Уильям Сароян

Человеческая комедия

Посвящается Такуи Сароян

Я очень долго собирался написать рассказ для тебя, мне так хотелось, чтобы это был особенно хороший рассказ, самый лучший, какой я могу написать, и вот теперь наконец, хоть и немножко наспех, я попытался это сделать. Можно было, конечно, подождать еще немного, но так трудно предсказать, что сулит мне будущее и как оно повлияет на мои вкусы и мастерство; поэтому я поторопился и рискнул положиться на мои теперешние вкус и мастерство. Скоро, надеюсь, какой-нибудь необыкновенный переводчик переведет мой рассказ на армянский язык и он будет напечатан теми буквами, которые тебе легко разобрать. В переводе рассказ может получиться даже лучше, чем по-английски, и, как это у нас не раз бывало, тебе вдруг захочется прочесть мне кое-что из него вслух, хоть этот рассказ и написал я сам. Обещаю слушать внимательно и восхищаться красотой нашего, так редко понятного людям и так любимого тобой языка. Ты не можешь читать английские книжки и наслаждаться ими, как армянскими, а я совсем не умею ни читать, ни писать по-армянски – поэтому вся наша надежда на хорошего переводчика. Но так или иначе повесть эта написана для тебя. Надеюсь, она тебе понравится. Я написал ее просто, как умел, с той смесью суровости и беззаботности, которая свойственна всей нашей семье, и тебе в особенности. В повести не все сказано, но что из этого? Тебе-то наверняка покажется, что в ней сказано все, потому что писал ее твой сын, и писал с самыми добрыми намерениями.

Глава 1

Улисс

Маленький мальчик, которого звали Улисс Маколей, стоял над только что вырытой норкой суслика во дворе своего дома на авеню Санта-Клара в городе Итаке, штат Калифорния. Суслик выбросил из норки немножко свежей влажной земли и взглянул на мальчика, который явно был незнакомцем, но мог и не быть ему недругом. Прежде чем мальчик успел до конца насладиться этим чудом, одна из птиц Итаки залетела на старый орех, который рос у них во дворе; примостившись на ветке, она залилась в экстазе и отвлекла зачарованный взгляд мальчика от земли к дереву. А потом, в довершение чудес, запыхтел и заревел товарный поезд. Мальчик прислушался и почувствовал, как у него под ногами дрожит земля. Тогда он бросился бежать и бежал (как ему казалось) быстрее всех, кто живет на свете.

Когда Улисс добежал до переезда, он как раз успел увидеть весь поезд – от паровоза до тормозного вагона. Мальчик помахал машинисту, но машинист и не подумал махать ему в ответ. Улисс помахал еще пятерым людям, которые ехали на этом поезде, но ни один из них не помахал ему в ответ. Может, они и могли бы это сделать, но им не захотелось. Наконец Улисс увидел негра, который перегнулся через борт платформы. Сквозь грохот поезда мальчик услышал, как негр поет:

Не плачь больше, моя милая,

больше не плачь сегодня.

Мы с тобой споем песню в честь

нашего старого дома в Кентукки,

В честь далекого старого дома в Кентукки.

Улисс помахал негру, и тогда случилось нечто неожиданное и необыкновенное. Человек, такой черный и такой ни на кого не похожий, вдруг помахал Улиссу и закричал: «Еду домой, мальчик, еду в родные места!»

Мальчик и негр махали друг другу, пока поезд почти совсем не скрылся из виду.

И тогда Улисс огляделся вокруг. Вот он раскинулся перед ним, увлекательный и уединенный мир, в котором текла его жизнь. Странный, заросший сорняками, необыкновенный, непостижимый, но такой прекрасный мир. По железнодорожному полотну брел старик со скатанным пледом на спине. Улисс помахал и ему, но старик был слишком дряхл и слишком утомлен, чтобы радоваться дружелюбию мальчика. Старик взглянул на Улисса так, словно и он, и мальчик уже давно умерли.

Мальчик повернулся и медленно направился домой. Шагая, он все еще прислушивался к шуму поезда, к пению негра и радостным его словам: «Еду домой, мальчик, еду в родные места!» Улисс остановился, чтобы обо всем этом хорошенько подумать, замешкавшись возле сикоморы, расшвыривая ногой ее желтые, пахучие, перезрелые плоды. И он улыбнулся, как умели улыбаться все Маколеи: нежной, мудрой, затаенной улыбкой, говорившей «да» всему, что дарила им жизнь.

Когда Улисс завернул за угол и увидел дом Маколеев, он побежал вприпрыжку, пританцовывая. От всего этого веселья он споткнулся, упал, но сразу же встал на ноги и побежал дальше.

Мать его была во дворе и кормила кур. Она видела, как мальчик споткнулся, упал, но снова поднялся и пустился вприпрыжку. Он приблизился к ней бесшумно и встал рядом, а потом отправился к куриному гнезду за яйцами. Там лежало только одно яйцо. Улисс на него поглядел, вынул, принес матери и очень бережно его отдал, подразумевая при этом то, о чем ни один взрослый не может догадаться, а ребенок непременно позабудет рассказать.

Глава 2

Гомер

Брат его Гомер, оседлав подержанный велосипед, отважно пробирался по грязной проселочной дороге. На Гомере Маколее были чересчур просторный китель телеграфного рассыльного и слишком тесная форменная фуражка. Солнце заходило в дремотном покое, который так дорог сердцу жителей Итаки. Везде и всюду на древней калифорнийской земле лениво нежились фруктовые сады и виноградники. Хотя Гомер и спешил, от него не ускользало обаяние родных мест. «Ты только взгляни! – восхищался он то землей и деревом, то солнцем, травой и облаками. – Ты на них погляди!» Он стал выписывать причудливые кренделя колесами своего велосипеда и, вторя этим искусным движениям, залился громкой, горластой песней – простой, трогательной и забавной. Тему этой арии в голове его подхватили струны оркестра, потом к ним присоединились арфа его матери и пианино сестры Бесс. И наконец, чтобы соединить всю семью воедино, к ним примешались звуки аккордеона, игравшего с той улыбчивой и чуть угрюмой нежностью, которая напомнила Гомеру его брата Маркуса.

Музыку Гомера заглушил грохот трех удивительных предметов, стремительно пересекавших небосклон. Рассыльный поднял голову и тут же угодил в узкую высохшую канаву. «Самолеты», – сказал себе Гомер. Подбежала собака какого-то фермера; вид у нее был значительный, и, когда она лаяла, она была похожа на человека, передающего какую-то важную весть. Гомер не захотел слушать собаку и только разок повернулся, чтобы ее отпугнуть, сказав ей: «Гав, гав!» Сев на велосипед, он снова отправился в путь.

У въезда в город ему встретилась надпись:

Итака, Калифорния.

В гостях хорошо, а дома лучше.

Добро пожаловать, пришелец! —

но он, не читая, миновал ее.

Остановившись на углу, он проводил взглядом длинную вереницу военных грузовиков с солдатами. Он помахал им рукой, совсем как брат его Улисс махал машинисту и подсевшим на поезд бродягам. Многие солдаты ответили на его приветствие. А почему бы не ответить? Терять-то им было нечего…

Глава 3

Телеграфная контора

Когда Гомер наконец подъехал к дверям телеграфной конторы, в Итаке наступил вечер. Часы в окне показывали две минуты восьмого. Гомер увидел, как управляющий телеграфной конторой мистер Спенглер подсчитывает слова телеграммы, которую ему передал усталый, озабоченный молодой человек лет двадцати. Переступив порог, Гомер услышал разговор мистера Спенглера с молодым человеком.

– Пятнадцать слов, – сказал Спенглер. Помолчав, он взглянул на юношу. – Что, туговато с деньгами?

Юноша не смог сразу ответить.

– Да, сэр, – потом сказал он. – Немножко. Но мама пошлет мне денег, чтобы я мог доехать домой.

– Непременно, – сказал Спенглер. – А где вы побывали?

– Да можно сказать – нигде, – ответил юноша и закашлялся. – Сколько времени нужно, чтобы мама получила телеграмму?

– Видите ли, – объяснил ему Спенглер, – на востоке сейчас уже поздно. А ночью иногда не так-то легко достать денег. Но я протолкну вашу телеграмму как можно быстрее.

И, уже не глядя на юношу, Спенглер обшарил свои карманы, вытащил горсть мелочи, одну бумажку и крутое яйцо.

– Нате, – сказал он, – пригодится. – Он дал молодому человеку бумажку. – Вернете, когда получите от мамы. – И показал ему яйцо. – Прихватил неделю назад в одном баре. На счастье.

Юноша взглянул на деньги.

– Как же это так? – спросил он.

– Чепуха, – сказал Спенглер.

– Спасибо, – сказал юноша. Он стоял сконфуженный и пораженный. – Спасибо, – повторил он и поспешно вышел из конторы.

Спенглер отнес телеграмму ночному телеграфисту Уильяму Грогену.

– Платная, Вилли, – сказал он. – Я сам за нее заплачу.

Мистер Гроген схватил рукоятку аппарата и стал буква за буквой выстукивать телеграмму:

М-СС МАРГАРЕТ СТРИКМЕН, 1874, БИДЛСТРИТ, ЙОРК, ПЕНСИЛЬВАНИЯ.

ДОРОГАЯ МАМОЧКА. ПОЖАЛУЙСТА, ПЕРЕВЕДИ ТЕЛЕГРАФОМ ТРИДЦАТЬ ДОЛЛАРОВ. ХОЧУ ДОМОЙ. ЧУВСТВУЮ СЕБЯ ХОРОШО. ВСЕ В ПОРЯДКЕ. ДЖОН.

Гомер поискал на конторке, нет ли там телеграмм для доставки или телефонных вызовов. Мистер Спенглер рассеянно следил за ним, а потом спросил:

– Тебе нравится работать рассыльным?

– Нравится ли мне работать рассыльным? – переспросил Гомер. – Больше всего на свете. Встречаешь столько разных людей. Бываешь в самых разных местах.

– Угу, – сказал Спенглер. Он помолчал, чтобы внимательнее посмотреть на мальчика. – Как ты вчера спал?

– Хорошо, – сказал Гомер. – Я здорово устал, но спал хорошо.

– А в школе сегодня ты небось тоже немножко поспал?

– Немножко.

– На каком уроке?

– На древней истории.

– А как у тебя со спортом? – спросил Спенглер. – Из-за этой работы ты, наверно, не сможешь заниматься спортом?

– Я занимаюсь спортом, – сказал Гомер. – У нас каждый день урок гимнастики.

– Правда? – спросил Спенглер. – Когда я учился в средней школе, я участвовал в беге на двести метров с препятствиями. Был чемпионом нашей Долины. – Управляющий телеграфной конторой немножко помолчал. – Тебе в самом деле нравится эта работа?

– Я хочу быть самым лучшим рассыльным из всех, что работали в этой конторе, – сказал Гомер.

– Ладно, – сказал Спенглер. – Только не надрывайся, не торопись. Старайся доехать поскорее, но не слишком быстро. Будь вежлив – снимай шляпу в лифте, а главное, смотри не теряй телеграмм.

– Хорошо.

– Ночная работа – совсем не то, что дневная, – продолжал Спенглер. – Доставить телеграмму в китайский квартал или в город не у каждого хватит духу, но ты не бойся. Люди – везде люди. Ты их не бойся. Сколько тебе лет?

Гомер поперхнулся:

– Шестнадцать.

– Ага, понятно, – сказал Спенглер. – Ты и вчера говорил, что шестнадцать. Нам не полагается нанимать мальчиков, если им нет хотя бы шестнадцати, но с тобой я пошел на риск. Сколько тебе лет?

– Четырнадцать, – сказал Гомер.

– Что ж, – сказал Спенглер, – через два года тебе будет шестнадцать.

– Да, сэр.

– Если чего не поймешь, – сказал Спенглер, – спрашивай у меня.

– Хорошо, сэр. – Гомер помолчал. – А как у вас насчет телеграмм для пения?

– Никак, – сказал Спенглер. – Мы получаем их редко. А у тебя, кажется, довольно приятный голос?

– Я пел в пресвитерианской воскресной школе города Итаки.

– Прекрасно, – сказал Спенглер. – Именно такой голос нам и нужен. Предположим, нашего мистера Грогена поздравили с днем рождения. Как ты это передашь?

Гомер подошел к мистеру Грогену и спел:

С днем рожденья поздравляю,

Много счастия желаю

Вам я, Гроген дорогой!

– Спасибо, – сказал мистер Гроген.

– Отлично, – похвалил рассыльного мистер Спенглер. – Но тебе не полагается называть его «дорогой Гроген». Ты должен называть его «дорогой мистер Гроген». А что ты собираешься делать с твоими пятнадцатью долларами в не-делю?

– Отдам их матери, – сказал Гомер.

– Ладно, – сказал мистер Спенглер. – Считай, что ты прошел испытательный срок. И нанят на постоянную работу. Отныне ты член нашей команды. Наблюдай, слушай внимательно, гляди в оба, держи ухо востро. – Управляющий телеграфной конторой рассеянно отвернулся, а потом спросил: – Кем ты мечтаешь стать в будущем?

– В будущем? – переспросил Гомер. Он был немножко смущен, потому что всю жизнь, изо дня в день, только и делал, что мечтал о будущем, даже тогда, когда это будущее ограничивалось завтрашним днем. – Как вам сказать, – ответил он. – Точно не знаю. Но мне хотелось бы кем-нибудь стать. Может, композитором или вроде этого. Когда-нибудь.

– Прекрасно, – сказал Спенглер. – У нас для начала как раз подходящее место. Повсюду вокруг тебя музыка, настоящая музыка. Прямо из жизни, прямо из людских сердец. Ты только прислушайся к стуку телеграфного ключа. Какая красивая музыка!

– Да, сэр, – сказал Гомер.

Спенглер внезапно спросил:

– Ты знаешь булочную Чаттертона на Бродвее? На, возьми четвертак. Принеси мне два вчерашних пирога с яблоками и кокосовым кремом. Их дают два на четвертак.

– Хорошо, сэр, – сказал Гомер. Он поймал на лету монету, которую бросил ему Спенглер, и выбежал из конторы.

Спенглер поглядел ему вслед, снова впадая в ленивое, приятное, немножко грустное забытье. Когда Спенглер очнулся, он спросил телеграфиста:

– Как он тебе нравится?

– Славный малый, – сказал мистер Гроген.

– Вот и я так думаю. Из хорошей бедной семьи с авеню Санта-Клара. Отца нет. Брат в армии. Мать летом работает упаковщицей на складе. Сестра учится в колледже. Он годика на два моложе, чем надо, только и всего.

– А я вот годика на два старше, чем надо, – сказал мистер Гроген. – Значит, мы с ним поладим.

Спенглер встал из-за стола.

– Если я буду нужен, – сказал он, – найдете меня в баре Корбета. А пироги поделите между собой… – Он остановился на полуслове, не веря своим глазам: Гомер вбежал в комнату с двумя пирогами, завернутыми в бумагу.

– А ну, повтори, как тебя зовут? – Спенглер почти заорал на мальчика.

– Гомер Маколей.

Управляющий телеграфной конторой обнял нового рассыльного.

– Молодец, Гомер Маколей. Тебя-то нам в конторе и недоставало в ночную смену. Ты, наверно, самый скоростной снаряд в долине Сан-Хоакин. И когда-нибудь будешь великим человеком, если, конечно, выживешь. Смотри постарайся выжить. – Он повернулся и вышел из конторы, а Гомер так и не понял, что хотел сказать его начальник.

– Ладно, малыш, – сказал мистер Гроген, – давай пироги.

Гомер положил пироги на стол возле мистера Грогена, а тот продолжал свою речь.

– Гомер Маколей, – сказал он, – мое имя Уильям Гроген. Однако зовут меня Вилли, хоть мне и шестьдесят семь лет от роду. Я – ветеран телеграфного дела и один из последних могикан ручного телеграфа. Я также заведую ночной сменой в этой конторе и храню воспоминания о множестве ушедших в небытие удивительных миров. И я голоден. Так давай попируем и съедим эти пироги с яблоками и кокосовым кремом. Отныне мы с тобой друзья.

– Да, сэр, – подтвердил Гомер.

Старый телеграфист разломил один из пирогов на четыре части, и они стали есть кокосовый крем.

– Время от времени я буду посылать тебя с поручениями, – сказал мистер Гроген, – просить тебя спеть со мной песню или просто поболтать. В минуты опьянения я потребую от тебя глубочайшей чуткости, которой нельзя требовать от мужчин старше двенадцати лет. Сколько тебе лет?

– Четырнадцать, – сказал Гомер, – но, по-моему, у меня хватит чуткости.

– Отлично, – сказал мистер Гроген. – Придется поверить тебе на слово. По ночам я буду рассчитывать на то, что ты сумеешь заставить меня выполнять мои обязанности. Если не сумеешь растрясти, плесни мне в лицо холодной водицы, а вслед за этим мне полагается дать чашку горячего черного кофе от Корбета.

– Да, сэр, – сказал Гомер.

– Но на улице, – продолжал мистер Гроген, – действовать надо совсем иначе. Если ты узришь меня окутанным парами алкоголя, приветствуй меня и продолжай свой путь молча, не нарушая моего блаженства. Я – человек чувствительный и не люблю быть объектом сострадания.

– Холодная вода и кофе в конторе, – повторил Гомер. – Вежливый поклон на улице. Понятно, сэр.

Мистер Гроген продолжал, хотя рот его и был набит кокосовым кремом:

– Как ты думаешь, на земле станет лучше после войны?

Гомер секунду подумал, а потом сказал:

– Конечно, сэр.

– Ты любишь кокосовый крем? – спросил его мистер Гроген.

– Конечно, сэр, – сказал Гомер.

Телеграфный аппарат застучал. Мистер Гроген ответил на вызов и занял свое место у пишущей машинки, не переставая, однако, разговаривать.

– И я поклонник кокосового крема, – сказал он. – А кроме того, музыки, особенно пения. Кажется, я не ослышался и ты действительно говорил, что некогда певал в воскресной школе? Будь добр, исполни мне один из псалмов, покуда я печатаю сообщение из Вашингтона.

Пока мистер Гроген печатал телеграмму, Гомер спел ему «Твердыню в веках». Телеграмма была адресована миссис Розе Сэндовал, 1129, Джи-стрит, Итака, Калифорния, и военное министерство в ней сообщало миссис Сэндовал, что ее сын Хуан Доминго Сэндовал пал смертью храбрых.

Мистер Гроген передал телеграмму Гомеру. Потом он отпил большой глоток из бутылки, которую всегда держал под рукой в ящике своего стола. Гомер сложил телеграмму, сунул в конверт, запечатал его, положил в фуражку и вышел из конторы. Когда рассыльный удалился, старый телеграфист громко запел «Твердыню в веках». Ведь некогда и он был молод.

Глава 4

Весь мир будет мне завидовать

Музыка доносилась из дома Маколеев на авеню Санта-Клара. Бесс и миссис Маколей играли «Весь мир будет мне завидовать». Они играли эту песню для солдата Маркуса, где бы он сейчас ни был, потому что Маркус любил эту песню больше всех других. В гостиную вошла их соседка Мэри Арена, встала возле Бесс у пианино и запела. Она пела для Маркуса, который был ей дороже жизни. Маленький Улисс смотрел на них. Где-то далеко происходило что-то непонятное, ему хотелось угадать, что именно, хотя веки его и слипались. Наконец он превозмог сон и спросил:

– А где Маркус?

Миссис Маколей поглядела на мальчика.

– Ты пойми… – начала она, но сразу же замолчала.

Улисс очень старался, но не знал, что ему нужно понять.

– Что? – спросил он.

– Маркуса больше нет в Итаке, – сказала миссис Маколей. – Он уехал.

– Почему?

– Маркус ушел на войну.

– А когда он вернется домой?

– Когда кончится война.

– Завтра?

– Нет, завтра он не вернется.

– А когда?

– Мы не знаем. Мы ждем.

– А где папа? – спросил Улисс. – Если мы будем ждать, может, и он вернется, как Маркус?

– Нет, – сказала миссис Маколей, – он не вернется, как Маркус. Он больше не пройдет по нашей улице, не поднимется по ступенькам, не взойдет на крыльцо и не откроет двери в дом.

Но и это было слишком сложно для мальчика, а так как у него было только одно волшебное слово, которое помогало узнать правду и обрести покой, он его произнес:

– Почему?

Миссис Маколей обернулась к Бесс и Мэри.

– Смерть – это такая вещь, которую нелегко понять кому бы то ни было, особенно ребенку, но всякая жизнь однажды приходит к концу. – Она поглядела на Улисса. – Конец этот настал для твоего отца два года назад. – Она снова перевела взгляд на Бесс и Мэри. – Но до тех пор, пока мы живы, – сказала она, – пока мы вместе, пока осталось хоть двое из нас и мы его помним, ничто не может отнять у нас нашего отца. У нас могли взять только его оболочку. Ты будешь расти и все лучше узнавать своего отца, все лучше узнавать самого себя. Он не может быть мертв, раз ты жив. Время и случайность, болезнь и усталость взяли его тело, но ты вернул нам отца куда более молодым и жизнерадостным. Ты, наверно, не поймешь того, что я говорю. Но запомни: хорошее не гибнет. Если бы это было не так, на земле не осталось бы людей, окончилась бы всякая жизнь. А мир полон людей, полон чудесной, удивительной жизни.

Мальчик немножко об этом подумал, а потом вспомнил о том, что он видел утром.

– А что такое суслики? – спросил он.

Мать была подготовлена к такому вопросу. Она знала, что у мальчика есть глаза и, больше того, есть воображение, а воображением управляло горячее чувство и любовь, любовь не к чему-то особому, а ко всему на свете.

– Суслики, живущие в земле, – сказала она, – птицы в небе и рыбы в море – часть жизни, которая царит в природе, и часть нашей собственной жизни. Все, что живет, – это часть каждого из нас, и множество вещей, которые не умеют двигаться подобно нам, – тоже часть нас самих. Солнце – часть нас самих, земля, небо, звезды, реки и океаны. Все на свете – часть нас самих, и мы рождены, чтобы этим наслаждаться и благодарить Господа.

Мальчик благосклонно отнесся к этой новой для него мысли.

– Тогда где же Гомер? – спросил он.

– Твой брат Гомер работает, – сказала миссис Маколей. – Вчера он нашел себе вечернюю работу, после школы. Он придет домой в полночь, когда ты уже будешь спать.

Мальчик не мог этого понять. Что такое работа? Почему брат работает? Какое удовольствие человеку работать?

– Почему Гомер работает? – спросил он.

Девушки терпеливо дожидались, пока миссис Маколей ответит на вопросы ребенка.

– Брат твой Гомер работает, – сказала мать, – потому что другой твой брат, Маркус, ушел на войну. А нам нужны деньги, чтобы покупать пищу и одежду, платить за квартиру и давать тем, кто нуждается больше нас.

– Кому? – поинтересовался Улисс.

– Все равно кому. Ну хотя бы бедным.

– А кто бедный? – спросил мальчик.

– Все, – улыбаясь самой себе, сказала миссис Маколей.

Улисс старался побороть сон, но это ему больше не удавалось.

– Помни, – сказала мать, – ты всегда должен делиться всем, что у тебя есть. Давать, даже когда безрассудно быть расточительным. Давать всем, с кем встретишься в жизни. Тогда никто не сможет тебя обокрасть, потому что, если ты сам даешь вору, он у тебя не украдет и перестанет быть вором. И чем больше ты будешь давать, тем больше у тебя останется.

Миссис Маколей посмотрела на мальчика.

– Уложи его спать, – сказала она Бесс.

Бесс и Мэри повели мальчика в спальню. Когда мать осталась одна, она услышала шаги. Ей показалось, что у двери стоит Мэтью Маколей, словно он и не умирал.

– Я заснул, – сказал он. – Мне так хотелось спать. Ты меня, пожалуйста, прости, Кэти.

Он засмеялся, совсем как Улисс, а потом вернулась Бесс и сказала:

– Мама, ты бы слышала, как он смеялся, пока мы укладывали его в постель!..

Глава 5

Ступай своей дорогой, а я пойду своей

Рассыльный слез с велосипеда у крыльца миссис Розы Сэндовал. Он подошел к двери, тихонько постучал и сразу же почувствовал, что в доме кто-то есть. Было очень тихо, но Гомер знал, что в ответ на его стук кто-нибудь подойдет к двери, и ему страшно хотелось посмотреть на эту даму по имени Роза Сэндовал, которая сейчас услышит, что в мире свершается убийство, и почувствует его в своем собственном сердце. Дверь отворили сразу, но без всякой поспешности. Дверь отворялась так, словно той, кто ее отворял, нечего было бояться. А потом дверь распахнулась – и появилась она.

Мексиканка показалась Гомеру прекрасной. Она, видно, столько претерпела за свою жизнь, что теперь ее губы сами складывались в ласковую, чуть-чуть отрешенную улыбку. Но как и всем людям, которые никогда не получают телеграмм, появление рассыльного показалось ей ужасным предзнаменованием. Гомер понял, что, увидев его, миссис Роза Сэндовал испугалась. Она произнесла то, что произносит всякий, кто встречается с неожиданностью. Она вскрикнула: «Ах!», словно, открывая дверь, надеялась встретить не рассыльного, а давнишнего своего знакомого, с кем ей приятно было бы увидеться. Прежде чем заговорить, она заглянула Гомеру в глаза, и тот почувствовал, что она уже знает, какой нежеланной будет принесенная им весть.

– У вас телеграмма? – спросила она.

Чем же Гомер виноват? Ведь доставлять телеграммы – его обязанность. Но он все равно чувствовал себя одним из виновников всего этого непорядка. Он был растерян, ему казалось, что он отвечает за то, что стряслось. В то же время ему хотелось объяснить ей все начистоту: «Я всего-навсего рассыльный, миссис Сэндовал. Мне очень жаль, что я должен вручить вам такую телеграмму, но ведь это – моя работа».

– Кому же эта телеграмма? – спросила мексиканка.

– Миссис Розе Сэндовал, Джи-стрит, номер тысяча сто двадцать девять, – сказал Гомер.

Он протянул мексиканке конверт, но она боялась до него даже дотронуться.

– Вы – миссис Сэндовал? – спросил Гомер.

– Пожалуйста, – сказала женщина. – Прошу вас, войдите. Я не умею читать по-английски. Я – мексиканка. И читаю только «Prenza», которую получаю из Мехико. – Она промолчала и взглянула на мальчика, который, переступив порог, держался как можно ближе к выходу. – Прошу вас, скажите мне, – попросила она, – что написано в телеграмме?

– Дело в том, миссис Сэндовал, – начал мальчик, – что в телеграмме сказано…

Но женщина сразу же его прервала:

– Вам ведь нужно сначала распечатать телеграмму, а потом прочесть ее мне! А вы ее еще не распечатали.

– Да-да, конечно, – сказал Гомер, словно оправдываясь перед классной наставницей, которая сделала ему выговор.

Непослушными пальцами он распечатал конверт. Мексиканка нагнулась, чтобы подобрать с полу надорванный конверт, и стала его разглаживать. Она расправляла его, говоря:

– Кто же мог послать мне телеграмму – наверно, мой сын Хуан Доминго?

– Нет, – сказал Гомер, – военное министерство.

– Военное министерство? – спросила мексиканка.

– Миссис Сэндовал, – поспешно сказал Гомер, – ваш сын умер. Может, это ошибка. Всякий может ошибаться, миссис Сэндовал. Может, это совсем и не ваш сын. Может, это кто-нибудь другой. В телеграмме, правда, сказано, что это Хуан Доминго. Но может, в телеграмме ошибка.

Мексиканка сделала вид, будто не слышит.

– Не стесняйтесь, пожалуйста, – сказала она. – Войдите. Войдите же, прошу вас! Я угощу вас конфеткой. – Она взяла мальчика за руку, подвела его к столу, стоявшему посреди комнаты, и заставила сесть. – Мальчики так любят сласти, – сказала она. – Я угощу вас конфеткой. – Она сходила в соседнюю комнату и принесла оттуда старую коробку с шоколадными конфетами. Положив коробку на стол, она открыла ее, и Гомер увидел там конфеты, каких он никогда еще в жизни не ел. – Вот, – сказала она. – Ешьте конфеты. Мальчики так любят сласти.

Гомер взял из коробки конфету, положил ее в рот и стал через силу жевать.

– Вы не стали бы приносить мне дурные вести, правда? – сказала она. – Вы хороший мальчик, совсем как мой Хуанито, когда он был маленький. Съешьте еще конфетку. – И она заставила рассыльного взять еще одну конфету.

Гомер жевал сухую конфету, а мексиканка говорила без умолку:

– Это наши конфеты, мы их сами варим из кактуса. Я приготовила их для моего Хуанито к его приезду. Но вы ешьте, ешьте! Вы ведь тоже мой мальчик.

И вдруг она разрыдалась, сдерживая себя, словно в слезах было что-то постыдное. Гомеру хотелось бежать, но он знал, что должен остаться; ему, видно, придется пробыть здесь всю жизнь, он вот только не знал, как ему поступить, чтобы женщине не было так горько, и, если она попросит его остаться вместо сына, он не сможет ей отказать, у него не хватит на это сил. Он поднялся, словно стоя мог исправить то, чего уже нельзя было исправить, но тут же понял бессмысленность своей попытки и смешался еще больше. В душе он твердил себе: «Что я могу поделать? Что я, черт возьми, могу поделать? Ведь я всего-навсего рассыльный».

Женщина вдруг обняла его, приговаривая: «Мой мальчик, ах, мой мальчик!»

Не понимая почему – ведь ему было просто очень горько, – он вдруг почувствовал, что его мутит и вот-вот вырвет. И не потому, что эта женщина или кто-нибудь другой были ему противны, но то, что с ней произошло, было так несправедливо, так безобразно, что его тошнило, и он не знал, захочется ли ему еще жить.

– Поди сюда, – сказала женщина. – Сядь. – Она насильно усадила его на стул и встала рядом. – Дай я на тебя погляжу.

Она смотрела на него так странно, что рассыльный, у которого надрывалось сердце, не мог шевельнуться. Он не чувствовал ни любви, ни ненависти, им владело величайшее отвращение, но в то же время и мучительная жалость – не только к этой бедной женщине, но и ко всему живому, к нелепой привычке людей терпеть и умирать. Он представил себе эту женщину в прошлом – красивую, молодую у колыбели сына. Он видел, как она смотрит на этого удивительного человечка: безмолвно, растерянно, полная надежд. Он видел, как она качает колыбель, и слышал, как она поет. А теперь посмотрите на нее!

И вот он уже снова несется на своем велосипеде по темной улице, и из глаз у него текут слезы, и губы шепчут детские, неразумные проклятия. Когда он доехал до телеграфной конторы, слезы у него высохли, но в душе его родилось что-то новое, чего, он это знал, уже нельзя остановить. «И не надо, – сказал он себе, – не то я сам буду ничем не лучше мертвеца». Говорил он с собой громко, словно с глухим.

Глава 6

Песня для мистера грогена

Гомер сидел за столом против мистера Грогена. Телеграфные провода молчали, но вдруг ящик затарахтел. Гомер ждал, что Гроген ответит на вызов, но мистер Гроген не тронулся с места. Гомер обежал вокруг стола.

– Мистер Гроген, – крикнул он, – вас зовут! – Он тихонько потряс старика. – Мистер Гроген, – говорил он, – проснитесь же! Проснитесь!

Гомер подбежал к графину с водой и наполнил бумажный стаканчик. Он вернулся к телеграфисту, но не решился выполнить то, что ему было приказано. Поставив стакан на стол, он снова потряс старика.

– Мистер Гроген, – повторял он, – проснитесь! Вас вызывают!

Гомер выплеснул воду ему в лицо. Мистер Гроген откинулся на стуле, открыл глаза, посмотрел на Гомера, прислушался к стуку аппарата и ответил на вызов.

– Вот это правильно! – сказал он мальчику. – А теперь быстро! Чашку черного кофе! Бегом!

Гомер выбежал из конторы и понесся к Корбету. Когда он вернулся, глаза телеграфиста были снова зажмурены, но он еще продолжал работать.

– Правильно, малыш! – сказал он. – Теперь не бойся. Все в порядке.

Мистер Гроген на минутку задержал телеграфиста на другом конце провода и стал отхлебывать кофе.

– Сперва полагается плеснуть холодной воды, – сказал он, – а потом принести черного кофе.

– Хорошо, – сказал Гомер. – А телеграмма важная?

– Нет. Совсем не важная. Деловая. Насчет того, как нажить денег. Пойдет в ночную почту. Тебе не нужно ее сегодня доставлять. Телеграмма вовсе не важная. Но мне было важно ее принять. – Голос его окреп, потому что он уже проснулся и к нему вернулись силы. – Они вот уже несколько лет хотят уволить меня на пенсию! – кричал он. – Хотят повсюду насадить эти новоиспеченные аппараты – мультиплексы и телетайпы, – сказал он презрительно, – будто машина может заменить человека! – И прибавил тихо, словно обращаясь к себе самому или к тем, кто хотел лишить его места в жизни: – Если бы не работа, прямо не знаю, что бы я стал с собой делать. Наверно, не выжил бы и недели. Я проработал всю жизнь и не могу не работать.

– Конечно, – сказал Гомер.

– Ты мне поможешь, мальчик, я знаю, что могу на тебя положиться, – сказал мистер Гроген. – Ты вот мне уже помог. Спасибо.

Он постучал ключом. Ему ответили, и он начал записывать телеграмму, но, печатая на машинке, продолжал говорить, и в голосе его звучала такая гордость и такая сила, что у Гомера стало легче на сердце.

– Они хотят меня выгнать! – кричал телеграфист. – А ведь никто не умел работать быстрее меня! Я и передавал, и принимал быстрее самого Волынского и не делал ошибок. Вилли Гроген! Мое имя знают телеграфисты во всем мире. И не отрицают, что Вилли Гроген был лучше их всех! – Замолчав, старик улыбнулся рассыльному – мальчику из рабочего предместья, который только вчера и так вовремя начал свою трудовую жизнь. – Спой-ка мне еще одну песню, малыш, – сказал старый телеграфист, – ведь мы с тобой еще живы.

И Гомер запел.

Глава 7

Если придет весточка…

Сидя в старой качалке в гостиной своего дома на авеню Санта-Клара, миссис Маколей дожидалась сына. Он вошел в гостиную вскоре после полуночи, весь в пыли, усталый и сонный, но мать сразу почувствовала в нем какую-то тревогу. Она знала, что голос у него будет глухой, каким бывал порой у ее мужа. Гомер долго стоял в темной комнате, не произнося ни слова. А потом, вместо того чтобы заговорить о самом главном, сказал:

– У меня все в порядке, мама. Но я не хочу, чтобы ты дожидалась меня допоздна каждую ночь. – Он помолчал, и ему пришлось повторить: – У меня все в порядке.

– Знаю, – сказала мать. – А ну-ка, сядь.

Он сделал движение, чтобы присесть на старое, слишком туго набитое ватой кресло, но вместо этого просто в него упал. Мать улыбнулась.

– Я вижу, ты устал, – сказала она, – но, кажется, еще и взволнован? Что случилось?

Мальчик ответил не сразу, а потом заговорил торопливо, не повышая голоса.

– Мне пришлось отвезти телеграмму одной даме на Джи-стрит. Мексиканской даме… – Гомер замолчал и встал с кресла. – Не знаю, как тебе рассказать… видишь ли, телеграмма была из военного министерства. У нее убили сына, но она не хотела этому поверить. Не хотела, вот и все. Я никогда не видел, чтобы люди так приходили в отчаяние. Она заставляла меня есть конфеты, сваренные из кактуса, обнимала и твердила, что я – ее мальчик. Я не противился – ведь ей от этого было легче. Я даже ел конфеты… – Гомер снова замолчал. – Она так смотрела на меня, словно я и в самом деле был ее сыном; мне стало нехорошо и вдруг показалось, а может, я и правда ее сын… А когда я вернулся в контору, оказалось, что наш старый телеграфист, мистер Гроген, пьян; он меня предупреждал, что с ним это бывает. Я сделал все, как он просил: брызнул ему в лицо водой и принес черного кофе, чтобы он проснулся. Если он не сможет выполнять свои обязанности, его уволят на пенсию, а он этого не хочет. Я его как следует протрезвил, и он сделал все, что полагалось, а потом рассказывал мне о себе, и мы с ним спели. Может, это глупо, но мне почему-то грустно.

Гомер замолчал и немного походил по комнате. Он стоял у открытой двери, отвернув от матери лицо, и продолжал свой рассказ:

– Меня вдруг охватила тоска. Со мной этого еще никогда не бывало. Помнишь, даже когда умер папа, я не так мучился, потому что, потому что… все мы брали пример с тебя, а ты не позволяла нам жить так, будто все кончено. Поэтому ничего и не изменилось. Все осталось по-прежнему. Не знаю, что произошло, но все стало не таким, как раньше, все теперь иначе. – И он закончил со всей непримиримостью молодости: – Решительно все!

Он перестал глядеть в проем двери и повернулся лицом к матери.

– Прошло всего два дня, и все стало другим. У меня тоска, и я не знаю, о чем тоскую. – И, подойдя к ней поближе, спросил: – О чем, как ты думаешь, мама? – Мать не отвечала и ждала, что он еще скажет. – Не понимаю, что творится на свете, – сказал он, – и почему все так устроено, но, как бы то ни было, не позволяй, чтобы тебе причиняли боль! Все теперь переменилось, но не позволяй, чтобы наша жизнь стала уж совсем не такой, как раньше.

Женщина улыбалась и ждала, скажет ли он ей еще что-нибудь, и, так как сын молчал, мать заговорила сама.

– В мире и в самом деле все переменилось, – сказала она. – Для тебя. Но он-то сам остался таким, как прежде. Тоска, которую ты почувствовал, напала на тебя потому, что ты перестал быть ребенком. Но мир всегда был полон этой тоски. И не потому, что идет война. Не война породила эту тоску. Наоборот, это из-за нее идет война. От отчаяния, неверия во что бы то ни было, хотя бы в милосердие Божие. А мы будем держаться друг за друга. Мы постараемся остаться такими, как были. – Подумав минутку, мать сказала ему, как она примет самую нежеланную из всех грозящих ей бед. – Если весточка придет и ко мне, – сказала она, – такая, как к твоей сегодняшней мексиканке, я поверю в ее буквы, но не в ее смысл. И мне не нужно будет плакать, ведь я знаю: сына моего не могут убить. – Она замолчала, а потом заговорила снова, уже почти весело: – Что ты ел на ужин?

– Пироги, – сказал Гомер, – яблочный пирог и пирог с кокосовым кремом. За них заплатил управляющий конторой. Он замечательный парень, я таких не видел!

– Завтра я пришлю тебе с Бесс что-нибудь поесть.

– Не надо. Мы любим покупать еду и есть ее все вместе. Не стоит возиться, а потом еще посылать Бесс. Куда интереснее пойти и купить себе что-нибудь. – Он помолчал. – У меня просто замечательная работа! Но в школе я теперь чувствую себя как-то глупо.

– Еще бы, – сказала миссис Маколей. – Школы и годятся только на то, чтобы дети не слонялись по улицам, но рано или поздно все равно приходится выйти на улицу, хотят они этого или нет. Отцы и матери вечно боятся столкнуть своих детей с жизнью, однако чего же тут бояться? В мире столько перепуганных детей. А напугавшись, они пугают друг друга. Старайся понять, – продолжала она. – Старайся полюбить каждого человека, который встретится на твоем пути. Я каждый вечер буду дожидаться тебя здесь, в гостиной. Но тебе совсем не обязательно разговаривать со мной, если не хочется. Я пойму. Я знаю, что бывают такие минуты, когда сердце заставляет молчать. – Она умолкла, не сводя глаз с сына. – Я знаю, ты устал, ступай спать.

– Хорошо, мама, – ответил он и пошел к себе в комнату.

Глава 8

Раздели с нами трапезу, господи!

В семь часов утра будильник щелкнул – только и всего, – а Гомер Маколей уже сидел в постели. Он нажал рычажок, чтобы будильник не зазвонил. Потом встал, достал пособие по заочному физическому обучению, выписанное из Нью-Йорка, и принялся читать урок на сегодняшний день. Его брат Улисс, как обычно, наблюдал за ним – он просыпался вместе с Гомером по щелчку, который издавал будильник перед звонком, до звонка Гомер никогда не допускал. Пособие по гимнастике из Нью-Йорка состояло из печатной брошюры и прибора для растягивания. Гомер принялся за урок № 7, а Улисс подлез к нему под руку, чтобы быть поближе к этой чудодейственной штуке. После обычных начальных упражнений, включая и глубокое дыхание, Гомер лег плашмя на спину и стал с натугой поднимать с полу ноги.

– Это что? – спросил Улисс.

– Упражнения.

– Зачем?

– Для мускулатуры.

– Хочешь стать сильнее всех на свете?

– Да не-е-ет, – протянул Гомер.

– А кем ты хочешь стать?

– Ступай поспи еще, – сказал Гомер.

Улисс послушно вернулся в постель, но, усевшись в ней, продолжал наблюдать за братом. Наконец Гомер стал одеваться.

– Куда ты идешь? – спросил младший брат.

– В школу, – ответил старший.

– Будешь учить что-нибудь?

– Сегодня у меня забег на двести метров с препятствиями.

– А куда ты с ними побежишь?

– Никуда. Это такие деревянные барьеры, их расставляют на расстоянии десяти или пятнадцати метров друг от друга, через них надо прыгать на бегу.

– Зачем?

– Ну, – сказал Гомер, потеряв терпение, – просто так принято бегать. Двести метров с препятствиями. Каждый, кто родился в нашем городе, должен пробежать двести метров с препятствиями. Это главное спортивное состязание у нас в Итаке. Управляющий телеграфной конторой, где я работаю, тоже бегал на двести метров с препятствиями, когда он ходил в школу. И был чемпионом Долины.

– А что такое чемпион Долины? – сказал Улисс.

– Это тот, кто лучше всех.

– А ты будешь лучше всех?

– Ну, постараюсь, – сказал Гомер. – А теперь спи.

Улисс нырнул в постель, но при этом сказал:

– Завтра… – тут он поправился, – вчера я видел поезд.

Гомер догадался, о чем хочет рассказать ему брат. Он улыбнулся, вспоминая, как сам бывал зачарован проходящими поездами.

– Здорово было? – спросил он.

Улисс прилежно принялся вспоминать.

– Там был черный человек, он махал.

– А ты помахал в ответ?

– Сперва я помахал первый, – сказал Улисс. – Потом он помахал первый. Потом помахал я. Потом помахал он. Он пел «Больше не плачь, Кентукки».

– Да ну?

– Он сказал: «Еду домой!» – Улисс посмотрел на брата. – А когда мы поедем домой?

– А мы и так дома, – сказал Гомер.

– Тогда почему же он не приехал сюда?

– У каждого свой дом. У кого на востоке, у кого на западе, у кого на севере, а у кого и на юге.

– Наш самый лучший?

– Не знаю, – сказал Гомер, – я больше нигде не был.

– А будешь?

– Когда-нибудь.

– Где?

– В Нью-Йорке.

– А где Нью-Йорк?

– На востоке. После Нью-Йорка поеду в Лондон. После Лондона – в Париж. После Парижа – в Берлин. Потом в Вену, Рим, в Москву, Стокгольм – когда-нибудь я побываю во всех больших городах мира.

– А ты вернешься?

– Конечно.

– Обрадуешься?

– Конечно.

– Почему?

– Ну, потому что… – сказал Гомер, – буду рад повидать маму, Маркуса, Бесс. – Тут он посмотрел на брата. – Буду рад повидать и тебя. И нашу соседку Мэри Арену, и ее отца, мистера Арену. Буду рад вернуться домой, посидеть, поговорить, послушать музыку, спеть и поужинать вместе со всеми.

Братишка принялся его с жаром упрашивать.

– Не уезжай, – молил он, – пожалуйста, Гомер, не уезжай!

– Да я сейчас и не еду, – сказал старший. – Сейчас я пойду в школу.

– Не уезжай никогда, – просил Улисс. – Папа уехал – и больше не приехал. Потом Маркус уехал. А ты не уезжай.

