вообще как он выглядел. Отец, который уже провёл в блужданиях по свету полжизни, никогда даже не заговаривал с Акелой. Однако же при этом и не бросал его. Если ему доводилось поймать птицу, он делился с сыном.

И мать Маугли, и отец Акелы — хоть и родные по крови — не были ласковы со своими детьми. Для них дети были где-то на втором плане. Они в одиночку стенали, слали проклятия, ненавидели обезьян вокруг себя.

Может быть, Холодная спальня и была холодной, потому что у них не было ненависти к обезьянам?

Акела шумно выдохнул через нос. Мысли его теперь потекли в другом направлении. Он стал воображать ту семью, о которой наврал местным бабам из Ямагаты. Думать об этом было приятно. Ну, их токийский дом — это, конечно, тот самый дом, где живёт Маугли с мамой. Домишко неказистый, но довольно большой, и садик при нём есть. И ещё собака. Раньше и бабушка там жила, а теперь вот перебралась в Ямагату. А в Ямагате у них дядя. Наверное, старший брат мамы. Чем же он занимается? Если мама школьная учительница, то и дядя, наверное, может быть учителем. Значит, учитель истории? Или, допустим, преподаёт естествознание. Он иногда приезжает в Токио. Привозит кучу подарков. А какие могут быть подарки из Ямагаты? Что-то ничего в голову не приходит. Дядя, когда приезжает в Токио, спит у них в доме на втором этаже. Туда, наверх, ведёт лестница прямо из тёмной прихожей. Он действительно приметил там, в углу, лестницу пять лет назад. Если из прихожей идти прямо по коридору, будет комната, где спят мама и дети. Так, наверное? В таких домах комнаты обычно заранее распределяются по своему расположению. Мама спит посередине, а справа и слева от неё на футонах — Маугли и Акела. Правда, сейчас Акела уже большой — спать рядом с мамой как-то уже неловко. Ему в семнадцать лет больше пристало спать рядом с дядей в комнате на втором этаже. Вот Акела поднимается по лестнице наверх. Там есть маленькое окошко. Из него видно речку Добу. По ночам речка серебрится под луной. Направо тянется коридор. Из него четыре двери. На стенах детские рисунки. Окно в коридоре закрыто бумажной шторой, расписанной акварелями. Мрачная такая штора, и краски выцвели, но чистая.

Теперь Акела поднимается по знакомой лестнице на второй этаж в своём детском доме. Находит свою комнату. В ней уже есть несколько человек. Из четырёх двухэтажных кроватей одна верхняя койка принадлежит ему. Он садится на нижнюю. Знакомый запах щекочет ноздри — запах сухих листьев. Не такой, как на кладбище, но есть что-то общее.

Кладбищенские запахи. Запах камней. Запах прелых листьев. Во сне Акела вспоминает, как он жил на кладбище. Над головой шелестит листва. Вокруг выстроились могильные камни. Ворохи сухих листьев. Дует ветер. Щебечут птицы. Скуля, пробегают бродячие собаки. Там где-то в укромном уголке ждут четырёхлетнего малыша отец и одеяло. Отец давно спит, не думая о сыне. Одеяло дырявое, рваное, грязное и кусачее.

Четырёхлетний Акела смеётся, заслышав птичье пение, вдыхает запах камней, разбрасывает вокруг сухие листья. Он хохочет, хотя ничего нет вокруг, что бы порадовало и приласкало человеческого детёныша на этом огромном холодном кладбище.

4. Охотник-чужестранец

Акела проснулся от звука репродуктора и от того, что его трепали по плечу.

— Ямагата уже! Вам вроде здесь выходить!

Сидевший напротив мужчина, придерживая свой портфель, заглядывал Акеле в лицо. Удостоверившись, что Акела открыл глаза, мужчина сам поспешил спрыгнуть с поезда. Между двумя столбами на платформе красовалась белая вывеска «Ямагата». По радио передавали, куда идти на пересадку. Пока Акела соображал, что за место Ямагата и что они там забыли, ему вспомнилось, как он наплёл про бабушку. Все вокруг слышали его россказни, и оставаться далее в вагоне означало навлечь на себя подозрения пассажиров — надо было выходить. Вообще-то «Ямагата» у него тогда сорвалась с языка совершенно случайно. Ругая себя за глупость, Акела вскочил, потянув за руку мирно спавшего рядом Маугли.

— Приехали! Ямагата! Выходим быстро! — нарочито громко сказал он, чтобы все вокруг слышали, и рванулся к двери тамбура, таща за собой полусонного Маугли.

Только вывалившись вслед за Акелой на платформу, Маугли окончательно проснулся от холода и, открыв глаза, пробормотал:

— Что, это Ямагата?

Акела остановился и кивнул в ответ:

— Вроде бы. Я сам спал, даже не заметил, как приехали. Сосед меня разбудил… Ну вот, пришлось выйти. Ладно, раз уж приехали, пошли в город — перекусим.

— Неужели правда Ямагата? Даже не верится. Это же страшно далеко! — воскликнул Маугли тонким девичьим голоском с гримасой изумления. Пока спал, он успел снова превратиться в девочку. Не только голос, но и выражение лица, и жесты, и все повадки опять были женственные. А может быть, Акеле просто так казалось, потому что он сам ещё не очнулся от сна.

Шагая в толпе пассажиров к выходу, Акела прошептал на ухо Маугли:

— Не забывай: ты всё ещё Маугли! Мы с тобой одной крови, ты и я!

Маугли, надвинув на глаза кепку, ответил с усмешкой:

— Нуда! Ведь у нас же тут, в Ямагате, бабушка живёт. Она ещё ногу сломала! А мы за неё беспокоимся — вот приехали из Токио проведать старушку.

— Ага, вроде того, — согласился Акела и внимательно посмотрел на Маугли.

Круглая мордашка с мягкими чертами порозовела на холодке. Такое лицо бывает у малышей с утра, когда они только просыпаются. Может быть, от этих розовых щёчек Маугли и смотрелся как девочка. Правая щека была краснее левой, и на ней ещё видна была вертикальная полоска — конечно, в том самом месте, которое всё время оставалось прислонённым к плечу Акелы. И крепко же они оба спали!

Акела поискал взглядом станционные часы, намереваясь выяснить, сколько времени. Потом вспомнил о часиках Маугли и достал их из внутреннего кармана.

— Так… Сейчас девять. В Фукусиме мы были в шесть — значит, поспали часа три.

— А бэнто мы ели в полпятого. Есть опять хочется. Молочка бы горячего попить! — мечтательно протянул Маугли. Но по крайней мере в Токио он больше не просился и вроде бы от этом не помышлял. Акела немножко успокоился.

Смешавшись с толпой, они поднялись на второй этаж по лестнице и прошли по надземному переходу через пути. Никто не обращал внимания на двух ребят, приехавших из Токио. Одни пассажиры деловито тащили свой багаж, перекликаясь на местном диалекте, другие молча спешили к выходу из вокзала. Опасаться было нечего. Акела кивнул, словно подкрепляя своё заключение, и обратился к Маугли:

— Насчёт горячего молока… Наверное, на станции в буфете продают. Только надо сначала в уборную сходить, а то уже сил нет терпеть.

Маугли рассмеялся:

— Я и сама… то есть сам. И вообще надо умыться, рот прополоскать. Вон, сажа на зубах скрипит. И в носу черным-черно. Далеко мы уехали — холодновато тут. Хорошо бы свитер надеть. А если ещё дальше поедем на север, там, наверное, ещё холоднее…

Акела только молча кивнул. По обе стороны моста были спуски на платформу. На указателях значились названия, которые они никогда даже не слышали: линия Сэндзан, линия Садзава… Сквозь распахнутое окно виднелось хмурое небо, в котором плавал воздушный шар с рекламой.

В Фукусиме с утра небо было ясное, но здесь, в Ямагате, погода, похоже, резко переменилась к худшему. Акела боялся, что вот-вот начнётся дождь. Если малыш Маугли промокнет под дождём, он ведь сразу простудится.

— Ой! Посмотри-ка на тот плакат! — взволнованно воскликнул Маугли.

Тишина вокруг —

проникают в глубь камней

голоса цикад…

Ага, это хайку Басё сложил здесь в одном горном храме. Вот ведь как далеко зашёл! Поездов-то раньше никаких не было. Ты ведь, Акела, наверное, тоже знаешь это трёхстишие?

Они пошли вниз по лестнице.

— Да, слышать, вроде, приходилось. Только я не пойму, что в нём хорошего, — нерешительно промолвил Акела едва различимым голосом, когда они уже подходили к турникету.

— Да я и сам не пойму, — в той же манере ответил Маугли и засмеялся. Спускаясь по ступенькам, он всё тихонько повторял в такт шагам:

— Не пойму! Не пойму! Просто не пойму! Пам-пом-пам! Пим-пам-пом! Не пойму-му-му! Ничего я не пойму!

Приговаривая, Маугли всё убыстрял шаг. Он сбежал с лестницы и весело зашагал к турникету. Акела поспешил за ним. Он, сам того не заметив, тоже приговаривал на ходу:

— Не пойму-му-му! Ничего я не пойму!

В очереди на выход у турникета все стояли парами. Маугли молча с любопытством разглядывал местную публику. Перед ними стоял старичок с огромным багажным узлом на спине. Этот узел, в который, вероятно, был увязан какой-то ящик, закрывал Акелу и Маугли от посторонних взглядов. Акела счёл такую позицию очень удачной. Достав из внутреннего кармана билеты, он прошептал Маугли:

— Пока через контролёра не пройдём, ты молчи.

Маугли послушно кивнул.

Когда подошла их очередь, они, вопреки опасениям Акелы, беспрепятственно миновали контролёра. Выйдя из величественного деревянного здания вокзала на улицу, Акела с облегчением вздохнул. Осмотревшись вокруг, он заприметил общественную уборную.

— Ну ладно, я всё равно, наверное, первым выйду, так что буду ждать тебя здесь. А ты давай, действуй.

Можешь не торопиться. Можешь голову помыть, например.

— Тут голову не помоешь, — возразил Маугли.

— Ну, как хочешь, — бросил Акела и пошёл в мужскую половину уборной.

С удовольствием помочившись, он подошёл к раковине, пустил в полную силу струю из крана, помыл руки и лицо, смочил волосы, смывая сажу, осевшую после долгого путешествия в поезде. Потом тщательно прополоскал рот, достал из узелка своё единственное полотенце и, утираясь на ходу, вышел на улицу. Маугли ещё не было. Акела обеспокоился: а вдруг Маугли вышел раньше него и куда-нибудь рванул один? Но не звать же Маугли снаружи, через стену женской уборной… Он достал сигарету и закурил. Если подумать, получается очень бестолково: каждый раз, как приходится идти в туалет, он должен идти в мужской, а Маугли в женский. Ну куда это годится — чтобы каждый раз так переживать и волноваться из-за какого-то туалета?! Однако, если Маугли предложить пользоваться мужским туалетом, ему это может не понравиться. А что такого? Если зайти в кабинку, не всё ли равно? Правда, если бы ему самому сказали пользоваться женской уборной… В общем, не хотелось бы доставлять Маугли такие неприятности, жалко его. Уж как усвоишь, что уборная должна делиться на мужскую и женскую, так страшно становится это разделение порушить. Можно, конечно, выискивать туалеты, где, как в поезде, одна кабинка, а деления на мужскую и женскую половины нет. Тогда такая проблема и не возникнет…

Поглядывая время от времени на хмурое небо в дождевых тучах, Акела рассматривал автобусы на привокзальной площади. «На автобусе прокатиться, что ли!» — подумал он. Интересно, куда автобус их увезёт: к морю или в горы? Когда Акела стал вспоминать дальнюю автобусную экскурсию в Нагаторо, на которую они когда-то ездили с классом, Маугли наконец вышел из женской уборной. Он шёл, держа в руках мокрый насквозь носовой платочек. Завидев Акелу с полотенцем на плече, Маугли проворчал:

— Ага, у тебя и полотенце есть! С платком вообще просто невозможно. Одолжи мне полотенце.

Акела возражать не стал и тут же отдал полотенце.

— Что, всё-таки помыл голову? — заметил Акела.

— Нет, только волосы смочил, — ответил Маугли, вытерев полотенцем лицо и энергично обрабатывая шевелюру. — Но всё равно вон в волосах песку полно.

— Ты возьми себе полотенце. Извини, что грязное.

Маугли озорно ухмыльнулся:

— Вот-вот! То-то пахнет от него как-то странно. Ты небось его никогда и не стирал.

Глядя на мокрые волосы Маугли, Акела тоже улыбнулся:

— Давай тебе волосы покороче подстрижём. А то с такой длиннющей гривой до плеч и чёлкой до глаз ты не очень-то похож на Маугли. И вообще сейчас тебе лучше будет с короткими.

— Что, в парикмахерскую пойдём? — спросил Маугли, опустив полотенце и глянув на Акелу.

— Да я сам подрежу. Я в детском доме всегда малышей стриг, так что вполне справлюсь. Только ножницы надо купить. Но это потом. Сначала пойдём перекусим где-нибудь в городе.

Площадь перед вокзалом была широкая, как стадион. Они решили сначала двинуться по центральной улице, идущей от площади. Вокруг вокзальной площади было не слишком оживлённо. Даже Акела, при всей своей малообразованности, знал, что Ямагата город большой и знаменитый, так что здесь точно должны были быть шумные, бурлящие жизнью кварталы. Вспоминая известные ему узловые развлекательные и торговые районы Токио, Акела шагал рядом с Маугли по пустынной улице. Икэбукуро, Сугамо, Такаданобаба, Нэрима… И ещё Восточный Дзюдзё, который он пока плоховато знает. В Восточном Дзюдзё не только громадный, вечно оживлённый торговый квартал, там ещё даже театральные балаганы есть.

— Послушай, дешёвые ножницы, наверное, тупые. Я такими стричься не хочу — больно будет, — сказал Маугли, шагая рядом с Акелой.

— Ты что, всё ещё о той ерунде думаешь? — хмыкнул Акела, глянув на него.

Лицо Маугли под низко надвинутой бейсболкой казалось необычно бледным.

— Я не люблю, когда больно. Ты купи ножницы, чтобы резали нормально.

— Посмотрим, сколько они стоят. А что если это окажется дороже, чем стрижка в парикмахерской?

— Ну вряд ли уж так дорого, — озадаченно нахмурился Маугли.

— Если пойти в парикмахерскую, там тебя опять могут расспрашивать обо всяком таком… Ничего, придётся немножко потерпеть. «У каждого бывает трудный час».

— Это что, тоже Закон джунглей? — спросил Маугли, приподняв левой рукой кепку, и посмотрел на Акелу в упор. По смуглому лицу у него там и сям проступала редкая щетинка. От висков по щекам тянулись бачки. «Как у барсука», — подумал Маугли, чуть было не расхохотавшись. На волка он совсем не был похож.

— Нет, просто пословица. А есть ещё такая: «Что обезьяньи лапы, что человечьи глаза — всегда ненасытные».

А есть ещё такая: «Даже у самого слабого и захудалого есть право товарища».

— А я вот ещё знаю: «В горестях и печали даруйте нам утешение, Иисус, Мария, Иосиф! В муках и страданиях укажите путь спасения!» — со смехом парировал Маугли.

— Это ещё откуда?

— Это песнопения херувимов. Там ещё другие есть, песнопения серафимов, и звучат они непрестанно… — ответил Маугли, преисполнившись достоинства.

— А по мне, так это всё абракадабра какая-то, чепуха на постном масле, — недовольно буркнул Акела.

— Мы в школе должны это петь каждое утро, такие вот хоралы.

— А что всё это значит: «херувимы», «серафимы»?.. — скривился в гримасе Акела.

Маугли, немного склонив голову, сказал:

— Да я сам толком не понимаю. Там у нас в этой школе столько трудных слов вдалбливают!.. «Тантум ерго сакрамэнтум», или, например, «калварио», или «дитя Евы, что томится на пути своём во мраке».

— Странная у вас школа. «Дитя Евы» — это, наверное, значит что-то вроде «сирота». Раз он «томится на пути своём во мраке», то, скорее всего, бездомный какой-нибудь ребёнок.

— Ты думаешь, такой смысл? Я до сих пор смысла вообще не понимал, так что даже неприятно как-то было… — промолвил Маугли с таким невинным видом, что у Акелы тоже настроение улучшилось, и он на всякий случай добавил:

— Но, может, всё и не так — мне ведь самому с этим сиротой встречаться не доводилось, я с христианством не знаком.

Они подошли к большому перекрёстку и огляделись по сторонам. Решили свернуть налево — там на улице людей было побольше. В глаза им сразу же бросились большие приземистые дома под черепичными крышами. Вдали маячили многоэтажные бетонные билдинги. В сером небе плавали три огромных надувных шара с коммерческой рекламой. Похоже было, что направление они выбрали правильное. Неподалёку от перекрёстка на правой стороне улицы виднелась вывеска столовой «Гречишная лапша», выведенная на белой доске чёрными иероглифами. При первом же взгляде на вывеску Акела вспомнил, как он голоден.

— Давай-ка сюда завернём, — предложил он. — Видишь, у них тут в меню есть китайская гречишная лапша, молоко, так что и молока можно попить, как ты хотел. Так далеко заехали, а вроде особых отличий от Токио и нету. Дома все такие приличные… Автобусы вон ходят…

— Зато светофоров нет. И людей на улицах совсем мало, — возразил Маугли.

— Так все в школе или на работе, — сказал Акела и глянул на Маугли, немного беспокоясь, что тот ответит.

Маугли как нив чем не бывало внимательно изучал висевший у входа в столовую листок с меню.

— Холодная гречишная лапша на плетёнке, лапша с разными добавками, поджаренная лапша с плоскими пельмешками, лапша по-китайски. Что возьмём, а?

— Давай уж зайдём сначала!

Акела толкнул стеклянную дверь столовой.

Внутри было темно и безлюдно. Наверное, хозяева ещё только прибирались, готовились к открытию. Из кухни вышла женщина в переднике и зажгла свет в помещении, после чего, не сказав ни слова, снова ушла куда-то во внутреннюю часть дома. Решив, что если уж свет зажгли, то скоро столовая всё равно откроется, Акела уселся за ближний столик. Маугли сел напротив и снова принялся изучать ассортимент блюд — на сей раз в виде плашек с надписями, развешанных по стене.

— Я, пожалуй, возьму рис с подливкой карри, — сделал выбор Акела.

— А я — лапшу по-китайски. Никогда ещё не пробовал.

— Что ж ты так?

В этот момент появилась хозяйка с подносом в руках, на котором стояли два стакана с водой. Акела и Маугли примолкли.

— Что кусать будем? — хмуро спросила она с шепелявым местным выговором, меряя посетителей неприветливым взглядом.

— Рис с карри и лапшу по-китайски, — сухо ответил Акела и отвернулся.

Он понимал, что ни в какие разговоры им лучше не вступать, а то сразу пойдут расспросы: кто такие да откуда приехали. Лучше было помолчать — так, может, они и за местных сойдут.

К счастью, хозяйка так же безмолвно снова удалилась на кухню.

— Слышь, Маугли, ты тут громко не разговаривай, — заметил Акела. — Если проведают, что мы из Токио, могут быть неприятности. Тут, в глубинке, полно настырных обезьян.

Маугли кивнул, но при этом, осуждающе взглянув на Акелу, напомнил:

— Я ведь хотел выпить горячего молока.

— А! Совсем забыл. Может, попозже?

— Нет, лучше сейчас, — надувшись, пробурчал Маугли.

Акела, немного поколебавшись, хлопнул в ладоши. Наверное, хозяйка была слишком далеко и не слышала. Сколько он ни бил в ладоши, она всё не появлялась. Наконец Акела, прищёлкнув от досады языком, встал, подошёл к двери на кухню и позвал:

— Э-эй!

— А? — наконец послышалось в ответ.

Обращаясь в чёрный провал двери, за которым ничего не было видно, Акела попросил:

— Дайте нам прямо сейчас горячего молока.

— А! — снова донеслось в ответ.

Удовлетворившись на том, Акела вернулся за столик и закурил.

— Спасибо. Ты извини — я покапризничал, — покаялся Маугли, слегка склонив голову.

— Да ничего, всё нормально, — обронил Акела, густо покраснев.

Он подумал, что малыш Маугли похож на мальчика, который вдруг почему-то перестал расти. Для настоящего мальчика в нём чего-то недоставало. И вот теперь этот недомальчик шёл с ним, Акелой, в паре. Правда, о том, чтобы вернуться в Токио, он больше не заикался. Акеле вдруг захотелось протянуть руку и потрепать Маугли по мягкой щёчке. Вместо этого он выдохнул клуб табачного дыма и сказал:

— Слушай, Маугли, давай ты будешь прикидываться немножко ненормальным пареньком, а? Так безопасней будет. Что бы тебе ни сказали, ты только мычи и всё. Ты же сам говоришь, твой братишка был такой — наверное, тебе подражать ему нетрудно, да? Тебе же нетрудно будет, наверное — такая игра. Понимаешь, мы ведь здесь чужаки, так что надо соблюдать предосторожность.

Маугли какое-то время смотрел прищурившись на Акелу и наконец наклонил голову. Акела с волнением молча ждал, что скажет Маугли, а в голове у него звучала «Песня маленького охотника»:

В горле у тебе першит: кх-кх

Сердце у тебя стучит: тук-тук…

Тут ещё послышалась другая песенка, которую каким-то чудным детским голоском запел Маугли:

— Иисус, Мария, утешьте мои горести и печали… не пойму… не пойму… ничего я не пойму…

— Нет, я так не смогу — как Тон-тян. Мне так вообще не нравится, чтобы обо мне как о ненормальном… — понурившись, пробормотал он.

До них доносились звонки велосипедов и уличный шум: вот кто-то пробежал мимо, кто-то позвал кого-то — будто прокричала птица. Откуда-то донёсся клаксон автомобиля. Тихонько забарабанил дождь.

— Братец, он… у него просто голова немножко по-другому была устроена. Но всё, что надо было, он понимал. И он совсем не раскисал вроде меня. Только он слабенький был, болел часто и в конце концов умер. Когда радовался, он так хихикал всё время и пел песенку. Только я так изобразить не могу. И как он смеялся особенно, и как он ходил… Вообще страшно это — не могу я так… — продолжал Маугли, совсем побледнев.

— Да? Ну извини, если я не так сказал… Может и правда, мёртвым подражать страшновато. Я тоже отцу подражать, наверное, не могу. Ну, как он там себя вёл, на кладбище… Я просто… — смущённо пытался оправдаться Акела.

Хозяйка принесла из кухни рис с карри и горячее молоко.

— Вон, дожжик пошёл. У вас, небось, зонтиков-то нетути? — спросила она.

Акела только кивнул и улыбнулся в ответ. Он собирался хранить молчание, сколько было возможно. Маугли молча сидел понурившись и не поднимал головы.

— Без зонтиков-то сей минут намочитесь. Вы уж тут сидите, пережидайте дожжик-то.

Акела снова благодарно улыбнулся и кивнул. Хозяйка, не ожидая его ответа, подошла к стеклянной двери, выглянула наружу и, что-то пробормотав себе под нос, вернулась на кухню. Пока ещё она в посетителях не распознала чужаков. Акела, с облегчением вздохнув, глянул на Маугли и усмехнулся.

— Всё путём! Вот так и дальше давай: сиди себе, помалкивай да улыбайся. Я тебе так и хотел предложить. Ведь так-то ты можешь, верно?

— Ага.

Маугли наконец поднял голову и стал пить горячее молоко из стакана. Пил он решительно, почти не останавливаясь и не делая передышек. Горло у него так и ходило в такт со льющейся в глотку жидкостью. «Неужели молоко и впрямь может быть таким вкусным?» — подумал Акела, наблюдая за Маугли.

Мигом осушив стакан молока, Маугли, всё ещё с белыми обводами вокруг рта, посмотрел в сторону стеклянной двери и сказал:

— Хоть бы дождь поскорее кончился! А то вон, ещё больше обложило, чем раньше.

— Ну, если не кончится, делать нечего, придётся зонтик купить. Неохота мне — потом с ним мороки не оберёшься.

Пододвинув к себе тарелку, Акела тоже принялся уплетать рис с карри за обе щёки.

— А как с денежками быть? Если будем каждый раз есть на твои денежки, они скоро кончатся… — в ритме всё той же странной песенки протянул Маугли. Может быть, он просто хотел поддеть Акелу в отместку за его предложение.

Хозяйка тем временем принесла из кухни лапшу по-китайски. В столовой было прохладно, и белый пар от варева клубами валил из-под крышки котелка.

— Кушайте себе, ребятушки, не торопитеся. А ты, паря, с виду вылитая девчонушка! Только парнишкой наряжена. Вы ж небось брат с сестрёнкой? — промолвила хозяйка с неподдельным удивлением и рассмеялась.

Маугли только поглядывал на женщину снизу вверх. На губах у него блуждала слабая улыбка. Хозяйка внимательно посмотрела на Маугли, потом, будто что-то сообразив, перевела взгляд на Акелу и с лёгким кивком поспешно ушла на кухню.

Акела быстро зашептал, обращаясь к Маугли:

— Это у тебя здорово получилось! Натурально! Только вишь, как она сразу догадалась, что ты девочка. Надо поскорее волосы остричь, а то вообще обвал будет.

— Так я ж ничего особенного не делала. Только прикинулась, будто до меня ничего не доходит. Что, я похожа была на дебила? — удивлённо спросил Маугли и развёл руками. — Я даже не старалась специально показать, что ничего не понимаю.

— Ага, но сработало как надо! Ты ешь поскорей, пока горячее.

— Как хорошо пахнет!

Разломив в торце палочки для еды, Маугли нагнул голову и понюхал котелок.

Стеклянная дверь столовой распахнулась, и с улицы вбежали трое мужчин. Головы и плечи у них были мокрые от дождя. Все трое были с пустыми руками, все трое одеты в аккуратные пиджаки. Оживлённо переговариваясь и утираясь белыми носовыми платками, они расположились за столиком рядом с Акелой и Маугли.

Акела и Маугли, помалкивая, продолжали изо всех сил уплетать рис с карри и лапшу. В подливке карри ничего не было, кроме картошки, но вкус был недурён. Лапша по-китайски тоже была вполне съедобна. Маугли утверждал, что впервые ест лапшу по-китайски, но Акела этого никак не мог взять в толк. Как это ребёнок, выросший в нормальной семье, ни разу не пробовал лапши по-китайски?! Ему было также невдомёк, почему хозяйка сразу узнала в Маугли девочку. Дело было, наверное, не только в волосах. Руки у Маугли вон какие белые. Ногти тонкие и просвечивают розовым. Слишком маленькие, мягкие ручонки. Да и уши, и шея, и вообще всё было слишком чистенькое, нежное. Надо же, даже если такой малыш, можно, оказывается, легко отличить девочку от мальчика! Правда, может быть, если вести такой образ жизни и много дней подряд не мыться, может, от девчонки ничего и не останется. Тонкие брови, аккуратный, немножко вздёрнутый белый носик, будто обсыпанный мукой. Совсем ещё детское личико. Но уже не похожа на мальчишку. Акела вспомнил глупенькое личико Маугли, каким оно было пять лет назад, — тогда в голове у малышки, казалось, было пусто. Маугли поначалу просто показался было ему бестолковым и дерзким малышом, а потом он стал думать, что, может, так оно и должно быть, если у него с мозгами не всё в порядке… Ведь братишка-то у него был слаб на голову. Так может, эта болезнь заразная. Кто их разберёт: нормальный, ненормальный или просто такой наивный?..» Во всяком случае ясно, что, если я не возьму этого малыша под свою защиту, с ним могут приключиться всякие неприятности», — ещё раз сказал себе Акела. Только я, Акела, что бы ни случилось, буду о нём заботиться. Ведь у него, у бедного лягушонка Маугли, нет клыков, и когти у него слабые, и нюха-то никакого нет.

Когда они допили чай после еды, дождь на улицы лил всё с той же силой. Кроме троих мужчин, в столовую зашли переждать дождь ещё четыре женщины. Однако пережидать такую погоду не имело особого смысла: не было никакой гарантии, что через час дождь кончится или хоть станет реже. Прикончив вторую чашку чаю, Акела положил на стол деньги и, сделав Маугли знак глазами, поднялся.

Когда он приоткрыл стеклянную дверь, их сразу же оглушил шум ливня. Вернуться назад уже было невозможно, и они помчались под дождём. Пробежав метров двести, они завидели кондитерскую и нырнули под навес над входом. Маугли бежал сзади, тяжело дыша.

— Ну и ливень! Там, впереди, по-моему, крытые торговые ряды. Давай попробуем туда добраться. Ты как, ничего? — спросил Акела.

Утирая лицо и с трудом переводя дыхание, Маугли ответил:

— Ничего… Просто я слишком много съел — тяжеловато…

— Смотри-ка! Видишь, там башня с часами? Какая странная! На замок похожа. Классная башня! А вон там, смотри: там вроде книжный магазин, а рядом гостиница — ну вообще! Красота!.. А вон какие клёвые дома, тяжеловесные такие, приземистые!

Маугли поднял голову и посмотрел на ряды магазинов, теснившихся по обе стороны улицы в торговом квартале. Сквозь сетку дождя уже на расстоянии одного метра ничего нельзя было толком рассмотреть. Строения поодаль и вовсе едва виднелись смутными силуэтами. Башня с часами, о которой говорил Акела, тоже зыбко колыхалась сквозь пелену дождя над крышей второго этажа. Маугли только было подумал, что хорошо бы рассмотреть её получше, как контур башни и вовсе растворился в дождевых струях. «Может, у Акелы зрение какое-то особенное», — усомнился про себя Маугли. Книжный магазин и гостиницу с правой стороны он всё-таки сумел и сам разглядеть. В отличие от того торгового квартала, где Маугли любил бывать в Токио, здесь здания все были солидные, приземистые, отчего казалось, будто переносишься куда-то в прошлое. Из-за дождя мелочей в отделке было не видно, что, вероятно, ещё усиливало ощущение старины.

— Да, Ямагата, похоже, город богатеев. Бараков, как у нас в Токио, здесь совсем нет, — со вздохом покачал головой Акела. — И немудрено: Токио почти весь дотла сожгли во время бомбардировок. Потому там теперь столько бараков. И американские модульные сборные казармы. И пустырей полно, где развалины после бомбёжек так и остались. Там до сих пор бездомные по щелям живут, в амбарах разных и разрушенных складах. Вообще ужас!

— Ага, у нас даже на крыше школы три сборных казарменных домика стоит. Сейчас уже вроде бы их как склад используют.

— Там раньше, наверное, люди жили. Американцы от своих щедрот погорельцам такие домики отдавали. Я, правда, точно не знаю, как оно тогда было. Бомбёжек, например, совсем не помню. Когда при мне об этом заводят разговоры, я вроде бы представляю, как во время бомбёжки всё вокруг пылало, а я ревел во весь голос и искал маму посреди пожара, но на самом деле не помню ничего. А тут уж точно ничего от бомбёжек не сгорело. Значит, и таких беспризорников вроде меня тут нет.

— И таких, как я, тоже нет, — добавил Маугли. — Я, правда, родилась уже после войны. Но, если бы мы жили в Ямагате, наверное, и отец, и Тон-тян были бы ещё живы, и мама была бы тогда добрее и улыбчивее. И тогда мы бы, ну… мы бы с тобой, Акела, ни в какое путешествие не поехали.

— Хм… Может, и так, — нахмурился Акела и отвернулся. — Ладно, до крытых рядов ещё одна перебежка.

Доберёмся туда — а там уж найдём магазин, где ножницы продаются. И закусочная какая-нибудь там должна быть. А то под дождём-то замёрзнем! Ну, побежали!

Сгорбившись, Акела рванулся из-под навеса. Маугли припустился за ним. Широко открыть глаза было невозможно, смотреть приходилось только прямо перед собой, и впечатление было такое, будто бежишь по дну бассейна. Все звуки заглушал шум ливня. Конечно же и голова, и ноги были мокрые насквозь, а в туфлях противно хлюпала вода. Когда добежали до крытых торговых рядов, выяснилось, что они остановились прямо у входа в универмаг.

— Ничего себе! Вон там тоже универмаг. Да тут полным-полно универмагов! — воскликнул Акела, помотав головой, чтобы стряхнуть воду.

Маугли, сняв свою бейсболку, тоже помотал головой и ладонями стёр капли с лица.

— Ага, и вправду универмаг! Тут, наверное, и ножницы продают, и вообще всё что угодно.

— Видишь, сколько тут народищу-то! Я нутром чую! Мы с тобой в самый центр притопали!

Акела с восхищением созерцал здание, возвышавшееся на другой стороне перекрёстка. Правда, верхняя часть большого универмага всё равно оставалась не видна за нависавшим сводчатым потолком галереи.

— Ну что, пойдём в универмаг? В который из них? Я и не думала, что здесь универмаги есть.

Немного поколебавшись, Акела сказал:

— Нечего опять под дождь лезть! Пойдём в этот, который ближе. Всё равно небось разница невелика.

Ну и вымокли же мы с тобой!.. Кстати, ты опять стала говорить как девчонка. Так не пойдёт! Пока ты говоришь по-девчачьи, за мальчишку тебя выдавать не получится.

Маугли со смущённым выражением на лице неуверенно кивнул.

— Ладно, я всё равно там, в универмаге, буду молчать. Честное слово!

Они направились ко входу в универмаг, пробираясь сквозь густую толпу. Народу тут и впрямь было полно. Некоторые просто пережидали дождь. Многие шли по делам или за покупками. У входа в магазин спала большая коричневая собака — должно быть, поджидала хозяина. В несколько рядов стояли велосипеды. По улице перед галереей ходили автобусы. Толкнув стеклянную дверь-вертушку, они вошли в универмаг. Здесь звучала мелодия скрипки, было светло и уютно. Отдел, в котором продавали косметику и дамские сумочки, не отличался от токийских универмагов. Там и сям были красиво расставлены розовые искусственные цветы.

Войдя в универмаг вслед за Маугли, Акела шепнул:

— Первым делом надо пойти в туалет. Разденемся, выжмем одежду, а то так ужасно противно. Тут-то раздеваться нельзя.

Маугли улыбнулся и весело кивнул. Мокрую бейсболку он всё ещё держал в руках.

— Только где же тут туалет? Спрашивать вроде неловко… Поднимемся, что ли, в лифте на последний этаж. Обычно на последнем этаже бывают всякие столовые и рестораны. Ну, где-то при них и туалет должен быть.

Маугли снова молча кивнул. Акеле стало немного не по себе от того, что Маугли так упорно молчит. Однако не мог же он сейчас сам отменить собственный приказ на людях не раскрывать рта. Оглянувшись вокруг, Акела попробовал определить, где лифт. Ему бросилась в глаза дама в шляпке с густым слоем косметики на лице, которая как будто бы стояла в ожидании возле ниши. Там, наверное, и находился лифт.

— Да ну! Этой мерзкой размалёванной обезьяне небось наша компания не понравится. И на эскалаторе тоже размалёванные обезьяны будут на нас пялиться. Тут ведь и лестница наверняка есть. Давай-ка поднимемся по лестнице.

Они прошли через отдел косметики и направились к лестнице. За исключением трёх стариков, присевших отдохнуть на широкие ступеньки, там не было ни души. Акела быстро шёл вверх, шагая через две ступеньки. Маугли, глядя ему в спину, старался не отставать. Второй этаж они проскочили, даже не заглянув в торговый зал, и вскоре оказались на третьем. Там тоже сидели на ступеньках старик и женщина с ребёнком. Мелодия скрипки лилась вослед Акеле и Маугли, пока они поднимались. Иногда в мелодию скрипки вклинивались обращения по сети внутренней трансляции. «Благодарим вас за посещение нашего магазина»… Всё было совсем как в Токио. Пока добрались до четвёртого этажа, оба устали и остановились передохнуть немного на лестничной площадке. Потом пошли дальше.

На пятом этаже лестница кончалась. Там находился большой зал — видимо, для свадебных церемоний. Желанный туалет тоже имелся неподалёку. Где были кафе и рестораны, оставалось неясным. Акела первым делом отправил Маугли в женскую уборную. Он немного поколебался, не взять ли его с собой в мужскую уборную, но решил, раз никого вокруг нет, и никто не видит, пока зазря малыша не подвергать таким испытаниям. Зайдя в мужскую уборную, он справил нужду, разулся около умывальника, отжал носки и вылил воду из кед. Подошвы он проложил туалетной бумагой, которую оторвал от рулона в кабинке. Затем протёр голову, снял джемпер и тоже хорошенько выжал. Рубашка тоже намокла, но не настолько, чтобы надо было её выжимать. Брюки он снимать не стал, только отжал понизу штанины. После быстрого подъёма по лестнице тело разогрелось, и от тёплой влажной одежды пахло как от старой, застоявшейся воды в ванне. Было не очень-то приятно, но по крайней мере так одежда могла хоть слегка просохнуть. В узелке у него была одна смена белья, рубашка, но Акела считал, что для полной перемены одежды время ещё не пришло. Если сейчас переодеться в чистое, скоро неминуемо появится проблема стирки. Узел с вещами снаружи тоже промок, но содержимое его неожиданно оказалось совсем сухим. Может быть, ткань платка была такая плотная?

И заветная картонная прокладка с газетной заметкой была цела. Вырезка на всякий случай была завёрнута в промасленную бумагу от коробок с бэнто и к тому же ещё укутана в майку. Когда он вышел из туалета, Маугли уже стоял в фойе у окна. Бейсболку он всё ещё держал в руках.

— Что-то ты больно быстро, — заметил Акела.

Маугли кивнул.

— Носки-то выжал?

Маугли с серьёзным видом снова утвердительно качнул головой.

— А пиджак?

Маугли отрицательно повёл головой из стороны в сторону.

— Небось и брюки понизу тоже не выжал? Понимаешь, если их не выжать сейчас, они никогда не высохнут.

С этими словами Акела присел и стал выжимать на Маугли одну штанину за другой, скручивая их от самого низа и постепенно переходя выше, к колену. Потом он развернул Маугли спиной к себе и проделал ту же операцию. Тонкие струйки воды стекали на пол. Он потрогал носки на Маугли.

— И носки ещё мокрые насквозь. Снимай-ка, я сам выжму. Что ж ты, Маугли, совсем не знаешь, как надо бельё выжимать? Видно, пол мыть или влажную уборку дома делать тебе не приходилось.

Маугли поспешно стянул белые носочки, перепачканные грязью, в подтёках от мокрой кожи туфель, и, слегка склонив голову, протянул их Акеле. Тот сгрёб оба носка и выжал изо всех сил. Вода полилась на пол.

— Погоди-ка. Если теперь надеть твои кожаные туфли на босу ногу, будет неприятно.

Вернув Маугли выжатые носки, Акела вернулся в мужскую уборную, снял со стенки рулон туалетной бумаги и вышел с ним в коридор. Там он протёр насухо внутренность туфель Маугли и сделал бумажные стельки.

— Теперь всё о'кей. Немного погодя можно ещё раз стельки поменять.

Маугли, уже натянувший носки, осторожно надел туфли. Акела ещё напихал туалетной бумаги в каждый носок вокруг ноги.

— Бумаги у нас много — не жалко. Если не хватит, ещё в сортире возьмём, — пробурчал Акела и стал вытирать туалетной бумагой волосы Маугли.

— Вон, ещё мокрые совсем!

Акела оторвал от рулона здоровенную полосу длиной не меньше метра и стал промокать шевелюру Маугли прядь за прядью, бросая мокрые ошмётки бумаги на пол.

Не в силах больше сдерживаться, Маугли расхохотался во весь голос.

— Чего смешного?! — сердито бросил Акела. — Сам-то ничего не умеешь. А ну, снимай-ка пиджак. Смотри, и рубашка у тебя вся мокрая. Ну, тут мы её отжимать не будем…

Маугли продолжал покатываться со смеху, и скоро Акела, заразившись от него, тоже уже посмеивался, выжимая и выкручивая пиджак. Ткань была толстая, так что над ней приходилось попотеть, чтобы как следует выжать.

Возвратив Маугли пиджак, Акела сказал тоном строгого дядюшки:

— А теперь собери разбросанные бумажки и протри хорошенько пол. Потом всё выкинь в женский туалет.

Маугли, всё ещё прыская от смеха, принялся послушно выполнять приказ.

Акела тем временем с сознанием выполненного долга достал из кармана брюк сигареты и собрался закурить, но выяснилось, что спички отсырели и большая часть сигарет тоже. «Значит, придётся теперь покупать и ножницы, и сигареты, — сказал он себе. Без зонтика он надеялся обойтись. — Ещё, наверное, придётся купить Маугли смену белья. — Впрочем, Акела сразу же отогнал от себя эти невесёлые мысли. — Может, и моим бельём перебьёмся, — рассуждал он. — Там ведь всего по две пары. И носки запасные есть. Постирать — и опять всё как новенькое. Главное, чтобы чистое всё было. «Лоснящаяся шкура говорит о силе охотника». А уж каких формы и размера — это дело десятое».

Привыкнув в детском доме ухаживать за малышами, Акела и на Маугли теперь смотрел так же. Поскольку Маугли оказался неумейкой, его только так и возможно было воспринимать. Когда о нём заботишься, на душе легче становится. Для Акелы не было никакой разницы: что малышки-девочки, что малыши-мальчики. Он их всех любил одинаково. У них у всех и волосы были подстрижены одинаково, и одёжка была на всех одинаковая. И говорили они одинаково. И уборная у малышей была общая для мальчиков и девочек. Малыши ведь! Хлопот с ними всегда много, но зато они такие милые! Когда идут в школу, они уже перестают быть просто малышами, делятся на мальчиков и девочек. Девочки начинают употреблять разные чудные словечки. Однако для Акелы это было неважно. Он, Акела, конечно, был мальчиком, но ему всегда хотелось превратиться в какое-то другое существо, не похожее на человека. Чтобы в жизни его было больше чистоты, больше гордости. Вот он и хотел, чтобы Маугли тоже приобщился к такой жизни. Чтобы не рос в этой убогой действительности, превращаясь в серую обезьяну.

Выйдя из женского туалета, Маугли присел на пластиковую скамеечку у окна. Акела сел рядом и широко зевнул.

— Что-то я от этой сырости спать захотел. Вообще-то мы ведь с тобой спали совсем мало… Ладно уж, всё равно вокруг никого нет, так что можешь поговорить немножко.

Маугли молча кивнул и чуть погодя сказал:

— Я сама… то есть сам спать хочу. Наверное, ничего, если мы здесь поспим — никто ругаться не будет.

С этими словами Маугли зевнул, так что слёзы выступили на глаза, и зажмурился.

— А ты чего, правда никогда раньше лапшу по-китайски не пробовал?

— Да, первый раз… Очень было вкусно. Может, даже вкуснее, чем твой рис с карри. Ты, Акела, добрый. Я тогда засмеялась так не очень прилично, потому что ты говорил ну прямо как моя мама. Нет, как бабушка. Хотя я вообще-то не знаю ничего насчёт бабушки… А тебя, Акела, я как будто всю жизнь знала.

Маугли бормотал сонным голосом, сидя с закрытыми глазами. Положив руку ему на плечо, Акела сказал:

— Ты давай спи, а голову клади мне на колени. Так-то удобней будет.

Маугли послушался: улёгся, поджав ноги, на лавке и положил влажную ещё голову Акеле на колени. Акела снял джемпер, прикрыл Маугли спину и тоже закрыл глаза. Правая его рука лежала у Маугли на плече, а левой он поддерживал малышу голову — чтобы не соскользнула с колен. Такое хрупкое маленькое тельце было у Маугли. Обеими руками Акела чувствовал его тепло. Почему-то сердце у него забилось чаще. Он глубоко вздохнул и, чтобы поскорее заснуть, стал вспоминать звук ветра на кладбище, запахи прелой листвы и камней, шорох ветвей, птичий щебет. Дух холодных, твёрдых камней… Сухие листья с шелестом взметаются под порывом ветра и кружат по земле. Жёлтые листья, бурые листья. Алых листьев среди них немного.

Под листьями сверкают льдинки… Сердце Акелы стало биться ровнее, и он вслед за Маугли погрузился в глубокий сон. Оба они спали без сновидений, чередуя вдохи и выдохи в мерном ритме.

Внезапно откуда-то донеслись жалобные обезьяньи вопли вместе с пронзительным верещанием и грохотом отбойного молотка. Акела и Маугли одновременно проснулись и подняли головы. Прямо перед ними плакал навзрыд малыш, лёжа на спине: он, видно, споткнулся и растянулся на полу. Рядом мальчик постарше со страшным стрёкотом расстреливал всех веером из игрушечного автомата. Ещё один мальчик молча катал по полу игрушечный автобус. Напротив, в углу фойе, сидели четверо мамаш-обезьян, пересмеиваясь и переговариваясь громкими голосами. Одна кормила грудью младенца. Видя, что Акела и Маугли проснулись, все четверо мамаш-обезьян уставились на них, скаля зубы в улыбках. Своими ехидными улыбочками они будто хотели сказать: «Поспали — и будет! А теперь дайте-ка нам попользоваться скамейкой». Не хотелось делать приятное этим макакам, но фойе было уже всё засижено обезьянами, так что оставаться здесь тоже не имело смысла. Посмотрев на всё, что творилось вокруг, Акела неторопливо потянулся и встал, прихватив свой узелок. Маугли тоже поднялся как ни в чём не бывало, всё ещё закутанный в джемпер Акелы. Акела хотел бы кое-что сказать этим мамашам-обезьянам в дешёвых одёжках и их детёнышам, но не мог же он, вожак и царь зверей, снизойти до этих ничтожеств: увлекая за собой Маугли, он зашагал к лестнице. Отойдя на некоторое расстояние, где они уже были недоступны взорам мамаш-обезьян, Акела достал из нагрудного кармана рубашки дамские часики и выяснил, сколько времени. Часы показывали начало первого.

— И сколько же, получается, мы спали? В общем, как ни крути, очень даже недолго… Но зато я спал крепко. А ты?

Маугли, всё ещё не в силах открыть слипающиеся глаза, только молча кивнул.

— Если бы эти макаки нас не разбудили, мы бы, наверное, ещё несколько часов проспали. Эх, кеды ещё не высохли! Неприятное такое ощущение… Сейчас, погоди, я себе новые стельки из бумаги сделаю, и тебе тоже стельки поменяем. Бумаги на рулоне ещё полно, а перед тем, как из этого универмага уйти, надо будет ещё два-три рулона с собой прихватить. Для универмага всё равно разницы никакой. Может, ещё что-нибудь здесь есть полезное, что нам может понадобиться….

Усевшись на ступеньки, Акела снял кеды. Маугли присел рядом и тоже снял туфли. Проложенная внутри бумага промокла и побурела. Бумажные прокладки из носков Маугли тоже вытащил и запихнул в карманы пиджака. Вокруг никого не было. Акела один за другим передавал Маугли клочки бумаги, которые тот укладывал в туфли.

— Наверное, тут где-нибудь можно найти и мыло, — тихонько сказал он.

— Конечно, мыло везде должно быть!

Положив кеды на колени, Акела тоже стал пристраивать в них бумажные стельки.

— И зубную щётку?

Поколебавшись, Акела сказал:

— Не, с зубной щёткой ничего не выйдет. Но, если хочешь, я тебе свою одолжу.

— Не хочу! Ты же ею пользовался! — чуть покраснев, возразил Маугли.

— Ну ты даёшь! Ладно, так и быть, куплю я тебе зубную щётку. Только не в универмаге, а где-нибудь в маленькой лавке. Сначала купим ножницы. Поищем где-нибудь лавку канцтоваров. Хотя нет, там, наверное, дождь ещё льёт. Пока до вокзала доберёмся, опять промокнем до нитки. Как же с зонтиком быть?..

Они встали и пошли вниз по лестнице.

— Что, опять на вокзал? — проворчал Маугли.

— А что делать? Здесь, что ли, всё время киснуть?

— И куда мы поедем? Туда, где цветы везде цветут? — недовольным тоном спросил Маугли.

Акела в ответ усмехнулся:

— Что, раз уж выбрались в кои-то веки, хочется добраться туда, где цветы цветут? Но тут, как видишь, пока ничего ещё не цветёт.

— Ну да! Цветы не цветут, и диковинных птиц никаких не видно. И слонов нет!

Маугли не по-детски горестно вздохнул.

Они зашли в торговый зал на четвёртом этаже. Там металлическими голосами перекликались разные игрушки, поблёскивая в электрическом свете. Там и сям бродили дети и женщины. Рядом с отделом игрушек, наверное, должен был находиться отдел канцелярских принадлежностей. Припоминая опыт своих немногочисленных посещений токийских универмагов, Акела решил обследовать зал. Помещение было небольшое, так что обойти его не составляло труда. Если вдруг не будет на четвёртом этаже, придётся обойти и третий. Однако не успел он принять такое решение, как увидел прямо перед собой отдел канцтоваров. Слегка присвистнув, он хлопнул Маугли по плечу.

— Во, видал?! И вроде нет никого — мы тут у них, наверное, будем почётными покупателями. Так, значит, нам нужны ножницы! Да, ножницы!

Они миновали стойки с авторучками, тетрадями, линейками, компасами и наконец углядели отливающие металлическим блеском ножницы.

— Ну, я пойду покупать, а ты жди меня здесь.

Маугли остался стоять у столба недалеко от отдела канцтоваров, а Акела один пошёл к полке с ножницами. Выбор был не столь велик. Маленькие ножнички для младших школьников, ножницы для использования в быту, специальные очень дорогие ножницы для художественных изделий, ещё более дорогие высококлассные импортные ножницы лежали рядом с большими ножницами для шитья в стеклянной коробке. Исследовав весь ассортимент, Акела выбрал обычные недорогие ножницы для бытовых нужд.

Маугли с беспокойством наблюдал за его действиями. Как посмотришь вот так издали, так кажется, сейчас все вокруг начнут на него оборачиваться, зашумят: «Кто такой?! Зачем сюда явился?! Ага, не можешь ответить?! И пахнет от него странно! Держи его! Лови! А ну, под замок его сейчас же!»

Эти голоса наперебой звучали в голове у Маугли, словно назойливый комариный писк. То ли в лице, то ли в фигуре Акелы было нечто такое, что должно было настораживать людей. В самом Маугли такого не было. Только Акела всем своим обликом нарушал атмосферу покоя, царившую в универмаге, — от него словно искры вокруг сыпались. Поскольку Акела прибыл в этот город без определённой цели, если его станут допрашивать, всё, само собой, будет выглядеть очень подозрительно, и его отведут в полицию. А что делать Маугли, если вдруг так и случится? Денег нет. Останется он здесь один-одинёшенек, скоро захочет есть… Тогда либо свалиться на улице и умирать, либо бродяжничать и побираться. Нет, до этого допускать нельзя, надо будет идти с Акелой в полицию. А там молчать, ничего не говорить. Рассказывать о том, что они брат и сестра, наверное, пока не стоит — надо будет стараться, чтобы им поверили как есть, то есть приняли за родных брата и сестру, и чтобы больше никто не вмешивался. Может, Акела снова наплетёт про их больную бабушку. Только где же теперь должна жить эта бабушка? Где-нибудь ещё подальше, чем Ямагата. Например, в Аките. Или, может быть, в Аомори…

В глубине души Маугли горячо молился о том, чтобы вылазка Акелы за ножницами прошла гладко. «Упаси нас от напастей, Господи! Отпусти нам грехи наши! Мы с тобой одной крови, ты и я! Защити нас!»

Акела вернулся, широко шагая. У Маугли будто камень свалился с души, и слёзы невольно навернулись на глаза. Он повернулся и пошёл назад, к безлюдной лестнице. Тревога испарилась, и слёзы вскоре просохли. Маугли сказал себе, что надо будет лучше вести себя, чтобы быть Акеле совсем как младший братец. Раз уж они вместе так далеко заехали, надо, чтобы всё было ясно и определённо. «Мы с тобой одной крови, ты и я!» Значит, надо во всём помогать друг другу.

— Ну как, добрая охота была у тех, кто соблюдает Закон джунглей? — быстро прошептал Маугли, когда Акела вышел вслед за ним на лестничную площадку.

— А то как же! Но не дёшево! Целых сто пятьдесят иен. Потом покажу. А сейчас пошли отсюда.

Взглянув на озабоченное лицо Акелы, Маугли улыбнулся и кивнул. У него снова предательски защекотало в носу, и комок подкатил к горлу.

На третьем этаже продавали кимоно и ткани. Покупателей почти не было видно. По расчёту Акелы, и уборная на третьем этаже должна была быть пуста. Он решил там провести окончательную подготовку к старту, а заодно позаимствовать всё, что нужно. Если спуститься на этаж ниже, с уборной будет больше проблем. Маугли, следуя указаниям Акелы, зашёл в кабинку и снял с вертушки на стене моток туалетной бумаги, а потом перешёл в следующую кабинку и там добыл ещё один. В женской уборной не было ни души, но всё равно ежеминутно можно было ожидать неожиданного вторжения. Поспешно оглянувшись у рукомойников, Маугли взял с полочки у раковины и сунул в узел грубую жестяную кружку, потом выбрал самый целый на вид кусок мыла из тех, что лежали у кранов, и, завернув его в носовой платок, положил в брючный карман. Хорошо было бы иметь на такой случай мыльницу, но привередничать не приходилось. В заключение Маугли открыл шкафчик, где хранились принадлежности для уборки помещения. В ведре лежали тряпки. Рядом стояли друг на друге штук десять новых рулонов туалетной бумаги. Он взял из стопки ещё один рулон, подобрал валявшееся рядом немного запачканное синее полотенчико и тоже сунул в узел.

— Операция закончена! — сказал Маугли, глянув перед уходом в зеркало над умывальником и, придя в отличное расположение духа, сам себе подмигнул. Правда, подмигивание, сколько он ни старался, получалось неважно.

Выбежав к Акеле, ожидавшему снаружи, у входа в туалет, Маугли возбуждённо зашептал:

— Доброй охоты всем, кто соблюдает Закон джунглей! Я тут много разного загрёб! Ух, удачная охота!

— Ты только не показывай, что ты в таком восторге — а то подозрительно больно. Это нехорошо. Взяли — и взяли, а теперь пошли отсюда, — нервно сказал Акела и зашагал по ступенькам вниз.

За ним, опустив голову в бейсболке и тщетно пытаясь скрыть довольную улыбку, следовал Маугли. У обоих узелки заметно увеличились в размере.

Они миновали второй этаж, спустились на первый и вышли в вестибюль у главного входа в универмаг. Дождь всё ещё лил, но уже не так сильно. Акела посмотрел на Маугли, потом перевёл взгляд на улицу, где шёл дождь, и задумался на некоторое время. Рядом в вестибюле топтались, переговариваясь, человек двадцать покупателей, покрикивали младенцы. По улице снаружи шныряли машины, проезжали велосипедисты в чёрных резиновых шляпах и прорезиненных балахонах. Такие явно не слишком страдали от дождя. Люди, выходившие из галереи торговых рядов, один за другим раскрывали чёрные, красные или тёмно-синие зонтики. Но были и такие, что шли под дождём без зонтов и без плащей.

— Ну, зонтик сейчас не очень уж и нужен — так пойдём. Постараемся держаться под навесами, где можно, — прошептал Акела стоявшему рядом Маугли и припустился бежать в том направлении, откуда они недавно пришли.

Маугли помчался следом. Чтобы попасть на вокзал, нужно было двигаться по тому же самому маршруту, что и раньше, так что заблудиться они не должны были. На бегу дождь и вовсе был почти не ощутим. От подсохшей в универмаге одежды всё чесалось, так что теперь дождь приятно охлаждал тело. Акела бежал большими прыжками, будто стараясь оправдать своё славное имя. Он будто летел, распластываясь в воздухе, стряхивая со шкуры дождевые капли. По сравнению с утренними часами народу на улице прибавилось. Акела и Маугли стремглав мчались сквозь толпы прохожих и потоки машин. Они скользили, как тени — во всяком случае, они должны были казаться тенями всем встречным. Два чёрных силуэта летели вперёд, и только ветер свистел за спиной. Акеле было неведомо, как в действительности воспринимают их окружающие. Самого главного глазами не увидишь. В своей пушистой лоснящейся шкуре со свинцовым отливом он стремительно и грациозно мчался среди обезьян. Малыш Маугли трусил за ним, изо всех сил стараясь не отстать. У человеческого детёныша нет ни когтей, ни клыков. И такой роскошной серой шкуры у него тоже нет. Несчастный голенький человеческий детёныш. Он должен всему научиться у Акелы. Сам же Акела испытывал такое чувство, которое, наверное, каждый отец в этом мире испытывает к своему ребёнку. Он, Акела, знал и чувствовал, что должен уберечь детёныша от опасностей. В этом краю оба они, Акела и Маугли, чужаки. Тем более оба должны соблюдать Закон джунглей. Здесь ведь неведомые джунгли. Дороги неизвестны, и речь здесь не та… А потому чужакам лучше помалкивать и бежать дальше по своим делам — быть бесплотными, словно тени, словно запахи.

Акела весело мчался большими прыжками под моросящим дождём.

Мчаться сквозь туманную мглу за убегающей дичью вдогон!

Рьяно стремиться в тёмные недра ночи!

К шорохам ночи и ночным приключеньям!

Эй, все сюда! Нам предстоит сраженье!

Лайте! Лайте! Лайте!

Ему припомнилась «Охотничья песня рыжих собак», и теперь он, как зачарованный, повторял её на бегу. Рыжие собаки долу — это дикие собаки, безжалостные свирепые убийцы, которые, в отличие от волков, не соблюдают Закона джунглей. Волки живут небольшой стаей, а рыжие собаки сбиваются в огромные своры голов по сто, всем скопом нападают и могут убить даже тигра или слона. Там, где прошли рыжие собаки долу, остаются только белые кости зверей. Долу, ничего не страшась, идут напролом туда, куда хотят, словно оползень в барханах, словно селевый поток, словно гигантский смерч — и ничто не в силах их остановить. Даже волки бегут от своры рыжих собак. Если они будут сражаться, их мигом обгложут до костей. Но Акела и Маугли остановят и отбросят рыжих собак, чтобы спасти охотничьи угодья стаи. Маугли применит свою человечью мудрость и хитрость, чтобы воспользоваться помощью диких пчёл, которые сумеют ослабить собачью орду. Потом волки в сумерках встретят выбирающихся из реки на берег рыжих собак, не привыкших сражаться в темноте, и навяжут им бой. Это будет великая и страшная битва, о которой останется память в истории волчьего рода. И Маугли тоже будет сражаться — но не клыками и когтями, а кинжалом. И волчицы, и годовалые братья-волчата тоже будут сражаться. Один из них погибнет, и волчица будет горестно выть над ним. А ему, Акеле, суждено пасть в той страшной битве…

Когда Акела вдруг вспомнил, что ему предстоит, ему захотелось остановиться. От быстрого бега дышать становилось всё тяжелее. Однако ноги несли его всё дальше и дальше. Вот уже осталась позади столовая, в которой они ели утром, впереди показался большой поворот. Оттуда уже по прямой до вокзала совсем недалеко.

Да, в том бою на Акелу напали сначала три рыжих пса, потом ещё шестеро. Он сумел справиться с ними со всеми, но и сам получил смертельные раны. Под конец он положил голову Маугли на колени и испустил дух.

«— Я хочу умереть рядом с тобой. Много лет прошло с тех пор, как ты голенький ползал в грязи, — говорил Акела, тяжело дыша. — Когда-то я помог тебе, а сегодня ты помог твоим братьям-волкам. Да, свет очей моих, охота окончена. Ты человек. Возвращайся к людям…

— Нет! — вскричал Маугли. — Я волк! Я из свободного народа джунглей! Я ни за что не вернусь к людям!

На это Акела сказал:

— Кончится лето, и настанет сезон дождей. За сезоном дождей придёт весна. Возвращайся сам к людям, пока стая не изгнала тебя. Если настало для Маугли время перестать быть Маугли, иди! — говорил Акела. — Иди туда, где живут люди.

— Что ж, если настало для Маугли время перестать быть Маугли, я пойду! — отвечал Маугли.

— Мне больше нечего сказать, — промолвил Акела. — Маленький братец, подними меня на ноги. Я был вожаком свободных волков.

И тогда Акела громогласно запел Песню смерти. Ту самую Песню смерти, которую всегда поёт вожак стаи на прощанье. Что же это за песня? Она разносилась по ночным джунглям, и внимали ей все звери и птицы. А когда Акела допел свою песню, он высвободился из рук Маугли, высоко подпрыгнул, приземлившись на груду дохлых рыжих собак — и так ушёл из жизни».

Перечитывая это место, Акела в детстве всегда не мог удержаться от слёз. Какая достойная смерть! Только так и пристало умереть благородному вожаку стаи. В ушах у Акелы, словно тоненький свист, звучала мелодия той Песни смерти. Даже сейчас на бегу он чувствовал, как слёзы наворачиваются на глаза. А Маугли до рассвета сидел рядом с мёртвым волком Акелой. В конце концов Маугли послушался медведя Балу и мудрого удава Каа: проливая слёзы, он покинул джунгли. Балу сказал:

Маленький Лягушонок, иди своей дорогой. Заведи себе друзей среди себе подобных и устрой себе логово рядом с ними. Но не забывай, если только тебе понадобятся ноги, глаза и зубы, что джунгли всегда останутся для тебя родным домом. А теперь иди. Только сначала подойди ко мне. Иди сюда, о смышлёный Лягушонок!

Акела утёр лицо, мокрое то ли от слёз, то ли от дождя, то ли от пота, и наконец остановился под навесом углового дома перед поворотом на улицу, ведущую к вокзалу. Маугли отстал и, подбежав наконец к Акеле, сразу обмяк, присел на корточки. Спина у него так и ходила, тяжёлое дыхание с хрипом вырывалось из груди. Акела тоже с трудом переводил дыхание. Они минут десять молча пробыли под навесом. До вокзала было уже совсем близко, и хотелось поскорее туда добежать. Подождав, пока Маугли оправится, они снова побежали под дождём, но уже не так быстро. Акеле уже не хотелось, как раньше, мчаться большими скачками. Он чувствовал, что всё тело отяжелело. Но вокзал был уже рядом. Не такое уж это суровое испытание. Должно быть, и бегущий позади Маугли это понимает. Акела бежал и бежал, вспоминая о страшной битве с рыжими собаками.

