Кассандра Клэр

Сара Риз Бреннан

Спасение Рафаэля Сантьяго

В конце лета 1953 года стояла сильная жара. Солнце нещадно палило тротуар, который, казалось, становился еще более плоским, чем обычно при таком воздействии, и какие-то мальчишки с Бауэри открыли пожарный гидрант, чтобы устроить на улице фонтан и получить несколько минут облегчения.

Именно солнце повлияло на него, позже подумал Магнус, оно наполнило его желанием стать частным детективом. А также роман Рэймонда Чандлера, который он только что дочитал.

Но все еще оставалась проблема с планом. На обложках книг и в фильмах большинство детективов выглядели так, будто одевались в воскресные костюмы для празднества в маленьком городке. Магнусу хотелось смыть пятна своей вновь принятой профессии и одеться так, чтобы подходить ей, чтобы было приятно глазу и по последнему писку моды. Он сбросил пальто и добавил зеленые бархатные манжеты к своему серому пиджаку от костюма, а также котелок с загнутыми вверх полями.

Жара была настолько ужасной, что ему пришлось скинуть пиджак, как только он вышел из двери, но на это все и было рассчитано, кроме того, у него же изумрудно-зеленые подтяжки.

Решение стать детективом пришло не совсем на основе его гардероба. Он был магом, а люди — ну, не все думали о них, как о людях — часто приходили к нему за магическим решением своих проблем, что он и делал для них за определенную плату. Слух, что Магнус — маг, который вытащит вас из трудной ситуации, распространился по всему Нью-Йорку. Конечно же, в Бруклине имелось Святилище, если тебе нужно было спрятаться, но управлявшая им колдунья не решала твоих проблем. Их решал Магнус. Так почему бы не получать за это деньги?

Магнус не думал, что простое решение стать частным детективом поможет тому, что дело само приземлится к нему в руки, как только он напишет на стекле слова «МАГНУС БЕЙН, ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ» жирными черными буквами. Но если кто-то на ухо судьбе нашепчет его личную в этом убежденность, то дело появится.

Купив себе мороженое в вафельном стаканчике, Магнус вернулся в свой многоквартирный дом, а когда увидел ее, то обрадовался, что его доел. Определенно, она была из тех смертных, кто достаточно знал о Мире Теней, чтобы прийти к Магнусу за магией.

Он приподнял свою шляпу и спросил:

— Чем могу вам помочь, мэм?

Она не была блондинкой, «такой, что и епископ разбил бы витраж»[1]. Это была маленькая темноволосая женщина, хоть и не красивая, но была в ней какая-то яркая умная очаровательность, достаточно сильная, чтобы, если бы она захотела, любые окна были бы разбиты. Посмотрим, что Магнус смог бы сделать. На ней было надето слегка поношенное, но все еще очень идущее ей клетчатое платье с поясом на ее тонкой талии. Казалось, ей глубоко за тридцать — тот же возраст, что и у компаньонки Магнуса на данный момент, а под темными вьющимися волосами скрывалось маленькое в форме сердца лицо и настолько тонкие брови, что ее образ манил, делая ее более привлекательной и пугающей.

Она пожала ему руку — несмотря на маленькую ладонь, рукопожатие было крепким.

— Меня зовут Гваделупе Сантьяго, — сказала она. — А вы… — Она махнула рукой. — Не знаю точного для этого названия. Волшебник, творящий чудеса.

— Если хотите, можете называть меня «магом», — сказал Магнус. — Это не важно. Вы же имеете в виду кого-то, обладающего силой помочь вам.

— Да, — сказала Гваделупе. — Да, это я и имела в виду. Мне нужна ваша помощь. Чтобы вы спасли моего сына.

Магнус провел ее внутрь. Он подумал, что теперь понял всю ситуацию, когда она упомянула помощь родственнику. Люди часто приходят к нему за лечением, не так часто, как к Катарине Лосс, но достаточно. Он скорее исцелит молодого юношу из смертных даже за меньшие деньги, чем одного из надменных Сумеречных охотников, которые очень часто приходили к нему.

— Расскажите мне о вашем сыне, — сказал он.

— Рафаэль, — сказала Гваделупе. — Его зовут Рафаэль.

— Расскажите мне о Рафаэле, — сказал Магнус. — Как долго он болен?

— Он не болен, — ответила Гваделупе. — Я боюсь, что он может быть мертв. — Ее голос был твердым, будто только что не озвучила, несомненно, самый ужасный страх каждого родителя.

Магнус нахмурился.

— Не знаю, что вам рассказывали люди, но я не могу в этом помочь.

Гваделупе подняла руку.

— Речь идет не об обычной болезни или о том, что можно вылечить в моем мире, — сказала она ему. — Речь идет о вашем мире и том, как он коснулся моего. О монстрах, от которых отвернулся Бог, о тех, кто наблюдают из темноты и охотятся на невинных людей.

Она прошлась по его гостиной, клетчатая юбка раскачивалась вокруг ее загорелых ног.

— Losvampiros. Вампиры, — прошептала она.

— О, Господи, только не опять эти кровавые вампиры, — сказал Магнус. — Никакой игры слов.

Страшные слова были сказаны, поэтому Гваделупе набралась смелости и продолжила свой рассказ:

— Все мы слышали слухи о таких существах, — сказала она. — А потом пошли уже не только слухи. В нашем районе бродила одна из таких тварей. Забиравшая маленьких мальчиков и девочек. Брата одного из друзей моего Рафаэля украли и нашли практически на собственном пороге, его маленькое тельце было обескровлено. Мы молились, все мы, матери, молились, каждая семья молилась, чтобы беда прошла. Но мой Рафаэль, он начал общаться с кучкой ребят немного старше его. Хорошие ребята из хороших семей, но немного… грубые, желают слишком показать, что они мужчины прежде, чем по-настоящему ими станут, если вы понимаете, о чем я говорю?

Магнус перестал шутить. Вампир, охотящийся за детьми ради забавы — вампир, у которого есть к этому склонность и ни малейшего желания остановиться, — не был шуткой. Он встретился с глазами Гваделупе твердым серьезным взглядом, чтобы показать, что понимает.

— Они собрали банду, — сказала Гваделупе. — Не уличную, а, ну, чтобы защитить наши улицы от чудовища, как они сказали. Однажды они проследили до его логова, а потом все твердили, как узнали, где он, и как смогли пойти за ним. Я должна была… Я не обращала внимания на разговоры мальчишек. Я боялась за своего младшего мальчика, и все это казалось игрой. А потом Рафаэль и его друзья… они исчезли несколько ночей назад. Они и раньше отсутствовали всю ночь, но на этот раз… на этот раз слишком долго. Рафаэль никогда не заставлял меня так волноваться. Я хочу, чтобы вы выяснили, где этот вампир, и разыскали моего сына. Если Рафаэль жив, я хочу, чтобы вы его спасли.

Если вампир уже убивал человеческих детей, то кучка подростков, следующих за ним, будет для него, как доставленные к двери конфеты. Сын этой женщины мертв.

Магнус склонил голову.

— Я попытаюсь выяснить, что с ним произошло.

— Нет, — сказала женщина.

Магнус осознал, что поднял взгляд, захваченный ее голосом.

— Вы не знаете моего Рафаэля, — сказала она. — Но я знаю. Он со старшими ребятами, но он не таскается за ними. Они его слушают. Ему только пятнадцать, но он силен, быстр и умен, как взрослый мужчина. Если кто-то один из них и выживет, то это будет он. Не ищите его тела. Спасите Рафаэля.

— Даю вам слово, — пообещал ей Магнус.

Он торопился уйти. Перед визитом в отель Дюморт, место, которое оставили смертные и преследовали вампиры с 1920 года, место, где исчезли Рафаэль и его друзья, у него были и другие просьбы. Жители Нижнего мира знали вампира, так грубо нарушившего Закон, даже если и надеялись, что вампиры сами уладят это между собой, даже если другие представители Нижнего мира еще не решили отправиться к Сумеречным охотникам.

Гваделупе схватила Магнуса за руку прежде, чем тот ушел, и вцепилась в него пальцами. Ее манящий взгляд превратился в умоляющий. У Магнуса было возникло ощущение, что эта женщина никогда не стала бы умолять ради себя, она была на это готова только ради своего мальчика.

— Я надела ему на шею крестик, — сказала она. — Падре из Святой Цецилии дал мне его своими руками, а я дала его Рафаэлю. Он маленький и выполнен из золота, вы узнаете его по нему. — Она судорожно вздохнула. — Я дала ему крестик.

— Тогда вы дали ему шанс, — произнес Магнус.

* * *

За сплетнями о вампирах ходить к феям, за сплетнями о феях — к оборотням, и не сплетничать о вампирах, иначе они укусят тебя за лицо — таков был девиз Магнуса.

Ему довелось знать одну фею, которая работала в ночном клубе Лу Уолтерса «Латинский Квартал», в захудалой и голой части Таймс-сквер. Раз или два Магнус приходил сюда к Мэй Уэст и замечал хористку, фейские крылья и аметистово-бледную кожу которой закрывали чары. С тех пор они с Ивел дружили — насколько можно дружить с дамой, которая нужна только для информации.

Она сидела на ступенях, уже в костюме. Виднелось большое количество бледно-лиловой плоти.

— Я пришел, чтобы поговорить с феей о вампире, — низким голосом произнес он, и она рассмеялась.

Магнус не мог засмеяться в ответ. Он чувствовал, что еще не скоро сможет избавиться от воспоминания лица Гваделупе, когда та цеплялась за его руку.

