Баронесса Эмма Орчи

Рыцарь любви (сборник)

Рыцарь любви

Глава 1

Париж

Сентябрь 1792 года

Грозная волнующаяся толпа заливала улицы Парижа, наполняя воздух то стонами, то смехом, то диким ревом. Трудно было поверить, что это люди; это были дикари, возбужденные низменными страстями, опьяненные ненавистью, жаждавшие мести. С наступлением солнечного заката массы народа толпились обыкновенно у Западной заставы, на том самом месте, где через десять лет гордый деспот воздвигнет бессмертный памятник народной славе и собственному тщеславию.

Там происходили сцены, ужасно забавлявшие народ: ловля аристократов, которые, переодеваясь в чужое платье, пытались ускользнуть от Комитета общественного спасения. Мужчины наряжались женщинами, женщины – мужчинами, детей одевали в нищенские лохмотья. И все эти cidevant [1] графы, маркизы, герцоги бежали в Англию или какую-нибудь другую проклятую страну, чтобы подстрекать иноземцев против революционной Франции или собирать армии для освобождения узников Тампля – лишенных трона французских королей. Аристократы твердо держались старых идей, но древность рода, благородство происхождения – словом, все, чем прежде гордилась Франция, приносилось теперь в жертву безграничному стремлению к свободе, равенству и братству – увы! – вполне теоретическому.

Казни превратились в бойню, прекращавшуюся лишь поздно вечером, да и то лишь потому, что перед закрытием застав толпа бежала на окраины любоваться страданиями захваченных беглецов. Потомки тех, кто со времен Крестовых походов считался цветом Франции и властно попирал права народа аристократическими ногами в изящных башмаках, нашли своих судей: Францией правил сам народ, и гильотина ежедневно поглощала все новые жертвы, не разбирая ни пола, ни возраста. Гибли старики, молоденькие девушки, дети. Наконец народная ярость потребовала казни короля и королевы. И все это было в порядке вещей, так как тяжелый вековой труд не спасал народ от голода и нищеты, и тем, кто создал нынешний двор и страшное сословное неравенство, приходилось теперь спасаться от народного гнева и мести.

Беглецам редко удавалось благополучно миновать заставы. Сержант Бибо, охранявший Западную заставу, проявлял необыкновенное чутье и безошибочно отличал аристократа в самом совершенном маскарадном костюме. Вот тут-то и начиналась потеха! Дядя Бибо обладал большим юмором, и стоило посмотреть, как он долго прикидывался обманутым и, наигравшись своей жертвой, как кошка – мышкой, ловил беглеца в тот самый момент, когда несчастный уже считал себя вне опасности. Забавно было видеть, как какая-нибудь гордая маркиза, очутившись в когтях Бибо, вдруг начинала сознавать, что завтра ей предстоит краткий суд и нежные объятия мадам Гильотины. Неудивительно, что и в описываемый прекрасный сентябрьский вечер толпа у заставы Бибо пребывала в сильном возбуждении и нетерпеливо ждала интересного зрелища. Жажда крови, как известно, растет по мере ее удовлетворения, делая толпу ненасытной; сегодня толпа видела сто отрубленных голов и неудержимо стремилась на завтра заручиться таким же зрелищем.

Бибо сидел на опрокинутой бочке у самой заставы, окруженный небольшим отрядом, набранным из военных граждан великой республики. Им таки пришлось поработать в последнее время: Бибо каждый день ловил роялистов и отсылал их к доброму патриоту Фукье-Тенвилю, председателю Комитета общественного спасения. Бибо очень гордился тем, что отправил на гильотину по крайней мере полсотни аристократов, и его усердие удостоилось даже одобрения Дантона и Робеспьера.

Сегодня все сержанты, охранявшие заставы, получили особенно строгие инструкции: в последнее время чересчур много аристократов благополучно перебралось в Англию. Через Северную заставу бежала целая семья, и сержант Гроспьер поплатился за это собственной головой.

Ходили упорные слухи, что все удачные побеги были организованы небольшим кружком каких-то удивительно дерзких англичан, посвятивших себя борьбе с гильотиной, у которой они нагло вырывали ее законные жертвы чуть не из-под самого носа. Их подвиги сделались так постоянны, носили характер такой обдуманности, что скоро ни у кого уже не оставалось сомнений в существовании организованного кружка, руководимого, по-видимому, отважным и дерзким человеком. Говорили даже, что он и те, кого он спасал, были наделены даром становиться у заставы невидимыми, и, значит, дело не обходилось без помощи нечистой силы. И действительно, никто никогда не видел таинственных англичан, но гражданин Фукье-Тенвиль часто получал от них загадочные извещения, то находя их в карманах своего сюртука, то получая их в толпе, прежде чем мог заметить, от кого именно. Эти извещения неизменно заключали в себе короткое напоминание, что союз таинственных англичан продолжает свою деятельность. Вместо подписи на бумаге всегда был изображен звездообразный ярко-красный цветок, известный в Англии как пимпернел [2] . За получением дерзкой записки следовало обыкновенно донесение, что несколько роялистов, большей частью аристократов, благополучно переправились в Англию.

Стража у застав была усилена, сержантам за недосмотр пригрозили гильотиной, а за поимку англичан было обещано пять тысяч франков. Никто не сомневался, что счастливцем, которому достанутся эти деньги, будет Бибо, да и сам он не опровергал всеобщего убеждения. Поэтому толпа каждый вечер собиралась у Западной заставы, чтобы не пропустить интересного момента, когда англичанин попадет наконец в лапы республики.

– Гражданин Гроспьер дурак! – важно говорил Бибо своему капралу. – Жаль, что не я стоял на прошлой неделе у Северной заставы. Да, Гроспьер положительно дурак! – И он даже плюнул, выражая этим плевком презрение к глупости своего злополучного товарища.

– Но, гражданин, как это могло случиться? – спросил капрал.

– А вот как! – торжественно начал Бибо, поглядывая на толпу, жадно ловившую каждое его слово. – Все мы слышали про этого проныру англичанина с его проклятым Алым Первоцветом. Уж через мою-то заставу ему ни за что не пробраться, если только он не сам дьявол! Ну а Гроспьер-то глуп. Видит он, что проезжает телега с бочками и правит ею старик с мальчиком. Гроспьер, положим, был под хмельком, но все же в полном порядке; он заглянул в бочки, то есть не в каждую из них, а в большинство: они оказались пустыми; ну, он и пропустил их.

В толпе послышался ропот негодования.

– А через час, – продолжал сержант, – прибегает запыхавшийся гвардейский капитан с отрядом солдат. «Пропустили недавно телегу?» – спросил он. «Как же, – ответил Гроспьер, – с полчаса назад». «Так отправляйтесь же сами на гильотину, гражданин сержант! – грозно закричал капитан. – В бочках проехал бывший герцог Шали со всем своим семейством». «Как?» – в ужасе закричал Гроспьер. «А так! Возница-то был не кто иной, как чертов англичанин, проклятый Алый Первоцвет!» Каково, товарищи?

Слова Бибо приветствовали дружные ругательства.

– Гражданин Гроспьер, конечно, заплатил за это своей головой, но, черт возьми, как можно быть таким дураком? – И Бибо от всей души расхохотался над глупостью злосчастного товарища. – А капитан, – продолжал он, – кричит между тем: «В погоню, братцы! Помните о награде! Скорей! Они еще не успели далеко убраться!» И бросился за заставу, а за ним последовали и его солдаты – всего двенадцать человек.

– Да ведь они их не догнали! – послышалось в толпе.

– Будь проклят этот Гроспьер за глупость! Он вполне заслужил свою участь! Как это не осмотреть хорошенько бочки?

Все эти восклицания, по-видимому, очень забавляли Бибо, и он так хохотал, что по его щекам текли слезы.

– Ну, – сказал он наконец, – аристократов-то в бочках вовсе не было, да и возница, оказывается, вовсе не англичанин.

– Как? Что?..

– Ну да! Гвардейский капитан – переодетый англичанин, чтобы его черт побрал! А двенадцать его молодцов – самые что ни на есть аристократы!

Толпа безмолвствовала; в происшествии было положительно что-то сверхъестественное, – республика, хоть и уничтожила Бога, не могла уничтожить в человеческих сердцах страх перед неведомыми силами.

Близился час заката. Бибо приготовился закрывать заставу.

– Эй, телеги, вперед! – приказал он.

Несколько крытых повозок выстроились в ряд, готовые оставить город, чтобы в соседних деревнях запастись провизией для завтрашнего базара. Почти все они были хорошо известны Бибо, так как по два раза в день проезжали заставу.

Перекинувшись несколькими словами с двумя-тремя возницами, большей частью женщинами, Бибо тщательно осмотрел внутренность повозок и произнес:

– Я не намерен попасться, как глупый Гроспьер.

Эти женщины обычно проводили целый день на Гревской площади, у подножия гильотины, занимаясь вязанием и болтовней и в то же время наблюдая за тележками, подвозившими новые жертвы террора. Какое это было забавное зрелище! Места брались с боем. Бибо, дежуривший днем на площади, узнал некоторых «вязальщиц», как их называли, любовавшихся сегодня на работу гильотины и обрызганных кровью проклятых аристократов.

– Эй, бабка! Что это у тебя в руке? – спросил он одну из фурий, которую видел еще недавно на площади.

На рукоятке ее кнута красовался целый пучок локонов самых разнообразных оттенков – серебристых, золотистых, темных.

– Это? – спросила ведьма, с грубым хохотом расправляя локоны костлявыми пальцами. – А я, видишь ли, подружилась с милым дружком мадам Гильотины, вот он и отрезал для меня эти локончики с тех головок, что скатились сегодня. Он и на завтра обещал мне такой же подарочек, да вот не знаю, приду ли завтра на свое обычное место.

– Что так? – спросил сержант, который хотя и был грубым солдатом, не мог не содрогнуться при виде этого отвратительного подобия женщины с ужасным трофеем на рукоятке кнута.

– Внук заболел черной оспой, – сказала она, указывая пальцем на свою тележку. – Говорят даже, будто это чума. Завтра меня, пожалуй, и в Париж не впустят.

При этих словах Бибо с проклятием отскочил от женщины; толпа также быстро отхлынула; если что-нибудь могло еще внушить ужас и отвращение этим огрубелым существам, то именно страшная заразная болезнь.

Старуха со своей повозкой осталась одна посреди дороги.

– Проклятый трус! – сказала она Бибо. – Неужели ты испугался?

– Убирайся со своим чумным отродьем! – грубо крикнул сержант.

Старуха опять захохотала и, подстегнув свою лошадку, выехала за заставу.

Этот инцидент испортил весь вечер. Люди начали подозрительно оглядывать друг друга: уж не проникла ли чума в их среду? Вдруг, как и в истории Гроспьера, на сцене появился гвардейский капитан, но Бибо хорошо знал его, и нечего было опасаться, что он превратится в переодетого англичанина.

– Телега! Телега! – крикнул он, едва переведя дух.

– Какая телега? – резко спросил Бибо.

– Крытая телега с женщиной на козлах!

– Ты говоришь о старухе, в повозке которой внук, заболевший чумой?

– Ну да! Неужели ты пропустил ее?

– Тысяча чертей! – пробормотал Бибо, и его красное лицо моментально побледнело от ужаса.

– В телеге спряталась бывшая графиня де Турнэ с двумя детьми; все они предатели, осужденные на смерть!

– А женщина на козлах? – пролепетал Бибо, у которого мурашки забегали по спине.
– Да это, черт возьми, был сам англичанин. Проклятый Алый Первоцвет! По крайней мере дело сильно на это смахивает. Если это правда, берегись, Бибо!

Глава 2

Дувр

«Приют рыбака»

Салли была страшно занята в кухне, где над гигантским очагом в ряд выстроились кастрюли и сковородки. В углу, над огромной жаровней, медленно вращался вертел, поворачивая к огню то одну, то другую сторону дивного английского ростбифа. Две юные судомойки, разгоряченные, запыхавшиеся, с высоко засученными рукавами на полных, с ямочками, руках, суетились около очага, весело хихикая, едва только мисс Салли на минутку отворачивалась; старая Джемайма не переставая ворчала на них.

– Эй, Салли! – раздался из зала веселый голос.

– Господи, – с добродушным смехом воскликнула Салли, – им опять что-то понадобилось.

– Пива, конечно! – проворчала Джемайма. – Уж не думаешь ли ты, что Джимми Питкин удовольствуется одной кружкой?

– У мистера Гарри тоже, кажется, страшная жажда, – подмигнув подруге, ехидно заметила Марта, одна из маленьких служанок.

Обе опять захихикали, и Салли бросила на них сердитый взгляд, многозначительно потирая руки, которые, очевидно, чесались добраться до красных щек Марты. Однако врожденное добродушие взяло верх, и Салли, молча пожав плечами, продолжила жарить картофель.

– Эй, Салли! Салли!

На этот раз к голосам присоединился стук оловянных кружек о дубовые столы.

– Отец и сам мог бы подать пиво, – проворчала Салли, когда Джемайма, сняв с полки два кувшина с пенившимся пивом, начала наливать его в оловянные кружки. «Приют рыбака» славился этим напитком еще со времен короля Карла. – Он ведь знает, что мы все здесь заняты.

– Он слишком занят разговорами о политике с мистером Хемпсидом, чтобы затруднять себя заботами о твоей кухне, – проворчала Джемайма.

Салли подошла к маленькому зеркальцу, висевшему на стене, наскоро пригладила волосы и, кокетливо приколов к своим черным кудрям нарядный чепец, захватила в каждую руку по три кружки с пивом и понесла их в зал.

В конце XVIII века «Приют рыбака» далеко не имел той известности и значения, какими пользуется в наши дни, но и тогда это была старая почтенная гостиница, и ее дубовые стены, скамьи с толстыми спинками и полированные столы с отпечатками пивных кружек в виде причудливо переплетенных колец давно почернели от времени. На темном фоне дуба ярко выделялись горшки с красной геранью и голубыми «кавалерскими шпорами», украшавшие высокое решетчатое окно. Хозяин этой гостиницы обладал солидным достатком, о чем свидетельствовало обилие оловянных кружек в прекрасных старинных буфетах и прочной медной посуды над очагом, светившейся, как золото. Вообще весь внешний вид гостиницы наводил на мысль о почтенных и постоянных посетителях и вытекающем отсюда благоденствии.

Появление Салли было встречено в зале восторженными криками. Краснея и хмурясь, но все-таки улыбаясь, она принялась разносить кружки.

– А я уже думал, что все вы в кухне оглохли, – проворчал Джимми Питкин, выразительно проводя рукой по своим сухим губам.

– Ну, что за спешка такая, – засмеялась Салли, ставя перед ним кружку. – Уж не помирает ли у вас бабушка, и вы так торопитесь, чтобы застать еще ее отлетающую душу?

Дружный хохот приветствовал эту остроту, надолго развеселившую присутствующих. Не торопясь вернуться к своим кастрюлям, Салли разговорилась с каким-то юношей.