– Я еще не скоро уеду… – сказал Гомер. – Так что спи.

– Ладно, – сказал Улисс. – Значит, побежишь на двадцать метров?

– На двести, – сказал Гомер. – На двести метров с препятствиями.

Когда Гомер пришел завтракать, его мать и сестра Бесс уже сидели за столом. На минуту все склонили головы, потом стали есть.

– Ты какую прочел молитву? – спросила у брата Бесс.

– Ту, что всегда, – ответил Гомер и прочитал ее так, как заучил, когда еще едва умел говорить:

Раздели с нами трапезу, Господи!

Пускай Тебя повсюду возлюбят.

Благослови же нас и дай

Попасть на пир в Господний рай.

Аминь.

– Ах, эту старую! – сказала Бесс. – И к тому же ты сам не понимаешь, что говоришь.

– Нет, понимаю, – сказал Гомер. – Может, я немножко тороплюсь, потому что хочется есть, но я все понимаю. Смысл – вот что главное. А ты прочла какую молитву?

– Сперва объясни, что значит твоя.

– То есть как это – что она значит? То, что в ней говорится.

– Ну а что же в ней говорится?

– «Раздели с нами трапезу, Господи». Ну, это значит – посиди с нами за столом. «Господи», верно, много что значит, но, в общем, это что-то хорошее. «Пускай Тебя повсюду возлюбят» – ну, это значит, пускай все и повсюду любят только хорошее. «Благослови же нас» – нас – это, наверно, всех. «Благослови» – это… ну, благослови. Благословлять, кажется, значит прощать. Или, может, любить, или хранить, или что-нибудь в этом роде. Точно не знаю. «И дай попасть на пир в Господний рай». Ну, это именно то самое и значит. Дай нам попасть в рай и там попировать.

– А «Господний»? – спросила Бесс.

Гомер обратился к матери:

– Разве молитва не значит, что хорошие люди чувствуют себя как в раю всякий раз, когда садятся за стол? Ну а «Господний» подразумевает все самое лучшее, правда?

– Конечно, – сказала миссис Маколей.

– А разве Господь – это не какая-нибудь личность? – сказала Бесс.

– Конечно, – сказал Гомер. – Но и я – тоже личность. И мама, и ты, и все на свете – тоже личности. Допустим, что наш мир – это рай и что всякий, с кем бы мы ни сели за стол, – это личность. Бесс, – добавил Гомер с раздражением, – ты знаешь не хуже меня, что это просто застольная молитва, и сама понимаешь, что она значит. Тебе просто хочется сбить меня с толку. Не старайся. Это совсем нетрудно. Наверно, каждый может сбить меня с толку, ну и что из этого? Я все равно во что-то верю. Все мы во что-то верим. Правда, ма?

– Конечно верим, – сказала миссис Маколей. – Как же можно жить, если ни во что не веришь? Тогда ты уж не попируешь – и не только в раю, а где бы то ни было, – как бы ни ломился твой стол от яств. Только вера и творит чудеса.

– Вот видишь, – сказал Гомер сестре, раз и навсегда решив спор. – Я сегодня буду участвовать в беге на двести метров с препятствиями.

– Да ну? – сказала миссис Маколей. – Зачем?

– Видишь ли, ма, это очень важное состязание. Мистер Спенглер в нем тоже участвовал, когда учился в нашей школе. Тебе приходится и бежать, и прыгать в одно и то же время. А у него есть крутое яйцо. На счастье.

– Носить крутое яйцо на счастье – суеверие, – сказала Бесс.

– Ну и что? – сказал Гомер. – Пусть суеверие. Он послал меня за двумя вчерашними пирогами к Чаттертону: один был с яблоками, а другой – с кокосовым кремом. Два пирога за четвертак. Свежие пироги стоят четвертак за штуку, так что, если у тебя всего-навсего четверть доллара, ты можешь купить только один пирог. Вчерашние пироги стоят четвертак пара, так что за те же деньги ты получаешь целых два пирога. Половина пирога – мне, половина – мистеру Грогену… но он может съесть всего один или два ломтика. Так что на мою долю достается очень много пирога. Мистер Гроген предпочитает пить, а не есть.

Мэри Арена, их молоденькая соседка, вошла в кухню через черный ход. Она принесла маленькую вазу, купленную в магазине стандартных цен, и поставила ее на стол. Гомер поднялся.

– Садись сюда, Мэри, – сказал он. – Позавтракай с нами.

– Я только что позавтракала с папой и проводила его на работу, – сказала Мэри. – Спасибо. Я принесла немного компота из сушеных персиков.

– Спасибо, Мэри, – сказала миссис Маколей. – Как поживает папа?

– Отлично, – сказала Мэри. – Только он меня все время дразнит. Стоит ему утром сесть за стол, как он первым делом спрашивает: «Письма есть? Получила письмо от Маркуса?»

– Скоро получим еще письмо, – сказала Бесс. Она встала из-за стола. – Пойдем, Мэри. Пора.

– Пойдем, – сказала Мэри и снова повернулась к миссис Маколей: – Но, по правде говоря, мне до смерти надоело ходить в колледж. Ничем он от школы не отличается. Я уж большая, нечего мне всю жизнь ходить в школу. Сейчас не такое время. Честное слово, мне хотелось бы поискать работу.

– И мне тоже, – сказала Бесс.

– Глупости, – сказала миссис Маколей. – Вы еще дети, вам только семнадцать лет. Твой отец, Мэри, хорошо зарабатывает, да и твой брат, Бесс, тоже.

– Но это же просто несправедливо, миссис Маколей, – сказала Мэри. – Это же несправедливо – ходить в школу, когда Маркус в армии и все на свете грызутся друг с другом. Мне иногда так хочется быть мужчиной, я бы тогда пошла в армию вместе с Маркусом. Вот нам было бы весело!

– Ничего, Мэри, – сказала миссис Маколей. – Все пройдет. Не успеешь оглянуться, как все будет по-старому.

– Ну, будем надеяться, – сказала Мэри и отправилась в колледж со своей подружкой Бесс Маколей.

Гомер посмотрел им вслед. Минуту спустя он спросил:

– А как же будет с ней, мама?

– Ясное дело, – ответила миссис Маколей, – девочки хотят вырваться на волю и расправить крылышки.

– Дело не в том, что они хотят вырваться на волю и расправить крылышки. Я говорю о Мэри.

– Мэри – милая, простая, совсем еще наивная девочка, – сказала миссис Маколей. – Она самая наивная девочка из всех, кого я знаю, и хорошо, что Маркус ее полюбил. Ему не найти другой такой милой девочки.

– Мама, – нетерпеливо сказал Гомер, – да я совсем не о том, неужели ты не понимаешь? – Он помолчал, а потом вдруг понял, что не стоит и пытаться выразить то, что его мучит: почему война причиняет столько горя людям, которые не имеют к ней никакого отношения. – Ну ладно, увидимся вечером, когда я вернусь. Пока.

Миссис Маколей раздумывала над тем, что же он все-таки хотел ей сказать. Вдруг она увидела краешком глаза что-то совсем крошечное. Это был Улисс в ночной рубашке. Он смотрел на нее снизу вверх, словно зверюшка, которая взирает на всемогущее существо своей же породы с восторгом и упованием. Лицо его выражало глубочайшую серьезность и было полно удивительного обаяния. Улисс сказал:

– Почему он говорит: «Больше не плачь, больше не плачь»?

– Кто? – спросила миссис Маколей.

– Черный человек в поезде.

– Это такая песня, – сказала миссис Маколей. Она взяла его за руку. – А теперь пойдем одеваться.

– А черный человек сегодня опять будет в поезде? – спросил мальчик.

Миссис Маколей немного подумала.

– Непременно, – ответила она.

Глава 9

Где-то тут водятся кролики

По дороге в школу Гомер Маколей миновал изгородь, окружавшую поросший сорняками пустырь на авеню Сан-Бенито. Изгородь была старая и гнилая, и от нее не было никакой пользы – разве что украшать с претенциозной пышностью небольшой участок невозделанной земли и оберегать заросли сорняка, которые вовсе не нуждались в охране. Школьник днем и телеграфный рассыльный ночью лихо затормозил велосипед, бросил свою машину и побежал к изгороди, словно его там ждала какая-то находка, которая вот-вот от него ускользнет. Изгородь была на полметра выше барьера на беговой дорожке и ускользнуть от него никуда не могла, разве что лет через сто. Гомер тщательно осмотрел изгородь, поле за ней и дорогу перед ней, потом измерил высоту и убедился, что изгородь ему выше пояса. Он сделал несколько пробных прыжков, отошел метров на десять, круто повернулся и, даже ничего себе не скомандовав, понесся к изгороди. Подбежав, он сделал великолепный прыжок, задел изгородь ногами, сбил часть ее, а сам упал в сорняки, но тут же поднялся и вернулся назад, чтобы попытаться снова. Забор был до смешного непрочным, доски ломались с громким треском. Гомер сделал общим счетом семь прыжков, но ни один из них не увенчался успехом. Однако он прекратил свои упражнения лишь тогда, когда изгородь окончательно рухнула.

Какой-то старик с трубкой в зубах вышел, опираясь на палку, из дома напротив и стал спокойно наблюдать за Гомером. Когда Гомер в последний раз поднялся с земли и стал отряхиваться, старик с ним заговорил.

– Что ты делаешь? – спросил он.

– Прыгаю через барьер.

– Ушибся?

– Не-е-ет, – сказал Гомер. – Изгородь высоковата, вот и все. Да и трава скользкая.

Старик поглядел на сорняки и сказал:

– Это молочай. Очень полезный корм для кроликов. Кролики его любят. Лет одиннадцать назад у меня клетка полна была кроликов, но кто-то открыл ночью дверцу, и они все удрали.

– А зачем было открывать дверцу?

– Понятия не имею. Я так и не узнал, кто это сделал. Потерял тридцать три кролика, таких красавцев больше не увидишь. Бельгийцы, с розовыми глазами и кошачьими мордами, только два или три были другой породы… Так я ничего и не узнал об их судьбе.

– Вы любите кроликов? – спросил Гомер.

– Ласковые зверьки, – сказал старик. – Домашние кролики – животные очень воспитанные. – Старик оглядел сорняки на пустыре. – Тридцать три кролика на воле целых одиннадцать лет, – продолжал он. – Интересно, сколько их сегодня здесь бегает, ведь они быстро размножаются… Верно, совсем одичали. Ничуть не удивлюсь, если весь город кишит дикими кроликами.

– Я лично никогда их не видел.

– Может, тебе и не приходилось. Но они-то здесь, будь покоен. Весь город ими, верно, кишмя кишит. Еще год-два – и не будем знать, куда от них деваться.

Как ни обидно, но Гомеру пришлось сесть на велосипед.

– Ну, – сказал он, – мне пора. Надеюсь, увидимся.

– Еще бы, – отозвался старик. – Меня зовут Чарльзом… Зови меня просто Чарли. Приходи когда хочешь. Милости просим.

– Спасибо, сэр, – сказал Гомер. Он вернулся к волновавшей его теме. – Сегодня в школе я участвую в забеге на двести метров с препятствиями.

– Никогда я не ходил в школу, – сказал старик, – зато был на испано-американской войне.

– Ей-богу? Да ну! – сказал Гомер. – Ну пока!

– Да-да, – сказал старик, но теперь уже самому себе. – Ох уж эта испано-американская война! Все то и дело – улепетывали, как кролики.

Гомер исчез за углом. Старик побрел назад в свой домишко, дымя трубкой и оглядываясь по сторонам. Он ткнул палкой в поросль молочая.

– Где-то тут водятся кролики, – сказал он. – Теперь-то уж, верно, одичали… не то что были прежде.

Глава 10

Древняя история

На беговой дорожке стадиона средней школы Итаки были расставлены барьеры для забега на двести метров с препятствиями. Сейчас, ранним утром, здесь тренировались четверо мальчиков. Все они бегали хорошо, точно рассчитывая силы и делая прыжки по всем правилам. Тренер Байфильд подошел к победителю с секундомером в руках.

– Вот это уже лучше, Экли, – сказал он подростку, который был явно не из низов, однако ничем возвышенным пока не отличался. Всем своим видом он выражал сдержанную покорность судьбе, которая свойственна отпрыскам богатых семейств, десятилетиями не испытывающих нужды ни в пище, ни в одежде, ни в крове и порой даже способных посадить к себе за стол отпрысков других семейств – конечно, из тех, кому повезло не меньше. – Тебе еще надо подучиться, – сказал тренер мальчику, – но я думаю, что сегодня ты победишь.

– Постараюсь, сэр, – ответил мальчик.

– Конечно, – сказал тренер. – Сегодня у тебя не будет соперника, но через две недели на чемпионате Долины их не оберешься. Ступай теперь в душ и отдохни.

– Слушаюсь, сэр, – ответил мальчик. Он пошел, но вдруг остановился. – Извините, – сказал он, – какое у меня время?

– Приличное, – сказал тренер, – но не слишком. Я бы на твоем месте о нем не заботился. Беги, как я тебя учил, и считай, что придешь к финишу первым.

Трое других бегунов стояли в сторонке и прислушивались к разговору.

– Может, он и ведет себя как девчонка, – сказал один из них, – но всегда приходит к финишу первым. Чего ты зеваешь, Сэм?

– Чего я зеваю? – сказал Сэм. – А ты чего зеваешь? Почему бы тебе его не побить?

– Я пришел вторым.

– Что вторым, что третьим – какая разница!

– Подумать только, нас побил Хьюберт Экли Третий! – сказал Сэм. – Стыд какой!

– Правильно, – сказал другой, – но тут уж ничего не поделаешь. Он просто бегает лучше нас, вот и все.

Тренер обратился к ним уже совершенно другим тоном:

– Ладно, ребята, пошевеливайтесь. Не такие уж вы молодцы, чтобы бить баклуши и задаваться. Возвращайтесь на старт и попробуйте еще разок.

Мальчики молча вернулись на старт, тренер дал команду, и они побежали снова. Потом тренер решил, что до соревнования им стоит пробежаться еще несколько раз. Как видно, ему очень хотелось, чтобы победителем остался Хьюберт Экли Третий.

Классная комната быстро наполнялась учениками. Учительница древней истории, старенькая мисс Хикс, ожидала последнего звонка и хоть какого-нибудь подобия тишины и порядка – это на ее уроках было сигналом к очередной попытке разрешить задачу воспитания юношества, а чаще просто развлечь мальчиков и девочек Итаки, которые учились пока в средней школе, но вскоре, по крайней мере теоретически, должны были вступить в жизнь. Гомер Маколей, обуреваемый чувством, близким к обожанию, не сводил глаз с девочки по имени Элен Элиот, которая шла от двери к своей парте. Без сомнения, эта девочка была самой красивой девочкой на свете. Кроме того, она была задавалой – Гомер не хотел верить, что это свойство ее характера было прирожденным или закоренелым. И однако, хотя он ее и боготворил, чванство Элен Элиот сильно омрачало его школьную жизнь. Следом за ней вошел Хьюберт Экли Третий. Когда Хьюберт нагнал Элен, они зашептались, что сильно раздосадовало Гомера. Раздался последний звонок, и учительница сказала:

– Хватит. Прошу потише. Кто отсутствует?

– Я, – откликнулся один из мальчиков. Его звали Джо Терранова, и он был классным шутом.

Четверо или пятеро проповедников веселого культа его личности, преданных ему душой и телом, сразу же оценили его грубоватую остроту. Но Элен Элиот и Хьюберт Экли кинули надменный взгляд на этих классных юродивых, на это дурно воспитанное отродье обитателей трущоб. В свою очередь, этот взгляд так разозлил Гомера, что уже после того, как все перестали смеяться, он разразился деланым «ха-ха-ха» прямо в лицо Хьюберту, которого презирал, и Элен, которую обожал. Затем он тут же накинулся на Джо:

– А ты помалкивай, когда говорит мисс Хикс.

– Ну-ка, брось свои глупости, Джозеф, – сказала мисс Хикс. – И ты тоже, молодой человек, – добавила она, обращаясь к Гомеру. Сделав паузу, она оглядела класс. – Вернемся к ассирийцам и начнем с того самого места, на котором мы с ними вчера расстались. Прошу сосредоточиться, сосредоточиться полностью. Сперва мы почитаем вслух из нашего учебника древней истории. Потом обсудим вслух прочитанное.

Шут не смог отказаться от такой возможности подурачиться.

– Не надо, мисс Хикс, – предложил он, – давайте не обсуждать вслух. Давайте обсуждать про себя, чтобы я мог поспать.

Его приспешники снова разразились хохотом, а снобы отвернулись с негодованием. Мисс Хикс ответила шуту не сразу: с одной стороны, ей доставляла удовольствие его находчивость, а с другой стороны, ей было трудно сдержать его находчивость как раз в той мере, чтобы она быстро не иссякла. И все-таки было необходимо прибрать его к рукам. Наконец она сказала:

– Не надо придираться, Джозеф, особенно когда случается, что ты прав, а я нет.

– Ладно, простите, мисс Хикс, – сказал местный комик. – Такой уж у меня характер. Обсуждать вслух! А как же на уроке обсуждать еще? Ну да ладно, простите. – Потом, словно подшучивая над собой и собственным нахальством, он покровительственно помахал ей рукой. – Можете продолжать, мисс Хикс.

– Спасибо, – сказала учительница. – А теперь не зевайте.

– Не зевать? – сказал Джо. – Да вы поглядите на них, они уже все заснули.

Старенькой учительнице хотя и нравились шутки Джо, все же пришлось его предупредить:

– Если ты еще раз прервешь меня, Джозеф, я попрошу тебя прогуляться в кабинет директора.

– Я-то хочу приобрести хоть какие-нибудь знания, – сказал озорник. – А вы поглядите на них. Они и правда клюют носом. – Окинув взглядом своих одноклассников, он добавил: – И все мои дружки тоже. Им бы только играть в бейсбол.

– Заткнись, Джо, – сказал Гомер приятелю. – Что ты все время кривляешься? И так все знают, что ты за словом в карман не полезешь.

– Хватит, – сказала мисс Хикс. – Замолчите оба. Откроем страницу сто семнадцатую, параграф второй. – Все полистали книгу и нашли нужное место. – Древняя история может казаться скучным и ненужным предметом. В такое время, как сейчас, когда в истории нашего общества происходит столько событий, может показаться, что не к чему изучать и понимать другое общество, которого давно уже не существует. Но такое представление будет ошибочным. Нам очень важно знать о других временах, о других культурах, других народах, других цивилизациях. Кто хочет выйти к доске и почитать?

Подняли руки две девочки и Хьюберт Экли Третий.

Озорник Джо шепнул Гомеру:

– Ты только погляди на этого типа!

Из двух девочек, которые вызвались читать, учительница выбрала прекрасную и надменную Элен Элиот. Гомер словно зачарованный глядел, как она шла к доске. Элен постояла там – такая красивая, – а потом принялась читать самым звонким и приятным голосом на свете, и Гомеру оставалось только дивиться, каким чудом сочетаются в человеке такая красота и такой голос.

«Ассирийцы с длинными носами, волосами и бородами, – читала Элен Элиот, – превратили Ниневию на севере в могучую державу. После многих столкновений с хеттами, египтянами и другими народами они завоевали Вавилон в царствование Тиглатпаласара Первого в одиннадцатом веке до Рождества Христова. Много столетий кряду Ниневия, построенная из камня, и Вавилон, построенный из кирпича, оспаривали друг у друга господство. Слова «сириец» и «ассириец» не имеют между собой ничего общего, а ассирийцы воевали против сирийцев, пока Тиглатпаласар Третий не покорил сирийцев и не изгнал десять племен Израилевых».

Элен остановилась, чтобы перевести дыхание и прочесть следующий параграф, но не успела она начать, как Гомер Маколей спросил:

– А что собой представляет Хьюберт Экли Третий? Кого он завоевал или что он совершил?

Благовоспитанный мальчик поднялся со сдержанным негодованием.

– Мисс Хикс, – произнес он строго, – я не могу допустить, чтобы такое вызывающее озорство сошло с рук безнаказанно. Я вынужден просить вас предложить мистеру Маколею отправиться к директору… Или, – сказал он с расстановкой, – мне придется взять это дело в собственные руки.

Гомер вскочил с места.

– Ты бы лучше заткнулся, – сказал он. – Разве тебя не зовут Хьюберт Экли Третий? Ну, так чем же ты знаменит или, если говорить всерьез, чем знаменит Хьюберт Экли Второй или Хьюберт Экли Первый? – Он обратился к мисс Хикс, а затем и к Элен Элиот. – Мне кажется, что я задал разумный вопрос, – сказал он им. Потом снова спросил Хьюберта Экли: – Так чем же вы все трое знамениты?

– Знаешь, – сказал Хьюберт, – по крайней мере, ни один Экли никогда не был неотесанным… – Он поискал самый уничижительный эпитет. – Фанфароном!

Никто еще в Итаке не слыхивал такого слова.

– Фанфароном? – переспросил Гомер. Он призвал на помощь учительницу. – Что это значит, мисс Хикс? – Но так как она замешкалась, Гомер круто повернулся к Хьюберту Экли: – Послушай, ты, номер третий, не смей ругать меня словами, которых я никогда даже и не слышал.

– Фанфарон, – сказал Хьюберт, – это хулиган… хвастун.

Он подыскивал другое, еще более оскорбительное слово.

– Заткнись, – сказал Гомер.

Он улыбнулся Элен Элиот прославленной улыбкой Маколеев, повторяя:

– Фанфарон! Это еще что за ругательство?

Затем он сел.

Элен Элиот ждала знака, что можно продолжать чтение. Но мисс Хикс знака не подавала. Наконец Гомер понял. Он поднялся и сказал Хьюберту Экли Третьему:

– Ладно, извини меня.

– Спасибо, – сказал благовоспитанный мальчик и сел.

Учительница древней истории окинула взглядом класс и сказала:

– Гомер Маколей и Хьюберт Экли останутся в классе после уроков.

– А как же будет с сегодняшними состязаниями в беге? – сказал Гомер.

– Меня не интересуют состязания в беге, – ответила учительница. – Духовное развитие не менее важно, чем телесное. А может, и важнее.

– Мисс Хикс, – произнес Хьюберт Экли, – средняя школа Итаки рассчитывает, что я буду победителем в забеге на двести метров с препятствиями, а через две недели покажу хорошие результаты и в чемпионате Долины. Боюсь, что тренер Байфильд будет настаивать на моем участии в состязаниях.

– Не знаю, на чем будет настаивать тренер Байфильд, – сказал Гомер, – но лично я твердо намерен сегодня участвовать в беге на двести метров с препятствиями.

Хьюберт Экли посмотрел на Гомера.

– А я не знал, – сказал он, – что и ты собираешься участвовать в забеге.

– Да, собираюсь, – сказал Гомер. – Мисс Хикс, если вы нас в этот раз отпустите, даю вам слово, что никогда больше не буду плохо себя вести или вас не слушаться. И Хьюберт тоже дает слово. – Он спросил у Хьюберта: – Даешь слово?

– Даю, – сказал Хьюберт.

– Вы оба останетесь после уроков, – сказала преподавательница древней истории. – Пожалуйста, Элен, читай дальше.

– «Союзные армии халдеев с юга и мидян и персов с севера, – читала Элен, – вторглись в Ассирийское царство, и Ниневия склонилась перед их мощью. Вторым Вавилонским царством правил Навуходоносор Второй. Потом пришел со своими ордами завоевателей царь персидский Великий Кир. Но его господство было лишь временным, поскольку потомки этих завоевателей позднее сами были покорены Александром Великим».

Гомеру все опротивело, утомленный вечерней работой и убаюканный мелодичным голосом девочки, созданной, как он верил, для него одного, он уронил голову на скрещенные руки и погрузился в нечто весьма похожее на сон. Но и сквозь сон он слышал, как девочка читала:

– «Из этого плавильного котла мир получил в наследство величайшие ценности. Библейские заповеди Моисея обязаны некоторыми своими положениями законам Хаммурапи, прозванного Законодателем. Из арифметической системы того времени, в которой число, кратное двенадцати, применялось наряду с привычной нам десяткой, мы унаследовали наши шестьдесят минут в час и триста шестьдесят градусов окружности. Арабы дали нам наши цифры, которые все еще называются арабскими в отличие от римской системы счисления. Ассирийцы изобрели солнечные часы. Современные аптечные знаки и знаки зодиака родились в Вавилоне. Недавние раскопки в Малой Азии обнаружили, что там существовала могущественная держава».

– Могущественная держава? – повторил Гомер сквозь дремоту. – Где? В Итаке? В Итаке калифорнийской? А потом исчезла, провалилась в тартарары? Не оставив ни великих людей, ни великих открытий, ни солнечных часов, ни системы счисления, ни знаков зодиака, ни веселья – ровно ничего? Где же эта великая держава?

Он решил поднять голову и поискать ее. Но увидел только лицо Элен Элиот – может быть, величайшее царство всех времен и народов – и услышал ее удивительный голос – быть может, величайший дар обездоленного человечества.

– «Хетты, – читала она, – двинулись вдоль побережья, в Египет. Их кровь смешалась с кровью иудейских племен и дала иудеям хеттский нос».

Элен замолчала.

– Это конец главы, мисс Хикс, – сказала она учительнице древней истории.

– Очень хорошо, Элен, – похвалила ее мисс Хикс. – Спасибо, ты отлично читала. Садись.

Глава 11

Речь, посвященная человеческим носам

Мисс Хикс подождала, пока Элен села на место, затем окинула взглядом лица своих учеников.

– Ну-с, – сказала она, – что же мы усвоили?

– Люди во всем мире имеют носы, – сказал Гомер.

Такой ответ нисколько не задел мисс Хикс, она приняла его как должное.

– А что еще? – спросила она.

– Носы, – продолжал Гомер, – существуют не только для того, чтобы сморкаться и получать насморк, но и для правильного понимания древней истории.

Мисс Хикс отвернулась от Гомера к другим ученикам:

– Пожалуйста, пусть ответит еще кто-нибудь. Кажется, Гомер слишком увлекся носами.

– А разве о них не написано в книге? – спросил Гомер. – Зачем же тогда о них пишут? Значит, это важно.

– Мистер Маколей, – предложила мисс Хикс, – может, вы желаете произнести экспромтом речь о носах?

– Ну что ж, – сказал Гомер, – правда, «речь» для того, что я скажу, слишком громкое слово… но древняя история нас все-таки кое-чему научила. – Он продолжал с расстановкой и с подчеркнутым пафосом: – У людей всегда были носы. В доказательство моего утверждения стоит лишь поглядеть на всех сидящих здесь, в классе. – Он оглядел своих соучеников. – Носы, – изрек он, – кругом одни носы! – На секунду он умолк, раздумывая, что бы ему еще сказать на эту тему. – Нос, – решился он наконец, – быть может, самая забавная часть лица. Он всегда смущал человечество, а хетты, наверно, потому и дрались со всеми на свете, что носы у них были такие длинные и кривые. Не все ли равно, кто изобрел солнечные часы: рано или поздно изобретут часы настоящие. Самое главное: у кого есть носы?

Затейник Джо слушал эту речь с глубочайшим интересом, восхищением и даже завистью. Гомер продолжал:

– Некоторые люди говорят в нос. Многие храпят носом, а избранные свистят или поют в нос. Кое-кого водят за нос, другие суют нос куда не следует. Носы откусывали бешеные собаки и киноактеры в душераздирающие минуты любовной страсти. Под самым носом захлопывались двери, и порой носы попадали в машинку для сбивания яиц и даже в радиолу. Нос неподвижен, как зуб, но, находясь на движущемся предмете – голове, – вынужден терпеть всяческие злоключения, поскольку его таскают повсюду, где он только мешает. Задача носа – пронюхать, не пахнет ли жареным, но люди порой воротят нос от чужих мыслей, поведения или внешности. – Он посмотрел на Хьюберта Экли и Элен Элиот – ее нос, вместо того чтобы задраться кверху, почему-то слегка повис книзу. – Такие люди, – продолжал Гомер, – обычно задирают нос до небес, словно рассчитывают попасть в Царствие Небесное. Большинство зверей имеет ноздри, но лишь немногие из них имеют нос в подлинном смысле этого слова, и все же чувство обоняния сильнее развито у зверей, чем у человека, хотя у человека нос что надо. – Гомер Маколей глубоко вздохнул и решил закругляться. – Главное свойство носа заключается в том, что он вызывает ссоры, войны, кладет конец испытанной дружбе и счастливым бракам. Ну а теперь смогу я пойти на стадион, мисс Хикс?

Хотя старенькая учительница древней истории и осталась довольна столь изобретательной речью на такую пустяковую тему, она не могла допустить, чтобы ораторское искусство помешало ее усилиям навести порядок в классе.

– Вы останетесь после уроков, мистер Маколей, – сказала она, – и вы тоже, мистер Экли. Теперь, когда мы покончили с вопросом о носах, я попрошу кого-нибудь высказаться о том, что было сегодня прочитано.

Желающих высказаться не нашлось.

– Давайте, давайте, – настаивала мисс Хикс. – Пусть кто-нибудь выскажется. Кто хочет?

На ее призыв откликнулся только озорник Джо.

– Носы бывают алые, – сказал он. – Фиалки же лиловые. А класс у нас убийственный…

– Еще кто-нибудь? – предложила мисс Хикс.

– У мореплавателей и путешественников обычно бывают длинные носы, – заявила одна из девочек.

– Все дети о двух головах имеют по два носа, – добавил Джо.

– Нос никогда не растет на затылке, – пояснил один из почитателей Джо.

– Еще кто-нибудь, – сказала мисс Хикс. Она обратилась к одному из мальчиков: – Ты, Генри?

– Я ровно ничего не знаю о носах, – сказал Генри.

Джо спросил Генри:

– А кто был царь Минос?

– Минос был в Древней Греции, – сказал Генри.

– Был у Миноса нос? – спросил Джо.

– Конечно был.

– Ну а почему бы тебе не сказать: «У Миноса был во какой нос!» У нас же урок древней истории. Почему бы тебе ее и не выучить хоть раз в кои-то веки? Минос – нос – древняя история. Постиг?

Генри старался постичь.

– Минос – нос, – повторил он. – Нет, погоди, не так. Нос у Миноса был велик во весь лик.

– Эх ты, – сказал Джо. – Ничему ты никогда не научишься и на старости лет помрешь в богадельне. Почему бы тебе не сказать: даже Минос и тот имел нос. Понимать надо. Ты за собой последи.

– Довольно, – сказала мисс Хикс. – Еще кто-нибудь?

– Рука проворнее глаз. Но течет только из носу, – сказал Джо.

– Мисс Хикс, – вставил Гомер, – позвольте мне участвовать в беге на двести метров с препятствиями!

– Меня совершенно не интересуют никакие препятствия, – сказала мисс Хикс. – Еще кто-нибудь?

– Послушайте, – сказал Гомер, – разве я не вдохнул жизнь в ваш сонный класс? Разве я не заставил их всех говорить о носах?

– Это не имеет отношения к делу, – сказала учительница древней истории. – Еще кто-нибудь?

Но было уже поздно. Прозвучал звонок. Все поднялись и направились на стадион, за исключением Гомера Маколея и Хьюберта Экли Третьего.

Глава 12

Бег на двести метров с препятствиями

Спортивный тренер средней школы Итаки стоял перед директором средней школы Итаки, человеком по фамилии Ик – последнее обстоятельство было отмечено мистером Робертом Райпли в одной из его карикатур, напечатанных в местной газете под рубрикой «Невероятно, но факт». Мистера Ика звали Оскаром, но это уже не так интересно.

– Мисс Хикс, – говорил тренеру средней школы Итаки директор средней школы Итаки, – самая старая и уж во всяком случае самая лучшая преподавательница, какая работала у нас в школе. Она была моей преподавательницей, когда я учился в средней школе Итаки, да и вашей тоже. Мне не хотелось бы отменять за ее спиной наказание, которое она наложила на двух сорванцов.

– Хьюберт Экли Третий вовсе не сорванец, – заметил тренер. – Гомер Маколей – да, а Хьюберт Экли – нет. Он примерный маленький джентльмен.

– Понимаю, – сказал директор. – Хьюберт Экли действительно из богатой семьи. Но если мисс Хикс оставила его в школе после уроков, значит, он там и останется после уроков. Я не сомневаюсь в том, что он примерный маленький джентльмен. Помню, таким был и его отец. Самый примерный из всех примерных джентльменов. Но древнюю историю преподает у нас мисс Хикс, и еще не было случая, чтобы она наказала кого-нибудь незаслуженно. Придется Хьюберту Экли бежать в другой раз.

Директор счел вопрос исчерпанным. Тренер повернулся и покинул кабинет. Однако он не пошел на стадион, а вместо этого отправился в класс, где находились Гомер, Хьюберт и мисс Хикс.

Байфильд с улыбкой отвесил поклон старой учительнице.

– Мисс Хикс, – сказал он, – я имел беседу с мистером Иком.

Он давал понять, что заручился согласием директора явиться сюда за Хьюбертом Экли Третьим и освободить его. Но тут вскочил Гомер Маколей, будто дело шло о его освобождении.

– Я не за тобой пришел, – пренебрежительно бросил ему тренер и кивком подозвал другого мальчика. – Мистер Экли!

– Что такое? – спросила учительница.

– Мистеру Экли надо поскорей переодеться, чтобы принять участие в беге на двести метров с препятствиями. Мы его ждем.

– Вот как? – сказал Гомер. Он кипел от законного негодования. – А как же будет со мной, с мистером Маколеем?

Тренер ничего не ответил и вышел из комнаты в сопровождении сбитого с толку и несколько смущенного Хьюберта Экли Третьего.

– Видали, мисс Хикс? – закричал Гомер Маколей. – Ну разве это не блат?

Учительница древней истории была так расстроена, что не могла произнести ни слова.

– Мистер Байфильд, – наконец прошипела она, – способен обучать спорту только таких же ослов, как он сам. – Она замолчала, почувствовав, что ее вспышка была недостойной. – Извините меня, – добавила она, – но он не только невежда, а еще и лгунишка.

Бурное и никак не скрываемое возмущение мисс Хикс было просто очаровательно. Гомер уж почти не сомневался в том, что она лучшая преподавательница в мире.

– Мне он никогда не нравился, – сказал Гомер. – Я очень рад, что вы его тоже не любите.

– Я преподаю древнюю историю в средней школе Итаки вот уже тридцать пять лет, – сказала мисс Хикс. – Я выпестовала сотни мальчиков и девочек Итаки. У меня учились твой брат Маркус и твоя сестра Бесс, и если у тебя есть младшие братья или сестры, они тоже когда-нибудь станут моими учениками.

– У меня есть только один брат, – заметил Гомер. – Его зовут Улисс. А как учился Маркус?

– Маркус и Бесс, – сказала мисс Хикс, – были хорошими детьми, честными и культурными. Да, культурными, – повторила она, подчеркивая это слово. – Нравы древних народов делали их культурными от рождения. Маркус, как и ты, мог иногда сболтнуть лишнее, но он никогда не лгал. А вот подонки вроде Байфильда всегда были и останутся дураками… для них я только старуха. Он пришел и солгал мне в глаза… совсем как тогда, когда был мальчонкой и лгал мне в классе. Ничему он с тех пор не научился, разве что лизать пятки тем, кого считает выше себя.

– Ей-богу? – подзадорил ее Гомер; ему хотелось, чтобы учительница продолжала свои разоблачения.

– Я видела на своем веку, как подобные субчики помыкают хорошими людьми, которым они и в подметки не годятся. Пробивают себе путь с помощью лжи и мелкого жульничества, расталкивая локтями тех, кто стоит выше всего этого. Двести метров с препятствиями! Тоже мне препятствия! – Учительница древней истории была ужасно обижена. Она высморкалась и вытерла глаза.

– Ладно, мисс Хикс, не расстраивайтесь, – сказал Гомер. – Я останусь в классе. Можете наказать меня за то, что я болтал. Так мне, видно, и надо, ну а в будущем я постараюсь вести себя хорошо. Вот уж не думал, что учителя тоже люди… не хуже других… а то и лучше! Ладно, мисс Хикс. Можете меня наказать.

– Да я оставила тебя после уроков вовсе не для того, чтобы наказывать, – сказала учительница древней истории. – Я всегда оставляю только тех, кто мне дорог… Для того чтобы быть к ним поближе. Я никак не могу поверить, что ошиблась в Хьюберте Экли. Это мистер Байфильд заставил его меня не послушаться. Я сама собиралась через минуту отправить вас обоих на стадион. И оставила вас в классе не для того, чтобы наказать, а для того, чтобы воспитать. Ведь я слежу за духовным ростом моих детей и радуюсь каждому новому признаку этого роста. Ты извинился перед Хьюбертом Экли, и, хотя ему было неловко, потому что ты не скрывал своего отношения к нему, он учтиво принял твои слова. Я оставила вас после уроков потому, что хотела поговорить с вами обоими – с мальчиком из богатой семьи и с мальчиком из бедной семьи. Кто его знает, как сложится жизнь. Может, ему придется еще трудней, чем тебе. Мне хотелось, чтобы вы получше узнали друг друга. Я хотела поговорить с вами обоими.

– Да я вообще ничего не имею против Хьюберта, – сказал Гомер, – только почему он так о себе воображает? Чем он лучше других?

– Я тебя понимаю, – сказала учительница древней истории. – Но каждый человек на свете в самом деле и лучше, и хуже других. Джо Терранова смышленее Хьюберта, но Хьюберт по-своему такой же честный мальчик, как и он. В демократическом обществе все люди должны быть равны, а там уж их дело проявлять себя хорошо или дурно, вести себя благородно или низко. Мне хочется, чтобы мои мальчики и девочки старались вырасти людьми хорошими и благородными. Ничем показным меня не обманешь – ни хорошими, ни дурными манерами. Меня занимает то, что скрыто под этими манерами. Мне все равно – беден мой ученик или богат, католик он, протестант или еврей, белый, черный или желтый, способный или тупой, талантливый или простофиля, лишь бы он был человеком и у него было сердце, лишь бы он любил правду и честь и одинаково уважал бы и тех, кто ниже, и тех, кто выше его. Если ребята в моем классе – люди, я вовсе не стремлюсь к тому, чтобы все они были на один лад. Пусть отличаются друг от друга сколько угодно, лишь бы в них не было низости. Я хочу, чтобы каждый из моих ребят оставался самим собой. Я вовсе не хочу, чтобы ты, Гомер, стал похож на кого-нибудь другого, лишь бы доставить мне удовольствие или облегчить мой труд. Мне очень скоро опротивел бы класс из одних примерных маленьких леди и джентльменов. Я хочу, чтобы дети мои были людьми – непохожими, особенными, до удивительности неповторимыми. Хорошо, если бы Хьюберт Экли выслушал все это вместе с тобой… и вы оба поняли бы: в том, что ты не любишь его, а он тебя, нет ничего противоестественного. Мне хотелось, чтобы он понял: каждый из вас станет настоящим человеком только тогда, когда, несмотря на обоюдную неприязнь, вы будете уважать друг друга. Вот что значит быть культурным… и чему учит нас древняя история.

Учительница помолчала и поглядела на мальчика, у которого почему-то – он сам не знал почему – на глаза навертывались слезы.

– Я рада, что поговорила с тобой, – сказала она. – Из всего класса мне хотелось поговорить именно с тобой. Когда ты кончишь школу – и совсем меня забудешь, – я буду следить за тем, как ты живешь, и нисколько не удивлюсь, если узнаю, что ты многого достиг. – Она снова высморкалась и вытерла глаза. – Ну а теперь беги на стадион. Состязайся с Хьюбертом Экли на двести метров с препятствиями. Если некогда будет переодеться, беги как есть, пусть над тобой смеются. Прежде чем ты твердо встанешь на ноги, ты еще не раз услышишь смех, и не только людскую насмешку, но и глумление судьбы, которая постарается смутить твой дух и потащить тебя вспять. Но я уверена: тебя это не остановит. – Учительница вздохнула и устало закончила: – Беги на стадион, Гомер Маколей. Я буду на тебя смотреть.

Второй сын семейства Маколей с авеню Санта-Клара в городе Итаке, штат Калифорния, повернулся и вышел из комнаты.

На стадионе Хьюберт Экли и трое тренировавшихся утром мальчиков заняли свои места на беговых дорожках, готовясь к забегу на двести метров с препятствиями. Гомер вышел на пятую дорожку в тот миг, когда судья поднял руку с пистолетом, чтобы дать сигнал к старту. Гомер подошел к черте одновременно с другими. Он чувствовал себя отлично, но был очень зол и верил: ничто на свете не помешает ему победить в состязании – ни ботинки и одежда, не приспособленные для бега, ни отсутствие тренировки, ровно ничего! Он победит их всех как пить дать.

Хьюберт Экли, стоявший на соседней дорожке, повернулся к нему с недоумением:

– Ты хочешь бежать в таком виде!..

– А что? – откликнулся Гомер. – И побегу.

Сидя на трибуне, мистер Байфильд спросил у своего соседа:

– Кто это там на крайней дорожке встал на старт, не надев спортивного костюма?

Но он тут же сообразил, кто это мог быть. Байфильд хотел было остановить состязания, чтобы убрать с поля пятого бегуна, но было поздно. Раздался выстрел из пистолета, и бегуны понеслись. Гомер и Хьюберт взяли первое препятствие чуточку раньше других, не задев барьера. Гомер слегка вырвался вперед у второго барьера и оставался впереди у третьего, четвертого, пятого, шестого, седьмого и восьмого. Хьюберт держался сразу же за ним. На бегу мальчики перекинулись несколькими словами. У первого барьера Хьюберт крикнул:

– Где ты научился так бегать?

– Нигде, – ответил Гомер. – Учусь сейчас.

У второго барьера Хьюберт сказал:

– Куда ты торопишься? Нельзя так быстро бежать.

– Зато я приду первым, – сказал Гомер.

У третьего барьера Экли спросил:

– Кто тебе это сказал?

У четвертого барьера Гомер бросил:

– Я это говорю.

У пятого барьера Хьюберт сказал:

– Потише!.. Бежать еще долго. Устанешь. – И вдруг он крикнул: – Эй… эй, берегись! Байфильд!

Гомер добежал до девятого барьера как раз тогда, когда с противоположной стороны его настиг тренер по спорту средней школы Итаки. И все же Гомер прыгнул. Он прыгнул прямо в раскрытые объятия тренера, и оба они свалились на землю. Хьюберт Экли остановился и крикнул остальным бегунам:

– Стойте! Дайте ему подняться. Он здорово бежал и не виноват, что его толкнули.

Гомер быстро поднялся на ноги и пустился бежать снова. В тот же миг побежали и остальные.

Все, кто был на трибуне, не исключая и Элен Элиот, ахнули от изумления. Учительница древней истории мисс Хикс стояла у финиша. Она махала рукой, подбадривая всех мальчиков сразу.

– Давай, Гомер! – твердила она. – Давай, Хьюберт! Живей, Сэм!.. Джордж!.. Генри!

У предпоследнего барьера Хьюберт Экли нагнал Гомера Маколея.

– Извини, – сказал он, – ничего не могу поделать.

– Обгоняй, – ответил Гомер, – если можешь.

Хьюберт Экли чуть-чуть обогнал Гомера, а бежать уже оставалось немного. Гомер задел последний барьер, зато почти сравнялся с опередившим его бегуном. Они пришли к финишу почти рядом, и никто не мог сказать, кто из них был победителем. Вслед за ними пришли к финишу Сэм, Джордж и Генри, а учительница древней истории мисс Хикс собрала их всех в кучку.

– Вы прекрасно бежали, – сказала она, – все пятеро!

– Простите меня, мисс Хикс, – сказал Хьюберт Экли. – Мне следовало остаться в классе вместе с Гомером.

– Теперь уж это неважно, – сказала мисс Хикс, – и ты хорошо сделал, что переждал, пока Гомер не поднимется, когда его сбили.

Тренер по спорту средней школы Итаки подскочил к бегунам, которых собрала вокруг себя мисс Хикс. Он был в бешенстве и еще не совсем оправился от своего падения.