Отважный старый вожак Акела пал смертью храбрых в бою с рыжими собаками. А потом человеческий детёныш Маугли вернулся к своей родной матери. Так было в «Книге джунглей». Но ведь я, Акела, на самом деле не волк. И Маугли не «человеческий детёныш». Прежде всего, в реальной жизни время не бежит с такой быстротой, как в книге. Даже неделю спустя Маугли всё равно останется ещё малышом, а Акела будет всё ещё молодым и сильным, настоящим героем. Сейчас Акела и Маугли ещё не могут предугадать, что с ними будет через пятнадцать или двадцать лет, да им это и не очень интересно. Что сейчас, что потом между Акелой и Маугли особой разницы нет и не будет. Акела ведь ещё не состарился, так что о его судьбе, о его немощи можно пока не беспокоиться. Ведь в реальной жизни не так, как в книжке, — здесь существует только настоящее время. Для него самого интересен только нынешний молодой герой Акела. Но Акеле пока только семнадцать лет. А Маугли всего лишь двенадцатилетняя девочка. Даже через пять лет у Маугли всё равно голос не будет ломаться, как у мальчиков, и борода не вырастет. И участвовать в битве с рыжими собаками он, наверное, не сможет. Бедный Маугли! Но зато этому Маугли после битвы с рыжими собаками не обязательно будет возвращаться в мир людей. И Акела тогда не умрёт.

Акела наконец успокоился, обернулся к Маугли, трусившему сзади, и крикнул:

— Ещё совсем немножко! Если устал, можешь пешком идти. Я тебя подожду у входа в вокзал.

Не дожидаясь ответа, он прибавил шагу и помчался дальше.

Эй, все сюда! Нам предстоит сраженье!

Войте же! Войте! Войте!

Повторяя про себя слова песни, Акела бросил взгляд на башню с часами, венчавшую здание вокзала. По всему его телу, намокшему под дождём, но пышущему жаром от быстрого бега, выступил пот.

5. Блуждающие во мраке

В два часа пополудни Акела и Маугли снова сели в поезд, отправляющийся со станции «Ямагата». В вагоне было много свободных мест. Устроившись в уголке, они купили и тут же съели бэнто. У продавца была ещё вяленая хурма. Её они тоже купили и мгновенно уплели шесть штук. На сей раз у них были билеты до Акиты. Акела мечтал уехать как можно дальше на север — может быть до такого места, откуда можно будет увидеть Сибирь. Хорошо было бы купить билеты хотя бы до Аомори, но в кассе ему сказали, что ни этот поезд, ни следующий до Аомори не идут, да к тому же и деньги не стоило зря тратить. А оплатить билеты можно будет потом, на пересадке.

Они заняли вдвоём отсек на четверых, сняли обувь и, усевшись рядом, положили ноги на сиденье напротив. Со вчерашнего вечера они провели в поезде всего одну ночь, но сейчас оба испытывали чувство благостной расслабленности, будто вернулись по крышу родного дома. В вагоне было тепло, до уборной было недалеко, заходили продавцы с провизией. Здесь не надо было скрывать, что они чужаки, приезжие. Однако, поскольку вокруг были люди, Маугли по-прежнему должен был молчать. Так они договорились. Волосы ему подстригли, и с виду он был вполне похож на мальчишку, но вдруг, неровен час, сорвётся и заговорит девчачьим голосом… Акела не мог предугадать, в чём и когда проявится ненароком женская натура, да и самому Маугли это было невдомёк.

Когда Маугли вслед за Акелой наконец добежал до вокзала в Ямагате, ему казалось, что сердце сейчас остановится и он вот-вот отправится в путешествие в мир иной. Но прошло некоторое время, и он заметил, что сердце бьётся уже не так сильно. Он встал, сделал несколько глубоких вдохов и понял, что в таком состоянии, пожалуй, уже не умрёт. И всё же как было тяжело! Изо всех сил он мчался за Акелой, потому что боялся остаться один в этом чужом городе. И всё же под конец отстал метров на сто. У Маугли со спортом всегда было неважно, бегал он медленно и потому терпеть не мог школьных спортивных состязаний и праздников. Каждый год ему там нацепляли на грудь ненавистную зелёную ленту — метку отстающего. А сколько же ему пришлось пробежать сейчас?! Может быть, километра три, если не больше. Правда, один раз они передохнули немножко, но всё равно для Маугли это ужасно много. Да, рядом с Акелой и он, Маугли, на многое способен. И этому тоже его научил Акела. Маугли невольно пришло на ум слово «брат» — «старший брат». Его родной старший братец и вовсе бегать не умел, и говорить тоже не мог. Он даже не знал, что делать, если пойдёт дождь. Само собой, он не угощал сестрёнку лапшой по-китайски и не покупал ей дорожный паёк.

На вокзале они посмотрели расписание и выяснили, что следующий поезд приходит через пятьдесят минут. Времени было достаточно. Оба они опять до нитки вымокли под дождём, поэтому пришлось снова отправиться в уборную, чтобы там выжать одежду, вытереть полотенцем голову и проложить новые бумажные стельки в обувь. Треть рулонов туалетной бумаги, с таким трудом приобретённых в универмаге, намокла по дороге, и теперь их, к сожалению, оставалось только выбросить. Такие ценные вещи, как рулоны туалетной бумаги, можно было добыть только в универмаге. Потом они заглянули в душный зал ожидания, где было полно народу. Сидеть там рядом с другими пассажирами было слишком уныло, и они сразу же ушли. Когда обогнули справа здание вокзала, наткнулись на маленький заколоченный сарай, обитый листами оцинкованного железа. Задняя его сторона выходила прямо на пути. Там вдоль насыпи тянулся длинный узкий пустырь с полосой жёлтых трубчатых нарциссов, посаженных посередине.

— Надо же! В таком месте — и цветы распустились! — невольно воскликнул Маугли.

Густая желтизна нарциссов под дождём казалась диковинным оперением золотистой птицы, которая лениво помахивала крыльями. Там ещё были цветы примулы и гиацинты. Ну да, чем дальше на север, тем больше вокруг цветов, бабочек и птиц. Маугли вспомнились слова Акелы. Так оно и есть! Здесь, на севере, сейчас весна. Правда, весна или не весна, а чёрных пантер и слонов здесь всё равно не водится…

Они забились под навес сарая, откуда открывался вид на цветущие нарциссы, и там Акела остриг Маугли волосы новыми ножницами. Акела орудовал ножницами лучше, чем мама Маугли. И лязгали ножницы у него в руках по-другому. Маугли не делал никаких заявок насчёт причёски — просто доверился ножницам Акелы. Да у него и не было никаких особых предпочтений. Раньше мама стригла их с братцем. В последнее время это делал парикмахер по соседству. О том, чтобы пойти в настоящий салон красоты и сделать причёску, пока ни сам Маугли, ни его мама даже не помышляли.

Акела быстро справился со своей работой. После того, как остриженные волосы были завёрнуты в газету и выброшены в мусорный ящик, Маугли поспешил в станционную уборную — посмотреть в зеркало, как он теперь выглядит. Из-под оставшихся волос виднелись уши, чёлка спереди закрывала весь лоб. Вертясь перед зеркалом и выгибая шею, Маугли пытался увидеть себя сзади. Обнажившийся белый затылок смотрелся сиротливо и печально. Стрижка была неровная, зигзагами и ступеньками. В целом было похоже на голову какой-нибудь длинношёрстной собаки. Тем не менее Маугли понравилось — он решил, что такая причёска ему идёт. Ему даже показалось, что так лучше, чем было раньше, когда он ходил с длинными девичьими волосами до плеч.

Надвинув бейсболку на свою новую причёску, Маугли вместе с Акелой вышел на платформу и стал ждать поезда. Ощущение в затылке и мочках ушей было непривычное. Чувствовалась некоторая прохлада, из чего можно было заключить, что, когда они уедут ещё дальше на север, затылок и уши будут просто мёрзнуть. Чего доброго, можно и простудиться. Одежда была ещё влажная, так что скоро стало зябко — пришлось топать ногами, растирать руки и ноги и подпрыгивать, чтобы согреться.

Когда наконец сели в поезд, выпили горячего чаю, съели бэнто и закусили вяленой хурмой, тело Маугли обмякло и ужасно захотелось спать. Мерный стук колёс убаюкивал. Чувствуя, как оставшиеся после стрижки волосы чешутся, покалывают под одеждой спину и грудь, Маугли привалился к плечу Акелы и забылся глубоким сном.

Покуривая сигарету из новой, купленной на станции пачки, Акела несколько раз зевнул. «И зачем выходили в Ямагате?! — корил он себя. — Только чтобы вымокнуть под дождём. Правда, сумели купить ножницы и подстричь Маугли, но больше ничего толкового в Ямагате не было. Зато промокли насквозь».

Некоторое время Акела левой рукой поглаживал и разминал Маугли спину. От такого массажа малыш быстрее согреется. Он и сам ещё не согрелся. Особенно в пояснице было как-то зябко. Акела подобрал с пола не успевший запачкаться лист газеты и засунул им с Маугли под спину. В узелке у него лежали более чистые газетные листы, но они размокли под дождём и сейчас были непригодны к употреблению.

Поезд неторопливо катил и катил вперёд, то и дело останавливаясь на маленьких станциях и полустанках. Акела прикрыл глаза и стал слушать сонное дыхание Маугли. Ни от чего более не делается так легко на душе, как от сонного дыхания ребёнка. Может быть, и отец Акелы, когда ложился спать там, на кладбище, бок о бок с четырёхлетним малышом, ожидал такого же облегчения. Наверное, отец испытывал чувство нежности и жалости к своему ребёнку. Может быть, маленький Акела своим сонным дыханием, всем своим телом согревал отца. В полудрёме Акела продолжал размышлять. Ведь и Маугли, вероятно, о некоторых вещах больно вспоминать. Хоть он ещё и малыш, но уже испытал немало огорчений и невзгод. Когда-то в детском доме малыши, казалось, жались и льнули к Акеле, но потом могли вдруг ощерить клыки и выгнуть спину, так что шерсть вставала дыбом. Когда откуда-нибудь из угла слышался рёв и он, бывало, спрашивал, что случилось, малыш мог злобно посмотреть и сказать: «Чтоб ты сдох!» Если он спрашивал, почему они так себя ведут, дети объясняли, что просто подражают взрослым, отцу или учителю, и ударялись в слёзы. С точки зрения Акелы, малыш всегда оставался просто малышом: и тельце у него было такое маленькое, симпатичное, и личико было кругленькое, мягонькое, и голосок был такой тонкий… Обнимая малыша, он всегда ощущал благостное успокоение. Наверное, и его приёмные «родители» в детском доме испытывали по отношению к маленькому Акеле такие же чувства. А что же он сам при этом — всегда щерил клыки, выпускал когти и выгибал спину?

Старый вожак стаи Акела, собравшийся уйти из жизни, положив голову на колени Маугли. Старый волк тоже чувствовал тепло и покой, исходившие от Лягушонка Маугли, — то, что было ему так необходимо, чтобы спокойно перешагнуть границу между жизнью и смертью. Так же и его собственный отец, который, обняв четырёхлетнего мальчика, зарывался с ним в сухие листья, чувствуя дыхание приближающейся смерти. Его отец и был старым вожаком волчьей стаи, ожидающим кончину.

Отец завещал четырёхлетнему Акеле: «Ты человек! Иди к людям!» А самого его забрали в больницу, где он и остался. А маленького Акелу отправили в детский сад-интернат, потом в другой, а потом в детский дом. Акела вернулся к людям, в человеческое жильё. Потом отец в своей больнице, словно старый вожак волчьей стаи, спел свою «Песню смерти», и голос его разнёсся по всему Токио. Словно ночной гудок паровоза…

Убаюканный мерным стуком колёс, Маугли видит сон о том, как они со старшим братцем гуляют по городу. Вот они выходят из дома, идут по дорожке к дальней улице, по которой ходит трамвай. Слева тянутся храмовые строения. Дорожка уходит вниз, под горку, — они словно погружаются на дно морское. Брат идёт вниз по дорожке. Маленький Маугли топает за ним следом. Денег у них нет, идут с пустыми руками. Сначала они бегали по дому, потом вышли на улицу и пошли. До подножья холма дорога была ещё знакома, а дальше им одним ходить не приходилось. Но они помнили, как шли по этой самой дорожке с мамой, сели в трамвай и в конце концов приехали в зоопарк.

Каменный забор с правой стороны дорожки становится всё выше по мере того, как они спускаются вниз. Тень от забора накрывает дорожку. Там так темно, что Маугли даже становится страшно. Его брат на тень не обращает внимания. Они спускаются с одного холма и начинают подниматься по дорожке на другой. Там вокруг теснятся незнакомые лавочки, какие-то незнакомые страшные храмы, ходят туда-сюда незнакомые люди, а здешние жители подозрительно на них косятся. Оба они хлюпают носом, от слюны и соплей подбородки мокрые и красные, рты разинуты, языки высунуты. И походка у обоих как у больных обезьяньих детёнышей. Как это возможно, что такая парочка, которая небось ещё и человеческого языка не разумеет, разгуливает без присмотра сама по себе?! Может быть, им просто захотелось на волю и они откуда-то сбежали?..

Незнакомой дорожке не видно конца. И взрослые, и дети подозрительно смотрят на Маугли и его брата. И они невольно ускоряют шаг, уходят всё дальше и дальше. Им не хочется, чтобы полиция их перехватила по пути, пока они не добрались до зоопарка. Наконец дорожка выводит их на ровное место. Оба они устали, вспотели, сопли и слюни текут ещё сильнее. Оба начинают плакать в голос, но упорно идут вдоль трамвайных путей. В тот раз они сели в трамвай и приехали в зоопарк очень быстро. Другое дело — идти пешком. Зоопарка всё не видно. Дети ревут всё громче. Они идут, взявшись за руки и слегка покачиваясь из стороны в сторону, будто шагают по воде. Но вот дорога становится шире, деревьев вокруг становится больше — и вдруг, совершенно неожиданно, перед ними предстаёт запасной вход в зоопарк с задней стороны. Удивлённые, они подходят к воротам. Там стоит какой-то дядька в форме. Внутри, за решёткой виднеются тёмные туши зверей. Они чуют хорошо знакомые запахи зоопарка. Дети перестают реветь, утирают немного слюни и собираются войти в ворога, но их останавливает дяденька в форме. Он говорит, что без билетов нельзя. Есть у них билеты? Вон там касса — в окошке можно купить билеты.

Дети не понимают, чего от них хотят. Они просто пытаются увернуться от дядьки и пробраться в зоопарк. Дядька строго на них смотрит, крепко берёт обоих за руки и выпроваживает за ворота. Злой дядька и очень сильный — похож на одного из двух грозных богов-хранителей входа у храмовых ворот. И вот они снова ревут, прижавшись снаружи к железной ограде зоопарка. Но дядька даже не оборачивается. Продолжая реветь, они писают в штаны прямо у ограды. Но дядька и на запах мочи не оборачивается. Наконец, еле волоча ноги, которые они успели обмочить, оба снова пускаются в путь. В горле у них пересохло, в животах пусто, в глазах темно. Дороги домой они не знают. Физиономии у них все в слезах, соплях и слюнях. Они ревут всё громче, как слоны в зоопарке. Вот они присаживаются, прислонясь друг к другу, на обочине дороги. За спиной у них высоченная бетонная стена, справа виднеется мостик. Мимо по улице шныряет множество людей. Есть такие, что обращают внимание на мальчиков, а есть и такие, что внимания не обращают. Кое-кто, порывшись в кармане, бросает им одноиеновую монетку. Кто-то поставил перед ними щербатую плошку. И вот уже непонятно, с каких пор они тут сидят, сколько дней или недель прошло. Со стороны они похожи просто на груду лохмотьев. Когда кто-нибудь бросает в плошку монету, они, не утирая сопли и слюни, склоняют головы. Волосы у обоих так и кишат вшами. От обоих воняет, как от зверей в зоопарке. Маленькая девочка в чистеньком платьице, которая идёт рядом с мамой, испуганно смотрит на них, подходит и бросает в плошку монетку и убегает прочь. «Это же я в детстве! Я и есть та маленькая девочка», — вдруг догадывается Маугли. Когда они с мамой и братцем отправились куда-то далеко, ещё дальше, чем зоопарк, она заметила по дороге у ворот храма груду лохмотьев и всё не могла понять, что это. Казалось, то были шелудивые тощие бродячие собаки. Теперь они сами с братцем превратились в груду лохмотьев. Ничего не сказав маме, одни, без денег ушли из дому. А дорога всё тянулась без конца, уводила их всё дальше. Поблизости слышится собачий вой. Наверное, дежурные из службы санэпиднадзора ловят бродячую собаку. У Маугли дома их собака однажды убежала на улицу, а там её поймали и уничтожили как бродячую. Маугли и мама пошли на санэпидстанцию в собачий накопитель. Там было не меньше сотни собак. Они все обошли. Там были большие псы в клетках, были маленькие собачки — белые, чёрные… Были и породистые собаки вроде овчарок или бульдогов, о которых, наверное, дома заботились. Когда Маугли с мамой проходили мимо клеток, собаки просовывали передние лапы между прутьев, прижимались мордами к решётке и жалобно скулили. Все собаки выли и скулили, так что вокруг был ужасный гомон. Может быть, теперь и Маугли с братцем тоже поймают — набросят на шею железную петлю с шипами, прикреплённую к шесту, бросят в грузовик и отвезут в накопитель. Очень страшная петля! И бездомные собаки страшные. А та шелудивая больная собака ещё страшней.

Будто спасаясь от воющих собак, дети снимаются с места и ползут на четвереньках. Они перебираются на мостик. Под мостом привязана плоскодонная лодка. Дети играют у воды, даже затевают стирку. Сушат тряпки на шесте. Потом, взявшись за руки, прыгают с мостика в лодку, но промахиваются и плюхаются в воду. Там очень мелко. Вода тёплая, пахнет тухлой рыбой. Обнявшись, они бредут по воде. На поверхности плавает что-то белое — похоже на трупик младенца. А подальше плавает труп женщины с распущенными волосами. Маугли в испуге со всех ног бросается из воды на берег, а тело братца погружается на дно. Трупик младенца вдруг оказывается у Маугли на голове…

Поезд всё катил и катил на север. Акела спал рядом с Маугли, открыв рот. Он был совсем непохож на покойного братца Тон-тяна, у которого всегда текли сопли и слюни и штаны были вечно записаны, а то ещё и перепачканы какашками. Маугли вдруг показалось, будто он сам наложил в штаны. Он беспокойно заёрзал, чтобы проверить, но ничего подозрительного не обнаружил. На всякий случай провёл ещё рукой по губам. Всё было в порядке: сопли под носом не висели, слюна изо рта не текла. Успокоившись, Маугли с облегчением вздохнул. Но тут он обратил внимание на боль в животе. Болело так, как бывает, когда отравишься чем-нибудь несвежим. Поглядывая в окно, Маугли прислушивался к тому, что творилось у него в животе. Дождь лил по-прежнему. Вдоль путей тянулись заливные рисовые поля, и вода в них — наверное, под струями дождя — переливалась яркими блёстками, словно спинки маленьких лягушат. Больше взгляду не на чем было остановиться. А боль где-то в глубине живота между тем всё усиливалась. Маугли осторожно встал, стараясь не разбудить Акелу. Чтобы выйти в проход между рядами, надо было перешагнуть через ноги Акелы. Маугли хотел тихонько перебраться через препятствие, но не рассчитал и всё-таки задел коленку Акелы носком своей туфли. Открыв глаза, тот испуганно воззрился на Маугли:

— Это ты? Ты чего тут?

— Мне надо в туалет, — ответил Маугли и быстро зашагал по проходу к уборной.

На ходу боль стала острее, и казалось, позыва уже не сдержать — сейчас всё так и хлынет в штаны. Крепясь из последних сил, Маугли почувствовал, как лоб покрывается холодным потом.

Если она сейчас обделается, Акела её наверняка бросит. Она вышла в тамбур, не в силах думать ни о чём другом. К счастью, уборная была свободна. Она на ощупь открыла дверь и ворвалась в кабинку.

Маугли провёл в уборной минут двадцать в надежде, что его хорошенько прослабит и на том всё кончится. Но в это время появились новые ощущения, не связанные с поносом и болью в животе. У него закружилась голова. С трудом доведя дело до конца, Маугли на подгибающихся ногах поплёлся назад по проходу. Акела встретил его в тревожном ожидании. Он стоял и смотрел на мертвенно-бледное лицо Маугли.

— Я уж думал, не свалился ли ты с поезда в тамбуре. Тебя что, мутит в транспорте?

— Да вот, какое-то расстройство живота… Я надеюсь, скоро пройдёт, — сказал Маугли, но тут же снова почувствовал боль во внутренностях.

— Если это простуда, то дело дрянь. У малышей часто при простуде живот болит. Холодновато тут, Холодная спальня — неплохое место, только вот свитера и одеял у нас нет.

Не успел Акела окончить фразу, как Маугли почувствовал новый сильный позыв и опять еле-еле сдержался.

— Мне опять надо в туалет, — пробормотал он.

С трудом поднявшись и держась за живот, Маугли снова потащился в тамбур и ввалился в уборную. На этот раз он провёл на толчке минут десять. Лицо у него стало и вовсе иссиня-бледным. Акела ждал Маугли с подобранными рядом газетными листами в руках.

— Что-то ты совсем плох. Видок — хуже некуда! Давай-ка я тебя хоть укутаю газетной бумагой вместо одеяла — всё-таки потеплее будет.

Стряхивая с газет приставшую грязь, Акела обкладывал ими снаружи грудь, спину и поясницу Маугли. Себе он тоже проложил газеты поверх одежды.

— Не очень-то удобно получилось, но ничего. Главное — тепло. Тело охлаждать нельзя.

Маугли хихикал, пока его заворачивали в «газетное одеяло», но скоро опять заболел живот. Он почувствовал, как опускается вниз по кишкам их содержимое. Ещё чуть-чуть — и будет поздно. Стоит только капельку расслабиться… Разбрасывая тщательно проложенные газеты, Маугли через силу поднялся.

— Мне опять надо…

— Опять надо? Так худо стало? Может, какая-нибудь нехорошая болезнь? — тревожно заметил Акела.

— Нехорошая болезнь? — переспросил Маугли, держась за живот.

— Дизентерия какая-нибудь или тиф…

— Да ты что?!

Маугли хотел посмеяться над такими опасениями, но на это не было времени и сил — нужно было срочно бежать в уборную. Пока он сидел на корточках над унитазом, поезд вдруг сильно тряхнуло — и шум колёс стих. В уборную доносились только обрывки каких-то объявлений по станционному радио. Прозвучало название станции «Синдзё». Из внутренностей Маугли уже почти ничего не лилось. Радуясь, что самое страшное позади, он хорошенько помыл руки. Что такое дизентерия и тиф, он толком не знал, но, наверное, это ещё хуже, ещё больнее… Мама часто пугала Маугли этими словами: дизентерия и тиф. Если её послушать, то и сахарная вата на храмовом празднике, и замороженная сладкая вода могли быть причиной дизентерии или тифа. Потому мама их никогда и не покупала детям.

Маугли шёл обратно через вагон, собираясь сказать Акеле, что уже поправился. Поезд всё ещё стоял на станции. Заходили новые пассажиры. Ввалилась ватага школьников, возвращавшихся домой с занятий. Они оживлённо болтали на своём северном диалекте, так что смысл разговора Маугли трудно было разобрать. Кто был в школьных формах и матросках, кто в обычном платье. Одежда на всех была полотняная, какая-то выцветшая, линялая, в заплатах. На груди у каждого была приколота именная бирка с обозначением группы крови. Некоторые девочки были в дырявых свитерах и рабочих шароварах. На многих мальчиках были только рубашки, выглядевшие как ночные сорочки, и штаны. Кто-то был в кедах с протёртыми подошвами, кто-то в старых заношенных резиновых сапогах, а кое-кто и в деревянных гэта. Кожаных портфелей или ранцев ни у кого из них не было — только потёртые парусиновые сумки и рюкзаки. Многие держали в руках большие сложенные зонтики с именным ярлыком. У некоторых были традиционные зонтики из заплатанной вощёной бумаги и даже соломенные плащевые накидки, каких в наше время уже не увидишь.

Вошла группа мужчин — человек десять, все ужасно бледные, исхудалые, в поношенных солдатских мундирах и гетрах. С растрёпанными волосами, заросшие щетиной, с открытыми ртами, они молча двигались по проходу, бесцеремонно расталкивая остальных пассажиров. На плечах у них висели вещмешки и походные фляги. На противоположной стороне вагона расположилось несколько девочек-подростков, ровесников Маугли. У них были потемневшие, тронутые мертвенной бледностью, осунувшиеся лица, как у тех мужчин. Одеты они были в лохмотья, а багажа у них, похоже, никакого не было. Молодой человек, одетый поприличнее, раздавал им купленные на станции коробочки с бэнто. А в вагон всё заходили и заходили люди с усталыми, измученными лицами. Почти у всех за плечами висели старенькие рюкзаки и вещмешки. Много было пассажиров в выцветшей военной форме, в военных фуражках. Женщины в запачканных шароварах и сандалиях-гэта тащили за руку детей. И у детей, и у женщин, лица были заляпаны чем-то вроде сажи — видно было, что им давненько не доводилось принимать ванну. Были, конечно, и другие: дамы с аккуратным перманентом, в европейских костюмах и платьях с высокими подложными плечиками, мужчины в мягких фетровых шляпах — должно быть, служащие компаний. Однако на всех лежал отпечаток какого-то старого стиля. Маугли припомнил, что когда-то давно уже видел женщин и мужчин примерно в таких же нарядах.

Когда Маугли вернулся на своё место, Акела сидел, хмуро понурившись. Места напротив уже были заняты, но место Маугли осталось за ним — сейчас на нём лежали газетные листы и два узелка с вещами. Маугли сел, переложив узелки и газеты себе на колени. Акела, наклонившись к нему, прошептал:

— Еле-еле удалось отбить твоё место. Ну что, как живот?

Прозвенел звонок к отправлению, раздался пронзительный паровозный гудок. Состав тяжело содрогнулся и тронулся. Ещё раз прозвучал гудок. Пассажиры тоже слегка раскачивались в такт движению. Где-то заговорили на повышенных тонах, но тут же успокоились. Теперь в вагоне звучали только весёлые голоса школьников.

— Вроде уже не болит. А народу-то сколько набилось! Откуда они поналезли? — шепнул в ответ Маугли.

— Время сейчас такое — дело к вечеру…

— Много разных странных типов — а одеты как!..

— Деревня!.. Здесь вообще время будто остановилось. С тех пор, как я был ещё совсем малышом, ничего здесь так и не изменилось. Прямо всё ну совсем как раньше! Видишь, газеты как пригодились — скоро всё пройдет… Сейчас пассажиров много — жарко будет.

Маугли кивнул и стал обкладывать себя газетами. Акела уже себя со всех сторон обернул и теперь был похож на египетскую мумию. Сидевшие напротив старичок и пожилая женщина с усталыми лицами не проявляли к этим ухищрениям никакого интереса и мирно дремали. Старичок был в чёрной охотничьей кепке с двумя козырьками — спереди и сзади — и в сапогах. Женщина была в кимоно с наброшенной сверху шалью. На коленях она бережно держала внушительный узел с вещами. Непонятно было, вместе они едут или порознь. Во всяком случае, друг другу они не сказали ни слова, так что судить было трудно.

В проходе пассажиры жались в тесноте: кто стоял, кто сидел, скорчившись, прямо на полу. Какой-то мужчина присел на деревянный подлокотник сиденья напротив, что было ближе к проходу. Похоже было, что скоро начнут заползать и в узкое пространство между сидений, прямо под ногами. Такая же жуткая теснота была в вагоне от самого Уэно до Фукусимы. Но это потому, что поезд был ночной. Сейчас же, днём, крепко спящих в вагоне почти не было. Поезд шёл только до станции «Носиро», то есть его даже нельзя было считать поездом дальнего следования. Откуда же тогда такая толпа пассажиров? Правда, дело к вечеру и дождь идёт. А может быть, в здешних местах какой-нибудь праздник, о котором мы не знаем…

Заботливо обложив газетами живот, Маугли закрыл глаза. Одежда уже подсохла, от газетной бумаги стало тепло и приятно. Ноздри щекотал пыльный дух старых газет. Однако скоро, наверное, опять придётся бежать в уборную. От поноса ещё такая слабость… Но хорошо хоть, что это не дизентерия.

Поезд остановился на каком-то полустанке и снова тронулся. Откуда-то издалека, из головы вагона, доносился плач младенца. Мама как-то говорила, что где-то младенец умер от детской дизентерии. Когда был этот разговор и о каком младенце шла речь, Маугли вспомнить не мог. Разница между детской дизентерией и обычной тоже была ему непонятна. Помнилось только, что младенец умер. Когда у братца Тон-тяна начался понос, пришлось ему делать подгузники из пелёнок, хотя он уже был по возрасту старше ученика начальной школы. Мама однажды сняла подгузники — и его прослабило, да так, что струя ударила, словно из водяного насоса. И всё попало маме в лицо. Она рассердилась, стала на него кричать. Все татами и бумажные перегородки вокруг были запачканы жёлтой поносной жижей. Однако вони особой не было. Это тоже вроде был простой понос, не дизентерия. Но всё равно потом Тон-тян всё-таки умер, так что, может быть, понос был и не простой…

Перед мысленным взором Маугли возникло лицо покойного брата — осунувшееся, желтоватое. С подбородка у него не свисали липкие слюни, под носом было тоже чисто, и он не пытался разлепить веки. Ни пальцы, ни рот, ни веки у него не шевелились — были абсолютно неподвижны. В общем-то, совсем не настоящий. Какой-то манекен с жёлтой кожей, с виду похожий на брата. Ноздри заткнуты ватой. Маугли будто снова почуял тот мерзкий запах крематория. Дышать стало тяжко, и Маугли открыл глаза. Сделав глубокий вдох через рот, он стал смотреть в окно. Не стоит вспоминать о таких вещах. Маугли постарался снова запихнуть неприятные воспоминания на самое дно памяти — словно загоняя обратно в банку пролившуюся липкую жидкость.

Дождь всё не прекращался. При мысли о том, что, когда они прибудут в Акиту, снова придётся бегать под дождём, становилось не по себе. Можно, конечно, пересесть на другой поезд. Вчера в это время они ещё были в Токио. Подумав об этом, Маугли загрустил. Дыхание его участилось, сердце вдруг забилось сильней. Тогда ещё он был девочкой в школьной форме-матроске, с кожаным портфелем… Кажется, будто это было давным-давно. Произошла ужасная ошибка. Но теперь уже и вернуться нельзя. Слишком далеко заехали. К тому же, не очень понятно, в чём именно ошибка. В общем, ничего не поделаешь. Так или иначе, сейчас они едут в поезде, и этот поезд куда-то везёт своих пассажиров…

Поезд снова остановился на маленькой станции, люди в проходе зашевелились. Часть студентов, оглашавших вагон весёлой болтовнёй, вышла, и народу немного поубавилось. Хотя пассажиров всё ещё было много, теперь в вагоне стало тихо — только издали доносились приглушённые детские голоса. Дети были чем-то недовольны. А мужской голос их успокаивал. Слов не было слышно, но по звучанию речь была похожа на привычную, токийскую. Может быть, там и были токийцы. В другом месте какие-то женщины судачили о трудностях жизни. Эти, судя по говору, явно были здешние. Иногда раздавались взрывы хохота — смеялись мужчины.

У Маугли снова заболел живот. На сей раз он разбудил Акелу и встал, чтобы идти в уборную. Сейчас, когда вагон битком набит, вполне вероятно, что кто-нибудь попытается занять опустевшее место.

— Что, опять? Но всё-таки цвет лица у тебя стал получше. Мне тоже что-то плохо. Может, так оно и должно быть после того, как побегаешь в хорошем настроении под дождём… Я ведь уже и не очень молодой. Ну давай, иди живей! Народу, видишь, битком набито, так что ты поосторожней!

В проходе было не протолкнуться. Весь пол был уставлен рюкзаками, узлами, мешками, бамбуковыми корзинами. Приходилось осторожно пробираться между вещами, переставляя одну ногу за другой. Маугли спотыкался о чьи-то тела, с поклоном извинялся. Поскольку это был ребёнок, никто всерьёз не сердился, но многие строили строгие гримасы. Девочка в шароварах спала на полу поперёк прохода. Рядом прикорнула какая-то тётка с большим животом — наверное, мать девочки. Как Маугли ни старался соблюдать осторожность, каблук туфли, похоже, задел голову девочки. Та завопила, а мамаша, злобно глянув на Маугли, бросила ему:

— Если носишь кожаные туфли, так шагай потише!

— Извините! Извините, пожалуйста! — бормотал Маугли, проталкиваясь дальше, к тамбуру.

Толстуха с девочкой, судя по выговору, тоже ехали из Токио, хотя это и был не ночной поезд…

Маугли обратил внимание на то, что сам он стал в последнее время говорить почти как раньше, когда был токийской девочкой. Надо быть поосторожнее!

Наконец ему удалось добраться до тамбура. Здесь тоже народу было как сельдей в бочке. Прямо у входа в уборную на полу устроились три старичка. Под умоляющим взглядом Маугли старички отодвинулись, и один сделал знак глазами: можешь заходить. Благодарно склонив голову, Маугли прошёл в уборную, но так и замер у входа. На полу лежал завёрнутый в лохмотья младенец и, казалось, спал. Маугли сначала решил, что это подкидыш, но потом подумал, что в таком случае сидевшие у двери старички не должны были бы проглядеть такое дело. Может быть, мать младенца была где-то рядом: просто решила положить его на некоторое время здесь, в тихом месте, чтобы уснул. Но зачем же всё-таки было класть младенца в уборную? Что-то здесь было не то…

Поколебавшись, Маугли немного раздвинул тряпки, подвинул младенца к порогу, приоткрыл дверь, постучал по плечу одного из стариков и показал пальцем на груду лохмотьев. Старик, должно быть, не понял, в чём дело — он даже не пошевелился. Тогда Маугли с силой отодвинул старика в сторону, вытолкнул свёрток наружу и быстро снова закрыл дверь. Спустив штаны и трусы, он уселся на корточки над унитазом. Но поносной струи он так и не дождался. Правда, немного всё-таки удалось оправиться. Стало полегче. Тут вдруг к глазам подступили слёзы. Она не хочет отсюда выходить! Этот младенец! Эти старики! Все эти пассажиры в проходе! Какие ещё неприятности её ждут за этой дверью?!. Но если она не вернётся, Акела будет беспокоиться. Хорошо бы, чтобы он пришёл за ней прямо сюда. Интересно, младенец ещё спит? Может, надо его вернуть на место, опять положить сюда, в уборную? Всё-таки вряд ли это подкидыш. Что бы Акела об этом сказал? Наверное, он бы так не удивился и не растерялся. Вот бы он сюда пришёл! Эх, наверное, не придёт…

Маугли вернулся к Акеле не меньше получаса спустя с того момента, как ушёл в туалет. Усевшись на своё место, он глубоко вздохнул. Лицо у него было бледное, осунувшееся, губы кривились в плаксивой гримасе.

— Что, всё ещё так плохо с животом? Ты там так долго пробыл, что я уж хотел идти за тобой в туалет — посмотреть, не случилось ли чего. Только если бы я пошёл, не видать бы нам этих мест, как своих ушей. Да всё равно толку было бы мало, так что я остался…

От этих слов на глаза Маугли снова навернулись слёзы.

— Я больше один в уборную не пойду! Лучше потерплю. А если уж не смогу терпеть… Тогда всё равно иди со мной! Ну их, эти места!

— Да что это ты вдруг? Что-нибудь случилось? — прошептал Акела, заглядывая Маугли в глаза.

Маугли не отвечал.

— Ладно, я тоже схожу в туалет, а ты место побереги. Живот погрей — вон газеты!

Маугли кивнул и стал смотреть, как Акела пробирается по проходу к тамбуру. Наверное, он там тоже увидит этого младенца в уборной или около… Интересно, что он тогда будет делать. Может, позовёт проводника. А может, как Маугли, положит обратно в уборную и вернётся на место. Во всяком случае, ему тогда станет понятно, почему Маугли в таком раздрызге. На соседнем сиденье лежали газеты и узел с вещами Акелы. Придерживая узел правой рукой, Маугли оглянулся по сторонам. Оказалось, что совсем рядом с их местами в проходе расположились несколько мужчин в потёртой военной форме с нездоровыми желтоватыми лицами. Все они сидели на полу, вытянув ноги в солдатских обмотках. Они были страшно худые, измождённые. Некоторые были в марлевых масках. Были среди них и совсем молоденькие. Какие-то двое по разные стороны группы то вставали, то присаживались на корточки, заговаривали то с одним, то с другим или вносили записи в какие-то документы. Эти двое были не такие тощие, и цвет лица у них был нормальный. Надеты на них были чистые рабочие комбинезоны и белые рубашки. Похоже было, что они куда-то сопровождают партию этих тощих. Чуть подальше сидела пожилая тётка и что-то вещала сиплым голосом. Как видно, она просто из любопытства толковала с одним из группы. Причём звучал только громкий назойливый голос тётки, а мужчины совсем не было слышно…

— Ох и тяжёленько вам пришлось! Как послушаешь, так и подумаешь: и куда только боги да будды глядели? Это ж надо, чтоб такие муки принять!.. Да ведь просто сравнить не с чем такие страданья! Хотя у нас тут тоже вон сколько молоденьких на войне полегло. И за что людям такие напасти?! Правда, в деревне ещё ничего, в городе-то хуже, поди. Да уж хоть на том спасибо, что живыми вернулись… Теперь-то уж небось самое худшее позади… Принимают-то вас ничего? Вон на Хоккайдо скоро лето будет — хорошо, тепло! Что ж поделаешь! За отечество надо порадеть… А без угля-то ведь никак нельзя… Вон и паровоз без угля не поедет…

Нам-то ещё тут что?! А вот Токио да Осаке так досталось! Сущий ад там был! А вы, значит, для отечества уголёк будете добывать… Там, в шахте-то, главное себя берегите.

Вернулся Акела, и Маугли вопросительно взглянул на него.

— Что, удивляешься, что я так быстро? Так это тебе там надо часами сидеть, а мне только на минутку зайти, — беззаботно бросил он.

Маугли шепнул Акеле на ухо:

— Младенец там был?

— Где ещё?

— Ну где-где…

— Да вроде были какие-то младенцы по дороге, только я их по отдельности не рассматривал. Ты о каком младенце-то?

— Да так, уже неважно, — нахмурился Маугли и примолк.

Он уже начал сомневаться. Куда же мог подеваться тот младенец? Может, его и вообще не было? Так, привиделся?..

— Что-то у меня слабость такая. Я тоже себя чувствую неважно. Надо хоть поспать, а то совсем плохо станет, — буркнул Акела.

— Температура есть? — обеспокоенно поинтересовался Маугли и потрогал ладонью лоб Акелы. Лоб был довольно горячий, но насчёт температуры трудно было сказать наверняка. Маугли снял бейсболку, отвёл чёлку в сторону и попробовал приложиться лбом ко лбу Акелы. Тот на мгновенье смущённо отстранился и зажмурился, будто ему стало щекотно.

— Да, вроде есть жар, — мрачно отметил Маугли, трогая свой лоб для сравнения.

— Ну вот, у тебя понос, у меня температура… Плохо дело! — с усмешкой шепнул Акела на ухо Маугли. — А ты опять говоришь как девчонка.

Глянув искоса на Акелу, Маугли прошептал в ответ:

— Вон, видишь там, эти, в солдатской форме? Они на Хоккайдо едут, будут работать в угольных шахтах. Сколько здесь разного народу едет!

Акела обернулся, посмотрел на мужчин в проходе и кивнул.

— Вот и папаша мой, если бы был жив, тоже, наверное, мог бы с ними ехать.

Замечание Акелы так удивило Маугли, что он снова внимательно посмотрел на мужчин в проходе. Значит, отец Акелы, ютившийся на кладбище, был такой же примерно, как они?.. Перед ним будто мелькнула спина того незнакомого мужчины, исчезающего во мраке вместе с четырёхлетним мальчиком. Понурившись, волоча за собой дырявое одеяло, он бредёт по кладбищу, будто по водной глади, выходит в город и проходит прямиком в голову Маугли. Чёрная тень ребёнка тащится за ним по пятам. Мужчина, хотя и жив ещё, но уже мёртв. Потому и шагов его не слышно, и голоса он не подаёт. Он бредёт сгорбившись — подыскивает себе место, чтобы по-настоящему умереть. Хотя он уже умер, но ведь у него четырёхлетний ребёнок, поэтому он ещё не может стать настоящим мертвецом. Под шум листвы мужчина с мальчиком бредут по кладбищу, проходят сквозь тело Маугли, идут из Акиты в направлении Хоккайдо, ступая по серой глади моря…

Поезд остановился на станции. Из вагона почти никто не вышел. И Акела, и Маугли молча смотрели в окно. Поезд снова тронулся. Дождь лил по-прежнему. Капли барабанили по оконному стеклу и стекали прозрачными струйками.

Один из мужчин с нездоровым цветом лица поднялся с пола. В этот момент поезд тряхнуло, и мужчина повалился прямо на Акелу. Маугли невольно вскрикнул. Акела обеими руками упёрся в корпус мужчины и легонько оттолкнул его от себя. Восстанавливая равновесие, мужчина налитыми кровью глазами уставился на Маугли. Его безучастный взгляд скользнул по лицу Маугли. Потом он издал тихий звук — то ли пробормотал что-то, то ли рыгнул. Вонь донеслась до ноздрей Маугли. Человек в комбинезоне поддержал его, и мужчина, пошатываясь, стал пробираться к тамбуру. Наверное, шёл в уборную. Акела, вздохнув, взглянул на Маугли, лицо которого снова стало мертвенно-бледным, затравленным. На губах Маугли появилась плаксивая гримаса. Казалось, он вот-вот заплачет. К тому же, у него, вероятно, опять разболелся живот. Но в уборную Маугли пока не шёл. Наверное, ждал, когда тот мужчина освободит уборную и вернётся на место. Придя к такому заключению, Акела запихнул лежавшие у него на коленях газетные листы к себе в узел и закурил сигарету. Сидевшие в проходе мужчины поглядывали на него осуждающе — им, похоже, самим хотелось покурить. Другие пассажиры тоже, видно, были не в восторге. Но Акеле хотелось им всем сказать: если так хочется, взяли бы да купили сами на любой станции в киоске. Что же, мне в мои семнадцать лет вам всем сигареты раздавать, что ли?! Взрослые вы или как?! Совести у вас нет!

Нахмурившись, Акела продолжал курить. Но тут, может быть оттого, что у него был жар, вдруг в горле запершило и захотелось бросить недокуренную сигарету на пол. То-то, наверное, эти в проходе бросятся, как обезьяны, отталкивая друг друга и вереща: «Мне тоже! Мне тоже!» Ему захотелось попробовать, но смелости не хватило. Сдержавшись, он продолжал курить, но решил глубоко не затягиваться.

Всё-таки эти мужчины на отца Акелы не были похожи. Кто был помельче, у кого лицо было круглее, кто был помоложе, кто носил очки… Правда, Акела и сам уже плохо помнил, как выглядел отец. Ему только казалось, что по-другому. Но постепенно он стал находить некоторое сходство: наверное, у отца тоже были вот такие почерневшие руки, и одет он был в такие же лохмотья, и пахло от него так же, как от этих мужиков… «Да нет, впрочем, совсем он был не похож… Или всё-таки похож?!» — размышлял Акела. Даже на его взгляд, эти мужчины были слишком уж убогие, слишком грязные. Даже среди обезьян они были самые ничтожные обезьяны, неудачники, с которыми никто не стал бы иметь дело. Если так, то, выходит, и его отец был тоже обезьяной-неудачником? Ну да, он ведь и был «живым трупом»…

Настроение у него вконец испортилось, к горлу подступила тошнота. Акела затушил сигарету об пол, сунул окурок в карман штанов и закрыл глаза. Когда у тебя температура, лучше ни о чём таком неприятном не думать. Коли уж назвался Акелой, то надо, как и подобает Акеле, петь «Ночную песню джунглей». «Время гордости и силы, время когтей и клыков. Э-гей! Где ваш клич?! Войте, волки! Войте!»

— Немножко осталось. Потерпите. Устали небось? Скоро приедем в Ёкотэ — там и покормят. Настоящего белого риса до отвала наедитесь. А там уж и до Куросавы недалеко. В Куросаве нас встретят. Ждут уже, — послышался за спиной у Акелы противный голос тощей мартышки.

Недалеко от двери в тамбур пристроилась компания — несколько подростков ублюдочного вида. Этот тип обращался к ним: видно хотел показать, какой он умный. Акела и не представлял, что токийский выговор может так мерзко звучать. Откуда-то сбоку донеслись тонкие женские голос — будто извивающиеся червяки из Холодной спальни:

— Да что же это такое с Японией творится! Вон, ещё говорят, тысяч двести или триста солдат всё никак из тех проклятых мест не вернутся! А кто и возвращается, так что они у себя в Японии найдут? Ни дома, ни семьи… Кому они здесь нужны-то? Одни неприятности от них. Только и остаётся им куда подальше податься да вкалывать там. А всем риса подавай да овощей…

— Переживают все, волнуются, а чего уж так волноваться? Работа как работа, а вечером у всех свободное время. Ну да, и кинотеатр там есть. Конечно, не Токио, но город хороший, не скучный. Уж голодать точно не придётся. Чем в Токио бродяжничать да с голоду подыхать, уж лучше там работать. Повезло вам!

Войте, волки! Войте!

Время гордости и силы, время когтей и клыков.

Тени и вздохи скользят по джунглям.

Бешено бьётся сердце.

Берегись! Берегись!

— Послушай, Акела! — плаксиво тянул Маугли, дёргая Акелу за рукав. — Я, знаешь… Я больше не могу! Не могу больше терпеть! Я выйду на следующей станции. Тошнит меня!

С этими словами Маугли, подхватив свой узел и газеты, выбрался в проход. Огорошенный, Акела поспешил следом. Что бы там ни было, но если Маугли собрался выходить, придётся выйти с ним вместе. В общем-то, они не обязаны с этими билетами ехать до конечной остановки, не выходя из поезда, да и расставаться им никак нельзя.

Пока они шли к тамбуру, поезд остановился. Станция была маленькая, долго здесь стоять поезд не мог. Увлекая за собой Маугли, Акела бросился к двери, расталкивая пассажиров в проходе. Не успели они выскочить в тамбур и распахнуть вагонную дверь, как поезд медленно тронулся с места, не дожидаясь звонка к отправлению и без обычного паровозного гудка. Держась за руки, Акела и Маугли выпрыгнули на платформу.

Поезд, неожиданно быстро набирая скорость, скоро растаял вдали. Акела и Маугли жались на платформе под дождём. Сердца у них всё ещё бешено колотились. Дрожа, они смотрели на блестящие мокрые рельсы, а с губ у них срывался белый пар.

— Холодно, — проронил Маугли.

— Прямо как зимой… — согласился Акела.

Несколько пассажиров, которые вместе с ними сошли на этой станции, уже исчезли из виду. На платформе перетаптывались под дождём человек десять — вероятно, ждали следующего поезда. Рядом были составлены их чемоданы, саквояжи, узлы, тюки, корзины. На столбе можно было прочесть название станции — «Дайго». Какой-то человек под зонтиком шёл к Акеле и Маугли. Они, по-прежнему держась за руки, тихонько пошли к лестнице с нарочито беззаботным, весёлым выражением на лицах. Мужчина молча проследовал мимо. Акела и Маугли пошли дальше и перешли на противоположную платформу. Там они пока что уселись на скамейку под навесом. Там уже сидели двое: беременная с большущим животом и при ней старушка. Вокруг на платформе было немало народу — все ожидали поезда. Кто держал в руках зонт, кто стоял под зонтом в прорезиненной шапке, кто накрывался рогожей. Под скамейкой лежала неизвестно откуда взявшаяся грязная кошка. Акела уселся поаккуратней, раздвинув ноги, чтобы не наступить кошке на морду, и шепнул Маугли:

— Тебе в уборную-то не нужно?

Поглядывая на кошку под скамейкой, Маугли прошептал в ответ:

— Да ведь здесь такого заведения и нет нигде.

Акела посмотрел вокруг. У противоположной платформы, на которой они сошли, стоял светофор. Там виднелось что-то вроде турникета, но контролёра и вообще никаких железнодорожных служащих было не видно. Так же не было видно ни единого строения под крышей, ни единого фонаря. Вокруг станции простирались отливающие синим глянцем заливные рисовые поля. Ощущение было такое, будто они оказались посреди озера, накрытого сетью ночного дождя.

— Да, ничего не видно. Но всё-таки туалет-то должен где-то быть… Ты ж сам заладил: «Надо выйти! Надо выйти!» Ну, и я за тобой вышел… Что теперь делать-то? Деваться некуда. Но должны же здесь где-нибудь люди жить. Вишь, и дождь льёт, и холодает сильно.

Маугли пожал плечами и буркнул:

— А что?! Мне плохо стало. Чуть не вырвало! И вокруг там такой странный был народ… Мне казалось, что, если я там ещё останусь, они меня с собой куда-нибудь в море утянут… И ещё этот младенец там, в туалете…

Акела вздохнул.

— Так чего, там прямо в туалете младенец был, что ли? А типы эти, точно, были какие-то подозрительные. Те двое прямо вылитые работорговцы.

Раздался паровозный гудок. Беременная и старушка встали со скамейки. Кошка даже ухом не повела и продолжала спокойно спать. Люди вокруг засуетились, стали навьючивать на плечи тюки с багажом. Другие шли с чемоданами по платформе.

— Слышь, поезд идёт. Тут нам всё равно делать нечего. Давай, что ли, сядем в поезд. А то, если тут останемся, сдохнем где-нибудь в канаве.

Маугли в ответ утвердительно кивнул. Он хоть и сам решил сойти с поезда, но теперь ему захотелось обратно, в светлый и тёплый вагон.

С той стороны, куда ушёл поезд, на котором они ехали, показался, пуская клубы чёрного дыма, большой чёрный паровоз. С шумом и лязгом состав тяжело остановился у платформы, выпуская пар. Акела на минуту усомнился, уж не тот ли самый поезд приехал за ними. Не отпуская холодную руку Маугли, он вскочил со скамейки и ринулся к двери вагона. Там у входа красовалась табличка с указанием конечных станций на пути следования поезда. На табличке было написано: «Аомори — Уэно». Видимо, это был ночной поезд, идущий до Уэно. Поднявшись в тамбур, Акела приобнял Маугли за плечо и усмехнулся:

— Ну и хорошо! И так ведь уже ясно, что чем дальше на север, тем холоднее.

Не совсем понимая, что тут Акела нашёл смешного, Маугли тоже рассмеялся. По крайней мере, Акела был не похож на тех дохляков в поезде: глаза у него задорно блестели, лицо, поросшее редкой щетинкой, было румяное, губы пунцовые, как у девушки. Наверное, от жара он немного порозовел, но так ему было даже лучше — он казался вполне бодр, от него так и веяло спокойствием и уверенностью.

Поезд тронулся с места и покатил по рельсам, оглашая окрестные поля мерным перестуком колёс.

6 декабря 1945 г.

И бродяги двинулись в шахты

«Будем работать!» — говорили они, обмениваясь крепкими рукопожатиями. Все закричали: «Банзай!» И пассажиры, и станционные служащие подхватили во весь голос: «Банзай!» Весёлые улыбающиеся лица высовывались из окон вагона. Поезд тронулся. Вот так пятого мая те, кого презрительно называли «жалкие люмпены», — бывшие бродяги числом шестьдесят один человек — отправились добывать уголь для страны. С вокзала Уэно и с токийского вокзала, горя рабочим энтузиазмом, они отправились на север, на Хоккайдо, и на юг, на Кюсю — десять человек на Хоккайдо и пятьдесят один человек на Кюсю.

15 декабря 1945 г.

Мечты и грёзы: как их приняли на шахтах

Энтузиасты, смело отправившиеся пятого мая работать на шахтах Тагава, что на севере острова Кюсю, — завербованные компаниями «Хэйва нихон кэнсэцу кёдан Тадаси Аидзава» (22 г.) и «Куникацу Эндо» (16 лет), неожиданно вернулись с шахты раньше срока. Они обратились к чиновнику министерства горнодобывающей промышленности «Тоёта» и так описали сложившуюся ситуацию:

«В день прибытия нам была выдана на обед маленькая плошка неочищенного риса с ячменём и три ломтика квашеной редьки. На ужин той же еды было выдано ещё меньше, а на следующее утро ещё меньше. Не было даже обычной похлёбки из разведённой соевой пасты. Пришлось идти в соседнюю деревню одолжить немножко соли. Мы удивились, что не получаем, как договаривались, пяти мерок риса в день. И об оплате обратного билета, и об авансе в сто иен на каждого уже и речи не было. Мы стали всё больше беспокоиться, сможем ли хоть что-то заработать. Спросили напрямую. Нам ведь обещали, что получать будем по восемь-десять иен в день, то есть за месяц будет выходить иен триста, а на деле-то оказалось всего иен тридцать. Ну, мы, конечно, возмутились. Уже через четыре дня из пятидесяти одного рабочего двадцать разбежались. Там нас было несколько человек из префектуры Нарагава, так мы все вместе десятого и уехали».

5 сентября 1946 г.

Заседание Временного административного комитета союзных оккупационных сия по Японии — разъяснения господина Ли Дэ в связи с ужасными условиями работы на шахтах

Причины падения добычи угля следующие:

1. До войны и во время войны на шахтах работали в основном корейцы. Сейчас вместо них пришли японцы, у которых не хватает производственного опыта.

2. В связи с недостаточным питанием рабочие вынуждены тратить время на покупку дополнительной еды.

3. Рабочие постоянно тревожатся о своей безопасности из-за устаревания и износа оборудования в шахтах и ужасных условий работы.

24 ноября 1946 г.

Более пятидесяти подростков заманили на продажу

Полицейское управление города Уцуномия провело расследование дела Масадзиро Иинума (34 г.), который в деревне Сугатагава уезда Каваути префектуры Тотиги заманил четырнадцатилетнего подростка, посулив ему ежедневный заработок в восемьдесят иен и харчи, а затем продал его на земельные работы в строительную фирму Мурата, принадлежащую синдикату Хадзама, расположенную в деревне Одзава в районе города Митаки токийской области. Таким же способом преступник продал трёх семнадцати-восемнадцатилетних юношей из Уцуномия, а также более пятидесяти беспризорных подростков-погорельцев из токийских районов Уэно и Кита Сэндзю.

января 1947 г.

Бродяги едут работать на шахты Хоккайдо

Пятнадцатого января пятьдесят бродяг, содержавшихся в камерах предварительного заключения в Уэно, в том числе двадцать человек, поступивших из приёмника в Мэгуро, трое с сортировочного пункта в Ёдобаси, тринадцать с сортировочного пункта в Аракаве и четырнадцать из накопителя в Уэно, добровольно записались на работу в шахты и были отправлены на Хоккайдо, на вторую штольню шахты Мэйдзи в Сёро, в пригороде Кусиро.

6. Дети Евы

Умерший от болезни ребёнок кричал: «Заповедь! Не забудь про заповедь!»

Тельце малыша было холодное, всё присыпанное каким-то белым порошком. На Акелу тоже сыпался белый порошок, и на других малышей, которые были ещё живы. Закрыв все окна, дети затаили дыхание. Только один, тот, что умер, всё бегал туда-сюда, вопя и скрежеща, будто пилили металл. Никто не мог удержать его. Малыш только успел подумать, что у него жар — и тут же умер. Он был ещё маленький, несмышлёныш, и потому не мог сам сообразить, что уже умер. Умерший малыш всё искал Акелу, звал «старшего братца». Акеле хотелось броситься бежать прочь от этого малыша.

— Заповедь! Не забудь про заповедь!

Малыш с горящими глазами бежал прямо на Акелу, раскрыв руки, словно для объятия. Белый порошок так и сыпался с него. Акела проснулся от собственного крика. Он уже поднял руку, чтобы отряхнуть с себя порошок ДДТ, но вовремя вспомнил, что сидит в поезде, направляющемся в Уэно. Положив голову ему на грудь, мирно спал не тот жуткий малыш, а Маугли. Оба они сидели на полу в тамбуре. И этот поезд опять был битком набит. Может быть, как раз потому, что это был ночной поезд дальнего следования, в нём было много пассажиров с большим багажом. Чемоданы, тюки и баулы, которые нельзя было запихнуть на полки, загромождали проход, и теперь на каждой остановке в вагоне начиналась суетливая возня. Акела и Маугли с самого начала решили внутрь вагона не идти и остались в тамбуре. Там и туалет был поблизости, и всегда можно было при желании сойти с поезда.

Акела явно простудился. Ему было стыдно за себя. Вон, маленький лягушонок Маугли — и тот ему сочувствует. Если уж он так расклеился, то, видно, пора отказываться от гордого имени Акела, — думал он, невольно приходя в уныние. Маугли накрыл Акелу, уже укутанного в газетную бумагу, своими газетными листами, замотал ему голову полотенцем, потрогал его лоб ладонью, растёр ноги и руки. Потом вместо колыбельной стал напевать модные песенки вроде «Если ветер сильно дует, скоро дождь пойдёт…» и ещё разные свои школьные церковные песнопения вроде «Настрадались мы во мраке — дети Евы, мы пойдём за спасительным огнём…»

Под это мурлыканье Акела, сам того не заметив, заснул. Наверное, у него поднялась температура. Всё тело отяжелело, глаз было не разлепить. Но и с открытыми глазами он не мог отчётливо различить контуры предметов. Какая уж там Сибирь! Даже до Аомори они доехать не смогли. Если бы не вымокли тогда под дождём, наверное, ничего этого и не приключилось бы, никакой болезни, — рассуждал про себя Акела. Это он мысленно обращался к тому четырёхлетнему малышу, что спал как ни в чём не бывало зимой на кладбище. И ещё к отцу, который безмолвно сидел рядом.

Маугли спал, уткнувшись головой Акеле в грудь и живот, а руками почти обхватив его за шею. Наверное, он, Маугли, измучился от своего поноса. Понос очень изнуряет. Хорошо хоть, что не дизентерия. Наверное, тот малыш от дизентерии и умер. Либо от дизентерии, либо от тифа, либо ещё от какой-то заразной болезни. Тот мальчишка с бритой головой и вечно воспалёнными глазами. Там, в детском доме, они подружились, но тут малыш умер от какой-то инфекционной болезни. «Заповедь! Не забывай заповедь!» — звучал в ушах у Акелы голос явившегося ему во сне мальчугана.

Акела смутно припоминал сквозь сон. Вроде бы тогда ещё кто-то умер. Трое или четверо. Сам Акела тогда такими вещами особо не интересовался, и об этих событиях у него осталось даже меньше воспоминаний, чем о жизни на кладбище. Может, ещё и потому, что сам он тогда не вылезал из болезней. Не он один, все ребята у них в детском доме были слабенькие. На лицо надевали вместо профилактической маски лоскуты грязной марли, в которую был завёрнут лук. И воспитательницы делали то же самое. Маску старались никогда не снимать. Акела, бывало, радовался, когда видел, как кровь сочится из трещинок на покрасневших руках у воспитательницы, сестрицы Кадзу. Совсем как у меня! Кадзу кивала с непроницаемым лицом. Когда кто-нибудь умирал, сестрица Тоё со слезами бросалась в объятия к «матушке». Видя это, и Акела порой тоже пытался броситься в объятия воспитательнице. Он просто подражал, но из глаз начинали литься настоящие слёзы. Оттого Акела прослыл в детском доме чувствительным и мягкосердечным ребёнком. «Куда они все деваются, когда умирают? — бормотала себе под нос Тоё. — Всё равно ведь придётся умирать когда-нибудь. Лучше было бы помереть тогда, вместе с папой и мамой. Если б я тогда померла, не осталась бы одна. И почему только они должны умирать в одиночестве, эти малыши, которые даже имени своего не знают?..»

Поезд притормозил и остановился на очередной станции. До слуха донеслось название станции, которое объявляли по репродуктору: «Ямагата! Ямагата!»

Человек десять вышло на станции, а в вагон, отталкивая друг друга, ввалилось человек десять новых пассажиров с тюками и баулами. Мерзкие дикие обезьяны скалили зубы, хватали друг друга за грудки, пихались, бранились, протискиваясь в вагон. От этого шума Маугли проснулся и сел.

— Ой, как есть хочется! Что, уже утро?

— Да какое там утро! Вон, на улице ещё темным-темно.

Напиравшая толпа пассажиров уже вплотную пододвинулась к ним в тамбуре. Акела через силу тоже присел и обнял Маугли за плечи.

— Ну что за гвалт! Пищат, орут как резаные, напирают…

Он вытащил из кармана часики и посмотрел, сколько времени.

— Оказывается, уже полдесятого. Да, перехватить чего-нибудь не мешает. Это хорошо, что аппетит не пропал. Только сейчас бэнто не купишь — надо подождать, пока эта суета уляжется.

Кто-то из пассажиров вскрикнул, заплакал ребёнок. Народу набилось столько, что яблоку было негде упасть. А снаружи всё лезли и лезли новые пассажиры — конца им не было. Маугли, зажатый со всех сторон толпой, тихонько шепнул:

— Да ладно, можно и не есть… А где мы?

— Вот чудеса! Кажись, опять в Ямагате, — с усмешкой ответил Акела.

— В Ямагате? Это где мы утром ели лапшу по-китайски? Так что, наш поезд едет обратно в Токио, что ли?

— Ну, вроде того… Но это неважно. Мы ведь можем выйти по дороге. Это мы просто время коротаем в поезде, пока дождь идёт…

Оставаться в битком набитом тамбуре становилось всё сложнее. Сидя, скрючившись на полу, они как могли сгорбились, поджали ноги и лицом к лицу уткнулись головами в колени. Из открытой двери задувал холодный ветер с дождём. Многие пассажиры вокруг были в промокшей одежде. От них несло сыростью.

— Придётся пока так и сидеть, — буркнул Акела.

Маугли сонно ответил:

— А я привык: в утреннем трамвае всегда такая давка. Это ещё ничего — хоть сидеть можно.