У камина, широко расставив ноги, стоял с глиняной трубкой в зубах сам хозяин гостиницы, достопочтенный Джеллибэнд, продолжавший дело отца, деда и прадеда. Это был типичный деревенский англичанин той эпохи, когда расовые предрассудки, как стеной ограждавшие Англию от континента, сказались особенно ярко и когда каждый англичанин, от владетельного лорда до простого крестьянина, смотрел на Европу как на вертеп разврата, а на остальной мир – как на неисследованную страну дикарей и людоедов. Почтенный хозяин покуривал длинную трубку с видом человека, которому у себя дома, в Англии, ни до кого нет дела и который презирает все, что находится вне ее. На нем были традиционная красная куртка с блестящими медными пуговицами, полосатые бархатные штаны, шерстяные чулки и весьма изящные башмаки с пряжками, в те времена считавшиеся неотъемлемой принадлежностью каждого уважающего себя британского трактирщика. Джеллибэнд обладал прекрасным здоровьем и веселым нравом и, пока миловидная Салли работала, что называется, не покладая рук, в кругу избраннейших из своих посетителей занимался обсуждением судеб народов.

По причине пасмурной погоды в зале уже горели висячие лампы, что придавало ему веселый и уютный вид. Сквозь густые облака табачного дыма виднелись раскрасневшиеся лица гостей, которые, казалось, состояли в прекрасных отношениях друг с другом, с хозяином и со всем светом. Все это большей частью были рыбаки – народ, как известно, страдающий вечной жаждой: соль, вдыхаемая ими в море, сильно влияла на сухость горла. Но гостиница «Приют рыбака» представляла нечто большее, чем место сборищ такого скромного люда: от нее отходила ежедневно почтовая карета Лувр – Лондон, и путникам, переплывшим Ла-Манш, волей-неволей приходилось знакомиться с Джеллибэндом, с его французскими винами и прекрасным домашним пивом.

Сентябрь 1792 года подходил к концу; стоявшая до тех пор прекрасная погода резко изменилась; дождь лил целых два дня и затопил всю Южную Англию. Он и сегодня уныло стучал в решетчатые окна, забираясь даже в печные трубы, так что дрова шипели на огне.

– Господи Боже мой! Виданное ли дело такой сырой сентябрь, мистер Джеллибэнд? – спросил мистер Хемпсид, который, как влиятельная особа, занимал лучшее место у камина.

Джеллибэнд считал этого джентльмена достойным соперником в политических спорах, а во всем околотке Хемпсид пользовался почетом и уважением за свою ученость и знание Священного Писания.

– Не помню такой осени, хотя живу на свете почти шестьдесят лет, – сказал Джеллибэнд.

– Первые три года своей жизни вы не можете помнить, – важно возразил Хемпсид, – так как в этом возрасте ребенок не обращает внимания на погоду; по крайней мере таковы дети в нашем краю, где я живу уже семьдесят пятый год.

Такое преимущество жизненного опыта явилось настолько неоспоримым, что Джеллибэнд сразу не нашел обычного потока возражений и доказательств.

– Похоже скорее на апрель, чем на сентябрь, – продолжал Хемпсид.

– Верно! Но чего же хорошего можно ожидать при современном правительстве? – возразил Джеллибэнд.

Хемпсид глубокомысленно покачал головой, выражая этим глубокое недоверие как к британскому климату, так и к британскому правительству.

– Я ничего хорошего и не жду, – сказал он. – В Лондоне не считаются с мнениями таких маленьких людей, как мы. Впрочем, я на это и не претендую. В Писании сказано…

– Все это так, мистер Хемпсид, но после этого до чего же мы дойдем? По ту сторону Ла-Манша люди убивают своих королей и свою аристократию, а господа Питт, Фокс и Берк все еще спорят, должны ли англичане допустить продолжение этого безбожного дела!

– А я скажу: пусть французы делают что хотят, – возразил Хемпсид, – но немыслимо допустить, чтобы в сентябре шел такой дождь, это даже против природы и Священного Писания, где сказано…

Но едва мистер Хемпсид собрался с духом, чтобы привести одно из изречений, знание которых доставило ему необычайную популярность, как раздался громкий голос Салли:

– Господи, мистер Гарри! Как вы меня напугали!

– Перестань, Салли, дитя мое! – громко сказал Джеллибэнд, стараясь придать строгое выражение своему добродушному лицу. – Перестань дурачиться с этими молокососами и займись своим делом!

– Я и так занимаюсь, отец.

Но Джеллибэнд был непреклонен. Он имел другие планы относительно будущности своей единственной дочери и вовсе не намеревался выдать ее за рыбака.

– Ты слышала меня? – повторил он. – Постарайся приготовить вкусный ужин для милорда Тони, да смотри – такой, чтобы он остался доволен.

Салли немедленно повиновалась.

– Вы ждете сегодня важных гостей? – спросил Джимми Питкин.

– Да, друзей самого милорда Тони, герцогов и герцогинь из-за моря, которым молодой лорд и его товарищи помогли спастись из когтей дьяволов.

– Удивляюсь, зачем они это делают? – заметил Хемпсид. – Что за охота вмешиваться в чужие дела? В Писании сказано…

– Как личный друг мистера Питта, – с едким сарказмом прервал его Джеллибэнд, – вы, пожалуй, готовы повторять вместе с мистером Фоксом: пусть их убивают!

– Извините, я никогда не говорил…

– Уж не подружились ли вы с французами, которые, как слышно, приехали сюда, чтобы заполучить наше сочувствие их варварским поступкам?

– Что вы хотите сказать, мистер Джеллибэнд? Все, что я знаю…

– А я знаю одно, – громко заявил хозяин. – Мой друг Пепперкорн был честнейшим и правдивейшим из англичан, но как только подружился с французами и стал с ними бражничать, то стал судить о революции и свободе совсем как вы, мистер Хемпсид.

Слова Джеллибэнда предназначались для всей компании, которая с благоговейным вниманием выслушивала повествование о Пепперкорне. Два посетителя, судя по платью, настоящие джентльмены, оставив свое домино, с большим интересом прислушивались к выражению интернациональных взглядов Джеллибэнда.

– Вы, по-видимому, полагаете, – сказал один из них, – что французские шпионы – кажется, вы так именно их назвали? – необыкновенно ловкий народ, если так скоро сумели переубедить вашего друга мистера Пепперкорна? Иначе чем же объяснить такой их успех?

– Они просто заговорили его: ведь французы такие краснобаи; вот мистер Хемпсид может вам порассказать, как они всякого могут заставить плясать под свою дудку.

– Неужели? – вежливо сказал незнакомец. – Так не будет ли мистер Хемпсид так добр…

– Нет, сэр, нет! – с раздражением воскликнул Хемпсид. – Боюсь, что не сумею дать вам нужные сведения.

– Ладно! – сказал незнакомец. – Будем же надеяться, что этим шпионам не удастся поколебать ваши стойкие убеждения.

– Ну, сэр, – воскликнул Джеллибэнд с громким смехом, дружно подхваченным его единомышленниками. – Забавные вещи говорите вы, нечего сказать!

– В Писании сказано… – начал Хемпсид.

– Молчите, сэр! – прервал его Джеллибэнд, давясь смехом. – Про меня в Писании ничего не сказано, так как я не был ему известен. Нет, вы только подумайте, к чему я стал бы распивать пиво с убийцами? Никто и ничто не заставит меня изменить своим убеждениям. Притом по-английски они, как слышно, говорить не умеют, а хотел бы я посмотреть, как кто-нибудь из них попробовал бы в моем доме заговорить на своем богомерзком языке!

– Вы уж слишком решительны, – весело прервал его незнакомый джентльмен. – Сэр, вы стоите двадцати французов. За ваше здоровье, почтенный хозяин! Не хотите ли сделать мне честь – распить со мной бутылочку?

– Вы очень любезны, сэр, я ничего не имею против этого, – ответил Джеллибэнд, вытирая слезы, выступившие у него на глазах.

Наполнив два стакана вином, незнакомец подал один из них хозяину.

– Как честные англичане, мы должны все-таки признать, что получаем из Франции и кое-что хорошее, – с усмешкой сказал он, указывая на вино.

– Никто этого и не отрицает, – согласился Джеллибэнд.

– Итак, за здоровье лучшего хозяина в Англии, за нашего уважаемого мистера Джеллибэнда! – провозгласил незнакомец.
– Гип-гип ура! – подхватили присутствующие, и звон кружек слился с громким говором и смехом…

Глава 3

В то жестокое время английское общество очень неприязненно относилось к французам. Из-за Ла-Манша постоянно приходили вести, заставлявшие благородную английскую кровь кипеть справедливым негодованием против убийц, заключивших в тюрьму своего короля и открыто требовавших смерти всех Бурбонов и их приверженцев. Казнь княгини де Ламбаль, молодой и прекрасной подруги Марии Антуанетты, произвела в Англии потрясение.

Аристократов казнили сотнями, и их кровь взывала о мщении. Но ни одно из государств цивилизованной Европы не решалось вмешаться. Тщетно старался Берк настроить британское правительство против революционной Франции; Питт с характеризовавшей его осторожностью доказывал полную невозможность для Англии начать тяжелую и дорогостоящую войну. Фокс поддерживал его, и оба они держались мнения, что инициатива должна была принадлежать австрийскому королю, дочь которого, Марию Антуанетту, свергли с престола и посадили в темницу. Англии же не было никакого дела до того, что французам вздумалось резать друг друга.

Что касается Джеллибэнда и его друзей, то хотя они и не особенно жаловали иностранцев, но, как роялисты и противники революции, негодовали на Питта за его чрезмерную осторожность.

На дворе гостиницы послышались стук копыт и громкий говор, но компания в зале не слышала их; только Салли успела заметить всадника, осадившего коня у крыльца гостиницы, и поспешила навстречу гостю.

– Это, кажется, лошадь милорда Тони, отец, – сказала она, вбегая в зал, но дверь уже распахнулась, и чьи-то сильные руки, сбросив промокший плащ, схватили хорошенькую трактирщицу за талию.

– Что за острые глазки у этой милой Салли! – звучным веселым голосом сказал приезжий, целуя розовые щечки девушки. – Ты с каждым днем хорошеешь, и Джеллибэнду, должно быть, очень трудно держать всех этих молодцов на почтительном расстоянии.

Лорд Энтони Дьюхерст, один из сыновей герцога Эксетера, представлял собой совершеннейший тип английского джентльмена: высокий, стройный, широкоплечий, он обладал открытым лицом и веселым характером. Искусный спортсмен, живой и интересный собеседник, не настолько, впрочем, блистательного ума, чтобы это могло повлиять на его добродушие, он был общим любимцем везде, где только появлялся, от лондонских салонов до провинциальных гостиниц включительно. В гостинице «Приют рыбака» он был своим человеком, так как часто ездил во Францию и при каждой поездке непременно оставался ночевать под гостеприимным кровом Джеллибэнда.

Выпустив Салли из объятий, милорд Тони кивнул всем присутствующим и направился к камину погреться и посушиться. Вдруг он заметил незнакомцев, спокойно игравших в домино; на его молодом веселом лице появилось выражение беспокойной озабоченности, но только на одно мгновение.

– А, мистер Хемпсид! Ну как делишки? – воскликнул он.

– Плохо, милорд, плохо! Да и чего же можно ожидать при современном правительстве, покровительствующем французским негодяям?

– Да-да, милый мой Хемпсид! Однако сегодня прибудут наши друзья из-за моря, которым удалось-таки вырваться из их когтей.

Тут милорд Тони опять бросил едва уловимый взгляд в сторону незнакомых джентльменов.

– Благодаря вам и вашим друзьям, не правда ли, милорд? – почтительно осведомился Хемпсид.

– Тсс! – повелительно произнес лорд Энтони, указывая на игроков в домино.

– О, не беспокойтесь, милорд, – поспешно заявил Джеллибэнд. – Мы среди друзей. Вон тот молодой джентльмен – такой же верноподданный короля Георга, как и вы. Он недавно приехал в Дувр по делам. Тут, повторяю, все наши друзья, милорд.

– Друзья так друзья, – повторил Дьюхерст, очевидно, не желая распространяться с хозяином на эту тему. – А кто у вас есть из приезжих?

– Никого, милорд, я ожидаю только сэра Перси Блейкни с супругой; но на ночь они не останутся.

– Леди Блейкни? – удивился Дьюхерст.

– Так точно, милорд, сейчас приходил шкипер с яхты сэра Перси и сообщил, что брат миледи отплывает сегодня во Францию; миледи и сэр Перси провожают его… Это не будет вам неприятно?

– Нисколько, милейший, нисколько! Надеюсь, ужин будет такой, каким умеет угощать Салли?

– О, в этом вы можете не сомневаться, милорд, – отозвалась Салли, накрывая на стол. – Сколько приборов, милорд?

– Пять, но рассчитывайте по крайней мере на десятерых: наши друзья будут, вероятно, очень голодны, да и я сам готов съесть целого быка.

– Кажется, приехали, – сказала Салли, прислушиваясь к топоту копыт и стуку колес.

В зале засуетились. Салли бросилась к зеркалу, Джеллибэнд поспешил навстречу гостям. Только незнакомцы не принимали участия в общей суете и спокойно продолжали свою игру.

– Пожалуйте, графиня, вот сюда, направо, – произнес за дверью приятный мужской голос.

– Все приехали! Все целы и невредимы! – радостно воскликнул лорд Энтони. – Ну, живо, Салли, подавай на стол!

Дверь распахнулась, и Джеллибэнд, рассыпаясь в приветствиях, ввел двух дам и двух молодых людей.

– Да здравствует старая Англия! – с воодушевлением воскликнул лорд Энтони, простирая руки навстречу вошедшим.

– Вы лорд Энтони Дьюхерст? – с сильным иностранным акцентом спросила старшая из дам.

– К вашим услугам, мадам! – ответил Энтони, целуя руки обеим дамам, а с их спутниками обменялся дружескими рукопожатиями.

Салли помогла дамам снять дорожные плащи, Джеллибэнд с низким поклоном придвинул кресла к ярко пылавшему огню, и обе гостьи подошли к камину. Все с почтительным любопытством смотрели на них.

– Я, право, не знаю, господа, как мне благодарить вас, – сказала старшая из дам, протягивая к огню свои изящные аристократические руки и с выражением горячей благодарности переводя взор с лорда Дьюхерста на сопровождавшего ее молодого англичанина.

– Как благодарить? Скажите, что вы рады очутиться в Англии и что не очень устали от тяжелого путешествия, – весело ответил лорд Энтони.

– О да, я рада, что мы в Англии! – со слезами проговорила графиня. – И мы уже забыли все тяготы путешествия.

У нее был низкий, звучный голос; красивое лицо носило печать пережитых страданий, но выражало спокойное достоинство; великолепные волосы, приподнятые по моде того времени высоко надо лбом, были белы как снег.

– Надеюсь, графиня, мой друг, сэр Эндрю Фоулкс, не давал вам скучать дорогой? – весело спросил лорд Тони.

– О, ваш друг – сама доброта и любезность! Чем я и мои дети можем отблагодарить вас?

Молоденькая дочь графини, миниатюрная девушка с детским личиком, до сих пор не произнесла ни слова, но ее большие карие глаза, светившиеся трогательной печалью, постоянно искали взгляда сэра Эндрю Фоулкса, подсевшего поближе к огню и к ней. Когда наконец ей удалось встретить его взгляд, в котором она прочла нескрываемое восхищение, щеки ее вспыхнули ярким румянцем.

– Так вот какова Англия! – сказала она, осматриваясь кругом.

– Только уголок Англии, – улыбнулся сэр Эндрю. – Но он весь к вашим услугам.