— Я ищу мальчика. Человека. Скорее всего, его забрал один из кланов Испанского Гарлема.

Ивел пожала плечами — изящное и плавное движение.

— Ты же знаешь вампиров. Это мог быть кто угодно из них.

Магнус замешкался, а потом добавил:

— Дело в том, что вампиру нравятся очень молодые.

— В таком случае… — Ивел захлопала своими крыльями. Даже самому бесчувственному представителю Нижнего мира не нравится мысль об охоте за детьми. — Возможно, я что-то слышала о Луисе Карнштайне.

Магнус жестом показал, чтобы она продолжала, облокотившись и сдвинув шляпу назад, чтобы фея могла говорить ему на ухо.

— До сего момента он жил в Венгрии. Он стар и могущественен, вот почему леди Камилла радушно приняла его. И у него есть особое пристрастие к детям. Он считает, что их кровь чистейшая и самая сладкая, как и то, что молодая плоть самая нежная. Из Венгрии его изгнали смертные, которые нашли его логово… которые нашли в нем всех детей.

Спасти Рафаэля, подумал Магнус. Эта задача казалась все более и более невыполнимой.

Ивел смотрела на него, ее огромные овальные глаза излучали слабый блеск беспокойства. А беспокойство фей — время паниковать.

— Сделай это, маг, — сказала она. — Ты знаешь, что сделают Сумеречные охотники, если узнают о ком-то подобном. Если Карнштайн проворачивает свои старые трюки в нашем городе, то не поздоровится нам всем. Нефилимы будут убивать каждого вампира, которого увидят. Сначала будут клинки серафимов, а потом — вопросы ко всем остальным.

Магнусу не хотелось приближаться к отелю Дюморт, если можно было этого избежать. Он был ветхим и тревожным, он таил в себе плохие воспоминания, а также время от времени удерживал его бывшую погибельную любовь.

Но сегодня, похоже, отель был его неизбежным местом назначения.

Солнце обжигало небо, но это ненадолго. Если Магнусу придется сражаться с вампирами, то он сделает это, когда они будут слабее всего.

* * *

Отель Дюморт был по-прежнему красив, но и всего лишь, думал Магнус, пока заходил внутрь. Он был похоронен временем, толстые пучки паутин образовывали занавес на каждой арке. С двадцатых годов вампиры считали его своей частной собственностью и собирались там. Магнус никогда не спрашивал, каким образом Камилла и вампиры были причастны к трагедии 1920-х годов, или какое право теперь имели на это здание. Возможно, вампиры просто наслаждались очарованием этого места, которое было декадентским и заброшенным. Никто больше к нему не приближался. Смертные шептались, что в нем обитали привидения.

Магнус не терял надежды, что смертные вернутся, заявят о своих правах, восстановят его и будут преследовать вампиров. Это так сильно разозлит Камиллу.

Через вестибюль к Магнусу поспешила молодая вампирша, цвета ее красно-зеленого платья чеонгсам[2] и крашеные хной волосы ярко выделялись в сером мраке.

— Тебе здесь не рады, маг! — сказала она.

— Разве? Ах, Боже мой, что за дружеская бестактность. Приношу свои извинения. Прежде чем я уйду, могу я кое о чем спросить? Что ты можешь мне рассказать о Луисе Карнштайне? — быстро спросил Магнус. — И детях, которых он приводил в отель и убивал?

Девушка отпрянула, как будто Магнус размахивал у нее перед лицом крестом.

— Он здесь гость, — низким голосом произнесла она. — И леди Камилла сказала нам выказывать ему честь. Мы не знали.

— Нет? — спросил Магнус, и недоверчивость окрасила его голос, как капля крови воду.

Конечно, вампиры в Нью-Йорке были осторожны. Человеческая кровь проливалась по минимуму, а любые «несчастные случаи» быстро заминались под носом у Сумеречных охотников. Хотя Магнус мог с легкостью поверить, что если у Камиллы и была причина угодить гостю, то она позволит ему скрыться с места преступления. Она сделает это так же легко, как обеспечила гостю роскошную обстановку: серебро, бархат и человеческие жизни.

И Магнус ни на секунду не поверил, что если Луис Карнштайн хоть раз принес домой сочные кусочки, взяв всю вину на себя, но будучи готовым поделиться кровью, то они не пировали. Он посмотрел на хрупкую девушку и задался вопросом, как много людей она убила.

— Ты бы предпочла, — очень нежно проговорил он, — чтобы я ушел и вернулся с нефилимом?

Нефилим — гроза всех чудовищ и тех, кто мог бы быть чудовищем. Магнус был уверен, что эта девушка могла бы быть чудовищем. Он знал, что и сам он мог бы быть чудовищем.

Но он знал и еще кое-что. Он не собирался оставлять парнишку в логове чудовища.

Глаза девушки расширились.

— Ты Магнус Бейн, — сказала она.

— Да, — ответил Магнус. Порой хорошо, что тебя узнают.

— Тела наверху. В голубой комнате. Ему нравится с ними играть… после.

Она вздрогнула и отошла с дороги, исчезнув в тени.

Магнус расправил плечи. Он предположил, что их разговор подслушивали, раз ему не был брошен вызов, и не появились другие вампиры, когда он поднимался по винтовой лестнице, ее золото и пурпур терялись под серым ковром, но форма оставалась нетронутой. Он поднимался все выше и выше к номерам, где, как ему было известно, вампирский клан Нью-Йорка развлекали своих уважаемых гостей.

Достаточно легко он нашел голубую комнату: она была самой большой и, наверно, самой роскошной из всех номеров отеля. Если бы это место по-прежнему было отелем в нормальном смысле этого слова, то гостям в этих кварталах пришлось бы понести значительные убытки. В потолке была пробита дыра. Сводчатый потолок был выкрашен в бледно-голубой, цвет яйца дрозда, нежно-голубой, каким по представлению художников должно быть летнее небо.

Настоящее летнее небо виднелось в дыре на потолке, неумолимо пылая белым, такое же безжалостное, как одолевающий Карнштайна голод, горящее так ярко, как факел в руках того, кто собирается встретиться лицом к лицу с чудовищем.

Магнус увидел по всему полу пыль, скопление которой не было простым результатом времени. Он увидел пыль и тела: сгорбленные, разбросанные в стороны как тряпичные куклы, растянувшиеся как раздавленные на полу и стенах пауки. В такой смерти не было никакого изящества.

Среди них были тела подростков, которые стремились к бесстрашной охоте на хищника, преследующего их улицы, которые невинно полагали, что добро восторжествует. Но были и другие тела, более старые и принадлежащие детям помладше. Детям, которых Луис Карнштайн похищал на улицах Рафаэля Сантьяго, убивал и удерживал.

Этих детей нельзя было спасти, подумал Магнус. В этой комнате не было ничего, кроме крови и смерти, эха страха, потери всякой возможности на спасение.

Луис Карнштайн был безумен. Такое иногда происходило с возрастом и с отдалением от человечества. Магнус видел, как такое случилось с другим магом тридцать лет назад.

Магнус надеялся, что если когда-нибудь он и сам вот так сойдет с ума, станет настолько безумным, что будет отравлять воздух вокруг себя и причинять боль всем, с кем соприкоснется, то рядом с ним будет тот, кто будет достаточно его любить, чтобы остановить. Убить его, если это понадобится.

Множество брызг и кровавые отпечатки рук украшали выцветшие голубые стены, а по полу растеклись темные лужи. Кровь принадлежала людям и вампирам: вампирская кровь была более глубокого красного цвета — красного, который всегда оставался красным, даже когда высыхал, красная навсегда. Магнус обошел пятна, но в одной луже человеческой крови увидел что-то сверкающее, практически утопившее последнюю надежду, но упрямо блестевшее, что привлекло его внимание.

Магнус остановился и вытащил из темной лужи блестящий предмет. Это был крестик, маленький и золотой, и он подумал, что, по крайней мере, мог его вернуть Гваделупе. Он положил его в карман.

Магнус сделал шаг вперед, потом еще один. Он не был уверен, что пол выдержит, но знал, что это всего лишь предлог. Ему не хотелось расхаживать среди смерти.

Но внезапно он понял, что должен это сделать.

Должен, потому что в дальнем углу комнаты, в глубокой тени, он услышал ужасные, жадные чавкающие звуки. Он увидел мальчика в руках вампира.

Магнус поднял руку и силой свое магии подбросил вампира в воздух и откинул к одной из испачканных кровью стен. Он услышал треск и увидел, что вампир сполз на пол. Долго лежать он не будет.

Бейн бросился через комнату, спотыкаясь о тела и поскальзываясь на крови, упал на колени рядом с мальчиком и взял его на руки. Он был молод, пятнадцать или шестнадцать лет, и он умирал.

Магией Магнус не мог вернуть в тело кровь, особенно в то, которое уже угасало из-за ее нехватки. Он прижимал одной рукой заваливающуюся темноволосую голову мальчика, глядел на его трепещущие веки и ждал, когда наступит момент, когда тот смог бы сосредоточиться. Момент, когда Магнус смог бы с ним попрощаться.

Мальчишка так и не посмотрел на него и не заговорил. Он вцепился в руку Магнуса. Но маг подумал, что парень потянулся рефлекторно, как мог бы ребенок, но продолжал утешать его, как только мог.

Мальчик вздохнул раз, два, три, а потом его хватка ослабла.