– Маколей! – кричал он еще издали. – За твое поведение ты на все полугодие лишаешься права участвовать во всех видах спорта.

Подбежав, тренер смерил Гомера Маколея уничтожающим взглядом.

– Мистер Байфильд, – спросила его учительница древней истории, – за что вы наказываете Гомера Маколея?

– Простите меня, мисс Хикс, – возразил тренер. – Я принимаю свои решения без помощи кафедры древней истории. – Повернувшись к Гомеру, он сказал: – Понял?

– Да, сэр, – ответил Гомер.

– А теперь ступай в мой кабинет и сиди там, пока я тебя не отпущу, – сказал Байфильд.

– В ваш кабинет? – переспросил Гомер. – Но мне надо идти… – Он вспомнил, что ему в четыре часа нужно быть на работе. – Который час? – спросил он.

Хьюберт Экли посмотрел на часы.

– Без четверти четыре, – сказал он.

– Ступай в мой кабинет! – крикнул Байфильд.

– Не могу, мистер Байфильд, – сказал Гомер. – Я спешу в одно место. Я опаздываю.

К ним подошел Джо Терранова.

– Зачем ему оставаться после уроков? – спросил Джо. – Он не сделал ничего плохого.

У тренера лопнуло терпение.

– Закрой свою плевательницу, макаронник! – закричал он на Джо.

Потом он толкнул мальчика, и тот свалился на землю. Но, падая, успел крикнуть:

– Ма-ка-рон-ник?

Гомер бросился на мистера Байфильда, словно они были на ринге, приговаривая:

– Не смейте оскорблять моего друга!

Гомер и мистер Байфильд снова очутились на земле, зато Джо Терранова вскочил на ноги. Он в ярости бросился на Байфильда и уложил его на обе лопатки. К ним подбежал директор школы мистер Ик, он не верил своим глазам.

– Господа! – кричал он. – Мальчики, мальчики!

Он оттащил Джо Терранову от тренера, который так и остался лежать на земле.

– Мистер Байфильд, – осведомился директор школы, – как объяснить ваше странное поведение?

Байфильд безмолвно ткнул пальцем на мисс Хикс.

Мисс Хикс стояла над лежавшим на земле тренером.

– Я не раз говорила вам, мистер Байфильд, что нельзя третировать людей, – сказала она. – Им это не нравится. – Она повернулась к директору школы: – Мистер Байфильд должен извиниться перед Джо Терранова.

– Вот как? В самом деле, мистер Байфильд? – сказал Ик.

– Родители Джо приехали из Италии, – сказала мисс Хикс. – Но это не значит, что его можно называть макаронником.

В разговор вмешался Джо Терранова.

– Не надо мне его извинений, – сказал он. – И если он будет обзывать меня нехорошими словами, я дам ему в морду. А если он меня поколотит, я позову моих братьев.

– Джозеф! – сказала мисс Хикс. – Ты должен позволить мистеру Байфильду извиниться. Ему следует извиниться не столько перед тобой и твоими близкими, сколько перед своим собственным народом. Пусть он еще раз попытается стать порядочным американцем.

– Верно, – сказал директор школы. – Мы все вместе живем в Америке, и чужеземец здесь только тот, кто об этом забывает. – Он прикрикнул на все еще лежавшего на земле тренера: – Мистер Байфильд!

Тот нехотя поднялся на ноги.

– Я извиняюсь, – проронил он, ни на кого не глядя, и поспешил удалиться.

Джо Терранова и Гомер Маколей пошли вместе. Джо шел легко, а Гомер прихрамывал. Он ушиб левую ногу, когда Байфильд пытался его задержать.

Мисс Хикс и мистер Ик обернулись к собравшимся вокруг них тридцати или сорока мальчикам и девочкам. Склад лица у всех был разный, и все они были самых разных национальностей.

– Все в порядке, – сказала мисс Хикс. – Ступайте по домам. – И поскольку дети были все еще немножко ошарашены, она добавила: – Веселей, веселей… не вешайте носа. Все это ерунда.

– Веселей, – повторил директор школы, – веселей. Война когда-нибудь кончится.

Дети разошлись, разбившись на кучки.

Глава 13

Западня, о господи, западня!

В то время как Гомер Маколей садился на велосипед, торопясь как можно скорее попасть на работу, некий человек по прозвищу Большой Крис зашел в магазин спортивных товаров Ковенгтона на Тюлэр-стрит. Это был необычайно высокий человек, сухощавый, мускулистый, с большой русой бородой. Он только что спустился с гор возле Пьедры, чтобы запастись патронами, продовольствием и капканами. Мистер Ковенгтон – основатель и владелец спортивного магазина – сразу же стал показывать Большому Крису, как работает довольно сложная западня, только что изобретенная в Фрайанте. Западня была громадная и непонятной конструкции. Она была сделана из стали, лимонного дерева, пружин и тросов. Судя по всему, принцип ее заключался в том, чтобы схватить зверя, поднять его в воздух, перевернуть и держать в подвешенном состоянии до прихода зверолова.

– Последняя новинка, – объяснял мистер Ковенгтон, – ее изобрел человек по фамилии Сафферти в Фрайанте. Он подал заявку на патент и пока что сделал всего два образца. Один из них он отправил в бюро патентов, а другой прислал мне на продажу. Западня рассчитана на любое четвероногое. Мистер Сафферти назвал ее: «С ног сшибающая, кувыркающая и мертвой хваткой хватающая, патентованная, универсальная западня Сафферти для зверей». Он просит за нее двадцать долларов. Конечно, западня еще не опробована, но, как видите, она прочна и, наверно, без труда может поднять, перевернуть и удержать в воздухе взрослого медведя.

Большой Крис слушал владельца магазина спортивных товаров с младенческим восхищением, а за его спиной, присев на корточки, чтобы получше разглядеть диковинную западню, как зачарованный сидел Улисс Маколей. Мистер Ковенгтон предполагал, что Улисс пришел с Большим Крисом, а Большой Крис был уверен, что Улисс – мальчик мистера Ковенгтона, так что оба они и не задумывались, откуда взялся этот ребенок. Что касается самого Улисса, то он знал: его место там, где можно увидеть что-нибудь интересное.

– Самое замечательное в западне, – продолжал мистер Ковенгтон, – то, что она не калечит зверей и оставляет шкуру целой и невредимой. Мистер Сафферти гарантирует бесперебойную работу западни в течение одиннадцати лет. Гарантия дается на все ее части: на упругость деталей из дерева – заметьте, они из лимонного дерева, – на выносливость пружин, тросов и всего остального. Хотя сам мистер Сафферти и не зверолов, он полагает, что это самая эффективная и гуманная западня на свете. Ему уже лет семьдесят; он тихо живет в Фрайанте, почитывая книги и изобретая всякую всячину. Он изобрел общим счетом тридцать семь полезных предметов. – Мистер Ковенгтон перестал возиться с западней. – Ну вот, – сказал он, – западня, кажется, заряжена.

Улисс старался протиснуться как можно ближе, чтобы получше все разглядеть, но он зашел слишком далеко: западня захлопнулась за ним бережно, но в мгновение ока подняла его на воздух, перевернула и вознесла на метр от пола, зажав в горизонтальном положении. Мальчик не издал ни звука, хоть и был несколько озадачен. Зато Большой Крис принял это событие куда ближе к сердцу.

– Осторожно! – крикнул он Ковенгтону. – Смотрите, как бы не покалечило вашего сына.

– Моего сына? – удивился Ковенгтон. – А я-то думал, что это ваш сын. Первый раз в жизни вижу этого мальчика. Да и пришел-то он с вами.

– Не может быть! – сказал Большой Крис. – Я и не заметил. Ну скорее! Выньте его из западни… достаньте его оттуда!

– Сейчас, сэр, – сказал Ковенгтон. – Дайте подумать.

Большой Крис был встревожен.

– Мальчик, как тебя зовут? – спросил он.

– Улисс, – ответил мальчик из западни.

– Меня зовут Большой Крис, – сказал зверолов. – Ты немножко потерпи, этот человек тебя сейчас вытащит. – Большой Крис торопил мистера Ковенгтона: – Ну, давайте вынимайте мальчика. Вытаскивайте его оттуда.

Но мистер Ковенгтон был не меньше растерян, чем Большой Крис.

– Что-то не помню, как мистер Сафферти объяснял эту часть устройства западни, – сказал он. – Видите ли, мистер Сафферти не стал испытывать свое изобретение, потому что… словом… у нас не было под рукой подходящего объекта. Мистер Сафферти только объяснял нам, как она работает. Кажется, вот эта штука выдвигается… нет, увы! Она не выдвигается.

Большой Крис и мистер Ковенгтон взялись за работу всерьез: Большой Крис держал Улисса, чтобы тот не шлепнулся лицом вниз, если западня внезапно откроется, а Ковенгтон дергал наугад различные части – в надежде, что какая-нибудь из них поддастся его усилиям.

– Да поскорее, – торопил Большой Крис. – Нельзя же держать ребенка целый день на весу. Тебе не больно, Улисс?

– Нет, сэр, – сказал Улисс.

– Ладно, терпи, – сказал Большой Крис. – Мы тебя вызволим. С чего это ты туда полез?

– Интересно, – сказал Улисс.

– Да уж, штукенция презанятная, – сказал Большой Крис. – Ничего, этот дядя тебя сейчас вызволит, а я тебе не дам упасть. Сколько тебе лет?

– Четыре.

– Четыре? Знаешь, я на целых пятьдесят лет тебя старше. Сейчас этот дядя тебя вытащит. Правда? – спросил Большой Крис у мистера Ковенгтона. – Кстати, как вас зовут?

– Уолтер Ковенгтон. Я хозяин этого магазина.

– Видите, как хорошо, – сказал Большой Крис. – Ну-ка, Уолтер, доставайте мальчика из западни. Дерните вон за ту деревяшку. Я его держу. Ты не бойся, Улисс. Как зовут твоего папу?

– Мэтью, – сказал Улисс.

– Ну и повезло же ему, что у него такой парень. Уж ты ничего не прозеваешь. Я бы все отдал за такого сынишку, да вот горе, подходящей жены не нашлось. Была у меня тридцать лет назад одна девушка в Оклахоме, но сбежала с другим. Ну как, получается, Уолтер?

– Еще нет, – признался мистер Ковенгтон. – Но я ее добью. Ага, кажется, вот в чем дело… нет… Мистер Сафферти объяснял, как достать зверя из западни, но я что-то никак с этим не слажу. Может, она действует иначе, если в ней вместо зверя маленький мальчик?

Двое мужчин, женщина с девочкой и двое мальчиков лет девяти-десяти зашли в магазин посмотреть, что случилось.

– Что тут такое? – спросил один из мальчишек.

– Да вот ребенок попал в западню, – сказал мистер Ковенгтон. – Мальчик по имени Улисс.

– А как он туда залез? – спросил мужчина. – Может, позвать врача?

– Нет, – сказал Большой Крис. – Он жив и здоров, ничего ему не делается. Просто повис в воздухе, и все.

– Может, позвать полицию? – предложила женщина.

– Да что вы, мадам! – сказал Большой Крис. – Ведь он просто попал в западню. Вот этот человек, Уолтер, его оттуда вытащит.

– Прямо стыд и срам, – сказала женщина. – Маленькие дети должны мучиться из-за каких-то дурацких изобретений.

– С мальчиком все в порядке, мадам, – сказал Большой Крис. – Он и не думает мучиться.

– Ну, знаете, – сказала женщина, – будь это мой мальчик, я бы вас в два счета свела в полицию.

Она сердито отошла и потащила за собой дочку.

– Хочу посмотреть, хочу посмотреть! – ревела девочка. – Все смотрят, а мне нельзя.

Женщина задала дочери трепку и поволокла ее из магазина.

– Ты только не беспокойся, Улисс, – сказал Большой Крис. – Мы тебя мигом оттуда вытащим.

Но мистер Ковенгтон сдался.

– Пожалуй, лучше позвонить мистеру Сафферти, – сказал он. – У меня ничего не получается.

– Я так и останусь? – спросил Улисс.

– Да нет, малыш, – сказал Большой Крис. – Ни в коем случае. Мы тебя вызволим.

В магазин вошел мальчик с десятком вечерних газет под мышкой; он протиснулся к месту происшествия, поглядел на Улисса, поглядел на народ, снова поглядел на Улисса, а потом сказал:

– Здоро́во, Улисс. Что ты там делаешь?

– Здоро́во, Агги, – сказал Улисс. – Поймался.

– Зачем? – сказал Агги.

– Поймали, – сказал Улисс.

Газетчик хотел помочь Большому Крису, но только путался у него под ногами. От страха он совсем окаменел, а потом, опомнившись, кинулся на улицу и помчался сломя голову в телеграфную контору. Гомера там не было, и он снова выбежал на улицу и носился по ней взад и вперед, толкая прохожих и выкрикивая газетные заголовки.

Какая-то женщина, на которую он налетел со всего размаха, сказала вполголоса:

– С ума спятил!.. Совсем спятил, да и как не спятить, если никто газет не покупает…

Агги пробежал целый квартал и выскочил на перекресток, чтобы поглядеть на все четыре стороны, не идет ли Гомер. Каким-то чудом из-за угла и в самом деле показался Гомер на велосипеде. Агги подбежал к Гомеру, вопя во всю глотку:

– Гомер! Иди сейчас же! Гомер, ты должен…

Гомер соскочил с велосипеда.

– В чем дело, Агги? – спросил он.

– Знаешь, что случилось! – продолжал вопить Агги, хотя Гомер стоял теперь рядом с ним. – Пойдем! Пойдем скорей! – Он потащил Гомера за руку.

– В чем дело? – спросил Гомер.

– Там, у Ковенгтона… – выдавил из себя Агги. – Скорей… идем скорей!

– Понятно, – сказал Гомер, – ты хочешь показать мне рыболовные снасти или какое-нибудь ружье в витрине. Но я ведь не могу теперь болтаться по улицам и зевать по сторонам. Я теперь работаю. Мне надо на работу.

Гомер снова вскочил на велосипед и поехал, но Агги ухватился за сиденье и побежал рядом с ним, толкая велосипед к магазину Ковенгтона.

– Гомер, – кричал он, – ты должен пойти со мной! Он пойман… он не может вылезти!

– Да ты о чем? – спросил Гомер.

Они очутились против магазина Ковенгтона. У входа в него стояла небольшая толпа, и Гомеру стало чуточку страшно. Агги показал ему на зевак. Мальчики протиснулись сквозь толпу в магазин, к западне. Там, в западне, был брат Гомера, Улисс, а вокруг него стояли Большой Крис, мистер Ковенгтон и целое сборище незнакомых мужчин, женщин и ребят.

– Улисс! – закричал Гомер.

– Здорово, Гомер, – сказал Улисс.

Гомер повернулся к окружающим:

– Что в этой клетке делает мой брат?

– Он попался, – сказал мистер Ковенгтон.

– А что тут делают все эти люди? – спросил Гомер. – Идите, идите домой, – уговаривал он зевак. – Неужели мальчишке нельзя попасть в западню без того, чтобы не сбежался весь свет?

– Верно, – сказал мистер Ковенгтон, – попрошу удалиться всех, кроме наших постоянных покупателей. – Он оглядел присутствующих. – Мистер Уоллес, можете остаться, вы мой покупатель. И вы, мистер Зикерт, тоже. Джордж. Мистер Спиндль. Шорти.

– Я тоже ваш покупатель, – сказал кто-то. – Еще недели не прошло, как я купил у вас крючки для удочки.

– Да, – сказал мистер Ковенгтон, – крючки для удочки тоже могут остаться. Остальных прошу разойтись.

Только двое отошли шага на два.

– Не волнуйся, Улисс, – сказал Гомер. – Теперь все будет в порядке. Хорошо, что Агги меня нашел. Агги, беги в телеграфную контору, скажи мистеру Спенглеру, что мой брат Улисс попал в западню у Ковенгтона и я стараюсь его выручить. Я опаздываю, но ты ему скажи, что я приду, как только вытащу Улисса из западни. Беги.

Агги пустился бежать. Он налетел на полицейского, который как раз входил в магазин, и чуть не сбил его с ног.

– Что тут за беспорядки? – спросил полицейский.

– У нас тут один маленький мальчик попал в западню, – сказал мистер Ковенгтон. – Никак его оттуда не вытащим.

– Сейчас посмотрим, – сказал полицейский. Он поглядел на Улисса, а потом обратился к толпе: – Все в порядке, а ну-ка, разойдись. Тоже невидаль. Нашли работу, пялить глаза на мальчишку в западне. – Полицейский выдворил зевак из магазина и запер входную дверь. – А теперь давайте вынем мальчика из этой штуки и отправим его домой, – сказал он мистеру Ковенгтону и Большому Крису.

– Верно, – сказал мистер Ковенгтон. – И чем скорее, тем лучше. А то вы закрыли мой магазин средь бела дня. Сейчас всего половина пятого.

– А как же она действует, эта штуковина? – спросил Гомер.

– Новинка, – сказал мистер Ковенгтон, – только что изобретена мистером Уилфредом Сафферти из Фрайанта. Просит за нее двадцать долларов, заявил на нее патент.

– Ну так выпустите оттуда моего брата, – сказал Гомер, – или позовите кого-нибудь, кто может это сделать. Позовите мистера Сафферти.

– Я уже пробовал звонить мистеру Сафферти, но телефон испорчен, – сказал мистер Ковенгтон.

– Испорчен? – закричал Гомер. Вся эта история очень его разозлила. – А мне какое дело, что он испорчен? Достаньте откуда хотите этого самого Сафферти и освободите моего брата.

– Да уж лучше вам так и сделать, – сказал мистеру Ковенгтону полицейский.

– Послушайте, – возразил полицейскому мистер Ковенгтон. – Я честный коммерсант. Я уважаю законы и плачу налоги, из которых, простите за намек, вам платят жалованье. Я уже пытался созвониться с мистером Сафферти. Но телефон, видно, испорчен. Не могу же я бросить магазин средь бела дня и отправиться его разыскивать!

Гомер поглядел в упор на мистера Ковенгтона и помахал пальцем у него перед носом.

– Давайте мне изобретателя этого орудия пытки. Выньте оттуда моего брата, и никаких гвоздей!

– Какое же это орудие пытки, – возмутился мистер Ковенгтон. – Это самый усовершенствованный звериный капкан, какой есть в продаже. Он держит зверя на весу, не причиняя ущерба ни туше, ни шкуре. Не тискает, не режет, не жмет. Действует по простому принципу: оторвать зверя от его опоры и тем самым сделать его беспомощным. К тому же мистера Сафферти сейчас может и не быть дома.

– Господи, – сказал Гомер. – О чем вы болтаете?

Полицейский решил изучить западню.

– А что, если мальчика оттуда выпилить? – предложил он.

– Распилить сталь? – удивился мистер Ковенгтон. – Каким образом?

– Улисс, – сказал Гомер, – может, ты чего-нибудь хочешь? Тебе не больно? Что тебе принести?

Большой Крис трудился над западней в поте лица своего, поглядывая то на одного брата, то на другого. Его умиляло спокойствие узника и страстное негодование старшего брата.

– Может, ты чего-нибудь хочешь? – повторил Гомер.

– Папу, – сказал Улисс.

– Ну, – сказал Гомер, – а чего ты хочешь, кроме папы?

– Маркуса, – сказал мальчик в западне.

– Маркус в армии, – сказал Гомер. – Хочешь мороженое?

– Нет, – сказал Улисс, – хочу Маркуса.

– Я же сказал, что Маркус в армии, – сказал Гомер. Он повернулся к Ковенгтону: – Ну-ка, вытаскивайте моего брата из этой клетки, да поживей!

– Погоди минутку, – сказал Большой Крис. – Поддержи-ка брата. Не давай ему упасть!

Большой Крис лихорадочно орудовал у западни.

– Вы же ее ломаете! – взмолился мистер Ковенгтон. – А это единственный экземпляр на свете. Не смейте ее ломать! Я пойду за мистером Сафферти. Вы уничтожаете великое изобретение. Мистер Сафферти уже старик. Он, может, никогда уж не сумеет сделать вторую такую западню. С мальчиком ничего не случилось. Он не пострадал. Я пойду за мистером Сафферти. Я вернусь через часок-другой.

– Через часок-другой! – взревел Гомер. Он бросил на Ковенгтона уничтожающий взгляд, а затем огляделся вокруг. – Я разнесу всю вашу лавочку! – Обращаясь к Большому Крису, он сказал: – Валяйте, сэр. Ломайте ее к чертям!

Большой Крис налег на западню силой пальцев, рук, плеч и спины; мало-помалу западня стала поддаваться его усилиям.

Улисс весь изогнулся, наблюдая за ним. И вот наконец западня была сломана. Улисс вышел на свободу.

Поддерживая его, чтобы он не упал, Гомер поставил братишку на ноги. Толпа снаружи закричала «ура», но не очень единодушно, так как не была организована и не имела вожака. Улисс попробовал размять ноги. Казалось, все теперь было в порядке, и Гомер обнял брата. Улисс посмотрел на Большого Криса. Этот громадный человек совсем выбился из сил.

– А кто мне заплатит за западню? – спросил мистер Ковенгтон. – Она испорчена. Кто-то ведь должен за нее заплатить?

Не говоря ни слова, Большой Крис вынул из кармана пачку денег, отсчитал двадцать долларов и швырнул их на прилавок. Он потрепал Улисса за уши и по-отечески взъерошил ему волосы. Потом повернулся и вышел из магазина.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Гомер брата. – Вечно ты попадаешь в какие-нибудь переделки!

Гомер посмотрел на сломанную западню и пнул ее ногой.

– Берегись, мальчик, – сказал полицейский. – Это какое-то новое изобретение. Никогда не знаешь, что оно может выкинуть.

Мистер Ковенгтон вышел на улицу и обратился с речью к народу.

– Магазин снова открыт для покупателей, – сказал он. – Магазин Ковенгтона открывается ежедневно в восемь утра, закрывается в семь вечера, кроме субботы, когда мы торгуем до десяти. По воскресеньям торговля не производится. Все для спорта! Рыболовные принадлежности, ружья, патроны, гимнастические снаряды. Леди и джентльмены, магазин открыт. Заходите, милости просим.

Люди не спеша разошлись.

Выходя из магазина, Гомер спросил полицейского:

– Кто тот человек, который вытащил из западни моего брата?

– В жизни его не видел, – ответил полицейский.

– Большой Крис, – сказал Гомеру его братишка.

– Так его и зовут – Большой Крис? – спросил Гомер.

– Да, Большой Крис.

В магазин вбежал Агги. Он уставился на Улисса.

– Ты вылез? – спросил он. – Как же ты вылез?

– Это Большой Крис, – сказал мальчик.

– Как он оттуда вылез, а, Гомер? – спросил Агги. – Как это получилось? А что теперь с западней? Где тот большущий человек с бородой? Что произошло, пока меня не было?

– Все в порядке, – сказал Гомер. – Ты передал мистеру Спенглеру то, что я тебя просил?

– Да, передал, – сказал Агги. – А как это вышло, Гомер? Западня действует? Она будет ловить зверей?

– Ерунда, – сказал Гомер. – Сплошное надувательство. Какой смысл ловить зверя, если его потом не вытащишь? Ну и жох же вы, мистер Ковенгтон, – сказал он лавочнику. – Выманить у Большого Криса двадцать долларов за такое барахло!

– Двадцать долларов – цена по прейскуранту, – заявил мистер Ковенгтон.

– По какому прейскуранту? – возмутился Гомер. – Что вы нам морочите голову! Давай, Агги, пойдем отсюда.

Трое мальчиков вышли из магазина и отправились в телеграфную контору.

Мистер Спенглер глядел на улицу, прислонившись к конторке.

Гроген передавал телеграмму. После столкновения с мистером Байфильдом во время соревнований на двести метров с препятствиями Гомер хромал все больше и больше. Он объяснил управляющему телеграфной конторой:

– Мистер Спенглер, вот мой брат Улисс. Мы только что вытащили его из какой-то западни у Ковенгтона. Его вызволил Большой Крис. Ему пришлось сломать западню. И потом заплатить за нее двадцать долларов. А это Агги. Он сказал вам, почему я опаздываю?

– Не беда, – сказал Спенглер. – Скопилось несколько телеграмм, которые тебе надо разнести, но это не беда. Значит, это твой брат Улисс?

Улисс уже стоял за спиной телеграфиста, наблюдая, как тот работает. По другую сторону стола стоял Агги – он прислушивался к стуку телеграфного аппарата.

– Было несколько вызовов по телефону, – сказал Спенглер. – Я тут обошел парочку ближних адресов. Остальные два вызова записаны в ведомости. Сперва пойдешь по вызовам, потом разнесешь телеграммы.

– Хорошо, сэр, – сказал Гомер. – Сию минуту. Вы меня извините, мистер Спенглер. А Улисс вам тут не помешает? Немножко погодя, когда дел будет поменьше, я отвезу его на велосипеде домой.

– Я присмотрю за ним, – сказал Спенглер. – Двигай.

– Хорошо, сэр, – сказал Гомер. – Спасибо. С Улиссом у вас не будет никаких хлопот. Ему дай только поглазеть на что-нибудь интересное. Баловаться он не будет.

Гомер поспешно вышел из конторы, хромая пуще прежнего.

Глава 14

Диана

Агги прислушивался к стуку телеграфного аппарата; Улисс подошел поближе к мистеру Грогену.

– Это для чего? – спросил Агги у мистера Спенглера, показывая на ящик.

– Мистер Гроген посылает телеграмму, – сказал Спенглер.

– А куда он ее посылает? – спросил Агги.

– В Нью-Йорк.

– В самый-самый Нью-Йорк? – спросил Агги. – А как она идет?

– По проводу, – сказал Спенглер.

– По проводу на телеграфных столбах? И телеграфные столбы стоят отсюда до самого Нью-Йорка? По всей дороге от Итаки до самого Нью-Йорка?

– По всей дороге, – сказал мистер Спенглер.

– А кто их посылает, эти телеграммы? – спросил Агги.

– Самые разные люди.

Агги подумал минутку, а потом сказал:

– В жизни не получал ни одной телеграммы. А как их получают?

– Кто-нибудь должен тебе их послать, – сказал Спенглер.

– Никогда не получал. Кто же мне их станет посылать?

– Приятель или еще кто-нибудь, – сказал Спенглер.

– Все, кого я знаю, как назло, живут в Итаке, – сказал Агги.

На реле загорелся зеленый свет.

– А зачем эта зеленая лампочка? – спросил Агги.

– Сигнал, что линия свободна.

– Какая линия?

– Линия на Сан-Франциско.

– А-а… – сказал Агги. – Сколько человеку должно быть лет, чтобы он мог стать рассыльным?

– Шестнадцать, – сказал Спенглер.

– А мне девять, – сказал Агги. – Почему только человеку приходится так долго ждать? И во флот можно записаться только в семнадцать.

– Такое правило, – сказал Спенглер.

– И зачем только они всегда придумывают разные правила? – сказал Агги.

Спенглер стал раскладывать исходящие телеграммы по полочкам.

– Да как тебе сказать, – это правило, например, придумано для того, чтобы дети не работали.

– Почему?

– Чтобы они не уставали. Могли играть. Это правило для охраны детей.

– Охраны от чего?

– Да как тебе сказать… Наверно, от непосильного труда. Охраны от хозяев, которые заставляют ребят слишком много работать за те деньги, которые они им платят.

– Ну а если ребенок не хочет, чтобы его охраняли? – спросил Агги. – Ну а если он хочет работать?

– Его все равно охраняют, – сказал Спенглер.

– Сколько человеку должно быть лет, чтобы он больше не был ребенком? – спросил Агги. – Сколько человеку должно быть лет, чтобы он мог сам охранять себя или работать там, где хочет?

– Рассыльному должно быть не меньше шестнадцати, – сказал Спенглер.

– Но ведь Гомер же работает, правда? – сказал Агги. – С каких это пор Гомеру шестнадцать?

– Гомер – исключение, – объяснил Спенглер. – Ему только четырнадцать, но он крепкий паренек и сообразительный.

– Что значит – сообразительный? Разве нужно быть сообразительным, чтобы служить рассыльным?

– Необязательно, – сказал Спенглер, – но желательно. Лучше быть сообразительным, кем бы ты ни работал.

– А почем вы можете знать, сообразительный человек или нет?

Спенглер поглядел на юного газетчика и улыбнулся:

– Для этого мне достаточно с ним поговорить.

– А зачем вы кладете туда эти бумажки? – спросил Агги.

– Это телеграммы, которые вчера были отправлены. Мы подшиваем их сюда по городам, для отчета и бухгалтерии. Вот, например, эта телеграмма ушла в Сан-Франциско, поэтому я кладу ее сюда. Все телеграммы в этом отделении посланы в Сан-Франциско.

– И я могу это делать, – сказал Агги. – Я тоже умею ездить на велосипеде, только у меня его нету. Если я достану велосипед, мистер Спенглер, могу я тоже быть рассыльным? Вы мне дадите работу?

– Дам, Агги, – сказал Спенглер, – но немного потерпи. Девять лет – еще слишком мало. Вот тринадцать или четырнадцать – другое дело.

– А может, хватит двенадцати? – спросил Агги.

– Возможно. А почему тебе так хочется стать рассыльным?

– Поучиться уму-разуму, – сказал Агги. – Читать телеграммы. Знать, что к чему. – И он на секунду задумался. – Мне будет двенадцать еще только через три года, – сказал он.

– Три года пройдут незаметно.

– Не думаю, – сказал Агги. – Я и так уже долго жду.

– Увидишь. Не успеешь оглянуться, как тебе стукнет двенадцать. Как твоя фамилия?

– Готлиб, – сказал Агги. – Август Готлиб.

Управляющий телеграфной конторой и газетчик серьезно поглядели друг другу в глаза.

– Август Готлиб, – сказал Спенглер. – Я даю тебе слово. Когда наступит время…

Спенглер поперхнулся и замолчал, увидев молодую женщину по имени Диана Стид, которая вприпрыжку вбежала в контору. На улице, у входа, стоял автомобиль, который ее привез. У руля сидел шофер в ливрее. Несколько искусственным, но приятным голоском молодая женщина закричала Спенглеру:

– Ах вот ты где, милый!

Она метнулась к нему в бешеном порыве нежности, закинула руки на шею и поцеловала так сногсшибательно, что поцелуй этот, конечно, мог быть и от души, а мог быть и посильнее, чем от души.

– Погоди минутку, – попросил Спенглер. Он отстранил ее, чтобы положить проволочную корзинку на стол. Молодая дама кинулась на него снова, но он ее к себе не подпустил. – Погоди минутку, – повторил он. – Познакомься. Это Август Готлиб.

– Здравствуй, мальчик, – сказала молодая дама.

– Август, познакомься, – сказал Спенглер, – это мисс Стид.

– Привет, – сказал Агги. А потом, не зная, как поддержать разговор, спросил: – Желаете газету, мадам?

– Ну что ж, пожалуй, – сказала Диана. – Сколько стоит?

– Пять центов, – ответил Агги. – Местная. Результаты бегов, вечерние котировки на бирже, последние известия с фронта.

– Да ну? – сказала Диана. – Вот тебе десять центов, мальчик. Большое спасибо.

Агги взял десять центов и дал мисс Стид газету, которую он сперва ловко и деловито сложил: хлопнув развернутой газетой о колено, он сложил ее пополам, хлопнув половину, сложил ее еще раз вдвое и, аккуратно свернув то, что осталось, словно фокусник, проделывающий головоломный трюк, подал газету молодой даме.

– Благодарю вас, мадам, – сказал он. – По средам я продаю «Сэтердей ивнинг пост» и «Либерти». По пятницам «Кольерс». Обслуживаю весь город.

– Ну что ж, – сказала Диана, – наверно, мальчик, ты зарабатываешь массу денег.

– В среднем около сорока центов в день – и на газетах, и на журналах вместе, – сказал Агги. – Во время окружной ярмарки я продаю газированную воду.

– Ну что ж, дел у тебя, видно, хватает, – сказала Диана своим прелестным бодрым голоском.

– Хватает, – сказал Агги. – Да еще и учусь уму-разуму. Людей, например, я вижу насквозь. – Видно, Агги разглядел и мисс Стид насквозь и остался доволен результатами.

– Еще бы, – сказала она. – Не сомневаюсь. Я ждала твоего звонка, милый, – сказала она Спенглеру. – Ты ведь обещал позвонить мне в пять, правда?

– Ах да, – сказал Спенглер, – совсем забыл. Заговорился с Агги. Он хочет стать рассыльным. Я ему пообещал, что, когда придет время, он непременно получит работу.

– Ну что ж, и на том спасибо, мистер Спенглер, – сказал Агги. Он собрался уходить. – Скоро увидимся. Прощайте, мадам. – Он нагнулся к маленькому мальчику: – До свидания, Улисс.

– Улисс? – спросила Диана у Спенглера. – Ах, какое оригинальное имя! Улисс, Улисс в Итаке! Милый, я так тороплюсь. Ты приедешь к нам обедать, правда? Непременно, слышишь?

Спенглер открыл рот, но молодая женщина не дала ему слова сказать.

– Нет, ты обещал! Да, обещал! Мама и папа просто умирают от желания с тобой познакомиться! Ровно в семь!

– Послушай, обожди минутку, – сказал Спенглер. – Погоди…

– Милый, – сказала Диана, – ты ведь не захочешь меня опять огорчить?

– Разве что-нибудь может тебя огорчить? – сказал Спенглер. – Не представляйся. Ровно в семь! Что значит – ровно? И зачем тебе нужно, чтобы я пришел обедать?

– Затем, что я люблю тебя, милый, – объяснила молодая дама очень терпеливо, так, словно Спенглер был ребенком. – Я люблю тебя, люблю тебя, слышишь? – сказала она с бодрым сме-хом.

– Только не шуми, – сказал управляющий телеграфной конторой. – Всякий раз, когда ты заводишь этот разговор, я…

– Но я ведь и вправду люблю тебя, милый! – сказала молодая дама, на этот раз серьезно.

Спенглер вздохнул.

– Я был на званых обедах два раза в жизни, – сказал он. – И оба раза чуть не помер со скуки.

– Тебе понравятся папа и мама, – сказала Диана. – Парадная одежда не обязательна. Обычный вечерний костюм.

– Какой такой вечерний костюм? – спросил Спенглер. – На мне костюм, который я ношу и днем, и вечером.

– В семь часов, – сказала Диана. Она заметила на столе у Спенглера крутое яйцо. – Милый! Какое забавное пресс-папье! Из чего оно сделано?

– Это яйцо, – сказал Спенглер. – Обыкновенное яйцо. Я держу его на счастье.

– Как это трогательно! – сказала Диана. – Увы, милый, мне надо бежать. – Она двинулась к нему за прощальным поцелуем, но он деликатно отмахнулся от него, и она покинула контору.

Мистер Гроген допечатал телеграмму. Спенглер подвел Улисса к старику.

– Вилли, – сказал он. – Я схожу к Корбету выпить. Познакомься, это младший брат Гомера, Улисс Маколей. На его долю сегодня выпали сильные переживания. Он попал в западню. Улисс, познакомься с мистером Вилли Грогеном.

– Да мы с ним старые друзья, – сказал мистер Гроген. – Он смотрел, как я работаю.

Улисс кивнул.

– Опрокину стаканчик – и вернусь, – сказал Спенглер.

Глава 15

Девушка на углу

Спенглер направился было к выходу, но вдруг заработал приемник: послышался звонок и знаки сразу же стали отпечатываться на ленте. Он подошел к аппарату и стал их разбирать.

– Вызов компании «Вина Итаки», – сказал он Грогену, – оттуда, из-за города. Если Гомер придет, задержите его, пока мы не получим вечернего вызова от фирмы «Натуральный изюм». Мальчик два раза подряд обскакал Западную телеграфную компанию. Если ему сегодня удастся это в третий раз, наши дела будут в шляпе. Сколько телеграмм мы от них получили вчера?

– Шестьдесят семь, – сказал Гроген.

– Шестьдесят семь из шестидесяти восьми. Рассыльный, который прибежит на вызов первый, получает все телеграммы, кроме одной. Второй рассыльный получает только одну. Ладно, пойду выпью.

Но в это время аппарат застучал снова: точка, точка, тире, точка, точка, точка. Стоило управляющему телеграфной конторой услышать первые две точки, как он понял, что их вызывает «Натуральный изюм», а так как Гомера в конторе не было, Спенглер крикнул старому телеграфисту:

– Я сам приму вызов. И добегу туда первый.

Позывной сигнал не прозвучал еще и трех раз, а Спенглер уже отмахал половину квартала, пробираясь в толпе, как футболист на поле. Впереди на углу, метрах в тридцати от него, одиноко стояла скромная девушка лет восемнадцати или девятнадцати, лицо у нее было нежное и усталое, немножко испуганное и совсем особенное. Она ждала автобуса, который должен был увезти ее домой после работы. Даже на бегу Спенглер заметил одинокую фигуру девушки и, как ни торопился, успел подумать, что эта девушка – воплощение одиночества на земле. Поддавшись внезапному порыву, он быстро подбежал к девушке, на миг остановился и нежно поцеловал ее в щеку. Прежде чем снова пуститься в путь, он сказал то, что ей необходимо было услышать:

– Вы самая прекрасная женщина на свете!

И побежал дальше. Когда он взлетел по лестнице компании «Натуральный изюм», перескакивая через две ступеньки на третью, рассыльный Западной телеграфной компании как раз слезал с велосипеда у подъезда. Он запоздал потому, что их конторщик не знал наизусть позывных, как их знал Спенглер. Когда Спенглер уже входил в контору фирмы, его соперник еще дожидался лифта внизу.

И, словно он все еще был рассыльным, как когда-то, Спенглер доложил о себе старушке за конторкой.

– Почтово-телеграфная контора, – сказал он.

– Том! – с удивлением и радостью воскликнула старая женщина. – Да неужели ты опять стал рассыльным?

– Кто родился рассыльным – им и умрет! – ответил Спенглер, нисколько не смущенный бессмысленностью этого изречения. Он улыбнулся старушке. – Но прежде всего мне хотелось повидать вас, миссис Брокингтон.

В контору вошел рассыльный Западной телеграфной компании.

– Западная телеграфная компания, – назвался он.

– Видишь, Гарри, тебя обогнали опять. – Старушка протянула ему одну-единственную телеграмму. – Может, тебе повезет в следующий раз.

Мальчик Западной телеграфной компании был слегка обескуражен: снова его опередили, и на этот раз даже не рассыльный, а сам управляющий почтово-телеграфной конторой. Он взял свою телеграмму, сказал: «Спасибо и за это, миссис Брокингтон» – и отправился восвояси.

Старая женщина отдала Спенглеру целую пачку телеграмм.

– Вот тебе, Том, – сказала она. – Сто двадцать девять ночных депеш, во все концы страны. И все платные. За наличный расчет.

– Сто двадцать девять? – переспросил Спенглер. – Ну, дела у меня в этом месяце идут неплохо. – Он перегнулся через перегородку и поцеловал женщину.

– Что ты! – вскрикнула миссис Брокингтон.

– Вы уж мне не мешайте. Мне хотелось вас поцеловать с тех самых пор, как я увидел вас в первый раз, помните? Прошло двадцать лет, а вы все хорошеете с каждым годом.

– Что ты, что ты! – возразила она. – Не смей дразнить старуху!

– Старуху? – сказал Спенглер. – Ну, это поклеп!

– Ты очень милый, Том, – сказала миссис Брокингтон. – Как и все твои рассыльные. А где этот новенький?

– Гомер? Гомер Маколей? Он будет приходить к вам каждый день. И притом первым. У нас сегодня вышла заминка, маленькая неприятность с его маленьким братом, которого зовут Улисс. Он попал в какую-то западню в магазине Ковенгтона. Гомеру пришлось его оттуда вытаскивать. Но вы его будете часто видеть. – Он замолчал и улыбнулся. – Добрый вечер, Эмили.

– Как мило, что ты запомнил мое имя, – сказала старая женщина.

На улице Спенглер почувствовал, как у него хорошо на душе. Его радовало и то, что Гомер вытащил Улисса из западни, и то, что Гроген мог еще работать, хотя давным-давно должен был выйти на пенсию, и то, как заглядывался Улисс на все, что творится в телеграфной конторе, и то, как хотел поскорее вырасти Агги, чтобы стать рассыльным, и даже Диана Стид. Но больше всего его радовала мысль о девушке, ожидавшей на углу автобус. Когда он дошел до того места, где она стояла, он сказал себе: «Вот здесь она стояла. Наверно, я никогда больше ее не увижу, а даже если и увижу, она никогда больше не покажется мне такой, как сегодня».

Он побрел по улице, тихонько насвистывая. У дома напротив бара Корбета до него донеслись звуки пианолы – старый вальс «Мне нужна только ты». Он подошел к вращающейся двери, послушал музыку, а потом зашел в бар. У стойки стоял сам Корбет; он сразу же приступил к делу и налил Спенглеру то, что тот обычно пил: виски с водой.

– Здравствуйте, Ральф, – сказал Спенглер. – Как дела? – Он поглядел на трех солдат, сидевших возле пианолы.

– Ни шатко ни валко, – сказал Корбет. – Одни солдаты, которым некуда девать время и нечем платить. Я ставлю им по три выпивки на каждую их одну, а когда у них в кармане совсем пусто и они собираются уходить, я им возвращаю деньги обратно. А кто может мне это запретить?

– Вам это по средствам?

– Нет, – сказал Корбет. – Ну и что? Может, после войны кто-нибудь и вернет мне долг. Не могу я быть хозяином бара, да и все тут! Как был, так и остался боксером и Молодчагой Корбетом. – Он помолчал секунду, припоминая что-то неприятное. – Вчера вечером стою я за стойкой и стараюсь примириться со своим положением, как вдруг какой-то остряк мне кричит: «Эй ты, псих! Дай-ка еще выпить!» И не солдат, а кто-то здешний, из Итаки. Я оглянулся – кроме меня, за стойкой никого. «Псих? Это ты мне?» – спрашиваю я. «Да уж конечно не себе», – говорит этот тип. Ну что мне делать? Не могу же я его бить, ведь я же бывший боксер. Подхожу к нему и беру его вот так… – Корбет схватил одной рукой Спенглера за лацкан и, угрожающе подняв другую, переждал, пока не схлынула ярость. Потом он повторил то, что сказал вчера пьяному задире: – «Ты попал под руку Молодчаге Корбету. Если я тебя стукну, ты наверняка будешь покойником, а я не хочу мертвецов у себя в баре. Убирайся, и чтобы ноги твоей здесь больше не было. Чтобы носа ты сюда не показывал, покуда жив. И радуйся, что жив остался».

Корбет отпустил лацкан Спенглера. Он дрожал от бешенства.

– У меня потом всю ночь руки тряслись, – сказал он. – Но случается со мной это уже не первый раз. Такие вещи происходят чуть не каждый вечер. И всякий раз я себе говорю: «Хватит! Надо прикрыть эту лавочку. И смыться, пока не поздно». Мне становится страшно. Боюсь, потеряю когда-нибудь голову и кого-нибудь пристукну. Держать бар не такая простая штука, для хозяина бара у меня слишком доброе сердце.

Управляющий телеграфной конторой поболтал еще минут пять с бывшим боксером, а потом пошел к себе на работу. Когда он выходил из бара, солдаты завели пианолу на всю мощность. Теперь она играла «Белый бутон». Пока крутился барабан, солдаты слушали слова песни и подпевали музыке. Спенглер постоял минутку и тоже послушал. Пели солдаты не слишком-то хорошо, но чувство, с которым они пели, было совсем неплохое.

Глава 16

Я отвезу тебя домой

Томас Спенглер, управляющий почтово-телеграфной конторой в городе Итаке, штат Калифорния, вернулся на работу. У стола разноски он увидел обоих братьев Маколей – Гомера и Улисса; рассыльный складывал телеграммы и запечатывал их в конверты, а младший брат с молчаливым восторгом следил за тем, что делает старший.

– Вам удалось заполучить «Натуральный изюм», мистер Спенглер? – спросил рассыльный у своего начальника.

– Да, – сказал Спенглер. – Сто двадцать девять телеграмм. – И он показал их рассыльному.