Девушка опять покраснела, но улыбнулась с явным удовольствием. Она ничего не ответила, сэр Эндрю также молчал, но они и без слов поняли друг друга, как это часто бывает с очень молодыми людьми с тех пор, как свет стоит, и будет продолжаться, вероятно, пока на земле будет оставаться хоть одна юная парочка.

Дверь из кухни отворилась, и Салли внесла огромную суповую миску.

– Ага! Вот и ужин! – воскликнул лорд Тони и, подойдя к графине, с поклоном подал ей руку.

Большинство посетителей вышли из зала, чтобы покурить свои трубки на воздухе, но два незнакомца остались на своих местах, попивая пиво и продолжая игру в домино. Гарри Уэйт тоже не покинул зал и, одиноко сидя за своим столиком, сердитым взглядом следил за суетившейся Салли, с которой не сводил глаз и молодой виконт.

На этого изысканно одетого двадцатилетнего юношу ужасы пережитого, по-видимому, не произвели особого впечатления.

– Если Англия такова, какой я вижу ее здесь, – с ударением сказал он, – то, клянусь, я ею очень доволен.

С крепко стиснутых губ Гарри Уэйта сорвалось какое-то неопределенное восклицание, но он слишком уважал знатных джентльменов, главным образом лорда Тони, и поэтому удержался от резкого возражения.

– Да, Англия действительно такова, милый мой изгнанник, – засмеялся лорд Дьюхерст. – Но ради Бога, не вздумайте применять свои свободные взгляды в нашей высоконравственной стране. – И он занял место во главе стола, усадив возле себя графиню.

Джеллибэнд наливал в стаканы вино; Салли разносила тарелки с супом. Друзья Гарри поспешили вывести его из зала, так как восхищение юного француза хорошенькой трактирщицей все росло, а с ним росло и раздражение рыбака.

Молоденькая графиня все еще стояла у камина, почти не сознавая, где она, чувствуя лишь, что Эндрю Фоулкс не отрывает от нее глаз, а его рука как бы нечаянно касается ее руки.

– Сюзанна! – раздался повелительный голос графини.

Девушка вздрогнула и из мира грез вернулась на землю.

– Иду, мама, – покорно проговорила она и села за стол.

Глава 4

Лига Алого Первоцвета

Приезжие ужинали, а два незнакомца все продолжали играть в домино; когда они наконец кончили партию, старший из них встал с места и, повернувшись спиной к сидящим за столом, принялся расправлять свой длинный плащ, украшенный двумя пелеринами. Бросив украдкой взгляд на вновь прибывших гостей и убедившись, что никто не обращает на него внимания, он многозначительно посмотрел на своего товарища.

– Все благополучно, – беззвучно прошептал он, и в то же мгновение его спутник с необыкновенным проворством опустился на колени и бесшумно скользнул под дубовую скамейку.

– Спокойной ночи, джентльмены! – громко сказал человек в плаще и вышел из зала.

Никто не заметил странного маневра, и, когда дверь за незнакомцем закрылась, у всех вырвался вздох облегчения.

– Наконец-то мы одни! – воскликнул лорд Энтони.

Молодой де Турнэ встал, поднял стакан с вином и с жеманной грацией своего времени произнес на ломаном английском языке:

– За его величество Георга Третьего, короля Англии! Господь да благословит его за гостеприимство ко всем нам, несчастным французским изгнанникам!

– За его величество короля! – в один голос отозвались сэр Эндрю и сэр Энтони, добросовестно осушая свои стаканы.

– И за его величество короля Людовика! – торжественно добавил сэр Эндрю. – Да сохранит его Господь и да пошлет ему победу над врагами!

Все осушили свои стаканы стоя и в глубоком молчании. Мысль о судьбе несчастного короля Франции Людовика XVI, томившегося в плену у своего собственного народа, вызвала тень грусти даже на веселом лице Джеллибэнда.

– За здоровье графа де Турнэ де Бассерив! – весело проговорил сэр Энтони. – И дай нам Бог в скором времени лично приветствовать его в Англии!

– Ах, месье, я почти уже не смею надеяться, – сказала графиня, дрожащей рукой поднося стакан к губам.

– Надо надеяться, графиня! – твердо сказал лорд Энтони. – Пример у вас на глазах: вы и ваши дети в безопасности.

– Я могу только молиться и уповать на милость Божию.

– Графиня, – вмешался Эндрю Фоулкс, – я не отрицаю, что прежде всего надо надеяться на Бога, но имейте же немного веры и в своих английских друзей, поклявшихся спасти вашего супруга, как спасли вас и ваших детей.

– О, я вполне верю им! Во Франции всем известны ваши подвиги. Ведь некоторые из моих друзей спаслись от смерти просто чудом, только благодаря вам и вашим друзьям.

– Мы лишь орудие, графиня.

– Только подумайте, какая страшная опасность грозит моему мужу! – со слезами продолжила графиня. – Я никогда не решилась бы покинуть его, если бы не страх за детей. Мое сердце разрывалось между ними и мужем, но они наотрез отказались ехать без меня, а ваши друзья клялись, что с моим мужем в эти дни ничего дурного не случится. Теперь, когда я здесь, с вами, в вашей чудной свободной стране, а моего мужа травят, как дикого зверя, я особенно ясно чувствую весь ужас его положения. Нет, я не должна была покидать его!

Несмотря на свою аристократическую сдержанность, графиня не могла больше владеть собой и тихо заплакала. Молоденькая Сюзанна порывисто бросилась на шею матери, поцелуями осушая ее слезы. При всем своем сочувствии к горю несчастной эмигрантки Фоулкс и Дьюхерст ничем не выразили его. Англичане вообще стыдятся выражений чувств, и оба молодых лорда старались скрыть то, что было у них на сердце, и только нерешительно переглядывались.

– А я верю вам безусловно, – неожиданно сказала Сюзанна, бросив на сэра Эндрю выразительный взгляд. – И я знаю наверное, – с ударением прибавила она, – что вы спасете моего дорогого отца.

Ее слова, звучавшие с твердой уверенностью, ободрили графиню, а лица остальных собеседников осветились невольной улыбкой.

– Вы совсем пристыдили меня, мадемуазель! – пылко воскликнул сэр Эндрю. – Моя жизнь к вашим услугам, но, должен напомнить, я лишь орудие в руках нашего славного предводителя, который сам придумал и сам же осуществил план вашего спасения.

Сюзанна с нескрываемым восторгом взглянула на молодого человека.

– Ваш предводитель! – с живостью сказала графиня. – Я и не подозревала, что у вас есть предводитель. Да, конечно, в таком деле должен быть предводитель! Но кто он? Скажите мне, чтобы я и мои дети могли броситься к его ногам и поблагодарить за все!

– Это невозможно, графиня, – быстро возразил лорд Энтони. – Лига Алого Первоцвета работает тайно, и ее лидера знают лишь ближайшие сотрудники, связанные страшной клятвой.

– Что за странное название! – сказала Сюзанна с веселым смехом. – Что значит это название? – И ее хорошенькие глазки с любопытством устремились на сэра Эндрю.

Молодой человек вспыхнул.

– Алый Первоцвет – это скромный цветок, очень часто встречающийся в Англии и имеющий свойство останавливать кровь. Этим именем назвался лучший и благороднейший из людей; это облегчает ему его высокую задачу.

– Я уже слышал об этом цветке, – вмешался молодой виконт. – Маленький красный цветок, не правда ли? Говорят каждый раз, как кому-нибудь из роялистов удается бежать, этот дьявол Фукье-Тенвиль получает бумагу с изображением этого цветка… Правда?

– Правда, – подтвердил лорд Энтони.

– Значит, он и сегодня получил такую бумагу?

– Разумеется!

– Воображаю его гнев! – весело воскликнула Сюзанна. – Говорят, изображение этого маленького цветка – единственная вещь, которая может испугать его.

– Ах, – сказала графиня с глубоким вздохом. – Это напоминает роман, но роман непонятный. Объясните мне по крайней мере, зачем ваш предводитель… зачем вы все… тратите свои деньги, рискуете своей жизнью? Вы ведь рискуете жизнью, появляясь во Франции? И все это для нас, французов, которые, в сущности, для вас ничего не значат!

– Спорт, графиня, спорт! – шутливо сказал лорд Энтони. – Мы, англичане, страстные спортсмены, а тут дело как раз в том, чтобы отнять зайца у загрызающей его собаки.

– О нет, нет! Это не только спорт. У вас, наверное, более высокие побуждения.

– Мне было бы очень приятно, если бы вы нашли их. Клянусь вам, я страшно люблю рискованную игру, а это разве не игра?

Графиня недоверчиво покачала головой, но больше не настаивала. Она знала, что кучка англичан, презирая кровожадный и неумолимый революционный трибунал и бравируя собственной безопасностью, похищала намеченные им жертвы чуть ли не из-под ножа гильотины. Она с содроганием вспомнила свое бегство из Парижа и дикий рев черни у Западной заставы, когда эту роковую границу проезжала крытая повозка, в которой она и ее дети – все трое, не смея дохнуть, лежали между грудами капусты и репы. Как все это было необыкновенно! Графиня и ее муж узнали, что имена их стояли в списке подозреваемых; это значило, что их смерть – вопрос нескольких дней, может быть, даже часов…

И вдруг явилась надежда на спасение в виде таинственного письма с загадочной эмблемой и ясными, вполне определенными указаниями пути… Затем последовали разлука с мужем, заставившая графиню жестоко страдать, путешествие в повозке с кровожадной ведьмой на козлах. Графиня окинула взглядом уютную старомодную комнату и закрыла глаза, почти не веря, что она в Англии, стране гражданской и религиозной свободы. Нет, их спасение не спорт; это невозможно: в действиях Лиги кроется глубокий, сокровенный смысл.

А взгляд Сюзанны, встречаясь со взглядом Эндрю Фоулкса, красноречиво говорил: «Я верю, я знаю, вы спа саете людей из самых благородных, самых высоких побуждений».

– Сколько членов в вашей Лиге, месье? – застенчиво спросила она.

– Двадцать: один – чтобы приказывать, девятнадцать – чтобы исполнять приказания. Все англичане, и все одушевлены одной целью: помогать своему предводителю в освобождении невиновных.

– Пусть же Господь хранит вас всех невредимыми! – с жаром сказала графиня.

– До сих пор он хранил нас.

– Это изумительно! Вы так смелы… чересчур смелы, да еще притом англичане, а во Франции теперь так много предателей… И все это во имя свободы и братства! – с горечью сказала графиня.

– Женщины во Франции относятся теперь к аристократам с большей жестокостью, чем мужчины, – со вздохом сказал виконт.

– Да, это правда, – подтвердила графиня, и в ее глазах сверкнуло высокомерное презрение. – Например, Маргарита Сен-Жюст выдала трибуналу маркиза де Сен-Сира со всей семьей.

– Маргарита Сен-Жюст? – повторил лорд Энтони, обменявшись многозначительным взглядом с другом.

– Вы, конечно, знаете ее. Она была первой актрисой в «Комеди Франсез», а недавно вышла замуж за англичанина; вы должны ее знать.

– Как нам не знать леди Блейкни, самую интересную женщину в Лондоне и жену самого богатого человека в Англии? Все мы хорошо ее знаем.

– Мы воспитывались с ней вместе в монастыре, – вставила Сюзанна. – Я ее очень любила и не могу поверить, чтобы она была способна на дурной поступок.

– Здесь какое-то недоразумение, – сказал сэр Эндрю.

– Никаких недоразумений невозможно, – холодно ответила графиня. – Брат Маргариты – ярый республиканец. Существовала семейная вражда между ним и моим кузеном, маркизом де Сен-Сиром. Сен-Жюсты – истые плебеи, а у республиканского правительства много шпионов. Уверяю вас, здесь нет места недоразумению.

– Да, я слышал что-то в этом роде, но в Англии этому никто не поверит. Сэр Перси Блейкни очень богат, занимает высокое положение в обществе и дружен с принцем Уэльским, а леди Блейкни – самая интересная женщина Лондона и законодательница мод.

– Все это может быть, но я молю Бога, чтобы во время моего пребывания в вашей прекрасной стране мне не довелось встретить Маргариту Сен-Жюст.

Всем стало неловко. Сюзанна грустно молчала, сэр Эндрю беспокойно вертел в руках вилку, а графиня, закованная в броню аристократических предрассудков, застыла на своем стуле. Лорд Энтони казался крайне встревоженным и многозначительно поглядывал на Джеллибэнда, волновавшегося не меньше его.

– Когда ожидаете вы сэра Перси и леди Блейкни? – незаметно для прочих шепнул молодой человек хозяину.

– Каждую минуту, милорд!

Как бы в ответ на вопрос Дьюхерста послышались стук колес и топот копыт, и в широко распахнувшуюся дверь вбежал конюх.

– Сэр Перси Блейкни и миледи! – крикнул он во весь голос. – Вот они, приехали!
Красивый экипаж, запряженный четверкой гнедых, остановился у дверей гостиницы.

Глава 5

В дубовом зале мирной деревенской гостиницы неожиданно разыгралась довольно бурная сцена. Услышав слова конюха, лорд Энтони быстро вскочил и, пробормотав ругательство, принялся отдавать растерявшемуся Джеллибэнду довольно бестолковые приказания:

– Пошевеливайтесь, Джелли! Да задержите же, ради Бога, леди Блейкни во дворе, пока эти дамы уйдут в свою комнату; ну же, Джелли. Ах, черт возьми, какая неудача!

Джеллибэнд метался по всей комнате, увеличивая суматоху.

– Эй, Салли! Свечи, живо! – кричал он.

Графиня с достоинством поднялась со своего места, суровая, непреклонная, стараясь под маской светского хладнокровия скрыть свое волнение и машинально повторяя:

– Я не хочу ее видеть! Не хочу!

За дверями послышались приветствия и восклицания:

– Добрый день, сэр Перси! Добрый день, миледи!.. Что вы изволили приказать, сэр?

– Подайте слепому, добрая леди!.. Подайте милостыню, леди и джентльмен!

– Нет-нет, не гоните этого бедняка! Пусть он пообедает за мой счет, – прозвучал чей-то низкий приятный голос с едва уловимым иностранным акцентом.

Салли уже стояла со свечами у двери спальни, которую Джеллибэнд поторопился открыть, надеясь предотвратить катастрофу. Графиня взглянула на Сюзанну, медлившую в тайной надежде повидать давнишнюю и нежно любимую подругу.

– Брр… Я промокла, как селедка! – весело прозвучал тот же голос. – О Боже!.. Что за гнусный климат!

Входная дверь распахнулась, впустив леди Блейкни.

– Сюзанна, иди сейчас же со мной. Я этого требую! – решительно сказала графиня.

– О, мама!

– Миледи… гм… хэ… гм… гм… – пробормотал Джеллибэнд, неловко стараясь преградить дорогу.

– Послушайте, любезный, зачем вы торчите у меня на дороге и танцуете, как хромая индейка? – с нетерпением сказала леди Блейкни. – Дайте же мне пройти к огню: я промокла и замерзла.