— Ты знаешь его имя? — грубо потребовал у него Магнус о вампире, который его убил. — Это был Рафаэль?

Он не знал, почему об этом спросил. Он не хотел знать, что мальчик, которого Гваделупе послала его найти, только что умер у него на руках, что последний член доблестной обреченной миссии по спасению невинных практически выжил, надолго, но не совсем. Он не мог забыть умоляющего взгляда на лице Гваделупе Сантьяго.

Он оглянулся на вампира, который не шевелился, чтобы нападать. Он сидел, прислонившись к стене, куда его отбросил Магнус.

— Рафаэль, — медленно ответил вампир. — Ты пришел сюда в поисках Рафаэля? — Он издал короткий, резкий, почти недоверчивый смешок.

— Что в этом смешного? — потребовал Магнус. У него в груди поднималась темная ярость. Прошло много времени с тех пор, как он убивал вампира, но был готов снова это сделать.

— А то, что Рафаэль Сантьяго — это я, — ответил парень.

Магнус уставился на мальчишку-вампира — на Рафаэля. Тот прижал колени к своей груди, обхватив их руками. Под шапкой буйных локонов на него смотрело лицо в форме сердца, как у его матери, большие темные глаза, которые очаровывали бы женщин или мужчин, когда тот вырос бы, и испачканный кровью мягкий детский рот. Кровь закрывала нижнюю часть его лица, и под нижней губой Магнус видел белый блеск зубов, как алмазы в темноте. Во всей комнате, полной ужасной неподвижности, шевелился только он. Парень дрожал, все его тонкое тело сотрясала мелкая дрожь, он трясся так сильно, что Магнус это видел. Дрожь казалась неистовой, зубы стучали от холода кого-то настолько холодного, что тот вот-вот скользнет в неподвижность и смерть. В комнате, полной смерти, было настолько жарко, как в представлении смертных об аде, но мальчик дрожал так, будто ему было очень холодно и он никогда больше не согреется.

Магнус встал, осторожно двинулся вокруг пыли и мертвых, пока не оказался возле вампира, и тихо позвал:

— Рафаэль?

На звук голоса Магнуса Рафаэль поднял голову. Маг видел множество других вампиров с кожей белой как соль. Кожа Рафаэля оставалась по-прежнему коричневой, но в ней не было того теплого оттенка, как у его матери. Больше это не была плоть живого человека.

Рафаэля нельзя было спасти.

Его руки были покрыты грязью и кровью, как будто он совсем недавно вылез из своей могилы. Его лицо тоже было испещрено могильной грязью. У него были темные волосы, вьющаяся масса, мягкая на вид, по которой, должно быть, любила проводить пальцами его мать; которые она, должно быть, гладила, когда ему снились кошмары, и он звал ее; гладила легкими пальцами, когда он спал в своей постели, а она не хотела его будить; волосы, с которых она, наверно, сохранила детский локон. В этих волосах было полно могильной пыли.

На лице виднелись красные, мрачно сияющие дорожки от слез. На шее запеклась кровь, но Магнус знал, что рана уже затянулась.

— Где Луис Карнштайн? — спросил Магнус.

Когда Рафаэль заговорил, на этот раз на низком, мягком испанском, то он сказал:

— Вампир думал, что я помогу ему с остальными, если он превратит меня в такого же, как он. — Вдруг он засмеялся — звонкий, безумный звук. — Но я не помог, — добавил он. — Нет. Он этого не ожидал. Он мертв. Он превратился в пепел, который развеяло по ветру. — Он показал рукой на дыру в крыше.

Магнус испуганно замолчал. Для нового вампира было очень необычным подняться и в достаточной мере преодолеть голод, чтобы думать или что-то делать, помимо еды. Магнус размышлял, убил ли Рафаэль кого-то еще из своих друзей.

Он не спросил и не только потому, что это было жестоко. Даже если Рафаэль и убил, а потом переключился на своего хозяина и победил Карнштайна, то он, должно быть, обладал железной волей.

— Они все мертвы, — сказал Рафаэль, похоже, взяв себя в руки. Внезапно его голос стал четким. Темные глаза тоже были ясными, когда он поглядел на Магнуса, а потом медленно отвернулся от него, отбросив как что-то несущественное.

С постоянно растущим чувством тревоги Магнус видел, что Рафаэль глядел на ослепительно яркое отверстие в потолке — то, на которое он показал, когда сказал, что Карнштайн обратился в пепел.

— Они все мертвы, — медленно повторил Рафаэль. — И я тоже мертв.

Он выпрямился, потом изогнулся, как змея, и прыгнул.

Только потому что Магнус видел, куда смотрел вампир, он понял, что чувствовал Рафаэль — совершенное чувство холода отверженности, когда ты едва существуешь, и знал, что тот двигается достаточно быстро.

Рафаэль бросился к месту смертоносного света на полу, а Магнус бросился на Рафаэля. Он опрокинул парня на пол прежде, чем тот дотянулся до солнечных лучей.

Рафаэль издал бессвязный крик, как хищная птица, — порочный крик, в котором были лишь ярость и голод и который эхом отозвался в голове у Магнуса, отчего его охватил ужас. Рафаэль метался и полз к солнцу, а когда Магнус не отпустил его, то использовал каждую часть своей молодой силы вампира, чтобы вырываться, царапаться и извиваться. У него не было сомнений, угрызений совести, обычного дискомфорта молодого вампира со своей новой силой. Он пытался укусить Магнуса за горло. Он пытался разорвать его на куски. Бейну пришлось использовать свою магию, чтобы пригвоздить его конечности к полу, и даже с прижатым к полу телом Магнусу пришлось увернуться от щелкающих клыков Рафаэля и только так справиться с ним.

— Отпусти меня! — срывающимся голосом, наконец, закричал парень.

— Тише, тише, — прошептал Магнус. — Твоя мать прислала меня, Рафаэль. Успокойся. Твоя мать послала меня на твои поиски. — Он вытащил из кармана золотой крестик, который нашел, и вытянул сверкающий предмет перед лицом Рафаэля. — Она дала мне это и сказала спасти тебя.

Рафаэль дернулся от крестика, и Магнус поспешно спрятал его, но не раньше, чем парень перестал бороться и начал рыдать. Эти рыдания сотрясали все его тело, будто он сам мог причинить себе боль, своей новой ненавистной сущности, вырвать ее изнутри, если будет достаточно сильно дергаться и бушевать.

— Ты глуп? — выдохнул он. — Ты не можешь спасти меня. Никто не может.

Магнус ощущал вкус его отчаяния, будто оно было кровью. Магнус верил ему. Он держал мальчишку, новорожденного в мрачной грязи и крови, и жалел, что не нашел его мертвым.

* * *

Рыдания настолько вымотали Рафаэля, что он стал покорным. Магнус привел его к себе домой, потому что не имел ни малейшего понятия, что еще с ним делать.

Небольшой печальной массой Рафаэль сел на диван Магнуса.

Бейну было мучительно жаль его, но по дороге домой он остановился у телефонной будки и позвонил Этте в небольшой джаз-клуб, где она сегодня пела, и сказал ей не приходить к нему какое-то время, потому что ему нужно разбираться с ребенком-вампиром.

— Ребенок-вампир, да? — смеясь, переспросила Этта так, как могла бы посмеяться жена над своим мужем, который все время приносит домой странные предметы с местных антикварных рынков. — Я не знаю ни одного истребителя в городе, которого ты мог бы позвать для этого дела.

Магнус улыбнулся.

— Я могу и сам справиться. Поверь мне.

— О, обычно я так и делаю, — сказала Этта. — Хотя моя мама пыталась научить меня лучшим суждениям.

Магнус болтал с Эттой всего пару минут, но когда он вышел, то обнаружил Рафаэля, сгорбившегося на тротуаре. Парень зашипел, выпустив клыки, белые и острые как иглы в ночи, словно защищающая свою добычу кошка, когда Магнус приблизился. Человек в его руках был уже без сознания, белоснежный воротничок его рубашки окрасился в малиновый. Магнус вырвал его из хватки шипящего вампира и усадил в аллее, надеясь, что тот подумает, будто на него напали.

Когда он вернулся на тротуар, Рафаэль сидел, сжав ладони в клешни и прижав их к груди. На его губах еще оставались следы крови. Магнус чувствовал опустошающее его сердце отчаяние. Это был не просто страдающий ребенок. Это было чудовище с лицом ангела Караваджо.

— Ты должен был позволить мне умереть, — пристыженным, голодным голосом произнес Рафаэль.

— Я не мог.

— Почему нет?

— Потому что я обещал твоей матери, что приведу тебя домой, — сказал Магнус.

При упоминании матери Рафаэль успокоился, как тогда в отеле. Магнус видел его лицо в свете уличных фонарей. У него было невыразительное болезненное выражение ребенка, которого отшлепали — боль, недоумение и невозможность справиться ни с одним из этих чувств.

— А ты думаешь, она захочет, чтобы я вернулся домой? — спросил Рафаэль. — В-втаком виде?

Его голос задрожал, а нижняя губа все еще в крови мужчины затряслась. Он ударил себя ужасной рукой по лицу, и Магнус снова это увидел — то, как он в одно мгновение взял себя в руки, суровый контроль над собой.

— Посмотри на меня, — сказал он. — Скажи мне, что она впустит меня в дом.