– Сто двадцать девять? Как же вам удалось попасть туда первому?

– Я бежал, – сказал Спенглер.

– Вы побили Западную телеграфную компанию в беге? – спросил Гомер.

– Конечно. А что тут особенного? Я даже задержался в пути… чтобы воздать должное красоте и невинности. – Гомер не понял, о чем идет речь, но Спенглер не стал вдаваться в подробности. – Ну, неважно. Проводи Улисса домой.

– Хорошо, – сказал Гомер. – Мы получили вызов от Гуггенгейма. Это мне по дороге. Я свезу Улисса на велосипеде домой, зайду к Гуггенгейму, потом в «Вина Итаки», потом к Фоли, а оттуда прямо сюда. Обернусь в два счета.

Рассыльный вышел, и Спенглер увидел, как он осторожно сажает брата на раму велосипеда. Вскочив на седло, старший брат завертел педалями и покатил по улице. Когда они выехали из центра города, Улисс изогнулся, чтобы взглянуть на брата. Впервые за сегодняшний день лицо его осветилось знаменитой улыбкой рода Маколеев.

– Гомер! – позвал он.

– Чего тебе?

– Я умею петь, – сказал Улисс.

– Вот и хорошо!

Улисс запел: «Мы споем песню». Потом замолчал и начал снова: «Мы споем песню». Пропев эту фразу, опять остановился и сразу же начал сначала: «Мы споем песню…»

– Это не песня, – сказал Гомер. – Это только кусочек песни. Послушай, а потом подпевай.

Старший брат запел:

Не плачь больше, моя милая,

больше не плачь сегодня,

Мы с тобой споем песню в честь

нашего старого дома в Кентукки,

В честь далекого старого дома в Кентукки.

– Спой еще раз, – попросил Улисс.

– Ладно, – сказал Гомер и снова запел песню, но теперь и младший брат пел вместе с ним, и, когда они пели, Улисс снова увидел товарный поезд и негра, перевесившегося через край платформы, который улыбался и махал ему рукой.

Это было одно из самых замечательных приключений, которое пережил Улисс Маколей за все четыре года своей жизни. Он дружески помахал человеку, и тот так же дружески помахал ему в ответ, и не раз, а много раз. Улисс будет помнить это до самой смерти.

Гомер слез с велосипеда перед домом Маколеев и бережно поставил Улисса на землю. Они постояли минутку, прислушиваясь к звукам арфы и пианино, на которых играли их мать и сестра, и к пению их соседки Мэри Арены.

– Ну вот, Улисс, ты дома. Ступай в комнату. Там мама, Бесс и Мэри. А мне надо ехать дальше, работать.

– Ты будешь работать? – спросил Улисс.

– Да. Но вечером я вернусь. Иди домой, Улисс.

Младший брат стал подниматься на крыльцо и не дошел еще до двери, как старший брат уже быстро покатил по улице.

Глава 17

Три солдата

Когда семейство Стид со своими гостями (включая и Томаса Спенглера) сели обедать, в Итаке лил сильный дождь. Надев плащи и галоши, Бесс Маколей и Мэри Арена отправились в телеграфную контору, чтобы отнести Гомеру поесть. Когда они проходили мимо аптеки, молодой человек, стоявший в соседнем подъезде, окинул их взглядом опытного волокиты.

– Эй, красотка, – сказал он Бесс. – Как дела?

Бесс сделала вид, что не слышит, и только прижалась к Мэри. Но навстречу им по улице шли три солдата. Они шли по улице и дурачились, радуясь, что получили отпуск на ночь, что кругом идет весьма достойная, но такая смешная жизнь – разыгрывается ее извечная комедия, а сверху льет веселый, освежающий ливень. Они толкали и ловили друг друга, оглашая улицу безудержным хохотом и выкрикивая прозвища, которые они дали друг другу: Толстяк, Техас и Лошадка. Когда три парня завидели Мэри и Бесс, они замерли в благоговейном молчании. Один за другим они склонились в низком поклоне. Девушкам было приятно, но они не очень хорошо понимали, что им делать, как себя вести.

– Они ведь только солдаты, Бесс, – прошептала Мэри. – И им здесь так одиноко.

– Давай остановимся, – сказала Бесс.

Девушки остановились прямо против трех солдат.

Тот, которого звали Толстяком, выступил вперед как официальный представитель всей компании – солдатский посланник к девушкам Итаки.

– Дорогие дамы, – сказал он. – Мы, рядовые нашей прославленной демократической армии и ваши покорнейшие слуги, которые сегодня находятся здесь и надеются быть здесь и завтра, от души благодарим вас за ваши прелестные личики, исполненные такого совершенства и в засуху, и в дождь, каковой мы наблюдаем в текущий момент. Разрешите мне представить вам моих товарищей и ваших преданных почитателей. Вот Техас – правда, он не из Техаса, а из штата Нью-Джерси. А это Лошадка – он как раз из Техаса. Моя кличка – Толстяк, я из голодного края. И больше всего одолевает меня голод по обществу прекрасных девушек. Как вы на это смотрите?

– Ну что же, – сказала Бесс. – Мы шли в кино.

– В кино! – трагическим голосом воскликнул Толстяк. – А позволено ли нам, солдатам, которые сегодня здесь, а завтра там, сопровождать вас, девушки, в кино? Сегодня – день, и завтра – день, но завтра мы должны вернуться в казармы, к ужасному, но неизбежному ремеслу войны, к святой задаче уничтожения того смертоносного микроба, который тщится погубить человеческую свободу. Сегодня мы – ваши братья, заброшенные в дальние края и такие одинокие. Хотя нам и положено гордиться своим положением, нам очень тоскливо, ибо Итака – не родная наша земля. Я попал в мундир американского солдата прямо из закоулков свирепого города Чикаго, раскинутого на сладостной земле Иллинойса. Верните меня хоть мысленно в родимый мой штат и город, а братьев моих в родные им места. Будьте снисходительны к нашей униженной просьбе, ибо мы с вами одна семья, одно человечество, но, если бы не война, могли бы так никогда и не встретиться. «Сей миг – дитя благих времен…» – Солдат, которого звали Толстяком, поклонился, а потом выпрямился снова. – Каков же ваш приговор? – спросил он.

– Как ты думаешь, он ненормальный? – прошептала Мэри.

– Нет, – ответила Бесс. – Ему просто тоскливо. Давай пойдем с ними в кино.

– Хорошо, но скажи ему об этом сама. Я не сумею.

– Мы согласны, – сказала Бесс солдату.

– Благодарю вас, милые дамы, – сказал солдат, которого звали Толстяком. – Спасибо. – Он предложил руку Бесс. – Значит, пошли?

– Сперва мне надо отнести брату ужин, – сказала Бесс. – Он работает в телеграфной конторе. Это отнимет у нас только минутку.

– На телеграфе? – спросил солдат по прозвищу Толстяк. – Тогда и я пошлю телеграмму. – Он спросил товарища: – А ты, Техас?

– Сколько стоит телеграмма в Нью-Джерси?

– Куда дешевле, чем ее будут ценить те, кто ее получит, – сказал Толстяк. Он обернулся к третьему солдату: – А ты, Лошадка?

– Угу, – сказал солдат по прозвищу Лошадка. – Пожалуй, и я пошлю телеграмму маме, Джо и Китти. Это – моя девушка, – пояснил он Бесс.

– Всякая девушка на свете – моя девушка, – сказал Толстяк, – но так как я не могу всем им послать телеграмму, я пошлю ее только одной-единственной. Эта одна телеграмма будет сгустком миллионов телеграмм.

В конторе, куда вошли две девушки и три солдата, за столом стоял старый телеграфист Вилли Гроген.

– Я – сестра Гомера, Бесс. Принесла ему ужин, – сказала Бесс и поставила коробку на конторку.

– Здравствуйте, мисс Маколей. Гомер скоро придет. Я ему передам еду.

– А вот эти молодые люди хотели бы послать телеграммы, – сказала Бесс.

– Прошу вас, молодые люди. Вот вам телеграфные бланки и карандаши.

– Сколько стоит телеграмма в Джерси-Сити? – спросил Техас.

– Пятьдесят центов за двадцать пять слов и сверх этого небольшой налог. Адрес и подпись не оплачиваются. Телеграмма будет доставлена завтра утром.

– Пятьдесят центов? – сказал Техас. – Не так уж страшно. – И он стал писать свою телеграмму.

– А во сколько обойдется телеграмма в Сан-Антонио? – спросил Лошадка.

– Наполовину дешевле, чем в Джерси-Сити. Сан-Антонио ближе к Итаке, чем Джерси-Сити.

Солдат, которого звали Толстяком, написал телеграмму и отдал ее старику. Подсчитывая слова, Гроген прочел то, что было написано.

ЭММЕ ДАНА, ЧИКАГСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ, ЧИКАГО, ИЛЛИНОЙС.

ДОРОГАЯ, ЛЮБЛЮ, СКУЧАЮ, ДУМАЮ О ТЕБЕ ПОСТОЯННО. ПИШИ, СПАСИБО ЗА СВИТЕР, ИЗУЧАЮ ПОЛИТЭКОНОМИЮ НА ПРАКТИКЕ, СКОРО ОТПРАВИМСЯ НА ФРОНТ, НЕ ЗАБУДЬ В ВОСКРЕСЕНЬЕ СХОДИТЬ В ЦЕРКОВЬ ЗА НАС ПОМОЛИТЬСЯ, Я НЕ ЖАЛУЮСЬ, ЛЮБЛЮ ТЕБЯ. НОРМАН.

Следующую телеграмму Грогену вручил Техас.

М-СС ЭДИТ АНТОНИ, 1702, Б, ВИЛМИНГТОН-СТРИТ. ДЖЕРСИ-СИТИ, НЬЮ-ДЖЕРСИ.

ДОРОГАЯ МАМОЧКА, КАК ТЫ ПОЖИВАЕШЬ? Я ЖИВУ ХОРОШО. ПОЛУЧИЛ ТВОЕ ПИСЬМО И ЯЩИК С ФИНИКАМИ, СПАСИБО. НЕ ВОЛНУЙСЯ, ПРОЩАЙ. ЛЮБЯЩИЙ ТЕБЯ БЕРНАРД.

И последним отдал свою телеграмму солдат по прозвищу Лошадка.

М-СС ГАРВЕЙ ГИЛФОРД, БУЛЬВАР СЭНДИФОРД, 211, САН-АНТОНИО, ТЕХАС.

ПРИВЕТ, МАМОЧКА. ШЛЮ ТЕБЕ ПОКЛОН ИЗ ИТАКИ В СОЛНЕЧНОЙ КАЛИФОРНИИ, ОДНАКО ТУТ ЛЬЕТ ДОЖДЬ, ХА-ХА. ПЕРЕДАЙ ПРИВЕТ ВСЕМ-ВСЕМ. СКАЖИ ДЖО, ПУСТЬ БЕРЕТ МОЕ РУЖЬЕ С ПАТРОНАМИ, НЕ ЗАБУДЬ НАПИСАТЬ. КВЕНТИН.

Солдаты с девушками ушли, а мистер Гроген сел к своему столу и стал передавать телеграммы.

Когда трое солдат и две девушки пробирались к своим местам в кинотеатре «Синема», на экране показывали премьер-министра Англии мистера Уинстона Черчилля, который выступал в канадском парламенте в 1942 году от Рождества Христова. Пока молодые люди усаживались, мистер Черчилль успел сделать по меньшей мере три заявления, которые вызвали восторг как в канадском парламенте, так и в зрительном зале кинотеатра «Синема» города Итаки. Солдат, которого звали Толстяком, нагнулся к Бесс Маколей.

– Вот, – шепнул он, – один из величайших людей нашего времени. И вдобавок – великий американец.

– А я думал, что Черчилль англичанин, – заметил Лошадка.

– Очень может быть, но он все равно американец. Отныне всех стоящих людей мы будем считать американцами. – Он придвинулся чуточку ближе к своей соседке с другой стороны – Мэри Арене. – Большое спасибо за то, что вы взяли нас в кино. Куда приятнее жить, когда рядом девушки. Они и пахнут лучше, чем солдаты.

– Мы все равно шли в кино, – сказала Мэри.

В кадрах кинохроники появился президент Соединенных Штатов Франклин Делано Рузвельт; он обращался по радио к населению страны из своего дома. Говорил он, как обычно: с патетикой и юмором. Пятеро молодых людей слушали его внимательно, и зрители единодушно зааплодировали, когда речь кончилась.

– А это – самый великий из великих, – сказал солдат по прозвищу Лошадка.

В этот миг на экране появился американский флаг, и кое-кто в зале захлопал.

– А вот, – сказал Техас, – самый великий флаг в мире.

– Странная вещь, – обратился к Бесс солдат, прозванный Толстяком, – но родину начинаешь по-настоящему любить, только когда ей тяжело, в другое время принимаешь ее как должное – вроде папы и мамы.

– Каждый раз, когда я вижу наш флаг, у меня подступает комок к горлу, – сказала Бесс. – Раньше он заставлял меня думать о Вашингтоне и Линкольне, а теперь – о брате Маркусе. Он тоже солдат.

– Значит, и у вас брат в армии? – сказал Толстяк.

– Да. Последнее письмо от Маркуса было откуда-то из Северной Каролины.

– Мне кажется, – сказал Толстяк, – что флаг заставляет каждого из нас думать о самом дорогом. Меня, например, о Чикаго – а это вмещает в себя и хорошее, и плохое. Семью, любимую девушку – это хорошее. А вот трущобы и политические махинации – это плохое, но, что поделаешь, тоже мое. Когда-нибудь мы уничтожим и трущобы, и махинации.

– В Итаке, по-моему, нет трущоб, – сказала Бесс, – но есть бедняки. Наверно, и у нас в городе есть свои заправилы, но какая уж у нас политика? Да наша семья и не очень интересуется такими вещами. Мы любим музыку. Держу пари, что Маркус где-нибудь сейчас наигрывает на аккордеоне.

Брат ее Маркус в это время сидел у стойки в кабаке «Пикирующий бомбардировщик» в маленьком городке Северной Каролины. С ним были его друг Тоби Джордж и еще три солдата. Маркус наигрывал песню под названием «Мечта», а Тоби пел. Двое солдат танцевали с девушками, похожими на Мэри и Бесс. Тоби допел песню, уселся рядом с Маркусом и попросил его еще немножко порассказать про Итаку и семью Маколей.

В тот миг, когда Маркус Маколей начал рассказывать своему другу об Итаке, Томас Спенглер и Диана Стид вошли в зал кинотеатра «Синема»; на экране рекламировали очередной фильм, а когда они уселись на свои места, по экрану вместо кадров поползли надписи. В титрах указывалось название картины и имена тех людей, которые ее сделали. Мелькало множество слов, отдавалась дань работе множества людей.

И, сопровождая эту хвалу, раздавалась торжественная и совсем неуместная для такой цели музыка, специально сочиненная на этот случай.

Спенглер и Диана сели совсем близко к экрану, в третьем ряду. На десять рядов ближе, чем Бесс, Мэри и трое солдат. Места их были в самой середине ряда, который, кроме них, занимали одни мальчишки. На экране появилась чисто вымытая, крытая линолеумом приемная госпиталя. Из громкоговорителя в углу послышался резкий голос желчной медсестры, который настойчиво звал.

– Доктор Кевенна! – кричала она. – В операционную! Доктор Кевенна! В операционную!

Стоило Томасу Спенглеру услышать эти слова, как он тотчас вскочил на ноги. Он немножко выпил, вечер прошел для него не без приятности и должен был сыграть важную роль в его жизни; сегодня ему пришлось немало претерпеть, но сейчас все это было уже позади; поэтому ему не было нужды вести себя не так, как вели себя их юные соседи по ряду.

– Го-го! – сказал он. – Не та картина, что надо! – Он взял Диану за руку. – Пойдем отсюда.

– Но, милый, картина ведь еще не кончилась! – прошептала девушка.

Спенглер потащил ее за собой.

– Для меня она уже кончилась, – сказал он. – Пойдем. – Они проходили мимо маленького мальчика, который смотрел на экран словно завороженный. – А тебя возьмут живым на небо! – сказал Спенглер мальчику и заторопил Диану: – Пойдем, пойдем скорее, ты ему заслоняешь экран.

– Но, милый, – сказала Диана, – картина только еще начинается!

Мальчик спросил у Спенглера:

– Что вы сказали, сэр?

– На небо! На небо! – сказал Спенглер. – Говорю, что тебя возьмут туда живым.

Мальчик не был уверен в том, что он понял Спенглера.

– А который час? – спросил он.

– Не знаю, – ответил Спенглер. – Но еще рано.

– Конечно, сэр, – согласился мальчик.

Спенглер и девушка пробирались между рядами зрителей.

– Мы пойдем в бар Корбета, – сказал Спенглер. – Немножко выпьем, послушаем пианолу, а потом ты сможешь отправиться домой. – Глядя на экран, он стал выходить из зала.

– Ты только посмотри на доктора Кевенну, – сказал он. – Сейчас он пустит в ход эти щипцы. И наверно, по ошибке выдернет здоровый зуб. Погляди на него!

В фойе кинотеатра девушка перестала огорчаться, что они ушли с самого начала картины.

– Ты меня любишь, да? – спросила она Спенглера. – Ну конечно да. Сам знаешь, что любишь.

– Люблю? – очень громко переспросил Спенглер. – А как же? Разве я не повел тебя в кино?

Они вышли на улицу и заспешили к Корбету, прижимаясь поближе к зданиям, чтобы укрыться от дождя.

Глава 18

Мистер гроген говорит о войне

В то время как Спенглер и Диана бежали под дождем в бар Корбета, промокший до нитки Гомер Маколей поставил свой велосипед у дверей телеграфной конторы и вошел в нее. Он проверил, как обстоят дела. Вызовов не было, но лежала одна недоставленная телеграмма.

Мистер Гроген кончил печатать телеграмму и встал.

– Сестра принесла тебе поесть, – сказал он.

– Бесс? Вот уж ни к чему. Я хотел купить нам два пирога. – Гомер развернул коробку. – Еды тут хватит. Надеюсь, вы со мной поужинаете?

– Спасибо, – ответил телеграфист. – Я не голоден.

– Если вы приучите себя понемножку есть, – сказал Гомер, – аппетит у вас станет лучше.

– Не хочется, – сказал старик. – Большое спасибо. Но ты промок насквозь. А знаешь, у нас ведь тут есть плащи.

– Знаю. Но я случайно попал под дождь. – Гомер принялся за бутерброд. – Дожую бутерброд, – сказал он, – и свезу телеграмму. – Поев немного, он взглянул на старого телеграфиста. – А это что за телеграмма?

Мистер Гроген не ответил, и Гомер понял, что телеграмма – опять похоронка. Он перестал жевать и с трудом проглотил сухой кусок.

– Мне бы не хотелось доставлять такие телеграммы, – сказал рассыльный.

– Еще бы, – протянул мистер Гроген. Он помолчал, глядя на недоеденный бутерброд, который держал рассыльный. – Доедай свой ужин, мальчик. Бесс заходила сюда с какой-то другой девушкой, очень хорошенькой.

– Это, наверно, Мэри, – сказал Гомер. – Наша соседка. Девушка Маркуса. Моего брата – того, что в армии. После войны они поженятся.

– С твоей сестрой и Мэри были три солдата; они посылали телеграммы.

– Да ну? А где эти телеграммы?

Мистер Гроген кивнул ему на крючок, куда накалывались отправленные телеграммы. Гомер снял их с крючка и прочел все три, одну за другой.

– А вот если человек там умирает, – сказал мальчик, – все равно кто: знаете вы его, не знаете или даже в глаза не видели, – есть от этого хоть какая-нибудь польза? Тут у нас всего-навсего Итака. Маленький городок в Америке. А такие телеграммы приходят ко всем: и к богатым, и к бедным, в самые разные дома. Как же быть с этими людьми? Нельзя ведь, чтобы эти парни умирали зазря, напрасно?

Старый телеграфист ответил не сразу и, словно зная, что не сможет всего сказать не подкрепившись, подошел к столу и вынул из ящика бутылку. Щедро отхлебнув из горлышка, он уселся и завел такую речь:

– Я давно живу на свете. Может, слишком давно. И скажу тебе, что ни в войну, ни в мирные дни ничто не происходит зря, а тем паче смерть. – Старик замолчал, чтобы отпить еще глоток. – Человечество – это единое целое; в нем, как и в тебе, все перемешано. И так же, как в тебе наряду с хорошим живет и дурное, в человечестве тоже есть и добро, и зло. Они живут бок о бок в миллионах людей всех рас и народов. Да и в нашем народе тоже. И так же, как совесть человека борется с противоречиями в его собственной натуре, борются эти противоречия и во всем человеческом обществе. Вот так возникают и войны. Человеческие недуги выходят наружу. Но ты не смущайся, ибо добро непобедимо, а зло – как только оно себя обнаружит – в конце концов бывает побеждено и обращается в бегство. К больному телу и больному духу возвращается здоровье. Они могут заболеть снова, но непременно выздоровеют, а с каждой новой болезнью и с каждым новым выздоровлением тело и дух закаляются, покуда наконец не достигнут своей мощи, не очистятся от всякой скверны и душа не станет тоньше, добрее, благороднее, неподатливее на подкуп и разложение. Каждый человек, прав он или не прав, хочет что-то свершить. – Старик немножко устал от своей длинной речи. – Даже вор и убийца и те хотят чего-то добиться, – вздохнул он. – Никто не умирает зазря. Умирают, стремясь попасть в рай, получить бессмертие, добиться правды и справедливости. Настанет день, когда все великое множество людей, все мы, самый последний из нас, достигнут наконец обители, утешатся, обретут бессмертие. И наш ни на что не похожий мир, полный зла, станет вместилищем благородных порывов и душевного отношения друг к другу.

Старик вздохнул еще глубже и, слегка помешкав, вынул из жилетного кармана клочок бумаги. Отдав его рассыльному, он попросил:

– Сходи, пожалуйста, еще разок в аптеку.

– Сию минуту, сэр, – сказал Гомер и торопливо вышел.

Уильям Гроген остался один в телеграфной конторе. Он стоял, озираясь, и во взгляде его сквозили и нежность, и гнев на судьбу. С трудом подняв руку, он схватился за сердце, словно давно и терпеливо ждал стремительного натиска, который уже не мог застигнуть его врасплох. Он отступил к стулу, опустил на него сведенное болью тело, пережидая, чтобы приступ хоть чуть-чуть ослабел.

Рассыльный вернулся из аптеки и отдал телеграфисту маленькую коробочку.

– Воды, – попросил старик.

Гомер налил в бумажный стаканчик воды и дал ее старику, который, вытащив из коробочки три пилюльки, сунул их в рот и запил водой.

– Спасибо, – сказал он. – Спасибо, мальчик.

– Не за что! – сказал Гомер.

Он поглядел на старика и, убедившись в том, что ему стало лучше, подошел к столу разноски и взял похоронку. Постояв с телеграммой в руке, он распечатал конверт и вынул оттуда текст, чтобы его прочесть. Потом положил телеграмму в новый конверт, заклеил его, повернулся и вышел из конторы прямо под дождь. Старый телеграфист поднялся и вышел вслед за мальчиком на улицу. Он стоял на тротуаре и смотрел, как тот, с силой нажимая на педали, борется с порывами ветра и дождя. В конторе застучал аппарат, но старик его не слышал. Зазвонил телефон, но старик не слышал и звонков. Телефон прозвонил семь раз, и тогда только он повернулся, чтобы снова войти в контору.

Глава 19

Маме, с любовью

Спустя четверть часа Гомер Маколей слез с велосипеда у подъезда большого старинного дома, где сегодня принимали гостей. В окно было видно, как танцуют четыре молодые пары, и, узнав, что в доме царит веселье, рассыльный почувствовал, как сердце его мучительно заныло. Он подошел к двери и постоял немножко, слушая музыку. Палец его потянулся к звонку, но рука беспомощно упала.

– Вернусь-ка я лучше в контору, – сказал он себе. – Брошу работу. Не могу я заниматься таким делом.

Он уселся на ступеньки. Прошло много времени, прежде чем он наконец встал, подошел к двери и нажал звонок. Дверь отворила молодая женщина, и, не отдавая себе отчета в том, что он делает, Гомер повернулся к ней спиной и побежал назад к своему велосипеду. Молодая женщина вышла на крыльцо и окликнула его:

– Послушай, мальчик, в чем дело?

Гомер слез с велосипеда и медленно вернулся к крыльцу.

– Простите, – сказал он. – Я принес телеграмму для миссис Клодин Боффер.

– Ну да, – весело сказала молодая женщина, – сегодня мамино рождение. – Она вошла в холл и крикнула: – Мамочка, тебе телеграмма!

К двери подошла ее мать.

– Наверно, от Алана, – сказала она. – Войдите, молодой человек. Съешьте кусок именинного пирога.

– Спасибо, мадам, не могу, – сказал Гомер. – Я спешу на работу.

Он протянул женщине телеграмму, и она взяла ее так, словно там не было ничего, кроме поздравления.

– Ерунда! – весело возразила она. – Я вас не отпущу, пока вы не съедите кусок пирога и не выпьете глоток пунша. – Она потащила Гомера за руку в комнату, к столу, ломившемуся от пирогов, сэндвичей и пунша. Звучала музыка, и гости танцевали по-прежнему. – Сегодня мой день рождения, – сказала женщина. – О господи! – засмеялась она. – Я уже совсем старая. Но все равно пожелай мне счастья, мальчик. – И она налила Гомеру стакан пунша.

– Желаю вам… – начал Гомер. Он поперхнулся, а потом начал снова: – Желаю вам… – Но он не мог продолжать. Рассыльный поставил стакан с пуншем на стол и кинулся к двери.

Мать огляделась по сторонам и вышла в холл, где ее никто не видел, а дочь проводила мать глазами и отошла к противоположной стене.

А Гомер в это время был уже на своем велосипеде и быстро несся под дождем назад к телеграфной конторе. В холле, прямо перед глазами матери, в раме висел портрет красивого рыжеволосого мальчика. В углу фотографии была надпись: «Маме от Алана, с любовью, в день его 12-летия». Мать распечатала телеграмму, прочла ее и беззвучно зарыдала. Патефон играл «Песню для моей брюнетки», а веселые гости танцевали. Дочь выглянула в холл и увидела мать. Она ринулась к патефону как безумная и остановила его.

– Мама! – крикнула девушка и со всех ног кинулась к женщине, стоявшей в холле.

Глава 20

Сегодня нам повезло, а не вам

Кончился последний сеанс, и кинотеатр «Синема» опустел. Выйдя на улицу, Бесс сказала солдату по прозвищу Толстяк:

– Ну вот, пора и домой.

– Спасибо вам, дамы, – сказал солдат по прозвищу Толстяк.

Настало время прощаться, однако все они стояли, сбившись в кучу посреди улицы, словно ждали, что вот-вот с ними случится что-то нежданное-негаданное. Солдат по прозвищу Толстяк перевел взгляд с Бесс на Мэри, а потом просто и очень целомудренно поцеловал сперва одну девушку, а потом и другую.

Солдат, которого звали Лошадкой, закричал:

– Эге, а мы что, не люди? А как же мы с Техасом? Чем мы хуже? Мы ведь тоже солдаты.

Поэтому он тоже поцеловал Бесс и Мэри. После него расцеловал их и Техас. Проходившая по улице женщина поглядела на них с глубоким отвращением. Девушки стыдливо отвернулись и побежали домой. Солдат по имени Лошадка подпрыгнул и толкнул солдата, которого звали Техасом; тот изловчился и толкнул Толстяка. Они двинулись по переулку, перекликаясь друг с другом.

– Хо-хо-хо! А ну, Техас! А ну, Толстяк! – кричал Лошадка.

– Золотые слова, парень! – завопил Техас Толстяку. – Золотые слова. Достопочтенный сенатор Толстяк из Чикагского университета.

Шагая по темной улочке, солдат, которого звали Толстяком, закатился от смеха; все трое толкали друг друга, хохотали и выкрикивали всякую чепуху.

– Будьте уверены! – кричал Толстяк. – Дайте мне только попасть в конгресс! Я им расскажу, что к чему.

– Га-га-га! – горланил Лошадка. – «Марш вперед, собачьи дети. Сегодня нам повезло, а не вам!»

И три солдата, потешаясь, стали прыгать друг через друга в стремительной веселой чехарде, уходя все дальше и дальше по темной и, казалось, такой безопасной улице – все ближе и ближе к войне.

Глава 21

И мир будет лучше, и люди будут лучше

Когда удрученный рассыльный вернулся из дома Бофферов в телеграфную контору, дождь перестал, вышла луна и по небу понеслись вереницы уже проливших свою влагу, обессиленных и бледных облаков. Рассыльный вошел прихрамывая, еле волоча ноги от усталости.

– Что у тебя с ногой, мальчик? – спросил старый телеграфист. – Ты сегодня весь день хромаешь.

– Ерунда, – сказал Гомер. – Есть еще телеграммы?

– Пусто, – сказал мистер Гроген, – скоро сможешь пойти спать. Ну а ты все-таки расскажи, что у тебя с ногой.

– Может, растянул связку, а может, и перелом, – сказал Гомер. Он попробовал выпрямить ногу. – Участвовал в беге с препятствиями. Тренер итакской средней школы, оказывается, меня недолюбливает. Я бежал первый, а он вышел на дорожку и попытался меня задержать. Тут уж, видно, я сам был виноват… Я его заметил и, если бы хотел, мог вовремя остановиться, но я не захотел. Он не имел права меня задерживать…

Я прыгнул через барьер, и мы оба упали. Другие ребята тоже остановились. И еще один мальчик, его зовут Хьюберт Экли Третий. Этот Экли мне никогда не нравился. Он из богатой семьи, такой благовоспитанный! И кроме того, девочке, которая мне нравится, нравится он. Ее зовут Элен Элиот. Чем больше он ей нравится, тем сильнее у меня внутри все кипит и тем больше она мне нравится. А она меня, по-моему, просто не замечает. Да нет, вообще она, конечно, не может меня не замечать, но, по-моему, она считает, что я задаюсь. Видно, я совсем ей не нравлюсь. Может, она меня даже терпеть не может, эта девочка, которую я люблю больше всех на свете, если не считать, конечно, моих родных. Видите ли, мистер Гроген, этот тренер – его зовут Байфильд, – он вроде ничего, если бы его можно было понять, но кто же его поймет? Он только и знает, что делать гадости. Мисс Хикс говорит даже, что он любит приврать. Мисс Хикс – это наша учительница древней истории. Она преподает в итакской средней школе уже тридцать пять лет. У нее учились мой брат Маркус и моя сестра Бесс. Конечно, когда мы упали, я сразу вскочил и побежал дальше. Другие ребята побежали тоже. Игра была честная, без дураков. Я почувствовал, что с ногой у меня что-то не того, но не стал обращать внимания – мне очень хотелось победить. И не просто так, ради победы, мне даже не очень хотелось побить Экли – надо вам сказать, он меня удивил! Он не дал бежать другим потому, что мистер Байфильд помешал бежать мне. Экли, оказывается, славный парень, у него только уж слишком хорошие манеры. Если говорить начистоту, мне сперва хотелось участвовать в беге с препятствиями потому, что мистер Спенглер тоже участвовал в таком беге, когда учился у нас в средней школе, но потом, после того, что случилось, мне захотелось прийти первым из-за мисс Хикс.

Понимаете, мы с Экли на уроке немножко повздорили, и ей, понятно, пришлось оставить нас в классе после школы. Потом пришел этот самый тренер и обманул мисс Хикс. Он увел с собой Экли, чтобы тот смог участвовать в беге, а меня не взял. Мисс Хикс сказала, что он соврал, совсем как врал когда-то, на уроках древней истории. Она была очень расстроена. Мне кажется, что она просто не переваривает, когда люди ни с того ни с сего начинают врать. Она рассказала мне о моем брате Маркусе, а потом говорит: «Ступай на стадион и прими участие в состязании». Мистер Спенглер был чемпионом всей нашей Долины. Я бы тоже хотел когда-нибудь стать чемпионом. Не думаю, правда, чтобы мне это удалось в нынешнем году. – Рассыльный стал сгибать и вытягивать ногу. – Пожалуй, натру ее ночью мазью. Заметно, что я хромаю?

– Как тебе сказать, – ответил мистер Гроген. – Не больно заметно, но все-таки заметно. А тебе не трудно ездить на велосипеде?

– Да нет, – сказал Гомер. – Болит чуть-чуть, особенно когда поднимаю левую ногу, поэтому я выжимаю педаль одной правой, а левая педаль у меня идет холостым ходом. Иногда я снимаю левую ногу совсем и даю ей немножко повисеть. Тогда она отдыхает. Да, видно, что-то случилось со связкой, натру ее мазью.

Они помолчали. Потом старый телеграфист сказал:

– А ты здорово изменился за те три дня, которые здесь работаешь.

– Вы заметили, мистер Гроген? Да, и мне кажется, я здорово изменился. Вроде как вырос. Мне, правда, давно пора было повзрослеть. Разве я что-нибудь знал, пока не начал работать? Конечно, я знал уйму всяких вещей, но не знал и половины того, что надо знать, и, боюсь, так никогда и не узнаю. А может, и никто никогда не узнает. Но если кому-нибудь и полагалось бы знать, то уж это мне. Все говорят, что я самый способный парень в средней школе Итаки, даже те, кто меня не любит. Но совсем я не такой уж способный. Во многом – в самом главном – я, по-моему, такой же отсталый, как все остальные. Но я хочу все знать, и я всегда буду хотеть. Буду стараться, но как этого достичь? Может человек до всего дойти так, чтобы ему все стало ясно и понятно?

– Как тебе сказать, – ответил старый телеграфист. – Я и сам не знаю, как можно до всего дойти, но я рад, что ты решил этого добиваться.

– А как же! – сказал рассыльный. – Понимаете, мистер Гроген, не знаю, как там с другими, и не уверен, стоит ли вам это говорить, но я ведь не совсем то, чем я кажусь. Я еще что-то куда более стоящее. Иногда я и сам не понимаю, как это получается. – Рассыльный все говорил и говорил, потому что устал и у него не ладилось с ногой, потому что ему пришлось передать известие о смерти в дом, где все были счастливы, и потому, что старый телеграфист, на его взгляд, был человек хороший. – Я иногда думаю, – сказал он, – что в мире все должно быть совсем по-другому. И на земле должно быть лучше, и люди должны быть лучше, и все на свете должно происходить совсем не так, как происходит. Лучше! – Он чуть-чуть помолчал, а потом заговорил снова: – Я бы постеснялся сказать это кому-нибудь, кроме вас, мистер Гроген, но когда-нибудь я стану работать и чего-нибудь добьюсь. Не знаю еще, чего именно, но это будет что-то настоящее. Я ведь ровно ничего не понимал, жил точно во сне. У нас в семье мы все счастливые. Такие уж родились, но я-то ведь просто ничего не понимал! Теперь кое-что начинает до меня доходить понемножку. Каждый день понемножку – одно, другое…

Рассыльный опять помолчал и попробовал, не зажила ли его нога, пока он разговаривал. Но она почему-то не зажила.

– Мне не нравится, как у нас на земле все устроено, мистер Гроген. Не знаю почему, но мне хочется, чтобы у нас было лучше. Ведь я верю в то, что у нас должно быть лучше. А пока я понял только одно: ничего я не знаю, но буду стараться узнать, буду стараться всю жизнь. Буду наблюдать. Буду все время думать о том, что вижу. Человека от этого часто берет тоска, но ничего не поделаешь! У нас в семье, правда, мы все от природы счастливые, но зато и выносливые. Лично я пойду на то, что мне будет тоскливо. Мне жалко, когда тоскливо невыносливым людям, когда им причиняют боль, а на свете, по-моему, полно именно таких людей. Раньше я этого не знал. Мне теперь даже все равно, что Элен Элиот меня не любит. Я хотел бы, конечно, ей нравиться, ну а если нет – бог с ней! Я ее люблю. Во как люблю, но если ей хочется любить Хьюберта Экли Третьего, а не меня, – бог с ней! Он славный парень, и ничего нет странного, если такая воспитанная девочка, как Элен Элиот, предпочитает человека с такими хорошими манерами, как Хьюберт Экли Третий. А у меня, по-моему, совсем нет никаких манер. Я поступаю так, как считаю правильным и как я должен поступить. В школе, верно, я иногда дурачусь, но совсем не для того, чтобы причинять учителям неприятности. Просто так получается. Люди бывают такие грустные или растерянные, все в мире происходит так медленно или неправильно, что мне иногда просто необходимо сказать что-нибудь смешное. По-моему, от жизни надо получать удовольствие. Я, наверно, не мог бы нарочно быть вежливым или воспитанным, даже если бы захотел. Не мог бы, если бы в душе ничего не чувствовал.

Рассыльный снова выпрямил ногу и заговорил о ней, словно она была не его, а чья-то чужая.

– Ей-богу, с ней неладно, – сказал он и поглядел на часы. – Видите, мистер Гроген, уже пять минут первого. Я, пожалуй, пойду домой. Хоть мне почему-то сегодня спать не хочется. Завтра суббота. Раньше суббота была у меня самым любимым днем. А теперь уже нет. Я, наверно, приду в контору. Вдруг для чего-нибудь понадоблюсь. – Он взял со стола коробку с ужином. – Может, теперь, мистер Гроген, вы съедите хоть один бутербродик?

– Как тебе сказать, – ответил старый телеграфист. – Ежели на то пошло, пожалуй, съем. Я что-то проголодался. – Мистер Гроген взял из коробки бутерброд и откусил кусочек. – Пожалуйста, поблагодари от меня мать.

– Да не за что, – сказал рассыльный.

– Нет, есть за что. Поблагодари ее от меня.

– Хорошо, – сказал Гомер и отправился домой.

Глава 22

Да будет свет!

Оставшись один в телеграфной конторе, Уильям Гроген, когда-то молодой и самый проворный телеграфист на свете, стал не спеша приводить в порядок свой стол. Он тихонечко бормотал себе под нос мотив, который запомнился ему с раннего детства. В это время в конторе появился Томас Спенглер. Он только что вышел из бара Корбета; голову его кружили пары алкоголя и ощущение радостного торжества. Подойдя к своему столу, он поглядел на старого телеграфиста, но ничего ему не сказал. Они понимали друг друга без слов. Зачастую они молча работали рядом целыми часами. Спенглер взял лежавшее на пачке телеграмм заветное яйцо и стал любоваться удивительной правильностью его формы. Потом он положил яйцо обратно и вспомнил о девушке; губы его, невольно подражая ей, произнесли слова, которые она так часто повторяла.

– Вы ведь меня любите, правда? – сказал он. – Ну да, любите!

Старый телеграфист посмотрел на управляющего конторой.

– Это вы мне, Том? – спросил он.

– Вилли, – сказал Спенглер, – что бы вы подумали о молодой женщине, которая говорит вам так: «Вы ведь меня любите, правда? Ну да, любите! Сами знаете, что любите!»

– Как вам сказать, – ответил мистер Гроген. – Понятия не имею, что бы я о ней подумал.

– Вам бы понравилась такая молодая женщина? – спросил Спенглер, а потом снова передразнил девушку: – «Вы ведь меня любите, правда?» Она это повторяет без конца. – Спенглер потер щеку, словно для того, чтобы избавиться от прилива счастья, и продолжал: – Как идут сегодня дела?

– Да все нормально, – сказал мистер Гроген. – Если не считать дождя.

– А новый рассыльный? Хорош?

– Лучше не бывает, – сказал телеграфист. – А что вы о нем думаете?

– Мальчик мне понравился сразу, когда он пришел просить работу, – сказал Спенглер. – «Вы ведь меня любите, правда?» – Он не мог выкинуть из головы, как восхитительно произносит Диана Стид эти незамысловатые слова. – Я рад, что рассыльный вам пришелся по душе, – продолжал он. – Не трудитесь запирать контору, Вилли. Я сам запру. Мне еще надо кое-что сделать. У нашего рассыльного благородное имя, правда? Гомер Маколей. Как, по-вашему, почему отец назвал его Гомером, а не просто Томасом, Уильямом или Генри? – Не дожидаясь ответа, Спенглер добавил: – «Ну да, любите».

Мистер Гроген сказал:

– Брата Гомера зовут Улисс, а вот сестру просто Бесс.

– Гомер, Улисс и Бесс, – повторил Спенглер.

– У них есть еще один брат, – сказал мистер Гроген. – Маркус. Он сейчас в армии.

– Маркус, Гомер, Улисс и Бесс, – повторил Спенглер. – А почему вы не идете домой, Вилли?

– Домой? – переспросил мистер Гроген. Он улыбнулся. – Если вы не возражаете, Том, я посижу с вами. Мне некуда идти и нечего делать после работы, разве что спать, а сон меня больше не радует.

– Послушайте, Вилли, – сказал Спенглер тоном, каким разговаривают с маленьким ребенком, – вы только не огорчайтесь! Я ведь знаю, что вас гложет, не надо! И совсем вы не старый, и никто не может заставить вас уйти на пенсию. Вы же знаете, что я буду без вас как без рук. Проживете лет сто и будете работать до самой смерти.

– Спасибо, – сказал старый телеграфист. Он помолчал, а потом негромко добавил: – Сегодня у меня опять случился маленький припадок. Нет, ничего серьезного. Я задолго почувствовал, что он приближается. Мальчик был здесь. Я послал его за лекарством. Мне, правда, его не советовали принимать. Мне советовали вызывать врача и ложиться в постель.

– Доктора тоже не все понимают, Вилли, – сказал Спенглер. – Они разбираются в том, что касается плоти, а не духа. Мы же с вами живы духом единым. – И тут он вдруг произнес: – «Вы ведь меня любите, правда?» Доктора ни в чем не разбираются, только в плоти, – сказал он, – но, может, вам все-таки нужен покой?

– Успею, – сказал мистер Гроген. – Мне предстоит вечный покой, Том.

– Вилли, – сказал Спенглер, – сейчас же сходите на угол к Корбету и выпейте. Послушайте пианолу. А потом мы с вами вспомним старые времена – Волынского, Томлисона, старика Девенпорта. Да и линейного мастера Гарри Буля, безумного Фреда Макинтайра и несравненного Джерри Битти. Послушайте меня, Вилли, выпейте стаканчик-другой. Когда вернетесь – поворошим в памяти былое.

– Мне не советуют пить, Том, – сказал мистер Гроген. – Вы же знаете, что мне не советуют пить.

– Еще бы не знать! – сказал Спенглер. – Но вы любите пить, а делать то, что любишь, порою куда полезнее того, что тебе советуют. Валяйте пейте на здоровье.

– Ладно, Том, – сказал мистер Гроген и вышел из конторы.

Вот уже три или четыре минуты по тротуару возле конторы прогуливался молодой человек и заглядывал в окна. Наконец он вошел и остановился у конторки. Спенглер, заметив молодого человека, подошел к нему.

– Как поживаете? – спросил Спенглер, вспомнив юношу. – А я-то думал, что вы давно в пути, по дороге домой, в Пенсильванию. Ведь мать вам прислала деньги. И незачем было вам приходить отдавать мне долг.

– Я пришел не затем, чтобы вернуть вам долг, – сказал юноша. – Я пришел получить еще и не собираюсь ничего просить. – Он закашлялся. – Я пришел взять.

– Вы больны? Что с вами? – спросил Спенглер.

– А вот что со мной, – сказал молодой человек. Из правого кармана пальто он дрожащими пальцами вынул пистолет. Томас Спенглер, который все еще был счастлив и немножко пьян, никак не мог понять, чего от него хотят.

– Ну, живо, – сказал юноша. – Отдайте деньги – всё, что у вас есть. Повсюду убивают друг друга, не беда, если и я убью вас. И уж совсем не беда, если убьют меня. Я, правда, разнервничался, и мне ни к чему неприятности, но если вы не отдадите мне все ваши деньги, и не отдадите их сию же минуту, я выстрелю. Давайте деньги, быстро!

Спенглер открыл ящик кассы и вынул деньги из всех его отделений. Он положил деньги – бумажки, завернутое столбиками серебро и отдельные монеты – на прилавок перед юношей.