Со всех сторон на них напирали чьи-то спины, руки и ноги. Акела изо всех сил упёрся в человеческую массу обеими руками. На него так и наваливались спины сидевших впереди мужчин. Каждый раз, когда эти спины пододвигались к ним вплотную, Акела вместе с Маугли отталкивал их ногами.

Прозвучал звонок к отправлению, и поезд наконец тронулся. Маугли снова уткнулся лицом в колени и тяжело вздохнул. Вспоминается, как однажды в переполненном трамвае, которым она ездила в школу, вдруг откуда ни возьмись просовывается чья-то ручища, залезает ей под юбку и начинает там шарить. Рука извивается и лапает; так, наверное, и делает обычно маньяк, убивающий девочек. Потом вдруг ей в трусики пытаются запихнуть что-то тёплое… Если так и стоять, того и гляди убьёт! Маугли извивается всем телом, вырывается, наступив мужчине на ногу, и отодвигается подальше от того места. За что же он её хотел убить, да ещё таким странным способом? Неужели только за то, что она девочка? И откуда только берутся в мире такие мужчины? Если есть какой-то другой мир, хорошо бы туда убежать. Но сейчас на ней надеты брюки и она уже стала мальчиком, так что можно больше о таких страшных вещах не думать. Маугли всегда переживала из-за того, что уродилась девчонкой, и теперь, перевоплотившись в мальчика, не испытывала по этому поводу ни недовольства, ни беспокойства. Ей вполне нравилось всё, что придумывал Акела. Может быть, Акеле как раз не нравилось, что она девчонка.

Но спрашивать об этом у него самого не стоит. Сколько бы Маугли ни притворялся мальчишкой, сколько бы Акела ни обращался с ним как с мальчишкой, оба они никогда не забывали, что на самом деле Маугли всё равно остаётся девчонкой.

Прикрыв слегка глаза, Акела спросил:

— Ты не знаешь, Маугли, что бывает с людьми, когда они умирают? Куда они все деваются? Мне иногда так странно… Вот что стало с тем брошенным младенцем, который тогда лежал на кладбище?

Маугли, взглянув в карие глаза Акелы, где в зрачках смутно белело отражение его лица, прошептал в ответ:

— В рай отправляются. Так взрослые говорят… Но только там, над облаками, просто чёрный космос. А внизу, под поверхностью земли и под дном моря — только уголь и ещё вода, и магма. Вряд ли мёртвые отправляются в такое место. Когда Тон-тян умер, мне было только десять лет. Я тогда как маленькая всё себе представляла про рай. Всё это обман, конечно. Хочется его найти, да где там! С тех пор, как умер Тон-тян, я стал бояться смерти. А раньше не боялся. Я часто во сне видел, как я умираю, и всё гадал про себя, что лучше: умереть или жить дальше?

— Хм, с чего бы это? — проронил Акела.

— Не знаю. Может, потому что меня с годика всё время водили на могилу к отцу на заупокойную службу. И все говорили: вот, в этой могиле лежит твой папа. Но всё-таки, когда Тон-тян умер, у меня были совсем другие ощущения. Вот он умер, его сожгли, и его вдруг совсем нет. Но мне всё казалось, что где-то он, может быть, ещё есть. Странное такое чувство… Понимаешь, о чём я?

Акела поморгал в ответ и кивнул. А Маугли продолжал, будто разговаривая сам с собой:

— Но куда мёртвые на самом деле деваются, я не знаю. Во всяком случае, то, что они превращаются в привидения и блуждают по свету, всё враньё. И то, что они улетают куда-то на Полярную звезду, тоже неправда. У нас в школе в каждом классе повешен крест. Ну, на нём Христа распяли. От этого ух как страшно становится! Там у нас мессы служат. Слова непонятны, но я будто вижу Бога-отца, который воздвигает огромный золотой крест и в одиночку что-то там ест и пьёт. Те ученицы, которые верующие, надевают вуали и потом едят такие облатки, вроде рисовых галет. И говорят, когда их раскусишь, то вроде бы как кровь Христова потечёт. И так она течёт и течёт, а облатки вроде бы ею пропитываются. А кто такую облатку укусит, тот в ад провалится. Но если правильно кусать и глотать, то, говорят, можно в рай попасть и Боженька тебя примет, пожалеет. Только ни Тон-тян, ни мой папа в тот рай нипочём не попадут. А зачем мне одному в этот рай? У Христа на распятии, если со стороны посмотреть, сердце видно — в груди дыра, а оттуда, из сердца, кровь течёт. Это потому, что мы всё время грешим, а Христос за нас страдал и за нас умер. Только тогда получается, что любой плохой ребёнок, если он искренне попросит прощенья и получит свой кусочек облатки, может запросто попасть в рай.

Но ведь, например, для тебя, Акела, что такое рай? Ты, наверное, рай представляешь себе как джунгли и хочешь туда отправиться после смерти. И для Тон-тяна, и для моего папы, и для твоего, и для всех-всех рай — это, наверное, чтобы можно было превратиться в птицу, или в волка, или в змею, или в медведя, или в слона, или в пантеру, или в оленя, или в тигра, или в этого… в зайца, или в лису, или в насекомое, или в какие-нибудь цветы или травы — в то, что ему больше нравится в джунглях, — и жить-поживать себе там, соблюдая Закон джунглей. Вот если бы такой был рай, было бы здорово! Ты же меня сам научил, Акела, — вот я так и придумал.

Акела некоторое время размышлял с закрытыми глазами. Маугли уже перестал ждать ответа, думая, что Акела заснул, когда тот вдруг открыл глаза и промолвил:

— «Джунгли велики, а ребёнок мал». Там и такие слова ещё есть: «Лес, и вода, и ветер, и деревья — щедроты джунглей всегда с тобой! Мудрость, и сила, и учтивость — щедроты джунглей всегда с тобой!» Это когда Маугли повзрослел и, как ему завещал Акела, решил покинуть джунгли, чтобы вернуться в мир людей, звери пели ему прощальную песню. Медведь Балу, и питон Каа, и пантера Багира. Они все трое были воспитателями Маугли. Только медведь Балу уже постарел и почти ослеп. Ну а Маугли — он же был человек и поэтому рос медленно. Сколько он ни ждал, шерсть у него на теле так и не выросла, и клыки не появились, и хвост, а нос и уши остались всё те же. Ему тогда было, как мне, семнадцать лет, но он ещё взрослым не был. А у зверей кто двадцать лет прожил, тот уже старик. Правда, у питонов и слонов по-другому… Так что Маугли вернулся в мир людей. Но на самом деле он продолжал жить как питомец джунглей. Он всегда мог вернуться в джунгли, если хотел, и джунгли продолжали помогать Маугли, охранять его. Вот так-то. Потому что джунгли были на свете ещё задолго до того, как появился человек, и останутся после того, как человека не станет… Я сейчас впервые понял, что это значит. Может, те детишки, что умерли малышами, превратились в бабочек где-нибудь в джунглях, а мой папаша — в какого-нибудь тощего буйвола. А мама и братишка, которые под бомбёжкой погибли, стали оленями или зайцами. Я вот хочу, когда умру, превратиться в волка. А ты в кого?

Представив себе джунгли, Маугли ответил:

— Ну, если на то пошло, я лучше буду не зверем, а каким-нибудь цветком. Вроде космеи.

— Опять ты говоришь как девчонка! Нет чтобы выбрать что-нибудь такое… мужественное! — усмехнулся Акела.

— Ну хорошо. Тогда пусть будет ящерка. Красивая и юркая — её не поймаешь!

— Ну вот, как всегда, какая-то маленькая козявка! Коли так, пусть уж будет большая ящерица, даже ящер, вроде древнего динозавра.

От этого предложения Маугли так и прыснул.

— Только я, в отличие от тебя, с детства терпеть не мог мысли о смерти, — продолжал Акела. — Когда мы ещё жили там, на кладбище, я ничего не понимал, а уж потом, когда папаша мой помер, только и повторял про себя: «Не хочу умирать! Не хочу умирать!» Ну и вот, чтобы выжить, жрал всё съедобное, взрослым старался понравиться: врал для этого, в драки дурацкие не ввязывался… Мне просто отвратительно было подумать, что я буду бесчувственным трупом и меня могут выкинуть, как мусор. Бросят где-нибудь на обочине и рогожей прикроют — вот тебе и всё. Не знаю уж, как они там папаше моему помогали… Урна с его прахом сейчас пылится где-то на полке в общественном колумбарии. Я и сейчас не знаю где. Могилы никакой нет. Я в детстве столько времени ютился на кладбище, что вообще с кладбищами дела иметь не хочу — хоть, может, это и глупо звучит. Хоть мы там с отцом и ошивались, но ни он, ни я никогда не чувствовали никакой связи с могилами. Не молились и вообще… Грех, конечно.

— Я тоже часто на соседнем кладбище с Тон-тяном играл. А на могилы мы внимания не обращали. Я тоже не молился совсем. Может, и грех, конечно… — заметил Маугли сонным голосом.

Стиснутые со всех сторон пассажирами, они вдвоём чувствовали себя совсем неплохо, скрючившись на полу и охраняя завоёванное пространство. Правда, так могло продолжаться только до тех пор, пока им не надо было никуда перемещаться. Если бы кому-нибудь потребовалось отойти в туалет, его место тут же было бы потеряно. А Маугли уже надо было в туалет. Однако, боясь лишиться места, он сидел и не двигался, слушая Акелу. Но если он вдруг сейчас заснёт, то, наверное, до уборной так и не доберётся… Но может быть, народу в тамбуре всё-таки поубавится. Пока ещё можно потерпеть. Понос как будто бы прошёл. Всё, что можно было из себя выдавить, вроде, уже вышло, и теперь в животе было пусто. Теперь надо было что-то делать с больным Акелой, с его температурой. Маугли с удвоенным вниманием смотрел на раскрасневшееся лицо Акелы, на его слегка слезящиеся глаза под густыми ресницами и пунцовые губы, обрамлённые слабой редкой щетинкой.

— Там, на кладбище, и такие могилы были, с крестами. Христианские, значит. Те, кто к Иисусу в рай отправился, все лежали отдельно. Точно, это их были могилы. Значит, остальные все, не христиане, не в тот рай, а ещё куда-то отправились? Нет, вряд ли… А у нас в детском доме, если про богов каких-то и говорили, то всё больше про тех богов Синто, что на домашнем алтаре стояли. Я даже не видел, чтобы им молился кто-нибудь. Когда малыш умирал, так похорон никаких со службами даже не устраивали. Просто всем говорили: «А теперь головы наклонить — всё попрощаемся!» Вот тебе и вся церемония. Когда малыш умер, наша «матушка» ему в гроб мандарин положила. Она, видно, Бога не любила. У неё, кажется, трое детей во время войны погибли. Она нам говорила, что они вернулись в космос, и с тех пор в неё какая-то космическая энергия вошла, и она стала чувствовать связь с цветами, что вокруг цветут, с котятами, которых бродячая кошка принесла, с червяками в ручейке. Ну, почти как в книжке — все возвращаются в джунгли… Я потом ещё подробней про неё расскажу. Может, она просто на всё это внимание обращала больше, чем мы… А «батюшка» у нас там раньше работал учителем в начальной школе, очень был умный. Он нас много чему научил. Рассказывал о революции в России, о новом еврейском государстве, о Ганди, который там, в Индии. Ты такого знаешь? С виду он был на нищего монаха похож, а мужик башковитый! Он непротивлением сумел для Индии независимости добиться! И всех призывал не ссориться из-за различий в вере и всяких там классовых противоречий. А за это его убили.

Маугли поднял голову и буркнул:

— Что делать, а? Мне в уборную очень надо. Попробую пройти.

Акела тоже поднял голову, глянул по сторонам и вздохнул.

— Да? Тут с этим плохо. Может, лучше дождаться большой станции, выйти и уж там к писсуару пойти?

— Я к писсуару не могу, — пожал плечами Маугли.

— Тебе по-большому или по-маленькому?

— Не знаю, может, то и другое…

— Ну что делать! Ладно, попробуй пробраться. Туалет вон там, недалеко. Может, лучше прямо так, по полу ползти?

Поколебавшись, Маугли упёрся обеими руками в пол и пополз на четвереньках. Сначала он окликнул один огромный зад, преграждавший дорогу:

— Извините, пожалуйста, мне в туалет нужно.

Огромный зад немножко подвинулся и раздался голос — непонятно, мужской или женский:

— Тебе по-большому?

— Понос у меня!

— А, ну тогда проходи.

Щель расширилась, так что Маугли смог протиснуться дальше. Однако теперь перед ним громоздился здоровенный коричневый мешок. С правой стороны он несколько промялся и осел. На мешке сидели двое мужиков, которых опять пришлось просить. Когда Маугли им объявил, что сейчас обделается, мужики с большой неохотой раздвинулись и дали ему перелезть через мешок. Преодолев это препятствие, он поднырнул под ногу ещё одного мужика, сидящего на тюке, пролез через спину женщины, державшей на руках ребёнка, и наконец добрался до двери уборной. Дверь была настежь открыта, а в уборную набилось несколько пассажиров, сидевших на полу вокруг унитаза. Там были в основном старички и старушки — по крайней мере, двое вроде были женщины. Повязав на шею полотенчики, они ели рисовые колобки, разложенные на газете. Маугли встал и снова попросил:

— Извините, мне в уборную нужно. Знаете, у меня понос.

Один старичок кивнул:

— Ну ничего. Ты заходи да делай своё дело.

Другие старички тоже согласно кивнули. Выходить из уборной они, похоже, не собирались. Видя, что Маугли не трогается с места, тот же старичок добавил:

— Да ты не бойся, никто смотреть на тебя не будет. Заходи да садись.

Но Маугли продолжал колебаться. Он намеревался терпеть, пока хватит сил. Как же можно справлять большую нужду при людях? Но ведь если так дальше пойдёт, он, скорее всего, обделается. Ладно ещё, если только трусики и штаны запачкаются, а если ещё жидкие какашки на пол прольются, тут такой скандал начнётся! Все заорут: мол, засранец, вонищу тут распустил, грязищу! Весь багаж перепачкал! Все вещи теперь в дерьме! Да выкинуть этого засранца из поезда!

Наконец, собравшись с духом, Маугли всё же зашёл в уборную и прошёл к унитазу. Старички отвернулись. Они сидели молча, угрюмо потупившись, всем своим видом показывая, что сидят здесь не для собственного удовольствия. Маугли, зажмурившись, спустил штаны и трусы, присел над унитазом. Он старался ни о чём не думать и ничего не видеть. Сейчас всё получалось вроде как у тех отца с сыном с кладбища, о которых рассказывал Акела. У них там вечно был понос, из зада вылетали разные нехорошие звуки, а потом они по всему кладбищу оставляли кучи, от которых поднимались вонючие испарения.

Когда Маугли, всё ещё со следами страшного напряжения на лице, кое-как пробрался назад, к Акеле, поезд остановился на какой-то станции. «Ёнэдзава! Ёнэдзава!» — объявили по радио название. Акела поднялся и сказал:

— Это, кажется, большая станция. Пойду куплю бэнто.

Бесцеремонно растолкав пассажиров в тамбуре, он выпрыгнул на перрон. Несколько человек в Ёнэдзаве вышло, но желающих сесть в поезд здесь было в несколько раз больше, и они нещадно давили друг друга на входе. Может быть, оттого что это был последний поезд, идущий сегодня до Токио. Во всяком случае, то было первое, что пришло Маугли в голову. Кто сегодня сядет в этот поезд, тот завтра утром уже будет в Токио. Похоже было, что почти все пассажиры ехали в столицу. В ожидании Акелы Маугли достал из своего узелка рулон туалетной бумаги, помял и засунул себе в трусы — на всякий случай, с расчётом, что бумага может послужить как подгузник. В последний раз он с собой в туалет бумаги не взял, и трусы теперь слегка подмокли. Позаимствованный в универмаге рулон был вещью ценной, но от него уже не так много и осталось.

Прозвучал звонок к отправлению, но Акелы всё ещё не было. Состав тяжело содрогнулся, послышался лязг буферов. В распахнутую дверь залетали холодные дождевые брызги. А что, если Акела опоздает и отстанет от поезда? Затаив дух, Маугли смотрел на входную дверь. Поезд стал понемногу набирать скорость. Тут из густой толпы вынырнула чёрная голова, потом протянулась рука, и наконец показалась знакомая фигура Акелы.

— Ну, еле пробрался! Ещё чуть-чуть — и скинули бы меня с подножки. Я ж бэнто и чай нёс, так что руками цепляться как надо не мог. И бэнто пришлось долго разыскивать. И выбора там никакого нет — продают только вот эту муру рисовую.

Энергично расталкивая пассажиров, Акела добрался до своего прежнего места, уселся на пол и сразу же развернул коричневый бумажный свёрток. Действительно, паёк был бедный: немножко риса, а на нём кусочек квашеной редьки и солёная присыпка из маринованных сливок-умэбоси. Всё это было обвёрнуто вместо обычной морской капусты листом какого-то незнакомого растения. Таких колобков было три. По количеству было маловато, но на вкус еда оказалась недурна. Время уже близилось к полуночи. Поезд мчался сквозь тьму, проскакивая мелкие полустанки и издавая иногда громкий гудок. Люди вокруг дремали, скорчившись в неудобных позах. Никто, вероятно, не спал по-настоящему, но почти всех пассажиров сморило, и они теперь клевали носом. Хотя и в вагоне, и в тамбуре пассажиров было как сельдей в бочке, все помалкивали, будто чего-то опасаясь. Только пронзительный плач младенца доносился откуда-то издалека. Под мерный стук колёс Акела и Маугли тоже незаметно задремали, пошептавшись о том, что уж завтра наедятся до отвала всего, чего захотят.

Они проснулись от женского крика. Все вокруг зашевелились, загудели, стали проверять багаж и ощупывать свои карманы.

— И билеты украли, и кошелёк! — вопила женщина, казалось, совсем близко.

Сколько ни кричала пострадавшая, никто из пассажиров не пошевелился, чтобы ей помочь, и даже проводник не явился на зов. Скоро в вагоне воцарилась всё та же гнетущая тишина, в которой раздавался только мерный стук колёс. Акела и Маугли снова задремали.

— Ты что же, гад, делаешь?!

— Идиот! Я тебе покажу!

— Ах ты, крыса поганая! Это ты мне покажешь?!

В вагоне вдруг вспыхнула ссора: бранились двое мужчин. Оттуда же доносился другой плаксивый мужской голос с подвыванием:

— Багаж пропал! Багаж! Вот такой огромный деревянный сундук! Ну пожалуйста! Поищите, а! Если не найдётся, мне просто ложиться на месте да помирать!

— Вот тут какой-то сундук — не ваш? Вроде раньше его здесь не было. Кто-нибудь помнит? Ну да. Наверное, хотели украсть да сюда и передвинули. Точно.

Голоса ссорящихся вдруг стихли. Акела и Маугли вместе посмотрели на ручные часики. Было уже начало четвёртого. Спавшие рядом с ними тоже проснулись и теперь перешёптывались.

— Вишь, нашёлся сундук-то — повезло ему!

— Воров-то полно вокруг! Спать нельзя!

— Да в теперешние времена и убийц развелось множество.

— Ох, беда! Просто деваться от них некуда!

— Да уж, поберечься надо! Только от полицейских вреда ещё больше.

— А в этом поезде как оно обычно?

— Да вроде обычно до Ямагаты ничего, не трясут… А там уж в Кояме, Омия, да и в Уэно часто поджидают…

— А я слыхал, полицейские рис конфискуют и сами жрут.

— Ох, что творится-то!

Акела и Маугли сидели с закрытыми глазами, стараясь заснуть. Однако на пустой желудок да ещё с такими разговорами вокруг настоящий крепкий сон не приходил — только тяжёлая дремота. Маугли привиделось, что ему лет семь-восемь и он кормит во дворе нескольких домашних кур, а потом находит яйца. Куры на него то вовсе и не смотрели, а то вдруг, переполошившись, бросались на него и норовили клюнуть. Клюются куры больно. А эти были особенно вредные и заполошные. Так что всё время приходилось думать только о том, спят куры или бодрствуют.

В это время Акела видел, как он идёт по незнакомому берегу реки. С реки дует холодный ветер, леденит щёки. Больше никого по берегам реки не видно. От каждого порыва ветра по водной глади пробегает рябь, вскипает пена. Сухо шелестит и колышется прибрежная осока. Небо мрачное, всё в тучах. Может быть, будет метель. Акела идёт босиком. По обе стороны реки расстилаются рисовые чеки, затянутые ледком. Ни людей, ни деревьев вокруг. В таком месте и не отдохнёшь. Акела идёт всё дальше и дальше. На реке он видит одинокую большую белую птицу. Наверное, лебедь. Не успевает он это подумать, как у белой птицы вдруг голова сворачивается набок и вся она тоже заваливается набок. Может, птица уже мёртвая? Расстроенный, Акела провожает взглядом тело птицы, которое легонько колышется, уплывая по течению.

— Просим всех выйти из вагонов! Всем выйти из вагонов! — вдруг донёсся снаружи, с платформы голос из репродуктора.

Располагавшиеся в тамбуре пассажиры уже начали выходить, волоча за собой багаж.

— Досмотр, наверное…

— Что это они ещё устроили ни свет ни заря!..

— Дерьмо! Что хотят, то и делают!

Вокруг Акелы и Маугли со всех сторон доносились недоумённые возгласы. Некоторые пассажиры вместо того, чтобы выйти на платформу, открыли дверь с противоположной стороны тамбура и стали выпрыгивать прямо на пути, выбросив предварительно багаж. В вагон вломились, как разбойники, какие-то люди, похожие на полицейских, и заорали, размахивая дубинками:

— А ну, выходите все! Побыстрее! Всем выходить с вещами! Всем на досмотр!

Акела потянул Маугли за руку, помог встать и шепнул:

— Непонятно, чего они хотят, но вроде бы вещи будут досматривать. Ладно, нам ничего не будет. Ты только помалкивай!

Когда они вместе с другими пассажирами сошли на платформу, человек по пять полицейских с пистолетами пошли проверять вагоны.

На улице было ещё темно, воздух был холодный. Маугли стал дрожать всем телом. Спросонья он толком не понимал, что происходит. Действительность была ничуть не реальнее недавнего сна. Невольно приходили на ум такие слова, как «гестапо», «Аушвиц». Эти слова он встречал в «Дневнике Анны Франк». Он боялся, как бы их не разлучили с Акелой, и обеими руками цеплялся за его рукав.

Дрожь била Маугли всё сильнее, зубы стучали, на глаза наворачивались слёзы. Она чувствовала, что вот-вот описается. Если только полицейские узнают, что она, не спросясь у мамы, прогуливает школу, уехала путешествовать с Акелой да ещё переоделась мальчишкой, её за это, чего доброго, отправят в газовую камеру. Если ещё Акела будет рядом, то, может, и ничего, можно будет спокойно умереть. Только вот куда Акелу направят — в лагерь для взрослых или в лагерь для детей? А может, у них ещё отдельные концлагеря для мужчин и для женщин?

— Не возиться там! А ну построиться в шеренги по шесть рядов!

Пистолеты полицейских блестели в тусклом свете вокзальных ламп. Они орали, изо всех сил стараясь построить пассажиров ровными рядами, но те не проявляли должного послушания. Кто-то отправился к крану умыться, некоторые мочились, стоя у края платформы. Другие полицейские начали бесцеремонно досматривать багаж. Из поезда выбрасывали всё новые здоровенные тюки и баулы с чьими-то пожитками. На столбе висела вывеска с названием станции — «Уцуномия».

— А у тебя разрешение на провоз есть? Если нет, сейчас всё конфискуем! Сам должен понимать!.. Следующий! Это ещё что?! А?! Рис, значит? Рис?! Ага, и пшеница есть?! Нехорошо так жадничать! У нас разрешается провозить риса не больше одного килограмма восьмисот граммов.

Из багажа пассажиров полицейские вытаскивали пакеты с рисом, жестяные консервные банки, свёртки в соломенной рогожке и ссыпали всё в мешок, который держал мужик в форме с нашивкой на рукаве. Рис, пшеница, картошка. Чуть поодаль плакала навзрыд женщина с ребёнком на руках — наверное, у неё тоже конфисковали продукты. Кто-то грозил кулаком и честил полицейских на чём свет стоит.

— Да, дело дрянь! Это они вроде бы ловят рисовых спекулянтов. Прямо как тогда, когда я ещё маленьким был, — проворчал Акела.

Маугли утёр слёзы на глазах и заодно смахнул соплю, повисшую у Акелы на рукаве. Акела хотел сказать, что не надо слишком трусить, чтобы не вызывать подозрения, но тут рядом появились полицейские, и пришлось замолчать. Полицейские шли парами. У стоявшего впереди мужчины они перерыли весь узел с вещами. Превышения веса у того вроде бы не было, и обычных воплей, которыми сопровождалась конфискация, на сей раз не последовало. Подошла очередь Акелы и Маугли.

— Вас только двое?

Акела молча кивнул. Молодой полицейский развязал их узелки, заглянул внутрь.

— Что за багаж? Только это? Вы, случаем, не сбежали из дому? Приедете в Токио, деваться будет некуда — мигом в беспризорники угодите, к каким-нибудь мерзавцам в лапы. А может, вы по вагонам промышляете? У вас небось ещё сообщники есть?

— Да ладно, оставь! У них ничего лишнего нет. Следующий! — бросил старший полицейский, отвернувшись от Акелы и Маугли, и пошёл на другую сторону состава.

Молодой полицейский прищёлкнул языком, ещё раз подозрительно глянул на Акелу и тоже прошёл дальше. С виду он был немногим старше Акелы. Лоб и щёки у него были нечистые, сплошь покрытые угрями и прыщами. Акеле хотелось плюнуть прямо в морду этой грязной обезьяне, но он сдержался ради Маугли и остался стоять с опущенной головой. Всё равно слова обезьяны ничего не значат — так, какие-то бессмысленные, мерзкие звуки.

— Ну, всё нормально. Теперь можешь пойти попить воды. Небось и умыться хочется?

Маугли поднял на Акелу покрасневшие глаза и помотал головой из стороны в сторону. Он всё ещё крепко держался обеими руками за рукав Акелы и не отпускал.

— Надо же, как ты перепугался! Ну, ничего не попишешь.

Откуда-то сзади снова послышался сердитый голос полицейского, за которым последовал женский плач. Когда же им разрешат вернуться в поезд? Да имеют ли эти обезьяны право так задерживать состав? Окинув взглядом перрон, Акела увидел громадную толпу измученных пассажиров, которые едва помещались на платформе. Всех пассажиров заставили выйти из поезда, так что трудно было даже представить себе реальное их число.

Минут через двадцать полицейские наконец оставили в покое тот ряд, в котором стоял Акела. Пассажирам разрешили идти обратно в поезд. Акела и Маугли сразу же бросились к крану с питьевой водой. Они умылись, прополоскали рот, напились и подошли к краю платформы. Незаметно забрезжил рассвет. На крыше станционного здания на противоположной платформе порхали с негромким чириканьем два воробья.

— Похоже, сегодня день будет ясный. Если только погода улучшится, к нам сразу силы вернутся, — сказал Акела.

Маугли молча кивнул. Его руки, так долго цеплявшиеся за рукав Акелы, совсем ослабели.

— Ты, конечно, испугался так не зря. У меня у самого сердце ох как колотилось! Ещё бы! С поезда ссадили, да ещё вся эта свора с пистолетами… За вагонных воришек нас приняли.

— Он ещё сказал, что, мол, убежали из дому… — прошептал Маугли.

По лицу у него текли слёзы, но в уголках рта уже мелькала улыбка. Успокоившись, Акела продолжал:

— Это, конечно, да — въедливый мент попался. Всё потому, что, как нас ни наряди, а происхождение токийское всё равно даёт о себе знать.

Маугли тихонько засмеялся.

— А всё-таки это свинство! Не понимаю, зачем они это делают! Ведь время всяких мешочников, рисовых спекулянтов давно прошло.

— Рисовых спекулянтов?

— Ты что, ничего про это не знаешь, Маугли? Ну, когда в городе в рисовых лавках было пусто, эти мешочники привозили из деревни рис и гнали его по сумасшедшим ценам. Ну, наживались на этом не слабо. Слушай, ты отвернись на минутку, я тут по-маленькому схожу. Ну и ты тоже давай. Очень даже просто.

Маугли, смутившись, отцепился от руки Акелы и отвернулся.

— Эх, совсем мышей не ловишь! — пробормотал Акела, расстёгивая пуговицы на ширинке, и пустил струю на рельсы.

На противоположной платформе он заметил плакат, на котором было написано «Никко». Цветная картинка на плакате изображала роскошный дворец в роще. Рядом на стенке вокзального зала был наклеен плакат со знаменитыми тремя обезьянками. Можно было прочитать и надписи: Национальный парк Никко, туристский объект международного значения; храм Тосёгу, озеро Тюдзэндзи…

— Хм, Никко? Надо поглядеть! Наверное, отсюда можно ехать на поезде прямо в Никко. И погода вроде хорошая. Давай, что ли, туда поедем. Никко — место вон какое известное. Видишь? Туристский объект международного значения. Раз уж мы отправились в путешествие, давай хоть немного достопримечательностей посмотрим.

— Ага! — радостно пискнул сзади Маугли.

1 августа 1946 г.

Девять десятых пассажиров признаны виновными в нарушениях — сердитый окрик из окна поезда на убогость нашей политики.

«Записки с “рисового поезда”».

Если задаться вопросом, что такое «чёртов поезд», то на ум сразу же придёт состав, в котором процветают воровство и прочие преступления, состав, направляющийся в Токио из рисовой житницы страны, из шести префектур северо-востока, то есть из района Тохоку, — поезд, до отказа набитый, как рисовый ларь — рисом и как свиная клеть для перевозки — людьми. По дороге этот поезд непременно где-нибудь останавливают, состав окружают полицейские в гетрах, вооружённые пистолетами, всем приказывают выметаться из вагонов, людей и вещи вытряхивают из вагонов. Затем в давке и суете, в обстановке смятения и неразберихи начинается конфискация сваленных кучами на платформе риса, пшеницы и картофеля. Говорят, дело иногда доходит и до револьверной пальбы. Однажды вечером, без восьми минут десять, поезд, направлявшийся из Акиты в Токио (конечный пункт — вокзал Уэно) подкатил к станции «Ямагата», где и стал объектом повышенного внимания полиции. Семьдесят три полицейских с пистолетами рьяно взялись за дело. Патрульные с нарукавными повязками продовольственного надзора вытащили огромные мешки и живо покидали в них буквально весь багаж, который везли с собой примерно две тысячи пассажиров поезда. В тот вечер безвозмездно конфискованных продуктов набралось четыреста шестьдесят восемь килограммов. После конфискации незаконно перевозимых продуктов заметно полегчавший поезд опоздал с отправкой минут на сорок. Когда поезд тронулся, из окон раздались проклятия, брань и возмущённые крики в адрес полицейских. Без лишних размышлений те же пострадавшие от этого бедствия (?) принялись на чём свет стоит честить правительство. В том же поезде ехал дежурный полицейский. Несмотря на это, в толчее и давке имело место семь случаев краж. У одной женщины украли два кулька риса весом в три с половиной кило, колобки на завтрак и детскую одежду.

Они поднялись по лестнице, прошли над путями по переходу и спустились на противоположной платформе, где вывеска указывала направление на Никко, а там первым делом посмотрели расписание. Первый поезд отправлялся в пять часов двадцать минут утра. Ждать было недолго — всего двадцать минут. На той платформе, с которой они только что ушли, пассажиры уже вернулись в вагоны и в ярком свете фонарей виднелись только полицейские. Конфискованные продукты остались лежать грудами перед каждым вагоном, словно туши мёртвых животных. Теперь ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы их окликнули и задержали. Они снова поднялись по лестнице и направились к турникетам на выходе. Акела пере компостировал билеты и взял два билета до Никко. Тем временем Маугли сходил в уборную и справил нужду. К счастью, понос как будто бы совсем прекратился. Они вышли наружу и осмотрелись, но было ещё темно, в небе брезжил лишь слабый отсвет зари. Все магазины были ещё закрыты. Всего два-три человека, собиравшиеся, как видно, сесть в тот же поезд, прошли через турникет. Затем на пустынной тёмной площади остановились два грузовика, прибывшие под охраной полиции — явно для того, чтобы забрать конфискованные продукты и полицейских из проднадзора.

В это время раздался гудок паровоза, и направлявшийся в Уэно поезд тронулся с места. Оглянувшись на платформу, они увидели, как полицейские идут через пути в их сторону. Они по очереди тащили огромные мешки с конфискованными товарами. Акела быстро схватил Маугли за руку и потащил в тень за кучу брёвен, сваленную у края площади.

Когда они спрятались за брёвнами, Маугли прошептал:

— Слушай, неужели в поезде так много ворюг?

— Да уж хватает! — тихонько ответил Акела.

— И что, теперь полицейские этот рис, который отняли, сами съедят, что ли? Так они сами и есть грабители!

— Да что с них возьмёшь?! Обезьяны — они и есть обезьяны! Эх, есть охота! Неплохо бы здесь где-нибудь бэнто прикупить.

— Температура у тебя упала? — вспомнил Маугли и посмотрел на Акелу повнимательней.

— Вроде бы. Есть охота — значит, иду на поправку.

— Вот и хорошо. Я тоже проголодался. И спать хочется. Это, кажется, станция «Уцуномия»? Вон как далеко отъехали от Ямагаты на юг, а всё равно холодно здесь. Может, когда солнышко выйдет, потеплее станет, а?

Акела молча кивнул, не отрывая глаз от полицейских вдали. Вся площадь была покрыта белыми цветами. Ему припомнилось, что называются эти цветы сушеницей. Если присмотреться хорошенько, можно было, кроме белых, различить ещё маленькие розовые цветочки, но какие именно, определить было трудно: то ли астрагал, то ли клевер. От кучи брёвен у них за спиной разносился вокруг запах свежих опилок, щекоча ноздри, так что хотелось чихнуть. Небо потихоньку светлело и наливалось синевой. Слышалось чириканье воробьёв, но где эти воробьи находятся, было не разобрать.

Акела молчал, и Маугли оставалось только зевать помаленьку, поглядывая то на небо, то на белые цветы. Хоть они и не доехали до дальних северных краёв, но вот, оказывается, и здесь полным-полно цветов. Хотя, конечно, цветы везде цветут. Об этом, кажется, Акела ещё говорил тогда, когда вёл разговор о райских джунглях, куда при жизни нипочём не попадёшь. В тех джунглях Акеле ещё бывать не приходилось.

Вообще-то превратиться после смерти в огромную ящерицу — хорошего мало. В крокодила тоже неприятно. Может быть, змеёй быть не так уж плохо? Маугли начал мысленно перебирать разные виды змей. Питон, кобра, гремучая змея, гадюка, уж, полоз…

Наконец Акела, до той поры пристально смотревший вдаль через площадь из своего укрытия, поднялся на ноги.

— Ну ладно, все полицейские-обезьяны наконец убрались. Надо побыстрее возвращаться на платформу. Поезд вот-вот подойдёт.

Они припустились бегом, проскочили через турникет, взлетели вверх по лестнице, потом понеслись вниз и успели как раз к прибытию поезда. Они с разбегу влетели в вагон, который оказался пуст, и плюхнулись на ближайшие места, переводя дыхание. Прозвенел звонок, за ним раздался короткий гудок паровоза.

— Эх, чёрт! Забыл купить бэнто, — с досадой проворчал себе под нос Акела.

— Ничего, я могу до Никко потерпеть, — равнодушно ответил Маугли, глядя в окно.

Небо уже стало совсем голубым.

— А ты, Маугли, раньше в Никко бывал? — тихо спросил Акела, покосившись на двух старушек, что сидели напротив.

— Нас туда ещё в младших классах возили на экскурсию. Но я уже мало что помню. В водопаде Кэгон воды было тогда мало. Я ещё подумала: неужели правда в такой можно броситься, если хочешь с жизнью покончить?..

Обе старушки напротив были одеты в похожие слегка поблёкшие кимоно. Они сидели, закрыв глаза, держа на коленях узлы с вещами. На туристов они были совсем не похожи. Да и большинство пассажиров, судя по всему, были местные. Тут, конечно, ехать было куда приятней, чем в битком набитом ночном поезде, но и сидеть в окружении такой деревенщины тоже радости было мало. Их токийский выговор должен был у всех вызывать любопытство. Правда, Никко от Токио не так уж далеко, так что, может быть, и токийскую речь местным приходится слышать нередко…

— А что это ты о самоубийстве вдруг? — шёпотом спросил Акела.

— Да говорят, какая-то знаменитость так с собой покончила — бросилась в водопад. Вот я и подумала: просто удивительно, что это ей вдруг захотелось в таком месте с жизнью расстаться.

— Ну, это дело такое… Кто хочет умереть, тот всегда место найдёт.

— Если уж так хочется умереть, то зачем топиться? Лучше уж дома умереть, чтоб тебя в крематории сожгли, так ведь?

— В крематории?

— Ну да, где все трупы сжигают, — серьёзно ответил Маугли. — Можно самому туда прийти, чтобы время и силы сэкономить, тогда и тело тащить не придётся.

Акела в нерешительности посмотрел на округлые щёки и маленький носик Маугли.

— Может, и так, только вряд ли много найдётся желающих покончить с собой прямо в крематории.

— А я бы могла… то есть мог.

— По мне, так лучше на кладбище. На кладбище и помирать приятно. Точно тебе говорю.

— Ну и что! Всё равно, даже если на кладбище умрёшь, тело всё равно в крематорий отвезут. Раньше вроде по-другому было, а сейчас всех обязательно сжигают в крематории. Всех покойников в Токио сжигают. Так что самоубийц, может, даже специально обслужат, нишу в колумбарии предложат — скажут: «Добро пожаловать!» Если б так и вправду было, мой папа и другие вроде него могли бы покончить с жизнью без хлопот. Тогда твой папа, Акела, мог бы ничего не сообщать в полицию. И не надо было бы суетиться — везти тела в крематорий. Их ведь там трое было, покойников, — непростое дело… Правда, тогда мы бы уже не смогли быть Маугли и Акелой.

Акела задумчиво кивнул. Маугли широко зевнул и, обмякнув, положил голову на плечо Акелы.

— У тебя, Акела, наверное, ещё повышенная температура. Не холодно тебе? Газеты-то мы оставили в том поезде. Надо ещё где-нибудь подобрать… Я уже подумал тогда, что мы в гестапо попали и сейчас нас тут убьют. Просто ужас! В газовой камере умирать противно.

— Ладно, ты давай поспи немножко. Я тоже вздремну.

Послушавшись Акелу, Маугли примолк и закрыл глаза. Ему вдруг показалось, что в вагоне пахнет так, как тогда, в крематории, когда сжигали Тон-тяна. Тот самый забытый сладковатый запах, память о котором жила где-то в глубинах сознания. Густой характерный дух, в котором смешались запахи лилии, дыни, пудры и рыбная вонь. Только этот запах и остался в памяти из всех воспоминаний о крематории. Интересно, когда сжигают тела, наверное, пахнет от всех одинаково? Но при этом запах крематория, как и ароматических курений, ни с каким другим не спутаешь. Когда Маугли вдруг вспоминался этот запах, всё его тело будто растекалось густой жижей.

Кто же это всё время твердил про это?.. Закрыв глаза, Акела рылся в памяти. Речь шла о какой-то яме. Может быть, кто-то из старших ребят в детском доме? Или кто-то из одноклассников в средней школе? Вроде бы староста группы… У парня был шрам на щеке. Он был способный, соображал неплохо, только уж больно мрачный был. Может быть, поэтому они часто проводили время вместе. Правда, друзьями так и не стали. Да, был такой тип. Теперь, наверное, в школе высшей ступени учится. Он вроде учил чему-то, о чём-то рассказывал, хотя и неясно было, о чём именно. Говорил, что где-то в пустыне есть такая яма, которая ожидает мертвецов. И разные там больные, отчаявшиеся горемыки, которые хотят умереть, идут прямо к яме и в неё бросаются. Такая яма в песке, похожая на огромный муравейник в миске. И если уж туда однажды бросишься, то потом, сколько ни угрызайся, обратно уже не выбраться. Там очень много таких, кого болезни довели: тиф, холера, оспа и прочие заразные хвори. Другие умерли от голода, от жажды, от перегрева на солнце. Это очень мудро, что там уже готова такая яма, — на полном серьёзе говорил тот парень — человеческому сообществу такая яма необходима. По крайней мере, если захочется тебе уйти из жизни, всегда можно примерить, так ли тебе на самом деле хочется умереть, чтобы взять и отправиться к той яме. Если всё-таки не хватит духа в яму броситься, значит, не так уж тебе хочется помирать и стоит всё пересмотреть. А то ведь иначе и не поймёшь толком, хочешь ты на самом деле помереть или не очень…

Примерно через час поезд прибыл на конечную станцию, в Никко. Проводник разбудил заспанных Акелу и Маугли и они поспешно выскочили на платформу. Их озарило ослепительное сияние утреннего солнца. Над ними расстилалось голубое ясное небо. Путешественники радовались теплу и свету. Приметив выход, они направились туда в толпе пассажиров. То были в основном люди, приехавшие сюда работать, а также те, кто привёз на продажу какие-нибудь товары или снедь. Мелькали в толпе и подростки вроде Маугли. Может быть, они просто прогуливали школу, а может быть, приехали мыть посуду в харчевнях или прибирать храмы. У выхода из побелённого здания вокзала красовалась большая доска с картой достопримечательностей Никко: храм Тосёгу, озеро Тюдзэндзи и прочее. Там было указано, на каком автобусе ехать и сколько времени занимает путь: где десять минут, где тридцать. Но читать эти подробные объяснения им что-то не хотелось. Площадь перед вокзалом — она же автобусный терминал — была залита сиянием утреннего солнца. В стороне от автобусов стояло ещё несколько грузовиков. Акела и Маугли невольно попятились, снова зашли в здание вокзала и оттуда стали рассматривать площадь. Грузовики выглядели точно так же, как те полицейские грузовики в Уцуномия. Только здесь их было ещё больше. Может быть, они теперь сюда перебрались? Вообще-то такого быть не могло, но ничего другого Акеле и Маугли в голову не приходило. Маугли весь дрожал. Снова вспомнилось и ужасом отозвалось в теле страшное слово «гестапо».

Присмотревшись, они увидели, что в грузовиках сидят не только полицейские, но и дружинники в тёмно-синих плащах с красной полоской. Однако и полицейские, и дружинники были вооружены длинными деревянными палками и, в сущности, мало чем отличались друг от друга. Ещё одна группа загружала в кузова грузовиков лопаты, кирки и другие инструменты. Всего грузовиков было шесть. Ещё там стоял джип. Рядом прогуливалось несколько полицейских ищеек. Акела решил, что весь отряд собрался на облаву в горы. Наверное, там скрываются какие-то преступники. Люди, проходившие по краю площади, с опаской косились на полицию. Судя по присутствию дружинников и по тому, как шла погрузка амуниции, до отъезда участникам облавы было ещё далеко.

Акела собрался было получше разведать обстановку в одиночку, но Маугли, которого била дрожь, никак не хотел отцепляться от рукава. Делать было нечего. Он обхватил плачущего Маугли за плечи и усадил на ближайшую лавку в зале ожидания. Рядом, на других лавках сидели ещё человек десять пассажиров, дожидавшихся очередного поезда. Некоторые, с любопытством поглядывая в окно, тихонько обменивались замечаниями с соседями. Что они говорили, Акеле с его места было не слышно. Ему не так уж интересны были их разговоры, но на душе было неспокойно.

Вместе с Маугли он пересел на другое место, поближе к тем мужчинам, чтобы можно было тоже смотреть в окно.

— Если он раз кого убьёт, то уж потом так озвереет, что станет и других убивать.

— Ну да, это у него в привычку войдёт.

— Во время войны-то, поди, привыкли к мертвецам — вроде и ничего особенного.

— Убийца, говорят, служил где-то на южных морях.

— Небось в какую-нибудь резервную часть попал ещё до того, как дела наши пошли скверно. Привык там, поди, с женщинами не церемониться. А теперь вот вернулся — и пожалуйста…

— И чего это его в Никко занесло?

— Да уж, не было у нас тут забот! Хоть бы уж взяли его поскорее!

— Как станут чащу прочёсывать, небось ещё трупы найдут.

— Да вон, говорят, в озере Тюдзэндзи недавно нашли труп женщины — голая была…

— И вроде все убийства — дело рук одного и того же негодяя.

— Ага, точно известно, что восьмерых молодых женщин погубил, а сколько ещё может тел обнаружиться, один Бог ведает.

— Уж, наверное, чем больше искать будут, тем больше трупов и найдут…

Тут в зал заглянул совсем ещё молодой краснощёкий железнодорожник и громким, казалось, даже слегка сердитым голосом объявил:

— Начинается проверка билетов пассажиров, едущих в направлении Токио. Прошу следовать на контроль.

Мужчины, продолжая переговариваться, засуетились, поднялись и покинули зал ожидания. За ними потянулись и остальные пассажиры.

— Я тоже поеду. Не хочу в таком месте оставаться… Поедем лучше ещё куда-нибудь, — вдруг объявил Маугли и вскочил, потянув Акелу за рукав.

Акела, опешив от такого натиска, возразил:

— Но мы ведь специально сюда ехали. Только добрались…

— Ну, тогда я один поеду. До свиданья!

Выпустив руку Акелы, Маугли ринулся из зала ожидания.

«Вот паршивец! Ведь у него даже билета нет!» — рассердился Акела, но всё же побежал следом. Маугли уже стоял у турникета.

— Скорей! Отходит уже!

В этот момент как раз прозвучал звонок к отправлению.

— Ладно уж, садитесь. Билеты купите уже в поезде, — сказал контролёр.

— Скорей! Скорей! — отчаянно крикнул Маугли, первым проскочив через турникет и запрыгивая в стоявший напротив вагон.

Акела машинально рванулся к той же двери вагона, который уже медленно катился вдоль платформы. Очутившись в тамбуре и с трудом переводя дыхание, он проворчал:

— Чего ты меня потащил?! Ну и посадочка!

Тяжело дыша, Маугли искоса взглянул на Акелу и показал розовый язычок. Из глаз у него брызнули слёзы.

— Не могу я оставаться в таком страшном месте. Потом как-нибудь ещё раз приедем. Обязательно. Только я не знаю когда.

Акела неуверенно кивнул. Он хотел было переспросить, что значит «как-нибудь ещё раз»: значит ли это, что они снова приедут сюда вместе? Но задать вопрос у него духу не хватило. Маугли и сам, сказав так, засомневался: а что, в самом деле, мы теперь так и будем всегда вместе, никогда не расстанемся до самой смерти? Ведь мы же поклялись друг другу: «Мы с тобой одной крови, ты и я!»

— Ну, так что? — шмыгнул носом Маугли, утирая кончиками пальцев катившиеся по щекам слёзы.

— Знаешь, у меня такое чувство, будто я по тонкому льду хожу. Понимаешь? Вроде и ничего особенного, а настроение паршивое. Кому ж охота ходить по тонкому льду?!.

Маугли кивнул. Однако сравнение показалось ему странноватым. И смысл этих слов был ему не вполне понятен.

Поезд набирал скорость. Они перешли из тамбура в вагон. Свободных мест пока было много. Они уселись друг против друга недалеко от тамбура. Через проход от них сидели две девочки в школьных формах-матросках. Обе с увлечением читали один потрёпанный журнал.

30 августа 1946 г.

Он подозревается и в убийстве девушки из Тотиги

Суть «инцидента Кодайра» в «сообщении из Уцуномия» сводится к следующему.

Второго декабря прошлого года Сидзуэ Нумао (17 лет), ученица четвёртого класса женской школы повышенной ступени в районе Нисимати города Никко, вышла из дому, сказав, что отправляется навестить подругу. Домой девушка больше не вернулась. Третьего января рано утром её безжизненное тело со смертельной ножевой раной в шею было обнаружено на опушке городского ботанического сада. По результатам судебно-медицинской экспертизы следов изнасилования обнаружено не было. В ночь тринадцатого декабря в деревне Нисикава Хондзё в уезде Камицуга была найдена проживавшая в Токио, в районе Кёбаси, в квартале Цукудадзима нисимати Хироко Баба (19 лет), задушенная собственным шарфом.

У девушки были украдены все имевшиеся деньги. Хироко направлялась в гости к своей сестре в Никко.

2 октября 1946 г.

Двенадцать жертв, вырисовывающихся из записей в блокноте Кодайра.

Полиция прилагает все силы к расследованию

Серийный убийца Ёсио Кодайра (42 года), как явствует из протоколов расследования от 20 августа, проведённого после его ареста в полицейском управлении Атаго, подтвердил, что он в течение одного месяца лишил жизни пятерых девушек. Однако есть все основания предполагать, что на совести того же преступника куда больше трупов, ныне уже превратившихся в скелеты. Сейчас, когда преступник опознан, в полицейском управлении царит радостное оживление, однако в делах остаётся ещё достаточно неясностей, и следственная группа прилагает все усилия для уточнения обстоятельств убийств, числящихся за одним преступником и составивших это сенсационное дело.

1. Убийство Рюко Мидоригава (17 лет. 6 августа обнажённое тело найдено в районе Сибаяма).

2. Убийство Ёсико Абэ (13 лет. Найдена на автомобильной свалке в районе Сиба, в квартале Такахама).

3. Найден скелет Кадзуко Кондо (21 год. 15 июля прошлого года).

4. Обнаружено обнажённое тело Ёсиэ Мацусита (21 год. 28 сентября прошлого года, деревня Киёсэ токийской области).

5. Убийство Мицуко Миядзаки (20 лет. Тело найдено 26 мая прошлого года в противовоздушной щели в районе Оои).

Расследование вышеперечисленных убийств закончено, но полиция уверена, что вскоре возможно будет подтвердить факты совершения прочих убийств или части их тем же преступником, в том числе:

1. Останки в Сибаяма (обнаружены одновременно с телом Рюко Мидоригава).

2. Тело задушенной шарфом девушки (Хироко Баба, 19 лет. Обнаружено 30 декабря прошлого года в смешанном лесу в префектуре Тотиги, на территории близ деревни Нисиката уезда Камицуга).

3. Останки, обнаруженные в том же уезде в лесу близ деревни Манаго. Обнаружены в ноябре прошлого года).

Неподалёку от места происшествия был обнаружен женский зонтик, принадлежавший, как полагают, интеллигентной девушке, покупавшей год тому назад билет до Сибуя, которая предположительно была старшей дочерью Ёсидзо Накамура, проживающего в городе Йокогама, в районе Канагава, в квартале Роккобаси-хигаси, по имени Мицуко. Однако расследования, проведёнными местными полицейскими органами, ещё недостаточно, чтобы подтвердить эти данные.

4. Останки, найденные в том же уезде, в лесу на горе близ деревни Киёсу (обнаружены в феврале нынешнего года). Преступник как будто бы сам признаётся в совершении этого убийства, но экспертиза ещё не проведена.

5. Останки, найденные в подвальном помещении станции Сибутани (обнаружены 17 января сего года. Тацуэ Синогава, 17 лет). Сложный случай, в котором недостаёт улик для окончательного заключения.

6. Труп якобы утонувшей в озере Тюдзэндзи (обнаружен 13 июня прошлого года). По словам тётки Кодайра, тот отправился с девушкой на прогулку в Никко. При освидетельствовании трупа было установлено, что он принадлежит тридцатилетней молодой женщине. Вскрытие показало, что в лёгких не было воды, то есть она не захлебнулась. Отсутствие одежды на теле усиливает подозрение в насилии.

7. Убийство Сидзуэ Нумао, ученицы четвёртого класса женской школы повышенной ступени в Никко (17 лет. Тело обнаружено 2 декабря прошлого года).

Пунктом назначения поезда была не Уцуномия, а Уэно. Услышав это от контролёра, зашедшего в вагон проверять и продавать билеты, Акела и Маугли озадаченно переглянулись. Конечно, так было тоже неплохо. Акела рассудил, что пока можно купить билеты до Омия, а дальше будет видно. Подъезжать слишком близко к Токио ему не хотелось.

В Уцуномия полупустой вагон снова наполнился пассажирами с громоздким багажом, которые ожесточённо переругивались при посадке. В проходе тоже было не протолкнуться, и дышать в вагоне было нечем. По слухам, до Омия ехать было около двух часов. Подавив желание выбраться в тамбур, Акела и Маугли всё же остались сидеть на своих местах. Напротив них сидела женщина в широкой юбке с цветастым платком на голове, а рядом с ней мужчина в тёмных очках с белым шарфом вокруг шеи.

В Уцуномия поезд стоял больше двадцати минут, поджидая пассажиров, прибывающих другим, стыковочным составом с севера, так что Акела наконец смог выйти на платформу и купить бэнто. Прикинув, насколько ему хочется есть, он решил купить три коробки. Это влетело в копеечку, но он успокаивал себя тем, что в его положении надо получше питаться в дороге. Жар ещё не прошёл окончательно. Разделив еду поровну с Маугли и впервые за долгое время основательно набив брюхо, Акела с удовольствием закурил после многочасового воздержания. Тем самым он ещё и как бы давал ответ паре напротив, которая беспрерывно дымила. Понимая, что от глубоких затяжек может затошнить, Акела старался только набирать дым в рот. Маугли, успокоившийся и немного отдохнувший, с порозовевшими щеками, потягивал чай. Щёчки у него были округлые, с блестящим пушком. Акела потрогал свои щёки. Они поросли щетиной и как будто бы немного ввалились. Казалось совершенно невероятным, что они только вчера днём мокли под дождём где-то в Ямагате. Понос у Маугли вроде бы прекратился. Может, на самом деле малыш будет покрепче его, взрослого. Поймав себя на этой мысли, Акела впал в уныние.

За окном вовсю сияло солнце. Рис на полях и листва на деревьях так и били в глаза сочной зеленью. Акела взялся обеими руками за шпингалеты, пытаясь открыть окно. В лицо ему пахнуло свежим дыханием ветра. Ласковый тёплый ветерок сбивал с толку — будто зима вдруг сменилась преддверием лета. Наверное, и в других местах открыли окна — весёлый ветерок гулял по вагону. Даже лица у стоявших в проходе были другие — совсем не такие, как у тех пассажиров ночного поезда. Несмотря на давку, ожесточения в них не чувствовалось — может быть, потому, что до конечной остановки, Уэно, оставалось всего каких-нибудь два часа. Подставляя лицо ласковому ветру, Акела смотрел в окно и бормотал про себя: «Наступить на белого лебедя…» И что это к нему привязался какой-то «белый лебедь» — никак не выходит из головы? Может, сказать что-нибудь хочет? Но ведь Акела лебединой речи не разумеет. «Наступить на белого лебедя…» Такого, конечно, делать нельзя. Это чересчур жестоко. Лебедь от такого, наверное, закричит и умрёт. Он видел лебедей где-то в парке. Там был один большой, совершенно белый, с очень длинной шеей. Такой огромный, что, казалось, малыш мог бы усесться ему на спину и взлететь к небесам. Правда, у того лебедя крылья были подрезаны, и улететь он никуда не мог. Интересно, этот лебедь сам о себе всё ещё думает, что он настоящий лебедь, или как? Вспоминает о том времени, когда он не плавал в прудике в этом парке, а был диким белым лебедем и плавал в большой реке?

Однажды Акела шёл по берегу реки… Была зима. Начинался снегопад, по глади реки бежала холодная рябь. Вокруг больше никого не было. Вернее, была одна приблудная собака, которая трусила рядом с продрогшим до костей Акелой. Потом на реке появился лебедь — прошёл кораблик под названием «Лебедь». Просто такое название — «Лебедь»…

Акела открыл глаза и сам себе энергично кивнул. Ну да! Наконец-то всё ясно! Надо только ухватиться за ниточку — а там и весь клубок размотается. Он похлопал прикорнувшего рядом Маугли по плечу и зашептал ему на ухо:

— Слушай! Всё, кончаем с Акелой и Маугли. Теперь ты будешь Капи, а я Реми.

Удивлённый Маугли попытался поднять голову, но Акела его остановил и продолжал шептать:

— Ты ведь со вчерашнего дня всё напевал песенку о бездомном ребёнке. Ну, эту, где дитя Евы бредёт во мраке… А я слушал, и всё мне казалось: что-то не так. Только я не мог понять, в чём дело. Маугли когда-нибудь ведь должен вернуться из джунглей в мир людей. Он ведь всё-таки человек. И Акела — он уже старый, и он погибнет в битве с рыжими псами. До этих пор всё понятно. Между прочим, на самом деле Акела — это, скорее, мой папаша. Обессилел совсем и в джунглях испустил дух. Так? Ну а когда отец умер, и меня из джунглей выперли. Почему обязательно именно джунгли будут после смерти и были до рождения? Всё равно нам суждено испытать жизнь в «человечьем логове». Значит, имена Акела и Маугли нам уже не годятся. Понимаешь?

Маугли машинально кивнул.

— Ну вот, значит, мы возвращаемся в мир людей. И я подумал: какие тогда нам можно взять подходящие имена? Конечно, Реми и Капи. Других таких, чтоб так точно нам подходили, не сыскать. Я ведь «Без семьи» тоже часто перечитывал. Там Реми и Капи догоняют корабль «Лебедь», который плывёт по реке. А на нём родная мать Реми и его младший братишка. Но они ещё этого не знают — ну, друг о друге. Такая вот история.

— А разве Капи не пёсик? Так ведь собачку звали. А я пёсиком быть не хочу, — с серьёзной гримасой прошептал в ответ Маугли.

— Может, и пёсик, но ведь какой умный! Он всё соображает лучше самого Реми. И Реми всегда защищает. И вообще он, как бродячий артист, для Реми вроде старшего товарища. Когда их приёмный отец грамоте обучает, Капи буквы запоминает раньше, чем Реми. Ну, по крайней мере, так в книге написано. Что же, если собака? Главное, что не дура! Но как хочешь. Ты можешь назваться и Реми. Тогда кем же я буду? Приёмным отцом я не могу. Капи тоже не могу — мне и лет много, и здоровый слишком. Больно странно будет, да? Капи вроде бы по-итальянски означает «капитан». В общем, придётся нам теперь с тобой жить в «человечьем логове». Но, конечно, чтобы Закон джунглей не забывать и всё, что джунгли нам дали, беречь. Ясно?

Маугли энергично кивнул в знак того, что всё хорошо понял. Он и в самом деле каким-то образом всё понял, смог уловить, что имел в виду Акела. Всё, что касалось книжки «Без семьи», он знал даже лучше, чем «Книгу джунглей». Только немножечко обидно было становиться собакой.

Акела, превратившийся теперь в Реми, довольно улыбнулся Маугли, ставшему Капи.

7. Корабль «Лебедь»

«Мир открывается передо мной! — думал Реми. — И вот я могу теперь отправиться, куда хочу: на север, на юг, на запад или на восток. Я всего лишь ребёнок, но сам себе хозяин!»

Впрочем, для того Реми, из книжки, это обстоятельство несло в себе не столько радость, сколько печаль. Семнадцатилетний новоиспечённый Реми сейчас всё понимал. Тот Реми был ещё ребёнок, а для ребёнка мало что значит забота о деньгах или о здоровье, его не слишком тревожат холод, жара и тяготы пути — ему важно прежде всего быть уверенным, что кто-то его защищает и о нём заботится. Любой малыш, стоит только ему остаться одному, первым делом станет искать взрослого, который стал бы его защищать. А если такого человека не находится, то хоть собака — всё лучше, чем ничего. Ведь сколько малышей попадается в лапы разных мерзавцев. Всё оттого, что, когда им совсем плохо приходится, они рады любому человеческому участию. И четырёхлетний Реми на том кладбищем не ощущал никакой тревоги и страха, наверное, именно потому, что он был не одинок. Да и в детском доме он чувствовал себя, в общем, нормально. Там, при детском доме, была собака. Просто бродячая дворняжка какая-то пристроилась пожить. Реми и другие малыши радовались, глядя на эту белую псину, отламывали ей кусочки хлеба, обнимали её, подставляли щёки, чтобы собака их полизала, тёрлись с ней носами. Каждый ей придумывал какое-нибудь своё, особое имя: кто звал Дзиро, кто — Сиро, кто — Том. Но до Капи никто не додумался.

И вот теперь у Реми, после того как он покинул наконец детский дом в марте нынешнего года, была своя Капи, причём — о радость! — даже не собачка, а самый настоящий человек. Он, Реми, остался свободен — может отправиться в путешествие куда только пожелает. И при этом у него есть товарищ — Капи. Верный пёсик будет следовать за ним повсюду и беззаветно его защищать. Когда Реми пошутит, Капи будет смеяться. В холодную погоду, если спать захочется, будет прижиматься к нему, и они будут согревать друг друга. Капи очень сообразительный — не просто будет подражать или механически выполнять команду. И географию Японии он хорошо знает. Реми и Капи будут опираться друг на друга, помогать друг другу и вместе идти всё вперёд и вперёд. В одиночку, поди, всё совсем по-другому. Так и хозяин Реми говорил. Если у человека есть мужество, чтобы бороться, не всегда судьба будет его мучить. «Надо только прислушаться к тому, что она велит. Так оно и будет!» — говорил он себе.

В Омия половина пассажиров вышла. Реми и Капи, как и их попутчики, с облегчением вздохнули, выбравшись на платформу. Им не так уж нужно было выйти именно на этой остановке, и к турникету спешить было незачем. Они умылись под краном, прополоскали рот. Было всего лишь десять часов утра. В Уцуномия их разбудили ещё до рассвета, и утро с тех пор тянулось ужасно долго. Зайдя в станционную уборную, Реми перед зеркалом подстриг ножницами пробивавшуюся щетину. Но это было не то, что бритвой, — двухмиллиметровая щетина так и осталась на щеках. Потом он вспомнил, что Капи хотел зубную щётку. Надо не забыть вместе со щёткой купить ещё и бритву. Он внимательно изучал своё лицо перед зеркалом. Да, немного осунулся, конечно. В теле какая-то вялость. Не дай бог, у него какая-нибудь тяжёлая болезнь… Надо хотя бы ради Капи поскорее поправиться. Купить, что ли, лекарство от простуды в аптеке?.. У Капи живот совсем прошёл. Но зато сонливость и вялость остались, всё тело какое-то тяжёлое, да и голова что-то туго соображает. Вон, когда он спросил у Капи, не пойти ли им прогуляться по городу, тот всё никак не мог ни на что решиться, ничего не отвечал. Тогда Реми сказал, что, мол, время ещё раннее и, может, им стоит сесть на какой-нибудь поезд, например, на линии Кавагоэ. Так, наверное, лучше будет, чем без дела бродить по городу. Тут на губах у Капи показалась улыбка, и он радостно кивнул.