По портретам леди Блейкни, относящимся к той эпохе, вряд ли можно составить истинное представление о ее оригинальной красоте. Несколько выше среднего роста, великолепно сложенная, с царственной осанкой, она даже графиню заставила невольно любоваться ею. Маргарите Блейкни едва минуло двадцать пять лет, и ее красота была в полном расцвете. Классический лоб с ореолом каштановых ненапудренных волос мягко выделялся на фоне большой шляпы с развевающимися перьями. Нежный, почти детский рот, точеный нос, круглый подбородок и красивая шея великолепно гармонировали с живописным костюмом эпохи. Синее бархатное платье обрисовывало стройные линии ее тела; в изящной руке она держала длинную трость, украшенную большим бантом. Окинув быстрым взглядом группу у стола, она ласково кивнула сэру Эндрю, а лорду Тони протянула руку.

– Милорд Тони, каким ветром занесло вас в Дувр? – весело спросила она и в ту же минуту заметила младшую графиню. Ее лицо вспыхнуло искренней радостью. – Как, здесь моя маленькая Сюзанна? – воскликнула она, протягивая девушке обе руки. – Господи, да как ты сюда попала, моя маленькая милая гражданка?

К великому ужасу молодых англичан, которые, часто посещая Францию, хорошо познакомились с непреклонным высокомерием и озлобленной ненавистью французского дворянства к демократии, Маргарита с приветливой улыбкой и без малейшего смущения подошла к обеим дамам.

Несмотря на умеренность своих взглядов и искреннее миролюбие, ее брат Сен-Жюст, был все же убежденным республиканцем, и его ссора с фамилией Сен-Сир, истинной причины которой никто не знал, закончилась совершенным истреблением аристократической семьи.

Маргарита протянула двум француженкам свои изящные руки, точно приглашая их перейти через бездну столкновений и кровопролитий последней декады, но графиня остановила дочь.

– Сюзанна! Запрещаю тебе говорить с этой женщиной! – громко сказала она нарочно по-английски, чтобы все присутствующие хорошо поняли ее суровые слова.

Салли даже рот разинула, услышав, какую дерзость позволила себе иностранка по отношению к жене сэра Перси, принятой при дворе, а молодые джентльмены при ничем не вызванном оскорблении невольно оглянулись на дверь.

Лицо Маргариты побледнело, как мягкий белый шарф, обвивавший ее шею, и ее протянутые руки заметно дрогнули. Она нахмурила красивые брови и саркастически улыбнулась, а потом, взглянув ясными синими глазами в лицо суровой графини, пожала плечами и с напускным равнодушием отвернулась.

– Вот так раз! Скажи на милость, какая муха укусила тебя? – небрежно спросила она.

– Мы в безопасности, поэтому я решилась запретить своей дочери дружить с вами, – ледяным тоном ответила графиня. – Пойдем, Сюзанна!

Она низко поклонилась молодым людям и величественно вышла из комнаты, не взглянув на Маргариту.

Леди Блейкни проводила ее сумрачным взглядом, но он тотчас смягчился до трогательной нежности, когда взгляд оскорбленной женщины встретился с глазами Сюзанны. Юная графиня подбежала к Маргарите, бросилась ей на шею и нежно поцеловала.

Эта милая выходка положила конец тягостному настроению. Сэр Эндрю проводил грациозную фигурку Сюзанны восхищенным взглядом и затворил дверь. Леди Блейкни с церемонной вежливостью послала вслед дамам воздушный поцелуй.

– Каково! – весело сказала она. – Случалось вам, сэр Эндрю, видеть когда-нибудь такую неприятную особу? Надеюсь, что в старости не буду на нее походить… «Сюзанна! Запрещаю тебе говорить с этой женщиной!» – комично произнесла она, великолепно подражая графине, и весело расхохоталась.

Сэр Эндрю и лорд Тони не отличались особой наблюдательностью, поэтому не заметили в смехе Маргариты горькой нотки и восторженным «браво» выразили свое восхищение перед ее артистическим талантом.

– Ах, леди Блейкни, – сказал Дьюхерст. – «Комеди Франсез», вероятно, до сих пор оплакивает вас, а парижане, конечно, ненавидят сэра Перси за то, что он отнял вас у театра.

– Разве сэра Перси можно ненавидеть? – отозвалась она, пожимая плечами. – Его остроумные выходки могли бы обезоружить даже графиню де Турнэ.

Юный виконт не получил от матери приказания следовать за ней, а потому остался в комнате. Услышав имя матери, он поспешил выступить вперед, готовый заступиться за нее в случае дальнейших стрел со стороны леди Блейкни, но в эту минуту за дверью послышался приятный, хотя несколько принужденный смех, и в комнату вошел джентльмен необыкновенно высокого роста и в необыкновенно роскошном костюме.

Глава 6

В 1792 году сэру Перси Блейкни, баронету, не было еще и тридцати лет. Хроника того времени гласит, что он был очень высок ростом даже для англосакса, широк в плечах и хорошо сложен. Черты его лица были правильными; его даже можно было назвать красивым, но равнодушно-ленивое выражение глубоко посаженных голубых глаз плохо гармонировало с его статной могучей фигурой, а слишком часто раздававшийся небрежный и беспричинный смех положительно портил выражение твердого красивого рта.

Год назад баронет удивил всю английскую аристократию, вернувшись после многолетнего пребывания за границей женатым на очаровательной остроумной француженке. Самый невозмутимый, самый скучный, самый британский из всех британцев, способный заставить зевать самую живую из хорошеньких женщин, ухитрился завладеть блестящим супружеским призом, которого, по слухам, добивалось множество соискателей.

Маргарита Сен-Жюст появилась в аристократических кругах Парижа как раз в начале великого переворота и заявила себя поклонницей республики; ее девизом было признание полного равенства происхождения; неравенство состояния она считала только неприятной случайностью и придавала значение лишь неравенству таланта. «Деньги и титулы можно наследовать, – говорила она, – но с талантом можно только родиться». Скоро она собрала вокруг себя на улице Ришелье блестящее и совершенно исключительное по составу общество.

Очаровательная артистка, как сверкающая комета, спокойно вращалась в революционном Париже, пока неожиданно для всех своих друзей не обвенчалась с сэром Перси, презрев все необходимые условия фешенебельной французской свадьбы.

Никто не понимал, каким образом этот скучный англичанин попал в избранный кружок умнейшей женщины Европы. Злые языки утверждали, что золотой ключ открывает все двери; но люди, знавшие Маргариту, знали и то, что деньги не имеют для нее цены, да и в окружающем ее космополитическом обществе нашлось бы немало людей, готовых положить к ее ногам и свое богатство, и свои титулы. Сэр Перси, по общему приговору, совершенно не годился ей в мужья. Единственными его достоинствами считались его слепая любовь к жене, огромное богатство и высокое положение при английском дворе. В Лондоне, где никто не верил в его ум, нашли, что Маргарита слишком блестящая и слишком остроумная жена для него.

Несмотря на свое завидное положение в Англии, сэр Перси большую часть жизни провел за границей. Его мать совсем молоденькой сошла с ума, и мальчик родился как раз в то время, когда начали обнаруживаться первые признаки ужасной болезни, считавшейся в те времена Божьим проклятием. Сэр Алджернон Блейкни обожал жену и, надеясь облегчить ее болезнь серьезным лечением, увез ее за границу, где Перси рос между безумной матерью и убитым горем отцом. Его родители умерли скоро один после другого, когда, едва достигнув совершеннолетия, он остался совершенно одиноким. Он много путешествовал, но после женитьбы вернулся в Англию, где красивая, богатая и прекрасно воспитанная леди Блейкни, вопреки предубеждению против жрецов и особенно жриц сценического искусства, была принята с распростертыми объятиями, и не только в аристократическом кругу, но и при дворе; этим она всецело была обязана положению мужа и любви, которой пользовался везде добродушный ленивый баронет.

Блейкни уже целых шесть месяцев жили в Лондоне, вводя французскую моду и манеры; о костюмах сэра Перси говорил весь Лондон, его выходкам подражали; золотая молодежь старалась перенять его странный беспричинный смех. Однако его все считали все-таки безнадежно ограниченным, что было, конечно, в порядке вещей: ведь Блейкни никогда не отличались умом, а мать Перси умерла сумасшедшей. Тем не менее его носили на руках; приглашения на его праздники считались особой привилегией. О том, что он попал в руки умнейшей женщины Европы, никто не жалел: ведь сэр Перси сам выбрал свою судьбу. Он, по-видимому, чрезвычайно гордился своей женой и не обращал ни малейшего внимания на ее небрежные остроты на его счет.

В этот сентябрьский вечер, несмотря на долгое путешествие под дождем по грязной дороге, сэр Перси явился в гостиницу «Приют рыбака» таким же изящным щеголем, каким появлялся в лондонских гостиных. Атласный кафтан в виде фрака с необычайно короткой талией безукоризненно сидел на его статной широкоплечей фигуре; тончайшие мехельнские кружева красиво оттеняли его аристократические белые, как у женщины, руки. Жилет с необыкновенно широкими отворотами и полосатые панталоны дополняли его костюм, и если бы не ленивая небрежность манер да нелепый беспричинный смех, можно было бы залюбоваться этим прекрасным образцом британского мужества и силы.

Сбросив на пол мокрый плащ, баронет поднес к глазам золотой лорнет и окинул внимательным взглядом присутствующих, умолкнувших при его появлении.

– Здравствуй, Тони! Здравствуй, Фоулкс! – сказал он, пожимая руки молодым людям и с трудом подавляя зевоту. – Что за скверная погода, дорогие мои! Проклятый климат!

Маргарита бросила на мужа быстрый взгляд, и в ее синих глазах мелькнуло странное выражение.

– Ну, что вы все на меня уставились? – продолжал сэр Перси, удивленный тем, что никто ему не отвечает. – Что случилось?

– О, ничего! – с напускной веселостью ответила Маргарита. – По крайней мере ничего такого, что могло бы смутить ваше хладнокровие; вашей жене нанесли маленькое оскорбление, только и всего.

– О, не говорите так, дорогая! – возразил сэр Перси, успокоенный, однако, смехом жены. – Ну, а где же тот смельчак, который отважился задеть мою жену?

– Месье, – сказал молодой виконт, выступая вперед с церемонным поклоном, – моя мать, графиня де Турнэ де Бассерив, оскорбила эту даму, как вижу, вашу супругу. Я не считаю себя обязанным извиниться за свою мать, так как признаю ее поступок вполне справедливым, но готов дать вам удовлетворение, принятое в таких случаях между благородными людьми! – И, вытянувшись во весь свой маленький рост, юноша окинул гордым взглядом массивного, шестифутового баронета.

– Боже мой, сэр Эндрю! – воскликнула Маргарита с самым заразительным смехом. – Взгляните, что за прелестная парочка: английский индюк и французский бентам!

Сходство действительно было большое: индюк в полном недоумении смотрел сверху вниз на маленького, но воинственного петушка.

– Вот как, сэр? – произнес наконец сэр Перси, с откровенным изумлением рассматривая юношу в лорнет. – А где это, черт побери, вы научились так говорить по-английски?

– Месье! – протестующим тоном воскликнул виконт, смущенный таким добродушным отношением врага к его воинственным словам.

– Нет, это поразительно! – невозмутимо продолжал сэр Перси. – Не правда ли, Тони? Клянусь, я не мог бы так говорить по-французски, а?

– За это я ручаюсь, – поспешно вмешалась Маргарита. – У сэра Перси английский акцент, с которым ничего не поделаешь.

– Месье! – пылко заговорил виконт, в своем волнении еще больше коверкая английский язык. – Боюсь, что вы меня не поняли: я предлагаю вам единственное возможное между джентльменами удовлетворение.

– Что же именно? – ласково спросил Блейкни.

– Решить дело шпагой, – ответил виконт, начиная не на шутку сердиться.

– Лорд Тони, держу двадцать против одного за маленького бентама! – воскликнула Маргарита.

Сэр Перси сонно посмотрел на виконта, зевнул и лениво отвернулся.

– Бог с вами! – добродушно сказал он. – При чем здесь шпага?

– Я говорю о дуэли! – с возмущением пояснил взбешенный и растерявшийся виконт.

Блейкни взглянул на него и разразился громким искренним хохотом:

– Вот как! Вы требуете дуэли? Ах вы, кровожадный юный злодей! Вам хочется проткнуть шпагой человека, уважающего закон? Нет, я никогда не дерусь на дуэли, – прибавил он, садясь и вытягивая свои длинные ноги. – Дуэль – глупая вещь. Не правда ли, Тони?

Виконт смутно помнил, что в Англии дуэли строго преследовались законом, но, будучи воспитан в духе вековых традиций своей родины, считал отказ от дуэли чем-то невозможным. От растерянности он подумал, а не ударить ли ему этого длинноногого англичанина прямо по сонной физиономии? Не назвать ли его трусом? В это время Маргарита пришла ему на помощь.

– Лорд Тони, примирите их! – сказала она. – Мальчик вне себя от гнева и, пожалуй, отважится нанести сэру Перси оскорбление. А все-таки оказывается, что британский индюк победил, так как все время владел собой.

– Сэр Перси совершенно прав, – сказал лорд Энтони, дружески положив руку на плечо молодого француза. – Не годится вам дуэлью начинать свою карьеру в Англии.

– Очень хорошо, – ответил виконт после некоторого колебания. – Если милорд удовлетворен, то и я не имею ничего против.

– Вот это дело! – со вздохом облегчения сказал Блейкни. – Что за кипяток этот юноша! Правда, Фоулкс? Если товары, которые ваши друзья привозят из-за моря, все таковы, я лучше посоветовал бы вам топить их в Ла-Манше, а не то мне, пожалуй, придется ехать к старику Питту хлопотать о запретительном тарифе. И тогда, дорогой мой, вас закуют в кандалы за контрабанду.

– Сэр Перси, ваши рыцарские чувства и вас когда-то ввели в заблуждение, – кокетливо заметила Маргарита. – Вспомните, что и вы сами привезли из Франции большой тюк товара.

Блейкни встал и отвесил жене низкий церемонный поклон.

– Миледи, – почтительно сказал он, – я имел возможность выбирать на рынке самое лучшее, а вкус у меня тонкий.

– Гораздо тоньше ваших рыцарских чувств, – насмешливо заметила Маргарита.

– Ого, дело дрянь! – с притворным ужасом воскликнул Блейкни. – Будьте же справедливы, дорогая! Неужели я должен позволить какому-то мальчишке проткнуть мое тело, как булавочную подушку, только за то, что ему не понравилась форма вашего носа?

– О, за мой нос прошу вас не беспокоиться, – с грациозным поклоном возразила Маргарита. – Мужчинам он очень нравится. Да и вообще я сама умею постоять за себя. Я ничего не боюсь.

– Да ведь и я не боюсь. Вы, кажется, не можете отрицать мою храбрость?

– Вашу храбрость? Ха-ха-ха! – рассмеялась Маргарита. – Конечно, нет!

– Благодарю за честь, – с добродушным хохотом ответил ей муж. – Черт возьми, заметьте, я рассмешил свою жену. Это умнейшую-то женщину Европы! По этому случаю можно выпить. Эй, Джелли, живо! – крикнул он, хлопнув ладонью по столу.

Висевшая в воздухе гроза так и не разразилась, и Джеллибэнд наконец мог успокоиться, что никаких столкновений и ссор больше не произойдет.

– Стакан пунша, Джеллибэнд, покрепче и погорячее! Живо!

– Уже поздно, сэр Перси, – заметила Маргарита. – Если мой брат не уедет вовремя, «Мечта» пропустит прилив.