– Я все равно дам вам денег, – сказал он, – и не потому, что боюсь вашего пистолета. Я дам вам их потому, что они вам нужны. Нате – вот все наши деньги. Возьмите их, садитесь на поезд и поезжайте домой. Возвращайтесь к себе. Я не заявлю о краже. Верну деньги сам. Тут около семидесяти пяти долларов.

Он ждал, что юноша возьмет деньги, но тот к ним не прикоснулся.

– Я говорю серьезно, – сказал Спенглер. – Берите деньги и уезжайте, вам это необходимо. Вы не преступник, да и болезнь у вас не смертельная. Мать вас ждет. Эти деньги я дарю ей. Вы не будете вором, если их возьмете. Берите деньги, спрячьте ваш пистолет и поезжайте домой. Выбросьте пистолет. Вам самому станет легче.

Молодой человек спрятал пистолет в карман. Рукой, которая держала оружие, он прикрыл свой дрожащий рот.

– Мне осталось только застрелиться, – сказал он.

– Не болтайте глупостей, – сказал управляющий телеграфной конторой. Он собрал деньги и протянул их юноше. – Вот, – сказал он. – Это все, что есть. Возьмите и поезжайте домой. Если хотите, оставьте пистолет здесь, у меня. Вот ваши деньги. Да, ваши, они ваши, если вам пришлось вынуть пистолет, чтобы их получить. Я знаю, что с вами происходит, сам через это прошел. Все мы через это прошли. Кладбища и тюрьмы полны честных американских парнишек, которым туго пришлось. Они не преступники. Нате, – сказал он ласково, – возьмите деньги. Поезжайте домой.

Молодой человек вынул из кармана пистолет и сунул его через прилавок Спенглеру, который опустил его в кассовый ящик.

– Не знаю, что вы за человек, – сказал он, – но со мной никто еще так не разговаривал. Не нужен мне пистолет, не возьму я и денег, но я поеду домой. Я сюда ехал зайцем и так же поеду обратно. – Он слегка закашлялся. – Не понимаю, откуда мама взяла эти тридцать долларов! Я-то знаю, что у нее нет денег. Часть я пропил, немножко проиграл, а…

– Войдите сюда и сядьте, – сказал Спенглер. Поколебавшись, молодой человек взял стул Спенглера, тот уселся на стол. – Что с вами? – спросил он юношу.

– Да я и сам точно не знаю. Думаю, что болен – может быть, туберкулез. Я в этом не уверен. Странно, если у меня его нет. Я вел такую жизнь, что он может у меня быть. Не люблю жаловаться. Мне здорово не везло, но я сам виноват. Ну, пойду. Большое спасибо, надеюсь, что когда-нибудь сумею вас отблагодарить.

Молодой человек направился к двери.

– Обождите минутку, – сказал Спенглер. – Садитесь. Куда вам спешить? У вас теперь сколько угодно времени. Вы ведь больше не намерены поступать опрометчиво. Не торопитесь жить. Что вас интересует?

– Не знаю. Не знаю, куда идти; что делать, когда я туда приду; не знаю, во что верить, – ничего не знаю. Отец мой был проповедником, но он умер, когда мне не было и трех лет. Просто не знаю, что делать. – Он поглядел на Спенглера. – А что должен делать человек?

– Да ничего особенного, – сказал Спенглер. – Все, что угодно. Неважно, что именно человек делает. Любую достойную, честную работу.

– Всю жизнь я был непоседой, меня ничего не удовлетворяло. Прямо какая-то напасть! Все мне казалось бессмысленным. Людей я не люблю. Не люблю с ними водиться. Не доверяю. Мне не нравится, как они живут, о чем говорят, во что верят, как они расталкивают друг друга локтями.

– Все мы рано или поздно испытывали такое чувство, – сказал Спенглер.

– И не потому, что не знаю себе цену, – сказал юноша. – Знаю. Для меня нет оправданий. Я сам за все отвечаю. Теперь-то я просто устал, измучился и болен. Ничего меня не интересует. Весь мир взбесился. Я не могу жить так, как мне бы хотелось, и не желаю жить иначе. Мне ведь не нужны деньги. Я знаю, что мог бы получить работу, особенно сейчас. Но мне не нравятся люди, которые дают нам работу. Дрянь! Не желаю перед ними пресмыкаться и не позволю, чтобы меня пинали! Я сменил несколько работ в Йорке, штат Пенсильвания. Дело всегда кончалось скандалом, и меня вышибали. Три-четыре дня, неделя, десять дней, и все. Только раз я проработал целый месяц. Пытался пойти добровольцем в армию, казалось, что это дело стоящее: куда-нибудь да поедешь, а Бог даст, еще и убьют! Если тобой помыкают в армии, там тебе, по крайней мере, говорят, что это ради чего-то благородного. Я лично не уверен в том, что война – это дело благородное, но так хотя бы говорят… Меня не взяли. Не прошел по медицинскому осмотру. И дело было не только в легких, что-то еще у меня не в порядке. А я и не стал выяснять, что именно.

Молодой человек снова закашлялся, но на этот раз кашель не утихал целую минуту. Спенглер вынул из ящика небольшую фляжку.

– А ну-ка, выпейте, – сказал он.

– Спасибо. Зря я так много пью, но сейчас мне необходимо выпить. – Он отпил из горлышка и вернул Спенглеру. – Спасибо, – повторил он.

Спенглер решил, что юноше лучше выговориться до конца.

– Что вы любите читать? – спросил он.

– Да все, что попало. Вернее говоря, любил, когда жил дома. У отца было много книг – и не только церковных, у него были хорошие книги настоящих писателей. Больше всего я любил Уильяма Блейка. Читали? Да и Шекспира, Мильтона, Попа, Донна, Диккенса, Теккерея. Я перечитал все, что было у отца, одни книжки по два раза, другие – по три. Раньше я любил читать, а теперь это прошло. Мне даже не хочется заглядывать в газеты. Знаю все новости наперед. Повсюду продажность, смертоубийство – повсеместно, каждодневно, – и никого на свете это больше не ужасает. – Он опустил голову на руки и продолжал говорить тихо, не глядя на собеседника: – Как мне благодарить вас за то, что вы сделали, и сами вы вот такой человек, как вы есть! Должен сказать, что стоило вам испугаться или дурно со мной обойтись – и я бы в самом деле вас убил… Все люди либо трусливы, либо злы. Теперь я понимаю, что пришел сюда с пистолетом не из-за денег. Может, вам и не понять, но я пришел сюда, чтобы раз и навсегда проверить: неужели тот единственный человек на моем пути, который сделал добро своему ближнему без всякой задней мысли, бескорыстно, неужели он и в самом деле хороший человек? Не случайность ли это? Я не мог поверить, что человек может быть хорошим, – тогда все мои представления о мире, о людях оказались бы ложью, пропала бы моя уверенность в том, что род людской безнадежно испорчен, что в мире нет ни единого существа, достойного уважения, достойного зваться человеком. Ведь я долго презирал не только великих мира сего, но и униженных, а вот за тысячи миль от дома, в чужом городе, вдруг нашел хорошего человека. Меня это мучило. Мучило очень долго. Я не верил. Мне надо было убедиться воочию. Мне хотелось знать, что это правда. Мне надо было в это поверить, потому что много лет я себе твердил: «Дай мне встретить хоть одного не испорченного обществом человека, тогда и я смогу стать чистым, тогда и я смогу верить и жить». Первый раз, когда я вас встретил, я в вас не поверил, но теперь я знаю. Мне от вас больше ничего не надо. Вы мне дали все, в чем я нуждался. Разве можно дать больше? Вы меня поймете, правда? Я сейчас встану и с вами прощусь. Не тревожьтесь за меня. Я поеду домой. И не умру от болезни. Я буду жить. Теперь-то уж я знаю, как надо жить. – Молодой человек посидел еще немного с опущенной головой, потом неторопливо поднялся. – Большое вам спасибо, – сказал он Спенглеру и ушел.

Спенглер проводил его взглядом, потом подошел к кассе и положил деньги на место. Взяв пистолет, он разрядил его и спрятал в ящик, а патроны опустил в карман пиджака. Подойдя к стальной полочке, на которую складывали пачки телеграмм за день, он отыскал в одной из пачек телеграмму, которую юноша посылал своей матери. Управляющий телеграфной конторой взял чистый бланк и написал:

М-СС МАРГАРЕТ СТРИКМЕН, 1874, БИДЛ-СТРИТ, ЙОРК, ПЕНСИЛЬВАНИЯ.

ДОРОГАЯ МАМА, СПАСИБО ЗА ДЕНЬГИ. СКОРО БУДУ ДОМА, ВСЕ ПРЕКРАСНО.

Перечитав телеграмму, он решил заменить слово «прекрасно» словом «хорошо». Потом чуточку покопался в памяти и приписал: «Любящий тебя Джон». Подойдя к столу мистера Грогена, он дал сигнал. Через несколько секунд сигнал был принят, и Спенглер поспешно отстукал телеграмму, немножко поболтал с телеграфистом на другом конце провода, с улыбкой выслушивая его точки и тире и так же ему отвечая. Кончив разговаривать, он вернулся к своему столу.

Вошел Уильям Гроген и сел на стул, который перед тем занимал юноша.

– Как вы себя чувствуете? – спросил его Спенглер.

– Гораздо лучше, – сказал мистер Гроген. – Я выпил две рюмки и послушал, как поют солдаты. Ну и любят же они пианолу и старинные песни, которых им никогда не приходилось слышать!

– «Вы ведь меня любите, правда?» – сказал Спенглер. – «Ну да, любите. Сами знаете, что любите». Вот что она говорит, Вилли. И вот как она это говорит. Кажется, я на ней все-таки женюсь. – Спенглер на секунду перестал мечтать о Диане Стид и пристально вгляделся в лицо старого товарища. – Старинные песни – это прелесть! – сказал он.

– Том, – сказал мистер Гроген, – помните, как старый Девенпорт пел баллады?

– Еще бы! Сколько будет стоять эта контора, они будут звучать у меня в ушах. Слышу как наяву. Но не только баллады, а и псалмы тоже. Помните, как старый Девенпорт пел по воскресеньям псалмы?

– Помню, – сказал мистер Гроген. – Помню все до единого. Любил делать вид, будто он страшный безбожник, но по воскресеньям целый день распевал псалмы. Жевал табак, отстукивал телеграммы, пел и сплевывал струю табачной жвачки в плевательницу. Рано утром день начинался с «Привет тебе, сладостное утро, день священного отдохновения». Какой замечательный был человек! А позже он горланил «Сей светлый день! Да будет нынче свет».

– Помню, – сказал Спенглер. – Как же не помнить! «Да будет нынче свет». А потом сплевывал табачный сок в плевательницу.

– После этого он запевал «О Боже, властитель ночи и зари. Благодарение Тебе за то, что подарил нам свет». Страшенный был безбожник, но превыше всего ставил свет и всяческую жизнь. А в конце дня медленно поднимется, бывало, со стула, расправит усталое тело и тихонько затянет: «Уж день прошел, и ночь близка». Знал все старинные песни наперечет и любил их до беспамятства. «Спаситель! – кричал он, представляясь богохульником. – Спаситель, дохни вечерней благостью, покуда ночной покой не смирил наш дух; признаемся Тебе в нужде и в прегрешеньях наших, исцели же нас и отпусти Ты нам грехи». – Телеграфист замолчал, вспоминая старого друга, которого давным-давно уже не было в живых. – А ведь, наверно, это так и есть, Том, так и есть.

Управляющий телеграфной конторой улыбнулся и похлопал своего товарища по плечу, а затем встал, чтобы погасить свет и запереть контору на ночь.

Глава 23

Смерть, не ходи в итаку!

Наконец-то Гомер Маколей улегся в постель, но он метался и ворочался с боку на бок. Ему снилось, что он снова бежит, преодолевая препятствия, но всякий раз, когда подбегает к барьеру, там стоит Байфильд и хочет его остановить. Он все же пытается прыгнуть, и оба они падают. Снова барьер, и снова Байфильд… В конце концов боль в ноге становится невыносимой; он опять пускается бежать и падает. Потом встает, дает Байфильду в зубы и кричит: «Байфильд, вы меня не остановите! Вы меня не в силах остановить! Вы меня не в силах остановить – ни малыми, ни большими, ни какими ни на есть препятствиями!»

Он снова бежит, сначала прихрамывая, потом уже легко, но следующий барьер вырастает до нечеловеческой высоты – чуть не до восьми футов. Однако Гомер Маколей – быть может, самый великий человек в Итаке, штат Калифорния, – перелетает через этот барьер как птица.

Потом ему снится, что он в форме телеграфиста быстро едет на велосипеде по узкой улочке. Вдруг прямо перед ним возникает Байфильд. Но Гомер несется на него все быстрее и быстрее. «Байфильд! – кричит он. – Я же сказал вам, что вы меня не остановите!» Он приподнимается, опершись на рукоятки руля, велосипед взлетает в воздух и парит. Он перелетает через голову Байфильда и легко опускается на землю у него за спиной. Но стоит Гомеру очутиться на мостовой, как перед ним снова вырастает Байфильд! И снова велосипед отрывается от земли и летит через голову Байфильда. Но на этот раз он повисает в воздухе в двадцати футах от головы врага. Тот растерянно стоит посреди улицы и негодует: «Вы не имеете права! – кричит он рассыльному. – Вы нарушаете закон притяжения!» «Какое мне дело до закона притяжения, – кричит Гомер вниз, – и до закона средних чисел, и до закона спроса и предложения, и до любого другого закона? Вы меня не остановите! Вы меня не в силах остановить! Понятно? Червь, ржавей и разлагайся, мне не до тебя!» Рассыльный летит в пространство, а страшилище одиноко стоит посреди улицы, посрамленное и униженное.

Гомер высоко парит на велосипеде среди темных туч. Он летит по небу и вдруг видит другого велосипедиста, тоже в форме рассыльного, который, вынырнув из черного облака, движется еще быстрее, чем он. Ему кажется, что, как ни странно, этот рассыльный он сам, но в то же время и кто-то другой, кого Гомер боится. И Гомер гонится за другим рассыльным, чтобы узнать, кто же он на самом деле такой.

Велосипедисты мчатся и мчатся, и наконец Гомер начинает нагонять своего противника. Вдруг тот оборачивается, и Гомер с удивлением видит, как другой рассыльный похож на него. Но не внешность рассыльного, а какая-то безотчетная уверенность подсказывает Гомеру, что его противник – это Вестник Смерти. Велосипедисты быстро приближаются к Итаке. Гомер гонится за Вестником Смерти, несясь еще быстрее, чем прежде. Далеко внизу под ними мерцают одинокие огни города, виднеются его пустынные улицы и молчаливые дома. Гомер решается увести в сторону своего спутника, не пустить его в Итаку. Самое важное на свете – не позволить Вестнику Смерти попасть в Итаку.

Велосипедисты состязаются в быстроте упорно и добросовестно, не допуская нечестных приемов. Оба начинают уставать, но под конец Гомер догоняет своего соперника и заставляет его свернуть с пути в Итаку. Внезапно ускорив полет, другой рассыльный вырывается вперед и поворачивает назад, к маленькому городу. Обескураженный неудачей, но по-прежнему мчась на всех парах, Гомер видит, как другой рассыльный приближается к Итаке, оставив Гомера далеко позади. У Гомера больше нет сил, он не может догнать Вестника Смерти. Мальчик горько рыдает, едва не теряя сознание. Велосипед его начинает стремительно падать, и он кричит своему сопернику: «Вернись! Не езди в Итаку. Оставь их! Вернись!»

Мальчик отчаянно и надрывно плачет.

В доме на авеню Санта-Клара маленький Улисс стоит возле своего спящего брата Гомера и слушает, как тот плачет во сне. Он ощупью пробирается по темным комнатам к постели матери и будит ее. Мать поднимает голову с подушки. Тогда он берет ее за руку и, не говоря ни слова, ведет к постели Гомера. Миссис Маколей, прислушиваясь к стонам старшего сына, укладывает Улисса в кроватку, хорошенько подоткнув вокруг его тельца одеяло, и садится возле плачущего мальчика. Она приговаривает очень нежно:

– Тише, тише, мой сын, успокойся. Ты очень устал. Отдохни. Спи. Спи спокойно. – Рыдания мальчика стихают, страдальческое выражение сходит с его лица. – Спи, – шепчет ему мать. – Спи спокойно.

Мальчик спит. Бросив взгляд на младшего сына, мать убеждается в том, что тот тоже спит. А в углу, ей мерещится, стоит Мэтью Маколей и наблюдает за ними с улыбкой. Тихо поднявшись, она берет будильник и возвращается к себе в комнату.

Сон уносит рассыльного из царства страха в обитель блаженного тепла и света. В этом новом сне Гомер Маколей видит, как он лежит на спине под смоковницей на берегу ручья. «Я, – говорит он себе, – где-то возле Ривердейля; там я видел у ручейка смоковницу, в листьях которой весело переливались солнечные блики. И все смеялось вокруг. Помню это место. Прошлым летом мы с Маркусом пришли туда купаться, а потом сидели на берегу ручья и разговаривали о том, что мы будем делать, когда вырастем». И теперь, зная, как хорошо там, куда он попал, согретый воспоминаниями об этом уголке, он удобно растянулся на траве под деревом и совершенно забыл о том, что он спит.

На нем тот же старенький костюм, что и тогда летом, когда они были здесь с Маркусом. Прямо перед ним в рыхлую землю воткнута удочка, но она не имеет отношения к тому летнему дню – она возникла здесь в давным-давно прошедшие времена. Но вот сквозь буйные заросли трав и кустов Гомер Маколей видит несравненную Элен Элиот, босую, как и он сам, в простеньком ситцевом платье. Она идет по тропинке прямо к нему. «Это Элен Элиот, – говорит себе Гомер, – это девочка, которую я люблю». Он приподнимается с земли, с улыбкой смотрит на нее, а потом встает и идет ей навстречу. Не произнося ни слова и с какой-то особой торжественностью Гомер берет ее за руку, и вдвоем они подходят к дереву. Скинув штаны и рубаху, он быстро ныряет в ручей. Девочка заходит за куст и снимает там платье. Гомер видит, как она подходит к берегу ручья и, постояв там мгновение, погружается в воду. Все так же безмолвно они кружатся в ручье, а потом вместе из него выходят, чтобы лечь на согретый солнцем песок и заснуть.

Глава 24

Абрикосовое дерево

Улисс Маколей встал чуть свет и по утреннему солнышку поскакал на одной ножке в тот двор, где у соседа была своя собственная корова. Прибыв туда, Улисс ее увидел. Мальчик долго не сводил с нее глаз. Наконец владелец коровы вышел из домика, где он жил. Он нес ведро и скамеечку. Подойдя прямо к корове, он стал ее доить. Улисс подкрадывался все ближе и ближе, пока наконец не очутился прямо за спиной у человека, который доил корову. И все же ему никак не удавалось как следует ее разглядеть, поэтому Улисс встал на колени, чуть ли не под самым коровьим брюхом. Сосед видел мальчика, но ничего не говорил и продолжал доить. Корова, однако, повернула голову и поглядела на Улисса. Улисс встретился с ней взглядом. Казалось, корове не нравится близкое соседство мальчика. Улисс вылез из-под коровы, отошел подальше и стал следить за ней издали. Корова в свою очередь наблюдала за Улиссом, и мальчик понял, что они подружились.

По дороге домой Улисс остановился поглядеть, как другой сосед строит себе амбар. Человек этот был раздражительный и нетерпеливый – ему бы не следовало браться за такую работу. Трудился он с остервенением, но часто делал промахи, и Улисс глядел на него во все глаза.

Улисс возвратился на авеню Санта-Клара как раз вовремя, чтобы поглядеть, как мистер Арена садится на велосипед, отправляясь на работу. Мэри Арена помахала ему с крыльца и снова вошла в дом.

Была суббота – любимый день школьников Итаки. Из дома неподалеку вышел мальчик лет восьми-девяти. Улисс помахал ему, и мальчик помахал ему в ответ. Это был Лайонель Кэбот. Он хоть и считался здесь, в округе, слабоумным, но сердце у него было золотое – щедрое, преданное и нежное. Немного погодя Лайонель снова поглядел на Улисса и от нечего делать помахал ему вновь. Улисс ответил ему тем же. Эта церемония повторилась несколько раз, но в это время из дома возле продовольственного магазина Ары вышел Август Готлиб. Агги стал предводителем окрестных мальчишек с тех самых пор, как Гомер Маколей покинул этот пост, достигнув двенадцати лет. Новый вожак оглядел свои владения в поисках приспешников. Он отверг Лайонеля за неразумие, а Улисса по причине юных лет, что не помешало ему помахать им в знак приветствия. Выйдя на середину улицы, он засвистал, как истый продавец газет. Свист был громкий, властный и самый что ни на есть решительный. Агги обождал со спокойствием человека, знающего свое предназначение. Тотчас же растворились окна и послышались ответные свистки. Скоро к углу сбежалось несколько мальчишек. Меньше чем за три минуты вся шайка – Ники Палута, Альф Райф, Шэг Манугьян и вождь их Агги Готлиб – была в сборе.

– Куда мы пойдем, Агги? – спросил Ники.

– Давай поглядим, а вдруг у Гендерсона поспели абрикосы?

– Можно мне с вами? – попросился Лайонель.

– Идем. Если абрикосы поспели, берешься их слямзить? – спросил у него Агги.

– Воровать – грех, – сказал Лайонель.

– Да, но не абрикосы, – растолковал ему с важностью Агги. – А ты, Улисс, иди-ка домой. Ребятишкам там делать нечего. Мало ли что может случиться.

Улисс отошел на три шага, остановился и стал за ними наблюдать. Приказ Агги его не обидел и не огорчил. Закон шайки был ему известен. Он просто еще не дорос. Но, почитая закон, он страстно хотел стать членом шайки.

Ребята направились к Гендерсону. Вместо того чтобы идти по мостовой или по тротуару, они шли проходными дворами, пересекали пустыри, перелезали через заборы. Им хотелось пройти самым трудным путем, достойным искателей приключений. Позади, на безопасном расстоянии от них, следовал Улисс.

– Спелые абрикосы – почти самые вкусные фрукты на свете, – подзадоривал Агги членов своей шайки.

– А разве абрикосы поспевают в марте? – поинтересовался Ники Палута.

– Во-первых, уже почти апрель, – сказал Агги. – А во-вторых, если печет солнце, ранние сорта созревают тут же.

– Но ведь все время идет дождь, – возразил Альф Райф.

– А откуда, по-твоему, в абрикосах сок? – спросил Агги. – От дождя. Дождь тоже нужен абрикосам, не только одно солнце.

– Солнце светит днем, а дождь идет ночью, – сказал Шэг Манугьян. – Сначала их греют, а потом дают пить. Вот посмотришь, на дереве будет ужас сколько спелых абрикосов!

– Дай бог, – сказал Альф.

– Для абрикосов еще рановато, – усомнился Ники Палута. – В прошлом году они поспели только в июне.

– Так то в прошлом году, – сказал Агги, – а это в нынешнем.

Остановившись шагах в ста от знаменитого абрикосового дерева – такого зеленого, красивого и такого старого и ветвистого, – мальчики решили сперва им полюбоваться. Дерево росло во дворе у Гендерсона в самом углу. Вот уже десять лет, как соседские мальчишки совершали набеги на абрикосы старика Гендерсона. Хозяин с радостным нетерпением поджидал их каждую весну, спрятавшись в своем покосившемся домике, – он приводил в восторг мальчишек, появляясь в последнюю минуту и спугивая их со двора. И сейчас, отложив свою книгу и притаившись за занавеской, мистер Гендерсон глядел на них, приговаривая:

– Ты подумай! Пришли воровать абрикосы в марте, в разгаре зимы. Ты только на них посмотри! – Он украдкой выглянул в окно и прошептал, словно сам был одним из мальчиков: – Ну и ну! Явились! Хотят обчистить дерево старика Гендерсона. Вот они, тут как тут. Теперь только не торопись, старик, ха-ха! Погляди-ка на них. Вон на этого маленького! Да ему же, ей-богу, не больше четырех лет! Это уж какой-то новенький! Ну, смелее, смелее! Марш к моему чудесному старому дереву. Эх, если бы я мог заставить абрикосы поспеть для вас поскорее…

Мистер Гендерсон следил за тем, как Агги дает команду мальчишкам и ведет их в атаку. Ребята с опаской окружили дерево; страх у них боролся с надеждой. Если абрикосы и были еще зеленые, все равно они росли в чужом саду на дереве у Гендерсона. Дело нисколько не менялось от того, что они устроили набег на абрикосы, которые еще не созрели. Конечно, им хотелось, чтобы абрикосы были спелыми. Но, так или иначе, ребят обуревал страх. Они боялись Гендерсона, боялись греха, поимки, возмездия, а особенно боялись того, что пришли чуть-чуть рано. Боялись, что абрикосы еще неспелые!

– А может, его и дома-то нет, – прошептал Ники Палута, когда они подходили к самому дереву.

– Дома, – сказал Агги. – Он всегда дома. Ясное дело: прячется. Ловушка! Хочет нас застукать. Поосторожнее! Почем знать, откуда он может выскочить? А ты, Улисс, сейчас же иди домой!

Улисс покорно отошел на три шага и остановился, чтобы поглядеть на эту необыкновенную дуэль с необыкновенным деревом.

– Ну как, поспели, Агги? – спросил Шэг. – Видишь, там что-то желтое!

– Одна зелень, – сказал Агги. – Но это листья. Абрикосы под ними. Тихонько! Где Лайонель?

– Здесь, – прошептал Лайонель. Он был до смерти напуган.

– Ну, – скомандовал Агги, – будьте наготове! Если старик Гендерсон появится, бегите со всех ног!

– А где он может быть? – спросил Лайонель так, словно Гендерсон был невидимкой или мальчиком-с-пальчик и мог выпрыгнуть на них из травы.

– То есть как это – где? – сказал Агги. – Конечно, в доме. Но с Гендерсоном никогда не знаешь наверняка. Может, где-нибудь прячется, хочет застукать врасплох.

– Кто полезет на дерево, ты? – спросил Альф Райф.

– А кто же еще? – сказал Агги. – Конечно, я, но сначала посмотрим, поспели ли абрикосы.

– Спелые они или зеленые, все равно надо стянуть хоть несколько штук, – сказал Шэг Манугьян.

– Не беспокойся, стянем. Если спелые, то нарвем побольше.

– А что ты скажешь завтра в воскресной школе, Агги? – спросил Лайонель.

– Красть абрикосы – это совсем не то, что красть, как в Библии, – сказал ему Агги. – Совсем другое дело.

– Тогда чего же ты боишься? – спросил Лайонель.

– Кто боится? Просто я говорю, что надо быть осторожнее. Какой толк, если тебя накроют?

– Не вижу я никаких спелых абрикосов, – сказал Лайонель. – Дерево вижу – просто-напросто большое дерево, зеленое. А ведь оно красивое, это дерево, правда, Агги?

Шайка была уже почти под самым деревом, Улисс следовал за ними немножко поодаль. Сам-то он совсем не боялся. Ничего толком не понимая, он был убежден, что все это очень важно: и насчет дерева, и насчет абрикосов. Мальчишки всматривались в ветви старого дерева, зеленевшего молодой листвой. Абрикосы были совсем маленькие, совсем зеленые и уж наверняка совсем твердые.

– Нет, не поспели, – сказал Альф Райф.

– Ага, – согласился Агги. – Надо бы им постоять еще пару деньков. Хотя бы до будущей субботы.

– Да уж до субботы как пить дать, – сказал Шэг.

– Но зато их тут уйма! – сказал Агги.

– Нельзя же возвращаться с пустыми руками, – сказал Шэг. – Сорвем хотя бы один – все равно, спелый он или нет, – хотя бы один-единственный!

– Пожалуйста, – сказал Агги. – Я полезу. А вы будьте наготове.

Агги ринулся к дереву и уцепился за одну из нижних веток. Вся его шайка, мистер Гендерсон и Улисс восторженно следили за ним, затаив дыхание. Но вот мистер Гендерсон вышел из дому на заднее крыльцо. Мальчишки бросились врассыпную, как стайка вспугнутых воробьев.

– Агги! – предостерегающе завопил Шэг Манугьян. – Гендерсон!

Словно обезумевший от страха орангутанг в джунглях, Агги заметался среди ветвей, повис на суку и потом свалился наземь. Он побежал прежде, чем его ноги коснулись земли, но, заметив Улисса, застыл и крикнул ему:

– Улисс, беги! Беги!

Но Улисс и не думал трогаться с места. Рассудок его не мог охватить всего происходящего. Агги бросился назад к ребенку, схватил его на руки и побежал вместе с ним, провожаемый взглядом Гендерсона. Когда последний мальчишка скрылся из виду и снова воцарилась тишина, старик улыбнулся и поглядел на свое дерево. Потом он снова вошел в дом.

Глава 25

Будь счастлив! будь счастлив!

Ускользнув из рук старика Гендерсона, члены тайного общества Августа Готлиба, один за другим, вернулись на сборный пункт у продовольственной лавки Ары, чтобы дождаться там своего предводителя. Они издали завидели великого человека: он огибал переулок, ведя за руку Улисса Маколея. Верные клевреты молча ждали его приближения. Когда он подошел, все они испытующе заглянули ему в глаза. Наконец Альф Райф осмелился спросить:

– Ты сорвал абрикос, Агги?

Вождь поглядел на вольнодумца:

– Зря ты спрашиваешь. Сам же видел, что я был на дереве. Будто не знаешь, что сорвал.

Члены шайки затараторили хором. (Все, за исключением Лайонеля, который, в сущности говоря, не был членом шайки.) Они воскликнули с восхищением:

– Покажи! Покажи абрикос!

Маленький Улисс наблюдал за ними, все еще не постигая тайного смысла, который вкладывали в свои поступки взрослые. Но он чувствовал, что, каков бы ни был этот смысл, то, что происходило, было важнее всего на свете, по крайней мере в эту минуту, сейчас.

– Покажи нам краденый абрикос, – просили члены шайки. – Давай показывай.

Август Готлиб безмолвно опустил руку в карман комбинезона, вынул ее сжатой в кулак и вытянул прямо перед собой. Приверженцы окружили Агги тесным кольцом, не сводя с его руки глаз. Когда все почтительно притихли, Август Готлиб разжал кулак.

На ладони лежал маленький зеленый абрикос, величиной с перепелиное яйцо.

Последователи великого пророка благоговейно взирали на чудо, лежавшее у него на ладони. Самый добрый из них, Лайонель, – хоть он и не был полноправным членом секты – высоко поднял Улисса, чтобы и тот мог полюбоваться на зеленый шарик. Наглядевшись на абрикос, Улисс спрыгнул на землю и побежал домой, не потому, что он был разочарован, ему просто не терпелось с кем-нибудь поделиться тем, что он видел.

Из своей лавки вышел сам Ара – человек, который семь лет назад открыл продовольственную лавку в этом квартале города Итаки, штат Калифорния. Ара был высокий, узколицый, задумчивый, но и чем-то смешной человек в белом фартуке. Он постоял немного на своем крылечке, глядя на мессию и его учеников, прислушиваясь к их восторженным излияниям перед новоявленной святыней.

– Эй ты, Агги! – крикнул он. – И ты, Шэг! Ники! Альфи, Лайонель! Что это тут? Конгресс в Вашингтоне? Ступайте куда-нибудь в другое место устраивать сборища. У меня тут магазин, а не конгресс.

– Сию минутку, мистер Ара, – сказал Август Готлиб. – Мы сейчас уйдем на пустырь. Показать абрикос?

– У тебя есть абрикос? – спросил бакалейщик. – Где ты взял абрикос?

– На дереве, – сказал Агги. – Хотите посмотреть?

– Пока это еще не абрикос, – сказал лавочник. – Абрикосы будут через два месяца. В мае.

– А это мартовский абрикос, – сказал вождь беснующихся дервишей Август Готлиб. – Смотрите. – И он снова разжал кулак, показывая маленький твердый зеленый комочек. – Посмотрите на него, мистер Ара, – сказал Агги и, помолчав, добавил: – Красивый, правда?

– Ладно, ладно, – сказал мистер Ара. – Красивый. Очень хороший абрикос. А теперь идите и устраивайте заседание американского конгресса где-нибудь в другом месте. Сегодня суббота. Магазин открыт для покупателей. Не толпитесь вокруг моей лавочки с самого утра. Дайте торговать. В маленьких лавочках не любят толпы. Идут в другое место.

– Хорошо, мистер Ара, – сказал Агги, – мы не будем толпиться возле вашей лавки. Пойдем на ту сторону улицы. А ну-ка ходу, ребята.

Мистер Ара наблюдал за переселением этих одержимых. Он собрался было вернуться в лавку, но оттуда вышел очень похожий на него маленький мальчик и встал с ним рядом.

– Папа, а папа! – сказал мальчик.

– Ну что, Джон? – спросил отец у сына на их родном языке.

– Дай мне яблоко, – сказал сын. Говорил он серьезно, даже с какой-то грустью.

Отец взял сына за руку, и они прошли в магазин, прямо к прилавку, на котором лежали пирамиды свежих фруктов.

– Яблоко? – спросил отец у сына. Он взял из груды яблок самое лучшее и дал его мальчику. – На тебе яблоко.

Отец зашел за прилавок, чтобы обслужить покупателя, не сводя, однако, глаз с сына, такого же невеселого, как и он сам, хотя между ними было сорок лет разницы. Сын откусил сразу чуть не пол-яблока, медленно пожевал его, проглотил, а потом, казалось, стал над ним раздумывать. Думал об этом яблоке и отец: оно не сделало сына счастливее. Положив остаток яблока на прилавок перед отцом, мальчик поднял на него глаза. Вот они здесь, в этой самой Итаке, штат Калифорния, чуть не за семь тысяч миль от того места, которое веками было их родиной. Неудивительно, что на душе у них тоска. Но кто знает, не испытывали бы они такой же тоски, будь они у себя дома, за семь тысяч миль отсюда. Вот тут, в лавке, стоит его сын, и, глядя на него, отец словно видит самого себя, узнает глаза, а в них, ей-богу же, свою собственную печаль. Его сын – это он сам, только моложе. Отец берет отвергнутое яблоко, с треском откусывает огромный кусок, жует и глотает. Может, поспешность в еде и вселяет в него горечь. Яблоко слишком ценная вещь, им не бросаются, и ежели сын не желает его есть, приходится делать это отцу, хотя ему и не нравится ни вкус яблок, ни их запах. Отец просто-напросто знает, что такими вещами не бросаются, и он продолжает кусать яблоко, жевать и глотать куски. Наконец он чувствует, что больше не может: яблока слишком много. Придется все-таки кусочек выбросить. С непривычной для него беззаботностью и все же не без сожаления он швыряет огрызок яблока в мусорный ящик.

Мальчик позвал его снова:

– Папа!

– Да, Джон? – отозвался отец.

– Дай мне апельсин.

Отец выбрал из аккуратно уложенной горки самый большой апельсин и дал его мальчику.

– Апельсин? – сказал он. – На тебе апельсин.

Мальчик надкусил корку, а потом стал отдирать ее пальцами, сперва медленно и старательно, а потом с лихорадочной быстротой, так, что не только ему самому, но и отцу стало казаться, будто стоит снять кожуру, как под ней он найдет не простой апельсин, а исполнение всех сердечных желаний. Мальчик положил корки на прилавок перед отцом, разделил апельсин надвое, отделил одну дольку, положил ее в рот, пожевал и проглотил. Но – ах! – опять не то. Это был просто-напросто апельсин, а не исполнение сердечных желаний. Сын подождал немножко, а потом положил остаток апельсина возле отца. И отец снова взял на себя не завершенный сыном труд и молча попытался его окончить. Но скоро не хватило больше сил – и около половины плода попало в мусорный ящик.

– Папа, а папа! – через минуту позвал мальчик, и отец снова ответил:

– Да, Джон?

– Дай мне конфету.

– Конфету? – спросил отец. – На тебе конфету.

В витрине, где лежали конфеты, отец выбрал предмет вожделения всех здешних мальчишек – батончик за пять центов – и дал его сыну. Мальчик внимательно разглядел изделие, снял с него пергаментную обертку, откусил большой кусок облитой шоколадом карамели и опять, не спеша пожевав, проглотил его. Но и карамель оказалась всего-навсего карамелью, хотя, правда, и сладкой, но просто карамелью, и ничем больше. И в третий раз сын вернул отцу одну из мирских утех, которая, увы, не могла дать ему счастья. Терпеливо взял на себя отец и это бремя – ведь ничто не должно пропадать зря. Он взял конфету, хотел было надкусить ее и раздумал. Отвернувшись, он швырнул батончик в мусорный ящик. Неизвестно почему, но его вдруг охватила страшная злоба, и в душе он клял людей, живших за семь тысяч миль отсюда, по соседству с его страной, которые когда-то казались ему бесчеловечными или по меньшей мере темными. «Ах, собаки!» – мысленно выругал он их.

А сын снова обратился к отцу.

– Папа! – позвал он.

– А, Джон?

– Дай мне банан, – сказал мальчик.

Отец не удержался от вздоха, но не смог распроститься с последней надеждой.

– Банан? – переспросил он. – На тебе банан.

Он перебрал связку бананов, висевшую над пирамидами фруктов, и нашел один, который показался ему самым лучшим из всех, – самый спелый, самый сладкий банан во всей связке. Он оторвал его и дал мальчику.

Наконец-то в лавку вошел покупатель. Это был человек, которого мистер Ара никогда не видел. Лавочник и покупатель слегка кивнули друг другу. Незнакомец спросил:

– Есть у вас плюшки?

– Плюшки? – с готовностью переспросил бакалейщик. – Какие вам нужны плюшки?

В лавку вошел другой покупатель: Улисс Маколей. Он стал в сторонку, ожидая своей очереди и прислушиваясь к разговору.

– Есть у вас плюшки с изюмом? – спросил незнакомец.

– Плюшки с изюмом? – спросил бакалейщик. – Ну и задача! Плюшки с изюмом, – повторил лавочник чуть не шепотом. – Плюшки с изюмом, – сказал он опять. Лавочник оглядел свой магазинчик. Сын положил перед ним на прилавок отвергнутый банан.

– Папа! – позвал мальчик.

Отец поглядел на сына и произнес торопливо:

– Ты хотел яблоко. Я дал тебе яблоко. Ты хотел апельсин. Я дал тебе апельсин. Ты хотел конфету. Я дал тебе конфету. Ты хотел банан. Я дал тебе банан. Чего ты хочешь еще?

– Плюшки, – сказал мальчик.

– Какие тебе надо плюшки? – спросил отец сына, не забывая, однако, о покупателе и, в сущности говоря, обращаясь к нему, но в то же время и к сыну и одновременно вопрошая всех – всех, повсюду, всех, кто чего-нибудь хочет.

– Плюшки с изюмом, – сказал мальчик.

Сжав зубы, отец прошипел сыну в ответ, глядя при этом не на него, а на покупателя:

– Нет у меня плюшек. Никаких таких плюшек. И что тебе дались эти плюшки? У меня все есть, нет только плюшек. Что это еще за плюшки? Что вам надо?

– Плюшки, – терпеливо сказал покупатель, – для маленького мальчика.

– Нет у меня плюшек, – повторил лавочник. – Но зато маленький мальчик у меня есть тоже. – И он показал на сына. – Я дал ему яблоко, апельсин, конфету, банан – лучшее, что у меня было. – Он пристально поглядел на покупателя и сказал чуть не со злобой: – Что вам надо?

– Сынишка моего брата заболел. У него грипп, – сказал покупатель. – Плачет, просит плюшку. Плюшку с изюмом.

Но каждый живет своей жизнью, и в каждой жизни есть свой лейтмотив; поэтому сын бакалейщика снова поднял глаза на отца и окликнул его:

– Папа!

Но теперь отец даже не взглянул на сына. Он смотрел на человека, чей племянник был болен и хотел плюшек с изюмом. И смотрел он на него с пониманием, с сочувствием, наливаясь, однако, какой-то особой, крестьянской злостью, но не на этого покупателя, а на весь божий свет, на его болезни, горести, тоску, неисполнимые желания. Злился он и на себя за то, что хоть он и открыл этот магазинчик здесь, в Итаке, штат Калифорния, в семи тысячах миль от родного края, но все равно не было у него плюшек с изюмом, не было у него того, что хотелось больному мальчику. Бакалейщик жестом показал на своего сына и сказал незнакомцу:

– Яблоко, апельсин, конфету, банан… – пожалуйста, а вот плюшек нет. Это мой сын. Ему три года. Он не болен. Ему хочется много разных вещей. Он хочет яблоко. Хочет апельсин. Хочет конфету. Хочет банан. Разве я знаю, чего он хочет? Никто на свете не знает, чего он хочет. Хочет, и все. Смотрит на Бога. Говорит ему: дай мне то, дай мне се, но все равно не бывает доволен. Вечно чего-нибудь хочет. Вечно несчастен. А что может сделать бедный Бог? У Него нет ничего, чтобы утолить печаль. Он дал человеку весь мир, солнечный свет, мать, отца, брата, сестру, дядю, родичей, дом, усадьбу, печь, стол, кровать, – бедный Бог отдал все, что у Него было, но никто не стал счастливым, все, как ваш мальчик, который болен гриппом, говорят: дай мне плюшку, плюшку с изюмом. – Бакалейщик помолчал, чтобы как следует перевести дыхание. Шумно выдохнув воздух, он крикнул покупателю: – Плюшек нет! Нету плюшек с изюмом!..

Бакалейщик зашагал по лавке, охваченный возмущением и яростью; было сейчас в нем даже какое-то величие. Он схватил бумажный кулек, с шумом его разгладил, а потом стал кидать в кулек один фрукт за другим.

– Вот вам апельсин, – приговаривал он. – Красивый апельсин! Вот яблоко. Замечательное яблоко! А вот банан. Очень вкусный банан! – И деликатно, с необычайной учтивостью и симпатией к незнакомцу и его больному племяннику, бакалейщик отдал покупателю кулек. – Снесите все это добро мальчику. Платить не надо. Не нужны мне ваши деньги. – И он снова повторил еле слышно: – А плюшек нет, нет у меня плюшек с изюмом.

– Мальчик плачет, – сказал пришелец. – Ему очень плохо. Говорит: «Хочу плюшек, плюшек с изюмом!» Большое спасибо, но мы уже давали мальчику и яблоко, и апельсин, и всякие другие сласти. – Покупатель осторожно положил кулек на прилавок. – Больной мальчик, он говорит: «Дайте мне плюшек с изюмом!» Яблоко, апельсин не помогают. Нужны только плюшки. Вы уж меня извините. Схожу в универмаг. Может, там есть плюшки с изюмом.

– Ладно, друг мой, – тихонько сказал лавочник. – Ладно. Сходите в универмаг, попытайтесь. Но и у них нет плюшек с изюмом. Ни у кого их нет.

Незнакомец растерянно вышел из лавки. Бакалейщик долго стоял за прилавком, не сводя глаз с сына. И вдруг заговорил с ним на родном языке, по-армянски:

– Весь мир свихнулся. В России, поблизости от нашей родины, по соседству с нашей прекрасной маленькой страной, идет война, и миллионы людей, миллионы детей голодают. Их мучит холод… они голы и босы, бродят без крова, нет у них крыши над головой. Молят о корке хлеба, о пристанище, мечтают хоть одну-единую ночь провести спокойно. А мы? Что мы делаем? Здесь, в Итаке, в Калифорнии, в этой большой стране, в Америке? Что делаем мы? Наряжаемся в хорошую одежду. Каждое утро, спустив ноги с постели, надеваем целенькие ботинки. Спокойно ходим по улицам, не боясь, что на нас кто-нибудь кинется с ружьем, спалит наш дом, изувечит наших детей, убьет отцов или братьев. Катаемся на автомобиле, любуемся природой. Сытно и вкусно едим. По ночам спокойно спим в своей постели. И что же? Мы еще недовольны! Мы все еще недовольны! – Бакалейщик выкрикнул эту невероятную истину, глядя на своего сына со страдальческой любовью. – Не хотим ни яблок, – сказал он, – ни апельсинов, ни конфет, ни бананов… Побойся Бога, малыш, разве так можно? Если я такой – ты ведь мой сын и должен быть лучше меня! Не смей быть таким, как я, слышишь? Будь счастлив! Будь счастлив! Пусть меня снедает тоска, но хоть ты должен быть счастлив!