Они сели в поезд линии Кавагоэ, уже стоявший у перрона. На сей раз вместо паровоза был дизель. Уже от этого оба почувствовали щемящую ностальгию: они снова неподалёку от Токио. В самой столице ходили только электрички.

Так получилось, что поезд, в который они сели, прибыл в Кавагоэ уже через двадцать минут, причём это была конечная остановка. Все пассажиры вышли. Реми и Капи тоже поневоле вышли из вагона. Усевшись пока что на скамейку, они, никуда не уходя с платформы, стали ждать следующего поезда. Если здесь, в Кавагоэ, сесть на поезд частной железнодорожной компании и ехать по этой ветке, можно добраться до токийского вокзала Икэбукуро. Реми это понимал, но Капи ничего говорить не стал. В Токио им показываться не следовало. Менять эту установку он не собирался. К тому же дом Капи неподалёку от Икэбукуро. Если Капи поймёт, что оттуда можно легко дойти до дома, он, чего доброго, забудет и думать про Реми, а вместо этого помчится стремглав восвояси. Никакой гарантии нет, что он так не сделает. А Реми пока ещё не собирался заканчивать их совместное путешествие. Наоборот, их путешествие ещё только начиналось.

Пока они ждали поезда, Реми, как когда-то «Книгу джунглей», припоминал, о чём говорилось в книжке «Без семьи» и пересказывал Капи. Эту историю Капи тоже знал, но многое успел совсем забыть. Например, как Реми остался без родителей и как воспитывался в бедном крестьянском доме; как и почему его продали бродячему циркачу-комедианту, и как он у своего хозяина обучался всяким штукам, и как они устраивали представления вместе с Капи, ещё двумя собачками и обезьянкой. Поначалу Капи работал на сцене с Реми. Капи был белый пудель. Реми наряжался в полицейскую фуражку. Капи был среди прочих зверей главным. Он умел различать, который час, и видел, что у человека на душе. Когда Реми было грустно, Капи подбегал и лизал ему руку — будто бы шептал, что он, Реми, не одинок. Хозяин поручил Реми роль дурачка. Такую роль, чтобы на его фоне было видно, какие смышлёные Капи и обезьянка. «Господин Обезьянка Жоликуль, его слуга и несмышлёныш, или Как-как дурак к вашим услугам» — так называлось первое представление, в котором всё строилось на пантомиме. Понятно, что никакого текста не было — ведь играли-то обезьяна и пёс. Английский генерал Жоликуль, разбогатевший на войне в Индии, когда его слуга Капи состарился, решил нанять нового слугу, которого сам Капи и подобрал. Это уже был не пёс, а мальчик Реми. Жоликуль при своих деньжищах решил, что теперь ему позволено как угодно издеваться над людьми, и от этого получал удовольствие. Реми был бедный деревенский мальчишка, который и в школу-то никогда не ходил, и даже не знал ни что делать с салфетками на столе, ни как обращаться с вилкой и ножом, ни как тарелки должны стоять. Знай себе только глупые рожи корчит. То салфеткой нос утрёт, то вокруг шеи замотает. Жоликуль покатывается со смеху, а Капи и вовсе доходит, падает на спину и задирает вверх все четыре лапы. Собравшиеся поглазеть на представление горожане от души веселятся. При этом они щедро бросают монеты в плошку, которую Капи держит в зубах, когда обходит на задних лапа зрителей. И впрямь, если сравнить с этим мальчишкой-придурком, и обезьяна, и пёс кажутся куда смышлёнее.

Они провели на скамейке с полчаса, когда наконец подошёл поезд, который вроде бы шёл до станции «Хигаси-Ханно». Реми и Капи встали, потянулись и зашли в вагон. Вокруг на станции и на путях опять было безлюдно — только поблёскивали рисовые чеки. Вдали виднелись синие контуры гор. Они широко открыли окно, так что тёплый ветерок дул навстречу. Может быть, оттого, что дело шло к полудню и все, кому надо было, уже давно отправились на работу, пассажиров в вагоне было немного. Никто не стоял в проходе. Наконец прибыли на предпоследнюю станцию. До этого поезд двигался чётко по расписанию, а тут вдруг опять надолго застрял. Поскольку никаких объявлений по радио не было, наверное, оставалось только ждать, не выходя из вагона. Почему поезд здесь остановился, было совершенно непонятно. Однако другие пассажиры, видимо, понимали, что происходит, и сидели молча с мрачными лицами. В вагоне повисла гнетущая тишина.

— Авария, наверное? — шепнула Капи.

— Да что там ещё случилось?.. — буркнул Реми.

Сидевшая напротив женщина в рабочих шароварах пояснила с сердитой миной:

— Ну да, авария. Тут на соседней линии было крушение поезда. С рельс сошёл. Не слыхали, что ли? Все только об этом и говорили.

Её сосед, с виду студент, широко улыбнувшись, сказал:

— Да, никогда и не догадаешься, что мы так близко от места крушения. Но ничего, это ж не на линии Хатико, так?

Реми, подавив замешательство, пожал плечами, почесал в затылке и кивнул в знак согласия. Ему очень не хотелось, чтобы к нему ещё лезли с разговорами. Он повернулся к Капи, тяжело вздохнул, изобразив на лице тяжкую скорбь, скрестил на груди руки и якобы погрузился в глубокую задумчивость.

К счастью, и женщина напротив, и студент оказались не слишком разговорчивы и тоже замолчали. На лицах у них было написано, что они не хотят больше касаться этой темы, — настолько ужасная была авария.

Минут через пятнадцать поезд, словно собравшись с духом, наконец тронулся. Все пассажиры смотрели в окна на правой стороне. Реми и Капи тоже повернулись вправо и посмотрели в окно. Поезд неторопливо катил вдоль реки. Берег был высокий. Гладь воды блестела внизу, под обрывом. Вдоль берега цвели жёлтые и белые цветы — обыкновенный мирный сельский пейзаж. Однако прямо на берегу стоял какой-то высокий столб, а вокруг него лежали груды цветов и дымились палочки благовоний. Пока Реми и Капи открыв рты смотрели в окно, поезд подъехал к конечной остановке «Хигаси-Ханно». Когда вышли на платформу, Капи всё ещё говорил о той аварии. Страшное, должно быть, крушение. Наверное, у работников станции можно было бы легко выяснить, когда именно оно случилось, но спрашивать они опасались. На это Реми заметил: если выяснится, что они понятия не имеют о таком происшествии, это может навлечь подозрения.

Доплатив на выходе за билеты, они вышли за турникет и принялись рассматривать расписание поездов в зале ожидания. Надо было решить, куда двигаться дальше. Станция была маленькая, но здесь останавливались поезда двух линий — Кавагоэ и Хатикобаси — Яцубаси. Если сесть на поезд линии Хатикобаси, можно было доехать до Такасаки и до Хатиодзи. По соседству, правда, находилась ещё одна станция — линии Сэйбу. По ней можно было доехать до Гоно, а дальше — до Икэбукуро. Но ехать в Икэбукуро не имело смысла. После того, что они натерпелись в Никко, забираться в горы тоже не хотелось. Значит, от Такасаки и Агано надо было держаться подальше. Оставалось только ехать в сторону Хатиодзи, чтобы обогнуть Токио по дуге, а потом двинуться дальше, на юг.

— Через сорок минут будет поезд до Хатиодзи. Полдень уже — надо бы перекусить где-нибудь рядом, только что-то никаких закусочных и столовых вокруг не видать.

Слушая Реми, Капи оглянулся по сторонам, нет ли рядом чужих ушей, и сказал:

— Мы, кажется, здесь были когда-то со школьной экскурсией. Мне почему-то название этой станции знакомо.

— Да? Может быть, и так. Какая-то жуткая глухомань, — раздражённо проворчал Реми.

Ему не хотелось, чтобы Капи заметил, как легко отсюда вернуться в Токио через Кавагоэ или по линии Сэйбу. Реми повернулся и пошёл на улицу. Площадь перед станцией была залита ослепительным сиянием солнца. Небо прояснилось, и воздух заметно потеплел. Вдали маячили синеватые очертания гор.

— Я подойду к рельсам, а? Там цветы цветут, — проронил Капи и побежал вокруг здания станции.

Реми поспешил за ним следом. Он вспотел и стащил на бегу джемпер. Капи сзади выглядел, конечно, как беспризорник-побродяжка. А оттого, что пиджак был ему велик, он ещё смахивал и на жалкого маленького дистрофика. Такие бестолковые малыши вроде щенков, которые вообще не понимают, что такое опасность. Эта мысль Реми понравилась. Он тяжело выдохнул воздух после бега.

Вдоль путей, а также между шпалами росли белые цветы, а рядом с ними жёлтые на длинных стеблях. Были ещё там маленькие алые цветочки. Капи шёл вдоль рельсов, мурлыча мелодию какой-то песенки. В Токио к путям вообще не подойти, и цветы там не растут. Трамвайная линия вся выложена четырёхугольными булыжниками, а на линии Яманотэ — устлана гравием. По насыпи вдоль путей, правда, цветы растут, но они загорожены железной сеткой, так что близко не подойти. Взрослые часто рассказывали, как нехороший мальчишка перелез через сетку да и скатился под откос прямо под колёса трамвая. А здесь вдоль путей цветов полным-полно, и никто не мешает к ним подходить. Две жёлтые бабочки летели навстречу друг другу. Впереди, метрах в десяти от Капи, шла коричневая собака, принюхиваясь к цветам. Слышалось жужжание жуков. Рельсы ярко отсвечивали на солнце. Капи запел: «Бога славим, владыку небесного, отца извечного и всё мироздание…»

— Эй, Капи, ты далеко собрался? — донёсся сзади голос Реми.

Капи, делая вид, что не слышит, шёл всё дальше и дальше. Но шёл он, не удаляясь от Реми, подставляя лицо солнечным лучам — уже от этого настроение было отличное. Он шёл, размахивая узелком, и распевал всё громче: «Поют в небесах херувимы, поют серафимы, и вечно звучат их песнопенья…»

Коричневая собака оглянулась на голос Капи, подбежала, виляя хвостом, и пошла рядом.

— Может, хватит уже? Устал я, и есть хочется!

Капи рассмеялся и оглянулся на Реми:

— Смотри, вон, даже собака радуется!

— Да она ждёт, не дашь ли ты ей чего поесть. Надо на станцию возвращаться.

— Ну ладно уж, такое настроение хорошее!..

Взглянув на Реми в ярком свете солнца, Капи вдруг на мгновение испытал чувство страха — перед ним стоял какой-то почти взрослый нездоровый мужчина. Впрочем, незнакомец почти сразу же преобразился в того, знакомого Реми. Может быть, он показался мрачным мужчиной из-за этой щетины, которая у него отросла за время пути. Да ещё температура у него, наверное, опять поднялась. Капи обеспокоился, но решил, что теперь, на солнышке, болезнь Реми должна скоро пройти. В голове у него отчего-то вертелись слова «солнечная дезинфекция» и «солнечная ванна». Трусившая рядом коричневая собачонка вдруг залаяла и бросилась куда-то налево от путей. Там лежало что-то большое и чёрное. Собачка подбежала к чёрному предмету и принялась выть. Капи тоже свернул в сторону и пошёл за ней. В траве лежала какая-то громадная чёрная железная развалюха. В корпусе у неё зияла четырёхугольная дыра, в окнах не осталось ни одного стекла. С правой стороны была большая вмятина, так что весь корпус прогнулся, а сзади сжался в гармошку. Это была вагон. Крыша справа была продавлена, оконные переплёты тоже искривились и перекосились, а кое-где железо отошло и торчало клочьями. Собака продолжала истошно выть, да так, что из пасти у неё показалась белая пена. Она металась то вправо, то влево и возвращалась на то же место, но почему-то ни за что не приближалась к остову машины ближе, чем на метр.

— Крушение тут было. Видишь, вагон… Собака чует запах мертвечины, — предположил Реми, поравнявшись с Капи.

Капи в ответ кивнул и стал потихоньку пятиться от этого места. Собачий вой навеял страшные образы, которые вставали у Капи перед глазами: смятые, изуродованные тела, торчащие из окон посиневшие руки и ноги, окровавленные люди вокруг. В ушах у него звучали вопли, рыдания, крики о помощи. На зелёной луговой траве в чёрном искалеченном вагоне убитые и раненые смешались в груду, образовав страшную человеческую массу.

— Да, много, наверное, здесь погибло… А теперь вагон этот здесь лежит вроде памятника на братской могиле — видно, только его так далеко от рельсов отбросило. Может, с той стороны и цветы положены, и благовония курят, только отсюда не видно, — пробормотал Реми, когда они вернулись к путям.

Он сложил ладони перед грудью в молитвенном жесте и слегка поклонился, повернувшись в сторону вагона. Собака, уставшая выть, тоже пришла обратно к рельсам. Глядя на Реми, Капи тоже сложила ладони и извинилась перед жертвам крушения от себя и от имени собаки:

— Простите, что потревожили ваш покой. Мы случайно сюда забрели. Мы ничего об этом не знали. Не сердитесь на нас, пожалуйста. Если вы после смерти не можете обрести покой, не преследуйте нас, пожалуйста. Не обращайте на нас внимания, покойтесь с миром. Ну, до свиданья.

26 февраля 1947 г.

Крушение поезда на линии Хатико — тысяча убитых и раненых

Как сообщают из корпункта «Асахи» в Ураве, битком набитый пассажирский поезд 25 февраля в 7.50 утра на подъезде с юга в 500 метрах от станции «Комагава» не вписался в крутой поворот. В результате разошлись буферные крепления второго и третьего вагонов, отчего последние четыре из шести вагонов полетели под откос с пятиметровой насыпи. Машинист ничего не заметил, пока оставшиеся два вагона не доехали до станции. Только там выяснилось, что произошло крушение. Поезд, разумеется, был остановлен. Количество жертв превысило тысячу убитых и раненых. На помощь поспешили спасатели с других линий — из Хатиодзи, Кавагоэ, Омия и добровольцы из крестьян окрестных деревень, а также работники медицинских учреждений. Они вытаскивали из-под обломков вагонов пострадавших и доставляли их на грузовиках в больницы Ханно, Моро, Кавагоэ, Омия. Поскольку больницы были не в состоянии вместить всех раненых, многие нашли приют в частных домах. Согласно отчёту, поступившему днём в полицейское управление префектуры Сайтама, убитых 178 человек, тяжело раненных 300 человек, легко раненных — более 500.

27 февраля 1947 г.

Количество погибших в катастрофе достигло 190 человек

Как сообщают из Уравы, согласно отчёту полицейского управления префектуры Сайтама от 26 февраля, количество погибших на месте в момент крушения поезда, шедшего по линии Хатико, исчислялось цифрой 178 человек; тяжело раненных, поступивших в больницы Кавагоэ, было 77, в больницы Ханно — 74, Омия — 23, Моро — 80, Огосэ -11. Всего 265 человек. Из них 12 человек скончались — таким образом, на сегодня общее количество погибших составило 190 человек, но несколько раненых всё ещё находятся в состоянии между жизнью и смертью.

От Хигаси — Ино они минут за сорок добрались до Хатиодзи. Коричневая собака проводила их до самой платформы и уселась рядом. Когда глаза их встречались, собака принималась вилять хвостом. Капи уже стал беспокоиться: а что делать, если вдруг собака вместе с ними запрыгнет в поезд или побежит за поездом вдогонку? «Может быть, тогда надо набраться решимости, сойти с поезда и продолжать путешествие уже вместе с собакой», — обратился он к Реми. Но Реми реагировал хладнокровно: мол, успокойся, она сама скоро отстанет. Капи же никак не мог успокоиться и всё посматривал на собаку, которая отвечала ему тем же.

Подошёл поезд. Реми и Капи зашли в вагон, а собака осталась спокойно сидеть на платформе, провожая их взглядом.

— Да она тут, небось, каждый день у всех на глазах вокруг станции шляется, — сказал Реми.

Но Капи, совсем расстроившись, помахала собаке рукой. Когда поезд тронулся, собака даже не приподнялась. Да, если бы собака за ними увязалась, их путешествие и впрямь стало бы похоже на то, в книжке «Без семьи». Собаку можно было бы обучать разным трюкам… Дизельный поезд, мягко покачиваясь, катил среди зелёных полей по линии Хатико.

В доме у Капи когда-то была собака, но она погибла — её увезли живодёры, когда отлавливали бродячих собак. Потом была ещё одна, но и она умерла, проглотив крысиный яд. С тех пор больше они собак не заводили. Потом братец тоже умер. Ту собачку, белую дворняжку, что попалась живодёрам, им в дом отдали из богатой соседней усадьбы. Дворняжка ничему была не обучена, никаких трюков делать не умела и только копала ямы в палисаднике. Капи садилась на неё верхом, поднимала за задние лапы и заставляла ходить на передних, запрягала в коробку из-под мандаринов. Хотела научить дворняжку, как настоящую цирковую собаку, прыгать через обруч и ходить по канату. Но всё было напрасно — собака только бешено лаяла и упиралась. Никакие трюки ей были не интересны, и партнёр для цирковых номеров из неё был никудышный. Но Капи и Тон-тян всё равно с ней сдружились и играли вместе. Точнее, вместе её изводили и мучили. А собачка всё покорно терпела. Что бы с ней ни вытворяли — переворачивали на спину, валяли, открывали насильно пасть, засовывали в нос травинку, — она никогда не огрызалась и не кусалась. Правда, однажды Тон-тян уселся на неё верхом да и обделался. С тех пор собака стала от него убегать.

Реми, сидя рядом с Капи в поезде, размышлял о различиях между волками и собаками. Собаки, похоже, чуют души покойников и разбираются во всяких там духах и привидениях. Вот лиса может превратиться в женщину, но собака сразу же учует, кто она на самом деле. Ну, а что волки? О волках ему такое слышать не приходилось. Правда. Это не доказывает, что у них таких способностей нет. Собаки живут с людьми, и люди за ними постоянно наблюдают, всё записывают. А волки живут сами по себе, обходятся без людей, и люди о них многого ещё не знают. Наверное, и в джунглях бродят разные духи и привидения, но волки, в отличие от собак, их не боятся. Волки не делают различия между загробным миром и тем земным миром, где они обитают. И нет смысла делать такое различие. А у собак не так. Собака превратилась в часть человеческого мира — и так в нём и существует. Она, как и человек, понимает различие между жизнью и смертью. Смерти она боится, ей жить охота. Но живётся такой очеловеченной собаке, возможно, не так уж плохо, пока она с людьми, потому что она слабая и несамостоятельная. Стоит только ей оторваться от этого мира, отдалиться от людей, как она превращается в мерзкую, грязную и жестокую бродячую собаку, которая не знает никакого Закона. То же самое и с Капи. Пока она под защитой у него, Реми, она будет расти как человек. Но, как она ни старайся, одна она жить не может. Без Реми ей никак не обойтись, и ему, Реми, Капи тоже необходима. Если он вдруг потеряет Капи, его сразу же засосёт трясина тоскливого одиночества. Вот уж, действительно, «такой уж он дурачок».

На конечную станцию «Хатиодзи» они прибыли вовремя и без происшествий. Когда вышли в город, первым делом отправились в столовую — поесть гречневой лапши. Капи хотел непременно ещё раз отведать лапшу по-китайски. Реми опять выбрал курицу с рисом и яйцом. В харчевне было людно: матери с детьми, ремесленники из окрестных лавочек и мастерских, старички и старушки — все пришли на поздний обед. Вместо того чтобы перехватить что-то дома, большинство, видимо, предпочитало со вкусом, не торопясь покушать похлёбку из лапши или просто попить чая со сластями. Харчевня в Хатиодзи мало чем отличалась от той столовой в Ямагате. Реми и Капи, пониже наклонив головы к мискам, ели с удовольствием. Потом купили, как предложил Капи, мороженого и вышли на улицу. Они побрели по оживлённому торговому кварталу, украшенному искусственными гроздьями глицинии. Шли и ели на ходу мороженое. Минут пятнадцать простояли у витрины магазина игрушек. Потом рассматривали в витрине аптеки китайских лекарств заспиртованную змею, корни корейского женьшеня, древесные грибы и всякие целебные растения. Поглазеть на швейные машинки в специализированном магазине тоже было интересно. Наткнувшись на маленькую аптечную лавчонку, Реми зашёл туда один. Купил лекарство от простуды, зубную щётку, пасту, бритву, на всякий случай таблетки от поноса. Обошёл лавчонку — посмотреть, нет ли тут ещё чего из нужных вещей. Увидел леденцы из фруктового сиропа и тоже купил жестяную баночку для Капи.

Хатиодзи неожиданно оказался замечательным городком. В торговом квартале было полно народу. Поскольку это уже была токийская область, речь у прохожих мало чем отличалась от речи Реми. Уже от этого на него снизошло чувство некоторого облегчения. Ожидавший у входа Капи, как и предполагал Реми, очень обрадовался леденцам, тут же засунул в рот один с лимонным вкусом и Реми тоже угостил. Реми потряс баночку и нашёл свой любимый мятный — белого цвета. Без лишних церемоний он отправил леденец в рот. Но таких мятных в коробочке было мало — всего-то штуки две-три. Капи живо запихал коробочку с леденцами в свой узелок.

В глубине торгового квартала Реми и Капи набрели на буддийский храм и решили заглянуть в него. Рядом было маленькое кладбище. Выбрав там местечко на солнышке, они присели отдохнуть. В теле чувствовалась ужасная тяжесть от недосыпа.

— Кладбище такое маленькое — тут небось посторонние не ночуют, — с какой-то особой многозначительностью изрёк Реми. Он хотел сказать, что то большое кладбище, где он когда-то жил, было настоящее, а это… Весь погост был не больше десяти метров в ширину. Рядом стоял новенький могильный камень. Цветы на могиле были ещё свежие.

— Хорошо здесь. И воздух чистый. Я вздремну немного, — сказал Капи, прислонившись головой к камню, и закрыл глаза.

Солнце нещадно пекло голову. Реми положил на землю свой узелок, на него джемпер, опёрся на него локтем и прилёг. Срывая травинки и бросая их одну за другой, он пробормотал, словно сам с собой разговаривая;

— Но как же всё-таки получается? Если тело после смерти всё разрушается, можно будет всё-таки вернуться в джунгли или как? Мало ли как человек может умереть…

На это Капи ответил не поднимая век, потому что с внутренней, оранжевой стороны век перед ним, сопровождаемые собачьим воем, оживали те мертвецы, что погибли в крушении поезда:

— Конечно, можно вернуться в джунгли.

— Если, например, тебе голову напрочь размозжило и в реку её забросило, руку оторвало, и она где-то в море сгнила, а тело твоё в другом месте тигр-людоед сожрал, тогда как?.. Не знаю уж, как тогда после смерти будет… Хорошо, когда твой прах вот так аккуратно захоронен — то-то покойникам лафа, наверное, — могут, теперь спокойно в лучший мир отправляться. Ну, то есть в джунгли.

Привлечённые человечьим духом, прилетели две жирные чёрные мухи и принялись с жужжанием кружить над путниками, касаясь крылышком то носа Капи, то мочки уха или губы Реми. Напрасно они отмахивались изо всех сил: мухам такая игра нравилась, и они с ещё большим азартом пикировали на цель.

Капи сказал:

— Может, кладбище и не имеет такого уж значения для покойников. Ну, умирает человек однажды. Всё равно после этого мир лучше не станет. Значит, нет особой разницы, как умирать. А если бы не так было… Тогда я даже не знаю, что делать тем, кого, например, убили и в озеро бросили или в лесу, в горах, а тело так и не нашли… Ведь они же в этом не виноваты.

— Ну вот, они-то как раз в лучший мир попасть и буддами стать не могут — оттого и превращаются в призраков, в злобных духов.

Где-то невдалеке залаяла собака, послышался автомобильный клаксон. Пахло нагревшейся под солнцем землёй и травой.

— Может, конечно, и так бывает. Когда человек умирает, то мозг умирает, и весь он, я думаю, исчезает. Ну, то, что было человеком — женщиной, допустим, — это исчезнет, а останется что-то вроде ветра. И очень будет приятно. Потом постепенно перенесёшься в другое место — в джунгли, и там с джунглями сольёшься в одно. Я вот ни разу призрака Тон-тяна не видел.

Реми, отгоняя мух, издал какой-то звук — то ли вздох, то ли зевок.

— Да, но тогда зачем же кладбища устраивают? Непонятно. Может, всё-таки потому, что нельзя мертвецов бросать где попало, а надо их хоронить в специальном месте, которое для этого отведено? Во время войны, конечно, ничего нельзя было поделать. Но всё-таки, если мертвецов зарывать где придётся, то скоро и по городу не пройдёшь. Весь город в кладбище превратится. Я тоже, когда маленький был и жил на кладбище, никаких призраков и привидений не видел. Даже не боялся никогда, что они могут тут появиться. Вот именно! Мертвецам в таком месте, как кладбище, шляться нечего.

Капи возразил сонным голосом:

— Но, может, иногда они всё-таки шляются. Так… будто ветер прошелестит. И, может, им иногда хочется повидать те места, которые они при жизни любили. Они же привидения… Они точно есть. Я хоть призрака Тон-тяна и не видела, но иногда чувствую, будто он рядом. А у убитого, наверное, призрак не может к убийце подступиться. Но он, наверное, может товарища попросить, тоже призрака, чтобы наказать виновных…

— У кого мозги набекрень, тому всё нипочём, сколько привидений ему, психу, ни явись…

— Наверное, тому преступнику, что женщин убивает, от этого хорошо становится. Не понимаю, почему он всё время женщин убивает…

Реми не смог ответить и только вздохнул. Потом ещё раз попробовал отмахнуться от назойливых мух, сорвав пучок травы. Реми тоже не понимал почему. По крайней мере, в джунглях звери не убивают тех, что послабее, из своего же рода-племени. Различия между самцами и самками очевидны. Таких придурков-самцов, что охотятся за самками и их убивают, в джунглях нет. Иногда самка может убить самца, если он ей не понравится. Самки, которые рожают детёнышей, сами должны жить. Таков Закон джунглей. Но люди не живут в джунглях — ни мужчины, ни женщины — и Закона джунглей не знают. Мужчина — это совсем не то, что самец в джунглях. Похоже, что между мужчиной и самцом гораздо больше различий, чем между женщиной и звериной самкой. Только мужчины могут дойти до такой извращённой жестокости. Не понять их, мужчин. Вот у него, Реми, тело мужчины, но из этого вовсе не следует, что он понял, каким бывает мужчина. В смысле физиологии — да, он говорит как мужчина, повадки у него как у мужчины, вторичные половые признаки тоже как у мужчины, и возбуждается он как мужчина, и трусы иногда ненароком может запачкать, но обезьяной-онанистом он не стал и этим гордится и потому верит в свои силы, может на себя положиться. Хотя все эти вещи едва ли имеют отношение к вопросу о том, что есть мужчина. «Человечье логово» постигнуть не просто. По окончании средней школы Реми в старших классах со своими ровесниками почти не общался, так что плохо представлял себе, что с мальчиками происходит в семнадцать лет и как они меняются. Может быть, в «человечьем логове» те мальчики, которых родные матери бросили, стараются стать более «мужеподобными». Вокруг Реми всегда были «приёмные матери» — женщины-воспитательницы. Родная мать у него когда-то тоже была, но определить разницу между ними он уже затруднялся. В его понимании, желание убивать женщин могло зародиться у того, кого родная мать в детстве мучила. Однако у него были основания опасаться, что, если он выскажет такую мысль, на него будут смотреть с подозрением, и потому вслух никогда такого не говорил. В глазах окружающих как раз такие мужчины, как он, Реми, выросшие без родной матери, заслуживали подозрений.

— Это для него всё равно, как убить щенка — без проблем. Да может, и не стоит задумываться, что там у него в голове, у этого психа-убийцы… Но надо, конечно, беречься, чтобы тебя не убили, — это уж точно!

Капи ничего не ответил — наверное, слишком хотел спать. Реми ещё раз вздохнул и тоже закрыл глаза. Сердце у него билось учащённо. Настроение вдруг испортилось: очень хотелось знать, что думает по этому поводу Капи. Должно быть, Капи к своему новому имени ещё не привык, и поверить до конца в то, что он Реми, тоже, наверное, не может. А ведь надо, чтобы Реми и Капи друг другу доверяли во всём без тени сомнения.

Когда Реми уже начал дремать, его вдруг что-то больно ударило сверху по лицу. Он невольно вскрикнул, ухватился рукой за чёрный предмет, который его так больно кольнул, и приподнялся. На поверку предмет оказался жёсткой бамбуковой метлой, перепачканной в земле.

— Ах ты! Пёс приблудный! Пошёл отсюда! Пошёл! — кричал истошным голосом маленький лысый старичок с раскрасневшейся от гнева физиономией, стараясь вырвать из рук Реми свою метёлку. От этих криков Капи проснулся и тоже испуганно вскочил. Затевать ссору в таком месте не годилось, да к тому же противником у Реми был хилый старик. Однако Реми здорово разозлился. Он состроил зверскую гримасу, сплюнул, отпустил метлу и встал на ноги. Потом обернулся к Капи, слегка ей подмигнул и буркнул:

— Ладно, пошли!

Они поспешно вернулись на станцию «Хатиодзи» и принялись изучать расписание. Ехать по Центральной линии в Токио смысла не имело. Ехать в противоположную сторону, в Кофу, тоже было не так уж здорово, потому что мать Капи была родом из Кофу. Оставалось только сесть на поезд йокогамской линии и двигаться дальше на юг. Тогда они должны были попасть к морю. Совсем неплохо будет побродить по берегу. Погода завтра, вроде, будет хорошая. Купаться, правда, нельзя, но зато можно будет половить крабиков в камнях, набрать морских звёзд. Когда Реми предложил ехать к морю, Капи с радостью согласился.

Поезд на йокогамской линии был такой же, как и на линии Яманотэ в Токио: в нём все ехали на работу или с работы. Время было начало пятого, так что пока особой давки ещё не было. В вагон села шумная компания — школьники средних классов, ехавшие, наверное, на какое-то мероприятие. Реми и Капи встали в тамбуре у дверей и молча смотрели сквозь стекло. Перед ними открывался ничем не примечательный сельский ландшафт. Школьники в здешних краях, правда, не носили старомодных рабочих шаровар, но девочки были в штанах, а мальчики все пострижены наголо. Они собирались кучками, болтали, смеялись, рассказывали какие-то анекдоты, обменивались новостями. От этого гомона Реми и Капи вскоре ужасно устали, и настроение у них испортилось.

Через час прибыли на конечную остановку «Хигаси-Канагава». Там сразу же пересели на поезд линии Кэйхин и часов в шесть прибыли в Йокогаму.

Было ещё светло. Есть пока не хотелось. На станции было полно народу. Чем толкаться здесь в толпе, лучше уж было ехать дальше на юг. Приняв такое решение, Реми и Капи пересели на поезд линии Ёкосука. В эту электричку набились в основном служащие, возвращавшиеся после работы домой из Йокогамы. Но главное, с каждой остановкой они продвигались всё дальше и дальше к морю. К морю. К морю.

Когда миновали Камакуру, пассажиров в вагоне поубавилось, а после Дзуси их осталось ещё меньше. Но моря всё ещё было не видно. Реми и Капи по-прежнему стояли у дверей и во все глаза высматривали море. Небо уже потемнело, в домах стали загораться жёлтые огоньки. Когда им показалось, что какая-то водная равнина вроде моря уже открывается перед взором, поезд неожиданно прибыл в Йокосуку. Здесь почти все пассажиры вышли. Вдалеке смутно маячила сквозь сумрак водная гладь. В обезлюдевшем вагоне стало как-то неловко разговаривать и передвигаться. Двое-трое-мужчин, с виду служащих на фирме, читали газеты. Молодая парочка, оба в дождевиках, курила сигареты. Двое пожилых мужчин с дорожными сумками о чём-то шептались между собой. Наконец электричка добралась до конечной станции «Курихама». Выйдя на платформу, Реми и Капи увидели, что мир вокруг неузнаваемо изменился — настал вечер. Все пассажиры, спешившие по домам, вскоре рассеялись, и над станцией повисла давящая тишина.

— Это конечная остановка. А дальше куда? — тихонько спросил Капи.

— Лучше было нам выйти в Йокосуке. Ну ладно, всё равно уж, давай где-нибудь перекусим. Наверное, какая-нибудь столовка тут есть. Поедим, а потом попробуем выбраться на берег моря. Время-то ещё раннее, — задумчиво ответил Реми, потягиваясь.

Подул вечерний бриз. Пахнуло морем — сладковатый влажный дух. От этого запаха сильнее захотелось есть.

— Мы сюда приезжали со школьной экскурсией на катере. Сюда когда-то прибыл из Америки коммодор Перри с эскадрой чёрных кораблей. Я помню, здесь где-то есть каменная стела в честь этого события, а рядом большой якорь, — шёпотом рассказывала Капи, когда они шли к выходу.

— Классная у тебя школа! Куда вас только не возили! А нас в школе возили, может, только разок на озеро Саяма да ещё в Нагато.

— Да ничего хорошего в нашей школе нет! Мальчишки — одни задаваки и хвастуны. Девчонкам от них достаётся. Если их ослушаешься в чём, могут с лестницы спустить. У нас в доме был Тон-тян — надо было за ним ухаживать, так что мне играть с одноклассниками было некогда… А в школе был один мальчишка ничуть не лучше Тон-тяна — тоже больной. Звали его все Пентюх. Бывало, когда он идёт по улице, все его от нечего делать дразнят: «Эй, Пентюх! Куда идёшь? Ну ты, вонючка, поди помойся! На тебе камень, погрызи!» — или ещё что-нибудь в том же роде. Мои одноклассники вечно за ним бегали и кричали: «Пентюх! Пентюх!»

— Конечно, обезьяны — они везде обезьяны. Устал я от этих мартышек! Но ничего, больше они тебя не будут изводить…

Подойдя к турникету, они замолчали. Капи так и не услышал, почему теперь обезьяны больше не будут её изводить. Но почему-то у Капи и у самого было такое чувство. Если Реми так сказал, наверное, так оно и будет.

Перед станцией была маленькая тёмная площадь. Огоньки расположенных вокруг площади лавочек и харчевен тускло мерцали во мраке. Через площадь проехал велосипедист и затерялся в темноте. Женщина прибиралась перед раздвинутыми стеклянными дверями закусочной. Из мглы один за другим появлялись и шагали к станции люди, спешившие на поезд, который отправлялся в сторону Йокогамы. Реми и Капи зашли в ближайшую закусочную. В ней оказалось неожиданно много народу. За столиками сидели в основном подвыпившие мужчины в рабочих ботинках и резиновых сапогах. В помещении было сильно накурено. Реми и Капи уселись в уголке. Над их столиком висела, покачиваясь, липкая лента-мухомор, облепленная мёртвыми мухами. Реми заказал себе комплексный обед, а Капи — опять курицу с рисом и яйцом. Оба они угрюмо помалкивали, памятуя, что легко могут привлечь к себе внимание, и тогда их кто-нибудь окликнет, начнутся ненужные разговоры… Реми решил напомнить Капи, почему те Реми и Капи, из книжки, должны были во что бы то ни стало продолжать своё путешествие и как им это удалось.

Однажды полицейский, который невзлюбил всю их компанию, стал преследовать хозяина, мальчика, пуделя и обезьянку. Начались неприятности, и в результате хозяин труппы угодил в тюрьму. И вот Реми без гроша в кармане предстояло теперь странствовать со зверями одному, дожидаясь, пока хозяина выпустят. Когда Реми плакал, испугавшись такого поворота событий, утешали его не люди, а верный пёсик Капи, который был поумнее любого человека. Затем Реми и его звери встретились с женщиной и мальчиком — теми самыми, что были на корабле «Лебедь».

— Ты помнишь, Капи, корабль «Лебедь»? Большое такое было пассажирское судно вроде плота или баржи, которую тянула по каналам и рекам идущая вдоль берега упряжка лошадей. Честно говоря, я до сих пор плохо представляю, как это судно выглядело. Реми там выделили маленькую каюту. Ну, женщине и больному мальчику тоже ведь нужно было по каюте… Вроде бы, весь этот корабль и построили, чтобы мальчик на нём путешествовал и быстрее поправлялся. Там ещё были кухарка, капитан… Им ведь тоже надо было где-то спать… И без кухни им было не обойтись. Продовольствия у них, наверное, много было припасено. Ну, и уборная, и ванная — тоже ведь надо… И горючее. Для печки надо было угля запасти. И корм для лошадей был нужен. И где они там стирали и сушили всё? Ведь «Лебедь» так несколько месяцев плавал… Если подумать хорошенько и посчитать, выходит, что это должно было быть большущее судно. Вообще-то, поверить в это трудно. Но, по правде говоря, я, когда маленький был, всем этим небылицам, дурачок, верил. Мне тоже очень хотелось поплавать на «Лебеде». Малыши — они ведь глупенькие все!

Тут хозяйка принесла заказ — комплексный обед и курицу с рисом. Реми и Капи принялись за еду. Прочие посетители харчевни продолжали оживлённо болтать за выпивкой. Кто-то говорил о каких-то работах, кто-то — о женщинах. Капи, прихлёбывая из миски лапшу, пыталась мысленно нарисовать корабль «Лебедь», о котором так мечтал Реми. Вот он бесшумно скользит по воде. Капи судно представлялось в виде громадного плота, на котором стоят каюты наподобие теплиц. На корабле красивая женщина и больной мальчик. Женщина эта, конечно, очень богатая, и, к тому же, она родная мама Реми, а мальчик его младший брат. Следовательно, Реми в будущем тоже будет очень богат, и младший братец его поправится, и всё у них будет хорошо.

А её Реми, который сидит рядом, наверное, завидует тому Реми. Завидует, что у него такая красивая, богатая и добрая мама. Но Капи предпочла бы другую судьбу: чтобы «Лебедь» вечно плыл по рекам и каналам, овеянный печалью. Почему-то именно таким рисовался ей корабль. В начальной школе она очень хотела оказаться на таком корабле. И чтобы больному мальчику становилось всё хуже, а деньги постепенно таяли бы, а женщина бы старела, и чтобы на борту «Лебедя» в конце концов не осталось ничего, кроме отчаяния. Вот если бы повстречать такой «Лебедь» — как это было бы страшно и как прекрасно!

Реми, который первым покончил с ужином, проглотил таблетку от простуды и закурил.

— А всё-таки на корабле, наверное, здорово. Я-то никаких кораблей вблизи не видел, кроме тех, что плавают по Сумидагаве в Токио. Вряд ли «Лебедь» может появиться у нас на Сумидагаве. Там всё больше какие-то грязные мусорные баржи или такие лодки, где целыми семьями живут. Вечно у них там какие-то грязные кастрюли, сковородки, младенцы орут. Вечно какая-то стирка идёт, бельё везде понавешено, полощется на ветру — совсем не то, что на «Лебеде». Хотя, наверное, жить на воде всё-таки неплохо. На земле-то в этих квартирках и комнатках задохнуться можно!

Капи тоже управился со своим ужином и теперь потягивал чай. Было горячо, так что пить приходилось маленькими глоточками.

— А может быть, попробуем здесь пробраться на корабль и поплывём куда-нибудь — всё равно куда.

Капи в ответ рассмеялся. Высказанное шёпотом предложение Реми показалось ему какой-то детской шуткой.

Перед тем, как покинуть закусочную, они по очереди наведались в туалет. Когда оба встали, чтобы уйти, их вдруг окликнул один из посетителей:

— Эй, братцы! Вроде, я вас раньше здесь не видел. В гости, что ли, приехали?

Реми, подталкивая Капи в спину, только слегка наклонил голову.

— Для купанья-то ещё рановато!

— Что, уходите уже? Выпейте с нами сакэ. Ты, вон, куришь — так небось и пьёшь!

— И братишке твоему нальём!

— Мы и сами, когда ещё мальчишками были, тоже поддавали!

Раскрасневшиеся от спиртного мужчины зазывали их со всех сторон. Реми и Капи поспешно вышли на улицу и бегом вернулись на станцию.

— Вот ведь привязались! Но зато — ты слышал? Они тебя моим братцем назвали!

— Да, слышал, — отозвался Капи.

— Всё-таки мы с тобой стали похожи на братьев. Когда долго пробудешь вместе, обязательно сходство появится.

— Наверное…

— То-то же! — с гордостью кивнул Реми. — Ну ладно, давай всё-таки попробуем до моря дойти. Ты подожди здесь, а я на станции спрошу, как лучше до моря добраться.

Капи, как ему было сказано, остался стоять у дверей. Отсюда было видно огонёк закусочной, из которой они только что вышли. Перед зданием станции ждал автобус с открытыми дверями. Водитель стоял рядом и курил, поглядывая на Капи. Интересно, он тоже принимает Реми и Капи за братьев? Вообще-то ведь они совсем не похожи… У Реми родных братьев нет, родной мамы тоже нет. У Капи было то и другое. Её брат, правда, умер. Он, конечно, был совсем не такой. А что скажет мама, если у неё появится ещё один брат, Реми? Просто голова кругом идёт… Нет, всё-таки родная мама — это ничего хорошего… Правда, может, лучше, чтобы она всё-таки была, чем если бы её совсем не было… Кто её знает…

Реми вернулся и сообщил, что если идти вдоль реки, которая течёт по другую сторону железной дороги, то упрёшься в море. Да, всё верно — Капи припомнил, как они шли когда-то здесь от станции со школьной экскурсией. Река ещё такая грязная… Они шли вдоль реки от гостиницы и вышли прямо на берег моря. Грязная такая, мутная река — и выплёскивается прямо на пляж. Там ещё были рыбаки, которые вытягивали сети, а вокруг бегали собаки. И Пентюх всё смеялся, гоготал… На пляже их заставили делать зарядку. У неё ещё тогда грудь совсем не видно было. Сейчас грудь немножко выросла, но ещё можно натянуть тот купальник, которым она пользовалась в начальной школе. В средней школе у них сейчас бассейна нет, плаванью их не обучают, и нигде поблизости нет бассейна, куда можно с родителями ходить. Ну и ладно, плавание ей трудно даётся, так что можно без него обойтись. Но она что-то не помнит, чтобы ей раньше приходилось здесь купаться. Неужели они тогда дошли сюда, а купаться не стали?

Речку они сразу увидели и пошли не торопясь вдоль берега по тёмной дорожке. Кое-где на песок дорожки падал свет фонарей. Свет от окон домов сюда не доставал.

До берега пришлось идти довольно долго. Может быть, потому что сначала казалось, будто он совсем близко, дорога и показалась такой длинной. Сначала исчезли дома вокруг, потом не стало столбов с кабелями электропроводки, потом и самой тропинки уже не было видно — и вдруг они оказались на песчаном берегу. В лунном свете невозможно было определить, где кончаются дюны и начинается море, но до слуха доносился шум прибоя. Мерный рокот — будто чей-то невнятный шёпот. С моря дохнул влажный бриз.

— Ага! Вон там уже море!

— Точно! Вон, уже белые гребешки на волнах видны!

— Эх, если б чуть посветлее было!

— Смотри-ка! Там, вдалеке, что-то виднеется. Наверное, рыбачья шхуна.

— Ну да, рыбачья шхуна. Большущая! Да их там несколько. И лодок вокруг полно!

Они подошли к самой кромке прибоя, сняли обувь и носки и зашли в воду у берега. Вода была ещё довольно холодная. Реми и Капи принялись носиться туда-сюда вдоль берега, шлёпая по воде, забегали поглубже и спешили обратно, чтобы не накрыло волной. Пока они так резвились, вдали показался светящийся огнями большой корабль — видимо, пассажирский лайнер. Что может делать пассажирский лайнер в таком месте? Стоит на рейде? Вряд ли это корабль-призрак — чёрный корабль коммодора Перри…

Они прошли ещё немного вдоль кромки прибоя и уселись на песок. Откуда-то прибежала белая собачонка, но близко к ним подойти не решилась. Затем появился человек, прогуливавший на поводке большого чёрного пса.

— Что-то холодает к ночи… Если здесь ночевать, простуда вовсю разыграется… — пробурчал Реми.

Капи робко осведомилась:

— А мы не можем где-нибудь в маленькой гостиничке-рёкане переночевать? То есть, я не то чтобы очень хочу туда…

— Денег нам хватит… Надо подумать. Если мы вот так вдвоём в рёкан заявимся, отмолчаться нам не удастся… Я ведь ещё сам несовершеннолетний, ты и вовсе малыш. А если хозяева скажут, что нужно для порядка связаться с нашими родителями? Что тогда делать? Ты небось хочешь в ванне помыться?

Капи помотал головой:

— Да нет, я просто так спросил.

— Помыться запросто можно в общественной бане. Там никто ни о чём спрашивать не будет, можно не беспокоиться.

Капи поддел носком песок, приподнял ногу и, наблюдая, как песок сыпется вниз, сказал:

— Ага, я однажды был в общественной бане, когда ещё ходил в детский садик. Там такая купальня была глубокая — я боялся, что захлебнусь.

Песок был тёплый и сухой — он легко и быстро просеялся между пальцами ноги.

— Да ты что! Там обычно глубина по колено. Я часто в баню хожу. У нас в детском доме была своя большая ванна-фуро, и я даже не знал, что бывают общественные бани. Правда, мыться можно было только раз в неделю, а зимой — раз в десять дней. Я всегда с ребятишками постарше мылся.

Реми опустил обе руки между ног и стал сгребать песок в кучу.

— Но ты, Реми, по крайней мере помнишь своего родного отца. Это уже хорошо… — понурившись, пробормотал Капи, будто разговаривая сам с собой.

— Что это ты вдруг вспомнил? — удивлённо взглянул на него Реми.

Нахмурившись, Капи объяснил:

— Ну, ты до четырёх лет всё время с папой был вдвоём, никто вам неё мешал… А я папу вообще не видела… то есть не видел и совсем его не знаю. А мама… Я даже иногда сомневаюсь: может, она не настоящая, не родная. Она какая-то бесчувственная, холодная. Вообще мама совсем не такая большая, сильная и добрая, как детям кажется. Правда, может быть, это касается только тех мам, которых муж бросил. Во всяком случае, у меня такое ощущение, что моя мама весь запас своей материнской любви потратила на Тон-тяна. А я была не такая, как Тон-тян, — и здоровая, и рослая, и говорить обо всём умела, и секреты всякие придумывала — в общем, она Тон-тяна считала симпатягой, а меня нет. Ну не могла она со мной так же ласково обращаться. Подумаешь! Что я такое?! Обыкновенный ребёнок, к тому же даже не мальчик. Вот она мне всё и твердила: «Учись лучше! Выучишься — начнёшь самостоятельную жизнь». Она-то собиралась всю жизнь вдвоём с Тон-тяном жить, мама моя. Может, поэтому Тон-тян и умер. А она ужасно горевала. Теперь у неё никакой радости жизни не стало, вроде и жить незачем. Я всё равно Тон-тяна заменить не могу. Наверное, если бы папа был жив, она бы сама поспокойней была и больше общалась бы с сестрой Тон-тяна, то есть со мной. И когда она учительницей в школе работала, ей это никакой радости не приносило. Но всё равно — она ведь моя мама. Как бы я для неё ни была безразлична… Я иногда мечтала: вот бы она оказалась не настоящей моей мамой! Но сейчас уже больше и не загадываю. Так что родная мама — не самое лучшее, что есть на свете… Тебе, Реми, куда больше повезло.

Капи замолк и взглянул на Реми.

— Ну ты наговорил невесть чего! Я, конечно, в мамах не разбираюсь, но только у меня даже настроение от твоих разговоров испортилось. Я ведь не Момотаро какой-нибудь, который из персика родился. У меня мама была обыкновенная женщина, и я просто хочу узнать, какая она была, что за человек. Я свою маму совсем не знал, и от тех ребят, которых мамы растили, наверное, чем-то отличаюсь. Вот меня это и достаёт — думаю, всё от того, что я без мамы рос…

— Ну, и я тоже… Я же папу своего совсем не знаю. Вот мне всё время и кажется, что со мной что-то не так, чего-то не хватает. Да и мама тоже, по-моему, так смотрит на вещи. Как что, сразу говорит: «Иди посоветуйся с классным руководителем». Как будто он мне отец! — выкрикнул Капи с таким озлоблением, что Реми в конце концов тоже повысил голос:

— Ты что?! Ведь ты же по крайней мере точно знаешь, кто был твой отец. И могила его есть. Тут между нами большая разница.

— Но ты по крайней мере помнишь, какой запах был у твоего папы. Какое у него было тёплое тело. И какие он тёплые кучи накладывал. А я вот ничего такого не помню и не знаю. Не то чтобы мне это сейчас казалось особенно ужасным, невыносимым… Не люблю такие сантименты. Но только, когда я слушаю твои рассказы, Реми, то каждый раз тебе завидую. И каждый раз думаю, что я-то своего папу совсем не знаю. Честное слово. Ведь твой папа от тебя не ушёл, тебя не бросил. Так ведь?

Лицо Капи в мертвенном свете луны казалось неестественно белым.

— Наверное, так. Но как оно было на самом деле, я не знаю. В любом случае я всё-таки воспитывался в детском доме, а ты у себя в семье. И если ты на это различие решил не обращать внимания, мне это очень неприятно! Я ж не просто так хвастаюсь тем, что такой несчастный — мол, детдомовец… По правде говоря, я тебе завидую. Ну ладно, хватит! А то мы что-то далеко зашли. Только я тебе скажу, что и Маугли, и Реми, когда в конце концов нашли свою родную маму, были очень даже счастливы. Я, когда малышам в детдоме книжки читал, даже пропускал эти сцены, чтобы их не расстраивать. Слишком для них это тяжело… Я над этим много думал. Хороша родная мама или плоха, но для таких, как мы, которые без мамы росли, ничего про это не знать очень далее горько. Может, конечно, и нет тут ничего особенного… Может, всё врут про это… Но если врут, почему тогда так много про это историй? Что бы это значило?

Реми вздохнул. Капи тоже вздохнула, глядя на лунную дорожку в море.

— Да, врут всё про это. Истории такие придумывают не дети, а взрослые — они сами родители. Если детям втолковывать, какая родная мама хорошая, им из дома убегать не захочется. Сколько бы ребёнка ни мучили дома, всё равно получается, что он сам виноват. Но твой папа, Реми, по-моему, был совсем другой. Я про своего папу — как он с собой покончил — всё держала в секрете, никому не говорила ни в начальной школе, ни в средней. Зачем людям слышать о такой смерти? Только ужасаться будут. Но теперь ты рядом со мной, Реми, и мне кажется, папа твой тоже здесь, рядом. И мне от этого на душе спокойно.

Ошарашенный таким неожиданным признанием, Реми провёл по голове перепачканной в песке рукой.

— Ну, главное, мы теперь с тобой Реми и Капи — значит, будем всегда вместе. А все наши разговоры и пересуды, кто чем отличается — это всё мелочи и пустяки.

— Почему это?! Если так считать, то выходит, мы вообще как две капли воды, что ли?!

Капи лукаво глянул на Реми. В уголках губ у него дрожала улыбка.

Реми с облегчением усмехнулся в ответ:

— Что-то ты совсем по-женски себя ведёшь, Капи. Давай входи опять в мужскую роль — так-то оно лучше будет. Давай представим, что тот корабль, что там светится вдалеке, вдруг и есть наш «Лебедь»! — повёл головой в сторону моря Реми, и Капи тоже стала внимательно всматриваться в морские просторы.

— Да их там несколько, пассажирских теплоходов, — четыре, а может, пять!

— Ага, это неспроста, что-то там у них происходит особенное. А то зачем бы им становиться на рейд в таком месте?..

Реми приподнялся и посмотрел вдоль берега вправо. Капи тоже перевёл туда взгляд. Откуда-то вдруг набежали ещё собаки. Там и сям по дюнам виднелись чёрные и белые большие собаки, между ними носились маленькие шавки, раскапывая песок и разбрасывая по дороге валяющийся мусор.

Реми вдруг выпалил:

— Слышь! Кажется, нам повезло! Вон там лодка. Давай сплаваем на разведку — никаких особенных дел у нас сейчас нет… Если ещё повезёт, может, проберёмся на корабль. Вот здорово было бы до Америки добраться!

— А вдруг это пиратский корабль? Тогда нас убьют. Или какой-нибудь корабль-призрак — это ещё страшнее!

Реми наспех натянул кеды прямо на босые ноги. Делать было нечего, и Капи тоже стала надевать носки, натягивать туфли. Белые хлопковые носочки были ужасно грязные, но если их не надевать, в кожаных туфлях непременно натрёшь ногу. Они пошли вдоль берега, и несколько собак увязалось следом. Может быть, собаки были и не дикие, не бродячие, но компания была очень неприятная. Реми и Капи, стараясь ничем не спровоцировать собак, старались не оглядываться и шли по возможности спокойно, но невольно всё убыстряли шаг. И откуда здесь взялось столько собак? Они могли только гадать, каждый ли вечер собаки собираются в этом месте или только сегодня зачем-то собрались. Теперь они даже побаивались говорить вслух. Вдруг собакам не понравится, те разъярятся и набросятся на непрошеных гостей…

Пройдя метров сто вдоль берега, Реми и Капи наконец наткнулись на брошенную лодку. Капи по команде Реми сразу же залезла в лодку, а Реми, не обращая внимания на собак, стал изо всех сил толкать лодку по песку к воде. Когда лодка закачалась на волнах, собаки, оставшиеся у полосы прибоя, вдруг дружно завыли. Реми, раскрасневшийся, с каплями пота на лбу, продолжал толкать лодку всё дальше от берега, замочив при этом штаны. Вода уж доходила ему до колен и захлёстывала выше. Наконец он перевалился через борт и оказался в лодке. Собаки продолжали истошно выть на берегу. Реми погрозил им веслом и показал язык:

— Вот поганые псины! Надо же, как привязались! Но ты ведь у нас Капи — должен уметь общаться с собаками, а?

— Они так неожиданно появились… Если они там будут теперь сторожить, мы уже назад вернуться не сможем…

— Да нам не так уж и нужно туда возвращаться. Здесь вроде бы залив, и мы в самой внутренней его части — значит, можем грести от берега наискосок и высадиться вон там, на мысу. Перед хозяином лодки немного неудобно, правда…

Капи кивнул, достал жестянку с леденцами и отправил один в рот, а потом передал баночку Реми. Тот освободил одну руку, взял клубничный леденец и бросил коробочку обратно. Он бы с удовольствием снял намокшие штаны, но сидеть перед Капи в одних трусах было неловко. Когда отплыли подальше от берега, ветер подул сильнее, и в лодке стало зябко. Оставалось только грести сильнее — только так и можно было согреться. Реми с ожесточённой гримасой грёб и грёб изо всех сил.

Большого волнения на море не было, но для Реми, непривычного к морю, справиться с волнами было задачей нелёгкой. Скоро руки у него уже болели от плеча до кисти. Сначала он хотел было грести прямо в открытое море, но в конце концов свернул вправо. Подойти ближе к судам, стоявшим на рейде, оказалось делом непосильным. По прошествии двадцати минут Реми был совершенно измотан и начал всерьёз жалеть о том, что затеял эту экспедицию. Но не возвращаться же теперь назад! Капи его совсем дураком будет считать. Он же сам предложил плыть на лодке. «Всё имеет конец — доплывут и они когда-нибудь», — повторял про себя Реми, продолжая упорно грести. «Вперёд! Вперёд!» — приговаривал он, повторяя излюбленную присказку хозяина из книжки «Без семьи». Там шаг за шагом, а тут рывок за рывком. Тот Реми без гроша за душой странствовал по Франции. Вперёд! Вперёд!

Прошёл час. Реми весь взмок от пота. Ладони у него стёрлись до мяса и были все в кровавых мозолях. В глазах мутилось, так что он с трудом мог рассмотреть даже Капи на заднем сиденье лодки. Море глухо шумело за бортом, сверкая в лунных лучах. Когда они миновали мыс, откуда-то вдруг показались корабли, которых раньше не было видно. Один, два, три, четыре, пять… Кораблей становилось всё больше и больше. Если считать вместе с теми, что стояли на рейде раньше, их было, наверное, больше десятка. Может быть, они такими казались в лунном свете, но некоторые корабли выглядели потрёпанными и обшарпанными — ни дать ни взять флотилия кораблей-призраков, о которых говорил Капи. Всё это были достаточно большие суда, так что все вместе, стоя близко друг к другу, они казались искусственным островом, поднявшимся со дна моря. Реми бросил вёсла и некоторое время смотрел на корабли, открыв рот и вытаращив глаза.

— Что же это, а? Вроде бы войну сейчас никто начинать не собирается… Да и вообще военные корабли не такие с виду, — крикнул он Капи.

Тот тоже крикнул в ответ:

— Ты как? Устал? Хватит, давай вернёмся на берег!

— Ничего, пока что вроде никто нас из пушек расстреливать не собирается! Вон, оттуда ещё лодки плывут.

Реми из последних сил налёг на вёсла, стараясь добраться до ближайшего корабля. Прошло десять минут, двадцать — и, наконец, борт корабля был прямо перед ними. Для их глаз, привыкших к лунному мерцанию во мраке ночи, свет, пробивавшийся из иллюминаторов корабля, казался ослепительно ярким. На стальном борту, возвышавшемся над гладью моря, виднелись пятна ржавчины, кое-где клоками свисали водоросли.

— Ой, правда, корабль-призрак! Ну его! Давай вернёмся! Зачем он нам! — крикнул Капи.

Реми не отвечал и упорно грёб к корме корабля. Он приметил там свисавшую с палубы верёвочную лестницу. Силы его были на исходе. Если не отдохнуть сейчас немного на палубе, до берега он не догребёт…

Кто бы они ни были, матросы на корабле — может, русские, а может, американцы, — наверное, они только посмеются над незадачливыми путешественниками и доставят их обоих на берег. Во всяком случае, Реми надеялся на такой исход. Он уже изнемогал от усталости.

Добравшись до верёвочной лестницы, Реми поднял вёсла в лодку, привстал и обеими руками ухватился за нижнюю верёвочную перемычку.

— Капи, поднимайся на палубу. Ты полезешь первым. Я тут внизу лестницу подержу, не бойся! — скомандовал он.

— Я не могу! — испуганно возразил Капи.

— Что ж ты, один в этой лодке останешься, что ли? Я больше грести не могу, понял? Остаётся только лезть на корабль. Если сможем, устроимся там где-нибудь на палубе, поспим до утра. Так что, хочешь — не хочешь, придётся тебе лезть наверх. Давай, соберись с духом и полезай. Всё будет нормально!

— Я боюсь! И корабль какой-то странный. Ещё ведь не ночь — а почему на нём так тихо? У нас ведь лодка есть, мы уже в ней сидим. Давай я буду грести — как-нибудь до берега доберёмся!

— Ладно, только попозже. Сейчас всё равно надо подняться на палубу. Что ж мы зря сюда гребли, что ли?

Наверное, моряки все сейчас в увольнительной, на берег сошли — вот никого там и не осталось. Но нам без разницы. Ну, лезь же скорее! — сердито прикрикнул Реми.

— А с узелком что делать? — спросил Капи, поднимаясь с сиденья.

— Ты попробуй прицепи его к поясу. Или ладно… Я сам захвачу. А то слишком опасно. Ты и так мандражируешь, лучше уж полезай налегке.

Капи посмотрел вверх и вздохнул. Потом передал узелок Реми, ухватился за верёвки и встал на перемычку сначала правой ногой, а потом и левой.

— Вот так и поднимайся понемножку. Вниз не смотри и никаких лишних движений не делай.

Капи, промолчав, стал очень медленно и неуверенно подниматься с перемычки на перемычку, а Реми с тревогой наблюдал. Лестница была с довольно широкими промежутками между ступенями и вся сделана из толстых канатов. Если бы её не держали внизу, она бы раскачивалась во все стороны. Не только Капи, но и Реми раньше никогда не приходилось карабкаться по верёвочной лестнице. И не в такой уж он был спортивной форме, чтобы можно было ею гордиться. Реми стало не по себе, когда он подумал, что сейчас надо будет лесть вверх по этой качающейся лестнице, которую даже некому придержать внизу. Но выбора у него не было.

До палубы, наверное, несколько метров. Может быть, в темноте корабль казался больше, чем он был на самом деле. Метров пять будет. Так, должно быть… Капи оказался на палубе раньше, чем можно было ожидать, и исчез по ту сторону борта. Никакого шума в связи с его появлением на корабле слышно не было. Реми привязал к штрипкам для пояса узелки с вещами и стал подниматься по верёвочной лестнице. Он перемещался со ступеньки на ступеньку, как и Капи, медленно и осторожно. Вопреки его опасениям, лестницу качало не очень сильно. Но если только рука соскользнёт, тут же рухнешь в море… Осталось уже немного. Реми стонал, хватаясь изодранными в кровь ладонями за канат. Из глаз у него текли слёзы. Он миновал освещённый иллюминатор. Руки стали скользкими от крови. Да, от таких рук теперь толку будет немного — и как только ими пользоваться?.. В нос бил дух ржавчины и гниющих водорослей. Интересно, откуда этот корабль, из какой страны? Если корабль иностранный, не японский, надо будет прежде всего показать им руки в крови. Люди всё-таки — должны посочувствовать. Хоть перевяжут как-нибудь… Наконец показалась палуба. Осталось пять ступенек, четыре… Если уж сюда долез, глупо было бы свалиться в море. Надо поосторожней. Ухватившись руками за бортик и превозмогая боль, Реми последним усилием оттолкнулся от ступеньки верёвочной лестницы и перевалился на палубу. Тут силы оставили его, голова закружилась, и он замер без движения, свернувшись в комок…

— Реми! Реми! — послышался рядом голос Капи.

Реми приподнял голову и осмотрелся. Капи пристроился на палубе рядом и испуганно смотрел на него.

— Знаешь, это самый настоящий корабль-призрак. Нам отсюда уже не убежать. Теперь так и будем здесь дожидаться смерти. Дядька так и сказал. Этот дядька сам, говорит, скоро умрёт.