– Вот, кажется, брат вашей милости идет сюда со шкипером шхуны, – почтительно заметил Джеллибэнд, взглянув в окно.

– Чудесно, Арман тоже с нами выпьет, – сказал Блейкни. – Как ты думаешь, твоему франтику, Тони, можно предложить стаканчик? Скажи ему, что мы хотим выпить в знак примирения.

– Ну, вам тут так весело, что вы, вероятно, простите меня, если я вас покину и пойду проститься с братом; ему пора ехать, – сказала Маргарита.

Ее не удерживали, так как понимали, что ей теперь не до них: Арман Сен-Жюст возвращался сегодня на родину после нескольких дней, проведенных у Блейкни, а в современной Франции смертная казнь так часто являлась наградой за самое верное и самоотверженное служение родине, что Маргарита не могла быть спокойной за его судьбу.

Сэр Перси встал, с отличавшей его церемонной вежливостью отворил дверь и почтительно склонился перед женой. Насмешливо кивнув ему, она вышла из комнаты. Один сэр Эндрю, которого встреча с Сюзанной настроила особенно мягко и чутко, заметил и понял взгляд глубокой и безнадежной любви, которым болтливый веселый сэр Перси проводил свою красавицу жену.

Глава 7

Маргарита вышла на крыльцо и остановилась, глубоко и с облегчением вздохнула, как человек, уставший постоянно следить за собой.

Дождь прекратился; из-за рассеявшихся туч выглянуло заходящее солнце, и его косые лучи бледным светом озарили зеленые холмы Кента, береговые утесы и рыбачьи домики, ютившиеся у адмиралтейской дамбы. На темном фоне туч, облепивших горизонт с востока, рисовался изящный силуэт легкой яхты с поднятыми парусами. Это была «Мечта».

– Арман! – радостно сказала Маргарита, увидев приближающегося брата.

Они нежно обнялись. Дюжий шкипер с энергичным лицом, проницательными глазами и короткой седой бородой, обрамлявшей его толстый подбородок в виде бахромы, почтительно остановился в нескольких шагах.

– Здравствуйте, Бриггз! – ласково сказала Маргарита. – Сколько еще времени может месье Сен-Жюст пробыть на берегу?

– Мы должны сняться с якоря через полчаса, миледи!

– Еще полчаса, и мы расстанемся! – с глубоким вздохом сказала Маргарита и, взяв брата под руку, тихо пошла с ним к берегу.

– Но ведь это совсем близко, – с ласковой улыбкой возразил Сен-Жюст. – Переплыть Ла-Манш, проехать несколько миль на лошадях, и мы снова вместе.

– Меня пугает не расстояние, а этот ужасный Париж. Ах, зачем так быстро пролетели эти дни, когда Перси не было дома и ты принадлежал мне одной!

Они поднялись на высокую скалу. В вечернем тумане Маргарита постаралась рассмотреть берега грозной безжалостной Франции, предъявлявшей кровавые требования этому благороднейшему из своих сынов.

Арман угадал ее мысли.

– Это, во всяком случае, наша родина, Марго, наша прекрасная славная родина! – сказал он, как бы стараясь оправдать жестокости настоящего доблестным прошлым.

– Они перешли пределы возможного! – горячо возразила леди Блейкни.

Брат быстро прервал ее и бросил кругом подозрительный взгляд.

– Ага! Ты и сам находишь, что обсуждать свободно эти вопросы небезопасно даже в Англии! До чего они довели! О, Арман! Умоляю тебя, не уезжай! – со слезами воскликнула она, прижимаясь к его плечу.

– Перестань! Будь, как прежде, моей храброй сестренкой, которая всегда помнила, что истинные сыны своего отечества не должны покидать его в минуту опасности… а Франция теперь в опасности.

– Но ты будешь осторожен?

– Постараюсь… насколько возможно.

– Арман! На всем свете у меня никого нет, кроме тебя, и я никому не нужна!

– Как никому? А Перси?

– То было… прежде, – прошептала она. – Не беспокойся, дорогой! Перси, во всяком случае, очень добр ко мне.

– Как мне не беспокоиться, моя Марго! Послушай, я не могу уехать, не узнав… Впрочем, не отвечай, если тебе тяжело, – поспешно прибавил Сен-Жюст, заметив, что она изменилась в лице.

– Что ты хочешь знать? – сдержанно спросила она.

– Известны ли Перси обстоятельства, сопровождавшие гибель маркиза Сен-Сира?

– То есть известно ли ему, что революционный трибунал отправил маркиза с семьей на эшафот благодаря «доносу» Маргариты Сен-Жюст? Известно, мой милый! – с горьким смехом сказала Маргарита. – После свадьбы я все сказала сэру Перси, но опоздала со своей исповедью: он все уже знал из посторонних источников.

– Также и то, что ты была без вины виновата?

– Он был, по-видимому, обо всем осведомлен. Результат тот, что один из самых глупых мужей в Англии презирает свою умную жену.

И голос, и слова были полны горечи, и Сен-Жюст понял, что неосторожно коснулся болезненной, еще не зажившей раны.

– Марго, твой муж любит тебя!

– Любит? Да, я прежде тоже так думала; без этой уверенности я не вышла бы за него. А все, и даже ты, кажется, думали, что я соблазнилась его богатством. Арман! – быстро продолжила Маргарита, словно торопясь избавиться от тягостного гнета. – Верь мне, вы все ошибались. Я до двадцати четырех лет никого не любила и даже считала себя вообще не способной любить; но быть любимой страстно, слепо, беззаветно казалось мне огромным счастьем. Я думала, что сэр Перси обожает меня. Его ограниченность не смущала меня, напротив! Видишь, я думала, что интересы и заботы, которыми живет человек умный и честолюбивый, рано или поздно отвлекут его от любимой женщины; у сэра Перси, как я надеялась, сердце было полно мной одной; я мечтала заменить ему весь мир. Я чувствовала, Арман, что могу отвечать на такую любовь, могу заплатить за нее всей нежностью, на какую только способно мое сердце.

В ее словах звучало горькое разочарование, и брат хорошо это понимал: она лишилась розовых мечтаний, обращающих жизнь в светлый праздник, после того как получила так много. А между тем она еще молода, еще только начала жить. Сен-Жюст понял и то, что Маргарита оставила недосказанным: что ее участие в эпизоде с Сен-Сиром должно было глубоко оскорбить сэра Перси, в душе которого, несмотря на его ограниченность, жило гордое сознание того, что он потомок аристократического рода. Все его предки были благороднейшими английскими джентльменами с незапятнанным именем: одни сложили головы при Босуорте, другие погибли за вероломных Стюартов, но все свято исполняли свой долг. Для Сен-Жюста гордость предками была лишь глупым предрассудком, но в Блейкни она была прирожденным чувством, и поступок жены, хотя она тогда и не была еще таковою, должен был глубоко его уязвить. Зная свою сестру, Арман понимал, что живость, пылкость характера, легкомыслие молодости могли привлечь Маргариту к нежелательным ошибкам; она могла временно попасть под дурное влияние. Она была истой француженкой, со всеми свойственными ей прелестями и недостатками; но для сэра Перси с его тяжелым британским мышлением смягчающих обстоятельств не могло существовать. Факты говорили о том, что безжалостный трибунал привлек Сен-Сира к суду на основании донесения Маргариты; презрение к такому поступку с ее стороны, конечно, могло убить любовь в сердце мужа. Но сама Маргарита положительно удивляла своего брата; странное, капризное чувство – любовь: стоило ей угаснуть в сердце мужа, и этого оказалось достаточно для того, чтобы в сердце жены она вспыхнула с новой силой. Притом крайности, очевидно, сходятся: женщина, у ног которой он, Арман, видел выдающихся людей, отдала свою любовь глупцу!

Он взглянул на сестру, молча смотревшую на бледное, уже почти закатившееся солнце, заметил слезы, сверкавшие в последних лучах и исчезавшие в кружевной косынке на ее груди, однако не стал расспрашивать ее, зная страстный, но скрытный характер Маргариты. Он знал, что, когда ей захочется поделиться своими чувствами, она поделится ими только с ним. Со смерти родителей и до самой свадьбы Маргариты брат и сестра ни разу не расставались и привыкли к взаимной откровенности; но теперь, после нескольких месяцев разлуки, Сен-Жюст почувствовал, что между ними выросла какая-то стена, тонкая, но все-таки стена. Они по-прежнему горячо любили друг друга, однако у каждого явился свой заветный сад, закрытый для другого. Теперь Арман уже многое не мог бы сказать сестре, чувствуя, что она не поняла бы, почему изменились некоторые его взгляды, почему его друзья дошли до таких крайностей.

Маргарита также не могла говорить с братом о том, что скрывалось в тайниках ее души; да она и сама не могла разобраться в мучившем ее чувстве, сознавая лишь одно: что она одинока и несчастна среди окружающей ее роскоши. Предстоявшая разлука с братом еще увеличила ее грустное настроение – Маргарита дрожала за его жизнь.

Они простились на самом берегу, не высказав друг другу многого, что лежало у обоих на сердце, даже из того, что хранится в заветном саду каждого человека.

Глава 8

За закатом быстро наступили сумерки, окутав берега Кента туманом. Яхта «Мечта» вышла в море, а Маргарита с вершины скалы долго следила глазами за белыми парусами, уносившими от нее единственного близкого человека.

Туман сгущался. В окнах гостиницы «Приют рыбака» горел яркий свет; Маргарита смотрела на приветливые огни, и ей казалось, что она слышит веселые голоса и небрежный, так оскорблявший своей беспричинностью ее чувствительные уши смех мужа. А ведь этот флегматичный человек был чуток и деликатен; он, например, оставил ее одну, понимая, что в данный момент это будет приятно; он, придававший такое огромное значение светским приличиям, даже и не намекнул на то, что ей следовало бы взять с собой слугу. Да, его внимание к жене, как и щедрость, были неизменны, и Маргарита чувствовала к мужу глубокую благодарность; однако горькие мысли, которые он же ежедневно, ежеминутно возбуждал в ее душе своим безукоризненным, но холодным отношением, заставляли ее невольно произносить жестокие, часто даже оскорбительные слова, которыми она надеялась уколоть его и вывести из равновесия. О, как ей хотелось дать ему почувствовать, что и она также презирает его и забыла, что когда-то любила его! Да, она любила этого пустого щеголя, для которого новый покрой платья и модные галстуки являлись чуть ли не главными интересами в жизни. Было время, когда Перси Блейкни обожал ее, и в этой любви была сила, было что-то могучее, захватывающее, что очаровывало ее. И вдруг после ее рассказа о случае с Сен-Сиром пламенное чувство угасло, разлетелось, словно дым. Маргарита часто спрашивала себя: да существовало ли оно в действительности?

Страшный финал аристократического дома Сен-Сиров был совершенно неожиданным и для самой Маргариты. Старого маркиза она ненавидела, но вовсе не желала ему такого ужасного конца; а ненависть к нему возникла в ее душе после того, как надменный аристократ нанес ее брату унизительное, незабываемое оскорбление. Арман еще юношей влюбился в Анжель де Сен-Сир, но он был демократ, плебей, а отец Анжели был полон предрассудков своей касты – разумеется, о браке не могло быть и речи. Однажды скромный влюбленный, приближавшийся к предмету своей любви лишь в поэтических мечтах, рискнул послать Анжели де Сен-Сир поэму собственного сочинения. Маркиз пришел в ярость: как осмелился плебей поднять глаза на дочь аристократа! На следующий же вечер слуги по его приказанию схватили юношу в уединенном месте и избили до полусмерти.

В те времена такие случаи бывали нередки и, возбуждая мечты о кровавой мести, заранее обрекали на гильотину высокомерные головы.

Сен-Сир также не избежал расплаты. Сен-Жюсты с энтузиазмом молодости увлеклись утопическими теориями революции, видя в аристократах, отстаивавших свои привилегии, врагов народа. Скоро в кружке Маргариты стало известно, что Сен-Сир вступил в тайную переписку с Австрией, склоняющейся к подавлению революции, то есть к угнетению только что освободившегося народа. Маргарита, искренне верившая в теорию всеобщей свободы и равенства и наивно предполагавшая такую безобидную веру и в членах своего кружка, страшно возмутилась и высказала несколько неосторожных слов. Личная ненависть к нему, вероятно, придала ее словам излишнюю страстность, а в то страшное время жизнь человеческая ничего не стоила. Маркиз был арестован, переписка с австрийским двором оказалась в руках революционного трибунала, и государственного изменника казнили со всем семейством. Сен-Жюсты пришли в ужас, особенно Маргарита, раскаявшаяся в своем необдуманном поступке, но все ее старания спасти осужденных ни к чему не привели.

Рассказывая эту печальную историю мужу, леди Блейкни думала, что сумеет заставить его забыть то, что, несомненно, должно было поразить англичанина и роялиста. Сэр Перси выслушал несколько запоздалое признание жены, по-видимому, спокойно, но после их объяснения его безграничная любовь к ней как будто совершенно исчезла; остались только неизменная вежливость, безукоризненная корректность, заботливая внимательность. Перед Маргаритой был не любящий муж, а добродушный родственник, облеченный броней невозмутимого спокойствия. Она пробовала возбудить в нем ревность, обиду, досаду, лишь бы пробить вставшую между ними стену, однако все было напрасно. У Маргариты было все, что может дать богатый светский брак, но не было любви. Вот почему, когда белые паруса шхуны «Мечта» скрылись в тумане, она почувствовала себя страшно одинокой.

Она с тяжелым вздохом отвела взор от уныло шумевшего моря и тихо пошла к гостинице. Быстро темнело, и Маргарита невольно ускорила шаг. Буквально на пороге гостиницы «Приют рыбака» перед нею внезапно выросла мужская фигура, и спокойный голос назвал ее по имени:

– Гражданка Сен-Жюст!

Маргарита невольно вскрикнула, но почти тотчас узнала незнакомца и с радостным удивлением протянула ему руку.

– Да ведь это Шовелен!

– Он самый, гражданка, к вашим услугам, – ответил незнакомец, вежливо целуя ее руку.

Это был человек лет сорока, маленького роста, с умными, хитрыми глазами старой лисы. Джеллибэнд мог бы узнать в нем гостя, распивавшего с ним вино два часа назад.

– Как я рада видеть вас, Шовелен, друг мой! – радостно повторила Маргарита, не замечая насмешливой улыбки, искривившей его тонкие губы. Этот человек напомнил ей о блестящем кружке на улице Ришелье, центром которого она была когда-то, и ее радость была вполне искренна. – Почему вы в Англии? – весело спросила она.

– А вы как поживаете? – не отвечая на ее вопрос, осведомился Шовелен.

– Я? – Она пожала плечами. – Мне скучно, мой друг!

Шовелен близко наклонился к ней, стараясь в полумраке разглядеть ее лицо.

– Я изумлен! – воскликнул он, но в его голосе не было искренности.

– Вот как? А я думала, что при своей проницательности вы поймете, что Маргарите Сен-Жюст вовсе не к лицу как английские туманы, так и английские добродетели.

– Мне казалось, что сельская жизнь в Англии особенно привлекает молодых хорошеньких женщин.