Магнус не мог ему этого сказать. Он помнил, что ему говорила Гваделупе о чудовищах, которые блуждали в темноте и охотились на невинных. Он думал о том, как она могла бы отреагировать — женщина, которая дала своему сыну крест — на сына с руками в крови. Он вспомнил своего отчима, заставлявшего его повторять молитвы, пока некогда святые слова не стали горькими во рту; вспомнил свою мать и то, как она не могла прикоснуться к нему, как только узнала; и как его отчим держал его под водой. Хотя когда-то они его любили, и он их любил.

Любовь не все преодолевает. Любовь не всегда выдерживает. Все, что у тебя есть, может быть отнято, любовь может стать последней вещью, что есть у тебя, но и ее могут отнять.

Хотя Магнус и знал, что любовь могла быть последней надеждой и путеводной звездой. Свет, пролившийся когда-то, до сих пор сиял.

Магнус не мог обещать Рафаэлю любви его матери, но поскольку юноша по-прежнему ее любил, он мог помочь ему и, похоже, знал, как.

Он прошел вперед по своему ковру и увидел, как вспыхнули темные глаза Рафаэля, вздрогнули от его внезапного целенаправленного движения.

— Что, если она никогда не узнает?

Рафаэль с сомнением медленно моргнул, почти как рептилия.

— Что ты имеешь в виду? — осторожно спросил он.

Магнус полез в карман и извлек блестящий предмет, держа его в сложенных ладонях.

— Что, если ты подойдешь к ее двери, — спросил Магнус, — с крестиком на шее, который она тебе подарила?

Он выронил крестик, и Рафаэль рефлекторно поймал его раскрытой ладонью. Крест коснулся руки Рафаэля, и он увидел, как парень поморщился, а потом по всему его худому телу пробежала дрожь, а лицо исказилось от боли.

— Хорошо, Рафаэль, — мягко произнес Магнус.

Рафаэль открыл глаза и взглянул на Магнуса — такого маг не ожидал. Комнату наполнил запах горелой плоти. Ему придется купить ароматической смеси.

— Отлично, Рафаэль, — сказал Магнус. — Смело. Теперь ты можешь его положить.

Рафаэль выдержал взгляд Магнуса и очень медленно сомкнул пальцы на крестике. Сквозь пальцы просочились крошечные струйки дыма.

— Отлично? — повторил вампир. — Смело? Я только начал.

Он сидел на диване Магнуса, все его тело выгибалось от боли, а он продолжал держать крестик своей матери. Он не отпускал его.

Магнус переоценил ситуацию.

— Хорошее начало, — снисходительным тоном сказал ему Магнус. — Но потребуется немного больше, чем это.

Глаза Рафаэля сузились, но он ничего не ответил.

— Конечно, — небрежно добавил Магнус, — может, ты не сможешь этого сделать. Потребуется много работы, а ты всего лишь ребенок.

— Я знаю, что потребуется много работы, — сказал ему Рафаэль, чеканя каждое слово. — Только ты можешь мне помочь, а ты не очень-то впечатляешь.

Мага вдруг осенило, что тот вопрос Рафаэля в вампирском отеле «Ты глуп?» был не только выражением отчаяния, но также и самовыражением личности юноши.

Вскоре он узнал, что это также был любимый вопрос Рафаэля.

* * *

В последующие ночи Рафаэль приобрел большое количество ужасной черно-белой одежды, отогнал нескольких клиентов Магнуса едкими и недобрыми замечаниями, посвятил свою не-жизнь тому, чтобы дразнить Магнуса, и упорно оставался не впечатленным любой магией, которую демонстрировал ему маг. Бейн предупредил его о Сумеречных охотниках, детях Ангела, которые попытаются преследовать его, если он нарушит их Законы. Он рассказал ему обо всем, с чем он может столкнуться, и о людях, которых может встретить. Перед ним простирался целый Нижний мир, феи, оборотни и магия, но Рафаэля, похоже, интересовало только то, сколько он сможет удерживать крест, как долго он сможет удерживать его каждую ночь.

Вердикт Этты был таков — этого парня ничем нельзя удивить.

Этта и Рафаэль держались друг от друга на расстоянии. Рафаэль открыто и оскорбительно удивлялся, что у Магнуса есть подруга, а Этта, хотя и знала о Нижнем мире, опасалась всех представителей Нижнего мира, кроме Магнуса. В основном, Рафаэль держался в стороне, когда приходила Этта.

Магнус с Эттой познакомился в клубе пятнадцать лет назад. Он убедил ее потанцевать с ним, и она сказала, что к концу песни влюбилась. А он ответил ей, что влюбился в нее еще до начала.

У них сформировалась традиция: под утро, после поздней ночи, во время которой Магнус не мог присоединиться к Этте, она приходила к Магнусу — многие ночи он пропускал из-за Рафаэля — и скидывала свои туфли на высоких каблуках, после долгой ночи у нее болели ноги, но она не снимала свое модное бисерное платье, и они танцевали вместе, шепча друг другу на ухо бибоп[3] и споря о том, под какие мелодии будут танцевать дольше всего.

После первой встречи Этты и Рафаэля девушка была немного молчалива.

— Он стал вампиром всего несколько дней назад, — в конце концов, проговорила она, когда они танцевали. — Ты так сказал. До этого он был всего лишь мальчиком.

— Если это поможет, то у меня есть подозрения, что он был опасен.

Этта не засмеялась

— Я всегда думала о вампирах, как о ком-то старом, — сказала она. — Я никогда не думала о том, как люди могли ими стать. Думаю, это имеет смысл. То есть, Рафаэль, бедный ребенок, он слишком молод. Но я вижу, как люди могут хотеть навечно оставаться молодыми. Как ты.

Последние несколько месяцев Этта все больше и больше говорила про возраст. Она не упоминала мужчин, которые приходили в клубы, чтобы послушать ее пение, которые хотели ее увезти и завести с ней детей. Ей не нужно было.

Магнус понимал, мог читать знаки, как матрос, который знает, какие облака на небе принесут шторм. Его и раньше оставляли, из-за множества причин, и этот случай не был необычным.

За бессмертие приходилось платить, и те, кого ты любил, тоже снова и снова платили. Очень немногие оставались с Магнусом, пока смерть не разлучала их, но приходила смерть или новый этап их жизни, куда он не мог последовать, и они все по какой-то причине уходили от него.

Он не мог винить Этту.

— Ты бы этого хотела? — после долгих раскачиваний, наконец, спросил Магнус. Он не предлагал, но думал, что мог это устроить. Были способы. Способы, за которые нужно заплатить ужасную цену. Способы, о которых было известно его отцу, а он ненавидел своего отца. Но если бы только она могла остаться с ним навсегда…

Повисло еще одно молчание. Магнус слышал лишь щелканье своих ботинок, и мягкое переступание ее голых ступней по деревянному полу.

— Нет, — сказала Этта, прижавшись щекой к его плечу. — Нет. Если бы я могла сделать все по-своему, то мне бы хотелось немного больше времени с тобой. Но мне не под силу остановить для этого часы.

* * *

То и дело к Магнусу приходили странные и болезненные напоминания, когда он уже привык к Рафаэлю, как к постоянно раздражающемуся и раздражающему соседу, о котором жалел. Он удивился бы напоминанию о том, что уже знал: что часы Рафаэля остановились, что его человеческую жизнь злобно у него отобрали.

Магнус сооружал новую прическу с помощью бриолина и капельки магии, когда позади него появился Рафаэль и застал его врасплох. Парень частенько так делал, поскольку он обладал тихой поступью вампира. Магнус подозревал, что он делал это нарочно, но так как Рафаэль никогда не улыбался, то было трудно сказать.

— Ты очень легкомыслен, — неодобрительно заметил Рафаэль, глядя на волосы Магнуса.

— А тебе всего пятнадцать, — парировал Магнус.

Обычно Рафаэлю удавалось ответить на все, что бросал ему Магнус, но вместо ответа он получил долгое молчание. Когда Магнус поднял глаза от зеркала, то увидел, что Рафаэль подошел к окну и всматривался в ночь.

— Сейчас мне было бы шестнадцать, — сказал Рафаэль далеким и холодным голосом, как лунный свет. — Если бы я жил.

Магнус вспомнил тот день, когда осознал, что больше не стареет, глядя в зеркало, которое казалось холоднее всех остальных зеркал, как будто он видел свое отражение в осколке льда. Как будто зеркало было ответственно за то, что сделало его образ до такой степени застывшим и далеким.

Он задавался вопросом, насколько отличалось быть вампиром, знать вплоть до точного дня, часа, минуты, когда ты перестал принадлежать общему теплу и изменил курс человечества. Когда ты остановился, а мир продолжил вращаться, не скучая по тебе.

Он не спрашивал.

— Вы, люди, — сказал Рафаэль, который обращался к магам именно так, потому что в действительности он был чародеем. — Вы перестаете стареть случайно, да? Вы рождаетесь, как люди, и всегда остаетесь теми, кто вы есть, но ваш возраст идет как у людей до тех пор, пока не останавливается.

Магнусу было интересно, не прочитал ли Рафаэль те же мысли у него на лице.

— Верно.

— Думаешь, у твоего народа есть души? — спросил Рафаэль. Он по-прежнему смотрел в окно.

Магнус знал людей, которые думали, что у него нет души. Но он считал по-другому, хотя это не значило, что он никогда не сомневался.

— Неважно, — продолжил Рафаэль прежде, чем Магнус смог ответить. Его голос был невыразительным. — В любом случае, я тебе завидую.

— Почему же?

Лунный свет лился на Рафаэля, обесцвечивая его лицо и делая его похожим на мраморную статую святого, который умер молодым.