В глазах Капи блестели слёзы.

— Не болтай чепухи! Какой ещё корабль-призрак?! — буркнул Реми и впервые оглядел палубу.

Прикреплённый к мачте фонарь отбрасывал на палубу тусклый желтоватый свет, и в этом призрачном свете повсюду виднелись кучки бесчисленных, безмолвных, неподвижно распластанных человеческих тел.

Рыдая, Капи рассказал Реми то, что он только что услышал.

— На корабле разразилась вспышка холеры. Мёртвых бросали за борт. Но зараза не уходила, объявилось ещё много холерных больных. Их забрали в больницу Курихама, но врачи считают, что остальные на борту тоже подхватили холерный вирус, так что на берег их выпускать запрещено. Раз мы тоже оказались на этом корабле, теперь здесь навсегда и останемся!

— Холера? Да откуда же она взялась?! — ошарашенно пробормотал Реми и ещё раз обвёл взглядом палубу.

Значит, все эти люди просто лежат и покорно ждут, когда у них начнётся холера? Ну и ну! Какая же уйма народу! Сколько же их здесь? Человек пятьсот? А может, тысяча? Почти все лежали в грязном белье, кутаясь в одеяла. Притом, что здесь собралось около тысячи человек, на палубе царила какая-то неестественная тишина. Реми тоже проняла дрожь. Он заметил, что ближайший от них мужчина, наверное, тот самый, что раньше уже пытался заговорить с Капи, манит их рукой. Умирая от страха и страшно напрягшись от нервного возбуждения, они всё-таки подошли к мужчине: уж очень хотелось побольше узнать о том, что здесь происходит.

— Ну и сваляли же вы дурака, ребята! — изрёк мужчина, не вставая с палубы. Одной рукой он подпёр голову и теперь ухмылялся, оглядывая Реми и Капи.

Глаза на его осунувшемся, заросшем щетиной, почерневшем лице глубоко запали, пожелтевшие глаза гноились. Зубы у него тоже были жёлтые. Шея и руки тоже казались жёлтыми. На нём была надета рубаха с завязками вместо пуговиц, на голове грязная солдатская шапка.

— Теперь вам с нами одна дорога. На всех этих кораблях всё то же самое. Корабли друг от друга изолированы. Кто сюда попал, тому уж суши не видать. И жратвы никакой не дают. Уж лучше с холерой в больницу попасть, чем вот так… тут мы все от голода сдохнем. Уж больше десяти дней прошло. Насилу в Японию вернулись — и вот на тебе! Но вас тут, вроде, никто не заметил из надзирающих. Конечно, никому и в голову не придёт, что кто-то может по своей воле на этот пароход полезть.

— А откуда вы приплыли? — наконец решился спросить Реми.

Он всё ещё совершенно не мог понять, что здесь произошло.

— Все пароходы из Кантона, да вам небось этого не понять, что там было… Тут, в Японии-то, всё полегче. Вон вы какие на вид упитанные, прямо так бы и съел!

При этих словах Капи испуганно ойкнула и отодвинулась метра на два подальше. Мужчина громко расхохотался. Дыхание у него было такое вонючее, что Реми тоже невольно подался назад.

— Эх, думал, повезло, что на войне не сдох, а не гадал, что тут подыхать придётся. Это небось американцы распорядились. Война, мол, окончилась, так больше солдат этих видеть не желаем. А мы что, разве по своей воле в солдаты пошли?!

— Кончай брехать!

— Нашёл с кем разговаривать — с сопляками!

— Заткнитесь там! — словно волны, зашелестели со всех сторон приглушённые голоса.

При этом никто не шевельнулся, не поднял головы. Казалось, всё то ли спят, то ли погрузились в странное оцепенение от безысходности своего положения. Однако ясно было, что все внимательно изучают Реми и Капи. Вполне возможно, что, как только они попытаются бежать, толпа набросится на них, растерзает и сожрёт, как стая диких собак. От гнетущего ожидания Реми стало по-настоящему страшно.

Где-то в отдалении послышались стенания, и толпа пришла в движение, образовав круг. Посреди круга лежал мужчина. Он со стонами выблёвывал на палубу содержимое желудка. Невесть откуда вдруг появились санитары в масках и белых халатах. Они уложили блюющего на носилки и куда-то унесли. Может быть, где-то — отсюда не видно где — есть какое-то место, откуда носилки спускают с палубы в шлюпку?..

— Это у него не холера. Нам тут всем вакцину вкололи. Вроде холерных быть не должно… Может, у него тиф или оспа… — пробурчал их собеседник и усмехнулся, поглядывая на физиономии Реми и Капи.

Реми решил, что им такой собеседник ни к чему и, подтолкнув Капи, направился дальше в сторону кормы. Шагали они как можно тише, стараясь не шаркать ногами. Мало ли что ещё им тут скажут, если услышат… Реми и Капи думали, что на корабле одни мужчины, но возле шлюпки они обнаружили тесно сгрудившуюся кучку женщин. На пришельцев женщины смотрели молча. Никто из них даже не пошевелился и не приподнялся. Только одна во сне со стоном перевернулась на другой бок. Холера то была или что иное, но все пассажиры этого парохода выглядели больными. Наконец Реми, не чуя под собой ног от усталости, выдохнул:

— Ладно, всё! Ложимся здесь и спим! Утро вечера мудренее!

Он кивнул Капи, показав глазами место на палубе, и лёг, положив узелок с вещами под голову. Капи пристроилась рядом, прижавшись к Реми поближе.

— Делать нечего! Дождёмся утра, — шепнул Реми, рассматривая свои стёртые в кровь ладони, которые ужасно болели.

— Холера — болезнь заразная. Передаётся в один миг. И всё — смерть. Может, мы уже заразились. Ведь вакцину-то нам не вкололи.

Бледное личико Капи сморщилось в горестной гримасе.

— Ну, бежать нам всё равно некуда, да и не выпустят. Ничего не поделаешь. Кто ж знал, что так получится! Ну ничего, обойдётся как-нибудь. Ты не волнуйся!

Помолчав немного, Капи снова принялась шептать:

— Ну, умереть от холеры не намного страшней, чем, к примеру, погибнуть в крушении поезда или от руки убийцы где-нибудь в горах. Я, правда, умирать ещё не собирался… А что делать? Если тут умрёшь, тело ведь в море выбросят!

— Это, когда в плавании, за борт бросают. А тут берег близко, так что вряд ли… Если бросать в море, то как раз бациллы холеры и будут распространяться.

Лежавшая неподалёку женщина вдруг принялась стенать и голосить. Вслед за ней стали всхлипывать и другие женщины.

— Ох, тяжко! Ох. Не могу!

— Ох, больно! Помогите!

На сей раз санитары в белых халатах не явились. Женщина вскоре затихла. Наверное, у неё была не холера.

Реми и Капи закрыли глаза и постарались задремать, мечтая во сне только о том, как бы поскорее выбраться из этого страшного места.

У Реми вертелась в голове любимая песня из «Книги джунглей»:

Руки твои ослабели, кровь отхлынула от щёк,

В горле у тебя пересохло, бешено стучит сердце.

Берегись, маленький охотник! Берегись!

Всё было как в этой хорошо знакомой песне: руки у Реми саднили и болели, страх накатывал на него волной… Хотели попасть на «Лебедь», а попали на холерный пароход. Неужели тут моя жизнь и оборвётся?! Отец хоть в больнице умер, а мне, значит, помирать на холерном корабле. Нет, я не умру! Умру или не умру?.. Да, уж кому не везёт, тот и помереть запросто не может…

Так ещё тот Реми, из книжки, говорил. Да только вряд ли… Уж кому не везёт, тому всегда и во всём не везёт — остаётся ему только помереть. Хозяин того, настоящего Реми замёрз зимой на обочине дороги. Реми тоже должен был замёрзнуть. Но он Капи обнял, и собака его согрела, не дала умереть. Почему-то собаки легче переносят мороз, чем люди. Вроде бы много существует рассказов о том, как собаки зимой, в снегу спасали людей. У него ведь тоже есть свой Капи — даже не собака, а человек. Если он, Реми, умрёт, Капи тоже погибнет. Тогда они оба вернутся в мир джунглей. А если Реми не умрёт, то и Капи будет жить. В общем-то, особой разницы нет… А всё-таки интересно, что за болезнь такая — холера?..

Тем временем Капи, свернувшись рядом в комочек, пытался осмыслить, что он скоро умрёт. «Господи, помоги! Прошу тебя, молю! Чтобы не очень мучиться перед смертью! Тон-тян, и ты мне помоги! Мне очень страшно! Никогда не думала, что придётся умереть от холеры, но я не ропщу. Все ведь когда-нибудь умрут. Это ничего, только бы не мучиться. А когда я умру, сознания не будет, всё исчезнет и ничего уже не будет или как?.. Даруй мне утешение в печалях моих, утоли мои страдания, укажи мне путь к избавлению, спаси меня, грешную…»

К горлу подкатил комок, слёзы навернулись на глаза, потекло из носа. Правда, рядом с ней Реми, она не одна. И других людей здесь очень много… Но всё равно очень грустно. Капи вспомнила могилу отца и братца Тон-тяна. Когда проводили захоронение праха Тон-тяна, она впервые узнала, что перед надгробным камнем было отверстие, которое можно открыть, и увидела своими глазами, как новую урну с прахом брата ставят возле старой урны с прахом отца. Ну вот, теперь там будет стоять ещё одна урна. Её поставят чуть сбоку. Она сначала будет ещё совсем белая, но потом, наверное, должна поблёкнуть и потемнеть, как та урна, с прахом отца. Когда каменную крышку вернут на место, внутри, наверное, воцарится кромешный мрак. Мама останется совсем одна и будет продолжать ухаживать за могилой, приносить на неё цветы. Потом, наверное, дома аккуратно приберёт все мои вещи, как когда-то прибирала вещи Тон-тяна. Интересно, мама и обо мне будет плакать или нет? А какие похороны она мне устроит? Вот бы посмотреть! Очень, наверное, грустно, когда умираешь и твоё собственное тело становится уже не твоим.

Слёзы всё лились и лились у Капи из глаз. На этом корабле многие плакали. Если прислушаться, рыдания звучали в ночном сумраке, как тоскливый хор, который в сознании Капи смешивался с тем, другим хором, обращённым к Богу: «Куи толлис пэкката мунди мизерере нобис тантум эрго сакрамэнтум… Отпусти нам грехи наши, упаси ото зла и помилуй…» «Мама, ты, наверное, удивишься, когда услышишь, что я умерла от холеры. Ты ведь не знаешь, что я стала Капи и всё время была вместе с Реми. Ох, вот и живот уже болит! Это точно холерный понос. И голова болит. И грудь что-то стеснило. Если вот так заснуть, может, уже и не приведётся открыть глаза… «И даруй нам избавление от горестей и напастей! Спаси и сохрани!»

Убаюканная покачиванием парохода, Капи провалилась в сон.

Среди ночи Капи проснулся оттого, что захотелось по-большому. Опять начинался понос. Рядом ровно дышал во сне Реми. Похоже, у него ещё понос не начался. Капи приподнялся немного и оглядел палубу Где же может располагаться уборная на этой огромной палубе? Одному идти на поиски было страшно. Да и если разбудить Реми, вряд ли он чем поможет. Капи снова лёг и постарался заглушить позыв. Лоб у него покрылся холодным потом. Его начал бить озноб. Больше терпеть было невозможно. Наконец горячая струя хлынула в штаны. Но всё равно ведь он уже мёртв… Когда умираешь от холеры, по-другому и не бывает… А всё-таки как обидно!.. Продолжая накладывать в штаны, Капи горько плакал. Калом пока не пахло. В штанах поносная струя уже полилась сверху в брючины и замочила весь зад. Ощущение было чего-то тёплого и липкого. К горлу подступила тошнота. Но в желудке давно уже ничего не было, поэтому вместо рвотной массы изо рта полилась только жидкость. От неё воняло больше, чем от кала в штанах, — может быть, потому что было ближе к носу. Рвотные позывы всё продолжались без конца. Пока его выворачивало наизнанку от рвоты, из кишок выплёскивались в штаны всё новые и новые порции поноса. Всё тело было покрыто отвратительной вонючей липкой жижей. Реми спал и ничего не замечал. Все вокруг тоже делали вид, что ничего не замечают. У всех были свои недуги, и до Капи с его страданиями никому не было дела. Откуда-то донеслись стенания. Потом послышался какой-то вой — будто выл неведомый дикий зверь. Обливаясь слезами, Капи по-прежнему купался в поносе и рвоте, чувствуя, что постепенно теряет сознание. Корабль качало. Снасти скрипели — будто пели на ветру. «Куи толлис пэкката мунди мизерере нобис», — послышался рыдающий голос мамы. Волны плескались за бортом.

Капи тяжко вздохнул. Тело постепенно холодело. Сияние вдруг забрезжило в ночном небе и озарило корабль, на котором лежал, распростершись, Капи.

10 апреля 1946 г.

Двести пятьдесят человек в карантине: холера на прибывшем в гавань транспортном корабле

(Сообщаем из Йокосуки)

На транспортном судне В-75 «Либерти», прибывшем из Кантона в Урагу 5 апреля с. г. с 4038 солдатами бывшей императорской армии, возвращающимися на родину, 1-го числа было выявлено 15 холерных больных, 8-го их уже было 16, а 9-го в больницу Курихама города Кунитати было доставлено на карантин в общей сложности 179 больных, включая тех, кто жаловался на недомогание с симптомами, похожими на холеру. Из этих пациентов диагноз «холера» реально подтвердился только у шестнадцати. На другом корабле В-69, прибывшем в Урагу из Кантона 9 апреля с бывшими военнослужащими на борту, тоже оказалось 77 больных с подозрением на холеру.

В связи с этим всем членам экипажа и пассажирам, находившимся на обоих кораблях, было запрещено сходить на берег. На дорогах в окрестностях карантинного пункта Курихама и больницы Курихама движение было перекрыто, а жителям прибрежных районов в количестве 30 тыс. человек была проведена массовая профилактическая вакцинация. Кроме того, был вынесен запрет на рыболовство в водах, прилегающих к Ураге и Курихаме.

В тот же день.

Больше всего безработных.

Сыпной тиф и оспа — как они распределяются по профессиям

Согласно проверке, проведённой департаментом народонаселения токийской области, среди больных сыпным тифом, количество которых достигло 1704 человека, наблюдается следующее подразделение по профессиональной принадлежности: на первом месте безработные (446 человек), на втором месте служащие компаний (115 человек), далее идут студенты (58 человек), затем ремесленники и рабочие (52 человека).

Особенно опасными в плане перенесения инфекции признаны путешествия в поездах. По возрастным категориям более всего среди инфицированных крепких молодых людей в возрасте от 16 до 25 лет; много как мужчин, так и женщин в возрасте от 21 года до 45 лет.

Больных оспой на 5 апреля было выявлено 1269 человек. Среди них, как и среди больных тифом, наибольшее количество безработных (392 человека), на втором месте служащие (156 человек). В отличие от тифозной статистики, здесь много бездомных (86 человек); мелких ремесленников 78 человек, сдельных разнорабочих 50 и заводских рабочих 48 человек.

Что касается возрастных категорий, то здесь, в отличие от тифозной статистики, примечательно большое количество больных детей в возрасте от 1 года до 5 лет.

26 апреля 1946 г.

Холерный город на воде. Демобилизованные лишены продовольствия

С тех пор как 5 апреля впервые были выявлены случаи холеры, на сегодня, 25 апреля, число задержанных на карантин и стоящих на рейде в Ураге судов достигло шестнадцати. На этих судах сейчас находятся порядка 80 тысяч демобилизованных военнослужащих. Поскольку в целях предотвращения распространения инфекции все окрестные дороги были перекрыты и транспортное сообщение прекращено, положение с продовольствием на кораблях остаётся неясным. Правда, по оценке Ассоциации по контролю за морскими перевозками и агентства по содействию разгрузке судов, люди на кораблях имеют достаточное снабжение продовольствием. По показаниям чиновников, предпринявших 20 апреля инспекцию положения на карантинных судах, находящиеся на борту военнослужащие почти полностью съели все имевшиеся запасы продовольствия и большинство вынуждено довольствоваться пустой баландой, в основном из конского корма. На некоторых судах, где положение хуже всего, вот уже два дня продовольствия нет ни крошки, и люди голодают. Ещё девять кораблей, гружённых демобилизованными военнослужащими, с подозрением на холеру, ожидаются из Кантона. На борту в течение нескольких дней будут находиться от 120 до 130 тысяч человек, которые образуют целый плавучий карантинный город.

Власти префектуры Канагава прилагают все усилия к тому, чтобы обеспечить корабли продовольствием, но их стараний недостаточно. Сигнал бедствия уже звучит в связи с запасами риса в Йокогаме. Положение близко к критическому, и в Министерство сельского хозяйства направлено прошение об оказании срочной помощи.

В тот же день.

Новая вспышка эпидемии сыпного тифа

С последней декады марта число тифозных больных как будто бы пошло на убыль, но в последнее время снова увеличилось, и прирост составил на 20 апреля 129 человек, на 21-е — 128, на 22-е — 188, на 23-е — 203 человека, что явилось рекордной цифрой. На 24 апреля число больных составило 192. На 2 часа пополудни 25-го общее число инфицированных тифом по стране составило более 5400 человек.

8. Мы с тобой одной крови

Капи вздрогнул и ткнулся во что-то головой. Открыв глаза, он увидел плечо Реми. Потом его крупную мочку уха. Капи приподнялся, моргая. Реми, прищурясь, наблюдал за его передвижениями. Вокруг по-прежнему, скорчившись, лежало множество людей. Но похоже было, что спали они скорее не на палубе корабля, а в тамбуре железнодорожного вагона. Откуда-то снаружи послышалось, как объявляют название станции: «Нумадзу! Нумадзу!» Донеслись зазывавшие наперебой голоса разносчиков: «Кому бэнто?! Чаю не желаете ли?! Бэнто! Бэнто!» При упоминании о бэнто Капи вспомнил, как у него болел живот. Он пощупал и посмотрел штаны, но никакой грязи не обнаружил.

— Хорошо ты поспал! — сказал Реми, потягиваясь, и поднялся.

— Вон, по радио объявили: «Нумадзу». Странно! Когда же мы сели в этот поезд? — пробормотал Капи сонным голосом.

— Да утром сегодня. Ну почему во всех поездах столько народу?! Ты бэнто будешь? — проворчал в ответ Реми. Глаза у него были красные со сна.

— Буду. У меня вроде опять понос начался. Может быть, холера… Я уж подумал, что умер от холеры. Но это мне всё приснилось, наверное.

У Реми на коленях уже лежало две коробочки с бэнто, а в руках он держал чашечки с чаем. Протянув Капи одну коробочку и чашку, он тихо сказал:

— Я бэнто купил на предыдущей остановке, в Одаваре. Ты тут не распространяйся так громко насчёт холеры. А то с поезда ссадят. Все знаешь теперь какие нервные!

Капи кивнул и стал развязывать шнурок на коробочке бэнто, но потом прошептал Реми на ухо:

— Мне перед едой надо ещё в уборную.

Вставая, Капи заметил, что у Реми ладони с каким-то странным отливом: красно-бурого цвета вперемежку с коричневым. Кое-где видна была запёкшаяся кровь. Получалось, что вчера вечером они и впрямь плыли в лодке и поднимались на тот холерный корабль… Но что же было потом? Протискиваясь между сидящими вокруг них пассажирами, Капи направился к туалету, всё ещё покачивая головой в недоумении. Народу было, правда, не так много, как на ночном поезде, но вагон всё равно был переполнен, и тамбур тоже весь был забит людьми и багажом. К туалету было не пройти, так что пришлось поработать локтями. Когда наконец Капи пробился к двери туалета и повернул ручку, раздался звонок к отправлению, поезд вздрогнул и тронулся с места.

Реми тем временем, не дожидаясь возвращения Капи, от нечего делать принялся за свой бэнто. С первого взгляда видно было, что бэнто более чем скромный. Один маленький рисовый колобок в соевой панировке, кусочек студенистого аморфофаллюса, кусочек батата, стебелёк лопушника да сушёная рыбёшка иваси. Других бэнто там не продавали, так что и выбирать было не из чего. Реми, в общем-то, старался к еде относиться равнодушно, но уж больно всего было мало — будет потом от голода под ложечкой сосать… Когда он работал зажатыми в пальцах палочками, ладонь правой руки очень болела. Достав из узелка туалетную бумагу, Реми приложил её к кровоточащим ссадинам, где кожа была сорвана. Содранная кожа — не бог весть какая травма. Он помнил, что вчера вечером, перед тем, как сесть в лодку, он ел комплексный обед в Курихаме. Какие-то холодные крокеты. Потом пошли на берег моря и там сели в лодку. А что же было потом?

Реми, как и Капи, дальнейший ход событий был совершенно непонятен. Он помнил, что они поднялись на борт парохода, который, наверное, пришёл из Китая, а теперь был в холерном карантине и стоял на рейде. Может быть, какой-то ответственный чиновник на борту заметил новоприбывших после того, как они заснули, понял, что они попали туда случайно, и распорядился их поскорее высадить на берег… Вроде бы за борт их не выбрасывали — небось от такого они бы сразу проснулись. Может быть, пока они спали, их погрузили в шлюпку и доставили куда-то в окрестности Йокосуки… А уж там они оба как бы во сне или в помрачении рассудка сели на этот поезд линии Токайдо. Так, что ли, получается? Однако больше, чем вопрос об их чудесном перемещении в пространстве, занимал Реми вопрос о том, насколько заразна холера. Если, пока они спали, им кто-нибудь вколол вакцину, то всё в порядке. Если же они просто были всё это время предоставлены сами себе, то, может быть, бациллы холеры уже начинают бродить где-то там, в организме.

Вот у Капи опять понос начался — плохой признак. И у него самого какая-то вялость во всём теле — тоже плохой признак. Если уж подхватил холеру или тиф, надо сразу бежать в больницу. С такой болезнью, если не лечить, а пустить на самотёк, умрёшь наверняка. Но если обратиться в больницу, там сразу начнут проверять, кто да откуда. Раз Капи должен по закону находиться на попечении мамы, то его, Реми, начнут допрашивать и привлекут по статье. Конечно, не предупредив мать, тайком увёл из дому ребёнка… Допустим, Капи сам с радостью пошёл, но по всем общественным нормам это преступление. Ребёнок принадлежит родителям. У него, Реми, правда, всё не так: он никому не принадлежит. И эти общественные нормы к нему не приложимы. Да, но с инфекционной болезнью — дело другое. Ни в мире «Книги джунглей», ни в мире книги «Без семьи» никогда о заразных болезнях речи не было. Хотя, наверное, и вокруг Акелы, и вокруг Реми на многих наводили страх заразные болезни.

Ганди там, у себя в Индии, всем подал пример, как надо к этим болезням относиться. Среди толп голодных и нищих, что собирались послушать проповеди этого подвижника, было наверняка полно больных со всякими ужасными заразными недугами. Но Ганди было всё нипочём: он без боязни и всегда с улыбкой ходил себе босиком среди этих жутких заразных больных, И заразные болезни отступали: они сами его боялись и ему подчинялись, как вассалы своему повелителю. Но как достичь таких высот? Надо бы почитать книжку о Ганди…

Капи вернулся из уборной.

— Ну что? — бесцеремонно спросил Реми. — Похоже, всё не так страшно?

Капи без лишних слов распаковал свой бэнто и принялся жевать.

— У меня ж лекарство есть закрепляющее, от поноса. Ты прими, когда всё доешь. Я тоже приму — от простуды. Болеть нам сейчас хуже всего.

Капи продолжал молча жевать. Может быть, оттого, что ужасно проголодался, он очень энергично двигал челюстями. Когда кончилась еда, чувство насыщения так и не появилось. Капи вздохнул и принялся за чай. Он посмотрел вверх на свет, бивший через стекло вагонной двери, и обратился к Реми:

— А Фудзи ещё не было? Тут где-то Фудзи должно быть видно.

За Реми сухо ответила молодая женщина, сидевшая напротив:

— Да мы уж её проехали!

Оба удивлённо взглянули на женщину и в знак благодарности слегка кивнули. Губы у неё были в пунцовой помаде, на одной щеке красовалось большое родимое пятно. Рядом с женщиной сидел смуглый мужчина. Рядом с ним, спиной к Реми и Капи, — старухи в рабочих шароварах. Вокруг стояли мужчины в грязных солдатских мундирах. Капи стушевался и умолк. На людях надо помалкивать. Он вспомнил, что обещал это Реми. И ещё Реми велел прикидываться слабоумным.

Оба они молча выпили своё лекарство, потом сели, обхватив колени, и стали дремать, покачиваясь в такт мерному колебанию вагона. Спать они могли сколько угодно. Тем временем поезд, делая частые остановки и шумно громыхая колёсами, всё мчался вперёд. Время было дневное, люди входили и выходили на остановках. На какой-то большой станции с гомоном ввалилась целая орава новых пассажиров. Выходящие особенно громко гомонили и толкались.

У Капи по-прежнему не унимались рези в животе. Однако, наверное благодаря лекарству, острых позывов больше не было. В полудрёме ему привиделось, что он вернулся домой. Спит, как всегда на футоне, постеленном в комнатке площадью шесть татами. На соседнем футоне лежит Реми, а мама вытирает ему лоб полотенцем и что-то приговаривает. На это Реми что-то отвечает сонным голосом. Капи хочется расхохотаться — такой у Реми сюсюкающий, совсем детский голосок. Со двора в комнату проникают лучи солнца, с шелестом полощется на ветру листва. Вдруг Капи замечает, что мама обняла Реми и зарыдала. Капи тоже захотелось расплакаться — он подумал, что Реми умер. Голова Реми безжизненно болтается, выскользнув из маминых рук. Коридор, выходящий во двор, весь в тени. Вдали бесшумно исчезают чёрные силуэты — мальчик и отец Реми. В комнате становится темно. Постель вся пропитывается влагой. Вода всё льётся и льётся откуда-то, всё прибывает и прибывает. Мама на это не обращает никакого внимания и всё сжимает в объятиях труп Реми. И так их всех уносит поток. А футон, отяжелев, погружается на дно.

Реми во сне во что бы то ни стало хочет догнать Капи, который ищет спасения на Фудзи. Но Капи ведь пёс, а значит, бегает очень быстро и по дороге кое-где ныряет. В сознании Реми гора Фудзи предстаёт вытянутой конической вершиной, отливающей белым, — будто она сделана из целлулоида. Ближе к вершине ноги у Реми скользят, и дальше он уже бежать не может. Он смотрит вверх и видит на склоне кое-где трещины и расселины, а также зелёные участки, будто покрытые плесенью. Там, наверное, прячутся разные маленькие животные. Капи по дороге заглядывает в трещину, перепрыгивает её и, радостно виляя хвостом, устремляется к траве, начиная её обнюхивать. Реми эти повадки совсем не нравятся. Вот поймает — возьмёт на поводок. Будет Капи урок! Реми вкалывает как проклятый с апреля в мастерской у электрика. Его просто с головой завалили все эти тяжеленные грузы, которые надо ворочать, иглы, которые впиваются в пальцы, осколки стеклянных вакуумных трубок. И возвращаться в свою каморку он больше не хочет. А Капи тут ещё удирает, будто ему никакого дела нет… Пока-то ещё Капи малыш, но ведь когда-нибудь он станет взрослым. Надо, пока не поздно, ещё учить и учить Капи. Чтобы после Закона джунглей усвоил Закон странствующего комедианта. «В этом мире одной добротой не проживёшь». Или «Посмотришь на собаку — и поймёшь, каков её хозяин». Или ещё вот: «Надо довериться ногам и просто идти вперёд» — как нищий монах Ганди. Он всё шёл и шёл вперёд босиком. До самого последнего момента, когда его остановила пуля.

В Хамамацу они ещё раз купили бэнто и поели.

Понос у Капи почти прошёл, но зато теперь начался понос у Реми. К тому же у него, видимо, поднялась температура. Он решил, чтобы не поддаваться болезни, хорошо есть и побольше спать. Этот способ лечения первым пришёл ему в голову. Если в теле будет достаточно силы, даже тяжёлая болезнь должна отступить. А если будешь плохо питаться — ослабеешь, и тогда даже лёгкая болезнь может оказаться смертельной. Когда Реми забрали в детский дом, он почти сразу попал оттуда в больницу с воспалением лёгких. Через некоторое время у него начался плеврит. В больнице он провёл много времени. Возможно, болезнь у него открылась от плохого питания. Трахома, глисты, отит, парша, трахеит, грыжа, обморожение там и за настоящие болезни не считались. Врач на обходе иногда назначал какие-нибудь горькие пилюли — вот и всё. На грязном, измученном теле то тут, то там всё чесалось, зудело и болело, так что по ночам и спать было невозможно. Это сейчас у него даже простуда бывает редко. Не иначе, оттого что питание улучшилось.

Аппетита у него совсем не было, но Реми за такими раздумьями съел весь бэнто до крошки, после чего отправился в уборную. Его сразу же пронесло, а съеденный только что бэнто вылился изо рта со рвотой. Реми совсем пал духом: дело было плохо — всё смахивало на начало какой-то серьёзной болезни. Не на шутку встревожившись, он вернулся к Капи, принял лекарство от поноса и от простуды. Того и другого — двойную дозу. Ободранные в кровь ладони тоже сильно болели.

— Ну, ты как? — шёпотом спросил Капи.

— Похоже, я от тебя заразился — понос начался. А ты, вроде, поправился? С виду совсем здоровенький, — шутливо ответил Реми.

У Капи и впрямь щёки пылали румянцем, губы блестели, глаза лучились. У Реми же губы пересохли и на ощупь напоминали сухую кожуру мандарина.

— Понос?

Капи озабоченно потрогал лоб Реми.

— У тебя жар. Это простуда опять разыгралась, точно!

Однако при этих словах Капи не мог скрыть ужасного опасения, которое отразилось на его лице: уж не холера ли?! У Реми, когда он взглянул на Капи, на лице была написана та же мысль.

— Ну, ничего. Буду пить побольше лекарства и спать хорошенько — скоро поправлюсь, как ты!

— Ага! Ты положи голову мне на колени и спи.

«Не хватало ещё, чтобы этот малыш за мной ухаживал!» — подумал про себя Реми, но, решив, что ото сна ему может полегчать, послушно положил голову Капи на колени, подогнув ноги и свернувшись клубком. Капи положил ему одну руку на голову, а другую на грудь. У Реми был озноб, дышал он тяжело. Он закрыл глаза и постарался заснуть. Если поспать, должно стать полегче. Ухо его прижималось к тощей ляжке Капи, отчего вскоре стала болеть мочка. От такой худющей костлявой ляжки ему даже стало как-то неприятно. К тому же уху передавалось тепло тела Капи, и даже запах его доходил, примешиваясь к запаху старого тряпья. Хотя тело у Капи должно было быть очень грязным, пахло от него свежей клубникой. Затылком Реми иногда касался живота Капи, ощущая его мягкость. Этот живот напоминал маленькую лягушку. «А ведь совсем ещё детский живот!» — подумал Реми с неожиданным для себя интересом. Ему много раз приходилось укачивать у себя на коленях малышей, но самому спать у малыша на коленях не доводилось. Реми знал, что Капи от такого вопроса рассердился бы, но очень хотелось знать, так ли чувствует себя ребёнок, когда его убаюкивает родная мама. А может быть, такое ощущение было бы, если положить голову на колени Ганди… Дурацкие, конечно, ассоциации.

Спустя двадцать минут после того, как он, казалось, уже уснул, Реми снова проснулся и поспешил в туалет. После этого он бегал ещё много раз. Наконец, когда в кишках уже было совершенно пусто и понос как будто бы унялся, он ненадолго задремал. Тем временем поезд миновал Гифу. Капи тоже дремал, свесив голову.

Во сне Капи привиделось, что он настоящий пёс и теперь громко воет, запертый в клетку в собачьем отстойнике на санэпидстанции.

В Гифу вагон стал пустеть. Отчего пассажиров так убавилось, было неясно. Реми и Капи спали не просыпаясь, пока не прибыли через час в Маибару, где услышали, что это конечная остановка. Капи разбудил Реми, и они вышли на платформу. Они-то были уверены, что раз поезд идёт по линии Токайдо, то должен рано или поздно прибыть в Осаку, и теперь были настолько огорошены, что не представляли, куда идти и что делать. Что это за станция, на которой их высадили, они понятия не имели. С виду станция была глухая, маленькая, тёмная. Однако при этом здесь было несколько платформ.

— Посмотри-ка, вон тот поезд, вроде бы, идёт в Осаку, — с облегчением проронил Капи, показывая на электричку у дальнего перрона.

— Точно! Надо на него сесть, а то в такой глухомани куковать — хорошего мало!

— Ага! Только, по-моему, надо торопиться. Вон, уже по радио объявляют отправление.

Капи со всех ног припустился к поезду, но, рванувшись с места, вспомнил, что у Реми высокая температура. Тем не менее он собрал все силы и помчался во весь дух как здоровый, успев вовремя вскочить на подножку. Капи последовал за ним. Едва они оказались в тамбуре, как дверь за ними закрылась. Прислонившись спиной двери, Реми весь скорчился и присел на корточки. Капи устроился рядом и шепнул:

— Ты что? Живот так болит?

Реми тяжко вздохнул и хриплым голосом ответил:

— Живот тоже болит. Что-то голова у меня закружилась. Ч-чёрт! Но всё равно ведь надо было бежать — а то бы на поезд опоздали…

— Да, это даже хорошо, что мы заранее не знали — поезд-то идёт в Осаку!

— Да, это здорово, что мы попали на осакский поезд! Ещё бы! Конечно, чем торчать в этой дыре, лучше ехать в Осаку. Там, в Осаке, и жратвы много, и больницы есть.

Капи кивнул и посмотрел по сторонам. Вагон был полон, но, если поискать хорошенько, наверное, можно было ещё найти свободные места. Время было уже позднее — девятый час, и служащих, возвращавшихся из своих фирм домой, вокруг было не видно. У Капи подвело живот от голода. Оставив Реми в тамбуре, Капи пошёл один в вагон поискать места. В конце концов, он заприметил одно место, на которое какой-то старик положил огромный узел с вещами и не раздумывая обратился к старику:

— Знаете, тут едет больной. Можно его посадить на это место?

Старик в чёрной охотничьей шапке хмуро посмотрел на Капи, но «нет» не сказал. Капи поскорее вернулся к Реми, помог ему подняться и потащил чуть ли не на себе, подхватив под мышку, чтобы все видели, что это тяжелобольной. Так они добрались до заветного места. Реми и Капи посмотрели на старика, отчего тот, прищёлкнув языком, поднялся. Он поставил свой тюк на пол в проходе и сам стал рядом.

— Всё равно мне скоро выходить, так что валяйте, располагайтесь. Вишь, как его прихватило! И впрямь болен парень! Давай-давай, садись.

— Да, но как же?.. — заикнулся было Капи, но Реми уже плюхнулся на место у окна и закрыл глаза.

— Извините, — поклонился соседям Капи и уселся рядом с Реми.

Сидевшие напротив парни, с виду студенты, завели с Капи разговор:

— Что это с ним?

— Гляди, совсем плох! Может, у него мозговая анемия? И руки, вон, все ободраны…

Капи, состроив озабоченную мину, постарался ответить чисто «по-детски»:

— Да он простудился, а лечиться толком не стал — и вот…

Нельзя же было сказать, что у Реми, возможно, холера. А интересно, что было бы, если так сказать? Вот бы попробовать! Все бы, наверное, разбежались кто куда. Они бы, наверное, одни в вагоне остались.

— А куда вы едете?

— В Осаку.

— А, ну до Осаки ещё часа два, так что хорошо бы ему поспать пока.

Капи согласно кивнул и взглянул на Реми. Тот делал вид, что спит, как барсук в норе: веки сомкнуты, брови насуплены. Капи вспомнил ещё кое-что: снял с себя пиджак и накинул на Реми. Тот даже не пошевелился. Вздохнув, Капи прислонился бочком к Реми и закрыл глаза. Если они оба будут спать, студенты, пожалуй, отстанут и займутся своими проблемами. Вскоре послышались голоса: это студенты беседовали со старичком.

— Говорят, опять больной оспой из больницы сбежал. И чего ему не сидится? Куда бежит?!

— Ну, наверное, беспокоился очень о семье, о работе. Так вот вдруг взяли и заперли в больнице — конечно, ему тяжело.

— А я ещё слышал, что были случаи лёгочной чумы.

— Надо же! Сколько всяких лекарств, сколько снадобий ни изобретают… Тут тебе и прививки от оспы, и ДДТ всякие от насекомых, а всё равно болеют… И когда же это всё кончится!

— Да, налётчики с пистолетами, грабежи, убийства, самоубийства целыми семьями… Эх, всё оттого, что войну мы проиграли.

— Я тут знаю одного — так он рассказывал, как к нему бандиты вломились и ему железным прутом по башке…

— Того и гляди тебя ни за что ни про что пристрелят.

— Вот-вот! Даже дети, вот как эти, запросто совершают ужасные преступления. Уж коли в мире такой беспорядок, всех порча коснётся, а детей первым делом.

— Страдают-то прежде всего дети, молодёжь. Вот на Кюсю вся семья с собой покончила. Так там шестеро детей погибло — от семнадцатилетнего старшего сына до четырёхлетнего ребёнка. Конечно, взрослые до этого довели. Жуткая история!

— А кражи в поездах! Тоже ведь детей заставляют воровать.

— Да уж, и впрямь… А им небось даже интересно. Бедные дети!

— Ненавидят все друг друга, вот что! Страшно становится!

— А сколько в Токио беспризорных!

— Да, голодают…

— А уж атомная бомба в Хиросиме!..

— Да, от этого, говорят, сначала волосы выпадают…

В начале одиннадцатого поезд прибыл на осакский вокзал. Понос у Реми благодаря лекарству пока унялся, но температура держалась высокая. Во всём теле ощущалась слабость. Может быть, от жара, ссадины на ладонях у него в основном подсохли, боль утихла. Намотанная на кисти рук туалетная бумага приклеилась к ссадинам. Если бы Реми попытался её теперь сорвать, наверное, опять пошла бы кровь. Наверное, лучше было оставить как есть — рано или поздно сама отвалится. Чтобы подкрепить силы, надо поесть чего-нибудь питательного, — твёрдо решил Реми. В животе у Капи тоже давно уже урчало, так что он, наверное, не против был перекусить.

Хотя час был уже поздний, на вокзале было полно народу. Как и в Уэно, многие ели, разбрасывая вокруг объедки и обёртки, или спали, постелив прямо на грязном полу газеты. Этим, наверное, пришлось очень долго ждать, пока удастся купить в кассе нужный билет.

Справив нужду в уборной, они вышли из вокзала. Привокзальная площадь была погружена во мрак — только на другой стороне площади мигали редкие оранжевые огоньки. Они раскачивались, словно фонарики на рыбацкой лодке. Приметив огонь, Реми и Капи направились к нему. В отличие от здания вокзала, площадь была безлюдна. Машин тоже не было. В угол между строениями намело ветром кучу бумажного мусора. Там, свернувшись клубком, спали четыре собаки. Огоньки оказались газовыми светильниками над передвижными продовольственными лотками. В нос им ударил такой же дух, как когда-то на вокзале Уэно.

— Время позднее — уже почти все лавки закрыты, — хмуро буркнул Реми.

— Ничего! Тут у них есть куриные шашлычки, печёные бататы… А вон, смотри! Лапша тоже есть, — бодро возразил Капи. Ему всё казалось сейчас очень вкусным, так что слюнки текли.

— Да ну! Я хотел поесть где-нибудь в заведении попристойней… Но, видно, ничего не поделаешь: давай хоть лапшу возьмём, что ли!

У лотка с лапшой стояли двое молодых людей в военных фуражках и потягивали сакэ, заедая похлёбкой. Готовила похлёбку старуха с младенцем на подвеске за спиной — наверное, бабка этого младенца. Матери нигде не было видно. И старуха, и оба её покупателя угрюмо молчали, словно были чем-то недовольны.

— Две лапши-удон, — робко попросил Реми.

Больной, ослабевший, в чужом, незнакомом городе, он чувствовал себя сейчас очень неуверенно. Когда Реми и Капи подошли к лотку, под ноги им бросилась собака и начала обнюхивать. Какой-то грязный шелудивый серый пёс. Оба они стали наперебой отмахиваться и прогонять собаку, но та не обращала внимания.

Скоро лапша была готова. Старуха горбилась под тяжестью младенца, но шуровала с котлами и мисками сноровисто, так что даже не пролила ни капли, когда разливала похлёбку здоровенным уполовником. Это был «лисий удон» — крупная плоская пшеничная лапша с квадратным биточком из варёной в масле соевой пасты, плавающим сверху. На стойке были разложены приправы, так что Реми и Капи могли насыпать себе вволю зелёного лука и красного перца. Расположившись у стойки, они дули на горячую лапшу, орудовали палочками и прихлёбывали из мисок. Капи уплетал так, что за ушами трещало, но Реми обратил внимание на то, что похлёбка почему-то сладковата на вкус и лапша какая-то тяжёлая, вязкая. Ему захотелось бросить всё, не доев. Но если не поесть сейчас, болезнь так и не пройдёт. Учитывая это обстоятельство, он всё же через силу прикончил свою похлёбку. Собака по-прежнему вертелась рядом, не желая никуда уходить. Подняв морду, она заглядывала им в лица и косилась на руки, отбегала немного, снова подбегала и норовила потереться своей шелудивой шкурой об их ноги.

— И куда она подевалась? — хмуро спросил один из мужчин.

— Баба, как собака, всегда норовит домой вернуться, — бросил второй, безразлично взглянув на Реми и Капи.

— Только не вздумайте поесть и смыться. С вас двадцать иен. Платите живо! — сердито крикнула старуха.

Реми поспешно достал из кармана брюк две монеты по десять иен и положил на стойку.

— Это ещё что такое! Монеты-то фальшивые! Меня не проведёшь! — взвизгнула старуха.

Мужчины тоже нагнулись посмотреть на монеты.

— Ха! Это кто-то пошутил. Так и написано: «Государство Япония. 1952 год».

— Ага, это ещё что? «Достоинством в 10 иен». Сейчас такие монеты часто попадаются. Забавно, только какие уж это фальшивые деньги?! Не шибко на них разбогатеешь. Ты где их взял-то, парень? Небось самому такую отчеканить слабо?

Реми вместе с мужчинами разглядывал монету, чувствуя, как у него всё больше и больше кружится голова. У него даже не было сил думать, что происходит. Казалось, в холерном угаре он вдруг перенёсся в какой-то дурной сон. И в этом сне ему стало совсем плохо, захотелось лечь и больше не вставать.

— Слышь, парень! С этими дело не пойдёт! У тебя что, настоящих нету, что ли?

Реми отчуждённо кивнул.

— Ну, беспризорники! Вот ведь дурак-то! Я так и знал! У него ещё руки все ободраны до крови.

— Ты, парень, посмотри у себя в узелке. Если денег нет, что-нибудь взамен предлагай. Вроде в полицию тебя сдавать неохота, так что ты давай, поищи чего-нибудь.

Реми оглянулся на Капи. Тот стоял как придурок, с открытым ртом, со слезами на заспанных глазах. Реми тоже захотелось плакать. Он торопливо развязал свой узелок, достал оттуда пустую коробку от бэнто, новые ножницы и бритву.

— Немало для беспризорника!

— За две миски лапши, пожалуй, многовато будет. Хватит одной коробки от бэнто. А, старуха? Гляди, отличная новая алюминиевая коробка — так и сверкает!

— А ножницы и бритву пока спрячь. Ты, приятель, только за эти ножницы можешь выменять килограмма четыре мяса, так что побереги их.

Реми, ничего не говоря, убрал ножницы и бритву обратно в узелок и посмотрел на старуху.

— Ну ладно, так и быть! Только ты, паренёк, в другой раз будь повнимательней. И смотри не шали, а то нарвёшься на неприятность, — примирительно сказала старуха.

Реми слегка поклонился в ответ и на подгибающихся ногах побрёл прочь. Капи уныло поплёлся за ним. Шелудивая собака не хотела их отпускать и всё тёрлась об ноги, так что стоило зазеваться — и можно было рухнуть, споткнувшись о собаку. Дойдя до противоположного края площади, они уселись на тротуар, прижавшись друг к другу.

— Тут наши деньги не годятся… — прошептал Капи.

— Вроде бы… — вздохнув, сказал Реми.

— Что будем делать? Денег у нас, выходит, совсем нет, ни гроша. Можно попробовать вещи выменивать.

— Ага, — кивнул Реми.

Температура у него, наверное, была очень высокая. Всё вокруг кружилось и качалось. Только что съеденная лапша рвотным комком подступала к горлу.

— А всё-таки эти, с которыми мы сейчас разговаривали, хорошие люди. И всего-то нам ужин обошёлся в одну старую коробку из-под бэнто. Только хорошо бы ещё чего-нибудь поесть. Вон там печёную картошку продают. Может, попробуем обменять мыло на картошку?

— Ты что, не наелся ещё? Если так хочешь есть, иди сам. Я никакой картошки не хочу.

— Ладно, попробую. Разведаю, как там вообще…

Капи бодро вскочил и вернулся к лоткам. Собака пошла за ним. Реми обхватил голову обеими руками и закрыл глаза. Картошка, безденежье… Всё это было пустяками по сравнению со страхом, который его терзал: уж не холера ли это? Его тошнило, голова кружилась. Ему хотелось закричать: «У меня холера! Вызовите скорую помощь!» Интересно, как умер тот Реми, из книжки? В самой книжке про это не написано. Небось стал богатым, состарился и от инсульта умер. Самая обычная смерть. А лучше бы сюжет поменяли, и Реми умер бы от холеры, так и не успев встретиться с матерью. Вот он следует за кораблём «Лебедь», думает, что там его мама, пробирается на борт, а это оказывается холерная баржа. Бедный Реми заражается холерой и умирает на берегу реки. Капи охраняет его тело и поёт над ним прощальную песнь. А на настоящем корабле «Лебедь» ничего про это не знают, и он плывёт себе мимо того места.

— Всё вышло как надо! Доброй охоты всем, кто соблюдает Закон джунглей! Хотя я не знаю, какой там закон…

Капи, подошедший опять вместе с собакой, плюхнулся рядом с Реми и помахал перед его носом свёртком в грязном газетном листе. К горлу опять подступила тошнота. Отвернувшись, Реми пробурчал:

— Молодец! Ну и ешь себе!

— Ага! Я картошку очень люблю. Мне за кусок мыла дали целых три. Натуральный обмен — это очень интересно. Мне так даже больше нравится. Можно больше наменять, чем за деньги купишь. Капи принялся уплетать картошку. Собака уселась у его ног и ждала, когда ей бросят кожуру.

— Ну и обжора же ты! — устало заметил Реми.

Капи с набитым ртом не мог ничего ответить и только несколько раз утвердительно кивнул.

— Пойду в уборную, — сказал Реми, вставая, и побрёл к зданию вокзала, которое он видел словно в тумане.

Капи пошёл за ним, жуя на ходу картошку. Сзади трусила шелудивая собака. Здание вокзала было расцвечено фонарями — над ним словно поднималась радуга. Красные огоньки бегали в ночном небе по гирлянде лампочек слева направо, потом справа налево. Может быть, то были прожектора подъезжающих поездов. Беспрерывно раздавались объявления по радио и звучали, будто волчий вой вдалеке, гудки отходящих составов. Словно волки подавали весть Реми: «Скорее садись верхом на волка! Мы поведём тебя в далёкий чудесный край!»

Когда подошли ближе к станции, где ярко сверкали огни, Реми тихо застонал. То и дело сталкиваясь с чёрными тенями — спешащими ко входу и к выходу пассажирами — он спотыкался и мог в любую минуту упасть. Капи поддерживал его, заглядывая в глаза.

— Тебе совсем плохо, да?

Он потрогал лоб Реми и вздохнул:

— Очень высокая температура.

Реми задыхающимся голосом прошептал:

— Всё равно, мне надо в уборную — хоть выпущу из себя что смогу. Ты не волнуйся. Я ещё ничего, пока не падаю.

Капи, нахмурившись, кивнул, но продолжал при этом поддерживать Реми. Так ему передвигаться было гораздо легче, и сам Реми это чувствовал, так что тоже держался за Капи. Болезненно щурясь от яркого света, он вслед за Капи вошёл в здание вокзала.

— А собака где? — спросил Реми, показывая тем самым Капи, что с головой у него пока всё в порядке.

— Не знаю. Вроде отвязалась — побоялась, наверное, сюда войти.

— Ты все бататы съел?

— Нет, я столько сразу не могу. Те, что остались, я завернул в бумагу и в узелок положил.

Наконец они добрались до вокзального туалета. Реми направился в мужскую половину, но Капи всё ещё не решался его отпустить одного. Остановившись у входа, Реми сказал:

— Тебе, наверное, в женский…

— Да ладно! Я же мальчик! — возразил Капи и уверенно прошёл в мужской туалет.

Опираясь на его худенькое плечо, Реми поплёлся следом. Несколько мужчин мочились у писсуаров, ещё человека три-четыре мыли руки, чистили зубы и брились в умывальном отделении. Реми молча зашёл в кабинку. Туда Капи вместе с ним было нельзя. Глядя на встроенный в пол низкий унитаз, Реми почувствовал рвотный позыв. Он присел на корточки и выблевал всю лапшу, которую перед этим съел. Из глаз потекли слёзы, но зато стало полегче. Потом привстал, снял штаны, и из него полилась поносная жижа. Лекарство сделало своё дело — понос из водянистого стал кашицеобразным. Он попытался посмотреть, нет ли в кале крови или ещё каких-то тревожных признаков страшной болезни, но кал уже провалился слишком глубоко в сточное отверстие, так что было не разобрать.

Капи стоял у кабинки в тревожном ожидании. Может быть, для него это был первый в жизни опыт посещения мужского туалета.

— Ну как? — прошептал Капи.

— Ничего, вроде; если лекарство принимать, должно пройти, — с улыбкой ответил Реми.

Он пошёл к умывальнику, прополоскал рот, попил и принял тройную дозу лекарства. Руки под краном намокли и сразу опять разболелись. Он взял у Капи полотенце, протёр ладони и снова обмотал руки туалетной бумагой.

— Ты, Капи, тоже давай, почисть зубы. Купили тебе специально зубную щётку, а ты ещё ни разу ею не пользовался, — сказал Реми.

На это Капи возразил:

— А ты сам, Реми, зубы не чистишь и не бреешься. Посмотри в зеркало — на кого ты похож! На обезьян, которых ты так не любишь!

Реми посмотрел в зеркало. К сожалению, Капи был прав. Вид был отталкивающий: всё лицо заросло неопрятной щетиной, словно пустырь — сорной травой. Да, просто обезьянья морда какая-то. Но всё-таки это было его собственное лицо — измученное и осунувшееся. И когда только щетина успела так отрасти?! Капи чистил зубы у соседнего умывальника. Реми со вздохом отвёл глаза от зеркала. Хотелось по-настоящему почистить зубы, как Капи, и побриться. Но сейчас он не чувствовал в себе сил для этого. Завтра утром он приведёт себя в порядок и предстанет перед Капи в другом обличье. Если он пойдёт на поправку, они могут вдвоём отправиться в общественную баню — конечно, в разные отделения. Утешая себя такими мыслями, Реми в то же время тревожно всматривался в тёмные обводы под глазами. А если не пойдёт на поправку, остаётся только сдохнуть от холеры. Тогда что уж!..

Почистив зубы, Капи взял с полочки обмылок, помыл лицо и, сразу посвежев, с улыбкой повернулся к Реми:

— Ну что? Пошли?

«Наверное, и у меня, когда я был маленьким, несмотря на плохое питание, тоже всегда было свеженькое, как персик, личико…» — зажмурившись, с ностальгической грустью подумал Реми и кивнул в ответ.

На обратном пути, когда они снова вышли на привокзальную площадь, Реми уже не опирался на Капи. Они опять пошли к лоткам, но там уже было темно и пусто. Ацетиленовые светильники погасли — остались только голые чёрные лампочки, а под ними простиралось царство теней. В сумраке скользили кое-где человеческие силуэты — а может быть, то был лишь обман зрения. Удаляться от вокзала и бродить по спящему городу не хотелось. Реми пошёл направо, под эстакаду надземного перехода. Капи шёл рядом, пугливо цепляясь за его рукав. Давешняя шелудивая собака опять увязалась за ними. Реми и Капи уже устали её отгонять и махнули на собаку рукой. Не иначе, как она ждала у вокзала навострив уши, как положено верному псу, пока они ходили в уборную. Однако в конце концов собака всё же отстала и исчезла из виду. У бездомных собак свои правила и привычки. Под эстакадой зияло какое-то чёрное углубление вроде пешеходной дорожки в форме узкого тоннеля. Там вполне можно было поспать до утра. Реми направился прямо к тоннелю, погружённому в кромешный мрак. Некоторое время он колебался, не решаясь войти. Однако тут ведь не горная глушь, и вряд ли в тоннеле скрывается тигр-людоед или ядовитая кобра. Уговаривая себя таким образом, Реми шагнул в тоннель и прошёл вперёд шагов десять, ощупывая пальцами левой руки влажную кирпичную стенку. Он обо что-то споткнулся и невольно наклонился вперёд, вытянув руки. Пальцы упёрлись во что-то мягкое, тёплое, завёрнутое в материю. Реми стал ощупывать неизвестный предмет, как вдруг раздался ворчливый голос:

— Ну, чего ещё надо?! Оставьте в покое наконец!

Вернувшись ко входу и убедившись, что за ними сзади никого нет, Реми сел, потянул прилипшего к нему Капи вниз и шепнул:

— Тут, видно, до нас ещё много народу устроилось. Громко не говори. Мы тоже здесь заночуем.

Удостоверившись на ощупь, что Капи сел рядом, Реми порылся в кармане, вытащил спички и зажёг одну. В кромешной мгле образовалась расселина, и мрак на мгновение отступил. Перед ними открылось мрачное зрелище: куча бродяг в лохмотьях вповалку, скрючившись, спала на земле. Если одежда раньше у всех была разных цветов, то сейчас от грязи и ветхости она казалась на всех одного цвета. Здесь были и мужчины, и женщины. Были и дети, в том числе младенцы. Какая-то женщина сидела с младенцем на руках и кормила его тощей грудью. Некоторые лежали, завернувшись не в тряпьё, а в тонкую соломенную циновку. Там и сям виднелись ломаные деревянные ящики и бамбуковые корзины. Вдалеке из тьмы проступила фигура ребёнка, грызущего хлебную корку.

Спичка погасла, и снова сгустился мрак. Реми лёг на бок, подложив под голову узел с вещами, и отвернулся к стене. Капи лёг рядом, положив голову ему на ноги. Реми протянул руки и подтянул Капи повыше, чтобы в случае чего можно было прикрыть его своим телом. Может быть, место было небезопасное, а Реми знал, что его долг — защищать Капи.

— А что та собака? — прошептал Капи так, чтобы Реми было слышно.

— Да тоже где-то здесь, наверное.

— Она тоже, наверное, обычно здесь ночует.

— А что если она завтра опять за нами увяжется и не отстанет? Примем её в нашу компанию?

— Шутишь, что ли?! Такого паршивого шелудивого пса?! Смотри, как бы от неё не заразиться чем-нибудь. Если будет лезть, ты её пни как следует.

Капи с сомнением возразил:

— Заразиться, конечно, плохо, но пинать собаку тоже нехорошо…

— Ну, как хочешь… — согласился Реми, широко зевнул и закрыл глаза в темноте.

При этом мало что изменилось, поскольку и раньше ничего не было видно вокруг. Ощущение было такое, что смотришь сон во сне. Он положил левую руку на спину Капи, лежавшего между ним и кирпичной стеной, а правую подложил под голову. Так уже можно было спать. Он вздохнул и провалился в сон, словно понюхан хлороформа. «Что-то там поделывает собака?..» — подумал Капи и, свернувшись клубочком, постарался дышать потише. Неспокойно было за Реми: а вдруг у него всё-таки холера? Тревожно было и от неуверенности: удалось ли Капи всё-таки обмануть холеру? Реми как-то говорил о том, можно ли «наступить на белого лебедя». Но подумать о том, чтобы наступить на такую прекрасную белую птицу, можно только от дурного настроения. Вот плывёт во мраке стеклянный корабль «Лебедь». А на нём лежит умирающий от холеры, посиневший Реми. Над ним стоит его мама — оледенев от отчаяния, она не в силах даже плакать. Это всё происходит, когда она, Капи, уже выросла. Корабль «Лебедь», на стёклах которого тусклый отблеск холодного и печального света, плывёт по тёмной глади реки. По берегам буйно цветёт мирабилис. У Капи в палисаднике мирабилис так разросся, что мама не знала, куда его девать. В вечернем сумраке виднеются красные, белые, розовые цветы. И ещё там стоит отец Реми с серым, землистым лицом и провожает взглядом корабль. Голый маленький мальчик, как собачонка, носится в цветах мирабилиса.

Вдруг зачесалась попка. Сначала в одном месте, потом зуд стал распространяться вокруг. Внутри там тоже чесалось и зудело. И живот зудел. И в паху всё чесалось. Капи во сне всё время вертелся, пока наконец не проснулся. Зуд по всему телу стал ещё нестерпимей. Капи приподнялся и стал скрести обеими руками, залезая, куда только мог дотянуться. Сначала он подумал, что заразился паршой от собаки, потом обратил внимание на блох.

— Что, Капи, и у тебя тоже? — послышался голос Реми. Чиркнула о коробок спичка, вспыхнул яркий огонёк. Реми сидел с гримасой на лице, держа в одной руке спичку, а другой чесал спину и поясницу.

— Плохо дело. И температура у меня, видно, поднялась — голова вся горит. И живот болит. Совсем дрянь дело!

Едва Реми успел всё сказать, как спичка погасла, и он исчез где-то во мраке.

— И лекарство не помогает? — тихонько спросил Капи, ожесточённо расчёсывая зад.

— Да, такая хреновина… Не простуда это… Эх, погано! А у тебя, кроме блох, ничего больше не заметно?

— Ой, так чешется! Просто умираю!

— Ну, от блох не умрёшь.

Реми запнулся и немного помолчал. Он глубоко вдохнул и резко выдохнул воздух, потом наклонился к Капи и прошептал ему на ухо:

— Сейчас ещё ничего, а вот если я двигаться не смогу, ты меня брось и иди в полицию. Про меня там не говори. Скажешь, что потерялся, мол, — по ошибке из Токио сюда приехал. Заблудился, в общем. Они тебя доставят домой — и всё. Вроде, ты болеть всерьёз не собираешься, так что про холеру тоже помалкивай.

— А ты как же, Реми? — упавшим голосом спросил Капи.

— Я-то? Ну, если я так скопычусь тут, меня, наверное, должны в больницу отвезти. Как папашу моего тогда… Всё равно лучше, чтобы тебя рядом не было. Ты ведь жить останешься…

— Нет, я так не хочу! — расплакался Капи, уцепившись в темноте за левую руку Реми. — Не могу я тебя одного оставить умирать! Я тебя не брошу! Ни за что!

Реми правой рукой обнял Капи за плечи и, сам чуть не плача, стал шептать. Он и сам не мог понять, то ли ему было так жаль себя, то ли на него так подействовали слова Капи, то ли просто в слёзные каналы что-то попало…

— Это ещё неясно, умру я или нет… Я и сам, Капи, не хочу с тобой расставаться. Но ведь…

— Нет, мы всё время будем вместе! И домой ко мне поедем вместе. Мама удивится, конечно, но она всё поймёт. Тон-тяна ведь нету — в доме пусто…

На душе у Реми потеплело, на глаза навернулись слёзы. К счастью, в темноте лица было не рассмотреть.

— Спасибо, я очень рад, что от тебя это слышу, Капи, но, знаешь, в мире всё не так просто устроено. Сколько мы с тобой ни придумываем, а люди нас всё равно никогда за настоящих братьев не признают. И мама твоя живёт среди этих людей, поэтому такого, как я, она и на порог не пустит. В «человечьем логове» всё ведь так зашорено, всё формально… Есть, конечно, исключения вроде той бедной крестьянки, что вырастила Реми. Только и она не смогла остановить своего мужа, когда тот, по бедности, решил продать Реми бродячему комедианту. Я всё думаю, а что было бы, если б Реми был их родным сыном? То есть нищета, конечно, там была главной причиной всего… А вот мама его была очень богатая, но при таком богатстве ей даже в голову не пришло усыновить побольше сирот и их воспитывать. Она только повсюду искала своего родного сыночка Реми. В «человеческом логове» принимают только родного сына или в крайнем случае ребёнка близких родственников. Наверное, если это правило не соблюдать, весь человеческий мир, полетит кувырком.

Яростно почёсываясь то тут, то там, Реми по возможности хладнокровно и спокойно излагал Капи свои взгляды. В мире очень много трогательных историй, только в действительности всё выходит по-другому. Уж кто-кто, а Реми, выросший на кладбище, в этом разбирался. И теперь, когда жизнь его, возможно, висит на волоске, именно теперь, в этот момент между жизнью и смертью, он хотел поведать суровую правду жизни милому наивному пёсику Капи, который совсем не знает жизни.

— А если мы поженимся? Тогда ведь можно, да? Я же всё-таки девочка и могу собраться замуж! — возразил Капи, тоже не переставая почёсываться.

— Нет, ничего не получится. Ты же ещё двенадцатилетний малыш, — смутился Реми, покраснев при этом.

В темноте Капи не заметила его замешательства.

— А если сказать маме, что мы уже поженились и больше расставаться не желаем?!

— Да ты знаешь вообще, что такое «пожениться»? — спросил Реми суровым тоном, чтобы положить конец фантазиям Капи.

— Ну, жить вместе, есть вместе, в ванной мыться вместе. А потом дети родятся, — неуверенно ответила Капи.

Реми тоже сконфузился и, с трудом подбирая нужные слова, стал объяснять:

— Чтобы пожениться, ты, Капи, прежде всего должна подрасти. И в голове должно мозгов прибавиться, и в теле… в общем, пока кое-чего не хватает. Первый признак, что становишься взрослой, — это когда начинаются месячные. Но у тебя ведь пока до этого дело не дошло?