– Я тоже думала… прежде, – со вздохом прервала Маргарита. – Хорошенькие женщины в английских поместьях действительно вполне гарантированно защищены от всяких опасностей, так как все веселое и интересное для них недостижимо. Вы только представьте себе, что мне иногда по целым дням не представляется ни малейшего повода к искушению!

– Удивительно ли, что умнейшая женщина Европы скучает? – любезно сказал Шовелен.

– Уж если я даже вам так обрадовалась, дело, должно быть, плохо, не правда ли? – лукаво улыбнулась Маргарита.

– И это после нескольких месяцев брака по любви? Неужели идиллического безумия хватило лишь на такой короткий срок?

– Милый Шовелен, всякому безумию рано или поздно приходит конец. Но не в том дело! Я рассчитываю на вас. Не найдете ли вы мне лекарства против скуки?

– Смею ли я рассчитывать успеть в том, чего не добился даже сэр Перси?

– Ну, сэра Перси мы лучше оставим в покое, мой милый, – сухо возразила Маргарита.

– Прошу прощения. Смею надеяться, я мог бы предложить вам рецепт против самой мертвой скуки, но…

– Какие еще «но»?

Шовелен устремил на нее свои бесцветные лисьи глаза, словно стараясь прочесть, что было у нее на душе, потом осторожно огляделся и низко наклонился к ее лицу.

– Гражданка Сен-Жюст! – торжественно сказал он. – Хотите ли оказать Франции важную услугу?

– Я? Но какую услугу могу я оказать?

– Слышали вы об Алом Первоцвете?

– Как же не слышать, когда все мы в Лондоне только о нем и говорим! Скромный красный цветочек в такой моде, что им убирают шляпы и платья, его именем называют любимых лошадей. Он у всех на языке!

– Но вы, гражданка, как француженка, должны бы понять, что тот, кто скрывается под этим странным псевдонимом, – заклятый враг нашей великой республики, враг ее лучших людей, таких как Арман Сен-Жюст. Если вы верная дочь Франции, то ваш долг служить ей.

– Сен-Жюсты отдают родине все, что в их силах, – гордо ответила Маргарита. – Брат посвятил ей всю свою жизнь, меня же судьба занесла теперь в Англию, и помогать Франции я не имею возможности.

– Нет, имеете! И именно вы! Послушайте! Я явился сюда как представитель Французской республики и завтра передам мистеру Питту свои верительные грамоты. Но главной моей задачей будет найти Лигу Алого Первоцвета, серьезно угрожающую Франции с тех пор, как она вздумала спасать от смерти врагов народа – аристократов. Вы знаете, что, перебравшись в Англию, проклятые изменники стараются восстановить общественное мнение всей Европы против несчастной Франции и рады дружить с кем угодно, лишь бы натравить на нее врагов. В последние недели организовано и мастерски выполнено множество побегов; все они – работа кружка англичан, дерз ких нахалов, руководимых каким-то необыкновенно изобретательным и таинственным человеком. Это голова, обдуманно работающая над разрушением Франции; его помощники только послушные руки. Я хочу отсечь эту зловредную голову, которая предаст в мои руки и всю шайку. Вы, гражданка, должны помочь мне в этом деле: найдите мне Рыцаря Алого Первоцвета! Он, видимо, принадлежит к английской аристократии. Найдите мне его ради нашей дорогой Франции!

Страстная речь Шовелена сильно взволновала Маргариту. Она только что призналась, что лондонское высшее общество страшно интересовалось романтическим Рыцарем Алого Первоцвета, но она не прибавила, что и ее собственное воображение было занято никому не известным храбрецом, посвятившим себя спасению жертв террора. Маргарита нисколько не симпатизировала надменной аристократии вроде маркиза де Сен-Сира или графини де Турнэ, но путь, которым только что народившаяся республика пыталась утвердить свое владычество, ей, свободолюбивой республиканке, был просто ненавистен. Сентябрьские убийства, показавшие Робеспьера, Дантона и Марата в новом свете, как кровавых властителей гильотины, судей не праведных, а беспощадных, заставили Маргариту содрогнуться от ужаса. Она впервые поняла, что крайности, до которых дошли вожди народа, должны повлечь за собой гибель умеренных республиканцев, как ее брат и его друзья. Поэтому она с радостью приветствовала подвиги горстки храбрецов, отважно спасавших жертв террора, и ей страстно хотелось узнать имя таинственного предводителя загадочного кружка. Вот какого человека она могла бы страстно полюбить!

– Помогите мне уничтожить этого врага нашей дорогой Франции! – снова раздался возглас Шовелена.

Маргарита очнулась. О чем она мечтала? Интересный герой – какой-то миф, а в нескольких ярдах от нее, за стенами деревенской гостиницы, беззаботно хохочет за стаканом вина человек, которому она клялась в верности. Какой контраст между мечтой и действительностью!

– Вы чудак, мой милый, – с напускной небрежностью обратилась она к Шовелену, думая об иронии судьбы, наталкивающей на дорогу интересующего ее человека, – и с какими целями! Где я буду искать вам этого господина?

– Вы центр лондонского высшего общества, вы везде бываете, все видите, все слышите.

– По-вашему, все возможно и все легко, – сказала с неудовольствием Маргарита, глядя сверху вниз на его маленькую тщедушную фигуру. – Вы забыли только одно ничтожное обстоятельство – за моей спиной стоит длинный ряд предков сэра Перси Блейкни, и тени их встанут между леди Блейкни и… тем, чего вы от нее хотите.

– Я обращаюсь к вам во имя блага родины! – упорно настаивал Шовелен.

– Ах, перестаньте! Ну что за глупости вы мне толкуете! Ведь лидер Алого Первоцвета – англичанин, так что если вы и узнаете, кто он, то все равно не сможете ему навредить.

– Я совершенно не забочусь о его национальности, – с жестким смехом возразил Шовелен. – Гильотина, во всяком случае, охладит его пыл. Недоразумения с британским правительством мы всегда сумеем устранить, а семье казненного не откажем, конечно, в вознаграждении, если бы сверх всякого ожидания таковое понадобилось.

– Да вы с ума сошли! – воскликнула Маргарита, отодвигаясь от него, как от какой-нибудь зловредной гадины. —

Что вы мне предлагаете? Кто бы ни был этот таинственный человек, он, во всяком случае, смел и благороден, и я никогда – слышите? – никогда не пойду на такую подлость!

– Что же, я вижу, вам больше нравится, когда какая-нибудь аристократка, спасенная Рыцарем Алого Первоцвета, найдя приют в Англии, смеет оскорблять английскую леди за то, что та была француженкой и республиканкой?

Стрела попала в цель: цветущие щеки Маргариты побледнели, она нервно закусила губу.

– Ну, это к делу не относится, – сухо возразила она, стараясь скрыть свою досаду. – Чужой защиты я не прошу, а на низкий поступок никогда не соглашусь даже ради Франции. Посоветую вам поискать другие средства для исполнения своих замыслов! – Не удостоив Шовелена взглядом, она повернулась к нему спиной и пошла к гостинице.

– Я уверен, что это не последнее ваше слово! – хладнокровно сказал Шовелен, не выразивший ни малейшего смущения. – Мы еще встретимся в Лондоне.

– В Лондоне мы, вероятно, встретимся, но это мое слово – последнее.

Маргарита вошла в гостиницу, а Шовелен остался стоять на крыльце и, вынув табакерку, долго и рассеянно угощал свой длинный нос табаком. При этом его лисьи глазки самодовольно щурились, на тонких губах змеилась насмешливая улыбка, и ничто в его фигуре не намекало на то, что он только что выслушал несколько неприятных и презрительных слов.

Глава 9

Чудная звездная ночь сменила дождливый день. Было тихо и тепло, точно летом, пахло сырой землей, цветами и листвой, напоенной ливнем. Такие ночи бывают только в Англии.

Великолепный экипаж с гербами Блейкни выехал на лондонскую дорогу. Сэр Перси сам правил четверкой чистокровных лошадей, небрежно держа вожжи в красивой, как у женщины, руке. Рядом с ним сидела Маргарита, закутанная в дорогие меха. Лошади, высланные в Дувр за два дня, быстро мчали тяжелый экипаж.

«Пятьдесят миль пути в тихую звездную ночь!» – с наслаждением думала Маргарита, радуясь возможности помечтать в тишине погожей ночи, среди простора уединенных полей, чуть озаренных мерцающими звездами, когда мягкий ночной ветер дышит в лицо влагой и свежестью.

Она знала, что сэр Перси будет молчать всю дорогу. Он очень любил ночные поездки, и в этом, что вообще было редко, вкусы баронета и его жены совершенно сходились.

Сидя долгие часы рядом с молчаливым мужем, Маргарита иногда старалась отгадать, какие мысли занимают его ленивую голову, какие чувства волнуют его душу. Но она никогда и ни о чем не спрашивала его, а он ничего не поверял ей.

В гостинице «Приют рыбака» Джеллибэнд тушил огни, отдавал приказания на завтрашний день и делал вечерний обход. Все обычные посетители давно разошлись. Иностранные гости спали в уютных комнатах верхнего этажа, где были также приготовлены спальни для сэра Эндрю и лорда Тони на случай, если бы им вздумалось почтить старую гостиницу более продолжительным визитом.

– Ну, Джелли, разошлись ваши гости? – спросил Дьюхерст у Джеллибэнда, убиравшего последние бутылки со стола.

– Разошлись, милорд!

– А прислуга?

– Все легли, кроме слуги за стойкой, боюсь только, что он тоже заснет, – с улыбкой ответил Джеллибэнд.

– Мы еще посидим, Джелли, а вы ступайте спать!

– Да, милорд! Вот ваши свечи, спальни наверху готовы. Если вам что понадобится, крикните погромче – я услышу, хоть и сплю наверху.

– Ладно, Джелли! Тушите и последнюю лампу, в комнате достаточно светло от камина.

– Как прикажете, милорд!

Джеллибэнд принес новую бутылку вина, пожелал своим посетителям спокойной ночи и ушел наверх. В гостинице стало тихо, весь дом, по-видимому, погрузился в глубокий сон.

В дубовом зале топился камин, ярко освещая небольшое пространство теплым красноватым светом, остальная часть комнаты тонула во мраке.

– Значит, все прошло хорошо, Фоулкс? – спросил сэр Энтони после довольно долгого молчания.

Сэр Эндрю не сразу ответил: пламя в камине, на которое он пристально смотрел, рисовало в его воображении личико с большими карими глазами и чистым детским лбом в ореоле темных кудрей.

– Д-да, все прошло хорошо, – машинально повторил он, с трудом отрываясь от своих мечтаний.

– И без всяких препятствий?

– Без всяких препятствий.

– Кажется, нечего и спрашивать, доволен ли ты путешествием? – со смехом сказал Дьюхерст, подливая себе вина.

– Да, дорогой мой, страшно доволен! – с необыкновенным оживлением воскликнул сэр Эндрю. – Какой был чудный переезд!

– В таком случае за ее здоровье! Славная девушка, хоть и француженка! Теперь, Фоулкс, за тебя, за твое чувство. Желаю успеха!

Он осушил свой стакан до последней капли, потом, придвинув стул поближе к товарищу, приготовился слушать.

– Следующее дело будет поручено тебе и Гастингсу, – сказал сэр Эндрю. – И я от души желаю вам обоим такого же успеха и такого же прелестного знакомства. Ты не можешь себе представить…

– Конечно, не могу! – с улыбкой прервал Дьюхерст. – Но охотно верю тебе на слово. Теперь же, дорогой мой, займемся делом!

Его молодое лицо сделалось вдруг необыкновенно серьезным, и весь последовавший разговор друзья вели почти шепотом.

– Я расстался с… Алым Первоцветом в Кале два дня назад, – говорил сэр Эндрю. – Он даже успел рассказать мне подробности. Вообрази, он сам провожал партию от самого Парижа, откуда выехал переодетый – ты никогда не догадаешься! – старой торговкой и сам правил повозкой, в которой между овощами были спрятаны эмигранты. Они не подозревали, кто их вез, потому что возница, помимо своего свирепого вида, не ленился громче всех кричать: «Долой аристократов!» Ах, что это за удивительный человек! – с восторгом прибавил он. – Какое хладнокровие! Он сказал, что ты и Гастингс должны встретить его в Кале второго числа будущего месяца… кажется, это уже в будущую среду?

– Да, в среду.

– Дело предстоит опасное, потому что граф уже приговорен к смертной казни. Когда его объявили подозрительным, наш гениальный предводитель, который всегда все узнает раньше всех, успел увезти его из замка и укрыть в надежном месте, но вывезти за пределы Франции его будет очень трудно. Не верится даже, что удастся! Сен-Жюст, которого, разумеется, никто не может заподозрить, отправился ему навстречу. Я думаю, что также получу приказ участвовать в деле.

– А мне есть какие-нибудь поручения?

– Не поручения, а предостережение: Алый Первоцвет узнал, что в Англию командирован агент по имени Шовелен, цель которого, между прочим, – открыть личность нашего предводителя и, как только он вступит на французский берег, захватить его. Поэтому Алый Первоцвет советует нам быть особенно осторожными: показываться в общественных местах как можно реже, без крайней необходимости не сходиться по делам Лиги и ждать его инструкций, не спрашивая о них. Он известит, если появится надобность.

Угли уже догорали, бросая на пол около камина красноватый свет. За пределами этого освещенного полукруга было темно, как в погребе.

Сэр Эндрю вынул небольшую бумажку, которую прятал в записной книжке, и оба друга, сблизив головы, принялись разбирать драгоценный документ – собственноручную инструкцию обожаемого предводителя. Чтение так поглотило их внимание, что они не слышали ни слабого треска углей, падавших сквозь каминную решетку, ни однообразного тиканья старинных часов, ни шороха, раздававшегося где-то на полу, совсем близко от них.

Из-под одной из скамеек появилась темная фигура и беззвучно, как змея, подползла к молодым людям.

– Прочти и запомни все, – сказал Фоулкс, – потом уничтожь письмо! – Он опустил руку с книжкой в карман и ощупал в нем еще бумажку. – Еще записка от него? – сказал он с удивлением. – Когда он успел положить ее в мой карман?

Друзья склонились над клочком бумаги, стараясь прочесть что-нибудь при умирающем свете огня, как вдруг около входных дверей раздался шорох, настолько явственный, что он не мог не привлечь их внимания.

Дьюхерст быстро встал, перешел комнату и распахнул дверь, но, оглушенный ударом по голове, упал на пол. В то же время притаившийся на полу человек вскочил и, бросившись на Фоулкса, также повалил его на пол.

Прежде чем молодые люди опомнились, на них набросились четверо мужчин, завязали им рты и привязали их веревками друг к другу, спиной к спине.

– Обыщите их и дайте мне все, что найдете! – сказал человек в маске, с порога следивший за всей сценой.

Ему подали все найденные у пленников бумаги. Тогда он повелительным жестом указал на дверь. Молодых людей подняли и бесшумно вынесли из гостиницы, а тот, который казался начальником шайки, снял маску и, нагнувшись к огню, пробежал захваченные бумаги.

– Недурно! – тихо сказал он. – Очень недурно для начала! – Его бесцветные лисьи глаза засверкали, когда он ознакомился с содержанием записки предводителя Лиги Алого Первоцвета, только что прочитанной молодыми людьми, но особенное впечатление произвело на него письмо, подписанное Сен-Жюстом.