— Либо у вас все же есть души, — сказал Рафаэль, — либо у вас их никогда не было, и вы не знаете, каково это скитаться по миру проклятым, изгнанным и пропавшим без вести навсегда.

Магнус положил расческу.

— У всех жителей Нижнего мира есть души, — сказал он. — Это то, что отличает нас от демонов.

Рафаэль усмехнулся.

— Таково мнение нефилимов.

— Ну и что? — спросил Магнус. — Иногда они правы.

Рафаэль проговорил что-то недоброе по-испански.

— Они считают себя такими спасителями, cazadoresdesombras, — сказал он. — Сумеречные охотники. Хотя они так и не пришли меня спасти.

Магнус молча посмотрел на мальчика. Он никогда не мог спорить с убеждениями своего отчима относительно того, чего хотел Бог или кого судил. Он не знал, как убедить Рафаэля в том, что у него все еще есть душа.

— Я вижу, ты пытаешься отвлечь меня от важного, — вместо этого сказал Магнус. — У тебя день рождения — прекрасное оправдание для меня, чтобы устроить одну из своих знаменитых вечеринок, — а ты мне даже не сказал?

Рафаэль молча уставился на него, потом развернулся и ушел.

Магнус часто думал о том, чтобы завести домашнее животное, но никогда не рассчитывал обрести угрюмого подростка-вампира. Как только Рафаэль ушел, он подумал, что завел себе кошку. А он всегда устроит своей кошке день рождения.

* * *

Это произошло вскоре после того, как Рафаэль всю ночь носил на шее крестик, не вскрикивая и не выказывая каких-либо признаков дискомфорта. В конце ночи, когда он снял его, у него на груди остался слабый след, как долго заживающий ожог, и все.

— Что ж, — сказал Магнус. — Отлично. Ты готов! Давай навестим твою маму.

Он послал ей сообщение, чтобы она не беспокоилась и не приходила, что он использовал всю магию, какую только мог, чтобы спасти Рафаэля, и его нельзя беспокоить, но он знал, что это не удержит ее навсегда.

Выражение лица Рафаэля было пустым, когда он возился с цепочкой в одной руке — его единственный признак неуверенности.

— Нет, — сказал он. — Сколько раз ты еще собираешься недооценивать меня? Я не готов. Даже близко нет.

Он объяснил Магнусу, что хотел сделать следующим.

— Помогая мне, ты делаешь хорошее дело, — на следующую ночь сказал Рафаэль, когда они приблизились к кладбищу. Его голос был практически бесстрастным.

Магнус подумал, но не сказал: «Да, потому что были времена, когда я был отчаяннее, несчастнее тебя и уверенней, что у меня нет души». Люди помогали ему, когда он нуждался в помощи, потому что ему это было нужно, и другой причины не было. Он вспомнил, как Безмолвные братья пришли за ним в Мадриде и показали ему, что все еще есть способ жить.

— Тебе не нужно быть благодарным, — вместо этого сказал Магнус. — Я делаю это не для тебя.

Рафаэль пожал плечами — плавное легкое движение.

— Тогда ладно.

— Я хочу сказать, что ты можешь быть благодарным иногда, — сказал Магнус. — Ты мог бы время от времени убирать квартиру.

Рафаэль задумался над этим.

— Нет, не думаю, что буду этого делать.

— А я думаю, что твоей маме следовало тебя пороть, — сказал Магнус. — Часто.

— Мой отец однажды ударил меня, еще в Сакатекас, — небрежно проговорил Рафаэль.

Раньше он не упоминал о своем отце, и Гваделупе не говорила о муже, хотя Магнус знал, что у него было несколько братьев.

— Правда? — Магнус старался, чтобы его голос сохранял нейтральный и ободрительный тон на случай, если Рафаэль хотел ему довериться.

Но Рафаэль был не из тех, кто доверяется, поэтому с удивлением посмотрел на него.

— Второй раз он меня не бил.

Кладбище было небольшим, уединенным и находилось далеко в Квинсе, оно было окружено высокими темными зданиями: одним складом и одним заброшенным викторианским домом. Магнус распорядился, чтобы это место окропили святой водой, благословили и сделали священным. Церкви являлись священной землей, а кладбища — нет. Все вампиры должны быть где-то похоронены и должны вставать.

Оно бы не создало барьер, как Институт Сумеречных охотников, но для Рафаэля было довольно трудно просто ступить ногой на эту землю.

Еще один тест. Рафаэль пообещал, что только дотронется ногой до земли.

Рафаэль пообещал.

Когда парень поднял подбородок, как слегка показывающая зубы лошадь, и бросился на святую землю, горя и крича, Магнус задался вопросом, как он вообще мог ему поверить.

— Рафаэль! — закричал он и побежал за ним, в темноту и на освященную землю.

Рафаэль прыгнул на надгробие и приземлился, балансируя на нем. Его вьющиеся волосы раздувало ветром с тонкого лица, тело выгибалось, пальцы цеплялись за мраморные края. Зубы были обнажены от ужасных клыков до десен, а глаза были черными и безжизненными. Он был похож на привидение, кошмар, пришедший в ярость от могилы. Меньше человеческого, еще меньше души, чем у любого дикого зверя.

Он прыгнул. Не на Магнуса, а на внешний край кладбища. Он оказался на другой стороне.

Магнус погнался за ним. Рафаэль качнулся и прислонился к низкой каменной стене, будто едва мог стоять на ногах. Кожа на его руках заметно покрылась волдырями. Он выглядел так, будто в агонии хотел сорвать остальную часть кожи, но у него не было сил.

— Что ж, ты это сделал, — заметил Магнус. — Под этим я имею в виду, что у меня почти случился сердечный приступ. Теперь не останавливайся. Еще не вечер. Что еще ты собираешься выкинуть, чтобы снова меня расстроить?

Рафаэль взглянул на него и ухмыльнулся. Не доброе выражение лица.

— Я снова сделаю то же самое.

Магнус предположил, что он просил об этом.

Когда Рафаэль снова пробежал по освященной земле не один раз, а десять, а потом прислонился к стене, выглядя изнуренным и потерянным, и до тех пор, пока был слишком слаб, чтобы бежать, стоял у стены и бормотал сам себе, сначала задыхаясь, а потом выговаривая слово — имя Бога.

Он давился кровью, когда говорил, кашлял и продолжал шептать:

— Dios. Боже.

Так долго, как только мог Магнус продолжал смотреть на него, слишком слабого, чтобы стоять и все еще причинять себе боль.

— Рафаэль, ты не думал, что сделал достаточно?

Как и следовало ожидать, Рафаэль посмотрел на него.

— Нет.

— У тебя есть вечность на то, чтобы узнать, как это делать и как контролировать себя. У тебя…

— Но у них нет! — выпалил Рафаэль. — Dios, ты ничего не понимаешь? Единственное, что у меня осталось — это надежда увидеть их, не разбить маме сердце. Мне нужно ее убедить. Мне нужно это сделать идеально и в ближайшее время, пока она все еще надеется, что я жив.

В этот раз он произнес «Dios», практически не дрогнув.

— Ты очень хороший.

— Для меня уже невозможно быть хорошим, — твердым голосом произнес Рафаэль. — Если бы я все еще был хорошим и храбрым, то сделал бы то, что захотела бы моя мама, узнав правду. Я бы вышел на солнце и покончил со своей жизнью. Но я эгоистичное, злое, бессердечное чудовище и все еще не хочу сгореть в адском пламени. Я хочу увидеть свою м-маму, и я увижу. Увижу. Увижу!

Магнус кивнул.

— Что, если бы Бог мог тебе помочь? — мягко спросил он.

Он практически сказал: «Что, если все, во что ты верил, неверно, и тебя по-прежнему можно любить и простить?».

Рафаэль упрямо покачал головой.

— Я один из Детей Ночи. Я больше не Его дитя, больше не под Его бдительным оком. Бог не поможет мне, — хриплым голосом проговорил Рафаэль, говоря полным ртом крови. Он снова выплюнул кровь. — И Бог меня не остановит.

Магнус снова не стал с ним спорить. Во многих смыслах Рафаэль был по-прежнему слишком молод, и весь его мир рухнул. Все, что имело смысл в этом мире, — это его убеждения, и он будет цепляться за них, даже если они будут говорить, что он безнадежно потерян, проклят и уже мертв.

Магнус даже не знал, будет ли правильным попытаться забрать у него эти убеждения.

Той ночью, когда Магнус спал, он проснулся и услышал низкий пылкий шепот голоса Рафаэля. Множество раз Магнус слышал, как люди молились, и узнал этот звук. Он слышал имена, незнакомые имена, и гадал, принадлежали ли они друзьям Рафаэля. Потом он услышал имя Гваделупе, матери Рафаэля, и понял, что остальные имена, должно быть, принадлежали его братьям.

В то время, как смертные призывали Бога, ангелов и святых, монотонно произносили молитву, перебирая четки, Рафаэль произносил единственные имена, которые были священными для него и не обжигали языка. Рафаэль призывал свою семью.

* * *

Как у соседа по комнате у Рафаэля было множество недостатков, не касаясь его убежденности в том, что он — чертова проклятая душа, или даже того, что в душе он использовал слишком много мыла (хотя никогда и не потел, и вряд ли ему нужно было так часто мыться) и никогда не мыл посуду. Когда Магнус указал ему на это, то Рафаэль ответил, что он никогда не ест и поэтому его посуду не нужно мыть, как и самого Рафаэля.