— Что-то нам такое в начальной школе объясняли, в пятом классе… Но у меня уже грудь немножко припухла.

Реми, ещё больше смутившись, сглотнул слюну.

— Вот дурёха! Это ещё никакой не признак! Но через некоторое время у тебя это самое начнётся. Но только и после этого ещё рано. Надо по крайней мере хоть до моего возраста дорасти. Пока не дорастёшь, тебя никто всерьёз принимать не будет. А то ведь и меня в полицию потянут за такие нехорошие дела.

— Почему это? — со вздохом спросила Капи.

— Ты же пока ребёнок и находишься на попечении у своей мамы. Раз у тебя есть родитель, то есть мама, ты сама ничего решать не можешь. Я же говорю, в «человечьем логове» всё на формальностях.

— Но ведь ты, Реми, не собираешься со мной ничего плохого сделать, а?

На этот раз Реми побледнел. На мгновенье он ужасно рассердился на Капи и крепко стиснул зубы от досады. Но, памятуя, что это, возможно, их последний разговор перед разлукой, он всё же превозмог себя и сказал:

— Я, конечно, приютский и вырос на кладбище, но всё же я не обезьяна. Поэтому больше таких дурацких и мерзких вопросов не задавай. Жаль, что ты простых вещей не понимаешь… Ну ладно… Может быть, когда-нибудь, только ещё очень нескоро, мы и поженимся. Ну а пока думать надо только о том, что сейчас происходит. И надо думать всерьёз. Вот мы с тобой сейчас кто? — Реми и Капи. И это здорово! Понятно?

Капи утвердительно кивнула, давая понять, что ей всё ясно.

— Если я сейчас умру как Реми, рядом с тобой, мне больше ничего и не надо. А если не умру… Всё равно нам придётся расстаться. Но через пять лет мы сможем пожениться, и тогда я смогу жить у тебя в доме. Хотя чего сейчас загадывать… Через пять лет ты уже будешь не Капи, а взрослая девушка.

Реми умолк, а Капи, подумав немного, продолжала:

— Ты извини за такой разговор… Знаешь, очень много лапают… Ты-то мужчина… Но ты, наверное, и не знаешь, как это всё неприятно… Когда к тебе прижимаются такой большой разбухшей пиписькой… Противно так… И страшно. А у тебя, Реми, пиписька не встанет?

У Реми от таких слов перехватило дыхание и сжалось сердце, а «пиписька» почему-то вдруг стала расти. Сделав глубокий вдох, он невозмутимым тоном осведомился:

— Ты что, в самом деле ничего не знаешь? Потому и спрашиваешь? Это же такое естественное явление в природе… Без него тоже нельзя… Это нужно для продолжения рода. Вот ты, Капи, к примеру, иногда пукаешь, так? Это к продолжению рода отношения не имеет. Так и у мужчин пиписька вроде иногда пукает… Но тебе пока про такое и знать не нужно! Ни к чему тебе это знать!

— … Да, и Тон-тян свою пипиську всё время теребил… И лапают везде… И какие-то мужчины девушек убивают… Наверное, так тоже нельзя говорить, что я об этом и слышать не хочу… Если ты, Реми, хочешь мою грудь потрогать, пожалуйста, трогай. У тебя, наверное, от этого пиписька вырастет? Я тут подумала, что надо бы узнать побольше… Хотя лучше всё-таки ничего такого не делать. У меня и грудь-то ещё только чуть припухла — будто овод укусил. Наверное, скоро опять опадёт. Я бы согласилась вообще остаться мальчиком, как сейчас. Только ты, Реми, тогда будешь со мной?

Капи опять стала чесаться, скребя живот и подмышки.

— Ты, Капи, пока не женщина и не мужчина — просто малыш. Ну вот, сейчас, пока ты ребёнок, надо эту пору ценить, дорожить своим детством. И ты сама, и я — мы оба должны им дорожить… Только мне надо выйти… Кажется, опять понос начинается. И тошнит что-то. Ладно, далеко-то я не пойду, — сказал Реми и с кряхтением поднялся.

— Я тоже пойду.

— Нет, ты меня подожди здесь.

Но Капи всё равно пошла за ним следом. Ей, наверное, было страшно оставаться одной. К тому же из-за подозрения на холеру она, наверное, опасается, что ему станет совсем плохо, если оставить его одного. Наверное, не хотела упускать его из виду. Сознание, что Капи рядом, грело душу Реми, но справлять в её присутствии большую нужду ему было неловко.

На улице уже светало понемногу, но голые лампочки фонарей ещё горели над площадью. Было зябко. По улице, идущей в город от противоположной стороны площади, проезжали большие грузовики. Плавно катили велосипеды. По тротуару вдоль площади шло несколько женщин с большими узлами за спиной. Чёрная кошка лениво переходила площадь прямо посередине по направлению к вокзалу. Реми пошёл вправо вдоль кирпичной стены, свернул за большой штабель бетонных труб и попросил Капи:

— Ты подожди на той стороне.

Подождав, пока фигурка Капи скроется из виду, Реми снял штаны и присел на корточки. Казалось, в живот ему вонзилось несколько игл — такая острая была боль. В глазах у него помутнело, заболела голова. Всё тело нестерпимо чесалось. Подсохшие было ссадины на ладонях снова намокли и саднили. Он посидел некоторое время на корточках со спущенными штанами, как вдруг из него хлынула горячая поносная струя. Реми застонал. Задний проход у него от поноса и жара был весь в трещинах. Узел с вещами он с собой не взял, так что бумаги для подтирки не было. Он пошарил в карманах, но ничего похожего на бумагу не обнаружил. Делать было нечего, пришлось натянуть штаны прямо так, не подтираясь. Потом стал внимательно исследовать поносную жижу. По объёму её было совсем немного — всё, что оставалось в кишках. Жёлтая моча окрасила беловатый гравий, но крови было не видно.

Откуда ни возьмись показалась собака — та самая шелудивая шавка, что увязалась за ними вчера. Не обращая внимания на Реми, собака стала обнюхивать лужу, оставшуюся на гравии. Хотя ничего аппетитного в этом запахе не было, собака, помахивая хвостом, уже собралась полизать лужу, когда Реми со всех сил пнул её ногой. Прежде, чем собака успела удрать, он пнул её ещё раз, и ещё.

— Ты что! Пошла отсюда!

На крик прибежала Капи. Собака тем временем бросилась наутёк.

— Ты что собаку бьёшь?! Она хоть и грязная, но тебе ведь ничего плохого не сделала.

Реми, отдуваясь, хмуро взглянул на Капи.

— Так противно же! А ты кончай говорить как девчонка! Эта собака паршивая собралась лизать мои какашки. Если у меня холера, то и она холеру подхватит, так? Вот я её и отогнал.

Капи, приоткрыв рот, посмотрела на поносную лужицу.

— А разве собака может заболеть холерой?

— Я не знаю. Всё равно, это же мерзко!

— А я было подумала: оттого, что я всяких глупостей наговорила, ты решил на собаке злобу выместить. Ты же вон какой здоровенный, только сейчас от болезни ослаб немного… — с озабоченной гримасой сказал Капи.

Конечно, Капи, наверное, думает, что, если противник намного сильнее, любой его испугается — что человек, что зверь. Реми, чувствуя себя маленьким и немощным, ответил нарочно совсем слабым, усталым голосом.

— Ещё чего! Да меня сейчас только пальцем ткни — и повалюсь. Это на меня случайно нашло… Голова кружится. Здесь вообще-то неплохо. Давай, пожалуй, в трубу заберёмся и поспим. Туда возвращаться не будем — блох там слишком много.

— Ага! Правильно. Я принесу узлы, а ты меня здесь жди.

Капи резво помчался к тоннелю под эстакадой.

В штабеле в нижнем слое было три трубы, в среднем две и в верхнем одна. Трубы были примерно метр диаметром, так что внутри вполне можно было улечься вдвоём, прижавшись друг к другу. От собственной тяжести штабель точно развалиться не мог. Реми полез наверх и заполз в верхнюю трубу. Там было полно паутины, сыпались какие-то мелкие камешки. Он высунулся из трубы и крикнул Капи, который шёл от эстакады:

— Эй, Капи! Я здесь! Отсюда такой вид!..

Капи рассмеялся и неловко полез на верхотуру с двумя узелками в руках. Дорогие кожаные туфли тут были помехой — в них лазить было неудобно. «И как только он в таких туфлях поднимался по верёвочной лестнице на холерный пароход?» — подумал Реми. Сейчас туфли у Капи были в песке и грязи. Выглядели совсем старыми и ветхими. Забравшись наконец в трубу, Капи тоже высунул голову наружу и оглядел привокзальную площадь.

— Здорово! Тут так далеко видно! Надо было сразу сюда идти спать.

— Так вчера вечером было же совсем темно — ничего не видно было…

— Только вот что с блохами делать? Надо раздеться и блох перебить, а то они нам покоя не дадут. Их полно ещё на нас осталось.

Реми криво ухмыльнулся и проворчал:

— Да, если так их оставить, все блохи на тебя переберутся. Ты небось повкуснее для них будешь, чем я.

— Там собаки собираются, — сказал Капи.

На пустынной рассветной площади в левой её части собралась свора примерно из десятка собак. Была ли среди тех собак давешняя шелудивая шавка или нет, со штабеля труб разглядеть они не могли. Там был большой чёрный пёс, маленькая коричневая собачонка, тощая пятнистая собачонка… Все собаки, большие и маленькие, разных видов и размеров, бродили по площади, низко опустив головы в поисках поживы. Реми нахмурился, вспомнив бродячих собак в Курихаме. И почему только, куда они ни приедут, везде такое множество брошенных собак вокруг вертится? Может, потому что он назвал Капи собачьей кличкой?

Появились четверо школьников с рюкзаками и прошли к вокзалу по правой стороне площади, подальше от собачьей своры. Наверное, решили прийти пораньше, чтобы успеть на первую электричку. Из-за полуразрушенного здания вышла женщина с ребёнком, которого она вела за руку. Женщина была в рабочих шароварах. В руках у неё был тяжёлая с виду сумка. Ребёнку было лет пять, и на нём были грязные широченные штаны, слегка волочащиеся по земле, как у Капи. Со стороны вокзала прозвучал паровозный гудок. Его продолжением послужил собачий вой. Одна собака завыла — и все остальные тотчас подхватили. Школьники остановились. Женщина с ребёнком тоже замерла на месте. Большой чёрный пёс направился в сторону школьников. Остальные собаки тоже пришли в движение и последовали за ним. Шли они осторожно, низко опустив головы. Тем не менее собаки всё убыстряли шаг, и наконец чёрный пёс приготовился кинуться на одного из мальчиков. Школьники заорали и бросились наутёк. Женщина, подхватив ребёнка на руки, тоже побежала прочь. Однако собаки, не обращая внимания на женщину, всей сворой ринулись за школьниками. Их оскаленные, с текущими слюнями морды быстро приближались к мальчикам.

— Помогите! Бешеные собаки! Помогите! — истошно вопила женщина пронзительным голосом.

— Какой ужас! Надо что-то делать! — выдохнул Капи и, спрыгнув со штабеля труб, стал искать камни, чтобы запустить в собак.

Реми тоже, хоть и с запозданием, вылез из трубы, но камни искать не стал, а вместо этого устремился к собакам. Холерные страдания приходилось пока отложить. Чёрный пёс уже ухватил одного школьника за штаны, и тот с криком отчаяния рухнул на землю. Остальных троих тоже окружили собаки, и отступать им было некуда. Капи, набрав в карманы камней покрупнее, помчался за Реми. Женщина с ребёнком продолжала истошно голосить, но никто не спешил на помощь. Собачья свора окружила трёх школьников плотным кольцом. Собаки уже бросались в атаку и кусали их за ноги. Трое мальчишек с плачем отмахивались руками и ногами.

Реми подскочил сначала к чёрному псу и дал ему сильного пинка в брюхо. После второго пинка пёс разжал зубы и отпустил ногу школьника. Он повернулся к Реми и угрожающе рявкнул. Из пасти текла белая пена, глаза налились кровью. Без сомнения, это была настоящая бешеная собака. Реми сдёрнул с себя джемпер и, размахивая им, стал понемногу отступать, иногда делая выпад в сторону чёрного пса. Запыхавшийся от бега Капи принялся швырять в свору камни, — в тех псов, что нападали на троих школьников, но попал всего раз в голову пятнистой собаки. Лучше бы ему было промахнуться. Пятнистая тварь повернулась к Капи, оскалила пасть, всю в белой пене, и свирепо зарычала. Повинуясь этому зову, остальные собаки оставили в покое школьников и всем скопом, включая и чёрного пса, стали надвигаться на Капи.

— Бежим! — крикнул Реми. — Обратно, к трубам!

Он ухватил Капи за руку, и они вместе со всех ног понеслись назад, в укрытие. До труб было метров пятьдесят. Их можно пробежать за девять секунд. Шанс на спасение у них был. К холере не хватало ещё только укуса бешеной собаки. К тому же этих собак так много, что с ними не справиться — вмиг разорвут и сожрут. Вон, даже Акела после схватки с рыжими псам изнемог и умер. Реми на бегу споткнулся, больно ударил обо что-то колено и ткнулся руками в землю. В то же мгновенье несколько псов вцепились в него, ухватив за штаны и за рукав рубашки. Капи издал пронзительный рыдающий вопль. Отмахиваясь от собак джемпером, Реми сердито крикнул:

— Чего орёшь?! Беги скорее! Я их отвлеку и тоже как-нибудь выкарабкаюсь!

Тут собачьи зубы вонзились Реми в запястье и в икру Он почувствовал, что всё его тело будто обожгло, и затрясся не столько от боли, сколько от ярости: «Ах, чёрт! Это что же?! Меня собаки сожрут?! Хоть бы та шелудивая тварь, которая вчера за нами увязалась, помогла, что ли! Может, она затаила злобу, что я её пнул, и теперь привела своих свести со мной счёты?» Острая боль пронзила щиколотку. Два пса победно ухватил Реми за ногу и стали грызть. Он упал, продолжая отбиваться от собак руками и ногами. Собаки кусали за руки, и тянули, и грызли его за ноги. От страшной боли он закричал. Кровь текла по телу, слёзы заливали лицо. К запаху крови примешивался собачий дух. Эти твари, видно, гниют заживо. От моей крови гнилью не пахнет. Надо же! Думал, что умру от холеры, а приходится погибать такой паскудной смертью. Вон, всё тело уже в крови. Много вытекло крови. Вон, как кровь дымится… И тело, и вонючие собачьи морды — все красны от моей бесценной крови. Они хотят меня всего сожрать, с косточками. Надо бежать! Я сейчас уже не Акела — я стал обычным человеком. И теперь эти псы пожирают мою плоть. Ох, лучше уж было умереть от холеры. Какой-то пёс укусил его в щёку. Другой оторвал кусок от живота. Ветер дохнул во внутренности. Температура тела стала падать. Он вспомнил запах крови, который был знаком ему с детства, с кладбища. Это был тот самый запах. Тогда тоже крови вокруг было так много, что он даже удивился. Кровь, вытекшая из трёх тел, образовала на земле большую лужу. Одна треть этой крови принадлежала отцу Капи. Запах крови отца Капи был в начале моей жизни, и с тем же запахом моей собственной крови жизнь моя кончается. Это уж слишком! Неужели я родился и жил только для того, чтобы меня сожрали собаки?! Выходит, жизнь моя оказалась ещё более жалкой, чем у отца. Как же так получилось?!

В ушах у него вдруг зазвучал — словно луч пронизал тьму — совсем другой вой, заглушивший лай и вой гнусной собачьей своры. Тоскливая чистая мелодия, напоминающая волчью «Песню смерти», возносилась к небесам. Он оглянулся, чтобы увидеть, откуда доносится вой, и мутнеющим взором увидел, что Капи, стоящий на штабеле труб, превратился в белого пса и теперь, задрав к небу морду, вёл свою печальную песнь. Ага! Значит, Капи в порядке! И сейчас Капи провожает меня в последний путь — меня, чья жизнь начиналась с запаха крови его отца! Что ж, всё сходится… Но по крайней мере я умираю не в одиночестве. У меня есть Капи. Реми улыбнулся. От клича Капи боль перестала терзать его.

— Мы с тобой одной крови, ты и я! Мы с тобой одной крови, ты и я!

Клич Капи звучал у него в ушах и тогда, когда собаки окровавленными зубами отгрызли ему уши и нос. Они перегрызли ему горло, обглодали ноги. Реми уходил из жизни, а Капи, стоя на трубах, всё вела с неослабевающей силой свою прекрасную тоскливую песнь, обращённую к небесам:

— Мы с тобой одной крови, ты и я!

20 февраля 1947 г.

Двадцатидвухлетняя девушка загрызена бродячими собаками?

Вчера, 19.02, в начале десятого утра Рютаро Ёсикава, проживающий в токийском районе Сэтагая, в квартане Карасуяма-накамати, обнаружил на пустыре тело субтильной девушки лет двадцати, загрызенной собаками, о чём и сообщил в полицейский участок Сэйдзё.

По словам господина Ёсикава, накануне, вечером 18 февраля, сразу же после землетрясения, примерно в половине одиннадцатого он несколько раз слышал неподалёку собачий лай, а также крики о помощи. Кричала женщина. Он уже видел перед тем трёх больших бродячих собак, ютившихся на пустыре за сараем. По его утверждению, бродячие собаки давно облюбовали пустырь для жилья, и, очевидно, сворой напали на девушку, когда та проходила мимо.

Безуспешный отлов бродячих собак?

По поручению уполномоченного Управления полиции по профилактике эпидемических заболеваний четыре группы спецработников в течение ряда дней проводили отлов бродячих собак по районам. Если в декабре прошлого года было поймано 55 животных, то в январе текущего года результат составил 78 штук, а в феврале на 19-е число — только 30. Операция проводится обычно на обширной территории посменно полицейскими, которые постоянно меняются в течение дня, что делает их работу малоэффективной.

3 июля 1947 г.

Бродячие собаки убивают детей.

Пострадавшие в Йокосуке

«Из Йокосуки»

Первого июля около пяти часов вечера Хироси, старший сын г-на Сиро Гото, проживающего по адресу Йокосука, квартал Сурэми, 503, гулял с пятью друзьями на холме за домом, где на него напала свора из семи бродячих собак. Хироси был загрызен насмерть, и всё его тело обглодано. Пятеро других мальчиков в ужасе бросились бежать, но собаки преследовали их до самого подножья холма, где напали на семилетнюю третью дочку жителя того же квартала (дом № 519) г-на Исаму Кудо по имени Хидэко, которая получила несколько лёгких укусов в области живота.

Кроме того, в пять часов утра 1 июля старшая дочь г-жи Айко Хосака, проживающей в квартале Хэми, дом 1062, Ёко (23 года) была укушена за правую ногу, и на лечение раны потребуется неделя. Утром 2 июля была атакована собаками Сатоко (3 года), старшая дочь г-на Сигэтаро Оно, проживающего в квартале Ирияма, дом 235. У девочки обнаружены сильные укусы правого плеча и спины. Состояние тяжёлое, и на лечение потребуется не менее месяца.

Поскольку имеются и другие пострадавшие, полицейское управление Йокосуки при поддержке местного Союза молодёжи начало радикальную кампанию по отлову бродячих собак.

9. Что за чудище?

Капи проснулась от громкого и протяжного голоса, объявлявшего по радио название станции: «Та-а-карадзука-а! Та-а-карадзука-а!» Она уже хотела было сказать: «Мам! Слышишь, уже Такарадзука!», но, обернувшись, увидела сидящего рядом Реми и поняла, что их совместное путешествие всё ещё продолжается. Рот у Реми был открыт, лицо заросло щетиной, и весь он был сейчас похож на енота, забывшегося глубоким сном. Вспомнив о его болезни, Капи потрогала у Реми лоб. Температура как будто бы понизилась. Если так, возможно, у него и не холера… Капи внимательно осмотрела лицо Реми, уши, руки, штаны, но нигде не нашла следов собачьих укусов или крови. Она ощупала своё лицо — никаких ран не было! И одежда нигде не порвана! Зуд от блошиных укусов тоже прошёл. Она совсем успокоилась и сладко потянулась. В животе заурчало. Тут ей что-то пришло в голову, она полезла в свой узелок и вытащила одну картофелину из тех, что выменяла вчера. Она разломила большой клубень на две части и принялась за свою половину Холодная картошка была невкусная, пресная. Хорошо бы сейчас горяченькой варёной картошки с маслом! Капи не удержалась и вздохнула. А ещё вкусное блюдо — рис с яйцом. И кукурузы неплохо бы погрызть. Она огляделась по сторонам. Этот поезд тоже был полон, люди стояли в проходе. Ей вдруг показалось, что где-то там, в проходе, мелькнули фигуры мамы и братца Тон-тяна.

Она подумала, что такого, конечно, быть не может — уж больно странное было видение. Она даже не имела представления, что это за поезд и куда они, собственно, едут. Название театра Такарадзука она как-то слышала в песне «Когда цветут фиалки», но почему они сейчас оказались в поезде на этой далёкой станции, уразуметь не могла. Помнится, тетрадка с фиалками на обложке прилагалась к журналу для девочек. Мама его просматривала и стала напевать: «Когда-а цвету-ут фиалки…» Капи тогда впервые и услышала эту песню. Поглядывая в окно, она стала мурлыкать про себя «Когда цветут фиалки». Слов она всё равно не знала и могла только тихонько напевать мелодию. За окном вдруг появились горы. Зелёная листва деревьев поблёскивала дождевыми каплями, в траве повсюду цвели жёлтые и синие цветы. Можно было не ехать на север — цветов и здесь было предостаточно. Раздался паровозный гудок. Пассажиры вдруг бросились закрывать окна. Не успела Капи сообразить, из-за чего такая суета, как поезд въехал в тоннель. Доев картошку, Капи опять закрыла глаза. Вагон мягко покачивался на ходу, стук колёс убаюкивал. Повсюду вокруг Капи цвели фиалки, и ещё гиацинты, и жёлтые лилии, и розовые лилии, и глициния, и ирисы. От них исходил такой сильный аромат, что голова кружилась. И розы там цвели, и камелии, и кусты османтуса, и гардения. Запахи цветов совсем заглушили запах крови, но из-под корней цветов угрожающе пялили глаза мертвецы.

Реми очнулся от тяжёлого сна, когда по вагону пошёл контролёр. Он достал из нагрудного кармана два билета и доплатил за себя и за Капи.

— Фукутияма — следующая, — сказал контролёр, возвращая билеты.

Реми взглянул на билет. Там и впрямь значилось «до Фукутиямы». Неужто он всё делал во сне, если даже не помнит, как покупал эти билеты? Он совершенно не представлял, где вообще находится такая станция, Фукутияма. Реми широко зевнул и потёр руками лицо, которое, как ему казалось, опухло. Он сам удивился, как сильно оброс щетиной, и задумчиво повёл головой из стороны в сторону: ведь вроде бы уже должен был умереть от холеры или его должна была сожрать свора бродячих собак… Слава богу, как будто бы всё кончилось благополучно… Поняв, что действительно жив, он почувствовал, что проголодался. Реми достал из нагрудного кармана часики Капи. Они показывали половину второго. Поскольку за окном было светло, это могло означать только половину второго пополудни. Неплохо он поспал!

— Мы выходим в Фукутияме? — прозвучал рядом голосок Капи, и сердце Реми дрогнуло.

— Что, проснулся? Да, можно и выйти, пожалуй.

— Дождь идёт. Хотя и не сильный.

Реми посмотрел в окно. Действительно, моросил редкий, почти не видный глазу дождь, поливая деревья и крыши домов. «Далековато забрались!» — подумал Реми и тяжело вздохнул. В Токио дождь льёт совсем по-другому…

Поезд стал замедлять ход, прозвучал гудок. Реми и Капи встали, пошли к тамбуру, проталкиваясь сквозь толпу в проходе. В Фукутияме, похоже, многие выходили. Как и везде, здесь было немало пассажиров с громоздким багажом. Народ был в основном одет в рабочие шаровары или старую солдатскую форму. Всё устало тащили тяжёлые рюкзаки и алюминиевые фляги с водой. Реми и Капи уже привыкли и таким пассажирам не удивлялись. Они сами уже были дряхлые с головы до ног, как настоящие беспризорники, так что в этой толпе чувствовали себя вполне нормально — несчастные, убогие, с запавшими глазами.

Поезд вздрогнул и остановился. Их подхватила масса расталкивающих друг друга, злобно бранящихся пассажиров и выбросила на перрон. «Как далеко ни заберись, а обезьяны всё-таки остаются обезьянами, никуда от них не денешься», — подумал Реми, оглядываясь вокруг, и прищёлкнул языком. Да, если посмотреть, что творится, то, пожалуй, куда ты только ни отправься на земле — хоть в настоящую Сибирь, хоть в Аргентину, хоть на мыс Доброй Надежды, — везде будет засилье мерзко вопящих обезьян. Вдруг он почувствовал зуд по всему телу и вспомнил про блох.

— А у тебя ничего не чешется? — спросил он Капи, расчёсывая грудь и живот.

— Не знаю… Вроде чешется.

— Было бы здорово, если бы наши блохи в поезде ещё на кого-нибудь перебрались… Но пара-тройка ещё, наверное, остались. Ты, когда в уборную пойдёшь, поищи хорошенько.

Капи засмеялся и кивнул. Это, наверное, звучало как шутка.

Они поднялись по лестнице и направились к выходу. Прибыв на какую-нибудь станцию, первым делом надо было зайти в уборную. У них уже выработался такой обычай. Они как-то непроизвольно пришли к выводу, что нет другого такого места, где бы они могли так отдохнуть и расслабиться — только в станционной уборной.

— Как там твоя болезнь? — спросил Капи, когда они подошли к уборной.

Там уже выстроилась целая очередь на вход. Реми и Капи решили не пристраиваться к очереди и стали немного в стороне, чтобы дождаться, когда волна пассажиров схлынет. Торопиться им было некуда.

— Да вроде, немного лучше стало. Может, лекарство наконец подействовало, — немного стесняясь, вяло ответил Реми.

Ему было даже слегка жаль, что стало получше. Ведь если это действительно холера, то лучше уж точно не станет, а так — непонятно что… Как-то достойней сказать, что у тебя холера. И Капи тоже больше будет переживать и сочувствовать… Теперь он жалел о том своём драматическом монологе, с которым вчера обратился к Капи. Однако и умирать от холеры ему вовсе не хотелось, да и врать Капи он не собирался.

— Но всё-таки пока надо здоровье поберечь и соблюдать осторожность. Дождь идёт — значит, на улицу выходить нельзя, — рассудительно заметил Капи.

— Ага… Только надо что-нибудь пожрать.

— Давай здесь, на станции, купим бэнто. Можно ведь поесть в зале ожидания — ничего особенного.

Реми кивнул. «С этим бойким малышом не соскучишься!» — проворчал он про себя.

— А тебе-то нормально? Хватит этого?

— Ну, сейчас не до роскоши… Потом, если случай представится, хорошо бы где-нибудь поесть мясную похлёбку и риса с яйцом. Только надо сначала посмотреть, сколько это стоит. А то, если будем так тратить, твои деньги скоро кончатся. А давай, как те, настоящие Реми и Капи, станем бродячими актёрами и будем зарабатывать себе на жизнь! Тогда можно будет накопить денег на похлёбку и рис с яйцом. И ещё можно будет купить постельные принадлежности, и одежду, чтоб переодеться, и ещё радиоприёмник. И тогда можно будет в Токио не возвращаться. И можно всё время быть вместе.

Лицо Капи заметно оживилось, щёки налились румянцем.

— Да ты что! Понимаешь, что говоришь?! Во-первых, как мы потащим такое количество скарба? И потом, ты что умеешь делать? В смысле представлять? — не сдержался от резкой отповеди Реми.

Деньжата у него ещё оставались, но, если так дальше путешествовать, они, конечно, скоро кончатся, и тогда, действительно, если они с Капи ни за что не хотят возвращаться в Токио, придётся в каком-нибудь городке искать работу. Как оно всё будет, неясно. Есть о чём беспокоиться. Но он и раньше всегда придерживался мнения, что лучше положиться на авось — и будь что будет. Вот и сейчас надо так поступить. Не зря же есть поговорки вроде: «Завтра подует завтрашний ветер» или «Завтрашнего ясного неба сегодня не видать». Так и у них сейчас… В любом случае в Токио им возвращаться, похоже, нельзя.

— Ну я, конечно, представлять ничего не умею, только есть горазд… Но могу спеть что-нибудь.

— Нет, твои псалмы не пойдут…

— А что? Вон, Армия спасения на псалмах деньги получает!

— Так при чём тут бродячие актёры? Они же занимаются всякой общественной благотворительностью. И детские песенки не годятся. Н-да-а… Ну я, допустим, тоже могу что-нибудь рассказать. Только это всё, в основном, для маленьких рассказы. Тоже не пойдёт.

Увлёкшись идеей, Реми стал про себя прокручивать разные варианты, как стать бродячими актёрами. Капи с невинной улыбкой предложил:

— А если театр бумажных кукол?

— Настоящий театр бумажных кукол — для детей, так что деньги только с детей и можно брать. Много не заработаешь. Ну, нарисуем мы этих кукол, будем показывать представление, а ребятня соберётся и будет так смотреть, бесплатно… Нет, не пойдёт!

— Ну давай попробуем! Сыграем, как в книжке «Без семьи». Я буду умной обезьянкой, а ты глупым слугой.

Порепетируем немножко, и можно будет показывать. Деньги будем получать!

Немного подумав, Реми сказал:

— Но ты же не обезьяна, а самый что ни на есть настоящий человек! Ничего путного у тебя в таком представлении не получится. Лучше уж ты научись собачьим трюкам и с ними выступай — вроде как подражай собаке. Это точно пойдёт! Нацепим тебе ошейник и поводок. Пи-пи будешь делать по-собачьи, по команде сидеть, время определять — то есть лаять, когда я спрошу. Да, может, такое и пойдёт… А в конце возьмёшь в зубы плошку и будешь обходить зрителей, собирать деньги. Я, конечно, буду хозяином — таким строгим и глупым…

— А почему всё-таки нельзя? — поджав губы, снова завёл Капи. — Я бы мог здорово сыграть обезьянку.

— Вот заладил! Глупости всё это! Всё равно сейчас мы не решим, подумать надо хорошенько. Может, ещё какие-нибудь идеи появятся. В любом случае это будет наш парный номер.

Капи с улыбкой кивнул в ответ:

— Ага! Мы с тобой одной крови, ты и я! Вот и болезнь у тебя проходит! Всё путём! Порядок!

Тем временем очередь в уборную рассосалась. Реми бодро направился в мужское отделение. Он ожидал, что Капи, естественно, последует за ним, но Капи на сей раз собрался в женское отделение. Реми, забывшись, даже спросил:

— Ты что, туда идёшь?

— Да вчера случай был особый, а сегодня ты уже сам справишься.

— Ладно! — бросил Реми и зашёл в уборную.

Ему самому было стыдно оттого, что без Капи он чувствовал себя как потерянный. Он зашёл в вонючую кабинку и приготовился оправиться. Но ничего не получилось. Затем Реми стянул штаны и стал тщательно исследовать трусы — не осталось ли в них блох. Ни одной блохи в трусах не было. Выйдя в умывальное отделение, он зачерпнул воды из-под крана, запил лекарство, потом умыл лицо и шею, наскоро побрился. Поскольку бриться он ещё как следует не умел, то порезался в нескольких местах. Сильный порез виднелся над верхней губой. Мягкую, редкую щетину сбривать было трудно, да к тому же ещё припухшие угри мешали. Он убедился, что угрей на щеках и на подбородке прибавилось. Потом почистил зубы после большого перерыва. Из треснувшего зеркала на него смотрело осунувшееся, нездоровое, бледное лицо. Вот уж, действительно, лицо человека, перенёсшего тяжёлую болезнь. Реми вздохнул и вышел из уборной. Капи как раз выходил из женского отделения. Капи, похоже, помыл голову. Бейсболку и пиджак он засунул в узелок и теперь ладошками обтирал мокрые волосы, стряхивая на пол капли. Как будто бы Капи тоже не нашёл блох. Что ж, значит, о блохах можно было больше не думать.

Пройдя через турникет, они сразу же стали выбирать, на какой поезд теперь сесть. Отсюда можно было ехать по линии Санин, по линии Маидзуру или по линии Обама. По линии Санин поезда шли в Киото, а в противоположном направлении — в Тоттори, к побережью Японского моря. В Киото ехать не хотелось — слишком уж известный город. В названии «Тоттори» им чудилась какая-то опасность. Там, кажется, песчаные дюны на берегу… Что-то в этом таилось тоскливое и страшное. Они решили ехать в сторону Маидзуру. Следующего поезда надо было ждать часа полтора. К тому же ехать надо было с пересадками. Пока что они купили билеты до станции «Маидзуру-Восточная».

Дождь продолжался — беспрерывно. Небо было ясное, но ливень почему-то всё хлестал и хлестал, не утихая. На станции они купили четыре коробки бэнто и чаю, уселись в зале ожидания и стали есть. Люди входили и выходили — вероятно, в основном пассажиры, ожидающие поезда линии Санин. Были люди в непромокаемых дождевых плащах, были и промокшие насквозь. Была там и девочка с большой марлевой маской на лице. Ещё там были солдат-инвалид на костылях, престарелая чета в длинных кимоно с подвёрнутым подолом, пожилые женщины с огромными узлами, которые они тащили, взвалив на спину.

Поскольку при закрытых окнах становилось душно, окна в зале ожидания были нараспашку. Иногда в помещение ветром задувало прозрачные блестящие дождевые капли. На скамейки у окна никто не садился. На скамейках у противоположной стены вплотную друг к другу сидело несколько мужчин и женщин. Реми и Капи сели недалеко от окна, так что мелкие капли иногда попадали на лицо и на руки.

За едой Капи всё думал о представлении, в котором он играет собаку Вот Реми его выводит в кожаном ошейнике, на железной цепочке вместо поводка. Идти надо будет на четвереньках — точнее, бежать. Рот открыт, язык высунут, дышит с придыханием. Ему командуют: «Сидеть!» — и Капи, всё так же, с вываленным языком, садится. Потом командуют: «Лежать!», «Служи!», «Передняя стойка!» Тут вдруг Капи фыркает, поворачивается к Реми спиной и идёт к зрителям. Реми сердится, размахивает плёткой и кричит на Капи. Но Капи как ни в чём не бывало обнюхивает ноги у зрителя, а потом — вот тебе и на! — задирает одну лапу и с удовольствием писает. Конечно, понарошку, не по-настоящему. При этом он по-собачьи повизгивает и сопит. Реми громко ругается: «Ну что за бесстыжая псина! Сколько собаку ни учи, всё равно собакой останется!» А Капи только виляет хвостом — собирается ещё какой-нибудь номер выкинуть. Потом возвращается к Реми и тявкает: «Гав! Гав!» — «Ну, хозяин, скорее за работу!» — «Что такое?! Что значит «скорее за работу»?! — таращит глаза Реми. — Ещё не хватало, чтобы меня собака учила! Куда ж тогда людям деваться?!» Но делать нечего — он лезет в карман… Одет Реми в такой костюм вроде старого голландского камзола с большим круглым гофрированным воротником, чёрный плащ, чёрная треуголка… Ну вот, он вынимает большие карманные часы и спрашивает Капи: «А который час?» Капи лает в ответ: «Гав, гав, гав — три часа», а потом ещё «Гав, гав — двадцать минут». Вообще-то ведь Капи — девочка, так что ничего трудного тут нет. Чтобы зрителям было интересней, Капи должен насколько возможно превратиться именно в пёсика и наоборот не слушаться команд, которые подаёт хозяин, то есть Реми. Например, когда будет угадывать время, вдруг возьмёт и уляжется спать. Как бы Реми ни сердился, как бы ни бранился, всё равно не встанет! Тут Реми рассвирепеет и начнёт хлестать Капи плёткой. То есть, чтобы по-настоящему хлестали плёткой, не хочется, — пусть только делает вид… А Капи эту плётку закусит зубами, отнимет и убежит прятаться среди зрителей. Потом сам снимет с себя ошейник, отцепит хвост и встанет на ноги — то есть превратится в человека. И тут уже Капи, размахивая плёткой и ругаясь, заставит бывшего хозяина, Реми, снять парадную одежду и наденет её на себя. А на Реми наденет ошейник и прицепит ему хвост. Он заскулит и станет бегать туда-сюда. А Капи ему так грозно: «Сидеть!», «Дай лапу!», «Служи!». Но из Реми пёс получился бестолковый, ничего у него не выходит. Здоровый такой, а ничего не может! Но по крайней мере пусть хоть станцует. Давайте, господа, посмотрим, сможет он станцевать под мою песню или нет. Если у него хорошо получится, давайте все поаплодируем! У собаки ведь тоже есть своя собачья гордость, так что, пожалуйста, смотрите представление! Потом Капи и Реми вместе кланяются, Капи делает глубокий вдох и чистым, безукоризненным сопрано выводит псалом: «Глориа ин эксэльсис дэо!»

Реми, покончив с первым бэнто, принялся за второй. Аппетита у него почти не было, и ел он скорее из чувства долга. Чем больше будешь есть, тем скорее окрепнешь, и проклятая хворь пройдёт. Он жевал второй бэнто и думал, что с ними будет дальше. Тревога грызла его в глубине души, как бикфордов шнур, от которого начинается большой фейерверк, тлела одна мысль. Если им и впрямь удастся стать бродячими актёрами и зарабатывать представлениями на жизнь, это будет, конечно, большое везенье. А если не получится, можно податься куда-нибудь на лесопильню, или в мусорщики, или на чёрный рынок наняться на подхват. Да только неизвестно, сколько ещё они смогут так вольготно шляться по стране. Газет они не читают, радио не слушают — ездят себе, убивают время. Это для них время ничего не значит, а для матери дни теперь тянутся ох как долго! Вряд ли она ждёт и ничего не делает. Любая мать на её месте заподозрила бы несчастный случай и заявила бы в полицию. Часто говорят, что, мол, японская полиция медлительна и неповоротлива, но в таких случаях она действует быстро. Расклеят по всей стране фотографии Капи и напишут: если вы заметили «злоумышленника», похитившего эту девочку, просьба немедленно сообщить в ближайший участок. Может, уже развесили повсюду такие плакаты, а по радио каждый день призывают граждан оказать содействие в розыске пропавшей девочки. Правда, выкупа он не требует — может, всё-таки это похищением не сочтут… Каждый год случаются похищения детей, и почти всех похищенных находят убитыми. Недавно как раз такую же двенадцатилетнюю девочку, как Капи, убил убежавший из дома подросток.

А тело ещё одной несчастной восьмилетней девочки нашли на пшеничном поле. Конечно, если негодяй и без выкупа, просто так убивает ребёнка, он заслуживает смерти — его на куски изрубить мало. Какой-то обезьяний выродок убил маленького мальчика и трёх девочек. В «холодной спальне» такие вещи случаются постоянно. Таких обезьяньих выродков, что похищают беспомощных малышей ради денег или убивают просто так, для удовольствия, надо отдавать на съедение удаву Каа. Хочется убраться как можно дальше из этой «холодной спальни». «Право на товарища — это право самого слабого и ничтожного»… Мир, который соблюдает эту статью Закона джунглей, существует, наверное, только в «Книге джунглей» и больше нигде. А в «холодной спальне» его, Реми, приравняют к обезьяньему выродку, похитителю детей.

Реми положил коробочки с бэнто на колени. Больше в него просто не влезет. В одной коробке оставалось ещё больше половины. Глядя на остатки пищи, Реми подумал, что нажрался с голодухи, считая, что болезнь от этого должна пройти, а ведь не учёл, что, если сразу так набить брюхо, понос может возобновиться… Да, дурака свалял…

Рядом Капи тоже сумел съесть не больше трети второго бэнто, оставив большую часть.

Реми вздохнул, шумно выдохнул через нос и шепнул Капи:

— Ты лишнего не ешь, не мучайся.

Капи кивнул, накрыл коробочку крышкой и сказал:

— Ладно, положу в узел, потом доедим.

— Это ещё зачем, такое крохоборство?! И не думай! Нам только пищевого отравления не хватало! Совсем уж кретинизм какой-то получится. Знаешь, какие там бактерии кишат?! — сердито возразил Реми, сам себя коря за несдержанность.

Очередной поезд отошёл от перрона, и на станции неожиданно стало тихо. Все пассажиры из зала ожидания куда-то исчезли. Однако очень скоро в зале опять было полно народу. Пассажиры валом валили на вход. Возможно, эти люди собирались сесть на тот самый поезд, который облюбовали для себя Реми и Капи. В дальнем конце зала сидел мужчина с грязными бинтами на голове и на руках, а рядом с ним старушка-сопровождающая. За дверями гомонила толпа школьников в форменных кителях и платьях-матросках — у них только что кончились уроки. Рядом с Реми и Капи сидела, опустив голову, молодая женщина с каким-то ящиком на коленях, завёрнутым в белое полотно. На один глаз у женщины была надвинута тёмная полоска. Возможно, она везла урну с прахом мужа… Капи молча протянула Реми свою коробочку с остатками бэнто. Тот смял все четыре коробочки и выбросил в бак для мусора. Попробовал закурить после такого долгого перерыва, но вкуса не почувствовал. Правда, и не затошнило.

— Реми, а как ты рассказывал малышам свои истории? Вот ты как-то сказал, что, когда детям плохо, они начинают мечтать, как бы встретиться с родной мамой, да? — спросил Капи, прижавшись сбоку к Реми.

— Ну, не обязательно… Вот ты представь, что те Реми и Капи из книжки в конце концов опять остались вдвоём. С семьёй цветочника, которая была к ним так добра, они вообще не встретились и отправились дальше странствовать. Вот они идут и идут много дней подряд и наконец прибывают в Индию. Там, значит, они встречаются с этим самым Ганди, и Реми становится его учеником. Они вместе с Ганди путешествуют по Индии. Реми, конечно, ездит на слоне. Ганди всех учит чему-то такому вроде Закона джунглей, и потому у него у самого ничегошеньки нет. Даже сандалий он не носит. Ходит в какой-то хламиде и питается только арахисом да бананами. А то и вообще от пищи отказывается… Здорово, а? Реми, значит, обучил слона разным трюкам, и они стали вместе с Ганди так путешествовать — как бродячие актёры — и на пропитание себе зарабатывать. А потом в один прекрасный день какой-то мужик, которому идеи Ганди не понравились, его убивает. Реми к тому времени уже стал совсем взрослым. И вот он становится вторым Ганди. Вот он, значит, берёт с собой слона и Капи и отправляется дальше странствовать в одиночестве — только уже как великий святой, который непременно останется в мировой истории… Вот такие примерно байки я малышне и рассказывал. Что, впечатляет?

— А разве Капи может столько прожить? Он же пёсик всё-таки, — как бы про себя пробормотал Капи, который изо всех сил пытался уследить за нитью повествования.

— Ну, Капи — собака особенная, он вообще бессмертный. Мне малыши тоже часто такой вопрос задавали и очень радовались, когда я так отвечал. Почему-то сиротам очень приятно думать, что где-то такая собачка действительно может быть.

— A-а… Значит, корабль «Лебедь» уже не появится?

— Почему? Потом, когда время придёт, появится. Он же за ними плыл всё время из одной речки в другую — и так до Индии доплыл. Чтобы, значит, там, у Ганди искать помощи. А то вон, младший брат Реми болеет, ему всё хуже становится. Вылечи его! И дороги он не знает… Помоги, пожалуйста! Подскажи, как найти старшего братца, Реми, которого ещё в младенчестве похитили! Тут Ганди им и говорит: вы, мол, жизнь, которая вам дарована, принимайте как она есть, добро всё ваше бросьте, а то печётесь всё больше о своём покое да удовольствии. Потом, значит, младший брат Реми умирает, а старший, то есть сам Реми, уходит в монахи. Мать Реми, та женщина, которая на «Лебеде» плавала, уже не надеется сына найти, тоже постригается и уходит в монашки. И вот она там, в Индии, каждый день в храме молится и кается.

— Ну я, конечно, фотографию Ганди где-то видел. Вот в зоопарке Уэно есть слониха — её Индира Ганди подарила. Так её и назвали — Индира… Не знаю, родственница она тому Ганди или нет… Ганди — он вроде Христа. Христос ведь тоже мёртвых воскрешал, одну рыбу в тысячу превращал, по воде ходил — а всё-таки его убили.

— Нет, Ганди же не святой или патриарх какой-нибудь, он же был мыслитель. Это совсем другое дело. Хотя вообще-то похож. Индира Ганди — она дочка премьер-министра Неру, что ли? Хотя ладно, это не важно. Я ж рассказываю историю про Реми и Капи!

Пока они беседовали, у Реми опять зачесалось всё тело. Капи тоже непроизвольно стал скрести плечи и бёдра. Реми не на шутку обеспокоился: ведь с блохами как будто бы уже было покончено… Конечно, святому вроде того, о котором он только что рассказывал, не пристало бояться блох, вшей и клопов. Он, конечно, на самом деле не второй Ганди, но, пожалуй, всё-таки пора привыкать к этим мелким неприятностям… При этой мысли он почувствовал прилив жизненных сил.

Тем временем начали запускать на перрон пассажиров, ожидающих поездов линий Маидзуру и Огама. Реми и Капи стали в очередь на контроль и прошли на платформу. Школьников заметно прибавилось. Поезд был местный, со всеми остановками: наверное, школьники всегда на нём возвращаются после уроков домой. Держась подальше от этой компании, Реми и Капи принялись внимательно изучать доску с плакатами туристической рекламы. «Ама-но хасидатэ» — «Лестница в небо». Это название им точно уже доводилось где-то слышать. Наверное, какое-то известное место… А вот какие-то совсем незнакомые названия: Микатагоко («Пять озёр на три стороны»), Кэхи-но Мацубара («Сосновый бор в Кэхи»), Вакаса Сотомо («Мшистая пещера в Вакаса»). Был ещё плакат, рекламирующий пароходный маршрут «Западный Маидзуру-Хоккайдо». Теплоход отправлялся из Вакамацу и шёл с заходом в Маидзуру и Фусики до Отару. От Маидзуру до Отару плыть надо было неделю. Название теплохода было «Ниигатамару». Каюта третьего класса стоила 224 иены. Была ещё реклама японских гостиниц-рёканов. Как будто бы и в Фукутияме была рёкан.

К платформе подошёл дизельный поезд. Реми и Капи решили в вагон не заходить и остались стоять в тамбуре. До Западного Маидзуру ехать было всего минут сорок. Реми ужасно захотелось сесть на пароход и поплыть из Маидзуру прямо до Отару — как на том рекламном плакате. Всего-то за какие-то 224 иены! Баснословно дёшево! Железнодорожный билет из Уэно до Фукусимы со студенческой скидкой стоил 280 иен. Может, они ошиблись, и на самом деле там было написано 2000 иен? Вообще-то, и две тысячи тоже можно было бы заплатить. Всего за 5000 иен вдвоём доехать до Хоккайдо без всяких хлопот с пересадками… Плыть себе спокойно и любоваться Японским морем… Японское море… Интересно, какое оно?.. Сердце Реми защемило от ожидания. Наверное, ревут высокие чёрные волны. Яростно дует ледяной ветер из Сибири. Разные моря есть на свете. В каком же тесном мирке он до сих пор жил! — горестно подумал Реми. Если это рейсовый пароход, на нём уж наверняка ничего такого ужасного, как на том холерном корабле, не произойдёт. Конечно, и еда там есть, и баня. Правда, если ехать до Отару, деньжат останется маловато, но ведь в том краю должно быть меньше мерзких обезьян, и к тому же, если они уже окажутся у моря, может быть, представится случай добраться до Сибири. А если попадёшь в Сибирь, то уж обратно в Японию не вернёшься… Реми и Капи станут русскими и будут себе дальше странствовать, как Ганди. Правда, Ганди ходил всё время босиком, а в Сибири холодно — босиком, наверное, не погуляешь… И со слоном там ничего не получится. Может, вместо слона там надо будет ехать в санях с собачьей упряжкой…

Дождь всё лил. За окном мелькали унылые картины природы. Дома все были как на подбор — большие, крытые блестящей от дождя чёрной черепицей. Вокруг домов в палисадниках качались стволы бамбука. В глаза била густая, сочная зелень. В Токио им настоящих бамбуковых зарослей видеть не приходилось.

— Смотри, сколько здесь бамбука растёт вокруг! — тихонько сказал Капи.

— Ага, только летом в бамбуковых зарослях водятся огромные комары — просто жуть! — шёпотом ответил Реми.

Зуд по всему телу не проходил. Может, если поехать в холодные края, блохи там сами подохнут?..

— Я варёные бамбуковые ростки терпеть не могу. Если честно, я очень привередливый: что-то из еды люблю, а что-то совсем не люблю. Например, моллюски-сидзими, моллюски-асари, креветки, каракатицу и кальмаров не ем. Тушёные бобы, бобовую пасту, подливку из тёртого ямса, редьку, корень лопушника, бананы тоже не люблю. И ставриду не люблю. Вообще рыбу недолюбливаю. Правда, солёную горбушу и вяленую каракатицу люблю. Но я постараюсь теперь не привередничать, ведь надо будет есть что дают.

— Ну, если тебе солёная горбуша нравится, то беспокоиться не о чем. Ты ведь и картошку, и карри-рис тоже любишь, так? Тогда всё нормально. Я, правда, не знаю, что русские едят, но уж, наверное, без солёной горбуши и картошки у них не обходится.

— Русские?

Вопрос Капи немного смутил Реми: рассказывать о планах переселения в Сибирь он пока не собирался.

— Это я так, к слову. А здешние, наверное, только корешки бамбука и лопают. Я тоже их не люблю. Ну, в любом случае, нам теперь особых разносолов есть не придётся, так что не беспокойся. Если тебя бэнто устраивает, то всё в порядке.

Опять всё тело стало чесаться. Реми поёжился.

— Блохи, видно, ещё остались. А у тебя как?

Капи беззаботно пожала плечами:

— Да ещё несколько штук есть, наверное.

— И не чешется?

— Да чешется… Но терпеть можно. По сравнению с крапивной лихорадкой ничего особенного… Вот Тон-тян заболел крапивной лихорадкой — такой был кошмар! У него из ушей кровь текла, дышать не мог, и всё тело и лицо распухли, как воздушный шар. Говорят, такое бывает, если есть много белковых продуктов. Хотя я вот яйца ем, молоко пью — и ничего!

Реми кивнул, вспомнив, что у них в детском доме тоже был один такой больной мальчик.

— Странное создание человек! То у него крапивная лихорадка начинается, то из-за какого-то пустяка мозги набекрень съезжают, то собака его укусит или какая-нибудь бацилла в организм попадёт… И с поезда его могут сбросить, и от мороза он запросто может умереть, и от жары… А бывает, все считают, что он такой слабенький, — но человек не сдаётся, ни за что не хочет умирать. Неизвестно даже почему… Интересно, у животных тоже бывает крапивная лихорадка?

— Животные — они обычно едят одну и ту же пищу, какую им положено. А человек разное ест и в том числе много лишнего. Это уж точно. Вот яйца, наверное, вообще есть вредно. Ганди, может, и нравилось питаться арахисом и бананами, а я ни то ни другое не люблю.

И, по-моему, только обезьяны могут есть только арахис да бананы, — мотнул головой Капи, поглядывая в окно.

— Обезьяны — они грязные и мерзкие, могут жрать всё что угодно. А человек — я имею в виду не Ганди, а обычных людей — он должен есть разное, чтобы поддерживать силы для жизни. Вон, мы с отцом там, на кладбище, бывало, и землю жевали, и мох. Но только бывают ведь и такие, которые сами хотят умереть. Ведь надо же! Повезло им — живут, не умирают. Так нет! Кто в водопад Кэгон бросается, кто, как твой отец, из-за женщины ножом закалывается с кем-то там ещё. Ты, Капи, правильно сказал, что для самоубийц надо бы заранее могилы рыть. Только непонятно, откуда столько самоубийц… Вот моя мама и вся семья, наверное, под бомбёжкой погибли, сгорели все. Я думаю, мой отец точно всё это видел своими глазами. Мне одному почему-то повезло, остался в живых. Ну вот, он меня взял с собой и стал жить там, на кладбище. Тогда, по-моему, он ещё умирать не собирался. Правда, с головой у него не всё было в порядке, он просто думать разучился, наверное. Но всё равно, благодаря ему я выжил и вырос, — заключил Реми, тоже не отрываясь от окна.

— Нам на уроках, когда о религии рассказывали, говорили, что самоубийцы попадают в ад. Так что мой папа, может быть, сейчас в аду. А твой папа, Реми, наверняка в раю, — сказал Капи таким беззаботным тоном, будто речь шла о бамбуковых ростках к ужину.

— Это вряд ли, — заметил Реми и замолчал.

— Если рай — это джунгли, то интересно, какой ад? Может быть, он тоже как джунгли? Только дождь там совсем не идёт, животные умирают… В джунглях ведь так много всяких ужасов! Малярия, пауки ядовитые, скорпионы…

Поезд тем временем катил сквозь вечерний дождь. Шумных школьников постепенно поубавилось. Проехали станции «Аябэ», «Умэдзако», «Магура»…

— Знаешь, мой отец мог бы считаться и твоим, а твой, наверное, мог бы считаться и моим… Особого значения это не имеет, кто чей отец…

Капи улыбнулась и посмотрела Реми в глаза.

— Мы с тобой одной крови, ты и я!

Реми тоже улыбнулся и кивнул. Карие глаза Капи весело блестели. Реми всем своим существом болезненно ощутил, что не может, не должен расстаться с Капи. Его чуть не бросило в дрожь. Из вагона много пассажиров разом вышло в тамбур. Послышался лёгкий скрежет тормозов, и поезд, замедлив ход, подкатил к платформе с надписью «Западный Маидзуру». Тормоза заскрежетали сильнее, состав дёрнулся по инерции вперёд, и поезд остановился. Двери открылись, и пассажиры повалили из вагона. Реми и Капи тоже вышли. Поезд должен был следовать до Маидзуру-Центра и далее до Восточного Маидзуру, но почему-то здесь, в Западном Маидзуру, почти никто в него садиться не собирался. Реми и Капи, смешавшись с толпой пассажиров, поспешили к выходу. Дождь не прекращался. Зонта у них не было, так что выйти из здания станции было невозможно. Они подошли к двери и осмотрелись. Как и везде в Японии, перед зданием станции была площадь, которая являлась также и автобусным терминалом. Сами здания станции — одни побольше, другие поменьше — тоже по конструкции везде были похожи друг на друга, так что даже служащие на этих станциях всё казались на одно лицо.

— Смотри-ка, — сказал Реми, — на том автобусе написано, что он идёт в порт. Там сказано «до волнореза». Давай поедем, что ли. Все эти путешествия в гребной лодке и холерные корабли нас уже так достали, что можно подумать о чём-нибудь другом. Как насчёт того, чтобы сесть на настоящий рейсовый теплоход?

— Это ты про тот теплоход, который мы на плакате видели? Тот, что идёт в Отару, да? Ты его имеешь в виду? — оживился Капи.

— Ага, значит, ты тоже заметил? Я ещё не знаю, сможем мы на нём поехать или нет, но давай сначала посмотрим. Пошли на автобус!

Они бегом бросились через площадь и, запыхавшись, впрыгнули в автобус, поджидавший пассажиров с открытой дверью. Минуты через три автобус дал сигнал клаксоном и тронулся. Женщина-контролёр спросила, куда они едут. Реми ответил, что до порта, отдал контролёру деньги и взял билеты. Здесь с деньгами никаких проблем не было — они годились! В автобусе, против ожиданий, оказалось много народу. Все места были заняты — пришлось стоять. Они держались за лямки, а сами раскачивались, повинуясь колебанию автобуса, вперёд-назад и вправо-влево. После долгого путешествия на поезд для них в автобусе всё было в новинку: и размер салона, и то, как он покачивается, и виды города, которые открываются за окном. Поскольку автобус, в отличие от поезда, шёл по улицам, вокруг было полно пешеходов и велосипедистов. Можно было рассматривать их лица. Можно было глазеть на магазины вдоль дороги, заглядывать сверху в окна домов. Две женщины судачили о чём-то под навесом крыши. Старик, обложившись потемневшими досками, что-то мастерил из них. Дежурный полицейский о чём-то беседовал с хозяином лавки. Рядом с автобусом по узкой полосе для пешеходов двигалась чёрная лента зонтиков. Некоторые складывали зонтики на остановке, чтобы сесть в автобус. Ребятишки бежали по грязной, покрытой лужами улице, держа в руках свои деревянные сандалии.

Они миновали одну длинную извилистую улицу и выбрались на другую, пошире, которая вела прямо к порту. Дома вдруг кончились, и с левой стороны открылось море. Настоящее море расстилалось перед ними! Реми и Капи, выйдя из автобуса, стали искать под дождём здание морского вокзала. Оно сразу же бросилось им в глаза — внушительное сооружение на подходе к пирсу. Наверху, на крыше, красовалась вывеска с рекламой морских маршрутов: «Отару — Маидзуру — Вакамацу», «Вакамацу — Маидзуру — Фусики — Отару».

Краска на щите кое-где облупилась, но с краю на этой неказистой вывеске можно было прочесть надпись: «Продажа билетов на рейсовый пассажирский теплоход «Ниигата-мару». Реми и Капи бросились к зданию, но в кассе никого не оказалось, и окошко было закрыто. Реми принялся внимательно изучать прейскурант, висевший над окошком. Действительно, в нём значилось, что каюта третьего класса стоит 224 иены. Детский билет — за полцены. Студенческой скидки, видимо, не полагалось. Ещё там была какая-то графа «Стоимость транспортировки до судна» — вероятно, имелся в виду катер, везущий к пароходу на рейде. Одеяла, как было написано, выдавались бесплатно. Питание надо было оплачивать отдельно по каким-то «дополнительным продовольственным талонам» — десять иен за одну еду. Реми не очень понимал, что значит «дополнительные продовольственные талоны», но десять иен за одну еду тоже казалось очень дёшево. Правда, может быть, если сравнивать с ценами в столовой где-нибудь на производстве, в компании, то десять иен, может быть, было на уровне нормальной цены. Но пока не спросишь в кассе, всё равно толком ничего не поймёшь. Уткнувшись в закрытое окошко, Реми громко позвал:

— Эй, есть кто-нибудь?!

Ответа не было. Тогда он надавил на мутное стекло посильнее, приоткрыл окошко и, просунув внутрь голову, снова крикнул: «Есть здесь кто-нибудь?! Нам билеты нужны!»

Но ответа и на этот раз не было.

— Глухо! Никого там нет, — сказал Реми, отходя от кассы.

Капи показал на объявление, висевшее сбоку от окошка:

— Вон, там написано: «По вопросу приобретения билетов обращаться в администрацию».

Действительно, Реми этого объявления не заметил. Прищёлкнув языком, он подошёл поближе. На другой стороне улицы виднелось здание под вывеской «Ассоциация контроля морских перевозок» — скорее всего, там и находилась администрация.

— Морока, конечно, но делать нечего…

— У них, может, рабочий день уже кончился… Сегодня ведь не воскресенье? Вроде, в автобусе школьники возвращались из школы…

Они открыли стеклянную дверь морского вокзала и теперь стояли под навесом. Перед зданием проходила довольно широкая улица. На противоположной стороне сквозь сетку дождя виднелись деревянные и каменные строения с надписями: «Сбор экипажей», «Погрузочная», «Корабельный инвентарь» «Секретариат по репатриации», «Почтовые морские перевозки Японии». Много было и всевозможных харчевен. Однако людей почти не было видно. Реми достал из нагрудного кармана на рубашке часики Капи и посмотрел, который час. Было десять минут шестого. Администрация, имевшая отношение к их теплоходу, наверное, работала до пяти, а то и до половины пятого, то есть рабочий день, видимо, уже закончился. Дождь продолжал лить, но небо расчистилось.

— Вам чего? — вдруг строго окликнул их старичок в чёрном плаще, вышедший откуда-то из-за дома.

От неожиданности Реми и Капи вздрогнули и прижались друг к другу.

— Чего надо? Насчёт рейсов хотите спросить?

— Да мы ничего… Хотели узнать насчёт теплохода до Отару, а там в кассе никого нет, — ответил Реми, наконец оправившись от смущения.

Капи прятался у него за спиной.

Старичок бесцеремонно ощупал Реми и Капи своими маленькими острыми глазками и усмехнулся, сверкнув металлическим вставным зубом. Когда он смеялся, его коричневое от загара, сморщенное, как шляпка гриба сиитакэ, лицо всё покрывалось морщинами.

— Хо-хо, в Отару, значит, собрались? Тут вчера тоже бродяги вроде вас приходили, на Хоккайдо им захотелось. Ну-ну… Только судно это, «Ниигата-мару», ходит по расписанию два раза в месяц. Теперь вот прибудет шестнадцатого, а отправится из нашего порта девятнадцатого, так что ещё больше двух недель ждать. А девятнадцатого оно отсюда пойдёт в Вакамацу. Чтобы в Отару плыть, надо ждать до тридцатого. Поездом небось куда быстрее доберётесь. Всё лучше, чем две недели ждать. Так что бросьте вы эту затею.

— Эх, жаль! Специально сюда ехали со станции! — посетовал Реми.

Старичок кивнул, прищурил свои маленькие глазки и, улыбнувшись, сказал:

— Но ведь вы, ребята, просто хотите на корабле прокатиться, так? Вам разве непременно в Отару надо? Если хотите просто на большой корабль попасть, то тут возможностей полно. «Ниигата-мару» сейчас нет, но если из этого нового порта в старый перебраться, так там много всяких грузовых каботажных и рейсовых пароходов швартуется. Грузовые, правда, в ближайшее время никуда отправляться не будут, а рейсовый нынче вечером уходит в море. Плывёт он в Корею, но по дороге заходит сначала в Симоносэки. Везёт на родину корейцев из Японии. Если моего знакомого там попросить, сможете доплыть до Симоносэки. Попробуйте на него пробраться. По дороге до Симоносэки будете матросам помогать где-нибудь в кочегарке или в трюме. Работы там на всех хватит. Если заплатите мне сотню иен, я вас посажу. Ну как? Я плохого не посоветую!