– Так, значит, Арман Сен-Жюст все-таки изменник! – прошептал он со злорадной усмешкой. – Ну, берегитесь, прекрасная Маргарита! Теперь вы уже не сможете отказать мне в помощи!

Глава 10

В ложе

Оперный сезон 1792 года в Лондоне начался парадным спектаклем в театре «Ковент-Гарден». Публики было много, все места были заняты. Более серьезные слушатели внимательно слушали оперу «Орфей», но большая часть нарядной светской толпы, особенно молодые модницы, выказывала откровенное равнодушие к новому произведению Глюка.

Селину Сторейс восторженно приветствовали ее поклонники. Из королевской ложи было выражено милостивое одобрение любимцу лондонских дам Бенджамину Инклдону. Затем последовал блестящий финал второго акта, занавес упал, и публика вздохнула с облегчением: наконец-то можно дать волю болтливым и легкомысленным языкам.

В нижних ложах занимали места лица, известные всему Лондону: принц Уэльский, переходивший то в одну ложу, то в другую, упитанный, жизнерадостный, расточающий своим интимным друзьям улыбки и рукопожатия; мистер Питт, забывший на время тяготу государственных забот; лорд Гренвилл, министр иностранных дел, на ложе которого сосредоточивалось сегодня всеобщее внимание вследствие присутствия в ней маленького худощавого пожилого иностранца с желчным, саркастическим лицом и впалыми глазами, критически обозревавшими публику. Его темные волосы не были напудрены, скромное черное платье сидело на нем безукоризненно. Все видели, что лорд Гренвилл оказывал гостю надлежащее внимание, видели и то, что, всегда очень любезный и общительный, министр сегодня казался очень сдержанным.

Французские эмигранты, видневшиеся в ложах своих анг лийских друзей, резко отличались от них как типом, так и выражением лица: добрый прием, оказанный им в Англии, не рассеял печали и заботы, которыми было полно сердце каждого беглеца. Особенно женщины, мужья, братья или сыновья которых находились в опасности, не могли сосредоточить свое внимание ни на музыке, ни на блестящем обществе, наполнявшем зал.

В ложе леди Портарль сидела графиня де Турнэ де Бассерив и грустно слушала остроты и шутки добродушной леди, изо всех сил старавшейся развеселить свою гостью. Сюзанна с братьями расположились за стулом матери, конфузясь массы незнакомых людей и не принимая участия в разговорах. Входя в ложу, Сюзанна была очень весела. Она оживленно осмотрела театр, отыскивая глазами интересовавшее ее лицо, но его не оказалось, и Сюзанна, не сумев скрыть разочарования, уныло села возле матери и более не бросила ни одного взгляда на веселую толпу.

В дверь ложи постучали, и на пороге появился лорд Гренвилл.

– О, милорд, вы пришли как раз кстати! – воскликнула леди Портарль. – Скажите скорее, каковы последние новости из Франции: графиня умирает от беспокойства!

– Новости, к несчастью, неутешительны: казни продолжаются, Париж залит кровью.

Графиня побледнела и бессильно откинулась на спинку стула.

– О, месье! Как ужасно слышать такие вести, когда мой муж в этой жестокой стране! – промолвила она на ломаном английском языке. – А я, зная, что он в такой опасности, принуждена… скрывать свою тревогу… сижу в… театре.

– Мадам! – воскликнула резкая и прямодушная леди Портарль. – Клянусь, безопасность вашего мужа не была бы обеспечена, даже если бы вы спрятались где-нибудь в монастыре. Приободритесь! Подумайте о своих детях! Вы не должны преждевременно омрачать их юные сердца своим отчаянием.

Графиня попыталась улыбнуться. Голос и манеры леди Портарль были под стать любому груму, но у нее было золотое сердце. Свою редкую доброту, даже чувствительность она усердно скрывала, щеголяя резкими, даже грубыми манерами, которые были в моде у дам той эпохи.

– Не забывайте, мадам, что Лига Алого Первоцвета ручалась вам за спасение графа, – вмешался лорд Гренвилл. – Это должно вас успокаивать.

– О да! В этом моя единственная надежда. Лорд Гастингс вчера вторично подтвердил это.

– Ну, так откиньте всякий страх: то, за что ручается Лига, будет свято исполнено. Энергия рыцарей Алого Первоцвета неисчерпаема. О, если бы я был помоложе! – прибавил государственный человек с глубоким вздохом.

– Перестаньте! – прервала леди Портарль. – При чем тут молодость? В вас должно бы быть достаточно молодой энергии, чтобы повернуться спиной к французскому пугалу, рассевшемуся в вашей ложе.

– С удовольствием бы сделал это, миледи, но вы забываете, что я состою на службе его королевского величества и в силу обстоятельств вынужден отрешиться от… некоторых предубеждений. Шовелен – уполномоченный… агент своего правительства.

– Что? Правительства? Как у вас язык поворачивается называть шайку кровожадных убийц правительством?

– Англия еще не видит необходимости прерывать дипломатические сношения с Францией, – осторожно возразил министр. – Поэтому и я должен соблюдать строгую корректность в отношении лица, которого нам прислало французское правительство.

– К черту все ваши дипломатические тонкости, милорд! Эта хитрая лиса просто шпион, и вы очень скоро убедитесь – уж за это ручаюсь, – что он не очень-то будет считаться с вашей хваленой дипломатией, когда дело коснется эмигрантов и нашего рыцаря с его доблестной Лигой. Поверьте, он всякими правдами и неправдами будет вредить им.

– И в своей кровожадной деятельности найдет себе верную союзницу – леди Маргариту Блейкни! – не могла не сказать графиня.

– Праведное небо! – воскликнула леди Портарль. – Что она говорит? Милорд Гренвилл! Да убедите же графиню в ее безрассудстве! Вы красноречивы, а я не в силах. Как это вы можете позволять себе такие легкомысленные суждения? – сердито обратилась она к графине. – Вы радушно приняты в Англии и не имеете права думать о ней так дурно. Ну допустим, что леди Блейкни сочувствует убийцам-французам, что она даже была замешана в несчастном деле Сен-Сира, а может быть, и еще кого-нибудь, но теперь она самая популярная женщина высшего лондонского общества, а сэр Перси Блейкни близок к королю и членам королевского семейства. Напрасно вы стараетесь оскорбить Маргариту Блейкни: ей это не повредит, а вас может поставить в очень неприятное положение. Правду я говорю, милорд?

В эту минуту поднялся занавес, и начался третий акт оперы. Лорд Гренвилл поспешил откланяться дамам и вернулся в свою ложу, где Шовелен одиноко просидел весь антракт, рассеянно вертя в руках табакерку.

Все его внимание поглощала противоположная ложа, в которой царило веселое оживление, раздавались смех и говор. Это была ложа сэра Перси.

Маргарита была очаровательна: на ней было изящное платье с очень короткой талией – самая последняя мода, скоро привившаяся во всей Европе. Блестящая, вышитая золотом ткань необыкновенно шла к ее роскошной, царственной фигуре. Каштановые, с золотистым отливом, локоны были против обыкновения слегка напудрены и перехвачены на затылке огромным черным бантом. В волосах, на шее и на руках сверкали бриллианты – бесценные подарки мужа, сидевшего за стулом своей великолепной жены.

Весь третий акт Шовелен не спускал глаз с лица Маргариты, внимательно слушавшей музыку. Она сияла радостным оживлением: опера «Орфей» приводила ее в восторг. «Мечта» благополучно вернулась из Кале с приветом от любимого брата. Мудрено ли, что Маргарита в эти минуты забыла свои разлетевшиеся грезы о любви, свои мечты о Рыцаре Алого Первоцвета, свои огорчения, забыла о том ничтожестве, которое повергало к ее маленьким ножкам все блага земные… за неимением других ресурсов?

Простояв за стулом жены ровно столько времени, сколько требовали приличия, Блейкни уступил свое место обожателям Маргариты, поговорил несколько минут с наследным принцем и исчез. Когда снова началась музыка и ложа опустела, Маргарита с облегчением вздохнула, надеясь теперь остаться наедине с Глюком и вполне насладиться божественными звуками, но в дверь опять постучали.

– Войдите! – с нетерпением сказала она.

Вошел Шовелен.

– Два слова, гражданка, – почти повелительно произнес он, останавливаясь за ее стулом.

– Ах, как вы меня испугали! – сказала Маргарита, стараясь улыбнуться. – Зачем вы пришли? Я не могу разговаривать, так как хочу слушать музыку.

– Я пользуюсь временем, когда могу видеть вас одну, – спокойно возразил он, без приглашения усаживаясь на стул сзади нее, так что мог говорить ей на ухо, не мешая публике и не будучи замечен ею. – Леди Блейкни всегда так окружена, что нам, старым ее друзьям, едва можно найти минуту, чтобы побеседовать наедине.

– Повторяю вам, поищите другого, более удобного момента для разговора, – нетерпеливо прервала Маргарита. – Вы ведь будете у лорда Гренвилла, вот там мы и поговорим… я уделю вам пять минут. А теперь не мешайте, пожалуйста!

– Вместо пяти минут на балу я предпочитаю три в этой ложе, – невозмутимо возразил Шовелен. – Будьте благоразумны и выслушайте меня, гражданка Сен-Жюст!

Маргарита вздрогнула: Шовелен даже не возвысил голоса, но в его тоне, в бесцветных лисьих глазках было что-то зловещее, наполнившее ее сердце тяжелым предчувствием.

– Что это? Угроза? – надменно спросила она.

– Нет, леди, только пробная стрела, – почти нежно ответил Шовелен, при этом взгляд у него был как у кошки, загнавшей мышь в угол. – Ваш брат Сен-Жюст в страшной опасности, – медленно проговорил он после минутного молчания.

Маргарита не пошевельнулась, продолжая смотреть на сцену и стараясь показать Шовелену, что слушает музыку и на его слова обращает мало внимания, но, глядя на ее неподвижный профиль, он, как тонкий наблюдатель, все же заметил внезапную суровость взгляда и жесткую складку около рта.

– Идите-ка на свое место и не мешайте мне слушать музыку, – сказала Маргарита равнодушным тоном. – Ведь эта пресловутая опасность, наверное, плод вашей неугомонной фантазии.

Он не двинулся, с явным удовольствием наблюдая нервные движения маленькой руки, беспокойно раскрывавшей и закрывавшей веер: он знал, что избрал верный путь.

– Что вы узнали о моем брате? – с тем же напускным хладнокровием спросила Маргарита, видя, что он упорно остается в ложе.

– Очень интересные для вас сведения, гражданка.

Она ждала, затаив дыхание, но Шовелен умышленно медлил.

– Д-да, многое изменилось с нашего последнего свидания, – продолжал он, делая между словами большие паузы. – Многое. Я так просил вашего содействия для блага нашей родины. А вы мне отказали: мои служебные, а ваши общественные обязанности так нас разъединяют.

– Да в чем же дело, наконец? – не выдержала Маргарита.

– Зачем спешить? Видите ли, в тот вечер, в Дувре, когда вы изволили ответить на мою почтительнейшую просьбу таким решительным отказом, мне случайно удалось овладеть бумагами, открывшими новые планы Алого Первоцвета и его шайки: он намеревается спасти от заслуженной смерти изменника де Турнэ, скрывающегося от правосудия. Некоторые данные у меня в руках, но так как мне не хватает двух-трех нитей, то я жду от вас…

– Я уже сказала вам, что от меня вам нечего ждать помощи! – с гневом воскликнула Маргарита. – Какое мне дело до Алого Первоцвета и ваших планов? Вы заговорили о моем брате…

– Имейте же хоть каплю терпения, умоляю вас, гражданка! Лорд Энтони Дьюхерст и сэр Эндрю Фоулкс были в ту ночь в гостинице «Приют рыбака».

– Ну да! Я их там видела. Что же из этого?

– Эти джентльмены – члены проклятой Лиги: мои люди давно узнали это. Графиню и ее детей привез из Франции сэр Эндрю, так что сомнений быть не могло. Как только неосторожные молодые люди остались одни, мои агенты схватили их, связали и отобрали у них все интересные документы.

Маргарита поняла, откуда грозит опасность: Арман был неосторожен и скомпрометировал себя перед республиканским правительством. Ее душу наполнил невыразимый ужас, ей уже представились подробности краткого несправедливого суда… быстрой несправедливой казни. Однако она решила, что не должна показать этому человеку свой страх и волнение, и воскликнула со смехом:

– Какая невероятная наглость! Вы решаетесь на разбой, грабеж, насилие. И где же? В свободной Англии, в людной гостинице! Браво, Шовелен! Ну а если бы ваши шпионы попались на месте преступления?

– Так что же? Все они верные сыны своей родины и ученики вашего покорнейшего слуги. Если бы им пришлось заплатить за свою преданность Франции, они без всякого протеста, смело пошли бы в тюрьму или на виселицу. Во всяком случае, на этот раз стоило рискнуть.

– В самом деле? И что же оказалось в этих интересных документах? – небрежно спросила Маргарита.

– К сожалению, они не открыли мне всего, что я мог ожидать. Я узнал некоторые весьма важные планы, несколько интересных имен, это дает мне наконец возможность… помешать выполнению намеченных заговоров, но я страшно огорчен, что относительно личности Рыцаря Алого Первоцвета до сих пор остаюсь в совершенной неизвестности.

– Вот как! – по-прежнему непринужденно заметила Маргарита. – Значит, в главном вы нисколько не продвинулись? Мне жаль, милый! – Она притворно зевнула, усиленно обмахиваясь веером. – И ради этого вы помешали мне дослушать арию? А я ведь заинтересовалась вашим рассказом, думая, что вы собирались сообщить мне что-то о моем брате.

– Да-да, гражданка, именно о нем. Дело в том, что между документами нашлось также письмо за подписью Армана Сен-Жюста. И представьте себе, дорогая леди, оказывается, что… ваш братец не только симпатизирует врагам нашей великой республики, но и состоит членом проклятой Лиги.

Удар попал наконец в цель, но Маргарита и тут не сдалась. Она видела, что Шовелен говорит правду: он был слишком предан своему делу и слишком гордился революционной Францией, чтобы унизиться до намеренной лжи. Письмо неосторожного Армана было в его руках, и злодей, конечно, постарается извлечь из него желаемую выгоду. Маргарита мгновенно поняла все это, но продолжила беспечно улыбаться.

– Не права ли я была, приписывая все это вашему пылкому воображению? Арман – в Лиге таинственного Алого Первоцвета! Арман помогает аристократам, которых сам глубоко презирает? Выдумка, право, недурна!

– В таком случае я позволю себе выразиться несколько яснее: Сен-Жюст настолько скомпрометирован, что нет ни малейшей надежды на то, что его оправдают.

Маргарита не отвечала, стараясь уяснить себе весь ужас положения и найти какой-нибудь выход.

– Шовелен, – сказала наконец Маргарита, и на этот раз в ее голосе не было и тени бравады, напротив, он слегка дрожал, – постараемся понять друг друга. У меня от английского климата, должно быть, отсырели мозги, и я не совсем все уяснила. Скажите, вам очень хочется открыть, кто и что такое Алый Первоцвет?

– Я знаю, гражданка, что это злейший враг Франции, тем более опасный, что действует тайно.

– Допустим! И чтобы спасти брата, я, очевидно, должна сделаться вашей шпионкой?