Еще один недостаток стал очевиден в тот день, когда с нежданным визитом нагрянул Рагнор Фелл, Верховный Маг Лондона и огромное вечное зеленое бельмо в глазу Магнуса.

— Рагнор, какой приятный сюрприз, — сказал Магнус, широко распахивая дверь.

— За путешествие я заплатил одному нефилиму, — сказал Рагнор. — Им нужно было заклинание.

— А моя очередь была слишком длинной. — Магнус печально кивнул. — Я пользуюсь большим спросом.

— А ты постоянно дерзишь Сумеречным охотникам, поэтому они все тебя не любят, за исключением нескольких своенравных мятежных душ, — сказал Рагнор. — Сколько раз я говорил тебе, Магнус? Веди себя профессионально в профессиональной обстановке. Что означает не грубить нефилиму, а также не привязываться к нефилиму.

— Я никогда не привязывался к нефилиму! — возразил Магнус.

Рагнор закашлялся и посреди кашля произнес что-то вроде: «Блерондейл».

— Ну, — сказал Магнус. — Практически никогда.

— Не привязываться к нефилиму, — повторил Рагнор. — Уважительно говорить со своими клиентами и оказывать им те услуги, какие они пожелают, а также предоставлять магию. Свою невоспитанность оставь своим друзьям. Кстати, в этом веке я тебя не видел, а ты выглядишь даже ужаснее, чем обычно.

— Грязная ложь, — сказал Магнус.

Он знал, что выглядел невероятно стильно. На нем был удивительный парчовый галстук.

— Кто там у двери? — донесся из ванной властный голос Рафаэля, а потом вышел и он сам, завернутый в полотенце, но, как и всегда, выглядящий при этом важно. — Я говорил тебе, Бейн, что ты должен организовать обычные рабочие часы.

Рагнор прищурился на Рафаэля. Тот злобно посмотрел на него в ответ. В воздухе, определенно, повисло напряжение.

— О, Магнус, — сказал Рагнор и прикрыл глаза большой зеленой рукой. — О, нет, нет.

— Что? — озадаченно спросил маг.

Рагнор резко опустил руку.

— Нет, ты прав, конечно. Я веду себя глупо. Он вампир. Он только выглядит на четырнадцать. Сколько тебе лет? Бьюсь об заклад, ты старше любого из нас, ха-ха.

Рафаэль посмотрел на Рагнора, как на сумасшедшего. Магнус нашел весьма забавным, что кто-то по-другому взглянул на эту ситуацию.

— Сейчас мне было бы шестнадцать, — медленно произнес Рафаэль.

— О, Магнус! — завыл Рагнор. — Это отвратительно! Как ты мог? Ты сошел с ума?

— Что? — снова спросил Магнус.

— Мы договорились, что восемнадцать — это нижний предел, — сказал Рагнор. Ты, я и Катарина дали обет.

— Об… О, погоди. Ты думаешь, что я встречаюсь с Рафаэлем? — спросил Магнус. — Рафаэль? Это смешно. Это…

— Это самая отвратительная идея, которую я когда-либо слышал.

Голос Рафаэля взлетел к потолку. Возможно, даже люди на улице его слышали.

— Немного громко, — сказал Магнус. — И, честно говоря, оскорбительно.

— Если бы я захотел предаваться неестественным занятиям… и позвольте прояснить, что я, конечно, этого не делаю, — презрительно продолжил Рафаэль, — можно подумать, я выбрал бы его. Его! Он одевается, как маньяк, ведет себя, как дурак, и рассказывает шутки ужаснее, чем бросающие каждую субботу тухлые яйца мужчины возле «Дью Дроп».

Рагнор начал смеяться.

— Мужчины лучше тебя просили о возможности выиграть все это, — пробормотал Магнус. — Они сражаются на дуэли в мою честь. Один мужчина сражался на дуэли в мою честь, но было немного неловко, поскольку все давно прошло.

— Ты знаешь, что иногда он часами проводит в ванной? — беспощадно заявил Рафаэль. — Он тратит свою магию на волосы. На свои волосы!

— Мне нравится этот парень, — сказал Рагнор.

Конечно, нравится. Рафаэля переполняло серьезное отчаяние к миру в целом, и в частности он стремился оскорбить Магнуса, и при этом у него был язык, острый, как и его зубы. Рафаэль явно был родственной душой Рагнора.

— Забирай его, — предложил Магнус. — Забирай его далеко-далеко.

Вместо этого Рагнор взял стул, а Рафаэль оделся и присоединился к нему за столом.

— Позволь мне рассказать тебе еще одну вещь про Бейна, — начал Рафаэль.

— Я ухожу, — заявил Магнус. — Я бы рассказал, что собираюсь делать, но мне трудно поверить, что кто-то из вас поймет концепцию «наслаждаться приятным времяпрепровождением в компании веселых товарищей». Я вернусь только тогда, когда вы закончите оскорблять своего очаровательного хозяина.

— Так ты съезжаешь и отдаешь мне квартиру? — спросил Рафаэль. — Я согласен.

— Когда-нибудь этот умный ротик приведет тебя к большим неприятностям, — мрачно бросил Магнус через плечо.

— Кто бы говорил, — сказал Рагнор.

— Эй! — как всегда лаконично произнес Рафаэль. — Чертова душа.

Самый худший сосед.

Рагнор остался на тринадцать дней. Это были самые длинные тринадцать дней в жизни Магнуса. Каждый раз, когда он пытался немного развлечься, появлялись они, мелкий и зеленый, поочередно качая головами, а потом говоря всякие гадости. Однажды Магнус повернул голову очень быстро и увидел, что они обмениваются ударом кулаками.

— Напиши мне, — во время отъезда сказал Рагнор Рафаэлю. — Или позвони мне по телефону, если хочешь. Я знаю, что вы, молодежь, это любите.

— Было здорово познакомиться с тобой, Рагнор, — сказал Рафаэль. — А то я уже начал думать, что все маги абсолютно бесполезны.

* * *

Некоторое время спустя после того, как Рагнор уехал, Магнус попытался вспомнить, когда Рафаэль в последний раз пил кровь. Магнус всегда старался не думать о том, как Камилла добывала себе еду, даже когда любил ее, и ему не хотелось видеть, как Рафаэль снова убивает. Но он видел, как меняется тон кожи Рафаэля, как напрягается его рот, и думал о том, что тот зашел слишком далеко и высыхает от абсолютного отчаяния.

— Рафаэль, я не совсем знаю, как об этом говорить, но ты питаешься правильно? — спросил Магнус. — До недавнего времени ты был растущим мальчиком.

— El hambreagudiza el ingenio, — сказал Рафаэль.

Голод обостряет ум.

— Хорошая пословица, — сказал Магнус. — Тем не менее, как и многие пословицы, она звучит мудро, но ничего, на самом деле, не разъясняет.

— Ты думаешь, я позволю себе находиться рядом с моей матерью, моими младшими братьями, если не буду уверен, без тени сомнения, что могу контролировать себя? — сказал Рафаэль. — Я хочу знать, что если бы я оказался запертым в комнате с одним из них, если бы я многие дни не чувствовал вкуса крови, то смогу контролировать себя.

Той ночью Рафаэль чуть не убил еще одного человека на глазах у Магнуса. Он доказал свою правоту.

Магнусу не приходилось беспокоиться о том, что Рафаэль морит себя голодом из жалости, милосердия или другого более мягкого чувства к человечеству. Рафаэль больше не считал себя частью человечества и думал, что мог бы совершить любой грех на земле, потому что он уже проклят. Он просто воздерживался от того, чтобы пить кровь, дабы доказать себе, что может, проверить собственные пределы и развить абсолютное самообладание, которое он намеревался достичь.

На следующую ночь Рафаэль пробежал по освященной земле, а потом спокойно выпил кровь из спящего на улице бродяги, который мог бы никогда и не проснуться, несмотря на исцеляющее заклинание, которое наложил на него Магнус. Они гуляли всю ночь, Рафаэль подчитывал вслух, сколько времени ему потребуется, чтобы стать таким сильным, каким он и должен быть.

— Мне кажется, ты достаточно силен, — сказал Магнус. — И у тебя довольно много самообладания. Погляди, как ты сурово подавил все обожание, к которому так стремишься, чтобы показать мне свои чувства.

— Иногда развитие настоящего самообладания — это не рассмеяться тебе в лицо, — мрачно сказал Рафаэль. — Вот это точно.

Именно тогда парень напрягся, а когда Магнус издал вопросительный звук, он резко его заставил замолчать. Магнус посмотрел в темные глаза Рафаэля и проследил за тем, куда был направлен его взгляд. Он не знал, куда глядел Рафаэль, но понял, что не будет никакого вреда, если он последует за двинувшимся с места Рафаэлем.

Позади заброшенного «Автомата» тянулся переулок. В тени слышался шелест, похожий на копошащихся в мусоре крыс, но когда они подошли ближе, Магнус услышал, что привлекло внимание Рафаэля — звуки хихиканья, чмоканья и стоны боли.

Он не был уверен в том, что делал Рафаэль, но он не собирался бросать его теперь. Магнус щелкнул пальцами, и вспыхнул свет, излучаемый рукой, наполнивший переулок яркостью и упавший на лица четырех вампиров и их жертву.

— И что это вы тут делаете? — потребовал Рафаэль.