Симоносэки, конечно, находится в противоположном направлении от Отару, на юге… Реми оглянулся на Капи с молчаливым вопросом в глазах: как быть? Попадать ещё раз в такую историю, как на холерном судне, очень не хотелось, но и подвернувшуюся возможность доплыть вдвоём до Симоносэки за каких-то сто иен тоже упускать не хотелось.

— Но мы ведь и в самом деле собирались в Отару. В Симоносэки нам делать нечего. Что мы будем зря на этот пароход пробираться?! Да и судна отсюда никакого не видно. Так что извините, дяденька, но уж больно это всё подозрительно. Может, когда выйдем море, у нас денежки все заберут, а самих за борт выкинут. Чтоб мы вам поверили, хорошо бы нам какую-нибудь гарантию иметь, что такого с нами не случится! — рассудительно ответил осторожный Реми.

Торчавшие у старичка из носа седые волосинки слегка дрогнули.

— Хо! А ты, брат, не прост! Какую ж я тебе могу дать гарантию?!. Ну ладно, тут у нас есть беспроволочный телефон. Пошли, с судном поговорим.

С этими словами старичок толкнул стеклянную дверь и прошёл внутрь здания. Он явно догадался, что Реми готов плыть до Симоносэки. Поскольку сам старичок здесь играл сомнительную роль, он не должен был особо интересоваться сомнительными моментами в появлении Реми и Капи. Решившись, Реми и Капи пошли за старичком. Наблюдая, как тот без малейших колебаний открывает двери конторы и входит в помещение, можно было понять, что старичок должен, видимо, работать в Ассоциации контроля морских перевозок, и вполне возможно, что он может контрабандой переправить их на корабль. В таком месте все друг друга знают и обделывают разные тёмные делишки без особых сложностей, — заключил Реми.

Конторская комнатушка была маленькая — не больше школьной дежурки. Посередине стояла угольная печурка, вокруг стояли деревянные столы. В углу помещались допотопный телефонный аппарат и ещё какой-то неведомый прибор. Наверное, это и был беспроволочный телефон. Рядом висела грифельная доска, а сбоку была небольшая полка с кипятильником, чайником, чайницей и чашками. На стене из грубых, дешёвых досок висело ещё два таких чёрных плаща, как тот, что был надет на старичке. Справившись в толстой телефонной книге, лежавшей на столе, старичок что-то нажал на приборе, что-то покрутил, нацепил на голову наушники и стал вызывать кого-то в переговорное устройство наподобие трубы:

— Говорит Ассоциация контроля морских перевозок. Говорит Ассоциация контроля морских перевозок. Слышите меня? Если кто слышит, выходи на связь!

Капи, топтавшийся у дверей конторы, прыснул в ладошку. Реми тоже не мог удержаться от смеха. Что-то было курьёзное и в словах старичка, и во всём его обличье.

— Это ты, Урабэ? Да, я, Ватанабэ, из Ассоциации… Ты извини, что беспокою. Хочу кое-что сказать Кондо — ну, тому, из трюма. Ага! Будь ласков… Ты ему передай, что я ему сейчас подвезу, что он просил. Пусть ждёт на палубе. Так и передай. Приём!

На этом месте старичок снял наушники и прижал один круглый динамик к уху Реми.

— Ладно, понял. «Рюо-мару» через два часа отходит, так что давай быстрее. Приём!

Реми отчётливо слышал этот голос, слегка искажённый помехами. Он поспешно вернул наушники старичку и показал пальцем, чтобы тот поскорее отвечал. Старичок многозначительно кивнул и продолжал разговор:

— Понятно. «Рюо-мару» ведь всё равно в Симоносэки заходит, так что проблем нет. Если ещё чего понадобится, всегда пожалуйста. Да я их сам и подброшу. Приём!.. Ясно. Ну, счастливо вам доплыть до Кореи.

Старичок снял наушники, поднялся и повернулся к Реми.

— Ну что, теперь поверил небось? То-то же! Торопиться надо. Да здесь близко. Через пятнадцать минут уже будете на «Тацуо-мару». Там с дружком моим Кондо и договоримся.

Старичок устремился прочь из конторы, даже не дав Реми времени ответить. Но делать было нечего, и Реми, подхватив Капи, рысью пустился за старичком. У него, правда, всё равно оставалось неприятное ощущение, будто старичок решил их использовать в своих интересах, но по крайней мере связь с кораблём вроде была без дураков… А если так, можно попробовать на этот корабль устроиться. Реми принял окончательное решение и шепнул Капи:

— Вообще-то дело тёмное: что-то уж больно старичок вокруг нас суетится… Ну ладно уж, прокатимся в Симоносэки.

— Ага! Ведь интересно же! Только там, в кочегарке, придётся, наверное, уголь таскать или в трюме работать… Может, и ещё что-нибудь заставят делать… — с некоторым сомнением ответил Капи.

Лицо у него горело от оживления…

— Да, наверное, груз придётся ворочать, уголь подносить…

Выйдя из здания Ассоциации контроля морских перевозок, старичок натянул на голову капюшон плаща и зашагал впереди, бросив напоследок:

— Да, льёт как из ведра! Ну, ничего, придётся вам под дождичком прогуляться. Тут не далеко. Моя баржа вон у того пирса стоит.

Реми и Капи, сразу же промокнув до нитки, пошли за стариком. Их провожатый в своих громоздких резиновых сапогах необычайно резво вышагивал по прямой дорожке вдоль моря. Без зонтиков, мокрые и уставшие, Реми с Капи не поспевали за стариком, и расстояние между ними постепенно увеличивалось. Однако, поскольку на пирсе всё равно, кроме них, никого не было, риск потерять старика из виду был не велик. Небо стало затягиваться вечерним сумраком, но фонари пока были не нужны. Метров через сто старичок сошёл на маленький деревянный причал и двинулся по нему в сторону моря. Реми и Капи, едва волоча ноги, шли за ним. Они промокли до костей. Правда, здесь было не так холодно, как в Ямагате — тяжёлых последствий, наверное, можно было не опасаться. Ну, а уж если разболеются и станет совсем плохо, можно не выходить в Симоносэки и плыть дальше, в Корею. В общем-то, всё равно, кем становиться — русскими или корейцами… Как там они отнесутся к семнадцатилетнему парню вроде Реми, ещё не совсем понятно, зато уж с малышом Капи, наверное, будут добры и приветливы. Они, наверное, к детям относятся получше, чем японцы… В таком случае, может быть, имеет смысл заранее подумать, какими именами назваться, чтобы для корейцев звучало нормально. Что-нибудь такое симпатичное.

Они спустились на причал, дошли до старой обшарпанной посудины, где их поджидал старичок, и прыгнули на борт. Это была не рыбачья лодка, а буксирная баржа-плоскодонка с широкой палубой. По совету старика они спрятались от дождя в кабинке и наконец смогли перевести дыхание. Старичок тем временем завёл мотор и стал выводить баржу задним ходом. Реми и Капи первым делом достали из своих узелков полотенца, вытерли волосы и лицо, а потом обтёрли как могли всё тело. Кожа от этой процедуры горела, от тел, казалось, валил пар, но на самом деле в прозрачном воздухе лишь висел кисло-сладкий дух влажной плоти и одежды.

Баржа развернулась и, бодро стрекоча мотором, заскользила по водной глади. Обернувшись назад, они следили за мерцающими вдали красными огоньками порта. Красные лампочки, подмигивая, быстро удалялись. Отсветы падали на волны, расходившиеся в стороны от баржи, разбивались, переливались разноцветными бликами. Слева по борту тянулся берег. Там, словно гирлянды фонарей в синтоистском святилище, цепочками горели огоньки домов. По правому борту немногочисленные огни виднелись где-то совсем вдалеке.

Старичок, стоя у штурвала в своём плаще и капюшоне и глядя прямо по курсу, сказал:

— Тут бухта вон как глубоко в берег врезалась. Можно сказать, природная тихая гавань для кораблей. Как в неё зайдёшь, волн никаких нет. Только большим судам сюда хода нет. «Рюо-мару» — он, вишь, водоизмещением больше четырёх тысяч тонн. А паром из Симоносэки в Пусан был целых семь тысяч девятьсот тонн. Авианосцы в среднем были по тридцать тысяч тонн. А «Ямато» был аж семьдесят тысяч тонн. Так ни на что и не пригодился — и дурацкий же построили линкор!.. Вон, видите? Это и есть «Рюо-мару». Добрая посудина! Его из военного корабля переделали, так что не подведёт!

Реми и Капи смотрели, как поднимается над водной гладью и растёт вдалеке тёмный контур корабля. Он был намного больше, чем их холерный пароход. Из трубы уже валил серый дым — корабль стоял под парами и готовился к отплытию. Баржа подплывала всё ближе к светящимся иллюминаторам.

— Значит, так: я у вас ничего не спрашиваю, ничего не знаю и никому ничего не скажу. Ну, и вы про меня помалкивайте. У всех свои обстоятельства… Завидую я вам: что хотите, то и делаете! Всё-то в мире для вас сейчас доступно. Хорошо такими быть, молодыми да здоровыми! Делай что хочу! Эх, мне бы так!.. Ну, приехали. Поднимайтесь вон по тому трапу.

Он заглушил мотор баржи у самого трапа. Спущенный с борта трап касался поверхности воды. Старичок проворно привязал к нему баржу.

В отличие от верёвочной лестницы, подниматься по трапу было легко и безопасно. Сначала Капи легко перепрыгнул с борта на трап, за ним Реми. Последним поднялся старичок с фонарём в руке. На палубе их поджидал средних лет мужчина в чёрном плаще. На смуглом лице горели узкие глазки и поблёскивали ярко-красные губы. Старичок что-то прошептал мужчине, тот что-то шепнул в ответ. Старичок опять шепнул что-то своё. Так они продолжали шептаться довольно долго. Наконец, обернувшись к Реми, старичок ткнул в его сторону рукой:

— Ну, мы тут обо всём договорились. Теперь вот его слушайтесь. Как условились, по сто иен на каждого. Стало быть, за двоих двести. Плати сейчас.

— Да-да, вот…

Реми торопливо достал из кармана брюк две бумажки по сто иен и передал старику. Он беспокоился, не скажут ли снова, что деньги фальшивые, но старичок, к счастью, в бумажки вглядываться не стал, сунул их в карман плаща и пошёл вниз по трапу. Выглядел он очень подозрительно — ни дать ни взять преступник, убегающий с места преступления. Капи непроизвольно уцепилась за руку Реми и прижалась к его плечу лицом.

— Ну, чёртов старикан! Вот хват! Облапошил вас, как слепых котят! — буркнул мужчина. — Конечно, если пара таких грязных беспризорников вроде вас пропадёт, никто и не хватится. Ну, от этого карапуза толку-то мало… Хотя на вид здоровенький… Ладно, пока что спускайтесь вниз. Нечего вам посторонним на глаза попадаться. Сейчас пойдёте в трюм — там я вам объясню, что делать надо. С пассажирами ни в коем случае не заговаривать! Если вдруг кто о чём вас спросит, помалкивать! Едете нелегально, так старайтесь, чтоб вас вообще видно не было, как привидений!

Хмуро глянув на Реми и Капи, мужчина прошёл через палубу к железной лестнице на корме.

— Ещё один обезьяний выродок! — скривившись, шепнул Реми на ухо Капи.

— Мы, кажется, попали в рабство, как Андзю и Дзуси из сказки Мори Огай… В Симоносэки он нас наверняка кому-нибудь перепродаст! Надо бежать! Прямо сейчас. Может, если прыгнем в море, нас кто-нибудь спасёт…

— Долго ещё будете возиться?! — прикрикнул мужчина.

Повинуясь окрику, они подбежали к мужчине, потом посмотрели друг на друга и повесили головы. Эх, дураки, почему они не попробовали бежать?!

— Сейчас будем сниматься с якоря. Все заняты на своих местах, мне тоже надо на пост возвращаться. Спускайтесь, да поживее, — сказал красногубый, показывая на побелённую железную лестницу.

На верхней, открытой палубе, вероятно, из-за дождя никого не было, но на крытой палубе внизу, в продолговатом чреве корабля, виднелось множество пассажиров. Кто просто смотрел на море, кто курил. У всех были усталые лица. Человек десять ребятишек бегали вверх-вниз по лестнице и носились взапуски по палубе. Красногубый подтолкнул Реми и Капи, чтобы не задерживались, — им предстояло спуститься ещё ниже. Они поспешно пошли вниз по ступенькам. На этой палубе народу было ещё больше. Многие стояли у борта, наблюдая огоньки в порту. Все они, наверное, были корейцы и возвращались к себе на родину. Они должны были бы радоваться, что наконец покидают Японию, но, похоже, сейчас им было грустно — вспоминалось всё, что им пришлось здесь пережить… Реми, обозлённый на красногубого мужчину, который продолжал подталкивать их в спину, невольно задумался о судьбе этих «легальных» пассажиров. Что за люди? Сколько времени им пришлось провести в Японии? Кто их сюда затащил? Какой работой насильно заставляли заниматься? Как они тут жили? А ведь некоторые японцы сами отправлялись на поселение в Корею, в Китай, на Сахалин. А сколько солдат отправляли в Бирму, в Индонезию, на какие-то неведомые острова в Южных морях… Когда кончилась война, все стали возвращаться, перемещаться… Многих увезли в сибирский плен. А в последнее время некоторые стали уезжать на постоянное жительство в Бразилию. Те, что уплыли в Бразилию на каком-нибудь «Бразил-мару» небось так никогда и не вернутся в Японию, если только между Японией и Бразилией не случится войны. А что же будет с ними, с Реми и Капи?..

Красногубый всё подталкивал Реми в спину, пока они продолжали спускаться всё ниже и ниже по лестнице. Сколько же ярусов было в этом судне?.. Лестница всё не кончалась. Мужчина упомянул трюм — значит, надо было спуститься к самому днищу корабля. Старичок называл мужчину «Кондо из трюма», и служебный пост его был, видимо, где-то в трюме. Лестница вела дальше куда-то в нутро корабля, и моря отсюда было не видно. Они спускались ниже уровня моря. Воздух здесь был затхлый, пахло сыростью. Потолок низко нависал над головой. Винтовая лестница пошла крутой спиралью. Редкие лампочки под потолком светили тускло. В этих глубинах никаких пассажиров уже видно не было — мелькали только мужчины в тесных матросских робах или в грязном исподнем. Все были заняты — готовились к отплытию, так что на Реми и Капи никто внимания не обращал.

— Всё, здесь конец! — сказал мужчина, когда дошли до конца лестницы, напоследок сильно толкнув обоих в спину. — Пойдёте прямо по этому проходу да по сторонам особо не глазейте!

Реми на минуту представил себе, что если сейчас стремглав броситься вверх по лестнице, то, может быть, ещё удастся спастись. Перед его мысленным взором мелькнула картина: вот они вместе с Капи мчатся по палубе… Только куда же тут убежишь? Если прыгнуть в море, всё равно до берега не доплыть — да ещё при такой слабости после болезни… У моряков помощи просить не приходится… Что уж там! По своей же воле сюда попали: сами деньги заплатили, пробрались зайцами на этот корабль — самим теперь и отвечать… Если что не так, их сдадут в полицию. Если попробовать в порту назначения смешаться с пассажирами и сойти на берег, всё равно поймают на контроле как нелегалов и отправят в полицию. Реми сделал глубокий вдох и задумался. Суетиться сейчас не стоит. Может, когда прибудут в Симоносэки, их там с миром отпустят…

В начале коридора была большая сдвижная железная дверь. Мужчина отодвинул дверь и мотнул головой в сторону входа. Помещение трюмного склада, представшее перед ними, напоминало спортивный зал с высоким потолком. Влажная дымка испарений стояла стеной. Голые лампочки разливали тусклый свет. Углы тонули в полумраке. Голые по пояс мужчины передвигали большие деревянные ящики. Реми и Капи напугал донёсшийся откуда-то собачий вой. Вероятно, корейцы-пассажиры везли с собой на родину домашних собак, которые тоже размещались в трюме. Вдоль стен штабелями громоздились деревянные ящики разнообразной формы, большие и маленькие. Где тут помещались собаки, с ходу определить было невозможно.

Мужчина снял плащ, утёр пот с лица и, глянув на своих пленников недобрыми узкими глазками, изрёк:

— Значит, так. Отплываем через час. До того времени никакой работы вам не будет. Спрячетесь, где я скажу, чтобы никто вас не нашёл. Можете рассматривать важные грузы… Если кто придёт и вас станет расспрашивать, прикинетесь детьми пассажиров: мол, играли и сюда забрели. Тут не очень-то разберёшь, кто есть кто, так что всё нормально. Если вас пригласят в каюту третьего класса к пассажирам, идите спокойно, а через некоторое время возвращайтесь сюда. После отплытия будете заниматься подносом угля, чисткой гальюнов и мытьём душа. Ещё надо будет отсюда доставлять пассажирам одеяла и продовольствие. Если кого из пассажиров вырвет, это всё ваша забота. Ночью будете работать, днём здесь же будете спать. Ясно? Всего-то три ночи. Не успеешь оглянуться, как прибудем в Симоносэки. До того чтобы не сметь нарушать мои инструкции, самим никуда не рыпаться! Так, идите сюда. Вон там, за грузом будут ваши спальные места. Чтоб отсюда никуда не уходить и голоса не подавать!

Мужчина при этом показывал на штабель ящиков потемнее прочих на вид. Ящики были в форме параллелепипеда, с длиной торца сантиметров тридцать. Они были уложены по пять штук друг на друга. Не решаясь спросить, что находится в ящиках, Реми и Капи, как было приказано, направились к штабелю. Рядом громоздилась гора джутовых мешков — наверное, с продовольствием. Когда они пролезли в щель между мешками и ящиками, позади штабеля обнаружилась ниша примерно в квадратный метр.

— Свернитесь там в клубок и не вылезайте, кто бы ни пришёл, — отрубил мужчина, когда Реми посмотрел на него, высунувшись из щели, затем резко повернулся и ушёл.

Капи и Реми, вздохнув, переглянулись.

— Вот чёрт! — сказал Реми. — Ладно, давай пока присядем.

Они сели рядышком на пол, прислонившись спинами к ящикам. Пол был грязный, покрытый чем-то шершавым, вроде порошка, усыпанный гвоздями и обрывками сеток.

— Как тесно! И жарко! И пахнет так! Машинным маслом, что ли? — насупившись, прошептал Капи.

— Тут, наверное, машинное отделение недалеко. Может, этот груз — контрабанда? И этот тип, наверное, порядочный мерзавец.

Ещё раз вздохнув, Реми обхватил колени и положил на них подбородок.

— Он сказал никуда отсюда не высовываться, но надо же когда-нибудь в уборную ходить, — заметил Капи… Интересно, поесть нам что-нибудь дадут? А то уже под ложечкой сосёт. Надо было хоть поесть, что ли, перед тем как на эту посудину лезть.

— Не может быть, чтобы совсем ничего не дали. Пока лучше здесь сидеть тихонько и не рыпаться, так что успокойся.

— Здесь, наверное, мыши есть. Если тебя мыши покусают, можно заразиться — не холерой, а другими страшными болезнями вроде тифа или чумы.

От этого предупреждения Реми невольно прыснул.

— Значит, ты считаешь, что мы теперь на чумной корабль попали? Ну, вообще!.. Что у нас там ещё хорошего осталось? Малярия, вроде, обычная болезнь, не заразная. Есть ещё оспа, жёлтая лихорадка и радиация. Да ладно! Если рассудить, то самое опасное на свете всё равно само «человечье логово». Конечно, радиация и разные там бациллы — это тоже страшно, но уж как человек мучает человека!..

Из-за ящиков послышался звук торопливо приближающихся шагов. Реми и Капи замолчали, сжавшись в комок. Несколько человек двигались в их направлении, перекидываясь короткими репликами: «Вон там!» — «Тихо! Ещё немного!» — «Нет, не так!» — «Ещё, ещё!..»

Вдруг шум послышался совсем рядом, прямо из-за штабеля ящиков, и в тот же миг пол задрожал. Но люди, работавшие по ту сторону ящиков, похоже, на шум не обращали внимания. Реми и Капи тоже успокоились. Ничего с кораблём не случилось. Это, наверное, запустили моторы перед отплытием. На таком пароходе моторы были, наверное, громадные.

Грузчики всё не уходили из трюма. Прошло ещё минут двадцать, потом тридцать. Голодные Реми и Капи, скрючившись, затаились за ящиками и сидели с закрытыми глазами. По ощущениям это было похоже на то, как они сидели в битком набитом тамбуре поезда. Правда там, в поезде со всех сторон они утыкались в человеческие спины и животы, а тут вокруг были деревянные ящики. От неподвижного сидения их стало клонить в сон. Их убаюкивали шум мотора и лёгкое покачивание. Скоро они привыкли и чувствовали себя на жёстком полу, будто в мягкой постели. Капи, которая побаивалась мышей, видела во сне, как мама стала топить в ведре мышь, попавшуюся в мышеловку. Мышь с разинутым ротиком, отчаянно пища, плавала в воде, глядя на Капи и дёргаясь всем телом, будто в танце. Реми в полусне всё продумывал способы, как лучше ускользнуть из рук красногубого мужчины. Когда они придут в Симоносэки, там наверняка будут принимать на борт новых пассажиров и грузы. Начнётся погрузка, и мужчина, пользуясь всеобщей суматохой, наверное, поведёт их на берег. Только отпускать он их, конечно, не собирается — хочет перепродать какому-нибудь знакомому местному работорговцу. Надо будет улучить удобный момент, прикинуться совершенными дурачками, послушно пойти за красногубым, а потом вдруг — раз! — и припустить со всех ног. Вот так они мчатся, петляя между домов и лавок, потом ныряют под веранду какого-то дома, добегают до вокзала и прыгают наугад в какой-то поезд. Тут же раздаётся гудок, и поезд трогается. Оказывается, Реми и Капи попали в товарняк и угодили в вагон со свиньями. Оттуда они видят сквозь решётку, как красногубый с работорговцем мечутся по городу, да где там! Со всех сторон Реми и Капи толкают свиные рыла. Они хохочут и валятся от смеха на пол вагона, потом прижимаются друг к другу и продолжают спать.

Издалека донёсся гудок парохода. Реми и Капи не проснулись. Шум моторов стал ещё громче, вибрация усилилась. Но и это их не могло разбудить. Мужчина пока не появлялся. Наконец 4000-тонный «Рюо-мару» плавно тронулся с места, рассекая водную гладь, но Реми с Капи этого так и не заметили. Казалось, корабль лениво поводит носом, будто выбирая, куда ему направиться. Но вдруг, будто придя в сознание, он лёг на курс и устремился к выходу из бухты.

Что-то плавало само по себе по тёмной глади вод, словно вольные медузы или шаловливые дельфины, то погружаясь, то вновь выныривая на поверхность. Корабль понемногу приближался к этим предметам.

И вот они уже попали в водные потоки вокруг корабля, закружились спереди и сзади. Водоворотом их затянуло под днище. Раздался скрежет, будто днище корабля столкнулось со множеством медуз, или со множеством больших и маленьких рыб, или со множеством плавучих брёвен, или водорослей, или планктона.

Однако то были не медузы и не планктон. Соприкоснувшись с днищем судна, предмет под названием «мина» тут же взорвался, разнеся всё вокруг себя.

Реми и Капи услышали грохот, похожий на гром, и телом почувствовали мощное сотрясение. Ящики посыпались со штабеля вниз. Свет погас, и теперь вокруг была полная тьма. Заваленные ящиками, Реми и Капи закричали, но в этот миг пол колыхнулся, ящики немного отъехали в сторону, и они смогли выбраться. Все грузы съезжали по полу в ту сторону, которая оказалась под наклоном.

— Ох, как я напугался! Что это было?! — спросил Капи, цепляясь в темноте за Реми.

— Откуда я знаю? Напоролись на что-то… Чёрт! Ногу подвернул!

В затхлом воздухе трюма вдруг откуда-то пахнуло свежим воздухом. Вероятно, в борту образовалась пробоина. Они слышали крики ужаса и какие-то слова, которые невозможно было разобрать. Сверху доносились глухие удары: что-то рушилось, сталкивалось, ломалось…

— Реми! Надо спасаться! Глянь! Что-то там такое светится… Ой, что же делать?! Как твоя нога? Болит? — дрожащим голосом причитала Капи, вскочив на ноги и пытаясь вытащить Реми из щели за руку

— Смотри! Вода! Нас заливает морская вода!

— Вставай скорей! Надо бежать!

Капи изо всех сил тянула Реми за руку. Откуда-то во мрак трюма проникал тусклый сероватый свет, мерцавший свинцовым отблеском на тёмной поверхности воды. Грозный вал катился прямо к ним. Несколько ящиков всплыли, судорожно перевернулись несколько раз и ушли вглубь, затянутые водоворотом. Вода уже плескалась у них под ногами. Реми со стоном поднялся на ноги.

— Да, надо спасаться. Попробуем выбраться за ту железную дверь. Где же она была?..

Снова послышался страшный скрежет, днище трюма содрогнулось и накренилось под ещё более крутым углом. Отовсюду раздавались вопли и стенания. Реми и Капи стали скользить под уклон вместе с ящиками. Они пытались удержаться, но зацепиться было не за что. Они скользили всё быстрее и быстрее, будто сами торопились поскорее оказаться в свинцовой массе воды. Реми ухитрился выдернуть ремень из брюк, сделал петлю и надел себе на левую руку, а Капи — на правую.

— Так мы, по крайней мере, до конца будем вместе. Может, это конец… А может, ещё всё-таки спасут. Не знаю, но мы будем всегда вместе!

— Да, всегда вместе!

В это мгновенье громадная волна ударила их и потащила. Их тела беспомощно вертелись в водовороте, влекомые чудовищной массой воды.

— Да как же это?! — с бессильной яростью воскликнул про себя Реми, слыша рёв воды в трюме. В этом рёве ему слышался рык зверей в далёких джунглях. Рёв доносился со всех сторон, и тело Реми содрогалось в конвульсиях. Капи, цепляясь за руку Реми, слушала этот рёв и смотрела на потоп широко открытыми от ужаса глазами. Ничего не было видно, кроме белых клоков клубящейся пены. Она так и не поняла, что произошло. Неужели они сейчас умрут?! Вот так просто возьмут и умрут?! Не может быть! Даже нет времени испугаться по-настоящему. Уже нечем дышать! Реми! Господи! — и Капи потеряла сознание. Гигантская волна, образовав водоворот, устремилась обратно из трюма и через огромную пробоину вынесла тела Реми и Капи на поверхность вместе со всевозможным мусором из трюма. Их тела покружились ещё немного и медленно стали погружаться. Вокруг в беспорядке плавали, постепенно уходя под воду, другие человеческие тела, ящики, брёвна и приборы. Издав последний стон, «Рюо-мару» встал в воде торчком и ушёл на дно морское. По волнам там и сям были рассеяны тела, лёгкий багаж, одеяла, туфли, доски, бумага, тряпки — и всё это затягивало в исполинскую воронку от тонущего судна. С момента взрыва до того момента, когда «Рюо-мару» исчез в глубине и след от воронки разгладился, прошло не более тридцати минут. Оставшиеся в живых, цепляясь за доски и спасательные круги, перестали кричать и стали ждать спасателей из порта.

24 августа 1945 г.

Бывшее транспортное судно ВМФ Японии «Укидзима-мару» (водоизмещение 4730 т), перевозившее на родину корейцев, которые ранее были завезены в Японию на принудительные работы, на выходе из порта приписки Маидзуру токийской области подорвалось на мине и затонуло. Число погибших составило 549 человек.

(В 1954 г. судно подняли, но расследования обстоятельств крушения не производили.)

7 октября 1945 г.

Судно «Мурото-мару», приписанное к пароходству западного Хонсю Кансай кисэн, на маршруте в Бэппу (о-в Кюсю) по выходе из осакского порта на траверсе мыса Уодзаки в районе Кобэ наткнулось на мину и затонуло.

Число погибших составило 355 человек, тяжело- и легкораненых — 227.

10 октября 1945 г.

Пароход «Тама-мару» (водоизмещение 800 т), приписанный к пароходству Кюсю кисэн и направлявшийся в Хакату из Цусимы-Идзухара на траверсе Ики-Кацумото, подорвался на мине. Спаслось 54 человека, погибло 246.

10. Дети воды

Всё вокруг было холодноватого тёмно-синего цвета, напоминающего цвет неба на рассвете. Не понять было, где верх, где низ. Издали доходил сюда белёсый мерцающий свет — словно снежинки переливались во время снегопада. Наверное, там, на поверхности, находился другой мир. Обнажённое тело мальчика качалось среди водорослей. Сцепленное с ним за руку, рядом покачивалось тело девочки помладше. Их тела отливали красивым синим отблеском. Девочка, заворожённая этой красотой, радостно засмеялась. Вместо смеха раздалось бульканье, напоминающее лёгкий звон колокольчика. Оно тоже было жемчужного цвета. Пузырьки поднимались вверх, навстречу белёсому мерцанью, и там исчезали. Девочка, подтягивая за запястье мальчика, который всё ещё спал, стала плавать среди водорослей. Мальчик открыл глаза, с удивлением посмотрел вокруг, увидел девочку и наконец улыбнулся. Он не помнил имени, но перед ним было знакомое родное лицо. Изо рта мальчика тоже поднялась струйка жемчужных пузырей, которые заплясали вокруг в белёсых бликах. Голые дети обнимались, поглаживали друг друга, покусывали и лизали. Они казались друг другу очень красивыми. Подплыла стайка серебристых рыбёшек и, обойдя детей стороной, углубилась в чащу тонких водорослей. Над головами у них в белёсых отблесках проскользнула стайка красных рыбок. Бесшумно колыхались вокруг чёрные и бурые водоросли. Между ними мелькали и исчезали синие рыбки, морские змеи, маленькие креветки, двустворчатые раковины моллюсков и большие трубчатые раковины, крабы в покрытых шипами панцирях. Голые дети, взявшись за руки, с весёлым смехом плыли сквозь густую синеву над морским дном, гонялись за красными и синими рыбками, удирали от мурен, пытались поймать вылетающие изо рта пузырьки. Они играли и резвились, не чувствуя никакой усталости. И спать им не хотелось. И голода они не ощущали. Они готовы были так играть бесконечно. На морском дне виднелась большая скала. Дети подплыли к ней и удивлённо покачали головами. То была не скала, а нечто, сделанное человеческими руками. Люди на этом сооружении плавали по морям. Но сейчас оно лежало на дне морском, и вокруг сновали рыбы, а на железном корпусе прилепилось множество раковин. Теперь это была «холодная спальня». Детям вдруг стало грустно. Они поплыли прочь и вернулись в лес водорослей. Присмотревшись, они увидели, что вокруг в мутной синеве беззаботно плавают такие же, как они, голые люди. Их можно было спутать с рыбами — так свободно они передвигались в морской стихии. Наверное, и они сами казались этим людям рыбами. Там была женщина, сидящая верхом на рыбе с ребёнком у груди. Был мальчик, который играл усами креветки. Мужчины играли в догонялки с морскими змеями. Дети вспомнили, что все эти люди собирались вернуться к себе на родину, что лежит за морем. Наверное, теперь они собьются в косяк, как рыбы, и поплывут под водой на свою родину. А куда же они сами собирались плыть? Дети озадаченно посмотрели друг на друга. Они никак не могли вспомнить. Детям опять стало немного грустно. Они плавали, взявшись за руки, гонялись за стайками серебристых рыбок, дразнили морских звёзд и актиний на морском дне, здоровались с медузами причудливых форм. Наконец они заметили мерцающий белый свет вдалеке. Серебристая медуза, привлечённая мерцаньем, словно растворилась в бликах и исчезла. Дети улыбнулись. Наверное, если туда поплыть, многое станет понятным. Они поспешили вслед за медузой к мерцающему свету, скользя сквозь синеватую толщу воды. Чем ближе они были к источнику света, тем сильнее становилось мерцание. Вот оно превратилось в ослепительный блеск. Их глазам, привыкшим к мягкому, рассеянному свету глубин, стало больно. Тело тоже пронизала острая боль. Но пути назад уже не было. Они плыли всё вперёд и вперёд, в сияющие недра. Раздался звук лопнувшего шара — и они оказались на поверхности. Яркое сияние смешивалось здесь со скорбными воплями.

* * *

… Ночь. Свет лампочек. Отблеск ацетиленовых фонарей. Неподалёку катит трамвай, разбрасывая искры с проводов.

— Ох, жарко! Сейчас бы в воду! — послышался женский голос.

Рядом с женщиной, взявшись за руки, шли двое мальчиков. Сзади послышался только что, должно быть, сломавшийся голос подростка:

— Да, жарища!

— Да ничего особенного! — ответил другой подросток.

— Мама, а куда мы идём? — спросил мальчик.

Женщина, которая несла на закорках малыша, на вопрос не ответила и только продолжала бормотать себе под нос:

— Ох, ну и жара! Ну и жара в Токио!

Двое мальчиков оглянулись. Их старшие братья, двое подростков с бритыми головами в школьных фуражках, в рубашках с короткими рукавами и выцветших брюках, кивнули им. У обоих подростков были загорелые лица, узкие глаза, потрескавшиеся губы. У подростка поменьше глаза были красные и слезились.

— Мама! Ма-а-ма-а!

Мальчики еле волочили ноги, голова у них кружилась от жары, в горле пересохло, в ушах стоял звон.

Женщина с бледным лицом и приоткрытым ртом упорно шла вперёд. Глаза у неё блестели. Под тяжестью малыша она не могла идти по прямой и всё время пошатывалась то влево, то вправо, наклонившись вперёд. Волосы у неё сбились и спутались, пряди прилипали к вспотевшему лбу.

Мальчики слышали, как подростки переговариваются между собой:

— Да, жара! Эх, сейчас бы в воду!

— Мама, ну куда ты нас ведёшь?! — тянул мальчик.

— Не ной! Не видишь? Мама сама не знает, что делать… Сейчас где-нибудь устроим привал, — успокаивал его второй.

— А она говорила, что в Токио нам тётя поможет… Всё враньё, наверное?

— Всё равно, и в Тотиги нам жить нельзя… И в Токио, наверное, тоже. Эх, если бы папа был жив!..

— Что ты заладил?! Как девчонка! Забыл, что мы обещали теперь работать вместо папы?!

Мальчик пониже отвёл глаза и потупился. По улице, пошатываясь, шли подвыпившие мужчины с раскрасневшимися физиономиями, пробегали весело хихикающие женщины в передниках. Женщина в платье с сигаретой в зубах стояла в закоулке между двумя домами. Собака брела вдоль дороги, наклонив голову, с умильным выражением на морде. Кошка переходила через дорогу. Ехал навстречу трамвай, высекая из проводов ослепительные искры. Двое рослых американских солдат шагали по улице, с любопытством озираясь по сторонам. Вокруг них вилась стайка чумазых мальчишек.

Женщина всё шла и шла. Четверо детей поневоле тащились за ней. От вечерних передвижных лотков с едой до них доносились соблазнительные запахи вкусных блюд. Глаза у детей туманились от голода. Они с утра ничего не ели. У старшего подростка в рюкзаке не было никакой еды. В узелке, который несла в руках женщина, тоже ничего съестного не было. Всю провизию, что женщина с пятью детьми захватила из дому в своей горной деревушке перед отъездом из Тотиги, они уже съели. Все деньги, которые у них были, потратили на железнодорожные билеты и одежду для детей.

— Ох, жарко! Вот бы в этой речке искупаться! — бормотала женщина, прикусывая губу.

Она сильно прикусила губу несколько раз, так что пошла кровь. На ногах у женщины были обуты деревянные сандалии-гэта, и пальцы ног тоже были сбиты в кровь. Двое мальчиков крепче сцепили руки и переглянулись. По щекам у них при этом потекли слёзы.

Справа блестела большая река. Золотые и багряные блики кружились в сумраке, так что река скорее напоминала луг, над которым вьётся рой насекомых. Стоит вечером зайти на этот луг, как золотое и багряное сияние взвивается в воздух, озаряя тела детей.

Сидевшая у женщины на закорках маленькая девочка принялась хныкать:

— Мама, кушать! Мама-а, риса! Ма-ма-а!

— Тихо, тихо! Надо сначала искупаться. Ты ведь и в деревне всегда купалась в речке, да? И хорошо станет! — бормотала, словно про себя, женщина, глядя на реку.

Двое мальчиков сквозь слёзы смотрели, как блестит под солнцем водная гладь. Усталые ноги жгло и саднило. Как хорошо было бы пошлёпать сейчас по воде!

— Мама, ну давай искупаемся, а?!

— Но ведь не видно никого, никто не купается. Тут нельзя, наверное, — слабым голосом возразил один из подростков.

Женщина впервые оглянулась и с улыбкой сказала:

— Ничего особенного! Это ведь Токио — никто и внимания не обратит. Вам небось тоже хочется освежиться?

Она взглянула сначала на подростков, потом на маленьких мальчиков. Лица у всех были бледные, глаза покраснели и горели нездоровым блеском. У мальчиков по щекам текли слёзы, но они улыбнулись в ответ и кивнули.

Женщина и четверо детей стояли на набережной у спуска к опорам моста. Под бетонной насыпью плескалась о берег вода. По этому мосту трамваи не ходили. Людей вокруг тоже не было видно. Справа виднелся ещё один мост. Там сновали трамваи и кишели пешеходы. Вода в реке блестела. Доносились звонки трамваев. Вдалеке слышался гудок поезда. С реки веял влажный ветерок.

— Ну, тогда пошли с мамой вместе! — решилась женщина.

Мальчики снова кивнули в ответ.

Женщина подтолкнула мальчиков сзади, так что они, неловко скатившись по откосу, в конце концов плюхнулись в реку…

— Вы тоже идите! — махнула она старшим сыновьям, подтолкнув и их.

Подростки поколебались, но, не желая огорчать мать непослушанием, тоже спустились к воде.

Женщина сбросила гэта и как была, с малышкой на закорках, пошла в воду.

— Слава Амиде-будде! Слава Амиде-будде! — приговаривала она.

Мальчики зашли в воду, но и там то и дело больно спотыкались о выступы бетонной насыпи. Вечерняя река была погружена в полумрак, золотистые и красные отблески на поверхности сменились синеватыми и пурпурными. Они бегали по воде у берега. Женщина окунала малышку с головой, смотрела на резвящихся ребятишек, и на губах у неё, словно рябь на пруду, мелькала улыбка. Распущенные чёрные волосы и полы одежды колыхались на воде, увлекаемые течением. Женщина легла на воду и поплыла в иссиня-пурпурном сиянии. Подростки плескались рядом, били ногами по воде, взбивая прозрачные пузыри. Двоих старших в конце концов увлекло течение. Мальчики, обнявшись и обливаясь слезами, последовали за матерью. Течение норовило их закружить и унести.

Вода в реке была грязная и мутная, от неё воняло.

1947 г.

16 июля около десяти часов вечера семья из шести человек совершила массовое самоубийство, бросившись в реку Сумида возле моста Кототои в районе Хондзё. Мать и трое детей погибли. В происшествии было задействовано шестеро: г-жа Ясу Осида (43 лет), жительница городка Сано префектуры Тотиги; её старший сын Г. (15 лет), средний сын С. (12 лет), третий младший сын Акира (10 лет), младший сын Ясуо (7 лет) и дочка Тэруко (4 лет).

Отец детей умер два года назад. Г-жа Ясу 15-го числа решила отправиться к знакомым в Токио, но, возможно, не помнила адреса. Проплутав целый день по Асакусе, она, вероятно, вконец отчаялась. На обратном пути она предложила детям искупаться, поскольку было жарко, и повела их к реке неподалёку от моста Кототои. Там она затолкала ребятишек в чёрную речную воду и сама тоже окунулась с малышкой за спиной. Старшие сыновья умели плавать и пытались спасти мать, но их отнесло течением и прибило к бетонному ограждению. В одиннадцать часов жительница р-на Сумида г-жа Сэкигути вызвала на помощь своих родичей, и подростков удалось спасти. Труп их матери с малышкой за спиной был обнаружен неподалёку от моста Гэнмори; тело Акиры — у моста Макура, а тело Ясуо пока отыскать не удалось.

… 16 июля около девяти тридцати утра возле набережной реки Оёко в квартале Хондзё-Исихара района Сумида был обнаружен труп утонувшего мужчины возраста 44–45 лет. Полиция обследовала обстоятельства происшествия и установила, что утопленник, по всей вероятности, самоубийца. Никаких документов, удостоверяющих личность, при нём обнаружено не было.

… 16 июля в десять часов утра из канализационного люка в совместной (для мужчин и женщин) общественной уборной по адресу Гиндза, 4–5 района Тюо было извлечено тело новорождённого младенца, девочки, приблизительно пяти месяцев от роду, умершей недели две назад.

… 16 июля у порога клиники X. в квартале Кикудзака токийского района Бункё рухнула без сознания молодая женщина с младенцем. Работники клиники оказали им необходимую помощь, но младенец (девочка) умер от сильной дозы яда. Мать, находящаяся в тяжёлом состоянии, сообщила следующее:

Г-жа С. С. (28 лет) из посёлка Асио преф. Тотиги имела дочь Такико (3 лет). Муж, вернувшийся с фронта, был тяжело болен, в связи с чем женщина вынуждена была наняться на медный рудник в Асия, где проработала четыре года. В прошлом месяце её муж умер. Оставшись одна с ребёнком на руках, она какое-то время перебивалась в нищете и вынуждена была искать новое место работы, а 13 июля приехала в Токио. Там она отправилась на поиски больницы, где до замужества работала восемь лет медсестрой, но больница сгорела. В столице одинокой матери с малышкой ждать помощи было неоткуда.

Вконец отчаявшись, утром 16 июля г-жа С. С. на последние гроши купила малышке гэта с красными перемычками. Потом она решительно дала весело игравшей девочке кусок хлеба с крысиным ядом и съела такой же сама. Разумеется, она планировала двойное самоубийство, но, не в силах смотреть на мучения дочки, в конце концов бросилась в ближайшую клинику, надеясь спасти хотя бы ребёнка, и рухнула у дверей.

* * *

Женщина, одетая в простой хлопковый халат, надрывно кашляла. На коленях у неё спал малыш. Старушка с тремя грелками в руках отодвинула сёдзи и вошла в комнату.

— Как грелки будут готовы, сразу идите спать поскорее.

Двое детей сидели рядом с женщинами, протянув ноги к жаровне-котацу, и рисовали цветными карандашами на старом листе газеты. Старший, мальчик, рисовал серебристого волка, младшая — синего слона. Старушка, присев рядом с котелком, поочерёдно наливала в грелки кипяток и заворачивала их в куски старого одеяла. Одну грелку она положила рядом с детьми, другую передала женщине, заметив при этом:

— Если простуду хочешь одолеть, спать надо побольше. Нынче опять на улице холодно. Кипяточку, что ли, с имбирём заварить… И вам тоже?

Ребятишки подняли головы и бодро кивнули в ответ.

Старушка снова отодвинула сёдзи и вышла.

— Ну и холодина! Небось снег пойдёт! — послышался её голос из коридора.

Ребята переглянулись и прыснули.

— Что тут смешного?! — спросила женщина, шмыгая носом.

— Так бабушка каждый вечер одно и то же повторяет, — объяснил старший мальчик.

— И завтра небось то же самое скажет, — добавила девочка.

Женщина улыбнулась и погладила бритую головку спящего малыша.

— Завтра в школу, — обратилась она к старшему. — Ты уроки-то сделал?

— Ага, и с расписанием всё выяснил. Послезавтра, четвёртого февраля, Сэцубун, праздник кануна весны. Будем в храме бобы разбрасывать. Можно мне пойти?

— И я тоже пойду! — воскликнула девочка, сжимая в руках синий карандаш.

— Ну ладно, что с вами поделаешь! Только младшенькому, чур, ничего не говорить. А то услышит — за вами будет проситься.

Ребята дружно кивнули.

— Только бы у него поскорее простуда прошла. Я его поучу через скакалку прыгать, — сказала коротко стриженая девочка.

Женщина со вздохом ответила:

— Вишь, холодно, и теплее ещё долго не будет. Если б сейчас весна была, у него бы простуда сразу прошла. Нынешней зимой угля не хватает и брикетов угольных не достать. И как только люди живут в других районах, где ещё холодней?..

Старший мальчик, рисуя рамку вокруг картинки с волком, проворчал:

— А на Кюсю, наверное, теплее? Папа же на шахте работает — так там угля хоть отбавляй!..

— Да я точно не знаю. Наверное, на Кюсю теплее, чем здесь. Только в шахте всё равно несладко приходится…

Не договорив, женщина зевнула, потом стала укачивать раскапризничавшегося малыша на коленях. Она внимательно посмотрела на его лицо, пощупала лоб и пробормотала:

— Жар ещё есть. Завтра надо в больницу идти… Сегодня воскресенье, вы тут с утра играете, веселитесь, а бедненький малыш лежит тут у мамы…

В коридоре послышались шаркающие шаги, и в комнату снова вошла старушка, принеся с собой волну холодного воздуха снаружи. На круглом подносе она несла пять керамических стаканчиков.

— Ну, попейте кипяточку с имбирём и спать!

Налив из чайника, висевшего над переносной керамической жаровней, кипятку в стаканчики, она дала каждому его порцию отвара.

— Вот, тут и для малыша есть. Ему особого приготовления — самый вкусный!

Мальчик и девочка тут же возмутились:

— А, хитренькая! Что это ты там малышу налила?

— Ага! Я тоже такое хочу!

— Ну-ну, хватит дурака-то валять! Пейте побыстрее. Малыш ведь болеет!

Мальчик и девочка потупились, переглянулись и вздохнули. Потом стали пить свой имбирный отвар, дуя на стаканчики. Там было понемножку имбиря, маринованных сливок-умэбоси и соевой пасты-мисо. У малыша, наверное, отвар был тот же самый, только не такой горячий. Во всяком случае, так решили ребята. И женщина, и старушка, и малыш, и мальчик с девочкой, отдуваясь, маленькими глоточками потягивали отвар. Начали бить высокие стоячие часы: бом, бом… Ребята стали считать удары: один, два, три… семь, восемь.

— Восемь часов! — воскликнула девочка, сама удивившись тому, что правильно посчитала.

— И впрямь, спать пора… — только успела сказать женщина, как лампочка в комнате погасла.

— Опять с электричеством перебои! Вчера в семь часов отключили. Сегодня, значит, оказали большую любезность — на час продлили. Наверное, потому что воскресенье, — проворчал в темноте старший мальчик.

Старуха привычно нащупала на столике с жаровней-котацу свечу и зажгла её от спички. В тусклом красноватом отсвете проступили лица всех членов семьи, сидящих вокруг котацу. Старуха и женщина с малышом на руках одновременно поднялись, промолвив: «А ну-ка!» Женщина постелила поверх столика с котацу большое одеяло, достала из жаровни остатки брикетного угля в поддоне. Уголь почти совсем прогорел и превратился в золу. Старуха открыла сёдзи, выставила поддон в коридор и плеснула на золу остатками кипятка из чайника, что висел над ручной жаровней-хибати. Женщина тем временем поставила малыша на пол, а сама отошла в угол комнаты к домашнему алтарю и сложила ладони перед грудью для молитвы.

— Спаси и помилуй, охрани отца нашего семейства. Сделай так, чтобы в шахте с ним ничего не случилось!.. А ну-ка, вы тоже все руки сложите как надо и помолитесь!

Мальчик и девочка неохотно отползли от горячей жаровни как были, с рисунками волка и слона в руках, и, подталкивая малыша, тоже встали перед алтарём. Старушка сзади возилась с ручной жаровней — тушила огонь.

— Папа, спокойной ночи! — сказали хором мальчик и девочка, зажав рисунки под мышкой и сложив ладошки.

Малыш, на котором поверх свитера была надета тёплая домашняя курточка на вате, а вокруг шеи обмотан жёлтый шерстяной шарфик, разглядывая позолоченные поставцы на алтаре, пробормотал:

— А ведь здесь папы нету! Он и не слышит!

— Ничего, он хоть и далеко, но ему предки всё, что надо, передадут, — сказала старушка, погладив малыша по головке, а потом сама молча сложила руки в молитве.

Женщина со свечой в руке пошла спать, прижимая к себе грелку. Мальчик и девочка тоже взяли по грелке. Старуха потянула за руку малыша и вывела в холодный коридор. Направо в конце коридора возле кухни была ванная. Но дров не хватало, поэтому они уже десять дней не принимали ванную. Налево был выход в их лавочку. Торговали мелочёвкой вроде плетёных решёток и метёлок, но сейчас товаров на продажу было не достать. Лавочка была закрыта и служила помещением для детских игр. В противоположном конце коридора было две смежные комнаты, расположенные одна за другой. Женщина со свечой проследовала через первую комнату, раздвинула бумажные перегородки и прошла в дальнюю. В обеих комнатах на циновках уже были постелены матрасы и одеяла.

Мальчик и девочка положили грелки и свои картинки рядом с постелью и быстро переоделись в спальные фланелевые халаты, выдыхая в холодном воздухе белый пар. В изголовьях постелей у обоих стояли полотняные школьные ранцы. Ранец из красной материи принадлежал коротко стриженой девочке, которая только с этого года пошла в первый класс. Женщина сама старалась — шила ранец из покрывала для матраса. В ранце уже лежали ленты, книжки с картинками и ракетка для игры в волан, которую недавно купили ей на новый год. Когда дети, дрожа от холода, забрались под одеяла, женщина засунула им в постель грелки к ногам. Она сама тоже надела спальный халат, легла с малышом на соседнюю постель, тоже сунула под одеяло грелку, а потом задула свечу.

Дети, притрагиваясь друг к другу заледеневшими руками и ногами, хихикали в постели. Тепло от грелок они пока не чувствовали. Под одеялом всё равно было холодно.

— Тихо вы там! А то черти придут, вам головы оторвут! — послышался из темноты голос женщины.

Дети слышали эти слова каждый вечер, но всё равно им стало страшно. Они обхватили руками свои маленькие подушки, съёжились и затаили дыхание. С открытыми глазами или с закрытыми, в темноте всё равно ничего не было видно. Только слышался кашель женщины. В постели постепенно становилось теплее, так что тело, казалось, тает, погружаясь во мрак. Мальчик и девочка уже ровно дышали во сне…

Им снилось, как черти, размахивая железными посохами, приближаются к их дому. Чертей было трое. Они принюхались и стали облизываться: в этом доме есть пожива, вкусные детишки! Они скалят клыки и облизываются. Своими железными посохами они взломали ставни, разбили стеклянную дверь в лавке и пробрались внутрь дома. С улицы налетел ледяной ветер, дохнуло холодом. Тела детей обледенели, волосы покрылись ледяной коркой и встали дыбом. Трое чертей, принюхиваясь, шли по коридору. Вот они отодвинули перегородку в кладовке, заглянули в гостиную. Потом прошли дальше, отодвинули перегородку у входа в комнату, где спали мальчик, девочка, женщина, малыш и старуха. Посветив фонарём, они посчитали спящих — их было пятеро. Холодный ветер залетел в спальню, и старуха, закряхтев во сне, перевернулась на другой бок. Черти, как чёрные тени, вошли в комнату.

В это время мальчик с девочкой проснулись и открыли глаза. Сон развеялся, но по комнате перед ними ходили трое чертей, а из открытых раздвижных дверей задувал холодный ветер с улицы. Не смея пошевелиться от ужаса, дети смотрели на чертей. В глубине души они молили, чтобы волк и слон, которых они нарисовали цветными карандашами, ожили и закусали, затоптали этих чертей. Но волк и слон не пришли к ним на помощь. Трое чертей были в солдатских шинелях и носках с подошвами. Один чёрт подошёл к постели старухи, поднял из кучи сложенной рядом одежды белый шнурок, передал фонарь и железную палку приятелю, проворно накинул шнурок старухе на шею и затянул изо всех сил. Тело старухи содрогнулось в конвульсиях, послышался короткий хрип — и она замерла без движения. Другой чёрт также накинул шнурок на шею женщине и молча его затянул. Из горла женщины вырвался последний свистящий выдох. Спавший на том же матрасе малыш вдруг громко заплакал. Он, наверное, проснулся и увидел в темноте силуэты чертей. Третий чёрт заткнул ему рот рукой, потом закрутил шарф вокруг шейки и с силой потянул.

Мальчик и девочка, оцепенев, безмолвно лежали под одеялами. Только из широко открытых глаз у них текли слёзы. Они видели, как черти запросто убили спавших рядом маму и малыша. Теперь была их очередь. А как это, очень больно — когда тебя душат?..

Трое чертей со шнурками в руках встали вокруг матрасов, где лежали мальчик и девочка, посмотрели детям в лица. Они заметили слёзы, которые лились струйками по лицам у детей от уголков глаз к ушам. У чертей загорелись глаза. Дети, замерев, продолжали безмолвно плакать. Черти накинули им на шеи алые шнурки и затянули, покраснев от натуги. Не издав ни крика, ни вздоха, не пошевелившись, дети отошли в мир грёз и сновидений. А черти продолжали изо всех сил затягивать шнурки, будто хотели оторвать детям головы. Они уже не дышали, а слёзы всё продолжали литься из глаз.

1947 г.

… Третьего февраля около девяти утра в доме, где находится мелочная лавка г-на К. С. по адресу: город Сидзуока, улица Синтори, седьмой квартал, были обнаружены тела пятерых задушенных жильцов: матери владельца лавки Хама (53 лет), жены Нака (26 лет), старшего сына Акито (8 лет), младшего сына Харуто (2 лет) и дочки Фу ми (6 лет). Согласно данным полицейского управления Сидзуоки, происшествие случилось прошлой ночью. Судя по тому, что все жильцы были задушены и перерытые вещи валялись в беспорядке, преступников, скорее всего, было более двух человек. Они проникли в дом с целью ограбления. Несмотря на то, что семья была относительно обеспеченная, владевшая домом и участком, глава семьи г-н С. (36 лет) вынужден был в прошлом году отправиться на заработки в угольную шахту Оминэ преф. Фукуока.

Бумага для учебников

…Если не удастся вырабатывать в среднем по 15 000 000 фунтов бумаги в месяц, есть риск не успеть к началу нового учебного года, который начинается в апреле. Для этого требуется порядка 10 000 тонн угля в месяц. Однако, даже если отнять половину, которая уйдёт на непроизводительные расходы при производстве газетной бумаги, как уже отмечалось, получается не более 1 500 000 тонн бумаги. То есть с началом каждого учебного года на десятерых учащихся можно будет выделить не более одного учебника. Обычной бумаги, бумажных изделий, бумаги для письма, тетрадей и конвертов тоже будет произведено примерно половина от необходимого объёма, порядка 700 000 фунтов. Таким образом, к четвёртой четверти (январь — март) обозначится дефицит учебных тетрадей, и план, согласно которому на одного учащегося каждое полугодие выдаётся одна тетрадь, рухнет. Даже одну тетрадь в год обеспечить будет сложно.

* * *

Двое мальчиков стояли перед знакомым домом. Деревянная калитка в слегка покосившемся заборе, табличка с именем хозяина. Имя, выведенное на старой плашке тушью, в темноте не разобрать.

— В этом доме ни собаки нет, ни мужчин. Проверено! — шепнул им парень лет двадцати с квадратной физиономией.

Парень был в солдатской фуражке, нижняя половина лица замотана для маскировки грязным полотенцем. У подростков тоже красовались тряпки на лицах. На ногах у них были не кеды, а просто дырявые носки-таби на резиновой подошве с отделённым большим пальцем.

— Так я, вроде, этот дом и хозяев хорошо знаю, — пробормотал самый младший двенадцатилетний мальчик.

— Ага, я тоже их знаю. Наверное, нехорошо, когда в знакомый дом… — добавил второй подросток постарше, обращаясь к взрослому вожаку, и с сомнением посмотрел на калитку.

— Не дрейфь! Дом как дом — таких везде полно! Вы ж небось не из соседних домов?

Подростки решили, что вожак прав, и согласно кивнули.

— Темно, ничего не видать, а мне всё-таки отчего-то жалко их стало. Знакомые всё же… Странно даже… — шепнул младший мальчик старшему.

— В такой час голова работает плохо, и всякие странные мысли появляются, — ответил тот полушёпотом.

— Нашли время болтать о пустяках! Как залезем, чтобы двигаться тихо, не чихать и не сморкаться! Главное, значит, спящих не разбудить. Я потому и выбрал это время, два часа ночи — самый сон у них! Ну, если не повезёт — проснётся кто-нибудь — я его сам пёрышком заделаю. А вы пока хватайте, что на глаза попадётся. Если что, в крайнем случае будем пером улаживать. Главное, что бы ни случилось, слушать, что я вам говорю. Не своевольничать, ясно?!

— Ясно. Только убивать не надо. Мы на такое не согласны, — сказал мальчик постарше.

— Ага! Только черти людей ни за что убивают. Я чёртом быть не хочу! — поддержал его младший.

— Да я и не собираюсь убивать. Это я только кажусь таким свирепым, а вообще я пацифист. Ну ладно, пошли. Давайте за мной!

С этими словами парень достал из-под рубашки завёрнутый в тряпку нож и поглубже заткнул за пояс. Он положил руки на кромку дощатого забора, подтянулся, навалился на забор, перекинул ногу на другую сторону и спрыгнул во двор. Вскоре послышался скрип отодвигаемой щеколды, и калитка распахнулась. Подростки тоже зашли в палисадник. Вожак зажёг электрический фонарик и направился к стеклянной двери в прихожую. Возле двери шелестели густой листвой китайский бамбук и аралия. Да, оба подростка хорошо помнил и этот дом. Слева, за кустами азалии, виднелась тропинка, ведущая к чёрному ходу. В стеклянной двери была трещина. На двери там и сям были наклеены куски бумаги от сёдзи. У дверей валялся деревянный ящик с привязанной верёвкой. Наверное, он служил ребятишкам санями или повозкой, а может быть, машиной. У младшего подростка защемило в груди: он вспомнил, как сам был маленьким и таскал по двору за верёвку такой же ящик. В ящике сидели пассажиры — сломанная европейская кукла и её круглолицый братишка. Будто бы девочка лет пяти-шести, тянущая изо всех силёнок этот тяжёлый ящик, смотрела сейчас на двенадцатилетнего мальчика с замотанным в полотенце лицом.

Вожак, достав из кармана напильник, просунул под стекло рядом с замком входной двери и начал пилить. Старший мальчик держал фонарь. Подростки даже не знали, действительно ли этот парень настоящий вор со стажем, и уже не могли вспомнить, при каких обстоятельствах с ним познакомились, как попали в воровской мир. Кажется, часа три назад он их окликнул где-то в подземном переходе… Мальчикам очень хотелось есть.

Раздался негромкий хруст, и в руке у парня блеснул треугольный кусок выломанного затемнённого стекла. Он передал стекло младшему двенадцатилетнему мальчику, просунул правую руку в отверстие сквозь стеклянную дверь и стал отодвигать задвижку замка изнутри. Простой замок на щеколде легко поддался. Закончив свою работу, вожак взял фонарь и, затаив дыхание, осторожно отодвинул створку стеклянной двери. Он открыл дверь до конца — на случай, если придётся спасаться бегством. В небольшом, выложенном плиткой окантованном квадрате для разувания обуви перед входом в переднюю с левой стороны стояла обувная этажерка для гэта. На ней в бутылке из-под молока стояли одуванчики и сушеница. Цветы, наверное, когда-то сорвали и принесли дети. Скромные, неприметные цветочки.

Вся троица в грязных носках-таби поднялась на дощатый настил и крадучись двинулась по коридору. Двенадцатилетний мальчик мог бы пройти по этому коридору с закрытыми глазами. Он отлично знал длину и ширину коридора, где какие доски скрипят. Справа узкая лестница вела на второй этаж, слева была маленькая комната «для прислуги» в три татами. Там был стенной шкаф. На другой стороне были кухня, ванная и комната в шесть татами. Там, должно быть, спят рядом на матрасах мать с детьми. Дальше гостиная в четыре с половиной татами. В ней очаг, горка с чайной посудой, радиоприёмник в углу. Однако этой ночью они нацеливались на платяной шкаф, который стоял в спальне. Вожак пока был знаком только с торговцами одеждой на чёрном рынке. Старший подросток хорошо помнил, где что находится в этом доме. Он мог показать, в каком помещении спит вся семья, но так ничего и не сказал шедшему впереди вожаку. Да если бы и сказал, вряд ли что-нибудь изменилось бы для этой семьи. И сами они всё равно своей цели менять не собирались.

Вожак прошёл немного по коридору, заглянул на всякий случай налево, в кухню, потом приоткрыл с правой стороны дверь в маленькую комнату, убедился, что там никого нет, открыл пошире и зашёл в гостиную. Заглянул в чайную горку, нашёл там клёцки из пареного батата и вытащил их. Две клёцки сунул себе в рот под полотенце. Мальчики тоже взяли по одной. Сладковатый знакомый вкус воскресил в памяти парня пору раннего детства. Вспомнилось, как лет в пять грелся на солнышке в саду… Старший подросток этого тепла не помнил. Но мысли и чувства младшего ему были сейчас ясны как свои собственные.

Младший так быстро сжевал клёцку, что чуть не закашлялся. Стараясь сдержаться, он обеими руками зажал себе горло и рот. Правой рукой он при этом задел стоявшую на горке чайницу, и та свалилась на циновку. Все трое затаили дыхание и напряглись, прислушиваясь. Но ничего не было слышно. Они перевели дух. Вожак приоткрыл сантиметров на пять перегородку, ведущую в следующую комнату, и посветил фонарём. Потом отодвинул перегородку ещё на десять сантиметров и ещё на тридцать. Наконец он шагнул в спальню.

Двое подростков шли следом. Там на полу было постелено два матраса, а между ними ещё один маленький. На нём спал младенец. На первом матрасе лежала взрослая женщина. На другом, лицом в потолок, мирно спал четырёхлетний мальчик. Подростки во все глаза растерянно смотрели на спящих. Они боялись даже подумать о том, кто эти люди, насколько они реальны…

В коридоре раздался какой-то шум. Вожак и два подростка замерли на месте, не смея пошевелиться, и прислушались. Кто-то шёл по коридору. Наверное, шёл попить воды на кухню. У дверей кухни шаги на минуту затихли, потом послышались опять, удаляясь в направлении гостиной. Когда шаги перешли в гостиную, все трое на минуту оцепенели и закрыли глаза. Затем они очнулись и единым комком ринулись за парнем, который уже вытаскивал из-за пояса нож. Бросив тряпку, в которую было замотано лезвие, парень с ножом на изготовку двинулся к столовой. В это мгновенье по дому разнёсся ужасный вопль. От этого вопля, похожего на пожарную сирену, женщина проснулась, младенец заплакал, а мальчик присел на постели с заспанным удивлённым лицом.