Он кивнул мальчику на заднюю дверь, которая вела из лавки в их жилище, и ребенок покорно, даже не улыбнувшись, пошел к себе.

Лавочник постоял немножко, стараясь совладать с собой. Наконец волнение его улеглось, и он мог спокойно поговорить с ожидавшим его покупателем – Улиссом Маколеем. Мистер Ара спросил мальчика бодрым тоном и даже с улыбкой:

– Что тебе надо, маленький Улисс?

– Крупу.

– Какую крупу? – спросил бакалейщик.

– Овсянку.

– У меня есть два сорта овсянки. В зернах и хлопьях. Два сорта. Старый и новый. Для медленной варки и для быстрой. Какая крупа нужна твоей маме?

Улисс, подумав немножко, сказал:

– Овсянка.

– Старый сорт или новый сорт?

Но мальчик не мог ему ответить, и бакалейщику пришлось выбирать самому.

– Ладно, – сказал он, – я дам тебе новый сорт, современный. Плати восемнадцать центов, мальчик Улисс.

Улисс разжал кулак и протянул ладонь лавочнику, который взял оттуда четвертак. Отсчитывая сдачу, лавочник сказал:

– Восемнадцать центов, девятнадцать, двадцать и пять – двадцать пять. Спасибо, мальчик.

– Спасибо, сэр. – Улисс взял пачку с овсяными хлопьями и вышел из лавки. Ну и трудно же было понять что-нибудь в этом мире: сначала насчет абрикосов на дереве, потом насчет плюшек с изюмом, а потом и разговор бакалейщика с сыном на чужом языке – но зато как интересно! Выйдя на улицу, мальчик дрыгнул ногой – он всегда дрыгал ногой, когда чему-нибудь радовался, – и побежал домой со своей покупкой.

Глава 26

Жизнь всегда причиняет боль

Миссис Маколей накрыла в кухне на стол: она поджидала своего сына Гомера к завтраку. Когда он вошел, она поставила на стол миску с овсянкой. Кинув быстрый взгляд, она успела заметить, что сын ее – все еще под впечатлением своего необычного сна. Сам того не подозревая, он наплакался ночью и теперь чувствовал апатию, которая находит на человека, перенесшего горе. Даже голос у него стал мягче и как-то глуше.

– Я здорово проспал, – сказал он. – Уже почти половина десятого. Что случилось с будильником?

– Работа у тебя тяжелая, – сказала миссис Маколей. – Не беда и отдохнуть.

– Да не такая уж тяжелая у меня работа, – сказал Гомер. – А завтра к тому же воскресенье.

Он произнес утреннюю молитву, но сегодня она, казалось, длилась вдвое дольше обычного. Потом он взял ложку и принялся было за кашу, но замер и как-то странно уставился на свою ложку. Поглядев на мать, которая возилась у кухонной раковины, он ее окликнул:

– Мама, а мама!

– Что? – спросила миссис Маколей, не оборачиваясь.

– Я не стал с тобой вчера разговаривать. Но ты меня предупреждала, что так и будет. Я не мог говорить. По дороге домой я вдруг взял и ни с того ни с сего заплакал. Ты ведь знаешь, я никогда не плакал, даже когда был маленький, даже в школе, если у меня что-нибудь случалось. Мне было стыдно плакать. Улисс у нас тоже никогда не плачет… да и какой толк в слезах? Но вчера я ничего не мог с собой поделать. Плакал и даже не помню, было ли мне стыдно. Кажется, нет. А когда я наревелся, я не мог сразу прийти домой. Доехал до «Вин Итаки», но слезы все не проходили, и я пересек весь город до самой школы. По дороге мне попался дом, где вчера люди собирались вечером повеселиться, – теперь в доме было темно. Я привез этим людям телеграмму. Сама понимаешь, что это была за телеграмма. Потом я вернулся в город и долго ездил по улицам, разглядывая все, что встречалось мне на пути, – здания, те места, которые я знаю с детства. Повсюду живут люди. И тогда я словно впервые увидел Итаку, впервые узнал тех, кто в ней живет, всех этих хороших людей. Мне так стало их жалко, я даже помолился, чтобы с ними ничего не случилось. Я уже больше не плакал. Раньше я думал, что человек больше не плачет, когда становится взрослым, но оказалось, что тогда-то он и начинает плакать, узнавая, что творится на свете. – Гомер чуточку помолчал, и голос его стал еще глуше. – Все, что человек узнает о жизни, либо гадко, либо грустно. – Он подождал, не скажет ли ему что-нибудь мать, но она молчала, не отрываясь от своей работы. – Почему это так? – спросил он.

– Будет время, поймешь, – заговорила миссис Маколей, все еще к нему не поворачиваясь. – Сам поймешь. Никто этого тебе объяснить не сможет. Каждый доходит своим умом. Если жизнь приносит печаль – от человека зависит, какая она: благородная или дурацкая. Если печаль от душевного богатства и полна красоты – значит, таков и человек, который ее ощущает. И то же самое, если жизнь кажется гадкой, уродливой или жалкой. Все это видит в ней сам человек, ибо каждый из нас видит мир своими глазами. Каждый человек несет в себе целый мир и может переделать его, как хочет, населить людьми, достойными его любви – если сердце его способно любить, – или годными для его ненависти, если он сам полон ненависти. Мир ждет, чтобы его изменили те, кто в нем живет, и каждое утро его создают заново, перестраивают, словно дом, в котором обитают люди, – все те же люди, хотя они беспрерывно меняются.

Мать занялась какой-то работой на заднем крыльце, но сын продолжал с ней разговаривать, хотя ее и не было видно.

– Почему же я вчера заплакал по дороге домой? – спросил он. – Никогда раньше не испытывал я такого чувства. Не понимаю, что со мной было. И почему, когда я перестал плакать, я все равно ничего не мог тебе сказать? Почему мне нечего было сказать – ни тебе, ни себе самому?

Миссис Маколей ответила ему издали, но так внятно, что до него дошло каждое ее слово.

– Ты плакал от жалости, – сказала она. – От жалости не к страданию того или иного человека, а от жалости ко всему, что существует на свете, от жалости, что так устроен мир. И если человек лишен этой жалости – он не человек, он еще не настоящий человек, ибо жалость – это тот целебный бальзам, который излечивает душу. Плачут только хорошие люди. Если человек никогда не плакал при виде горя, наполняющего землю, – он хуже грязи, по которой ступают его ноги, потому что в грязи прорастает зерно, ею питаются корни, стебли, листья и цветы, а душа человека, лишенная жалости, бесплодна и не может породить ничего, кроме гордыни. Гордыня же рано или поздно приводит к убийству, становится губителем прекрасного и даже человеческих жизней. – Миссис Маколей вернулась в кухню и стала снова хлопотать возле раковины, хотя даже Гомер понимал, что делать ей там, в сущности говоря, нечего. – Жизнь неразрывно связана со страданием, – продолжала миссис Маколей. – Но, зная это, человек не должен отчаиваться. Хороший человек стремится уничтожить страдание. А глупый его даже не заметит, если сам не испытывает страданий. Злой человек старается вогнать боль как можно глубже и распространить ее повсюду, где может. Но чем он виноват? Ведь ни злодей, ни глупец не пришли сюда по своей собственной воле, не возникли сами по себе из ничего; они – наследие многих миров и многих поколений. Злые не понимают, что они злы, – в чем же тогда их вина? И злых можно простить. Ибо в самом злом человеке есть нечто от нас самих, а в нас живет что-то и от него. Мы связаны с ним, а он – с нами. Нельзя человека отделить от других людей. Молитва крестьянина о дожде – это моя молитва; кровь, пролитая убийцей, – мое преступление. Ты плакал вчера ночью потому, что стал это понимать.

Гомер Маколей налил молока в овсянку и стал завтракать. Он вдруг почувствовал, что может наконец есть.

Глава 27

Сколько чудесных ошибок!

В кухню Маколеев вошли Улисс и его самый лучший на свете друг – знаменитый Лайонель Кэбот. Что ни говори, это была настоящая дружба, хотя Лайонель и родился на добрых шесть лет раньше Улисса. Они вместе слонялись по улицам и вместе глазели по сторонам, как могут слоняться и глазеть по сторонам только самые близкие друзья: непринужденно и не испытывая насущной потребности в беседе.

– Миссис Маколей, – сказал Лайонель. – Я пришел спросить, можно Улиссу пойти со мной в публичную библиотеку? Моя сестра Лилиан послала меня сдать книгу.

– Идите, – сказала миссис Маколей. – Но почему ты не играешь с другими ребятами – с Агги, Альфом и Шэгом?

– Они… – начал было Лайонель, но потом смущенно замолчал. – Они меня прогнали, – признался он. – Меня не любят за то, что я глупый. – Он молча поглядел на мать своего закадычного друга. – Разве я глупый, миссис Маколей?

– Конечно нет, Лайонель, – ответила миссис Маколей. – Из всех соседских мальчиков ты – самый славный. Но не сердись на других ребят – они ведь тоже хорошие.

– Да я и не сержусь, – сказал Лайонель. – Мне они очень нравятся. Но всякий раз, когда мы играем и я делаю хоть малюсенькую ошибку, они меня выгоняют. И даже ругают нехорошими словами, миссис Маколей. Стоит мне сделать что-нибудь не так, они на меня злятся. И сразу говорят: «Хватит, Лайонель». Тогда я знаю: мне лучше уйти. Иногда мне не удается поиграть и пяти минут. А то возьму да и напутаю что-нибудь с самого начала. Тогда они сразу говорят: «Хватит!» А я даже не понимаю, где я напутал. Мне хочется знать, что я должен делать, но никто мне ничего не объясняет. Каждую субботу они меня прогоняют. Со мной водится только Улисс. Только он со мной играет. Но когда-нибудь они еще пожалеют! Когда-нибудь они еще прибегут ко мне и попросят, чтобы я им помог, – ну а я возьму и помогу, и тогда им будет обидно, что они меня прогоняли. Дайте мне, пожалуйста, попить.

– Сейчас, – сказала миссис Маколей.

Она налила мальчику стакан воды, и тот выпил его до дна, причмокивая, как пьют все мальчишки, пока вода еще кажется им самым вкусным напитком на свете.

– А ты разве не хочешь воды, Улисс? – спросил Лайонель у своего приятеля.

Улисс кивком подтвердил, что тоже хочет воды; миссис Маколей налила и ему. Когда он выпил весь стакан залпом, Лайонель сказал:

– Ну а теперь, пожалуй, сходим в публичную библиотеку.

И приятели отправились в путь.

Сидя за завтраком, Гомер Маколей наблюдал за своим братишкой. Когда мальчики ушли, он спросил мать:

– А Маркус в детстве был похож на Улисса?

– В каком смысле?

– Да ты же знаешь, какой у нас Улисс: все его занимает, вечно он чем-то поглощен. Ничего не рассказывает, но жизнь его полна самых увлекательных событий. Все люди ему нравятся, да и сам он всем по душе. Многих слов он еще не знает, а читать не умеет и вовсе, но ты его почти всегда поймешь, стоит только на него поглядеть. Понимаешь, что он тебе хочет сказать, хоть он и молчит. Маркус был тоже такой?

– Маркус и Улисс родные братья, – сказала миссис Маколей, – так что Улисс в чем-то похож на Маркуса, но не совсем.

– Улисс когда-нибудь будет великим человеком, правда, мама?

– Нет, – улыбнулась миссис Маколей. – Не думаю… во всяком случае, в общепринятом смысле слова… Но он, конечно, будет великим, потому что он по-своему велик и сейчас.

– И Маркус тоже был такой, когда был маленький? – спросил Гомер.

– Конечно, все вы в чем-то похожи друг на друга, – сказала миссис Маколей, – но не во всем. Маркус не был таким непоседой, как ты. Ему, разумеется, тоже всегда чего-нибудь недоставало, но на свой лад. Он был ребенок застенчивый и охотнее проводил время один, а не с людьми, не то что Улисс. Маркус любил читать, слушать музыку, а то и просто посидеть сложа руки или сходить куда-нибудь далеко на прогулку.

– А вот Улисс души не чает в Маркусе, – сказал Гомер.

– Улисс всех любит. Всех людей, до одного.

– Правильно. Но Маркуса больше других, и я даже знаю почему: Маркус все еще ребенок, хоть он уже и в армии. Наверно, каждый ребенок хочет найти во взрослых людях что-нибудь детское. И если уж найдет его в ком-нибудь – любит этого человека сильнее других. Мне хотелось бы, чтобы и взрослый я был похож на Улисса в детстве. Мне он так нравится, пожалуй, больше кого бы то ни было, если не говорить о всей нашей семье. Он тебе рассказывал, что с ним вчера произошло?

– Нет, не сказал ни слова. Мы обо всем узнали от Агги.

– Что же он тебе сказал, когда я привез его домой из телеграфной конторы?

– Ничего, – ответила миссис Маколей. – Пришел, сел, послушал музыку, а потом мы поужинали. Когда я его укладывала спать, он сказал: «Большой Крис». И тут же заснул. Я понятия не имела, кто такой Большой Крис, пока мне не рассказал Агги.

– Большой Крис вытащил Улисса из западни, – сказал Гомер. – А потом заплатил Ковенгтону двадцать долларов за то, что поломал эту дурацкую штуковину. Говорят, будто это западня, но, по-моему, врут. Не думаю, чтобы она могла поймать что бы то ни было, кроме Улисса. Никакой зверь не полезет в такую замысловатую ерунду. На кого Улисс похож больше всего?

– На отца, – сказала миссис Маколей.

– А ты знала папу, когда он был маленький?

– Да что ты! Как я могла его знать? Твой отец был на семь лет старше меня. Улисс такой, каким ваш отец оставался всю жизнь. – И вдруг миссис Маколей почувствовала, что ее переполняет счастье, несмотря на все, что принесла ей жизнь, и все, что ждало ее впереди. – Ах, – сказала она, – слава Богу, мне так повезло! Мои дети не просто дети. Они – настоящие люди. А ведь они могли быть для меня только детьми, и тогда мое счастье было бы не таким полным. Вчера ночью ты плакал потому, что стал человеком, одним из миллионов людей на земле, и вступил на жизненный путь, полный удивительных приключений. Вокруг тебя – мир, где столько непонятного – и хорошего, и дурного, и прекрасного, и уродливого, великодушия и жестокости; но все это вместе составляет единое целое – нашу жизнь. – Она помолчала, а потом добавила очень мягко: – Ты плакал вчера ночью даже во сне.

– Да ну? – Гомер удивился: он этого и не подозревал.

– Твой плач разбудил Улисса; он пришел и разбудил меня. Я слышала, как ты плачешь, но ведь на самом деле плакал вовсе не ты.

– А кто же? – спросил Гомер.

– Мне знаком этот плач, – сказала миссис Маколей. – Я слышала его не раз. Это плакал не ты. И не какой-нибудь другой человек. Это плакало все живое. Ты узнал, что такое горе, и вышел на свою дорогу; впереди тебя ждет много всяких ошибок – ах, сколько чудесных ошибок тебе предстоит совершить! Я скажу тебе за завтраком, при свете дня, то, что не решаются говорить даже сокровенно, во мраке ночи, – ведь ты только что встал от горького сна, и я должна тебе все сказать. Какие бы ошибки ты ни совершал, не пугайся их и не бойся новых ошибок. Положись на свое сердце – оно у тебя доброе – и ступай вперед. Если ты упадешь, обманутый или сбитый с ног, а то и сам споткнешься, – поднимись и не вздумай идти назад. Часто будешь ты смеяться и еще не раз будешь плакать, но смех и слезы всегда будут сопутствовать друг другу. Ты не станешь растрачивать себя на мелочные или низкие поступки – тебе будет некогда, ты до них не опустишься; ведь твой ум жаден, а воображение – богато.

Миссис Маколей улыбнулась чуть-чуть смущенно и подошла к сыну.

– Извини меня, – сказала она, – я день и ночь твержу тебе то, что человек предпочитает узнавать сам; но я верю, ты меня простишь.

– Ах, мама! – Это было все, что ответил Гомер.

Он встал из-за стола и захромал к окну. Оттуда он посмотрел на пустырь, на Августа Готлиба и его дружков, которые с азартом гоняли футбольный мяч.

– Что у тебя с ногой? – спросила миссис Маколей.

– Ничего, – сказал Гомер. – Разок шлепнулся оземь. – Не оборачиваясь к ней, он продолжал: – Знаешь, ма, ты, верно, самый замечательный человек на свете. – Он засмеялся чему-то, что увидел в окне. – Агги снова завладел мячом. А мне уж не до игры. Зайду в телеграфную контору. Я обещал прийти на случай, если понадоблюсь. – Он пошел к двери и остановился. – Да, – сказал он, – чуть было не забыл. Мистер Гроген – знаешь, наш ночной телеграфист – попробовал вчера один из бутербродов, которые ты прислала с Бесс. Он велел сказать тебе спасибо. Вот я и передаю тебе его благодарность.

Гомер ушел. Мать услышала, как он раза два тряхнул велосипед, проверяя, хорошо ли надуты шины, а потом обогнул дом и покатил к телеграфной конторе. Она взглянула на то место, где он только что сидел за столом, и явственно увидела Мэтью Маколея, который разглядывал ложку, точь-в-точь как ее разглядывал Гомер. Потом он поднял на нее глаза.

– Кэти, а Кэти! – позвал он.

– Что, Мэтью? – спросила Кэти.

– Кэти, – сказал Мэтью, – Маркус скоро пойдет за мной.

Наступило молчание.

– Знаю, – сказала Кэти и принялась за работу.

Глава 28

В публичной библиотеке

Два закадычных друга – Лайонель и Улисс – направились в публичную библиотеку. Издали они увидели, как из пресвитерианской церкви Итаки вышла похоронная процессия. Простой гроб внесли в старенькую похоронную машину. За гробом шла горсточка провожающих.

– Скорей, – сказал Лайонель. – Похороны! Кто-то умер.

Они побежали, держась за руки, и вскоре очутились в центре событий.

– Это гроб, – шепнул Лайонель. – Там внутри лежит мертвый. Интересно, кто он. Видишь, цветы. Покойникам дарят цветы. Видишь, плачут. Это его знакомые.

Лайонель обратился к человеку, который плакал не слишком прилежно – он сморкался и слегка прикладывал носовой платок к уголкам глаз.

– Кто умер? – спросил его Лайонель.

– Бедняга Джонни Мерриуэзер, маленький горбун, – сказал человек.

Лайонель сообщил Улиссу:

– Это бедняга Джонни Мерриуэзер, маленький горбун.

– Ему стукнуло семьдесят, – сказал человек.

– Ему стукнуло семьдесят, – сообщил Лайонель Улиссу.

– Лет тридцать торговал жареной кукурузой на углу Марипозы и Бродвея, – сказал человек.

– Лет тридцать торговал жареной кукурузой на углу… – Лайонель вдруг поперхнулся и уставился на собеседника. – Как, это наш кукурузник? – закричал он.

– Да, – сказал человек, – Джонни Мерриуэзер… почил вечным сном.

– Я же знал его! – кричал Лайонель. – Сколько раз я покупал у него жареную кукурузу. Так это он умер?

– Да, – сказал человек, – угас как свеча. Умер во сне. Отправился к праотцам.

– Я же знал Джонни Мерриуэзера! – говорил Лайонель, чуть не плача. – Я понятия не имел, что его зовут Джонни Мерриуэзер, но я знал его прекрасно.

Он повернулся к Улиссу и обнял его.

– Это ведь Джонни, – повторял он, чуть не плача. – Джонни Мерриуэзер отправился к праотцам. Один из моих лучших друзей почил вечным сном.

Похоронная машина укатила, и скоро перед церковью не осталось никого, кроме Лайонеля и Улисса. Лайонелю было как-то неловко покинуть то место, где он узнал, что покойник – человек в гробу – был его знакомым, хотя о том, что этого знакомого звали Джонни Мерриуэзер, он и понятия не имел. Решив наконец, что не может стоять перед церковью вечно, пусть он и покупал столько раз у Джонни Мерриуэзера жареную кукурузу, вспоминая об этой кукурузе и почти ощущая ее вкус во рту, он отправился снова в путь вместе со своим другом Улиссом. Когда мальчики вошли в скромное, но внушительное здание публичной библиотеки, они попали в царство глубокой и чуть-чуть пугающей тишины. Казалось, даже стены здесь онемели, не говоря уже про пол или столы, точно все в этом здании было погружено в молчание. Старики читали газеты. Были тут и городские философы, школьники и школьницы, которые готовили уроки, но все они сидели словно воды в рот набрав, ибо алкали мудрости. Рядом с ними были книги. Рядом с ними было знание. Лайонель не только говорил шепотом, он даже ходил на цыпочках. Он говорил шепотом не из уважения к читателям, а из почтения к книгам. Улисс следовал за ним тоже на цыпочках, и каждый из них открывал для себя новые и новые сокровища: Лайонель – книги, а Улисс – людей. Лайонель книг не читал и пришел в публичную библиотеку не для того, чтобы взять книги. Ему нравилось их разглядывать – тысячи и тысячи книг. Он показал своему другу длинный ряд книг на полке и прошептал:

– Вон сколько их… видимо-невидимо. Вон красная. А смотри, сколько там. Вон зеленая. А сколько там еще.

Старая библиотекарша, миссис Галахер, заметила обоих мальчиков и подошла к ним. Она почемуто и не думала говорить шепотом, а разговаривала во весь голос, словно ей было все равно, где она находится. Это возмутило Лайонеля и заставило кое-кого из читателей поднять голову от своих книг.

– Чего тебе надо? – спросила Лайонеля миссис Галахер.

– Книги, – тихонько прошептал Лайонель.

– Какие книги? – спросила библиотекарша.

– Все, – ответил Лайонель.

– Все? – переспросила библиотекарша. – Как это – все? На один абонемент выдается только четыре книги.

– А я и не хочу, чтобы мне их выдавали, – сказал Лайонель.

– Чего ж ты в конце концов хочешь? – спросила библиотекарша.

– Я просто хочу на них смотреть, – сказал Лайонель.

– Смотреть? Публичная библиотека существует не для этого. Книги перелистывают, в них разглядывают картинки, но кто же рассматривает их снаружи?

– Мне так нравится, – шепнул Лайонель. – Разве нельзя?

– Ну, – сказала библиотекарша, – правила этого не запрещают. – Она посмотрела на Улисса. – А это кто? – спросила она.

– Это Улисс, – сказал Лайонель. – Он не умеет читать.

– А ты умеешь? – спросила библиотекарша Лайонеля.

– Нет, – сказал Лайонель, – но он тоже не умеет. Потому мы и дружим. Он единственный человек из моих знакомых, который не умеет читать.

Старая библиотекарша поглядела на обоих друзей и даже выругалась про себя от восторга. Это уж было совсем что-то новое; за все годы своей работы она не встречала ничего подобного.

– Знаешь, – сказала она наконец, – может, и хорошо, что ты не умеешь читать. Вот я, например, умею читать. Скоро шестьдесят лет, как я читаю книги, и не вижу, чтобы от этого что-нибудь изменилось. Ладно, ступайте и смотрите на книжки сколько вашей душе угодно.

– Спасибо, мадам, – сказал Лайонель.

И друзьям открылось еще более необозримое царство тайн и приключений. Лайонель показывал Улиссу все новые и новые книги.

– Погляди-ка, – говорил он. – И там, повсюду. А эти, видишь? Все это книги, Улисс. – Он на минутку задумался. – Интересно, о чем только там говорится, во всех этих книгах? – Он показал на огромное вместилище книг, на целых пять полок, заставленных книгами. – Что же в них сказано, во всех этих книгах?

В конце концов он нашел книгу, которая снаружи очень красиво выглядела. Переплет у нее был зеленый, как молодая трава.

– А эта, гляди, – сказал он, – какая красивая!

Лайонель робко снял книгу с полки, подержал ее немного, потом раскрыл.

– Смотри, Улисс! – сказал он. – Книга! Вот она! Видишь? В ней что-то сказано. – Он повел пальцем по строчкам. – Вот «а». Вот оно, «а». А это какая-то другая буква. Только не знаю какая. И все буквы разные, и все слова тоже разные. – Он вздохнул и обвел взглядом окружавшие его книги. – Наверно, я никогда не научусь читать, но мне так хотелось бы знать, о чем тут написано, что сказано во всех этих книгах. Посмотри, вот картинка – нарисована девочка. Видишь? Красивая, правда?.. – Он листал страницу за страницей. – Видишь? Еще буквы, и еще слова, на каждой странице. Вот она какая, публичная библиотека. Господи, сколько здесь книг!

Он с благоговением разглядывал печатные строки, шевеля губами, словно читал по складам. Потом покачал головой:

– Непонятно, что сказано в книге, когда не умеешь читать. А я не умею читать.

Лайонель медленно закрыл книгу, поставил ее на место, и друзья на цыпочках покинули библиотеку. На улице Улисс дрыгнул ногой. Ему стало весело – ведь он, кажется, узнал что-то новое.

Глава 29

В семейном лекционном клубе

Гомер Маколей слез с велосипеда у двери Семейного лекционного клуба Итаки. Это было белое здание – архитектурный гибрид богатого дома в колониальном стиле с англиканской церковью. Часы показывали половину третьего, и субботняя лекция как раз должна была начаться. Вот почему к дверям весело стекалась целая процессия чудаковатых, пухлых и довольно бесцветных дам не первой молодости, по большей части – матерей семейств. Рассыльный вынул из шапки телеграмму и перечитал адрес. Телеграмма была адресована: Розали Симмс-Пибоди, Семейный лекционный клуб Итаки, город Итака, штат Калифорния. Вручить в собственные руки.

Когда рассыльный вошел в зал, председательница клуба, добродушная полная дама лет за пятьдесят, как раз собиралась представить лектора, который, впрочем, еще не появился. Председательница клуба постучала по столу щипцами для орехов, и зал постепенно стих. Лишь Гомер Маколей в поисках Розали Симмс-Пибоди помимо своей воли производил некоторый шум. Какая-то дама весом килограммов на девяносто, ласково улыбаясь, зашикала на него.

– У меня телеграмма для Розали Симмс-Пибоди, – зашептал Гомер. – Я должен вручить ее в собственные руки.

– Розали Симмс-Пибити, – поправила дама рассыльного. – Да. Розали Симмс-Пибити ждет телеграмму. Ты сможешь ее вручить, как только эта дама покажется на трибуне.

– А когда это произойдет? – спросил Гомер.

– Сию минуту, – ответила дама. – Садись и подожди. Как только появится Розали Симмс-Пибити, беги прямо на трибуну и кричи так, чтобы всем было слышно: «Телеграмма для Розали Симмс-Пибити!» Смотри только не скажи «Пибоди».

– Хорошо, мадам, – сказал Гомер.

Рассыльный сел, а дама удалилась на цыпочках, гордо улыбаясь от сознания важности сделанных ею указаний.

– Члены Семейного лекционного клуба Итаки, – начала свою речь председательница клуба. – Сегодня нам предстоит огромное удовольствие. Мы будем слушать нашу Розали Симмс-Пибити. – Объявив это имя, председательница клуба помолчала, чтобы переждать положенные аплодисменты. Когда овации кончились, она продолжала: – Нет надобности рассказывать вам, кто такая Розали Симмс-Пибити. Ее имя известно всему миру, это одна из величайших женщин нашей эпохи. Все мы знаем ее имя и знаем, что она знаменита. Но знаем ли мы, чем она прославилась, вот вопрос. – Председательница сама ответила на этот вопрос: – Увы, не знаем. – Окинув взглядом своих соратниц, женщин города Итаки, штат Калифорния, она начала рассказ о жизни великой женщины. – История жизни Розали Симмс-Пибити, – сказала председательница, словно собиралась поведать повесть не менее удивительную и не менее величественную, чем «Одиссея», – должна особенно волновать нас, женщин. Симмс-Пибити – она предпочитает, чтобы ее называли именно так, – прожила жизнь, преисполненную приключений, романтики, опасностей и красоты, и тем не менее и по сей день осталась все той же непокорной и очаровательной английской девушкой – при этом крепкой как сталь, ибо в силе не уступит любому мужчине. И в самом деле, немногие мужчины прожили такую полную подвигов жизнь, как Симмс-Пибити.

В голосе председательницы Семейного лекционного клуба Итаки, воспевавшей великую героиню, зазвучала нотка тихой грусти.

– Что же до нас, – печально сказала она, – нам, домоседкам, матерям, воспитательницам наших детей, жизнь Симмс-Пибити кажется сном, мечтой, недосягаемой мечтой для каждой из нас, кто сидел дома, рожал детей и занимался хозяйством. Жизнь ее прекрасна; такую жизнь хотела бы прожить любая из нас, но судьба не сулила нам таких приключений, и в целом мире есть только одна Симмс-Пибити, единственная в своем роде.

Председательница клуба снова помолчала и окинула взглядом своих испытанных подруг.

– Что же совершила Симмс-Пибити и что так выделяет ее из женской среды? Список ее подвигов так потрясающ, что, когда я перечислю их вам, вряд ли кто из вас поверит, что женщина может все это совершить и остаться в живых, но она жива, она среди нас и сейчас выступит перед нами. Симмс-Пибити будет говорить с нами запросто, кое-кого из вас ее непринужденная речь может даже покоробить. Но позвольте мне сперва коснуться, хотя бы совсем бегло, ее приключений, ибо полная история их отняла бы у нас целый день, а может быть, и целую ночь, ибо каждый день в жизни Симмс-Пибити – это новое приключение. Куда бы ни ступала ее нога, везде ей сопутствуют приключения, и можете не сомневаться: прежде чем Симмс-Пибити покинет наш безвестный маленький город Итаку, она откроет в нем то, о чем мы и не подозревали. Но перейдем к ее приключениям. С тысяча девятьсот пятнадцатого по тысяча девятьсот семнадцатый Симмс-Пибити водила санитарную машину на фронте Первой мировой войны. В тысяча девятьсот семнадцатом и восемнадцатом годах она вместе со своей подругой совершила кругосветное путешествие – на грузовых судах, судах для перевозки скота, пешком и верхом, останавливаясь в разных необыкновенных местах… иногда даже в хижинах туземцев. Она посетила двадцать семь различных стран. В Китае ее похитила армия южан, когда она переплывала реку на джонке и ехала в паланкине из Кантона в Ханькоу.

Председательница сделала паузу, чтобы до конца насладиться магией этих слов, а потом повторила их почти шепотом:

– Из Кантона в Ханькоу. Симмс-Пибити бежала от своих похитителей, спустившись по бурным порогам реки Сянь в сезон дождей, когда никто на это не отваживался. В тысяча девятьсот девятнадцатом году она пересекла Северную Африку от Марокко до Абиссинии. В тысяча девятьсот двадцатом году она служила в Сирии в тайной разведке. В Дамаске она познакомилась с королем Фейсалом, который помог ей исследовать Куфру – таинственную и священную столицу фанатической секты сенуситов в самом сердце Ливийской пустыни, куда никогда не ступала нога белого человека. Переодевшись египетской девушкой, Симмс-Пибити проделала две тысячи километров на горбу верблюда; ее спутниками были грубые туземцы, которые даже не говорили по-английски.

Председательница Семейного лекционного клуба Итаки многозначительно поглядела на двух своих самых задушевных подруг. Гомер Маколей не понял, что означал этот взгляд; его интересовало лишь, долго ли еще председательница будет говорить об этой неправдоподобной Розали Симмс-Пибити?

– В тысяча девятьсот двадцать третьем году Симмс-Пибити пустилась на двадцатитонном одномачтовом арабском судне с арабским экипажем по Красному морю в запрещенный порт Джизан. На этот раз она переоделась арабской девушкой. В тысяча девятьсот двадцать пятом году она взобралась на вершину Атласских гор в Марокко. В тысяча девятьсот двадцать шестом году она прошла пешком две тысячи двести километров через всю Абиссинию – поставив тем самым мировой рекорд. – И с презрением к себе самой и ко всем своим друзьям в Итаке председательница Семейного лекционного клуба Итаки заметила: – А мы, спрашиваю я, прошли мы когда-нибудь ради удовольствия хотя бы от магазина Готсчолка до Редингского парка? – Не будучи в состоянии ответить на этот вопрос, она со вздохом добавила: – А между тем нам это было бы совсем не вредно.

Потом, заглядывая в записную книжку, которую не выпускала из рук, она вернулась к своей задаче – познакомить аудиторию с сегодняшним лектором.

– Продолжаю, – сказала она. – В тысяча девятьсот двадцать восьмом году Симмс-Пибити была корреспонденткой одной из лондонских газет на Балканах, переодеваясь туземной девушкой то одной, то другой балканской страны.

Гомеру Маколею все это порядком наскучило; он спешил вернуться на работу в свою телеграфную контору и думал с нетерпением: «И что это она все время переодевается?» Но председательница Семейного лекционного клуба Итаки продолжала свое вступительное слово:

– В тысяча девятьсот тридцатом году Симмс-Пибити совершила потрясающее путешествие по Турции и познакомилась с Мустафой Кемалем. Он был турок. На этот раз Симмс-Пибити была переодета юной турчанкой, жительницей гор. Верхом она покрыла семнадцать тысяч километров и объездила весь Ближний Восток. В Азербайджане она участвовала в боях за советскую власть. В тысяча девятьсот тридцать первом году она путешествовала по Южной Америке и исследовала бразильские джунгли в сопровождении одних лишь туземцев: как мне сообщила сама Симмс-Пибити, одного из них звали Макс. – Вступительное слово председательницы близилось к концу. Она снова вздохнула. – Но приключения Симмс-Пибити нескончаемы, а вы пришли увидеть и послушать ее, а не меня.

Столь умилительная скромность сопровождалась у этой замечательной председательницы этого замечательного клуба застенчивым хихиканьем, а у ее друзей в публике вызвала сочувственный смешок. Когда в зале водворилась приличествующая тишина, председательница провозгласила торжественным тоном: – В качестве председательницы Семейного лекционного клуба Итаки мне выпала большая честь представить вам Розали Симмс-Пибити!

На этот раз аплодисменты стали переходить в бурную овацию. Председательница клуба повернулась к кулисам, приветствуя высокую гостью, но, увы, ее нигде не было. Пользуясь заминкой, аудитория усилила аплодисменты; овация продолжалась полных две минуты, некоторые дамы уже признавались друг дружке, что у них горят ладони; но вот наконец великая женщина предстала их взорам.

Гомер Маколей ожидал, что она будет не похожа на всех других женщин. Он не представлял себе, как может выглядеть это существо, но не сомневался, что оно должно быть чем-то из ряда вон выходящим… И не ошибся. Розали Симмс-Пибити – это был старый боевой конь без всяких признаков женственности, высохший, долговязый, костлявый, жилистый, нелепый, словом, чучело гороховое… Гомер поднялся на ноги – не то потому, что пришло время вручать телеграмму, не то просто от удивления; но, как ни странно, он не побежал на сцену, хотя ему это и было приказано.

Ласковая дама, которая его так тщательно инструктировала, бросилась к нему сама и, прежде чем он успел опомниться, принялась толкать его по проходу, приговаривая пронзительным шепотом:

– Скорей, мальчик, скорей! Вручи телеграмму!

Великая женщина на сцене делала вид, что не замечает всей этой суматохи.

– Милостивые государыни, – начала она. – Члены Семейного лекционного клуба Итаки… – Голос ее был столь же противным, как и ее внешность.

Тут Гомер Маколей вбежал на сцену и внятно объявил:

– Телеграмма Розали Симмс-Пибити!

Великая женщина прервала свою речь и повернулась к рассыльному, словно его появление было для нее полнейшей неожиданностью.

– Сюда, мальчик, – сказала она. – Симмс-Пибити – это я! – Взглянув на публику, она добавила: – Прошу меня извинить, милостивые государыни.

Расписавшись в получении телеграммы, она приняла ее от рассыльного и протянула ему десять центов:

– Возьми, мальчик, это тебе на чай.

Гомер был оскорблен, но все, вместе взятое, показалось ему таким смешным и бестолковым, что он не стал утруждать себя отказом. Взяв монетку, он бросился со всех ног прочь со сцены и вон из здания. Вдогонку ему неслись слова великой женщины.

– Недавно, в тысяча девятьсот тридцать девятом году, – начала она свою речь, – перед самым началом этой новой войны, я случайно оказалась с секретной миссией в Баварии, переодетая юной эльзасской молочницей…

На улице Гомер увидел, что на тротуаре сидит Генри Уилкинсон, который еще в юности потерял обе ноги при железнодорожной катастрофе. За тридцать лет, которые прошли с тех пор, он привык сидеть на улице, покорно держа на коленях шляпу с карандашами. Гомер не знал этого человека по имени, но с детства видел его на том же самом месте. Неизвестно почему, он ни разу не удосужился купить у него карандаш или бросить ему в шляпу какую-нибудь мелочь. Монетка Розали Симмс-Пибити жгла ему руки. Вот почему, завидев Генри Уилкинсона, Гомер бросил десятицентовик в его шляпу и побежал к велосипеду. Но, отъехав метров двадцать, Гомер вдруг решил, что поступил неправильно. Он повернул и понесся назад, бросил велосипед на тротуаре и подбежал к безногому, вот уже тридцать лет собиравшему здесь милостыню. На этот раз Гомер бросил в шляпу четвертак – свой собственный четвертак.

Глава 30

Меблированные комнаты «святая обитель»

Полчаса спустя рассыльный соскочил с велосипеда у дверей меблированных комнат «Святая обитель» на Ай-стрит и взбежал вверх по ступенькам. В просторном вестибюле не было портье, но в дальнем углу возвышалась стойка. К стойке был прикреплен звонок, а над ним красовалась надпись: «Звонить». Рассыльный огляделся вокруг, в маленькой гостинице бросалось в глаза множество запертых дверей. Он посмотрел на телеграмму, адресованную Долли Хоуторн. В одной из комнат играл патефон: оттуда доносились голоса двух молодых женщин и двух мужчин и слышался смех. Минуту спустя из другой комнаты вышел мужчина лет сорока; он остановился в дверях, беседуя с какой-то девушкой, – Гомеру видна была лишь ее голова. Потом дверь захлопнулась, и мужчина спустился по лестнице. Гомер нажал звонок на стойке. Дверь, которая только что захлопнулась, снова открылась, и девушка крикнула бодрым голосом:

– Сейчас, минуточку.

Когда девушка вышла, рассыльный был поражен ее молодостью и красотой. Она была совсем такая же, как Мэри и Бесс.

– Телеграмма для Долли Хоуторн, – сказал ей рассыльный.

– Она вышла, – сказала девушка. – Могу я за нее расписаться?

– Да, мадам, – ответил Гомер.

Девушка побежала через вестибюль в другую комнату. Пока ее не было, с улицы вошел какой-то мужчина и тоже остановился у стойки. Они переглянулись с Гомером. Когда девушка прибежала назад и увидела мужчину, она отозвала Гомера и повела его в ту комнату, откуда она вышла в первый раз. В комнате стоял незнакомый тошнотворный запах.

Девушка протянула ему письмо.

– Отправьте, пожалуйста, это письмо, – сказала она и заглянула ему прямо в глаза. – Это сестре, очень важное письмо. Пошлите его с почтамта – воздушной почтой, заказным, с доставкой на дом. В письме деньги. Сестре нужны деньги. Марок у меня нет. – Девушка выждала, чтобы до Гомера лучше дошла важность ее поручения. – Я могу на вас положиться? – спросила она.

Рассыльный не понимал почему, но ему вдруг стало ужасно нехорошо. Им овладело то же чувство, что тогда, в доме у мексиканки, сына которой убили на войне.

– Да, мадам, – сказал Гомер. – Я сегодня же отправлю письмо с почтамта – воздушной почтой, заказным, с доставкой на дом. Сейчас же.

– Вот вам доллар, – сказала девушка. – Положите письмо в фуражку. Никому его не показывайте. Никому о нем не говорите.

– Хорошо, мадам, – сказал Гомер. – Никому не скажу. – Он положил письмо в фуражку. – Я сейчас же снесу его на почтамт. А потом принесу вам сдачу.

– Не надо, – сказала девушка. – Больше не приходите. Ну, ступайте скорей. И не забудьте: никому ни слова.

– Не забуду, – сказал Гомер и вышел из комнаты.

Он стал спускаться по лестнице, а девушка подошла к мужчине у стойки. На нижней площадке Гомер столкнулся с могучей, роскошно разодетой женщиной лет пятидесяти – пятидесяти пяти. Увидев рассыльного, женщина ему улыбнулась.

– Мне телеграмма? – спросила она. – Долли Хоуторн?

– Да, мадам, – сказал Гомер, – я оставил ее наверху.

– Молодец, – сказала Долли Хоуторн. – Ты новенький рассыльный? Я знаю всех вас. Такие симпатичные, вежливые мальчики, и из вашей конторы, и из Западной телеграфной компании. Все мне оказывают маленькие услуги, ну и, конечно, не остаются внакладе…

Долли Хоуторн открыла шикарный ридикюль, украшенный фальшивыми бриллиантами, и вынула штук двадцать визитных карточек.

– Возьми, – сказала она и протянула их Гомеру.

– Зачем они мне? – спросил Гомер.

– Тебе приходится доставлять телеграммы повсюду, – сказала Долли Хоуторн. – И в бары тоже… Вот и клади там мои карточки… Положишь на стойку и уйдешь. Клади их поближе к приезжим… к солдатам или к морякам – к тем, кому может понадобиться комната на ночь. Идет эта ужасная война, постараемся же скрасить жизнь нашим солдатикам, пока их еще не угнали. Кто лучше меня понимает, как тоскливо на душе у солдатика? Он ведь не знает, что его ждет и останется ли он завтра в живых.

– Да, мадам, – сказал Гомер.

Он вышел на улицу, а Долли Хоуторн поднялась в меблированные комнаты «Святая обитель».

Глава 31

Заводной человек

После своих похождений в публичной библиотеке Лайонель и Улисс продолжали путешествовать по Итаке. Под вечер они протиснулись сквозь небольшую толпу зевак, глазевших на человека в витрине третьеразрядной аптеки. Человек двигался как заводной, хоть и был, по-видимому, существом одушевленным. Выглядел он так, словно его вылепили из воска, и был похож на гальванизированный труп.

За все четыре года своей жизни Улисс ничего подобного еще не встречал. Глаза у человека были вроде бы неживые, а губы стиснуты так крепко, что, казалось, никогда не разомкнутся.

Человек рекламировал жизненный эликсир доктора Брэдфорда. По бокам у него стояли два стенда. На одном висело печатное объявление: «Заводной человек – Человек-машина – Полумашина-Получеловек! Полумертвый-полуживой, 50 долларов, если заставите его улыбнуться. 500 долларов, если заставите засмеяться». На другом – картонные листы, которые Заводной человек брал с маленького столика. На этих плакатах были напечатаны призывы, убеждавшие прохожих купить патентованное средство доктора Брэдфорда, которое вдохнет в них новую жизнь. Однообразными движениями Заводной человек ставил на стенд лист за листом и тыкал в напечатанные слова указкой. Перебрав все десять листов, Заводной человек снимал их, клал на столик и начинал всю процедуру сначала.

– Он человек, Улисс, – сказал Лайонель другу. – Ей-богу! Никакая он не машина. Честное слово, он человек! Погляди на его глаза. Живой, видишь?

Плакат, который Заводной человек поставил на стенд, гласил: «Нечего тебе прозябать полутрупом. Вкуси прелести жизни. Принимай жизненный эликсир доктора Брэдфорда, и ты почувствуешь себя другим человеком».

– Видишь, опять новый лист, – сказал Лайонель. – Там что-то написано. – И вдруг мальчик почувствовал страшную усталость: ему захотелось домой. – Давай пойдем. Мы три раза видели, как он переставляет листы. Пойдем домой. Уже вечер.

Он взял приятеля за руку, но Улисс ее отдернул.