— А на что это похоже? — сказала единственная девушка в группе. Магнус узнал в ней одинокую храбрячку, которая обратилась к нему в отеле Дюморт. — Мы пьем кровь. А ты новенький?

— Так вы этим занимались? — с преувеличенным удивлением спросил Рафаэль. — Мне очень жаль. Должно быть, от моего внимания это ускользнуло, поскольку я был очень увлечен тем, насколько невероятно глупо вы выглядели.

— Глупо? — повторила девушка. — Ты хочешь сказать «неправильно»? Ты отчитываешь нас…

Рафаэль нетерпеливо щелкнул пальцами в ее сторону.

— Разве я имею в виду «неправильно»? — сказал он. — Мы все уже мертвы и прокляты. Что может для таких существ, как мы, означать «неправильно»?

Девушка наклонила голову и задумалась.

— Я имею в виду «глупо», — сказал Рафаэль. — Не то чтобы я считаю охоту на бестолкового ребенка честной, заметьте. Допустим: вы убиваете ее, тем самым обрушиваете на всех нас Сумеречных охотников. Не знаю, как вы, ребята, но мне бы не хотелось, чтобы пришел нефилим и оборвал мою жизнь клинком, потому что кто-то был слишком голоден и глуп.

— Так ты хочешь сказать «О, пощадите ее жизнь», — усмехнулся один из мальчишек, хотя девушка ткнула его локтем.

— Но даже если вы ее и не убьете, — непреклонно продолжил Рафаэль, будто его никто вообще не перебивал, — ну, тогда вы уже пьяны от нее, и при неконтролируемых и бешеных условиях это привело бы к тому, что она случайно попробовала бы кровь кого-то из вас. А это в свою очередь заставило бы ее последовать за вами. Проделайте подобное с достаточным количеством жертв, и вас завалит подчиненными — а честно говоря, они не лучшие собеседники — или вы превратите их в вампиров. А это с математической точки зрения, в конце концов, столкнет вас с проблемой нехватки крови, потому что больше не останется людей. Люди могут тратить ресурсы, зная, что, по меньшей мере, им не придется иметь дело с последствиями, но у вас, болванов, даже нет оправдания. Боже мой, вы задумаетесь, только когда клинок серафима отрубит вам головы или во время голодной смерти вы будете оглядывать мрачный пейзаж и приговаривать: «Если бы я только был умным и послушал Рафаэля, когда у меня была такая возможность».

— Он серьезно? — с благоговением спросил другой вампир.

— Почти всегда, — сказал Магнус. — И это делает его общество утомительным.

— Это твое имя? Рафаэль? — спросила девушка-вампир. Она улыбалась, ее черные глаза блестели.

— Да, — раздраженно ответил Рафаэль, который не поддавался флирту, как и всем другим веселым вещам. — В чем смысл быть бессмертным, если ты не делаешь ничего, кроме того, что ведешь себя безответственно и неприемлемо глупо? Как тебя зовут?

Девушка-вампир расплылась в улыбке, показывая сверкающие клыки за накрашенными помадой губами.

— Лили.

— Здесь покоится Лили, — сказал Рафаэль. — Убитая охотниками за вампирами, потому что она убивала людей, и не хватившей ума скрыть свои следы.

— Что, теперь ты говоришь нам бояться смертных? — смеясь, сказал другой вампир с сединой на висках. — Такие истории старики рассказывали молодым, чтобы запугивать их. Полагаю, ты и сам довольно молод, но…

Рафаэль улыбнулся, обнажив клыки, хотя его выражение лица не имело ничего общего с весельем.

— Я довольно молод, — сказал он. — И когда я был жив, то был охотником за вампирами. Я убил Луиса Карнштайна.

— Ты вампир-охотник за вампирами? — спросила Лили.

Рафаэль выругался на испанском.

— Нет, конечно, я не вампир-охотник за вампирами, — сказал он. — Каким вероломным пронырой был бы я тогда? Кроме того, каким бы глупым. Меня бы постоянно убивали все остальные вампиры, которые объединились бы перед общей угрозой. По крайней мере, я надеюсь, что так оно и было бы. Может, он все были бы слишком глупы. Я дело говорю, — строго сообщил им всем Рафаэль, — и это лишь небольшая теория конкуренции.

Вампир с седеющими волосами практически надулся.

— Леди Камилла позволяет нам делать все, что мы хотим.

Рафаэль не дурак. Он не собирался оскорблять главу вампирского клана в своем собственном городе.

— Очевидно, что леди Камилле есть чем заняться, кроме того, чтобы бегать за вами, идиотами, и она полагает, что у вас больше ума, чем есть на самом деле. Позвольте мне дать вам пищу для размышлений, если вы способны думать.

Лили украдкой подобралась к Магнусу, не отрывая взгляда от Рафаэля.

— Мне он нравится, — сказала она. — Он ведет себя как начальник, а сам при этом такой чудак. Ты понимаешь, о чем я?

— Извини. Я абсолютно оглох от изумления, что кому-то мог понравиться Рафаэль.

— И он ничего не боится, — улыбаясь, продолжила Лили. — Он говорит с Дереком, как школьный учитель с непослушным ребенком, а я сама видела, как Дерек отрывал головы людям и пил из трубочки кровь.

Они оба взглянули на Рафаэля, который говорил речь. Остальные вампиры слегка съежились.

— Вы уже мертвы. Вы хотите полностью прекратить свое существование? — спросил Рафаэль. — Как только мы покинем этот мир, нам с нетерпением придется ждать мучения в вечном адском пламени. Вы хотите, чтобы ваше проклятое существование бралось в расчет?

— Думаю, мне нужно выпить, — прошептал Магнус. — Кто-нибудь еще хочет выпить?

Все вампиры, кроме Рафаэля, молча подняли руки. Рафаэль обвиняюще и осуждающе поглядел, но Магнус считал, что его лицо просто заклинило.

— Очень хорошо. Я готов поделиться, — сказал Магнус, доставая тисненую золотом фляжку из специального места на тисненом золотом поясе. — Но предупреждаю, что у меня не осталось крови невинных. Это виски.

После того, как остальные вампиры опьянели, Магнус и Рафаэль отправили смертную девушку своей дорогой, у которой слегка кружилась голова из-за нехватки крови, но в остальном она была в порядке. Магнус не был удивлен, когда Рафаэль идеально наложил на нее чары. Он предположил, что парнишка тоже этому тренировался. Или, возможно, просто у Рафаэля невероятно естественно получалось навязывать свою волю другим.

— Ничего не произошло. Ты укутаешься в своей постели и не будешь ничего помнить. Не гуляй по ночам в этих местах. Иначе встретишь сомнительных мужчин и сосущих кровь демонов, — говорил девушке Рафаэль, непоколебимо глядя ей в глаза. — И сходи в церковь.

— Не думаешь, что твое призвание может заключаться в том, чтобы говорить всем, что им делать? — спросил Магнус, когда они шли домой.

Рафаэль кисло посмотрел на него. У него такое милое лицо, подумал Магнус — лицо невинного ангела и душа самого своенравного на свете человека.

— Больше не надевай эту шляпу.

— Это я и хотел сказать, — проговорил Магнус.

* * *

Дом семейства Сантьяго располагался в Гарлеме, на 129-ой Стрит и Ленокс-авеню.

— Тебе не нужно меня ждать, — говорил Магнусу Рафаэль, когда они шли. — Я подумал, что после всего этого, когда все закончится, я отправлюсь к леди Камилле Белкорт и буду жить с вампирами. Они смогут меня использовать, а я смогу использовать… что-то делать. Я… прости, если это обижает тебя.

Магнус подумал о Камилле и обо всем, что ожидал от нее, вспомнил об ужасе двадцатых годов и том, что до сих пор толком не знает, как она во всем этом замешана.

Но Рафаэль не мог оставаться гостем Магнуса, временным гостем в Нижнем мире, ничему не принадлежа, ничто не могло привязать его к тени и удержать от солнца.

— О, нет, Рафаэль, пожалуйста, не оставляй меня, — монотонно проговорил Магнус. — Как же я буду без света твоей милой улыбки? Если ты уйдешь, я брошусь на землю и буду рыдать.

— Правда? — спросил Рафаэль, приподнимая тонкую бровь. — Потому что, если это правда, то я останусь, чтобы посмотреть на такое зрелище.

— Убирайся, — сказал ему Магнус. — Вон! Я хочу, чтобы ты ушел. Я устрою вечеринку, когда ты уйдешь, а ты это ненавидишь. Как и моду, музыку и само понятие веселья. Я никогда не буду тебя винить за то, что ты уйдешь и будешь делать то, что лучше всего тебе подходит. Я хочу, чтобы у тебя была цель. Я хочу, чтобы у тебя было ради чего жить, даже если ты не считаешь себя живым.

Повисла небольшая пауза.

— Что ж, отлично, — сказал Рафаэль. — Потому что я, в любом случае, ушел бы. Меня тошнит от Бруклина.

— Ты невыносимый мальчишка, — сообщил ему Магнус, и Рафаэль улыбнулся одной из своих редких, потрясающе милых улыбок.

Его улыбка быстро погасла, когда они подошли к его старому району. Магнус видел, что Рафаэль борется с паникой. Магнус помнил лица своего отчима и своей матери. Он знал, каково это, когда твоя семья от тебя отворачивается.

Он бы предпочел, чтобы у него забрали солнце, как это произошло с Рафаэлем, чем любовь. Он обнаружил, что молится, за многие годы он делал это редко, как делал раньше вырастивший его человек, как делал Рафаэль, который не мог вынести, что у него заберут две эти вещи.