— А ну молчать! Тихо, тебе говорят! — злобно прикрикнул вожак, размахивая ножом перед девушкой. Она была в коротком ночном халатике, с растрёпанными и спутанными волосами. В разрезе халатика виднелась белая грудь.

— Ты тоже заходи в спальню! Садись сюда!

Девушка перестала кричать и принялась плакать. Она села на матрас рядом с женщиной и прижалась к ней. Женщина была худенькая, а девушка плотная.

Водя ножом то туда то сюда, вожак подошёл к плачущему младенцу и взял его в руки. Прижав левой рукой младенца, он правой приставил к его щеке кончик ножа. Мать младенца и девушка-служанка издали короткий сдавленный крик.

— Всем молчать, ясно?! Если только дёрнетесь, щенку вашему конец. Так что не дурите и делайте, что я говорю. Мальчишка этот будет мешать. Для начала свяжите ему руки и ноги. Эй ты, возьми вон там верёвки и вяжи.

По команде вожака старший подросток вытащил два шнурка, валявшихся у матери в изголовье, связал ещё заспанному мальчику руки за спиной, потом повалил его на футон и связал ноги. Вязал он так, чтобы было не слишком больно, но чтобы развязать было нелегко.

— Значит, так, — продолжал вожак. — Слушайте хорошенько. Эта свинья тут у вас служанка, так? Пусть идёт на кухню и сделает из всего оставшегося риса колобки, да побольше. Если яйца есть, и яйца вкрутую туда же. Если есть квашеная редька, и её тоже. А ты иди присмотри за ней. Слышь, красотка, он с виду маленький, а у самого пистолет в кармане — у одно дембеля выменял. Так что ты с ним поосторожней.

Двенадцатилетний мальчик, вспомнив, о чём они договаривались, поспешно достал из кармана нечто, замотанное в полотенце, и направил на девушку. В свёртке у него был всего лишь чайничек. Носик угрожающе высовывался из полотенца. Девушка, рыдая сдавленным голосом, пошла на кухню. Младший подросток последовал за ней.

— А ты давай открывай свой шкаф и вытряхивай шмотки. Все тряпки, какие есть, тащи! Да не возись там!

Отдав приказ, вожак, у которого устала рука, положил малыша на циновку, сам сел рядом, приставил нож к его груди и продолжал распоряжаться. Старшему подростку велено было помогать женщине собирать вещи.

Открыв стенной шкаф, он вытащил оттуда один короб из ивовой дранки, вытряхнул содержимое и стал смотреть, что брать. Там оказалось сплошное рваньё. Когда вытряхнули второй короб и третий, в них оказалось кое-что годное на продажу Он отобрал зимнее пальто, женский костюм, ручную сумочку и побросал всё в пустой ларь. Потом вытряхнул всё из платяного шкафа и тоже отобрал, что получше: блузки, свитер, брюки, юбки, кимоно, пояс-оби. Из тумбочки вытащили банковскую книжку, дневничок «Мать и дитя», полученную на память в роддоме пуповину младенца, кольца и бусы. В короб бросили только кольца и бусы. На шкафу стоял скромный домашний алтарь. Ящичек в алтаре тоже открыли. Как и следовало ожидать, там лежали деньги, но сумма была невелика. С алтаря на воришку смотрела фотография мужчины. Его взор, казалось, говорил: «Что ты здесь делаешь, негодяй?! Кто ты такой?!» Мужчина, казалось, был очень рассержен и расстроен, словно хотел сказать: «Что ж ты таким дурацким делом занимаешься?!»

Подросток помнил это лицо. Он каждый день рассматривал это лицо на вырезке из газеты в детском доме, где рос. Оно было для него лицом самого родного человека после отца. Подростку стало очень грустно. «Вот ты не знаешь, что сейчас со мной, а ведь когда-то, когда я слонялся на кладбище, ты меня поддержал, подбодрил…» И куда же подевалась вырезка из газеты, которой он так дорожил?.. Интересно было бы сравнить ту фотографию в газете и эту, на алтаре.

— Живей там! Чего возишься?! — сиплым голосом крикнул вожак.

Старший подросток, будто очнувшись от минутного сна, стал проворно перерывать вещи. Девушка принесла с кухни на тарелке пять рисовых колобков, три варёных яйца и квашеную редьку. Двенадцатилетний мальчик шёл за ней. Пока служанка, трясясь от страха, варила яйца и лепила колобки, он стоял рядом, не проронив ни слова. Ему это напоминало что-то родное, давно забытое. Он знал, что если сейчас попробует заговорить с этой девушкой, Суми, то скорее всего не выдержит и сам разрыдается. Деревянный холодильный шкаф. Выщерблины в полу. Слизняк, ползущий в кухонной раковине…

Чайник на газовой плите, кастрюли, сковородки. Переносная печурка на земляном полу в узкой прихожей. Младший подросток решил сосредоточиться на одном: упорно думать о том, как ему хочется есть. Все остальные мысли ему хотелось затолкать туда, в живот, и чтобы они не лезли наружу изо рта и из носа. Он даже старался для этого задержать дыхание.

Между тем старший подросток, набив вещами три короба, перевязал их припасённой заранее верёвкой. Маленький мальчик на футоне заснул. Младенец тоже, наверное, устал кричать и теперь посасывал собственный кулачок. Служанка с измученным лицом, продолжая всхлипывать, присела рядом с хозяйкой. Женщина сидела на коленях, выпрямив спину, и смотрела в упор на парня с ножом. Волосы её были спутаны, лицо покрывала смертельная бледность. В тёмной комнате она казалась привидением из царства мёртвых.

Вожак, по-прежнему держа нож у груди младенца, другой рукой стал запихивать в рот рисовый колобок. Двое подростков тоже торопливо стали есть. Вожак и старший подросток съели по два колобка. Варёных яиц было три, так что всем досталось поровну. Им было неловко есть под взглядами хозяйки и служанки, но голод был сильнее прочих чувств. К тому же они испытывали чувство удовлетворения от законченной работы.

Когда тарелка опустела, все трое встали. Вожак по-прежнему держал нож у груди младенца. Подростки перенесли к двери короба с вещами. Когда вынесли последний, вожак, перехватив младенца в левую руку и выставив перед собой нож в правой, стал пятиться назад.

— Я вашего младенца забираю — до выходной двери — а вы здесь пока сидите смирно! — бросил он.

Сидевшие на матрасе женщины ничего не ответили. Младший подросток, выйдя с коробом в коридор, оглянулся напоследок, посмотрел на хозяйку. Она смотрела на подростков, будто буравила взглядом насквозь. В этом холодном взгляде читались все те затаённые чувства, что клокотали в душе женщины.

Младший подросток отвернулся и выбежал в прихожую. К горлу подступал комок, слёзы жгли глаза и нос. Когда он добрался до кафельного пола у двери, слёзы окончательно затуманили глаза. Да, былого уже не вернуть… Ни того мужчины с фотографии, ни себя самого…

Вожак положил младенца на деревянную приступку у выхода. В коридоре пол был холодный — младенец заплакал.

— Бегите! — выдохнул вожак. — Я один короб возьму, а вы тащите остальные два!

Однако бежать с набитыми коробами было невозможно. Подростки переглянулись и посмотрели на кричащего младенца. В доме всё было тихо. Но было очевидно, что мать готова сей же миг броситься к своему ребёнку, а служанка тогда уж точно выбежит на улицу, помчится со всех ног к трамвайным путям, доберётся до полицейского поста на перекрёстке, рухнет там в слезах и расскажет, что с ними произошло.

Младенец всё надрывался, суча ручками и ножками. На правой щеке у него был порез от острия ножа. Кровь текла из ранки, стекала на шею, оставляя тёмные пятна на спальном халатике. От этого истошного крика подростков бросило в дрожь. Это было даже не похоже на плач младенца — надрывный вой был слышен, наверное, и внутри дома, и снаружи. Будто выла стая волков или трубило стадо слонов.

— Бежим!

— Бежим!

Двенадцатилетний подросток уже плакал вовсю. Сдёрнув с лица полотенце, он размазывал по щекам слёзы. Старший, тоже утираясь полотенцем, схватил младшего за руку. Слёзы наворачивались и у него на глаза — он сам не знал отчего.

— Бежим! Скорее! Ему-то всё равно барахло дороже, чем мы, — он за нами гнаться не станет.

Взявшись за руки, мальчишки бросились наутёк. Листья китайского бамбука и аралии призрачно блестели в лунном свете. У ворот остались три брошенных короба с вещами и вожак, который всё ещё стоял с полотенцем на физиономии.

— Эй, вы! Куда?! Стойте! Козлы! Смыться хотите, да?!

Но мальчишки опрометью мчались прочь, и скоро крики вожака затихли вдали. Наверное, уже можно было остановиться и передохнуть, а они все неслись как очумелые в сторону, противоположную тому перекрёстку, где находился полицейский пост. Сверкали трамвайные рельсы. Тускло светили голые лампочки уличных фонарей. Трамваи в этот час неё ходили, людей тоже не было видно. Дорога пошла под гору, и мальчишки понеслись ещё быстрее. Мальчишкам было страшно. Они не понимали, как с ними могло такое произойти. Будто бы к их спинам приклеились сверлящий взгляд женщины и пронзительный крик младенца. Есть такие вещи, которые ни при каких обстоятельствах делать нельзя, — сколько ни толкуй о том, что живот подвело. Дорога, идущая под уклон, привела их к большому перекрёстку, откуда снова пошла в гору. Поднявшись повыше, они наткнулись на железнодорожную насыпь. Вскарабкались наверх и пошли вдоль насыпи, озираясь по сторонам. Перед их затуманенными взорами в несколько рядов тянулись, зловеще мерцая, рельсы. Поезда, конечно, ещё не ходили. Над путями поблёскивала вереница электрических лампочек. По склону насыпи росли белые цветы. Под цветами, наверное, пряталось множество ящериц, змей, лягушек и всяческих букашек. Это были не джунгли, и волки тут не водились. Не было здесь ни медведей, ни удавов. Но в грязной речке Добу, которая протекала под насыпью, собирая канализационные стоки со всей округи, наверное, спали сейчас раки, вьюны, жуки-скоморохи, водяные клопы.

— Давай пойдём вдоль путей и выйдем к станции, — предложил старший мальчик.

— Ага, только сначала давай скатимся под насыпь.

— А давай! Эх, здорово!

Мальчишки легли на бок, обнявшись, и покатились по склону. За одежду цеплялась мокрая трава, испуганно отпрыгивали в сторону жуки, пищали ящерицы, с шуршанием извивались змеи. Лягушки с тревожным кваканьем прыгали в речку. А мальчишки, сцепившись в один комок, плача и смеясь, катились по склону насыпи вниз, сминая белые цветы.

1946 г.

В два часа ночи 28 апреля в городе Одавара в районе Эсайда в дом г-жи Тё Сугимото вломились трое подростков лет 12–13. Запихав носильные вещи в короба и поев, взломщики сбежали, так ничего и не взяв.

…28 апреля в два часа ночи в токийском районе Ёдобаси, в квартале Симо Отиаи в дом г-на Кёдзо Кёбаси вломилась банда из шести человек, похитив 800 иен наличными, тридцать предметов одежды и три пары обуви.

… 29 апреля около полуночи в городе Кавасаки в районе Касимада произошёл вооружённый налёт на металлургический завод по производству сплавов компании «Тосиба». Вооружённые пистолетами грабители связали охранника и двадцать одного человека из персонала, погрузили в грузовик мешки сахара, использовавшегося для производства сплавов, и похитили 5000 иен наличными.

… 29 апреля в половине восьмого вечера г-н Хидэёси Ниногути (27 лет) из посёлка Танаси уезда Китатама в токийском районе Акасака возле синтоистского храма Хикава был ограблен двумя мужчинами, которые забрали у него пиджак и часы.

… В тот же вечер около десяти часов в том же районе в квартале Даймати района Симотани двое мужчин ограбили г-на Котаро Танаку (17 лет) и его приятеля, забрав у них 120 иен.

… 25 апреля ночью в Акабанэ, в токийском районе Оодзи три вооружённые пистолетами грабителя проникли в дом г-на Сигэёси Симамуры, похитив у него 650 жемчужин, облигаций на сумму в 40 000 иен и чемодан.

… 5 мая без десяти двенадцать ночи в кафе г-на Ёсио Такаянаги в квартале Асахи-тё токийского района Канда ворвались двое грабителей, похитили чек на десять тысяч иен, вырванный у пострадавшего под угрозой расправы дубиной, одежду и восемьсот иен наличными.

… В туже ночь в половине третьего в дом г-на Кокити Какуда в деревне Инаги уезда Минамитама ворвались трое грабителей и, угрожая хозяину серпом, похитили 216 кг пшеницы, 54 кг риса, восемнадцать предметов одежды, две штуки наручных часов, велосипед и более 650 иен наличными, после чего скрылись.

… В тот же вечер в половине восьмого в токийском районе Сибуя в квартале Ёёги-Хацудай был ограблен тремя мужчинами на сумму в 560 иен г-н Нобуёси Мацуми (38 лет), проживающий в том же районе в квартале Ёёги-Нисихара.

… В тот же вечер в одиннадцать часов в районе Аракава, в квартале Огу, в шестом околотке на трамвайной остановке мужчина лет сорока пяти схватил за шею г-жу Ясуко Нохара (25 лет), проживающую в квартале Оодзи района Оодзи, и вытащил у неё двести иен, а также продовольственные карточки.

… Не стерпев десятидневной задержки с доставкой продовольствия, около тысячи жителей квартала Футаматагава йокогамского района Ходогая устроили демонстрацию у здания префектуратьного собрания с лозунгами, написанными большими иероглифами на рогожных знамёнах: «Накормите хоть чем-нибудь!», «Хватит морить народ голодом!» и т. п. Ниитиро Итокава, Масахира Сато и другие члены оргкомитета демонстрантов числом более десяти человек провели переговоры в кабинете губернатора с начальником департамента внутренних дел Гото. Большинство участников демонстрации жаловались на то, что вынуждены перебиваться на луке и петрушке, требуя прекратить задержки с поставками риса и выдать из чрезвычайного фонда то, что причитается людям за последние дни.

На это префектуральные власти ответили, что положение с продовольствием в данный момент весьма сложное и вряд ли что-то можно сделать. Тогда отчаявшиеся демонстранты, предводительствуемые матерями с детьми за спиной, ворвались в губернаторский кабинет, уселись там на полу и сами приняли участие в переговорах, отчего обстановка накалилась до предела. Демонстранты кричали: «Нам сегодня уже и обедать нечем! Сделайте наконец что-нибудь! Дайте нам хоть какой-то еды!» В конце концов в префектуральном собрании демонстрантам выдали из неприкосновенного запаса пятьсот мешков сухарей…

* * *

… Двое ребятишек лежали, сцепив ручонки, в тесноте и в темноте — и дрожали. Это были голенькие младенцы. Они были закутаны в грязные тряпки, поверх которых ещё были обёрнуты старые газетные листы. У них не хватало силёнок на то, чтобы вылезти отсюда наружу и так спастись. Ручки и ножки у них тряслись. Иногда они слабо всхлипывали, плакали и пытались посасывать друг у дружки то палец, то ухо — вместо материнского соска. Нора, в которой они находились, некоторое время продолжала сотрясаться, будто кто-то покачивал её исполинской рукой. Покачивание сопровождалось странными шумами. От сильных качков малыши сталкивались и разражались плачем. В норе чувствовалась вибрация от колёс проезжающего транспорта, в воздухе висел запах машинного масла. Иногда вдруг мелькал яркий свет, пугая малышей, и веяло холодом так, что у них перехватывало дыхание. Самые разнообразные звуки доносились сюда: голоса мужчин и женщин, звонки велосипедов, гудки автобусов, визг тормозов, ребячье пение, удары колокола — то ли из церкви, то ли из школы, шаги пешеходов, свистки постового полицейского, музыка, льющаяся из динамиков.

Там, где лежали младенцы, слегка пахло мандаринами — но не мандариновым соком, а жухлой мандариновой кожурой. Малышам казалось, что они находятся в ящике с мандаринами. Им хотелось думать, что они лежат в люльке, которая сделана из ящика от мандаринов. Конечно, они ощущали себя, как брошенные щенки. Неужели их действительно хотят бросить?! А кто же качает люльку-ящик? Их мама? Наверное, от тяжести их тел люлька стала тяжелее обычного ящика, наполненного мандаринами. Если до них доносятся звуки снаружи, то, может быть, кто-нибудь там услышит и их плач?.. Наверняка, если люди услышат плач младенцев из ящика, они всполошатся, поднимут тревогу. Хотя, наверное, их плач слишком слабенький: если кто его и услышит, то примут за кошачье мяуканье. Малыши смотрели друг на друга. Внутри ящика, за этим тряпьём и газетными листами, в плывущих световых бликах лиц было не разглядеть. А может быть, младенцы вообще уже были мертвы? Плакали они как живые — просто потому, что намеревались поплакать. И дрожали, потому что вознамерились подрожать. А также вознамерились послушать шумы и почувствовать запахи. Может, и так, а может, и не так…

Ящик стал качаться в определённом ритме. Похоже, тот, кто нёс ящик, шёл размеренным шагом. Послышался автомобильный клаксон. Издалека донёсся скрежет трамвая. К запаху жухлых мандаринов примешались дух мокрой земли, сладковатый запах деревьев. Шумы городской улицы стали затихать вдали. Вместо запаха материнского молока младенцы принюхивались к запахам земли и деревьев. Втягивали воздух, будто пытаясь наполнить им пустые животики. Послышалось карканье вороны, потом донеслись голоса каких-то водяных птиц. Возможно, неподалёку был пруд. Прислушавшись, младенцы могли различить, что человек, нёсший ящик, пошёл по гравию. Для усталого путника идти по гравию было тяжело.

Ритм шагов, доносившихся до младенцев, постепенно замедлялся. Слышался шорох — подошвы туфель загребали гравий. При этом ящик весь перекосился: нёсший его человек — может быть, оттого что слишком устал и не мог больше терпеть, — стал сильно размахивать люлькой. При этом младенцы в тесном ящике каждый раз сталкивались, ударялись головками, плечиками или грудками. Откуда-то сверху до них доносились приглушённые тяжкие сетования. Младенцы слушали: вздохи, стоны, всхлипы, рыдания. Все трудноразличимые на слух и принадлежащие как будто бы одной женщине — но точно было не разобрать.

Вдруг ящик резко качнулся слева направо и обо что-то стукнулся. Наступила тишина. Пахло травой. Кто-то снял крышку с ящика, раздвинул газеты и тряпьё. В глаза ударил свет. Младенцы зажмурились и сжались в комок от этого ослепительного света. Но над ними сразу же нависла круглая тень. Это, наверное, была тень от головы женщины.

Спутанные космы свисали вокруг её лица, как водоросли. Малютки вглядывались в это лицо. Рот её отсвечивал зелёным, глаза отсвечивали зелёным. Слышно было, как падают одна за другой капли зеленоватой воды. Малютки вглядывались в лицо женщины. Наверное, это их мама? Она стала тенью, и теперь выражения её лица было не разобрать. Ветер шевелил её волосы, и они, переливаясь, пышной волной трепетали в падавших сзади солнечных лучах. Глаза у неё тоже были с зелёным отблеском. Зеленоватые капли падали на лбы и ручки младенцев. Глубоко вздохнув и сделав долгий выдох, женщина снова завернула малышей в лохмотья пополам с газетной бумагой и закрыла ящик.

Снова наступила привычная темнота, и малютки, расслабившись, повернулись личиками друг к другу.

Неужели эта женщина — может быть, их мама — ушла и бросила их здесь? И теперь они должны будут умереть медленной смертью? Женщина, наверное, плакала? Какие же муки она, наверное, испытывала!.. Сама ли она решила, что ей ничего другого больше не остаётся, как избавиться от младенцев таким способом? Что же она выбрала вместо своих детей? С чем собиралась жить дальше? Младенцы ещё ощущали на себе влагу её слёз. Женщина, наверное, всё ещё плачет? А может быть, бросив их здесь и избавившись от бремени, она впервые за столько месяцев почувствовала облегчение и теперь улыбается, подставив лицо солнечным лучам?.. Малютки, приняв на себя все прежние страдания женщины, теперь вместо неё проливали слёзы. И ещё они описались. Чем более мокро становилось в ящике из-под мандаринов, тем холоднее было младенцам. От холода и голода они плакали тоненькими голосами. А может быть, женщине только казалось, что они плачут? Может быть, в ящике лежали тельца уже мёртвых младенцев? Может быть, она сначала придушила их подушкой и уже мёртвеньких положила в ящик из-под мандаринов? Сколько же она дала им пожить после того, как произвела их на свет? Всего день? Неделю? Месяц? Любой срок был для неё сплошным мучением. Куда же теперь собиралась идти женщина? Ей ведь надо будет ещё долго сцеживать молоко из набухшей груди — где-нибудь в туалете или на кухне.

Двое младенцев лежали, закрыв глаза и обнявшись. Тельца их остыли и затвердели. Они уже не чувствовали холода. И есть уже не хотели. Они погружались в приятный безмятежный сон. Растерзают ли их бродячие собаки или оставят на поживу воронам, или тельца их так сгниют в ящике, самим младенцам сейчас было уже всё равно.

1945 г.

… В декабре в приют было доставлено восемнадцать брошенных младенцев-мальчиков и четырнадцать девочек. Среди них некоторые в возрасте десяти дней от роду, некоторые — двадцати пяти дней. Тринадцать младенцев, уже не имевших сил сосать молочко, умерли. На сегодня по Токио и области в приютах насчитывается 340 брошенных младенцев и подкидышей.

1946 г.

… Второго января около двух часов пополудни под железнодорожным мостом через реку Накагава по линии Дзёбан в квартале Нагата района Адати в Токио было обнаружено тельце мёртвой брошенной девочки примерно семи месяцев от роду.

… Четвёртого января около девяти часов утра во втором околотке квартала Дэнэн-тёфу района Омори в Токио близ дороги было обнаружено в джутовом мешке тельце брошенного младенца-мальчика семи дней от роду. Смерть наступила два-три месяца тому назад.

… Девятнадцатого января около трёх часов пополудни на шестом участке в курительной комнате на третьем этаже Электроклуба в шестом квартале близ парка Асакуса в Токио было обнаружено тельце брошенного младенца мужского пола дней двадцати от роду, одетого в красную курточку.

… Двадцать седьмого января около часу дня в районе Ёдобаси в общественном туалете по адресу Цунохадзу, 2-68 был обнаружен недельной давности труп брошенного младенца мужского пола.

… Двадцать восьмого января в два часа дня в коридоре на третьем этаже Токийского театра, расположенного в районе Кёбаси по адресу Цукидзи, 3-14, был обнаружен трупик брошенного младенца — месячной девочки. В половине шестого вечера того же дня в зале ожидания вокзала Уэно был обнаружен брошенный младенец примерно сорока дней от роду.

… Третьего февраля в семь часов вечера у дверей роддома в районе Хонго по адресу Нака-Нэгиси, 4 был обнаружен подкидыш одного месяца от роду.

… Шестого февраля в зрительном зале клуба «Фудзи» на территории парка Асакуса в Токио был обнаружен брошенный младенец мужского пола дней двадцати от роду.

… Утром тринадцатого апреля в квартале Сэндзюбасидо в районе Адати в Токио на реке Аракава прибило к берегу ящик с трупиком недельного младенца, завёрнутым в тряпки, промасленную бумагу и газеты. Смерть наступила дней десять тому назад.

… Около восьми утра двадцать первого апреля в токийском районе Ёцуя на пустыре возле районного роддома по адресу: квартал Вакаба, 3-6-5 было обнаружено тельце мёртвого новорождённого младенца с ножевыми ранами на спине и груди.

… В половине десятого утра двадцать третьего апреля в токийском районе Сэтагая из сточной канавы перед домом по адресу: квартал Вакабаяси, 543 был извлечён трупик младенца. Имеются сильные подозрения, что это жертва убийства.

1947 г.

… В июле-августе число брошенных младенцев заметно прибавилось. В токийские полицейские участки брошенных малюток доставляют не меньше, чем по одному в день. Из полиции их передают в районные муниципалитеты, там регистрируют под каким-нибудь временным именем вроде Ханако Ситая и далее отправляют в отделение для младенцев больницы при Токийском городском центральном приюте в Итабаси. На сегодня, 23 августа, в приюте находится на воспитании сорок два младенца (12 мальчиков и 30 девочек), не знающих своих родителей. Это в основном малыши двух-пяти месяцев от роду. (Пропуск.)…По словам доктора г-жи Ясуно, все эти младенцы не достигают и 80 % положенного веса. Они очень ослаблены, сопротивляемость организма понижена. Смертность составляет до 50 %, так что в среднем каждые два дня умирает один младенец.

11. День последний

В тот день над нашими головами сияло лазурное небо. Бездонная синева. Чистейшая синева, напоённая светом. «Не этот ли цвет лежит в основе всего «синего»?» — думали мы, глядя, прищурившись, в поднебесье. В тот день слова «синее небо», казалось, приобрели для нас совершенно новое значение. Разве не так было? — до сих пор повторяю я про себя.

В тот день мы сели на поезд линии Иида. За окнами поезда всё было залито ослепительным сиянием июньского солнца — впервые за лето. Это была электричка, идущая со всеми остановками, так что пассажиры могли настежь открыть окна, не опасаясь копоти. Тёплый ветерок задувал в вагон. Тела наши, казалось, таяли и растекались, как мёд, в сладкой дремоте. Мы сели на станции отправления в Тацуно и могли занять места рядом. Впрочем, в дневном поезде всего из двух вагонов, останавливавшемся на каждой остановке, мест и так было предостаточно. Другие пассажиры в вагоне так же, как и мы, дремали, разморённые летним ветерком. Мы совсем расслабились и забыли про все опасения. Погрузившись, усталые и измученные, в вагон, мы откинулись на сиденьях и погрузились в сонное оцепенение. Какой маршрут на линии Иида мы выбрали, было не совсем понятно, но, наверное, поезд шёл из Маидзуру вдоль побережья Японского моря на восток и в окрестностях Наоэцу поворачивал в глубь Хонсю. Хотя точно сказать было трудно… В этом путешествии не нужно было, как в обычных поездках, заранее выверять все пункты назначения, планировать маршрут. С того времени, как мы покинули Токио, прошло дней шесть-семь. Нашей целью стало пересаживаться с поезда на поезд. Постепенно нам стало безразлично, куда направляется поезд и какие места мы проезжаем по дороге. Расположившись в поезде, мы, как нам казалось, тем самым выполняли какую-то особую обязанность. Никакого беспокойства я при этом не испытывала. С каждым днём усталость всё больше давала о себе знать. Порой уже трудно было даже глазами повести. Всё это время мы не спали на нормальной постели, не принимали ванну и не могли, разумеется, переодеться. Правда, не прошло ещё и десяти дней, так что всё это было не так уж страшно, но у меня, двенадцатилетней, не хватало силёнок, чтобы справиться с такими трудностями. Или духу не хватало…

Ну а что же семнадцатилетний Мицуо? Он явно был в неважной форме и проявлял по большому счёту не такую уж твёрдость характера. По сравнению с Мицуо я была куда бодрее, и сопротивляемость организма, похоже, у меня была выше. Может быть, я легче всё воспринимала, потому что была ещё совсем ребёнком и выживаемость у меня была, как у маленького зверька. Мицуо, в отличие от меня, с каждым днём слабел и явно был охвачен непреходящим чувством тревоги. Если ехать дальше по линии Иида, можно было приехать в Тёбаси. Куда ехать оттуда, Мицуо и сам понятия не имел. Он говорил мне наполовину в шутку, что хорошо было бы сойти где-нибудь по дороге и поселиться где-нибудь вдвоём. Я понимала, что разговор этот не всерьёз, но что-то задевало меня за живое. Я со смехом отвечала: «Ну что ж, так и сделаем! Можно попробовать. Конечно, наверняка мы сможем стать бродячими актёрами, только тогда бы лучше поселиться в каком-нибудь месте, где много туристов. Туристы будут нашими зрителями». Мицуо пробурчал, что тогда надо бы выйти на станции Ущелье Тэнрю. Мол, он когда-то слышал про катание на лодках по горной речке в Тэнрю. Место, вроде, было очень известное.

В Тацуно мы видели плакат туристической фирмы. Там говорилось, что поезд по линии Иида долго идёт вдоль реки Тэнрю на юг. Я ещё запомнила название горы Комагатакэ. Но на плакате говорилось только, что из окна вагона можно любоваться видами Центральных японских Альп.

— Там, у ущелье Тэнрю, наверное, полно обезьян, — поддела я Мицуо. — Можем поймать одну, обучить её всяким трюкам и с ней странствовать.

— Ничего из этого не получится! — резко возразил Мицуо с недовольным видом, будто хотел меня отругать. — К тому же я обезьян терпеть не могу.

После этого Мицуо надулся и замолчал. Я тоже прикусила язык. Видно, к нему вдруг вернулись все прежние тревоги и опасения насчёт ближайшего будущего. А всякие детские фантазии насчёт того, чтобы стать бродячими актёрами, сейчас казались ему досадной чепухой. Он хотел одного — чтобы мы тихонько жили где-нибудь вдвоём. Но здравый смысл подсказывал семнадцатилетнему Мицуо, что осуществить это желание практически невозможно. Как быть? От таких мыслей Мицуо становился мрачнее тучи, но я старалась не обращать внимания на его угрюмую тревогу, хотя он стал часто раздражаться по пустякам. Даже если представить себе, что мы поселимся где-нибудь в горах, сколько же мы сможем так прожить, пока нас не застукают? Даже трупы, брошенные в горах, рано или поздно находят — что-нибудь на них указывает. Япония страна маленькая, народу вокруг полно… И вообще, как мы сможем выжить в горах? Когда он в четырёхлетием возрасте жил с отцом на кладбище, они всё равно иногда выбирались в город, чтобы поесть. Ловить зверей и собирать плоды с деревьев? Вряд ли мы на таком рационе долго протянем. Может быть, лучше уж податься за границу? Но тут тоже шансы на успех очень невелики. Япония ведь островная страна. Тут у нас не получится ночью перебежать через швейцарскую границу, как делали евреи в Германии, спасаясь от Гитлера. И добраться к Ганди, уйти отсюда пешком, как Ганди, который шёл от Франции до Индии, или как шли те же Реми и Капи из книжки, тоже невозможно. Я только теперь всё это понимаю, а тогда мне было невдомёк.

Может быть, Мицуо, когда я отошла в туалет, стал читать газету. А там здоровенными буквами написано объявление, где говорится обо мне «Пропала без вести». Или что-нибудь вроде «Похищена девочка». Или ещё какие-нибудь такие штампы — и вынесены в большие заголовки. Потом, много позже мне показали эти объявления. Когда я впервые их увидела, то от неожиданности охнула и вздрогнула. Впервые меня охватило чувство страха — будто тяжеленная глыба навалилась на плечи. В то время пресса совершенно не следовала условной договорённости не афишировать преступления наподобие похищений во избежание их распространения. Конечно, страх, который я тогда испытывала, был страхом перед ледяными взорами тех «обезьяньих выродков», которыми кишел мир и от которых теперь должна была зависеть вся дальнейшая жизнь Мицуо. Их глаза буравили насквозь и меня. Может быть, Мицуо знал, что моя физиономия без особых примет уже пропечатана в газетах?..

В тот день небо прояснилось. От листвы и земли, пригретых солнцем, шёл влажный дух. Температура воздуха с утра стала подниматься, и к полудню стало так жарко, что все обливались потом. От наших немытых тел тоже попахивало. Всё тело с головы до ног ужасно чесалось. Терпеть бейсболку на голове было невмоготу, и я временами её снимала, чтобы яростно поскрести голову пятернёй, а потом нюхала собственные пальцы. Под ногтями скопилась чёрная грязь. Мне не было стыдно, потому что Мицуо был так же грязен, как и я. Наоборот, мне скорее казалось, что так будет безопаснее — если мы постепенно приобретём одинаковый запах.

В то утро мы позавтракали в Тацуно. Что же мы там ели? Поскольку ели мы всё время в однотипных столовых, где блюда разнообразием не отличались, то запомнить, где именно, когда и что ели, было просто невозможно. Какая-нибудь китайская лапша или рамэн, иногда карри-райс или комплексный обед, бэнто на станции. Где-то однажды полакомились омлетом с рисом. Но это, кажется, было не в Тацуно. На линии Иида почему-то бэнто на станциях не продавали. Когда мы сели утром в поезд в Тацуно, то собирались, когда захочется есть, сойти где-нибудь по дороге и поискать столовую. В наших планах каждый день всё менялось, никакой определённости не было, поэтому и время еды всё время менялось, и сколько раз мы едим, тоже всегда бывало по-разному. Когда становилось ясно, что препятствий нет и можно покушать, мы всегда радовались. Сразу же пробуждался аппетит.

За окном всё было залито ослепительным солнечным светом. Сияние разливалось в поднебесной лазури, зеленью отсвечивала листва, сверкала на солнце вода в реке, даже глина поблёскивала на просёлочной дороге. Отсвечивала черепица на кровлях, блестела вода в рисовых чеках, отсветы играли на крыльях белых бабочек. Там и сям виднелись кусты цветущей азалии, Всюду на лугах были причудливо разбросаны жёлтые и алые цветы. Правда, птиц с роскошным разноцветным оперением, слонов и питонов нигде, разумеется, не было, но мне и так было хорошо: я как заворожённая смотрела не отрываясь на открывающиеся за окном пейзажи. Неожиданно вдали, словно сгустки слепящего света, стали вырисовываться горные пики — гряда Центральных японских Альп. На вершинах ещё лежал снег, обрамляя склоны. Белизна снега ярко контрастировала с синевой небосклона и лиловыми контурами гор. Ближе к подножью иссиня-лиловый цвет постепенно переходил в зелёный, вливаясь в буйную зелень ближайших невысоких гор и холмов.

— Смотри, какие потрясающие горы! Там, наверное, живут волки вроде Акелы! — воскликнула я.

Мицуо, высунувшись из окна, тихо ответил:

— Да-а! Здорово! Почему-то, когда смотришь на такие горы, обязательно в голову приходит слово «Бог»… Кажется, будто там можно найти ответ на все вопросы, какие есть в мире… И на вопрос, зачем я живу на свете…

— Смотри-ка! Горы будто гонятся за нами! Сердятся. Говорят: «Куда?! Не уйдёте!» — пошутила я.

Мицуо, откинувшись на сиденье, пробурчал:

— Хватит чепуху нести! Ведь только что-то почувствовали по-настоящему..

Я ощущала то же самое, поэтому согласно кивнула в ответ, а он продолжал задумчиво смотреть на контуры дальних гор в синеве небосвода, проносившиеся за окнами вагона.

Минут тридцать из окна можно было наблюдать эту горную гряду — Центральные Альпы. Покрытые снегом вершины скрылись из виду, но горы пониже всё тянулись на горизонте. В окнах с противоположной стороны вагона тоже виднелись синеватые контуры гор, на которых сверкали снежные покровы. Железная дорога проходила как раз между Центральными и Южными Альпами. Горы уходили вдаль, а иссиня-зелёное течение реки жалось к дорожной насыпи, так что отблески от воды проникали в вагон. От этой беспрестанной игры бликов клонило в сон, и скоро мы опять задремали. Положив голову на плечо Мицуо, я прикрыла веки. Моей голове было удобно у него на плечевой косточке, и к запаху его я привыкла. Это был не просто запах грязи, а особенный запах, похожий на дух от прелой листвы или от травы в дождливый день. Запах, который с самого начала въелся в одежду Мицуо. Наверное, Мицуо также привык к моему запаху? Правда, я была ещё совсем ребёнком, и в запахе, исходящем от моего тела, наверное, ещё не было ничего «особенного». Кажется, в свои двенадцать лет я ни разу даже не подумала о том, чтобы сбежать от Мицуо. Мне было страшно остаться одной, брошенной. Но кроме того, у меня было такое чувство решимости: коли уж дело зашло так далеко, то к прошлому возврата нет. Да к тому же я чувствовала ответственность за судьбу Мицуо, у которого, кроме меня, никого нет на свете. Я начинала считать, что раз ему больше не на кого опереться, то значит, я должна его и дальше поддерживать. Вероятно, такая беспечная самоуверенность проистекала от моей детской наивности. Так же, как раньше я со всей решимостью как «жена» или «мать» всю жизнь защищала и опекала моего умственно неполноценного старшего брата, сейчас я со всей силой своей детской ответственности готова была искать пути спасения для нас с Мицуо.

В сладкой как мёд дремоте я мурлыкала про себя какую-то песенку. Что-то вроде псалма, который мы только недавно разучивали в уроке в школе. Но в то же время она была похожа и на мелодии песен, которые мы пели в начальной школе — «Лето пришло» или «Когда цветут фиалки». Я как бы ещё и слушала себя со стороны, очарованная волшебным напевом. Так я все продолжала мурлыкать про себя, и одна за другой родилось несколько чудесных песен. Но тут мама стала меня ругать: «Перестань! Сколько можно?! Прекрати это мерзкое мурлыканье!» И больше, как я ни старалась, такого счастья от мурлыканья я уже испытать не могла…

На пустыре поблизости водянисто блестел осколок стекла. От чего были осколок, разглядеть я не могла, но он были довольно толстый, с шершавой поверхностью, так что в прозрачной массе разливалась белёсая муть. Почему-то мне страшно понравился этот цвет, просто околдовал. «Будто ледяной нарост во дворце Снежной Королевы», — по-ребячьи думала я.

Почему-то сейчас вспоминались даже такие пустячные детали. Конечно, тот осколок вскоре потерялся. Да, то ведь был просто осколок стекла, и, наверное, его потом выкинули. Но и сейчас, когда я вспоминаю ту белёсую замутнённую глубь стекла, мне всё кажется, что из неё вот-вот появится что-то необыкновенное, и оживает то сладкое предчувствие счастья…

Я несколько раз открывала глаза, но Акела, он же Реми, он же Мицуо был всё время на месте. До сих пор помню мою радость, когда я видела его рядом со мной. Просыпаясь утром, я представляла, как сейчас потянется долгий день, и впадала в хандру. Так было каждое утро. Я вздыхала оттого, что некуда было деться от этой тяжкой обязанности — вставать по утрам. Но, отправившись с Мицуо в путешествие, я и думать забыла о своей утренней хандре.

Под звуки песенки, которую я продолжала мурлыкать, блики от речной воды меняли форму, струились и переливались. Внезапно сладкая дремота оборвалась: кто-то грубо схватил меня за плечи и приподнял.

— Полиция! Вот он, держите! Вот он, мерзавец! — обрушились одновременно со всех сторон взволнованные мужские голоса. — Ты ведь Юки, да? Ты не ранена? Ну вот и хорошо! Теперь ни о чём не беспокойся! — донеслось до меня чьё-то бормотанье.

С последней отчаянной надеждой я посмотрела на Мицуо. Его держали двое неприятных на вид мужчин в чёрном. На руки ему надели наручники. Лицо его покрывала смертельная бледность, когда он повернулся ко мне. В его больших глазах лучился синеватый отблеск. Наверное, он что-то сказал в этот момент. А я, наверное, закричала. Может быть, я билась, вырывалась, звала Мицуо по имени и кричала: «Что вы делаете?! Перестаньте! Отпустите его!» Но нет, наверное, ни я, ни Мицуо не сказали ни слова — только посмотрели друг на друга, а потом я, конечно, разрыдалась. То, чего мы оба втайне так боялись, наконец свершилось — вдруг отчётливо поняла я, и меня охватило безысходное отчаяние от предстоящей неожиданной разлуки. Больше нам уже никогда не встретиться! Это было отчаяние, которое испытывают люди, провожая покойника. Державшие его мужчины стащили Мицуо с сиденья и, пиная, с ругательствами поволокли по проходу, а он всё оглядывался на меня, пока не скрылся из виду. На лице его не было слёз — на нём читался только страх. Его глаза с синеватым отливом были похожи на глаза волка. Таким я видела его в последний раз.

Поезд — возможно, в связи с арестом Мицуо — задержался на станции. Меня кто-то обхватил за плечи и повёл к выходу из вагона в противоположную от Мицуо сторону. Обливаясь слезами, я всё искала его на платформе. Куда они дели моего Мицуо?! Его нигде не было видно. Наверное, его уже посадили в патрульную полицейскую машину, которая ждала на площади у станции. Чья-то вонючая лапа держала меня за плечи, а я вырывалась и рыдала в голос. Меня тоже, как преступника, запихнули в машину, которая ждала у станции, между следователем в штатском и женщиной-полицейским в форме, и так везли до Тоёхаси. Завыла сирена, оглашая окрестности. Наверное, это была полицейская машина, в которой везли Мицуо. Наша машина без всякой сирены на обычной скорости катила по узкой просёлочной дороге. Всё также за окном, в том, другом мире ослепительно сияло солнце. Я с тоской вспоминала всё, чему меня научил Мицуо: «Мы с тобой одной крови, ты и я!», «Доброй охоты всем, кто соблюдает Закон джунглей!», и сам «Закон джунглей», и Реми, и Капи, и рассказы про Ганди. Неужели теперь всё это исчезнет?.. Что же теперь будет, какое время настанет, когда мы утратим Закон джунглей?.. И я, и Мицуо — мы оба снова стали одиноки.

Обнаруживший нас в поезде на линии Иида местный житель обратил внимание на моё сходство с напечатанной в газете фотографией. Он сразу же сообщил кондуктору, тот немедленно доложил служащим линии на ближайшей станции. Со станции доложили в полицию. Сначала местные полицейские и подоспевшая позже оперативная группа, посланная из Тоёхаси, окружили наш вагон. Несколько переодетых полицейских пошли по проходу с обеих сторон и стали сверять, те ли мы, кого они ищут. Затем наметили станцию, на которой нас будут брать, и подогнали туда патрульные машины. Как только поезд остановился на этой станции, они нас схватили. Так, наверное, всё было. Станция называлась Тоёкава. Мы никаких приготовлений не видели и не чувствовали, пока любовались видами гор и сладко дремали. Потом я ещё долго с ужасом вспоминала о том времени, когда мы, ничего не ведая, уже были под наблюдением. Мы ведь ничего не могли знать о приближающейся опасности.

В полицейском управлении в Тоёхаси с меня сняли первичный допрос. Чтобы как-то выгородить Мицуо, я упорно твердила, что он меня вовсе не похищал, что я сама пошла с ним. Но, поскольку по-настоящему меня должны были допрашивать в Токио, полицейские слушали меня в пол-уха. Они передали мне мои вещи: пиджак, бейсболку и узелок с вещами. Все эти вещи принесли потом — они остались на сиденье в вагоне, когда меня так неожиданно схватили и увели. Следователь велел посмотреть, что в узелке, и подтвердить, что вещи мои. Там оказались кроме грязного полотенца намокший рулон туалетной бумаги, зубная щётка, алюминиевая кружка и банка из-под леденцов. Ещё там была самодельная бумажная папка с наклеенной на лист бумаги вырезкой из газеты, которой Мицуо так дорожил. Зачем-то он её, наверное, переложил в мой узелок. То ли по ошибке, то ли нарочно. В общем, я решила, что она у меня останется. Мицуо, наверное, не стал бы возражать. Я развернула бумажный лист. Кроме наклеенной газетной заметки с фотографией кладбища и портретом моего отца там были ещё штук двадцать вырезок из газет в конторском конверте. Все они были связаны с теми событиями: с самоубийством моего отца, когда я была ещё младенцем, а Мицуо жил на кладбище. Эти заметки он тоже наверняка вырезал из библиотечных газетных подшивок. Я даже чуть не рассмеялась при мысли о том, какие дыры остались в тех газетах. Там были заметки о брошенном ребёнке, о самоубийстве целой семьи, о бродячих собаках, о холере… Это был, так сказать, ещё один мир, которым жил Мицуо, — мир, откуда открывался вход в «холодную спальню» обезьян.

После того, как я опознала свои личные вещи, меня в сопровождении женщины-полицейского отправили в городскую больницу. Мицуо тоже, вероятно, доставили туда, но я не знала, где он, и не понимала, зачем всё это. Сколько я ни просила, чтобы с Мицуо не обращались как с преступником, ничего изменить я не могла: я находилась теперь «под охраной и на попечении», а он «под арестом». Мне, в мои двенадцать лет, хорошо была понятна огромная разница между первым и вторым. Учитывая эту разницу, сколько бы я ни умоляла дать мне увидеться с Мицуо, сколько бы ни кричала, ни звала его по имени, всё равно от этого не было бы никакого проку, — в чём я вполне отдавала себе отчёт. Так что я не рыдала и не требовала дать мне с ним встретиться, а просто подчинялась тому, что говорили мне взрослые. Но горькие мысли, словно лёд, холодили сердце.

Хотя я не была больна, в больнице меня уложили на койку и провели медицинский осмотр. С меня сняли одежду, санитарки обтёрли влажными полотенцами всё тело. Мне дали белый спальный халатик, я легла в постель, и сразу же навалилась свинцовая дремота. Я мгновенно провалилась в глубокий сон — наконец-то снова на настоящей кровати.

Когда я проснулась, передо мной было такое знакомое лицо мамы. Она смотрела на меня не отрываясь. Я поспешно снова закрыла глаза. Мама продолжала ещё внимательнее смотреть на меня. С того момента я поняла, что меня вернули в мамино время и пространство.

Прошло, наверное, дня два, пока мы вернулись в Токио. Точно уже не помню. Кажется, в эти дни я только спала и ела. Больше мне ничего не хотелось. Я не могла ни о чём думать и ничего не чувствовала. Я была как потерянная. В Токио меня, кажется, ещё основательно допрашивали, но я ничего не помню. В свои двенадцать лет я не понимала, о чём они говорят, когда меня спрашивали, как я проводила время с Мицуо. Не знаю, достаточно ли я сделала, чтобы выгородить Мицуо: говорила, что он ничего плохого мне не делал, что я сама с ним пошла, что он был со мной очень добр, что он за всё платил сам, что вообще ни разу не было ничего страшного…

Хорошо помню только одно из всего допроса. Следователь — лицом вылитая обезьяна — смеясь, сказал: «Значит, этот тип называл себя Мицуо? Но зовут-то его по-другому». Когда следователь мне это объявил, я невольно хотела его спросить: тогда, наверное, его зовут Акела? Или Реми? Но я удивилась, и мне стало очень грустно. Зачем же он придумал себе фальшивое имя Мицуо Нисида? Зачем же он хотел скрыть своё настоящее имя? Теперь мне казалось, что он просто в насмешку придумывал все эти наши имена: Маугли, Акела, Реми, Капи… Я уже не уверена была и в своём собственном имени и не могла даже мысленно называть его Мицуо — только «он». Я очень на него рассердилась. Ведь у меня, например, есть имя Юкико Суги, и, значит, я должна под этим именем жить. Но в преступлении, которое хотели ему навязать эти существа из «человечьего логова» начиная с полицейских, он, конечно, был не виноват. Поскольку моя мама тоже на этом настаивала, то в конце концов ему вменили в вину только то, что он принёс столько хлопот «человечьему логову», и освободили от уголовной ответственности. Но передо мной он всё равно был виноват: ведь он утаил от меня настоящее имя, под которым должен был жить в «человечьем логове». Этого я ему не могла простить. Получалось, что рядом со мной столько времени был и прошёл мимо просто какой-то неизвестный, о котором в газетной вырезке говорилось как о «ребёнке бездомного бродяги, жившего на кладбище». Словно скользя по водной глади, уходили от меня вдаль бредущий, сгорбившись и низко опустив голову, мужчина, а рядом с ним голенький чумазый четырёхлетний мальчик.

Вернувшись в Токио, я переоделась в платье, которое подобрала для меня мама. Одежду, которую купил мне «он», вероятно, бросили в мусор ещё в Тоёхаси. В Токио вместе с мамой меня сопровождала женщина-полицейский и двое следователей. Вагон второго класса, в котором мы ехали из Тоёхаси, отличался от тех вагонов, к которым я привыкла: скоростной поезд, чистота и удобство, от которых голова кружилась. От токийского вокзала меня повезли на машине прямиком в полицейское управление Сакурадамон. Там провели первичный допрос. Наконец к вечеру меня отпустили, и мы с мамой взяли такси. Мы поехали через Итигая к моей школе. Хотя явиться с объяснениями в школу можно было и на следующий день, моя мама, со свойственным ей педантизмом, похоже, хотела покончить с обременительной процедурой сегодня. Директриса и классная воспитательница-монахиня при виде меня прослезились. Хотя в эту школу я пришла недавно и они обо мне мало что знали, я сама в большом смущении смотрела на директрису и нашу воспитательницу. Учителя и ученицы, которые ещё оставались в школе в этот час, собрались вокруг. Я, конечно, помнила и школьный сад, и это здание, но при этом мне казалось чрезвычайно странным, что я действительно училась в этой школе. Мама усердно всем кланялась и, повторяя, что сегодня только на минутку заехали всех поприветствовать, вскоре потянула меня за руку, и мы покинули школу.

Мы снова сели в такси, которое ждало нас у ворот школы, и направились прямо в Синдзюку. Там находилась средняя школа высшей ступени, в которой работала мама. У неё на службе тоже надо было объявиться и всех поприветствовать. Ей надо было непременно доложить всем учителям, что дочка, о которой напечатали объявление в газетах, несколько дней пропадала, из-за чего она сама должна была пропускать занятия в школе, а теперь вот нашлась. Только мы миновали большую людную улицу в огнях неоновой рекламы, как оказались в маленьком безлюдном и тихом переулке. Хотя было уже шесть часов вечера, ещё не стемнело.

В тот день я пропустила обед и теперь была очень голодна. Мама, наверное, тоже. Когда мы остались вдвоём, мама мне так ничего и не сказала. Ничего такого, о чём говорилось в книжке «Без семьи», она и не думала делать: например, обнять меня или погладить по щеке. Лицо у неё ещё больше осунулось, глаза ввалились, лицо было землистого цвета, но обо всём этом я маме сказать не могла. Что она переживала сейчас? Беспокойство? Страх? Боль? Мне трудно было это представить себе, но теперь, когда я вернулась в её власть, мне было страшно от мысли, что она должна быть ужасно зла на меня, должна ненавидеть меня за всё. Но всё-таки она была моя мать, а я её дочь. Иногда лишние слова и не нужны. И я, и мама — мы обе, воздерживаясь от лишних слов, погрузились в свои переживания, в своё смятение чувств. У каждой из нас была своя боль. Так мы с мамой стали понемногу возвращаться к той, прежней жизни.

Общественная школа, в которой работала мама, была смешанной: там учились и мальчики, и девочки. Нам попадались на глаза только учителя-мужчины. Мимо шкафчиков для обуви пробегали ученики вечерней смены. Из дневной смены уже никого не было. В коридорах горели лампочки. Стены были грязные. Я впервые попала к маме на работу. Из учительской, где было полно преподавателей-мужчин, мы прошли в кабинет директора. Помню только, что мама всё время кланялась и повторяла: «Извините за причинённое беспокойство!» Здесь никто при виде меня слёз не проливал. Учителя тоже не собирались вокруг посмотреть на меня. Мама попросила, чтобы ей разрешили завтра, в субботу, не выходить на работу. Она просила разрешить ей выйти в понедельник. На этом вся церемония закончилась. Я про себя отметила, что уже вообще не помню, какие есть дни недели. Когда мы с мамой выходили из школы, прозвучал звонок к началу занятий вечерней смены.

Мы снова сели в такси. На улице уже темнело. Отсвет заката окрашивал землю в красный цвет. Я вспомнила синеву неба, которое открывалось перед нами из поезда на линии Иида. Вспомнила жёлтые трубчатые нарциссы, которые цвели в Ямагате. И белые цветы, которые цвели где-то ещё. И очертания гор вдали… Это были зыбкие, неясные воспоминания, словно я пыталась припомнить сон. Хотя и всё, что со мной происходило сейчас, я могла воспринимать тоже только как сон. И то, и другое — всего лишь сон, наваждение… Но если я в том сне смотрю этот сон, то где же я сама нахожусь и что делаю? Непонятно! Не-по-нят-но! Не-по-по-! Нят-но-но! Но-но-но! Мой голос звучал у меня в ушах, хотя сама я находилась непонятно где. Мне вспомнился Акела, он же Реми, а заодно почему-то покойный братец Тон-тян, в груди защемило, и я поплотнее прижала к груди узелок с дорожными пожитками…

Такси застряло в людском потоке и прочно встало в пробке. Мы были на широкой улице, недалеко от вокзала Синдзюку. Ничего особенного не случилось — просто здесь всегда было полно народу. Здесь было сосредоточено множество мест, куда люди приходили после работы или учёбы выпить, закусить, посмотреть кино или спектакль. Попозже вечером открывались всяческие заведения для мужчин вроде казино и стриптиза. Но в это время вокруг бродило множество парней такого же примерно возраста, как Акела-Реми. Натуральных брюнетов среди этой молодёжи, околачивающейся в Синдзюку, было мало: в основном в неоновом свете играли и переливались шевелюры серебристого белого, синего, красного цвета. В стекло такси ткнулась рука какого-то парня в ярком металлическом браслете. С улицы доносилась громкая песня на английском, слова которой невозможно было разобрать. Откуда-то слышался барабанный бой. Отовсюду звучали голоса зазывал из лавок дешёвых товаров.

Такси стояло и совершенно не двигалось вперёд. Мама вздохнула, и мы вышли, решив возвращаться домой на поезде по линии Яманотэ. Я со своим узелком вышла первой, мама за мной. Мы пошли пешком. В этот час к вокзалу направлялось не так уж много народу — толпа валила от вокзала развлекаться в Кабуки-тё. Нам пришлось пробираться в толпе против людского потока. Сделав два-три шага, приходилось останавливаться, потом тебя относило в сторону, назад, потом опять остановка… Рядом впритирку проходили владельцы шевелюр всевозможных цветов. Непонятно было, японцы они или нет. Иногда вдруг появлялся какой-нибудь здоровенный верзила. Проходили люди с другим цветом кожи, с другим цветом глаз. Они обменивались фразами на диковинных наречиях, которые я никогда раньше не слышала. Китайский, тайский, корейский, английский, вьетнамский… Конечно, японский тоже звучал на улице. Проходили белые туристы с фотоаппаратами на шее. Бродили ослепительно размалёванные девицы. Слонялись какие-то дамы с блестящими губами и мочками ушей, сутулые парни в обвисших штанах. Они шли, шаркая подошвами, прогибаясь какими-то искривлёнными, скрюченными телами. Коротенькие, как купальник, юбочки и тут же рядом длиннющие юбки до земли, закрывающие каблук. Футболки со всевозможными надписями. Наверное, благодаря косметике, все казались на одно лицо. На огромном экране премьеры Южной и Северной Кореи пожимали друг другу руки. На другом экране извергался какой-то вулкан на Хоккайдо. Под ним проходили хохочущие во всё горло люди. Шли люди хихикающие, поющие, кричащие. И все они раскачивались. Их тощие тела тряслись и подрагивали.

Где-то слышался плач. Женский плач. Плач младенца. Это плакал какой-то брошенный на дороге младенец. У мужчин в ушах болтались серьги. Женщины с толстым слоем косметики выглядели как куклы. Белые губы. Чёрные губы. Синие губы. Какие-то невероятные босоножки на высоченной платформе, босоножки на длиннющих шпильках. Многие были в кроссовках. Были здесь и школьницы старших классов в укороченных до предела форменных юбчонках. Кто-то накрутил себе на голову электрокабель. То и дело пищали разноцветные сверкающие мобильные телефоны. Люди шли и разговаривали как бы сами с собой. Все раскачивались, и масса людей подрагивала, как желе, готовое растаять. Контуры лиц и фигур были неясны, расплывчаты. Ребёнок орал. На гигантском экране широко улыбались друг другу премьер-министры Южной и Северной Кореи. Раздавался волчий вой. «Песня смерти» разносилась над джунглями. Проползал где-то питон. Вопли обезьян из «Холодной спальни» сливались в поток. Медленно и печально плыл по небу корабль «Лебедь», покрытый синеватым льдом, унося вдаль едущего на слоне Ганди. В тени небоскрёбов растворялись силуэты маленького голого мальчика, волочащего рваное одеяло, и его отца.

На небо, подёрнутое бурой дымкой, вышла красноватая луна. Трясущиеся и раскачивающиеся люди раскрывали рты. Казалось, что все смеются и смех их несётся ввысь, к красной луне.

23 сентября 1946 г.

… Со слов Такатаро Киги

… Когда Киёко в Киото получит деньги, она сказала: «Подожди минутку!» — и куда-то убежала. Деньги передала Хигути. Когда она вернулась, то на вопрос «Где же он?», ответила: «У меня замечательный старший братец! Ни в коем случае нельзя, чтобы мама его сдала в полицию!» Так мне рассказывал приятель из Управления полиции.

В тех случаях, когда похищают девочек от двенадцати до пятнадцати лет, мужчины обычно всегда так себя ведут: стараются быть поласковее, чтобы девочка свыклась. Поскольку, по словам самой Киёко и её матери, они и раньше с ним встречались и общались, уговариваясь обо всём, Хигути, как можно предположить, совершенно приручил девочку. На вопрос, были ли от него вести в последние полгода, она твердила всё время: «Не знаю». Тем всё и кончилось…

… Со слов старшего брата Киёко…

Когда я пошёл встречать её на токийский вокзал, то увидел, что она загорела и выглядит отлично, так что я успокоился. Раньше она была очень болезненная, но за полгода, проведённые в скитаниях, похоже, окрепла, приобрела уверенность в себе и готова была теперь взяться за любую работу. Всё время говорит, что будет помогать по дому. В этих странствиях она не то чтобы вела дневник, но как будто бы записывала кое-какие воспоминания. Сейчас этих записей дома нет, но отец их читал и говорит, там есть такие размышления вроде: «Нельзя ругать дурными словами людей, которые ниже тебя по положению» или «Когда вернусь, всю уборку по дому буду делать сама». Я даже прослезился, услышав это от отца, когда подумал, как девочка закалилась от существования на дне общества и научилась строить свою маленькую жизнь правильно, чтобы выжить. И ещё отец говорил, что там в вещах у сестры было стихотворение танка — вроде такого: «Луна, что светит с высоты, светит всем одинаково…»

28 сентября 1946 г.

О психике похищенных девочек-подростков.

Рюдзабуро Сикиба

Похищенные девочки-подростки находятся ещё в той фазе, когда половое чувство не проснулось и не оформилось окончательно, однако в преддверии этого они уже испытывали смутное влечение к лицам противоположного пола. Такой же психический феномен, как у Киёко, которая называла своего похитителя «старшим братцем» и говорила о нём с нежностью, наблюдался в некоторой степени, как нам представляется, и у Кунико Сумитомо. Таким образом, пока истинное половое влечение ещё не проявлено, его первичные признаки могут выражаться в нежных чувствах по отношению к старшему брату или кузену. Нужно отметить недостатки в социальном воспитании детей в семье, а также присущую девочкам в переходном возрасте тягу к всевозможным приключениям — в том числе тут может быть и знакомство с незнакомым мужчиной, с которым девочка готова безбоязненно отправиться в путешествие.

Благодаря Хигути девочка, которая ещё совершенно не знала реального мира взрослых, смогли заглянуть в жизнь, познакомиться с различными сторонами общества, отчего она, вероятно, испытывала удивление и получала удовольствие. В случае с Кунико было слишком мало времени, но в случае с Киёко можно сказать, что она прошла все стадии воспитания с вытекающими отсюда обязанностями жены — взрослой женщины, заботящейся о доме. И эту школу она прошла под руководством Хигути. Он говорил, что и собирался на ней жениться, когда будет побольше денег.

И в случаях похищений, как это было с Хигути, и в случаях убийств девочек или девушек, как это было с Кодайра, все обычно удивляются, что же привлекло жертву, заставило её пойти со злоумышленником. Но ведь такие преступники обычно умеют себя подать, ведут себя вкрадчиво, используют особенности женской психики, стараются пробудить в жертве любопытство. Если посмотреть на фотографию, которую Хигути и Киёко сделали на память в Канадзаве, выглядят они там совершенно как брат с сестрой в приятном путешествии. Современные преступления такого рода тем и отличаются, что преступник не пытается запугать жертву и утащить её силой, как делали раньше, а действует потихоньку, стараясь ничем не вспугнуть девочку, чтобы она сама с ним пошла. Здесь и кроется секрет, почему наивные девочки-подростки поддаются на соблазн. Кодайра был садист. Но у Хигути была тенденция самому трудиться вместе с девочкой и получать от этого удовольствие. В плане сексуальном здесь явно присутствует элемент мазохизма.

Yuko Tsushima

WARAI OKAMI

This book has been selected by the Japanese Literature Publishing Project (JLPP)

an initiative of the Agency for Cultural Affairs of Japan.

1

В Японии после начальной школы ученики часто переходят в другую школу (среднюю), а далее ещё в одну — повышенную среднюю. Таким образом, ученик никогда не привязан к одному месту учёбы.

2

Речь идёт о храме Ясукуни — главном синтоистском святилище, посвящённом памяти героев завоевательных войн Японии в XX в. При храме находится военно-исторический музей.

3

«Золотая неделя» — условное название выходных дней и праздников в начале мая, которые обычно следуют один за другим наподобие того же периода в России.

4

Никко — небольшой город, а также исторический комплекс парков, храмов и гробниц сёгунов династии Токугава в ста километрах к северу от Токио.

5

По народной примете, большие мочки ушей — к богатству.

Content

Юко Цусима
Смеющийся волк

Введение

Смеющийся волк

1. Вместо предисловия

2. Отправляемся в путь

3. Закон джунглей

4. Охотник-чужестранец

5. Блуждающие во мраке

6. Дети Евы

7. Корабль «Лебедь»

8. Мы с тобой одной крови

9. Что за чудище?

10. Дети воды

11. День последний

1