– Ну, пойдем же, Улисс! – просил Лайонель. – Пора домой. Есть хочется.

Но Улисс не хотел уходить. Казалось, он даже не слушал, что говорит Лайонель.

– Я ухожу, – пригрозил ему Лайонель.

Он надеялся, что Улисс пойдет за ним, но малыш не тронулся с места. Огорченный таким предательством, Лайонель отошел, то и дело оглядываясь, не догонит ли его приятель. Но Улисс не мог оторвать глаз от Заводного человека. Лайонель шел домой, чувствуя глубокую обиду: «А я-то думал, что он мой самый лучший друг».

Улисс стоял в кучке зевак и смотрел на Заводного человека, пока у витрины не остались лишь он да какой-то старик. А Заводной человек брал лист за листом, клал их на стенд и тыкал в них указкой. Наконец ушел и старик; на тротуаре остался один Улисс, он как завороженный глядел на странное существо в окне аптеки. Становилось темно. Загорались уличные огни. Наконец Улисс вышел из оцепенения. Очнувшись, он поглядел вокруг. День кончился, и улица была пуста… Все разошлись, но рядом с ним было нечто, чему он не знал названия, – Смерть.

Мальчик искоса взглянул на Человека-машину, и ему вдруг показалось, что тот смотрит на него. Ребенка охватил ужас. Он бросился бежать. Редкие прохожие больше не казались ему прекрасными, они стали уродливыми, как мертвецы. Улисс бежал, пока не лишился сил. Он остановился, тяжело дыша и чуть не плача. Со всех сторон на него надвигался страх – бездонный, немой и неумолимый страх перед Заводным человеком… страх Смерти! Никогда еще он не испытывал ничего похожего на страх, особенно такой, как теперь, и самое трудное было решить, как быть дальше. Все его самообладание исчезло – он боялся, что чудовище настигнет его, и снова кинулся бежать, бормоча сквозь слезы: «Папа, мама, Маркус, Бесс, Гомер! Папа, мама, Маркус, Бесс, Гомер!»

На свете жилось так прекрасно, кругом было столько чудес – гляди, не наглядишься, – а вот сейчас Улиссу надо было спасаться, да только он не знал, как ему спастись. Ему хотелось поскорее очутиться возле своих близких. Он остановился в мучительной растерянности, а потом стал метаться из стороны в сторону, чувствуя повсюду вокруг себя неведомую беду – беду, от которой можно было избавиться, только добравшись до отца и матери, до кого-нибудь из братьев или до сестры. И тут вместо родных он увидел в самом конце улицы вожака соседских ребят Августа Готлиба.

Газетчик стоял на пустынном перекрестке, выкрикивая заголовки, словно вокруг него толпился народ, которому надлежало знать, что принес миру этот день. Выкрикивать заголовки всегда казалось Августу Готлибу слегка неприличным – ведь в заголовках вечно рассказывалось о каких-нибудь убийствах, – да к тому же ему казалось невежливым расхаживать среди жителей Итаки и кричать им прямо в уши. Вот почему газетчик радовался, когда наконец улицы пустели. Торжествуя, что он остался чуть не единственным обитателем города, Август Готлиб, сам того не замечая, все звонче и звонче выкрикивал ничтожные новости дня. Кому нужны эти новости и какая от них польза! Можно, конечно, продать газету и заработать несколько грошей, но неужели в этом и состоит жизнь? И разве не глупо выкрикивать повседневную летопись людских ошибок, выдавая их за добрые вести? И разве не стыдно людям выказывать такое равнодушие ко всем этим новостям? Иногда газетчику снилось, что он выкрикивает заголовки новостей со всего мира, но даже во сне, подсознательно, он испытывал лишь презрение к этим вестям; ему казалось, будто он одиноко кричит с высокой башни, а внизу под ним толпы людей погрязли в суете сует, полной ошибок и преступлений… Но вот к ним доносится его громовой голос, они замирают и смотрят на него. А он кричит им: «Назад, вернитесь! Не смейте больше убивать! Лучше сажайте деревья! Сажайте деревья!» Август всегда мечтал посадить дерево.

Когда Улисс увидел Августа Готлиба, страх почти совсем ушел из его сердца; нет, почувствовал он, ему уже не понадобятся годы и годы на то, чтобы снова обрести в этом мире добро и любовь. Мальчик хотел окликнуть Августа Готлиба, но не смог вымолвить ни слова. Он кинулся к газетчику и обхватил его с такой силой, что тот чуть не упал.

– Улисс! – сказал Агги. – Что случилось? Чего ты плачешь?

Улисс жалобно смотрел на газетчика и не мог произнести ни слова.

– Чего ты испугался, Улисс? – спросил Агги. – Не бойся, тебе нечего бояться. Ну, не плачь. Чего тебе бояться? – Но мальчик продолжал рыдать. – Не плачь, – повторял Агги.

Улисс изо всех сил старался не плакать, и скоро рыдания его стихли, и он всхлипывал все реже и реже. Агги сказал:

– Давай-ка пойдем к Гомеру.

При звуке этого имени Улисс улыбнулся и снова всхлипнул.

– К Гомеру? – спросил он.

– Ну да, – сказал Агги. – Пойдем.

Мальчику даже не верилось, что это могло быть правдой.

– Пойдем к Гомеру? – спросил он.

– Конечно, – сказал Агги. – Телеграфная контора тут, за углом.

Август Готлиб и Улисс Маколей завернули за угол к телеграфной конторе. Гомер сидел за столом. При виде брата лицо Улисса преобразилось. Из глаз его исчез ужас – теперь он был дома.

– Что случилось? – спросил Гомер, взяв на руки брата. – Что Улисс делает так поздно в городе?

– Наверно, заблудился, – сказал Агги. – Он плакал.

– Плакал? – сказал Гомер и обнял брата еще крепче, а тот всхлипнул последний раз. – Ладно, Улисс, – сказал он. – Больше не плачь. Я отвезу тебя домой на велосипеде. Не плачь.

Управляющий телеграфной конторой Томас Спенглер наблюдал за тремя мальчиками, а старый телеграфист Уильям Гроген, глядя на них, даже прервал работу. Спенглер и Гроген переглянулись. Гомер опустил братишку на пол. Улисс подошел к столу выдачи телеграмм, и в глазах его сразу же зажглось любопытство; Гомер понял, что мальчик пришел в себя. Улисс всегда был самим собой, когда его что-нибудь увлекало. Гомер положил Агги руку на плечо и сказал:

– Спасибо, Агги. Ну и повезло же нам, что он тебя встретил!

Спенглер подошел к обоим мальчикам.

– Здоро́во, Агги, – сказал он. – Дай-ка мне газету.

– Пожалуйста, сэр, – сказал Агги.

Привычным движением он принялся складывать газету, но Спенглер остановил его и поднес к глазам развернутый лист. Пробежав заголовки, управляющий телеграфной конторой швырнул газету в мусорную корзину.

– Как дела, Агги? – спросил он.

– Неплохо, мистер Спенглер, – ответил Агги. – Заработал сегодня уже пятьдесят пять центов, но я начал продавать газеты только в час дня. Когда заработаю семьдесят пять центов, пойду домой.

– Почему? – спросил Спенглер. – Почему именно семьдесят пять центов?

– Сам не знаю, – сказал Агги. – Просто я решил, что по субботам должен зарабатывать семьдесят пять центов. В центре города почти никого не осталось, но я думаю, что через часок-другой продам и остальные газеты. Ведь скоро многие после ужина снова придут в центр – например, любители кино.

– Знаешь, – сказал Спенглер, – ну их к черту, этих любителей кино. Дай сюда остальные газеты и ступай домой сразу. Вот тебе четвертак.

Хотя газетчик и чувствовал признательность к управляющему телеграфной конторой, сделка казалась ему не совсем справедливой. Газеты полагалось продавать поштучно, разным лицам, стоять на перекрестке, выкрикивать заголовки, привлекая внимание к сегодняшним новостям. Что ни говори, он порядком устал, ему хотелось поужинать, да и таких людей, как Спенглер, он не видывал сроду. Скупить все газеты сразу, чтобы выбросить их в мусорную корзину, показалось ему самой поразительной новостью за сегодняшний день. Но он считал несправедливым, что убыток понесет такой хороший человек, как Спенглер, а не какой-нибудь там уличный шалопай, впрочем, может, и не обязательно шалопай… Газетчик решил, что ему следует отказаться от незаконной сделки.

– Я не хочу наказывать вас на четвертак, мистер Спенглер, – сказал он.

– Ерунда, – сказал Спенглер. – Давай сюда газеты и ступай домой.

– Хорошо, сэр, – сказал Агги. – Но может, я когда-нибудь смогу отработать этот четвертак.

– Ладно, ладно, – сказал Спенглер и бросил газеты в корзину.

Улисс разглядывал ящик с телеграммами до востребования.

– Улисс заблудился, – сообщил Агги мистеру Спенглеру.

– Ну, – сказал Спенглер, – теперь он нашелся… Улисс! – окликнул он мальчика.

Улисс обернулся и посмотрел на управляющего телеграфной конторой. Подумав немного и не найдя ничего более подходящего, Спенглер спросил:

– Как поживаешь?

Подумав немного и не найдя ничего более подходящего, Улисс ответил:

– Хорошо.

Оба они понимали, что им хотелось сказать совсем другое. Зная, что и он говорит совсем не то, что ему хочется сказать, Гомер заявил:

– Он-то поживает хорошо.

А потом и Агги уже от полного смущения повторил те же самые слова, придавая им какой-то совершенно новый, глубокий смысл. Все были смущены, но очень довольны, особенно Спенглер.

Обменявшись столь глубокомысленными замечаниями, все четверо притихли, а телеграфист Уильям Гроген достал свою бутылку, отвинтил пробку и сделал надлежащий глоток.

Агги собрался домой, но Гомер его задержал.

– Подожди минутку, Агги, – сказал он. – Я тебя отвезу на велосипеде. Можно, мистер Спенглер? Мне надо заехать за телеграммой в «Вина Итаки», а это по дороге домой. Если не возражаете, я отвезу Улисса и Агги домой, а потом заеду в «Вина Итаки». Хорошо?

– Конечно, конечно, – сказал Спенглер и вернулся за свой стол.

Он взял крутое яйцо, которое, как он верил, приносило ему счастье – или по меньшей мере оберегало от большого несчастья.

– Вот еще! – сказал Агги Гомеру. – Незачем тебе меня возить. Тащить на велосипеде двоих сразу – это слишком. Я мигом доберусь пешком.

– Я тебя отвезу, – сказал Гомер. – Никуда ты мигом не доберешься. До дому километров пять. Мне ничего не стоит вас довезти. Ты сядешь на раму, а Улисс – на руль. Пойдем.

Трое мальчиков вышли на улицу, где стоял велосипед Гомера. Груз был нелегкий – в особенности для человека с больной ногой, – но Гомер все-таки доставил своих пассажиров домой. Сперва они остановились у ветхого домика рядом с лавкой Ары – там жил Агги. Сам Ара стоял на пороге своей лавки, держа за руку маленького сына. Они смотрели на небо. Дальше по улице, рядом с пустырем, во дворе, под старым ореховым деревом, миссис Маколей снимала с веревки белье. Мэри и Бесс играли и пели в гостиной – оттуда доносились негромкие звуки пианино и голос Мэри.

Агги слез с велосипеда и пошел домой. Гомер постоял на улице, придерживая велосипед и поглядывая то на небо, то на дом Маколеев. На улицу снова вышел Агги; он подошел к лавочнику Аре.

– Как сегодня торговля, мистер Ара?

– Спасибо, Агги, – сказал лавочник. – Не могу пожаловаться.

– Я хочу истратить семьдесят пять центов, – сказал Агги. – Накупить всякой всячины на завтра.

– Пожалуйста, Агги, – сказал бакалейщик. Но прежде чем вернуться в лавку, он показал сыну на облака. – Видишь, Джон? – сказал он ему. – Наступает ночь, скоро мы ляжем в постель и заснем. Будем спать до утра. А когда настанет день, встанем снова. И будет новый день.

Лавочник с сыном и соседский мальчик вошли в лавку. А Улисс в это время, сидя на руле велосипеда, не сводил глаз с матери. Гомер снова вскочил на велосипед и поехал к дому.

– Мама! – сказал брату Улисс, заглядывая ему в лицо.

– Ну да, – сказал Гомер. – Вон она, мама, во дворе, под деревом.

Когда они приблизились к женщине, стоявшей во дворе под деревом, лицо младшего брата озарилось улыбкой; однако в глазах его залегла глубокая печаль, такая же, как у старшего брата. Держа руль велосипеда, Гомер обнимал Улисса.

Проехав прямо через пустырь во двор, под ореховое дерево, Гомер слез с велосипеда и поставил Улисса на ноги. Улисс смотрел на мать. Страх, который внушил ему Заводной человек, исчез, казалось, навсегда.

– Он заблудился, – сказал Гомер. – Агги нашел его и привел в телеграфную контору. Я не могу остаться, но зайду и поздороваюсь с Бесс и Мэри.

Гомер вошел в дом и постоял в темной столовой, прислушиваясь к голосам сестры и девушки, которую любил его брат. Когда песня кончилась, он вошел в гостиную.

– Здравствуйте, – сказал он.

Девушки обернулись.

– Здравствуй, Гомер, – сказала Мэри и добавила счастливым голосом: – Я сегодня получила от Маркуса письмо.

– Ну? – сказал Гомер. – Как он там?

– Отлично, – сказала Мэри. – Они скоро уезжают, но еще не знают куда. Он просит не беспокоиться, если некоторое время от него не будет писем.

– Он написал нам всем, – сказала Бесс, – маме, и мне, и даже Улиссу.

– Ну? – сказал Гомер.

Он ждал, когда же ему скажут, что пришло письмо и для него, и наконец спросил почти спокойно:

– А разве мне он письма не прислал?

– Конечно, прислал, – сказала Мэри. – Твое самое толстое. Неужели ты думал, что он написал нам и не написал тебе?

Сестра Гомера взяла со стола письмо и протянула его брату. Гомер держал письмо, не сводя с него глаз, пока сестра не спросила:

– Что же ты не распечатаешь письмо? Прочти нам.

– Нет, – сказал Гомер. – Мне надо уходить. Я возьму письмо в контору и прочту попозже, когда будет время.

– Весь день мы искали работу, – сказала Бесс, – но не нашли.

– Нам все равно было весело, – добавила Мэри. – Разве не смешно, когда ходишь и спрашиваешь, нет ли работы?

– Не знаю, так ли уж это смешно, но я рад, что вы ее не нашли. Нечего вам думать о работе. Моего заработка хватает, а у отца Мэри хорошая работа в «Винах Итаки». Ни к чему вам поступать на работу.

– Нет, есть к чему, – сказала Бесс. – Еще как! И мы скоро найдем работу. В двух местах нас просили зайти еще раз.

– Нечего вам искать работу, – повторил Гомер. Он рассердился. – Тебе она не нужна, Бесс, да и тебе, Мэри, тоже. Пусть работают мужчины. Сидите дома и ведите хозяйство… играйте на пианино, пойте, я хочу, чтобы на вас приятно было смотреть, когда возвращаешься домой. Это все, что от вас сейчас требуется. – Немного погодя он ласково сказал Мэри: – Когда Маркус вернется, вы снимете маленький домик и будете жить своей семьей, как вам захочется. Скоро и ты, Бесс, найдешь парня себе по душе. Вот и вся ваша забота. Нечего всем с ума сходить из-за этой войны. Сиди дома и помогай маме, а ты, Мэри, позаботься об отце.

Его непривычная властность обрадовала Бесс; раньше она не замечала, чтобы Гомер проявлял о них такую заботу.

– Зарубите себе это на носу, – заключил Гомер. – А теперь спойте еще песню, и я уйду.

– Какую песню ты хочешь? – спросила Бесс.

– Все равно, – сказал Гомер.

Бесс стала играть на пианино, а Мэри запела. Гомер стоял в полумраке гостиной и слушал. Песня еще не была допета, а он уже потихоньку вышел из дому. Во дворе он заметил Улисса, который стоял над куриным гнездом и смотрел на лежавшее в нем яйцо.

– Ма, – позвал Гомер. – Завтра непременно пойдем в церковь. Все вместе… и Мэри тоже.

– Почему ты мне это говоришь? – спросила миссис Маколей. – Мы и так чуть не каждое воскресенье ходим в церковь, и Мэри почти всегда ходит с нами.

– Знаю, – сказал Гомер с нетерпением. – Но завтра пойдем обязательно. И обязательно с Мэри.

Он спросил брата:

– Что у тебя в руке?

– Яйцо, – произнес Улисс так, словно речь шла о величайшей святыне.

Гомер вскочил на велосипед и отправился в «Вина Итаки».

Глава 32

Простираю к тебе руки мои

В то время как Гомер ехал на велосипеде к винному заводу, далеко от него, так далеко, что даже время дня там было не такое, как в Итаке, американский пассажирский поезд несся по американской земле сквозь американскую ночь. В поезде ехали американские парни, и среди них Маркус и друг его Тоби, – все они были одеты в солдатскую форму и обучены ремеслу войны. Но по их глазам, по их волнению, по их смеху, громким крикам и песням видно было, что это не просто вояки, а народ, и притом хороший и великий народ. Видно было, что, хоть их и обучили строиться в ряд и подчиняться приказу, хоть и лишили свободы во имя подчинения воинской дисциплине, они не превратились в машину и остались простыми людьми с простыми человеческими желаниями. Если они и вели себя буйно и, быть может, не сознавали своего положения, однако они не были лишены и достоинства. Видно было, что они шумели, стараясь подавить глубокий внутренний страх, но от страха не перестали быть людьми. Видно было, что не ради показных или лживых целей готовы они преодолеть свой страх, а если нужно, то умереть. Видно было, что это – простые американские парни, хоть иным из них уж за сорок, а другие совсем еще дети – дети из больших городов и захолустных городишек, из деревень и контор, из богатых и бедных семей, дети, вырванные из разных слоев общества; одни из них простились с мечтами о блестящем будущем, другие – с мечтами о скромной и покойной жизни; были среди них люди талантливые, с живым умом, были тупые и прилежные.

И посреди всего этого гомона, смеха, баловства, сумятицы и великолепного сочетания глубокого невежества с глубокой мудростью Маркус Маколей тихо разговаривал со своим другом Тоби Джорджем.

– Ну, – сказал Тоби, – кажется, поехали.

– Поехали, – подтвердил Маркус.

– Знаешь, Маркус, мне повезло: ведь, если бы не эта война, я бы так с тобой и не встретился и о семье твоей знать бы ничего не знал.

Маркус почувствовал себя неловко.

– Спасибо, – сказал он. – Я тоже рад, что с тобой познакомился. – Он помолчал, а потом задал вопрос, который задает себе каждый, кому грозит неведомая опасность: – Скажи правду: тебе будет очень обидно, если тебя убьют?

Тоби не смог ответить на этот вопрос сразу.

– Конечно. Я могу валять дурака и делать вид, будто мне все равно. Но мне, конечно, не все равно. А тебе?

– Мне тоже, – сказал Маркус. – Совсем не все равно. Мне просто хотелось знать, что ты скажешь. – После короткого раздумья он спросил: – О чем ты думаешь? Что бы ты хотел увидеть, когда мы вернемся?

– Не знаю, – ответил Тоби, который этого и в самом деле не знал. – Кажется, мне хотелось бы… мне хотелось бы… просто вернуться, что бы там ни было. У меня ведь нет семьи, не то что у тебя. Мне некуда возвращаться, но я все равно хочу вернуться. Лишь бы вернуться, а там видно будет. У меня нет девушки, которая меня ждет, как ждет тебя Мэри, но я знаю, мне хочется вернуться… если, конечно, удастся.

– Понятно, – сказал Маркус.

Они снова помолчали. Маркус сказал:

– Как это вышло, что ты любишь петь?

– Почем я знаю? – сказал Тоби. – Люблю, и все.

Они прислушались к шуму поезда и к шуму в поезде, а потом Тоби спросил:

– А ты о чем думаешь?

Маркус ответил не сразу.

– Я думаю об отце, – сказал он, – и о матери, о сестре Бесс, о брате Гомере и брате Улиссе. И еще я думаю о Мэри и ее отце, мистере Арене. Я думаю о всех наших соседях, о пустыре, о детях, о домах, о лавочке Ары и о самом Аре. О железнодорожной насыпи, с которой я смотрел, как проходят поезда, о воскресной школе, о церкви, о городском парке возле здания суда, о публичной библиотеке, о моих старых учителях, о детях, которых я знал в жизни, – кое-кто из них уже умер, но не от войны… они просто умерли.

– Смешно, – сказал Тоби. – Может, ты и не поверишь, но у меня такое чувство, будто Итака – тоже мой родной город. Если мы выживем, если мы вернемся целы, ты возьмешь меня с собой в Итаку? Покажешь мне знакомые места, расскажешь мне о том, что было здесь, что было там?

– Непременно, – сказал Маркус, – непременно. Я и сам этого хочу. И хочу познакомить тебя с моей семьей. Мы люди бедные, богатства у нас никогда не было, но отец мой был замечательный человек. Не добытчик. Никогда не мог заработать больше, чем на хлеб насущный… никогда.

– Его звали Мэтью Маколей? – спросил Тоби.

– Да, Мэтью Маколей, мой отец. Он работал на виноградниках, упаковщиком на складах, на винных заводах. Делал простую, незаметную, будничную работу. Встретишь его на улице – лишний раз на него не посмотришь. Ничего в нем, казалось, не было особенного, да и вел он себя как все… а был при этом замечательный человек. Он был мой отец, и уж я-то знал, что он человек замечательный. Все силы отдавал семье – матери и детям. Много месяцев копил деньги, чтобы внести аванс за арфу – да, не удивляйся, за арфу. Я знаю, никто теперь не играет на арфе, но мать о ней мечтала, и отец скопил денег и внес аванс за арфу. Он выплачивал за нее целых пять лет. Это была самая дорогая арфа, какую можно купить. Мы, дети, думали, что в каждом доме есть арфа, потому что она была у нас. Потом он купил пианино для сестры Бесс – оно стоило не так дорого, как арфа. Я думал, все люди такие же замечательные, как мой отец, пока не вырос и не узнал других людей. Они ничего, бывают среди них даже хорошие, но замечательными они мне не кажутся. Может, это потому, что я их не так уж хорошо знаю. Человека надо знать вдоль и поперек, чтобы убедиться, замечательный он или нет. Много есть замечательных людей, но никто и не догадывается, какие они замечательные.

– Хотел бы я встретить такого человека, как твой отец, – сказал Тоби. – Вовсе не обязательно, чтобы он был моим отцом. Пусть будет кем угодно, лишь бы я его знал. Пожалуй, мне даже повезло – я ведь понятия не имею, кто был мой отец, но могу, по крайней мере, верить, что он был такой же замечательный человек, как твой.

– Может, он и был замечательный, – заметил Маркус.

– Надеюсь, – сказал Тоби. – Понимаешь, я ведь не знал, что у детей бывают матери и отцы, пока не пошел в школу и не услышал, как о них рассказывают другие дети. – Тоби застенчиво ухмыльнулся. – Сперва я не понимал. Мне казалось, что каждый человек на свете одинок, вроде меня, и вступает в жизнь в одиночку. А когда понял, мне очень долго было не по себе. Я вдруг почувствовал одиночество. Вернее говоря, я почувствовал его еще больше. Вот почему, наверно, я люблю петь. Песня разгоняет одиночество. – Потом он спросил, стесняясь, даже робко: – А Бесс, она какая?

Маркус понимал, что друг смущается, и не хотел его смущать.

– Да ты не стесняйся, – сказал он. – Ничего нет плохого, если ты и спросишь меня о сестре. Все равно я хочу, чтобы вы познакомились. Ты ей, наверно, понравишься.

– Я? – удивился Тоби.

– Да. Мне почему-то кажется, что ты ей очень понравишься. Я хочу привезти тебя к нам, поживи с нами. Если вы друг другу понравитесь… а по-моему, лучше Бесс… хоть она мне и сестра… в общем, я думаю, ты ей очень понравишься!

Потом Маркус произнес очень быстро – он хоть и знал, что о таких вещах не говорят, но понимал, что сказать о них необходимо. Поэтому ему хотелось проговорить слова как можно быстрее, чтобы смысл их поскорее дошел и неловкость длилась как можно меньше.

– Женись на ней и живи в Итаке, – сказал он. – У нас хороший город. Ты будешь там счастлив. Вот, возьми ее карточку, насовсем. – Он передал Тоби маленькую фотографию своей сестры Бесс. – Положи ее в свое удостоверение личности, я там держу фотографию Мэри. Видишь?

Тоби Джордж взял фотографию сестры своего друга и долго ее разглядывал, а Маркус глядел на него. Наконец Тоби сказал:

– Ничего не скажешь, она красивая. Не знаю, можно ли влюбиться в девушку, которую никогда не видел, но я, кажется, могу. Скажу тебе по правде, у меня ведь на душе несладко. Я боялся говорить с тобой о Бесс. Но теперь я подумал: вот мы едем и неизвестно, что с нами будет… может, ты и не обидишься. Мне кажется, что я хуже других, но разве я виноват?.. Понимаешь, парень, которому дали имя не отец с матерью, а в сиротском приюте… который даже не знает, кто были его родители… не знает их национальности и своей национальности… Одни говорят, будто я помесь испанца с французом, другие – что я не то итальянец, не то грек, а третьи – будто я наполовину англичанин, наполовину ирландец. Все по-разному.

– Ты американец, – сказал Маркус. – Вот и все. Это всякому видно.

– Ну да, – сказал Тоби. – Это правда. Я, конечно, американец. Но хотел бы я знать, из каких именно американцев.

– Ты просто американец, которого зовут Тоби Джордж, – сказал Маркус. – До остального никому нет дела. Спрячь эту карточку. Мы вернемся в Итаку, у тебя будет семья, и у меня будет семья, мы будем ходить друг к другу в гости, слушать музыку и петь песни… будем жить по-человечески.

– Знаешь, Маркус, – сказал Тоби. – Я тебе верю. Клянусь Богом, я тебе верю. Ты ведь так говоришь не просто потому, что мы подружились и едем вместе. Я тебе верю и больше всего на свете хочу вернуться с тобой в Итаку. Хочу там жить и хочу, чтобы все было так, как ты говоришь. – Он помолчал, соображая, что может этому помешать. – Если я и не понравлюсь Бесс… если она влюбится в кого-нибудь другого… если, когда мы вернемся, она будет уже замужем… я все равно поселюсь в Итаке. Не знаю почему, но Итака кажется мне теперь родным городом. Первый раз в жизни я чувствую, что у меня есть дом, и – надеюсь, ты не рассердишься, – что семья Маколей – это моя семья – вот такую семью я бы выбрал, если бы мог выбирать. Я, ей-богу, надеюсь, что понравлюсь Бесс и она не полюбит другого. Я-то знаю, что она мне нравится. – Он говорил теперь совсем тихо, и, хотя в поезде стоял страшный шум, Маркус слышал каждое слово. – Может, Бесс этого и не подозревает, она все равно моя. И теперь я сделаю все, чтобы остаться жить и вернуться в Итаку, к ней. Итака – мой дом. Там я хочу жить. Там я хочу умереть… если мне это удастся.

– Мы вернемся, – сказал Маркус. – Когда-нибудь мы будем в Итаке все вместе: Бесс и ты, Мэри и я, и мать, и Гомер, и Улисс. Вот увидишь.

Друзья долго молчали. Их окликали другие парни, ехавшие с ними в поезде, и они даже спели вместе со всеми песню собственного сочинения, песню об уличных женщинах и о том, чего они стоят. Распевая эту песню, Тоби спросил так просто, словно вопрос его был как нельзя более кстати:

– Ты молишься Богу?

И Маркус поторопился ответить:

– Ясное дело, молюсь…

– В приюте, – сказал Тоби, – нас заставляли молиться. Там было такое правило. Хочешь не хочешь – приходилось молиться.

– Да не такое уж это плохое правило, – сказал Маркус. – Но молиться силком не заставишь. Тогда это уж не молитва.

– Вот именно, – сказал Тоби. – Поэтому я и бросил молиться, когда вышел из приюта. С тринадцати лет не читал ни одной молитвы. А вот теперь начну опять… сию же минуту. – И, не закрывая глаз, не преклоняя головы, не сложив рук, произнес слова, которые, несомненно, были словами молитвы. – Дай мне вернуться в Итаку, – сказал он, – если можешь. Делай что хочешь, но, если можешь, дай мне вернуться в Итаку. Дай мне вернуться домой. Будь всем защитой. Огради всех от горя. Дай приют бездомным. Повели вернуться домой странствующим, а мне – в Итаку.

Потом он снова стал подпевать словам непристойной песни. Но вдруг закричал:

– Аминь!

– Хорошая молитва, – сказал Маркус. – Надеюсь, она будет услышана.

Но Тоби показалось, что он позабыл помолиться о чем-то очень важном. И он продолжал:

– Храни город мой. Дай мне походить по его улицам. Храни Бесс, пусть она узнает, что я ее люблю. Храни Маркуса и Мэри. Храни мать Маркуса, и его брата Гомера, и его брата Улисса. Храни их дом и пустырь рядом с ним. Храни арфу, и пианино, и песни. Храни железную дорогу, чтобы я мог видеть проходящие поезда. Храни ту землю, на которой все это стоит, и дай мне вернуться туда, куда я хочу… в Итаку. Дай мне вернуться в Итаку… если можешь. Теперь все. – И он снова закричал: – Аминь!

Солдаты запели другую песню собственного сочинения. Она была посвящена тленности всего сущего и, в частности, непостоянству женской любви, и парни наслаждались циничной мудростью сложенной ими песни. Тоби и Маркус подтягивали им. Тоби вдруг перестал петь и спросил:

– А ты о чем молишься, Маркус?

Маркус тоже бросил петь и сказал:

– Я молюсь о том же самом, что и ты… о том же самом.

И друзья снова подхватили песню, полную немудреного цинизма.

Когда песня кончилась, весь поезд притих. Молчать не было особых причин, однако все солдаты почему-то присмирели, и на миг воцарилась какая-то особая торжественность. Наконец солдат по имени Джо Хиггинс подошел к Маркусу и Тоби и спросил:

– В чем дело, с чего это все притихли? Как насчет того, чтобы спеть, Тоби? Не сыграешь ли ты нам на аккордеоне, Маркус?

– А что вам сыграть, Джо? – спросил Маркус.

– Не знаю, – ответил Джо. – Все похабные песни мы уже перепели, может, спеть какую-нибудь старинную, хорошую… Не спеть ли нам старый псалом?.. Все мы их помним с детства.

– Почему бы и нет? – сказал Маркус. – Ты какой псалом любишь?

– Ну, – сказал Джо, – только не смейтесь надо мной, ребята… хотелось бы мне послушать про твердыню. Знаете – «Простираю к Тебе руки мои…».

Маркус обратился к Тоби.

– Помнишь слова? – спросил он. – Если не помнишь, я тебе подскажу.

– Еще бы мне не помнить, – сказал Тоби. – Небось пел этот псалом чуть не каждое воскресенье целых десять лет подряд…

– Тогда ладно, – сказал Маркус, – давай споем. Ты, Джо, если хочешь, подпевай, а не умеешь – неважно. Подтягивай, и все тут.

– Идет, – сказал Джо, – за мной дело не станет.

Маркус заиграл старый псалом, и Тоби запел:

Ибо Ты прибежище мое,

Ты крепкая защита от врага.

Да живу я вечно в жилище Твоем,

И покоюсь под кровом крыл Твоих.

Сильным и приятным голосом, хоть и не в тон, Джо принялся подтягивать Тоби, и скоро все в вагоне стали к ним прислушиваться. Постепенно солдаты собрались вокруг Маркуса, Тоби и Джо, чтобы лучше слышать музыку и слова старого-старого псалма. Джо и Тоби пели:

Простираю к Тебе руки мои;

Душа моя тянется к Тебе,

как жаждущая земля…

И теперь уже все, кто стоял вокруг певцов, пели вместе с ними.

Глава 33

Письмо Маркуса брату Гомеру

Эта суббота была одним из самых долгих и богатых событиями дней в жизни Гомера Маколея. Даже незначительные обстоятельства стали приобретать новое значение и понятный ему теперь смысл. Тревожный, скорбный сон прошлой ночи прочно вошел в его сознание. Он старался изо всех сил уберечь от Вестника Смерти Итаку и ее жителей. Ему это снилось, но теперь сон стал явью.

В кармане у него лежало нераспечатанное письмо от брата Маркуса, которое надо было прочесть.

Хромая, Гомер вошел в телеграфную контору; он чувствовал усталость и мечтал отдохнуть. Заглянув в запись телефонных вызовов, он не обнаружил там ничего нового. Он посмотрел на крючок, куда накалывались полученные телеграммы, но не нашел там ни одной. Работа его была окончена. Все было сделано. Он подошел к старому телеграфисту и сказал:

– Мистер Гроген, хотите купить со мной в складчину два вчерашних пирога – с яблоками и кокосовым кремом?

Старый телеграфист был уже заметно под хмельком.

– Спасибо, мальчик, – сказал он, – я войду в долю, но есть мне не хочется.

– Если вам не хочется, мистер Гроген, – сказал Гомер, – тогда и мне не хочется. Я думал, может, вы голодны. Я-то совсем не хочу есть. Целый день в разгоне. Но есть не хочу. Странно. Работаешь весь день до позднего вечера, кажется, должен бы проголодаться, но нет. В шесть часов съел миску овощного пюре, вот и все.

– Как твоя нога? – спросил Гроген.

– Ничего, – ответил Гомер. – Я и позабыл про нее. Ходить можно. – Он пытливо посмотрел на старого телеграфиста и мягко сказал: – Вы пьяны, мистер Гроген?

Говорил он от чистого сердца, и старик не обиделся.

– Да, мальчик, – сказал мистер Гроген и уселся на свое место. Потом взглянул на мальчика, который стоял по другую сторону стола. – Я чувствую себя куда лучше, когда пьян. – Гроген вынул бутылку и отпил большой глоток. – Люди советуют: «Никогда не пей». От меня ты этого не услышишь. И я не скажу, как многие старые дураки: «Пусть мой пример послужит тебе уроком; погляди, что сделало со мной пьянство». Чепуха! Ты бываешь в разных местах, много видишь… видишь то, о чем раньше и понятия не имел. Так вот, послушай, что я тебе скажу: будь очень осторожен в суждении о людях. Если даже своими глазами видишь, что кто-нибудь поступает плохо, – не считай, что ты непременно прав. Когда дело касается человека, тут нужна большая чуткость! Ты уж меня извини, но я должен тебе сказать – я тебя уважаю, поэтому и решаюсь тебе сказать: неправильно, глупо осуждать людей за то, что они такие, как есть. Я вот знать не знаю, кто ты такой и откуда, как ты таким стал, что тебя таким сделало, – но все, что я вижу, мне нравится, значит, и слава Богу. Чем ближе человек к могиле, тем больше радуется, что на свете есть хорошие люди, которые будут жить, когда его не станет. Будь я трезв, я бы тебе этого, может, и не сказал – вот тебе наглядный пример, как не следует осуждать людей, если они ведут себя не так, как положено. Мне важно было все это тебе высказать, а тебе это важно знать. Вот и хорошо, что я выпил и все это тебе говорю. Понятно?

– Не очень, мистер Гроген, – признался Гомер.

– Ты не смущайся, что я тебе это говорю. Будь я трезв, я бы, наверно, смолчал. Так вот, скажи спасибо, что ты такой, как ты есть. Ну да, вот такой, как ты есть. Будь за это благодарен. Человек может и должен радоваться тому, что он такой, как есть, – ведь если он человек хороший, его достоинства принадлежат не только ему, но и мне, и другим. Они принадлежат ему лишь постольку, поскольку он обязан их беречь и проявлять на пользу мне и прочим людям. В тебе есть много хорошего, так будь за это благодарен. Тебе будут признательны все люди, которых ты встретишь на своем пути. Тебя оценят с первого взгляда.

Гомер вдруг вспомнил девушку из меблированных комнат «Святая обитель» и весь свой разговор с ней, а тем временем старый телеграфист продолжал:

– Люди будут знать, что ты не предашь их и не обидишь. Знать, что ты не станешь их презирать, хоть их и презирает весь мир. Они будут знать, что ты увидишь в них то, чего весь мир не заметил. Ты это запомни. И не смущайся. Ты ведь большой человек, хоть тебе и четырнадцать лет от роду. Не знаю, кто тебя таким сделал, но, раз уж это так, знай, что это так, не возгордись и береги это в себе. Понял?

Рассыльный был очень смущен и с трудом ответил:

– Кажется, да, мистер Гроген.

– В таком случае, спасибо, – продолжал старый телеграфист. – И трезвый, и пьяный, я вот все наблюдаю за тобой, с того самого дня, как ты начал здесь работать, и понимаю тебя, все равно, трезвый я или пьяный. Я работал в разных городах во всех частях света. В молодости мне хотелось объездить весь свет, и я много где побывал. Всю жизнь я искал таких, как ты, куда бы ни попадал, я находил их – в самом что ни на есть захолустье и какими бы ни были неприметными эти люди. Кое-какие черты я находил в каждом, кого встречал, но мне этого было мало. А вот теперь, на последнем привале, в Итаке, я нашел тебя – и ты лучше и по-человечески крупнее всех тех, кого я раньше встречал. И если ты меня понял, спасибо. Что у тебя в руках – письмо? Я кончил. Читай свое письмо, мальчик.

– Это письмо от брата Маркуса, – сказал Гомер. – Все недосуг было его прочесть.

– Так прочти его, – сказал старый телеграфист. – Читай письмо от брата. Читай вслух.

– Вы хотели бы послушать, мистер Гроген? – спросил Гомер.

– Да, если можно, мне бы очень хотелось его послушать, – сказал телеграфист и отпил еще глоток.

Гомер Маколей разорвал конверт, вынул письмо брата Маркуса, расправил его и стал читать очень медленно:

– «Дорогой Гомер! Во-первых, все мои вещи, которые остались дома, теперь твои, а когда они тебе больше не понадобятся, отдай их Улиссу: мои книги, патефон, пластинки, одежду, когда она тебе будет впору, мой велосипед, микроскоп, рыболовные снасти, коллекцию минералов с Пьедры и все остальное, что у меня есть. Все это скорее твое, чем Бесс: ведь ты теперь мужчина в доме Маколеев из Итаки. Деньги, которые я скопил в прошлом году, работая на складе, я, конечно, отдал маме – они ей пригодятся. Их, правда, маловато; скоро маме и Бесс придется подумать о том, чтобы наняться на работу. Я не имею права просить, чтобы ты не пускал их на работу, но надеюсь, что ты сам им этого не позволишь. Надеюсь на тебя потому, что и я поступил бы так на твоем месте. Мама, конечно, захочет пойти на работу, да и Бесс тоже. А ты их тем более не пускай. Не знаю, как тебе удастся прокормить семью, не бросая школы, но надеюсь, ты что-нибудь придумаешь. Кроме нескольких долларов, которые мне нужны на расходы, мое армейское жалованье получает мама, но его не хватит. Мне нелегко предъявлять тебе такие требования, когда я сам начал работать только в девятнадцать лет, но мне почему-то верится, что ты способен на большее, чем я.

Конечно, я по тебе скучаю и думаю о тебе все время. Мне здесь неплохо, и хотя я никогда не признавал войну – я знаю, что всякая война – это безумие, даже когда она необходима, – я горжусь, что служу своей стране: ведь это я служу Итаке, нашему дому и всем Маколеям. Мои враги – не люди, люди не могут быть мне врагами. Кто бы эти люди ни были, какой бы ни был у них цвет кожи, каким бы ложным кумирам они ни поклонялись, они не могут быть моими врагами: ведь они так похожи на меня самого. Моя вражда не к ним, а к тому звериному началу, которое я должен уничтожить прежде всего в себе самом.

Я не чувствую себя героем. На геройство я не способен. Во мне нет ненависти. Я даже не могу сказать, что стал патриотом: я всегда любил свою страну, свой народ, наш город, мой дом и мою семью. Я бы предпочел не быть солдатом. Я бы предпочел, чтобы не было войны. Но раз уж я в армии и раз идет война, я решил быть хорошим солдатом. Не знаю, что меня ждет, но, что бы там ни было, я ко всему готов. Мне очень страшно – тебе я могу это сказать, – но я знаю: когда настанет время, я сделаю все, чего требует мой долг, а может, и немножко больше. И поверь, я буду повиноваться только приказу совести. Со мной ребята со всех концов Америки, из тысяч и тысяч таких городов, как Итака. Меня могут убить на войне. Я должен тебе прямо сказать: мне бы этого вовсе не хотелось. Больше всего на свете я хотел бы вернуться в Итаку и прожить много лет с тобой, матерью, сестрой и братишкой. Я хотел бы вернуться ради Мэри, ради моего будущего дома и семьи. Очень может быть, что нас скоро отправят на фронт. Никто не знает, где этот фронт, но говорят, что нас скоро отправят. Поэтому, может, я долго не смогу тебе писать. Надеюсь, я все-таки тебе еще напишу. Если же нет, не думай, что ты меня потерял. Не верь, что меня больше нет. Не позволяй другим в это поверить. Я подружился здесь с одним сиротой-подкидышем – странно, что из всех ребят я тут подружился именно с ним. Его зовут Тоби Джордж. Я рассказал ему про Итаку и про нашу семью. Когда-нибудь я привезу его с собой в Итаку. Не горюй, когда будешь читать это письмо. Я рад, что из всех Маколеев пошел на войну именно я; было бы жаль и неправильно, если бы выбор пал на тебя.

В письме я могу сказать то, чего не сумел бы выразить словами. Ты самый лучший из Маколеев. Ты и должен остаться самым лучшим. Ничто не должно тебе помешать. Сейчас тебе четырнадцать лет, но ты должен дожить до двадцати, а потом до тридцати, и сорока, и пятидесяти, и шестидесяти. Ты должен прожить всю жизнь до самого конца. Я верю, что так и будет. Я всегда буду с тобой. Ты ведь то, за что мы сражаемся в этой войне. Да, ты – мой брат. Я не мог бы сказать тебе это, если бы ты был рядом. Ты бросился бы на меня и стал бы меня тузить и обозвал бы меня балдой, а между тем все, что я говорю, – чистая правда. Я напишу твое имя, чтобы ты помнил: Гомер Маколей. Вот кто ты. Я очень по тебе скучаю. Не могу дождаться, когда увижу тебя снова. Когда мы встретимся, я дам тебе положить меня на обе лопатки, тут же, в гостиной, на глазах у мамы, и Бесс, и Улисса, а может быть, даже и у Мэри. Так и быть, делай на радостях что хочешь.

Будь счастлив. Пока. Твой брат Маркус».

Читая письмо, рассыльный сел. Он читал очень медленно, у него то и дело подступал комок к горлу и сжималось сердце – так же, как тогда, в доме у мексиканки, и ночью, когда он плакал, проезжая на велосипеде по улицам Итаки. Он встал. Руки его дрожали. Закусив губу, он поглядел на старого телеграфиста – тот был растроган письмом не меньше Гомера. Мальчик сказал еле слышно:

– Если брата убьют на этой дурацкой войне, плевать мне тогда на весь свет. Будь он проклят навеки. И не желаю я тогда быть хорошим. Я буду самым гадким на свете, самым гадким, самым гадким…

Голос его прервался, и он заплакал. Подбежав к чуланчику за стеллажом реле, он снял форму и надел пиджак. Даже не одернув его, он выбежал из конторы.

Старый телеграфист долго сидел неподвижно. В комнате было очень тихо; наконец он встряхнулся, допил виски, встал и огляделся вокруг.

Глава 34

Целую…

Узор жизни в Итаке, как и узор человеческой жизни во всем мире, вился на первый взгляд бессмысленно и путано, но, по мере того как дни и ночи выстраивались в месяцы и годы, узор этот приобретал красоту и стройность. Линии, выражавшие уродство, скрашивались благородными линиями милосердия. Силы жестокости смягчались более могучими силами великодушия. Зловещие краски кривды гасли под яркими цветами правды и в своем сочетании составляли оттенок даже более привлекательный, нежели резкое сияние обнаженной правды.