Они подошли к двери дома, крыльцу с зеленой решеткой для стока дождевой воды. Рафаэль смотрел на него со смешанным чувством тоски и страха, как может грешник смотреть на небесные врата.

Магнусу пришлось постучать в дверь и дождаться ответа.

Когда Гваделупе открыла дверь и увидела своего сына, время для молитвы подошло к концу.

В ее глазах Магнус увидел все ее сердце, когда она глядела на Рафаэля. Она не шевельнулась, не бросилась к нему. Она смотрела на него, его ангельское лицо и темные кудри, стройную фигуру и румянец — перед приходом его откормили, чтобы он выглядел более живым — и больше всего на золотую цепочку, блестевшую вокруг его шеи. Это крестик? Он видел, как она задается вопросом. Это ее подарок, предназначенный охранять его?

Глаза Рафаэля сияли. Они не предусмотрели одну единственную вещь, с внезапным ужасом осознал Магнус. Единственную вещь, которую они не практиковали — предотвратить слезы Рафаэля. Если он прольет слезы перед своей матерью, то они будут кровью, и вся игра пойдет прахом.

Магнус начала говорить так быстро, как только мог.

— Я нашел его для вас, как вы и просили, — сказал он. — Но когда я добрался до него, то он был очень близок к смерти, поэтому я передал ему немного своей собственной силы, сделал его подобным себе. — Магнус поймал взгляд Гваделупе, хотя это было трудно, поскольку все ее внимание было обращено к сыну. — Творящим чудеса, — сказал он, как когда-то она назвала его. — Бессмертным магом.

Она считала вампиров чудовищами, но пришла к Магнусу за помощью. Она могла поверить магу. Она могла поверить, что маг не был проклят.

Все тело Гваделупе напряглось, но она коротко кивнула. Она узнала слова, понял Магнус, и ей хотелось верить. Ей так сильно хотелось верить в то, что они говорили, что она не могла заставить себя доверять им.

Она выглядела старше, чем несколько месяцев назад, изнуренной временем, когда исчез ее сын. Она выглядела старше, но не слабее, и она стояла, закрыв руками дверной проход, из-за нее выглядывали дети, но их защищало ее тело.

И все же дверь она не закрыла. Она слушала историю, обратив полностью свое внимание на Рафаэля, ее глаза осматривали знакомые черты его лица, когда он говорил.

— Все это время я тренировался, чтобы вернуться домой к тебе и заставить тебя мною гордиться. Мама, — сказал Рафаэль, — уверяю тебя, прошу мне поверить. У меня по-прежнему есть душа.

Глаза Гваделупе были все еще прикованы к тонкой сверкающей цепочке у него на шее. Рафаэль пальцами вытащил крестик из-под рубашки. Свисая с руки, крестик болтался, золотой и блестящий, самая яркая вещь во всем ночном городе.

— Ты надел его, — прошептала Гваделупе. — Я так боялась, что ты не послушаешь свою мать.

— Конечно, надел, — дрожащим голосом произнес Рафаэль. Но он не плакал, только не железная воля Рафаэля. — Я надел его, и он сберег меня. Он спас меня. Ты спасла меня.

Тогда все тело Гваделупе изменилось, с вынужденной неподвижности на движение, и Магнус понял, что в этом разговоре не один человек тренировал свое железное самообладание. Он знал, откуда оно взялось у Рафаэля.

Она перешагнула через порог и протянула руки. Рафаэль бросился в них, отбежав от Магнуса быстрее обычного человека, и крепко обхватил ее рукой за шею. Он дрожал в ее объятьях, дрожал всем телом, когда она гладила его по волосам.

— Рафаэль, — пробормотала она в его черные кудри. Сначала Магнус с Рафаэлем не могли перестать говорить, а теперь, похоже, не могла она. — Рафаэль, mijo, мой сынок, Рафаэль, мой Рафаэль.

Сначала лишь в наборе слов любви и утешения Магнус понял, что она приглашает Рафаэля войти, что они в безопасности, что им повезло, что у Рафаэля есть семья, которая никогда не узнает. Все слова, которые она произносила, были проявлением нежности и утверждением, любовью и предъявлением права: мой сынок, мой мальчик, мое дитя.

Остальные мальчишки с благословения матери окружили Рафаэля, и тот нежными руками касался их, гладил волосы малышей, тянул их с любовью, что казалось небрежным, но при этом было настолько осторожным, резко подталкивал старших мальчишек, но не слишком грубо.

Играя свою роль благодетеля и учителя юноши, Магнус тоже обнял Рафаэля. Будучи раздражительным, тот не приветствовал объятия. Магнус не находился настолько близко к нему с того самого дня, когда пытался остановить Рафаэля от того, чтобы тот вышел на солнце. Под руками Магнуса спина Рафаэля казалась тонкой, хрупкой, хотя он и не был таким.

— Я обязан тебе, маг, — сказал Рафаэль — легкий шепот на ухо Магнусу. — Обещаю, что я этого не забуду.

— Не будь смешным, — сказал Магнус, а потом, раз ему это сошло с рук, он отодвинулся и потрепал Рафаэля по кудрявым волосам.

Возмущенное выражение лица Рафаэля казалось смешным.

— Оставляю тебя наедине с твоей семьей, — сказал ему Магнус и пошел.

Но прежде, чем уйти, оностановился и вызвал из пальцев несколько голубых вспышек, которые образовывали крошечные детские домики и звезды, что делало магию чем-то веселым, чего дети не боятся. Он сказал им, что Рафаэль еще не настолько опытен и сказочно талантлив, как он, и не сможет в течение многих лет показывать такие крошечные чудеса. Он витиевато поклонился, отчего малыши засмеялись, а Рафаэль закатил глаза.

Магнус ступал медленно. Зима наступила, но не до конца, и он был счастлив простой прогулке и наслаждался мелочами жизни, свежим зимним воздухом, несколько случайных золотых листьев все еще кружились у него под ногами, голые деревья над головой ждали своего славного возрождения. Он возвращался домой в свою квартиру, которая будет казаться слишком пустой, но скоро он пригласит Этту, и она будет с ним танцевать и наполнять комнаты любовью и смехом, как наполняла его жизнь еще какое-то время прежде, чем покинуть его.

Позади себя он услышал топот ног и на мгновение подумал, что это Рафаэль, внезапно их игра потерпела неудачу, когда они думали, что одержали победу.

Но это был не Рафаэль. Магнус не видел его в течение нескольких месяцев, и к тому моменту тот стал заместителем Камиллы, спокойно приказывая вампирам на сотни лет старше него самого, как только мог это делать Рафаэль. Тогда он разговаривал с Магнусом, как один важный представитель Нижнего мира с другим, с идеальным профессионализмом, но Магнус знал, что Рафаэль ничего не забыл. Отношения между Магнусом и вампирами Нью-Йорка, кланом Камиллы, всегда были напряженными, но вдруг они стали менее натянутыми. Вампиры, кроме Рафаэля, стали приходить на его вечеринки и обращаться к нему за магической помощью, хотя Рафаэль снова не стал бы обращаться.

Преследующие Магнуса прохладной зимней ночью шаги принадлежали не Рафаэлю, а Гваделупе. Она задыхалась от того, как сильно бежала, темные волосы выбились из шпилек, образовав вокруг лица облако. Она чуть не врезалась в него прежде, чем остановиться.

— Подождите, — сказала она. — Я не заплатила вам.

Из дрожащих рук выпадали купюры. Магнус сжал ее пальцами деньги и накрыл их своими ладонями.

— Заберите, — призывала она. — Заберите. Вы их заработали, вы заработали больше. Вы вернули его мне, моего старшего мальчика, самого любого из всех, мою душу, моего храброго мальчика. Вы спасли его.

Она по-прежнему дрожала, когда Магнус держал ее руки, поэтому маг прижался к ее лбу своим. Он держал ее достаточно близко, чтобы поцеловать, чтобы прошептать самые важные тайны в мире, и он говорил с ней так, как хотел бы, чтобы какой-нибудь добрый ангел говорил с его семьей, с его собственной дрожащей юной душой, давным-давно и далеко-далеко.

— Нет, — прошептал он. — Нет, я не возьму. Вы знаете его лучше, чем кто-либо знал или узнает. Вы сделали его, научили быть тем, кто он есть, и вы знаете его до самой глубины души. Вы знаете, как он силен. Знаете, как он любит вас. Если я что-то и подарил вам, то подарите теперь мне свою веру. Научите одному всех ваших детей. Я никогда не говорил вам большей правды, чем эта. Поверьте этому, если вы больше ничему не верите. Рафаэль спасся.

Примечания

1

Цитата из книги Рэймонда Чандлера «Прощай, моя красавица».

2

Чеонгсам — шелковое облегающее платье с длинными или короткими рукавами, с разрезами на боковых сторонах юбки и с диагональных запахом от шеи до правой стороны пояса. Также характерным элементом его является воротник-мандарин. Ткань платья часто выполнена с рисунком цветов. Сейчас такое платье по праву можно назвать интернациональным, его носят не только в Китае, но и по всему миру оно находит своих поклонников.

3

Бибоп — джазовый стиль, утвердившийся в 50-е годы и характеризующийся непривычным для многих любителей традиционного джаза усложнением гармонии и ритма; происхождение слова — звукоподражательное.

Content

Кассандра Клэр
Сара Риз Бреннан
Спасение Рафаэля Сантьяго

Примечания