Много раз слышался треск телеграфного аппарата, мистер Гроген садился за пишущую машинку и выстукивал послания любви и надежды, горя и смерти, – послания, которые вселенная посылала своим детям: «Еду домой», «Поздравляю с днем рождения», «Военное министерство с прискорбием извещает, что ваш сын…», «Встречай на Тихоокеанском южном вокзале», «Целую», «У меня все благополучно», «Благослови тебя Бог». Сколько таких посланий разносил Гомер Маколей!

В гостиной дома Маколеев перебирали струны арфы и разговаривали словами песни. Солдаты уходили все дальше и дальше, по суше, по воде и по воздуху, в новые страны, к новым дням, к новым ночам, к новым привалам, к новым и непривычным ощущениям; жизнь их была наполнена невообразимым грохотом, неведомыми прежде страданиями, нечеловеческими опасностями. Лица живущих менялись, хоть и едва заметно, – лицо Маркуса, Тоби, Гомера, Спенглера, Грогена, миссис Маколей, Улисса, Дианы, Агги, Лайонеля, Бесс, Мэри, девушки в меблированных комнатах «Святая обитель», Розали Симмс-Пибити, мистера Ары, его сына Джона, Большого Криса, мисс Хикс и даже Заводного человека.

Товарный поезд продолжал свой путь, и негр все так же перегибался через борт платформы. Суслик выглядывал из норы. Абрикосы на дереве мистера Гендерсона покрылись солнечной позолотой, так же как и веснушчатые носы мальчишек, приходивших их красть. Наседка продолжала разгуливать со своим цыплячьим потомством. Улисс все так же смотрел на мир широко открытыми глазами. Нога у Гомера зажила, и он больше не хромал. В Итаке настала Пасха. Прошла Пасхальная неделя, и настало новое воскресенье, а за ним еще одно, и еще, и еще, и еще.

В это воскресенье все Маколеи Итаки сидели в пресвитерианской церкви Итаки. Улисс сидел в притворе. По какой-то религиозной случайности прямо перед ним сидел человек с лысой головой. Она приковывала взгляд: сама форма ее заслуживала изучения – голова была очень похожа на яйцо. Полдюжины волосков, выросших на этой лысине одиноким островком, красовались вызывающе и бесстыдно. Складка, разделявшая голову пополам, подобно тому, как экватор перепоясывает Землю, была чудом творения. Лысая голова казалась Улиссу просто совершенством.

Преподобный Холли и его паства были поглощены благочестивой словесной дуэлью на евангельскую тему. Сперва читал стих преподобный Холли, а потом его паства отвечала ему единодушным приглушенным хором.

– «Увидев народ, – читал нараспев преподобный Холли, – Он взошел на гору, и, когда сел, приступили к Нему ученики Его».

– «И Он, – ответствовала паства, – отверзши уста Свои, учил их, говоря:

– Блаженны нищие духом, ибо их есть Царствие Небесное.

– Блаженны плачущие, ибо они утешатся.

– Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю.

– Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

– Блаженны милостивые, ибо они помилованы будут.

– Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят.

– Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими.

– Радуйтесь и веселитесь. Вы – соль земли. Вы – свет мира.

– Так да светит свет ваш пред людьми, чтобы они видели ваши добрые дела и прославляли Отца вашего Небесного».

Чтение Священного Писания шло соло и хором, а тем временем Улисс Маколей изучал лысину. Внезапно этот предмет украсился мухой, которая в свою очередь принялась исследовать лысину и будоражить объятого дремотой мальчика. Улисс с минуту понаблюдал за мухой, а затем потихоньку протянул руку, чтобы ее поймать, но миссис Маколей ласково ухватила его за руку. Мальчик пристально уставился на лысину и сидящую там муху. Думать ни о чем не хотелось, и он постепенно погрузился в сонное забытье: гладкая поверхность лысины казалась ему пустыней, складка, перепоясавшая голову, – рекой, пучок из семи волосков – рощицей пальмовых деревьев, а муха – львом. Потом он увидел, что стоит в своем воскресном костюмчике на берегу реки, а на другом ее берегу стоит лев. Улисс стоит на берегу реки, глядит на льва; лев в свою очередь остановился против Улисса и смотрит прямо на него. А между тем чтение Священного Писания продолжается.

Улисс увидел, что неподалеку от него на песке спит араб в развевающихся одеждах. Возле араба не то мандолина, не то какой-то другой музыкальный инструмент и кувшин с водой. Улисс увидел, как лев, в своем смирении и простоте душевной чем-то похожий на спящего человека, подходит к арабу и обнюхивает его голову без всякого намерения причинить ему вред.

Чтение Священного Писания окончилось. Мощно задышал орган, а хор и прихожане запели «Простираю к Тебе руки мои».

Видение пустыни исчезло. Вместо нее возник океан. Теперь Улисс судорожно цеплялся за скалу, которая высилась над водной пустыней. Только голова его и руки были над водой. Он оглядывается в поисках спасения, но кругом одна лишь вода. И несмотря на это, он полон терпения и веры. Наконец Улисс видит, как вдалеке по волнам идет огромный человек – Большой Крис. Он подходит к Улиссу, молча нагибается к нему, берет за руку и поднимает из глубины на поверхность. Мгновение спустя Улисс снова падает в воду и судорожно барахтается в ней, а Большой Крис снова выуживает его оттуда и ставит на ноги. Держа мальчика за руку, Большой Крис шествует вместе с ним по волнам. Далеко впереди видны белые башни прекрасного города, окаймленного зеленой растительностью. Большой Крис и мальчик идут прямо в город.

Пение кончилось. Вдруг Улисс почувствовал, что его кто-то трясет. Вздрогнув, он проснулся. Его тряс Лайонель. Лайонель с тарелкой для пожертвований. Улисс нашел свою монетку, положил ее на тарелку и передал тарелку матери.

Лайонель прошептал Улиссу тоном благоговейным и полным таинственности:

– Ты уже спасен, Улисс?

– Как? – спросил Улисс.

– Прочти, – сказал Лайонель и вручил другу религиозную брошюрку.

Улисс поглядел на брошюрку, но не смог разобрать даже очень большие буквы заголовка: «Ты уже спасен? Это никогда не поздно!»

В другом конце притвора Лайонель задал тот же вопрос какому-то пожилому господину:

– Вы уже спасены?

Человек строго взглянул на мальчика и с раздражением шепнул ему:

– Ступай, ступай!

Прежде чем уйти, Лайонель с видом великомученика предложил пожилому господину одну из своих брошюрок. Разозлившись, пожилой господин молча выбил брошюрку из рук Лайонеля; мальчик напугался и почувствовал себя настоящим великомучеником.

Жена пожилого господина шепнула ему:

– Что с тобой, милый?

– Мальчик спросил меня, сумел ли я спастись. Потом сунул мне вот это. – Он нагнулся, поднял с пола брошюрку и передал ее жене. – Сунул мне… это сочинение! – Пожилой господин с раздражением прочел вслух: – «Ты уже спасен? Это никогда не поздно!»

Жена умиротворяюще похлопала пожилого господина по руке:

– Не волнуйся. Почем ему знать, что ты целых тридцать лет был миссионером в Китае?

Во время церемонии сбора пожертвований тихо и нежно играл орган и заливалось сопрано. Лайонель, Агги, Шэг и несколько других итакских мальчишек выстроились в глубине церкви – каждый из них держал перед собой тарелку с пожертвованиями. Когда музыка кончилась, мальчишки в непривычном молчании и с комической важностью затопали по проходу к столу перед кафедрой священника и сложили туда стопкой свои тарелки; затем они расселись по местам рядом с родителями.

Глава 35

А лев смеялся

Вернувшись из церкви и проглотив воскресный обед, Август Готлиб отправился в палисадник чинить рваную теннисную сетку – в расчете на то, что она еще пригодится. Его сверстник Энук Хопер подошел к палисаднику, остановился как вкопанный и стал наблюдать за тем, что делает Агги. Сам он был счастливым обладателем камеры от бейсбольного мяча; он лихо швырнул ее о тротуар, и камера высоко подпрыгнула. Поймав свой мяч на лету, он стал кидать его снова и снова. Энук Хопер был самым горячим мальчиком в Итаке, самым нетерпеливым, быстроногим и горластым.

– Что ты делаешь? – спросил он Агги.

– Сеть.

– Для чего? Для рыбы?

– Нет, – сказал Агги. – Для зверей.

Энуку Хоперу сразу стало скучно.

– Пойдем, – сказал он. – Сыграем в бейсбол или, хочешь, побежим к цистерне Гуггенгейма и полезем на нее.

– Мне надо доделать сеть, – сказал Агги.

– Господи, на что тебе сдалась эта сеть? – нетерпеливо воскликнул Энук.

– Ловить зверей.

– Где ты найдешь тут зверей? Давай, давай! – закричал он. – Пошли на Малагу, выкупаемся.

– Я буду ловить этой сетью зверей как пить дать! – сказал Агги.

– Этой теннисной сеткой не поймаешь даже блоху. Давай во что-нибудь играть. Давай проберемся в кино, там сегодня картина про Тарзана.

– Сперва я поймаю собаку, – сказал Агги, – попробую, крепка ли сеть. Если она выдержит, тогда посмотришь!

– Твоя теннисная сетка – старая рванина, – сказал Энук. – Ничего ты ею не поймаешь. Пойдем в парк к тюрьме, поболтаем с арестантами.

– Сперва я доделаю сеть для зверей. Мне ее надо сегодня попробовать. Если она годится, тогда увидишь!

– Что я увижу? У нас тут нет никаких зверей. Одна корова. Две собаки. Шесть или семь кроликов. Несколько кур. Что ты можешь поймать?

– Очень хорошая сеть, – сказал Агги. – Годится и на медведя.

– Брось ломаться, идем, – сказал Энук. – Хватит валять дурака. Эта сетка годится на медведя? Да этим старьем не поймаешь и плюшевого медведя. Пойдем в китайский квартал, погуляем по главной улице.

Август Готлиб ненадолго прервал работу, задумавшись о китайском квартале и о китайцах. Он спросил у Энука Хопера:

– Небось боишься китайцев?

– Я-то? – искренне удивился Энук. – С чего это мне их бояться? Даже если они что-нибудь и затеют, им меня все равно не поймать. Я ведь здорово бегаю.

– Спорю, что лев тебя поймает.

– Меня? Нет. Никакой лев меня не поймает. И медведь. И тигр, и китаец – никто. Я слишком быстро бегаю. Бросай эту сетку, пойдем через железную дорогу, поиграем с мальчишками со спортивной площадки.

– Спорю, что тебя трудней поймать в западню, чем льва, – сказал Агги.

– Нет такой западни, которая меня поймает. Я быстрее любой западни. Пойдем на ярмарочную площадь, побегаем по треку. Даю тебе сто метров фору.

– Спорю, что тебя не поймает даже твой отец.

– Еще бы! Куда ему! Только пыль мою будет глотать.

К ним подошел Лайонель.

– Что ты делаешь, Агги?

– Сеть. Ловить зверей.

– Да этой сеткой не поймаешь и блоху, – сказал Энук. – Пошли. Идем на пустырь, побросаемся мячом.

– Кто, я? – спросил Лайонель.

– Ну да, ты, – сказал Энук. – Айда. Ты мне будешь кидать по-трудному, а я тебе по-легкому. Пойдем, и так полдня прошло даром.

– Идем, – сказал Лайонель. – Только уговор: подавай легко. Я не очень хорошо ловлю. Не поймаешь мяч, он тебя бац по физии. Раз мне даже по глазам попало – здорово было больно! Но чаще попадает по носу.

– Ладно, не бойся. Буду кидать легко. Идем!

Энук Хопер и Лайонель Кэбот перешли через улицу на пустырь, но Агги упорно продолжал свою работу. Скоро все куски теннисной сетки были сшиты вместе, и у него получилась четырехугольная сеть. Растянув ее на земле, он прикрепил концы к вбитым в землю колышкам и стал любоваться своей работой. Через изгородь на задний двор к нему перелез Шэг Манугьян.

– Что это у тебя? – спросил он.

– Сеть, ловить зверей… Попробуем?

– Ладно. А как мы будем их ловить?

– Да очень просто, – сказал Агги. – Я возьму сеть и спрячусь за лавкой Ары. А ты позовешь Энука. Он на пустыре играет в мяч с Лайонелем. Энук бегает быстрее льва. Значит, его еще труднее поймать. Если в эту сеть поймается Энук, значит, в нее поймаешь все, что угодно. Ну вот, я спрятался, готово. Зови.

– Ладно. – Шэг громко закричал: – Энук! А Энук!

Энук Хопер обернулся и крикнул ему в ответ еще громче:

– Чего тебе, Шэг?

– Поди сюда, – кричал Шэг. – Я хочу у тебя кое-что спросить.

– Что ты у меня хочешь спросить? – кричал Энук.

– Когда подойдешь, тогда скажу.

– Ладно, – крикнул Энук и побежал к Шэгу. Лайонель следовал за ним, не зная, бежать ли ему или идти тихо.

– Порядок! – прошептал Агги. – Иди сюда и спрячься. Держи сеть за этот конец. Когда он обогнет угол лавки, мы на него выпрыгнем и захватим в плен. Понял?

Энук несся к ним с отчаянным криком:

– Ребята, идем на Малагу, выкупаемся! И так полдня прошло даром. Давайте что-нибудь делать. Чего мы канителимся?

Энук вынырнул из-за угла лавки мистера Ары. Агги и Шэг выскочили ему навстречу и накрыли его сетью. Но Энук Хопер и вправду двигался, как дикий обитатель прерий, а может, даже как лев. Охотники за дикими зверями вели отчаянную борьбу, но сеть, по-видимому, была недостаточно крепкой, и скоро Энук уже был на свободе, нисколько не обиженный и даже увлеченный ходом испытаний.

Он шлепнул мячом о тротуар.

– Айда, Агги, – закричал он. – Идем! Этой сетью не поймаешь даже блоху. Идем! Что ты канителишься?

– Ладно, – сказал Агги и швырнул сеть во двор. – Пойдем в парк и поболтаем с арестантами.

Агги, Энук, Шэг и слегка отставший от них Лайонель двинулись по улице к парку возле суда. Вскоре Энук Хопер обогнал своих товарищей на целый квартал. Он кричал им издали:

– Идите же! Скорей! Чего вы там тащитесь?

Энук швырнул мячом в птицу, сидевшую на ветке, но не попал.

Глава 36

Деревья и лозы

Томас Спенглер и Диана Стид поехали в воскресенье за город покататься возле Кингсбурга. Машина была старая, спортивная, с опущенным верхом.

– Смотри, фиговые деревья, – показал Спенглер на рощицу, окаймлявшую виноградники. – Лозы, которые там растут, – это все мускатные сорта. А дальше – оливковые деревья. Вот это – гранат… На тех лозах – виноград сорта малага. Тут есть фруктовый сад, где растут персики. А вон там абрикосы. Эта долина – самая прекрасная в мире. Видишь каштан? А вот редкое дерево – японская хурма. Все самое лучшее растет в нашей долине.

– Милый, – сказала девушка, – ты так любишь деревья!

– Я все люблю, – сказал Спенглер и поспешно добавил: – Только не спрашивай, люблю ли я тебя. Люблю. И тебя, и весь мир, и все, что в нем есть. – Он громко произнес: – Я видел чистую реку жизни, прозрачную, как хрусталь. Посреди ее течения и по ее берегам высились древа жизни, на которых произрастало двенадцать разных плодов. Листья же этих деревьев исцеляли людские страданья. – Спенглер поцеловал девушку в ямочку возле глаза.

– Милый, – сказала она. – Ты счастлив?

– Да-да, конечно счастлив, – поспешно заверил ее Спенглер. – Я не очень-то люблю всю эту болтовню о счастье, но, если оно существует, мне кажется, что оно вот именно здесь. Смотри, опять оливы. – Свободной рукой он обнял девушку и сказал: – Имей в виду, я его жду не дождусь. Интересно, кто это будет? Мне хочется, чтобы была девочка. Мне хочется, чтобы рядом со мной была девочка, похожая на тебя. Мне хотелось бы слышать голос этой девочки – такой, как у тебя. – И он сказал ей с нежностью: – Я думал, что ты глупая. – Он поцеловал ее в губы. – Но тот, кто на это способен, не может быть глупым. А ты вот, оказывается, на это способна.

– Ах, милый, и я его не дождусь, – сказала она. – И мне совсем не страшно. Ничуточки.

Маленький автомобиль ехал вдоль реки, мимо поляны, куда приезжали попировать на лоне природы. В этот воскресный полдень сюда приехали на пикник пять больших компаний: итальянцы, греки, хорваты и сербы, армяне и американцы. У каждой из этих компаний были своя особая музыка и танцы. Спенглер ненадолго останавливал машину у каждого сборища, чтобы послушать пение и полюбоваться на танцы. И всякий раз рассказывал Диане об этих народах.

– Тут собрались греки, – говорил он. – Я узнаю их по музыке. У меня была знакомая греческая семья. Видишь, как танцует девушка? Так танцуют у нее на родине.

Машина проехала немножко и остановилась снова.

– А там вон армяне. Их можно сразу отличить по тому, что среди них много детей и священников. Они верят в Бога и в то, что у человека должно быть много детей. Армяне чем-то похожи на греков. И чем-то на всех людей. Видишь, как танцует старик? Послушай их музыку. – Машина тронулась и снова остановилась возле другой группы людей. – Мне кажется, что это хорваты и сербы, – сказал Спенглер. – А может, и какой-нибудь другой народ, из тех, кто живет в нашей округе. Все они люди как люди.

Он обнял молодую женщину и быстро ей прошептал:

– Знаешь, мне хотелось бы, чтобы она была маленькой сербияночкой… А может, неплохо, чтобы в ней было немножко и греческой крови… Или армянской, итальянской, польской. Ну и русской тоже… Хорошо бы, если бы она была и немножко немкой, испанкой, француженкой – словом, чтобы в ней жила кровь всех народов на свете.

Машина отъехала, а потом снова остановилась.

– Их ты знаешь сама. Они итальянцы. Наверно, здесь среди них и сам Корбет с женой и ребятишками. Слышишь, как они поют «О мое солнце»?

Автомобиль подъехал к последней компании. Она была самой необычной. И уж во всяком случае, самой буйной. Музыка ревела буги-вуги, суинг и джайв, а танцы вызывали дрожь.

– Американцы! – сказал Спенглер. – А ведь американцы – это все они: греки, сербы, поляки, русские, армяне, немцы, испанцы, португальцы, итальянцы, абиссинцы, евреи, французы, англичане, шотландцы, ирландцы, – но ты только погляди на них! Только послушай!

Они поглядели, послушали, а потом тронулись дальше.

Глава 37

Итака, моя Итака!

После обеда в Итаку пришел пассажирский поезд из Сан-Франциско. С него сошло девять человек, и в том числе два молодых солдата. Но прежде чем поезд тронулся, из вагона вышел третий солдат – он хромал на левую ногу. Медленно шагая, он направился в город.

Первый солдат сказал своему товарищу:

– Ну, братишка, вот мы и в Итаке. На родине.

– Дай-ка я погляжу на наш город, – сказал второй солдат. – Дай мне на него наглядеться. – Он от радости напевал себе под нос: «Ух ты, ух ты, ух ты, ух ты! Родина моя Итака». – Не знаю, как у тебя на душе, а у меня… – И солдат, встав на колени, поцеловал каменный пол вокзала. – Я целую мою Итаку. Еще и еще раз. И еще.

– Пойдем, Генри, – позвал его первый солдат. – Встань. На тебя смотрят. Хочешь, чтобы подумали, будто все солдаты рехнулись?

– Не хочу, но ничего не могу с собой поделать! Милый, ведь это наша Итака! – Он поднялся и взял товарища под руку. – Пойдем, Дэнни, пойдем скорее.

– Думаешь, только твои родные удивятся, когда тебя увидят? – сказал Дэнни. – Погляди, что будет с моими родными, когда они увидят меня! Прямо окосеют от удивления.

Двое солдат вместе подошли к перекрестку той улицы, где держал свою лавку мистер Ара. Вдруг они пустились бежать, и один из солдат метнулся на крыльцо одного дома, а второй – соседнего. Альф Райф выскочил из-за угла и с любопытством стал глазеть на них из палисадника, разбитого между двумя домами. Парадные двери обоих домов одновременно растворились. Женщины, открывшие двери, одновременно обняли обоих солдат. И тотчас же к ним сбежались мужчины, дети и другие женщины; все они стали наперебой обнимать солдат. Но оказалось, что была совершена ошибка! Ее обнаружил Альф Райф; он заорал во всю глотку:

– Не тот! Не тот! Это Дэнни Бус, соседский сын! Это он вернулся домой. Дэнни живет в соседнем доме. Он зашел по ошибке не туда. Мы думали, что это наш! А это сын миссис Бус. А наш вон там целуется с миссис Бус. Это не наш, мама, не наш!

– Здравствуй, Дэнни, – сказала миссис Райф Дэнни Бусу. – А мы-то думали, что ты – Генри.

– Какая разница, миссис Райф? – сказал Дэнни. – Теперь я пойду поздороваюсь с мамой. Идемте все вместе.

На крыльце соседнего дома Генри Райф говорил миссис Бус:

– Здравствуйте! Пойдемте к нам. Все, все! Ну и рад же я вас видеть, миссис Бус. – Он поцеловал ее еще раз. – Дэнни у нас на крыльце, целуется с моей мамой.

Палисадники обоих домов наполнились людьми, которые сновали то туда, то сюда в радостном возбуждении. А мальчишка Альф Райф все время кричал:

– Не тот, не тот! Пришел не туда, куда надо! Он живет в соседнем доме. Эй, Генри, мама тут! Это ведь миссис Бус. Ты попал не в тот дом!

Глава 38

Любовь бессмертна, ненависть умирает ежеминутно

В воскресенье после обеда Гомер Маколей, его брат Улисс, сестра Бесс и ее подруга Мэри Арена гуляли по Итаке. Проходя мимо очереди в кинотеатр «Синема», они в толпе увидели Лайонеля. Гомер остановился.

– Привет, – сказал он. – Идешь в кино?

– Нет денег.

– Зачем же ты стоишь в очереди?

– Мы с Агги, Шэгом и Энуком пошли в парк возле тюрьмы поговорить с арестантами. Но они меня прогнали. Я не знал, куда деваться, увидел, что стоят люди, и встал вместе с ними.

– И давно ты здесь стоишь? – спросил Гомер.

– Да около часу.

– А ты хочешь посмотреть картину? – спросил Гомер и вынул из кармана деньги.

– Не очень, – сказал Лайонель. – Мне некуда было деваться. Я не очень люблю кино.

– Ну, тогда пойдем с нами, – сказал Гомер. – Мы идем гулять, поглазеть на витрины. Походим по городу, а потом вернемся домой. Пойдем с нами. – Он приподнял канат и выпустил из очереди Лайонеля.

– Спасибо, – сказал Лайонель. – Я и правда здорово устал стоять в очереди.

Они пошли дальше, но вдруг Улисс остановился и потянул Гомера за рукав. Он показал на тротуар. Под ногами у него лежала монетка в одно пенни, портретом Линкольна кверху.

– Пенни! – сказал Гомер. – Подними, Улисс, монетку, это к счастью. Сохрани ее.

Улисс поднял пенни и улыбнулся, гордый своей удачей.

Они прошли мимо телеграфной конторы по другой стороне улицы, и Гомер остановился, чтобы на нее поглядеть.

– Вот тут я работаю, – сказал он. – Уже почти полгода. – Он замолчал, а потом сказал самому себе: – А кажется, будто целый век. – Заглянув в окно конторы, он удивился. – Неужели это мистер Гроген? Вот не думал, что он сегодня работает. Погодите минутку, я сейчас, – сказал он своим спутникам. – Сию минуту вернусь.

Он перешел улицу и вбежал в контору. Телеграфный аппарат, возле которого сидел мистер Гроген, изо всех сил трещал, но старый телеграфист и не думал принимать телеграмму. Гомер подбежал к нему:

– Мистер Гроген! Мистер Гроген!

Но старик не отзывался.

Тогда рассыльный выбежал из конторы на другую сторону улицы и сказал своим спутникам:

– Мистер Гроген плохо себя чувствует. Я должен остаться и ему помочь. Идите домой. Я скоро приду.

– Хорошо, – сказала Бесс.

– А что с ним? – спросил Лайонель, не зная, о ком идет речь.

– Мне надо бежать, – сказал Гомер. – А вы ступайте. Он старый человек, вот и все.

Гомер бросился назад в контору и потряс мистера Грогена. Подбежав к графину, он налил в бумажный стаканчик воды и плеснул ею старику в лицо. Мистер Гроген открыл глаза.

– Это я, мистер Гроген, – сказал Гомер. – Я не знал, что вы сегодня работаете, не то давно бы пришел. Я всегда прихожу, когда вы работаете по воскресеньям. А тут я просто шел мимо. Сейчас сбегаю за кофе.

Старый телеграфист покачал головой, протянул руку к телеграфному ключу и прервал сигналы телеграфиста на другом конце провода. Вставив чистый бланк в машинку, он начал печатать телеграмму.

Гомер побежал на угол в бар Корбета и попросил кофе.

– Хозяин варит свежий кофе, – сказал бармен Пит. – Обожди минутку.

– А у вас нет готового кофе?

– Весь вышел. Только что налил кофейник.

– Мне очень нужен кофе, – сказал Гомер. – Я на минуточку вернусь в контору, а потом приду опять. Может, кофе будет готов.

Когда Гомер вернулся к мистеру Грогену, старый телеграфист уже больше не принимал телеграмму. Гомер снова его потряс.

– Мистер Гроген, – позвал он. – Вам передают телеграмму, а вы ее не принимаете! Остановите их, мистер Гроген. Попросите минуту подождать. У Корбета варят свежий кофе. Я принесу вам его через несколько минут. Задержите телеграмму, мистер Гроген. Вы же ее не слышите!

Гомер выбежал из конторы.

Старый телеграфист поглядел на телеграмму, которую он печатал. Он перечел то, что уже успел записать:

М-СС КЭТИ МАКОЛЕЙ, 2226, АВЕНЮ САНТА-КЛАРА, ИТАКА, КАЛИФОРНИЯ.

ВОЕННОЕ МИНИСТЕРСТВО С ПРИСКОРБИЕМ ИЗВЕЩАЕТ ВАС, ЧТО ВАШ СЫН МАРКУС…

Старый телеграфист попытался встать, но приступ начался снова, и он схватился за сердце. Секунду спустя он повалился на свою машинку.

Гомер Маколей вошел в контору; в руках у него позвякивала чашка с кофе. Подойдя к старику, он поставил чашку на стол. Телеграфный аппарат перестал стучать, и в конторе было удивительно тихо.

– Мистер Гроген, – позвал Гомер. – Что с вами? – Он приподнял голову старика, лежавшую на машинке, чтобы заглянуть ему в лицо, и заметил недописанную телеграмму. Еще не прочтя ее, Гомер уже знал, что там было написано, но не хотел в это поверить. Он стоял, словно каменный, поддерживая старика.

– Мистер Гроген! – произнес он.

В контору вошел воскресный рассыльный Феликс и поглядел на Гомера и старого телеграфиста.

– Что случилось? – спросил он. – Что со стариком?

– Он умер, – сказал Гомер.

– Ты сошел с ума!

– Нет. – В голосе Гомера слышалась ярость. – Он умер!

– Я позову мистера Спенглера, – сказал Феликс. Набрав по телефону номер, он подождал, а потом повесил трубку. – Нет дома. Что делать? – Он подошел, чтобы посмотреть, почему Гомер не сводит глаз с пишущей машинки. Прочтя телеграмму, Феликс сказал: – Она не дописана, Гомер. Может, твой брат только ранен или пропал без вести.

Гомер поглядел на мистера Грогена.

– Нет, он слышал конец телеграммы. Он его не допечатал, но он его слышал.

– А может, и нет, – сказал Феликс. – Я позвоню мистеру Спенглеру еще раз. Вдруг он уже пришел.

Гомер Маколей обвел взглядом телеграфную контору. И вдруг он сплюнул со страшным гневом и отвращением. Потом сел, уставившись в пространство. Глаза его были сухи.

Томас Спенглер, вернувшись с загородной прогулки, остановил машину у дверей телеграфной конторы. Он погудел, и на его зов к автомобилю выбежал Феликс.

– Мистер Спенглер! – закричал он. – Никак не мог до вас дозвониться. Что-то случилось с мистером Грогеном. Гомер говорит, что он умер.

– Поезжай домой, – сказал Спенглер Диане Стид, – но не жди меня к ужину. Тебе лучше переночевать сегодня у родителей. – Он вылез из машины и поцеловал молодую женщину.

– Хорошо, милый, – сказала она.

Спенглер поспешил в контору. Поглядев сначала на мистера Грогена, потом на Гомера, он сказал Феликсу:

– Позвони доктору Нельсону, одиннадцать – тридцать три. Попроси его сейчас же прийти.

Спенглер поднял старика со стула и отнес его на диван в глубине конторы. Вернувшись, он поглядел на Гомера Маколея.

– Не расстраивайся, – сказал он. – Мистер Гроген был человек старый. Он хотел такого конца. Не расстраивайся, не надо.

Застучал аппарат, и Спенглер подошел, чтобы ответить на вызов. Когда он сел на место мистера Грогена, он заметил неоконченную телеграмму. Спенглер долго в нее вчитывался, а потом перевел взгляд на Гомера, сидевшего по другую сторону стола. Спенглер вызвал телеграфиста на том конце провода и спросил его о неоконченной телеграмме. Ему вторично передали всю телеграмму целиком. Спенглер попросил временно прекратить передачу телеграмм. Потом встал, подошел к своему столу и сел, ни на что не глядя. Рука его машинально нащупала крутое яйцо, которое он хранил на счастье. Все так же машинально он постучал яйцом о стол, скорлупа треснула, он не спеша очистил яйцо и в порыве отчаяния его съел. Заметив скорлупу на столе, он смахнул ее в мусорную корзину.

– Феликс, – попросил он, – вызови телеграфиста Гарри Бэрка и попроси его сейчас же прийти… Когда явится доктор, пусть он всем тут займется сам. Я потом с ним поговорю.

Гомер Маколей встал, подошел к пишущей машинке и вынул недописанную телеграмму. Он подколол ее копию в положенное место, сложил оригинал и сунул его в конверт. Конверт он спрятал в карман пиджака. Спенглер подошел к рассыльному и обнял его за плечи.

– Пойдем, Гомер, – предложил он. – Погуляем.

Они вышли из конторы и два квартала молчали.

Наконец Гомер заговорил.

– Что мне теперь прикажете делать? – спросил он спокойно и даже ласково. – Просто не знаю, кого ненавидеть. Все думаю, думаю, кто бы это мог быть, и не понимаю. Не понимаю. Что же делать? Как человеку жить? Кого-нибудь можно любить?

Навстречу им по улице шли Агги, Энук, Шэг и Ники. Мальчики поздоровались с Гомером, и он поздоровался с каждым из них по очереди, назвав их по именам. Спускался вечер. Солнце заходило, небо было алым, на город спускалась тьма.

– Кого ненавидеть? – спрашивал Гомер. – Не знаю. Меня сбил с ног Байфильд, когда я участвовал в беге с препятствиями, но я не могу ненавидеть даже его. Такой уж он человек, ничего не поделаешь. Не пойму, как это получается. Не пойму, кто все это творит. Ну просто никак не соображу. Одно только я хотел бы знать: как это могло случиться с моим братом? Вот и все, что мне надо знать. Ничего подобного со мной еще не бывало. Когда умер отец, все было иначе. Он прожил хорошую жизнь. Вырастил хороших детей. Мы очень горевали, когда он умер, но нам не было обидно. Теперь мне обидно, а я не знаю, кто меня обидел. Кто этот враг? Вы его знаете, мистер Спенглер?

Прошло немало времени, прежде чем управляющий телеграфной конторой решился ответить рассыльному.

– Я знаю, что этот враг не народ, – сказал он. – Будь это так, я сам был бы себе врагом. Народ повсюду одинаков: один народ не может ненавидеть другой – тогда он ненавидел бы самого себя. Да и человек не может ненавидеть людей – они тоже часть его самого, а он часть их всех. А если человек ненавидит себя, у него только один выход: уйти, покинуть мир, оставить других людей. Твой брат не хотел уходить, он хотел жить. И он будет жить.

– Как? – спросил Гомер. – Как он будет жить?

– Не знаю как, – сказал Спенглер, – но я должен верить в то, что он будет жить. Может, он останется в тебе, в твоем маленьком брате Улиссе. В любви, которую вы ему отдали.

– Нет, – сказал Гомер. – Этого мало. Я хочу его видеть. Простите, но я хочу его видеть, так же как хочет мой брат Улисс. Я хочу видеть – вот он ходит, вот он стоит. Чувствовать его запах. Разговаривать с ним. Слышать его голос. Слышать его смех. Даже ссориться с ним, как, бывало, мы с ним ссорились. А где же теперь я его найду? Как бы я его ни искал, я его не найду. Весь мир теперь стал другим. Все люди на земле стали другими. Они потеряли что-то хорошее, стали хуже. И в Итаке все переменилось потому, что мой брат больше никогда ничего здесь не увидит.

Они шли через парк возле тюрьмы, к стадиону.

– Я не буду тебя утешать, – сказал Спенглер. – Да я бы и не сумел. Но помни, что хороший человек не может умереть. Ты его увидишь не раз. На улице. В домах. Повсюду. На винограднике и в плодовом саду, в речной струе и в облаках, во всем, что делает мир для нас желанным. Ты почувствуешь его во всем, что породило любовь, во всем, что создано для любви, во всяческом изобилии, во всем, что произрастает. Сам человек, его живой образ, может от нас уйти, его могут у нас отнять, но лучшее, что в нем было, остается. Остается навеки. Любовь бессмертна и дает бессмертие всему, что нас окружает. А ненависть умирает ежеминутно. Ты умеешь метать подковы?

– Нет, – сказал Гомер. – Плохо.

– Вот и я не умею, – сказал Спенглер. – Давай сыграем, пока не стемнело?

– Сыграем, – сказал Гомер.

Глава 39

Концы и начала

Сойдя с поезда, который привез домой Дэнни Буса и Генри Райфа, хромой солдат пошел гулять по Итаке. Он шел медленно, все разглядывая и разговаривая сам с собой.

– Так вот она какая, Итака! – говорил он. – Вот вокзал железной дороги Санта-Фе, а над ним небо Итаки. Вот кинотеатр «Синема», и жители Итаки стоят перед ним в очереди. Публичная библиотека. Пресвитерианская церковь. Средняя школа и ее спортивное поле. Вот авеню Санта-Клара и продовольственный магазин Ары, а вот и дом! Вот он наконец, мой дом.

Солдат долго разглядывал дом.

– Мама и Бесс, – говорил он. – Гомер и Улисс. Мэри в соседнем доме и ее отец, мистер Арена. – Все это подсказывала ему не память, а чувство. – Итака, моя Итака! – Солдат пошел дальше. – Вот и парк перед зданием суда. Городская тюрьма: из окон ее выглядывают арестанты. А вот и двое жителей Итаки, которые кидают подковы.

Солдат медленно подошел к ним и прислонился к ограде.

Гомер Маколей и Томас Спенглер молча метали подковы, даже не считая очков. Было уже темно, но они продолжали игру. Заметив прислонившегося к ограде солдата, Гомер вздрогнул. Ему показалось, что он его знает. Гомер подошел к солдату и заглянул ему в лицо.

– Простите, что я на вас так пристально гляжу, – сказал он. – Мне показалось, что я вас знаю.

– Ничего, – сказал солдат.

– Может, вы хотите поиграть? – спросил Гомер. – Я вам с удовольствием уступлю свое место. Правда, уже темнеет.

– Да нет, спасибо, – сказал солдат. – Продолжайте, а я погляжу.

– Кажется, мы с вами не встречались, – сказал Гомер. – Вы здешний?

– Да, – сказал солдат. – Я вернулся домой навсегда.

– Вам больше не придется воевать?

– Нет, – сказал солдат, – меня отпустили совсем. Я сошел с поезда часа два назад. Гулял по городу, снова все осматривал.

– А почему же вы не идете домой? – спросил Гомер. – Разве вы не хотите, чтобы родные поскорее узнали о вашем приезде?

– Да, пойду домой. Конечно хочу, чтобы моя семья узнала, что я приехал. Потихонечку пойду домой. Но сначала мне нужно было повидать все, что можно. Никак не мог наглядеться. Не верю, что я тут. Вот немножко пройдусь, а потом пойду домой.

Солдат медленно отошел от них, прихрамывая. Гомер Маколей задумчиво посмотрел ему вслед.

– Не понимаю, – сказал он Спенглеру, – но мне почему-то кажется, что я знаю этого человека. Мне неохота больше играть, мистер Спенглер. – И, помолчав, продолжал: – Что же мне делать? Что я им скажу? Меня ждут дома. Наверняка уже ждут. Я ведь обещал к ужину вернуться. Как я войду в дом и погляжу им в глаза? Они сразу все поймут. Я не хочу им говорить, но я знаю, что они сразу все поймут.

Спенглер обнял Гомера.

– Обожди, – сказал он. – Не ходи домой. Давай посидим. Обожди немножко. Надо, чтобы прошло какое-то время.

Они тихонько посидели на скамейке в парке, не разговаривая. Через некоторое время Гомер спросил:

– Чего я жду?

– Чего ты ждешь? Чтобы часть его, которая умерла, умерла и в тебе. Та часть, которая только плоть. Она приходит и уходит. Это умирание причиняет боль, поэтому потерпи. Когда боль умрет, станет легче. Легче и лучше. На это нужно время, хотя всю жизнь, снова и снова, боль будет возвращаться. Но с каждым ее новым исчезновением ты будешь все ближе и ближе к тому прекрасному, что живет в каждом из нас. Потерпи, и ты пойдешь домой с душой, которая освободилась от смерти. Дай смерти уйти. Я посижу с тобой, пока она тебя не покинет.

– Хорошо, – сказал Гомер.

Управляющий телеграфной конторой и рассыльный сидели в парке возле суда города Итаки и ждали.

Звуки арфы в доме Маколеев излечивали всякую боль. Лицо той, которая перебирала струны, сияло нежностью и силой; девушка, сидевшая у рояля, была и серьезна, и простодушна, а та, которая пела, полна сердечности и терпения. Маленький мальчик слушал их самозабвенно и доверчиво. Юноша, сидевший на ступеньках крыльца, – приехавший в город солдат, которого никогда не видели в доме, куда он никогда не входил, в семью, которой не знал, – мог быть просто случайным прохожим. И все-таки дом этот был домом, где он вырос, Итака – его родиной, а семья, которая здесь жила, – его семьей.

Вдруг Улисс Маколей подошел к открытой двери и стал на что-то показывать. Бесс решила поглядеть, в чем дело.

– Мама, у нас на ступеньках кто-то сидит, – сказала она.

– Ну что ж, пригласи человека войти – кто бы он ни был. Чего тебе бояться?

Бесс Маколей вышла на крыльцо.

– Войдите, прошу вас, – сказала она солдату. – Мама просит вас войти.

Солдат не спеша повернул голову и взглянул на девушку. Он тихонько сказал:

– Бесс, посиди со мной. Посиди со мной, пока я не успокоюсь и смогу войти. У меня дрожат ноги, и, если я сейчас встану, я упаду. Сядь со мной рядом, Бесс.

Девушка села на ступеньку рядом с солдатом.

– Откуда вы знаете, как меня зовут? – еле слышно спросила она. – Кто вы?

– Не знаю, – сказал солдат. – Но я знаю, кто ты и кто твоя мать и твои братья. Сядь ко мне поближе, Бесс, пока я не успокоюсь.

– А вы знаете моего брата Маркуса? – спросила Бесс.

– Да, – сказал солдат. – Твой брат дал мне жизнь… родину… семью. Да, я его знаю, ведь он и мой брат тоже.

– Где Маркус? – спросила Бесс. – Почему он не приехал с вами домой?

Солдат протянул девушке кольцо, которое дал ему Маркус.

– Бесс, твой брат Маркус послал тебе это кольцо.

Бесс Маколей, помолчав, глухо спросила:

– Маркус умер?

– Нет, – сказал солдат. – Поверь мне, нет. – Он поцеловал девушку в губы. – Он не умер.

По улице к дому шел Гомер Маколей. Бесс выбежала к нему навстречу.

– Гомер! – крикнула она ему. – Он от Маркуса. Они были друзьями. Он сидит у нас на ступеньках. – И, повернувшись, вбежала в дом.

Гомер Маколей спросил у Тоби Джорджа:

– Вы Тоби? Мне казалось, что я вас знаю, когда мы встретились в парке. – Через минуту он сказал: – Телеграмма пришла сегодня после обеда. Она у меня в кармане. Что нам делать?

– Разорви ее, – сказал солдат. – И выброси. Там написана неправда, разорви ее.

Гомер вынул телеграмму из кармана и поспешно ее разорвал. Обрывки он спрятал обратно в карман – на вечную память.

– Помоги мне, пожалуйста, встать, – сказал солдат. – И пойдем в дом.

Гомер Маколей наклонился к Тоби Джорджу – к сироте, который наконец-то нашел свой дом; солдат оперся о его плечи и медленно поднялся на ноги.

И тогда Гомер сказал громко, но уже без печали:

– Мама! Бесс! Мэри! Сыграйте-ка нам что-нибудь! Ведь солдат вернулся домой. Скажите ему – добро пожаловать!

Заиграла музыка.

– Дай мне здесь немножко постоять, – попросил солдат. Гомер Маколей и Тоби Джордж, улыбаясь, слушали музыку. У солдата сладко ныло сердце, а в душе рассыльного родилось какое-то новое чувство покоя.

Мэри Арена запела, а из дому вышел Улисс Маколей и взял солдата за руку. Когда песня кончилась, миссис Маколей, Бесс и Мэри подошли к отворенной двери. Мать смотрела на своих сыновей. Их было только двое, и они стояли рядом с незнакомцем, знавшим того ее сына, который был уже мертв. Она улыбнулась солдату. Она улыбнулась ему – ведь он сам теперь стал ей сыном. Она улыбнулась так, словно это был Маркус. И солдат, взяв за руки своих братьев, шагнул к двери, к свету, к теплу родного очага.

Content

Уильям Сароян
Человеческая комедия

Глава 1 Улисс

Глава 2 Гомер

Глава 3 Телеграфная контора

Глава 4 Весь мир будет мне завидовать

Глава 5 Ступай своей дорогой, а я пойду своей

Глава 6 Песня для мистера грогена

Глава 7 Если придет весточка…

Глава 8 Раздели с нами трапезу, господи!

Глава 9 Где-то тут водятся кролики

Глава 10 Древняя история

Глава 11 Речь, посвященная человеческим носам

Глава 12 Бег на двести метров с препятствиями

Глава 13 Западня, о господи, западня!

Глава 14 Диана

Глава 15 Девушка на углу

Глава 16 Я отвезу тебя домой

Глава 17 Три солдата

Глава 18 Мистер гроген говорит о войне

Глава 19 Маме, с любовью

Глава 20 Сегодня нам повезло, а не вам

Глава 21 И мир будет лучше, и люди будут лучше

Глава 22 Да будет свет!

Глава 23 Смерть, не ходи в итаку!

Глава 24 Абрикосовое дерево

Глава 25 Будь счастлив! будь счастлив!

Глава 26 Жизнь всегда причиняет боль

Глава 27 Сколько чудесных ошибок!

Глава 28 В публичной библиотеке

Глава 29 В семейном лекционном клубе

Глава 30 Меблированные комнаты «святая обитель»

Глава 31 Заводной человек

Глава 32 Простираю к тебе руки мои

Глава 33 Письмо Маркуса брату Гомеру

Глава 34 Целую…

Глава 35 А лев смеялся

Глава 36 Деревья и лозы

Глава 37 Итака, моя Итака!

Глава 38 Любовь бессмертна, ненависть умирает ежеминутно

Глава 39 Концы и начала