– Зачем такие выражения, прекрасная леди? Да и я ведь ничего от вас не требую, а услуга, которую я… ожидаю, никак не может быть названа шпионством.

– Дело не в названии, – сухо прервала Маргарита. – Скажите, что вы хотите?
– Чтобы вы по своей доброй воле оказали мне одну… маленькую услугу и ею… купили помилование Сен-Жюста! – Шовелен подал ей клочок бумаги, отнятый четыре дня назад у молодых англичан, – всего несколько строк, нацарапанных кривыми буквами и, очевидно, измененным почерком:
...

«Напоминаю – не видеться без крайней необходимости. Инструкции относительно 2-го у вас. Если встретится необходимость новых условий, буду у Г. на балу».

– Ну, что это значит? – спросила Маргарита.

– Разве вы не видите Алого Первоцвета на уголке?

– А, Алый Первоцвет, – догадалась она. – А «Г» – это Гренвилл. Он будет на балу у лорда Гренвилла?

– Я так полагаю. После ареста в гостинице милорды были по моему приказанию доставлены в один уединенный коттедж на дуврской дороге, где им пришлось остаться до утра. Но так как из этой бумажки я понял, что они должны быть на балу, где им предстоит увидеться и переговорить со своим руководителем, то сегодня утром они нашли все двери коттеджа открытыми, свою стражу – исчезнувшей, а на дворе оседланных лошадей. Полагаю, джентльмены уже в Лондоне. Видите, гражданка, как все это просто?

– О да, очень просто! – с горечью сказала Маргарита, и в ее голосе против воли снова зазвучал вызов. – Не думаю, чтобы цыпленок, которого вы ловите, дабы свернуть ему шею, разделял ваше мнение. Вы приставляете мне нож к горлу, обещаете награду за повиновение и пытаетесь уверить меня, что и это очень просто?

– О нет, я только даю вам возможность спасти вашего брата от последствий его собственного безумия.

Маргарита не могла удержаться от слез.

– Брат мой! Единственное существо в мире, действительно любящее меня! – прошептала она.

Шовелен молчал.

– Но ведь я ничего не могу сделать! – в отчаянии воскликнула Маргарита. – Я бессильна вам помочь!

– Положим, – неумолимо продолжал Шовелен, делая вид, что не замечает ее отчаяния. – Леди Блейкни уже по одному тому может быть мне хорошей помощницей, что она вне всяких подозрений. Да, гражданка, понаблюдайте хорошенько, прислушайтесь, замечайте, с кем будут беседовать Фоулкс и Дьюхерст. Найдите мне проклятого Алого Первоцвета, и, клянусь Францией, ваш брат останется на свободе.

Маргарита поняла, что из таких сетей ей не выпутаться: Шовелен, она знала, никогда не грозит напрасно. Очевидно, Арман причислен Комитетом общественного спасения к подозрительным и выезд из Франции ему запрещен. Надо повиноваться Шовелену!

– Значит, если я пообещаю помогать вам, вы отдадите мне письмо Армана? – сказала она с милой улыбкой, чисто по-женски, кокетливо прикасаясь к руке человека, которого боялась и ненавидела.

– Если сегодня ночью вы окажете мне содействие, – с саркастической усмешкой ответил Шовелен, – я вручу вам письмо завтра утром.

– Ага, недоверие! Но если я… если обстоятельства не позволят мне вам помочь?

– Это было бы очень прискорбно, – многозначительно ответил Шовелен.

Маргарита поняла, что от этого человека бесполезно ожидать милосердия. Удушливая жара показалась ей леденящим холодом, она нервным движением накинула на плечи длинный кружевной шарф, продолжая как сквозь сон смотреть на сцену и с трудом улавливая звуки музыки, доносившейся, как ей казалось, издалека. На короткий момент ее мысли перенеслись на другого, также имевшего право на ее доверие и любовь. Сознание беспомощности и полного одиночества, охватившее ее душу, напомнило ей, что сэр Перси когда-то любил ее, что он ее муж. Не обратиться ли к нему за поддержкой и советом? Конечно, он не блещет умом, но, если его мужественная энергия поддержит ее умственные силы, им вдвоем, может быть, и удастся одолеть хитрую лисицу и вырвать Армана из коварных когтей, не подвергая опасности доблестного предводителя благородной Лиги. По-видимому, сэр Перси очень расположен к Арману. Да, он, наверное, поможет ей!

Легкий стук в дверь вывел Маргариту из тяжелой задумчивости; вошел Блейкни, как всегда, добродушный и флегматичный, со своей обычной рассеянной и несколько застенчивой улыбкой, сегодня более обыкновенного раздражавшей его жену.

– Неужели вы поедете на этот проклятый бал? – довольно громко обратился он к ней, лениво растягивая слова. – А-а, это вы, месье… э… э… Шовелен! Извините, я вас не заметил! – прибавил он, небрежно протягивая два тонких белых, аристократических пальца агенту, вставшему при его появлении. – Итак, дорогая, едем мы или нет?

Из соседних лож на него зашикали.

– Каковы нахалы! – с добродушной усмешкой заметил сэр Перси.

«Неужели на этого человека можно положиться?» – с горечью подумала Маргарита, нетерпеливо отворачиваясь.

– Я готова, пойдемте! – сказала она, взяв мужа под руку, и, обернувшись в дверях ложи, бросила быстрый взгляд на Шовелена.

Любезно склонившись, со шляпой под мышкой, вытянув вперед голову, он с загадочной улыбкой следил за красивой парой, в сущности, крайне мало гармонировавшей друг с другом. Потом с улыбкой, точно его наблюдения обрадовали его какими-то особенно приятными сведениями, он вынул табакерку, неторопливо понюхал табак, спрятал табакерку и с видом полного удовлетворения принялся потирать худые руки.

Глава 11

Бал у лорда Гренвилла

Бал у лорда Гренвилла был первым и самым блестящим в этом сезоне. Сам принц Уэльский обещал почтить его своим присутствием, ожидалась также масса знатных гостей. Поэтому лорд Гренвилл уже после второго акта оперы «Орфей» поспешил домой, и к десяти часам (время необычайно позднее для той эпохи) роскошно убранный дом министерства был уже полон народу. Из бального зала, словно нежный аккомпанемент к смеху и беспечной болтовне, доносились звуки менуэта.

Стоя на верхней площадке лестницы, убранной тропическими растениями и благоухавшей цветами, радушный хозяин встречал гостей, которые, обменявшись с ним положенными церемонными поклонами, направлялись в бальный зал или в игорную комнату сообразно своим вкусам и наклонностям.

В нескольких шагах от Гренвилла стоял Шовелен, с нетерпением ожидавший приезда леди Блейкни. В строго монархической Англии, возмущавшейся террором и анархией, царившими у ее соседей, представитель революционного правительства не мог быть приятным гостем, но, являясь лицом официальным, был вежливо принят британскими коллегами. Питт пожимал ему руку при официальных встречах, Гренвилл учтиво разговаривал с ним, но в обществе его совершенно игнорировали: мужчины даже не подавали ему руки, а дамы откровенно отворачивались от него. Однако Шовелен не смущался этими неприятностями, иронически называя их «случайностями дипломатической карьеры». Его горячая любовь к родине была довольна своеобразна: он слепо преклонялся перед революцией и ненавидел так же слепо всякое общественное неравенство, откуда бы оно ни проистекало. Поэтому его нисколько не задевали щелчки, выпадавшие на его долю в старомодной и верноподданной Англии. Он весь был поглощен одной заботой: твердо веря, что аристократия – злейший враг Французской республики, он был одним из тех кровожадных патриотов эпохи террора, которые высказали жестокое пожелание, сделавшееся историческим: «Пусть бы у всех аристократов была одна голова, чтобы можно было отсечь ее одним ударом гильотины».

Шовелен не сомневался, что роялисты, сбежавшие за границу, всячески старались восстановить иностранные державы против революционной Франции, образуя заговоры в Англии, Бельгии и Голландии, добиваясь вооруженной помощи для освобождения короля и королевы; и, если бы это удалось им, в результате, конечно, явились бы казни кровожадных вождей чудовищной республики. Удивительно ли, что таинственный и романтический предводитель Лиги Алого Первоцвета сделался предметом глубокой ненависти Шовелена: ведь девять десятых эмигрантов, принятых английским двором, были обязаны своей жизнью именно этому человеку и его Лиге. И Шовелен дал торжественную клятву своим единомышленникам, что отыщет опасного врага, привезет его во Францию и… Ах, с каким наслаждением думал он о той блаженной минуте, когда голова загадочного вдохновителя Лиги падет под ударом гильотины!

На грандиозной лестнице все пришло в движение, разговоры моментально смолкли, и величественный мажордом важно провозгласил: «Его королевское высочество принц Уэльский!», а после короткой паузы: «Сэр Перси Блейкни, леди Блейкни!»

Хозяин поспешил навстречу высокому гостю, и принц в великолепном костюме из атласа и бархата цвета лососины, сияя золотым шитьем, вошел в зал, ведя под руку Маргариту. По левую руку от принца шел сэр Перси в пышном костюме, сшитом в стиле энкруаябль [3] , с дорогими кружевами на воротнике и рукавах и со шляпой под мышкой.

– Прошу у вашего высочества разрешения представить графиню де Турнэ де Бассерив, только что прибывшую из Франции со своими детьми, – продолжал лорд Гренвилл.

Последовали обычные приветствия, после чего хозяин, почтительно склонившись перед высоким гостем, попросил позволения представить его высочеству полномочного агента французского правительства.

Шовелен выступил вперед и отвесил наследнику престола низкий поклон.

– Месье, – холодно сказал принц, – мы постараемся забыть о пославшем вас правительстве и будем видеть в вас только гостя, в этом смысле мы можем приветствовать вас. Добро пожаловать!

Шовелен поклонился еще ниже сперва принцу, потом Маргарите.

– А-а! Маленький Шовелен! – беспечным тоном сказала она, протягивая ему кончики пальцев. – Мы с месье старые знакомые, ваше высочество!

При этом известии принц чуть более милостиво улыбнулся агенту.

– Очень рад! Им, значит, посчастливилось? – быстро и с видимым удовольствием произнес принц.

Гренвилл сделал эмигрантке знак приблизиться.

– Господи, помилуй нас, грешных! – с комическим ужасом шепнул принц Маргарите. – От нее так и веет страшной добродетелью и… страшной меланхолией.

– Добродетель, ваше высочество, подобна флакону с редкими духами, который надо разбить, чтобы ощутить их благоухание, – ответила улыбаясь Маргарита.

– Увы! Добродетель вовсе не к лицу прекрасному полу! – с легкомысленным вздохом возразил принц, затем с любезной улыбкой обратился к приблизившейся графине: – Мы рады видеть вас в Англии. Его величество всегда с радостью принимает ваших соотечественников, лишившихся родины.

– Ваше высочество очень добры, – с достоинством ответила графиня.

Затем лорд Гренвилл представил принцу ее детей.

– Ваша дочь очаровательна! – воскликнул принц, с ласковой улыбкой глядя на покрасневшую Сюзанну. – Рад видеть вас, виконт! – милостиво обратился он к юному графу. – Я знал вашего отца: он был послом при лондонском дворе.

– Честью сегодняшней встречи с вашим высочеством мы всецело обязаны нашему спасителю, вождю Лиги Алого Первоцвета, – с низким поклоном ответил молодой человек.

– Тс! – остановил его принц, указывая глазами на Шовелена, с насмешливой улыбкой наблюдавшего эту сцену.

– Я позволю себе просить ваше высочество не удерживать этого юношу в выражении своих благородных чувств, – смело сказал Шовелен. – Интересный Алый Первоцвет отлично известен Франции и… мне.

Принц бросил на говорившего проницательный и далеко не дружелюбный взгляд.

– В таком случае, – холодно сказал он, – вы знаете о нашем национальном герое гораздо больше, нежели мы сами. Может быть, вы даже откроете нам его имя? Взгляните на дам: их взоры прикованы к вам! Вы, право, приобретете огромную популярность у прекрасного пола, если удовлетворите женское любопытство!

– Ваше высочество, – с той же смелой улыбкой сказал Шовелен, – на моей родине существует убеждение, что если бы ваше высочество только захотели, то могли бы дать самые подробные сведения об этом интересном и таинственном придорожном цветке.

С этими дерзкими словами он устремил на Маргариту пытливый и насмешливый взгляд, но она выдержала его без всякого смущения.

– Нет, милейший! – почти сердито возразил принц. – Я не из болтливых, а члены Лиги так ревниво оберегают свою тайну, что прелестным поклонницам загадочного вождя приходится довольствоваться обожанием призрака. Мы не знаем даже, какова его наружность: высок он или мал ростом, брюнет или блондин, красив или безобразен… Одно мы знаем твердо, – прибавил принц с тем благородным достоинством, которое привлекало к нему сердца, – что это отважнейший рыцарь в мире и что этот рыцарь – англичанин.

– Ваше высочество могли бы прибавить, – вмешалась Маргарита, бросив на Шовелена вызывающий взгляд, – что мы, женщины, считаем его героем, подобным героям древнего мира, что мы обожаем его, носим его эмблему, дрожим за него, когда он в опасности, ликуем с ним в честь его торжества!

Шовелен ответил лишь молчаливым и почтительным поклоном. Он не мог не понять, что и принц, и Маргарита говорили с известным намерением, но к презрению принца он был совершенно равнодушен, а красавицу, в пышных локонах которой горел букетик красных цветов из рубинов и бриллиантов, он крепко держал в своих когтях. Поэтому он остался невозмутимым и спокойно ждал, что будет дальше.

– Графиня, – сказал принц, небрежно отворачиваясь от революционного агента, – позвольте мне, в свою очередь, представить вам нашего друга – леди Маргариту Блейкни. Вам с ней, думаю, найдется о чем поговорить. Мы с особенным удовольствием приветствуем соотечественников леди Блейкни: ее друзья – наши друзья, ее враги – наши враги.

Синие глаза Маргариты лукаво сверкнули: надменная аристократка получила публичный урок, но графиня, у которой преклонение перед королевской властью обратилось почти в религиозный культ, слишком уважала представителей этой власти и слишком хорошо знала придворный этикет, чтобы выказать малейшее смущение. Дамы обменялись церемонными поклонами.

– Его высочество очень милостив к нам, – сказала леди Блейкни с шаловливой улыбкой. – Но его благосклонное посредничество не было даже необходимо: я с удовольствием вспоминаю ваш любезный прием во время нашего последнего свидания.

– Мы, несчастные изгнанники, можем выражать нашу признательность его высочеству, в точности исполняя его желания, – холодно ответила графиня с новым церемонным поклоном. – Что касается нашего отважного спасителя, то так как мы не знаем его и не в состоянии лично поблагодарить, нам остается лишь молить за него Бога.

– А нам, бедным мужьям, – дурашливым тоном громко сказал блестящий щеголь сэр Перси Блейкни, – остается только лицезреть, как наши жены обожают какой-то призрак!
Все рассмеялись, и принц, горячо привязанный к Блейкни и находивший все его дурачества остроумными, смеялся громче всех. Затем нарядная толпа рассыпалась по всем комнатам, и бал начался…

Глава 1 2

В то время как маска беспечной веселости, придавая Маргарите особенную привлекательность, делала ее притягательным центром блестящей молодежи, сердце ее ныло от тяжелой тоски. Она чувствовала себя как осужденный на смерть, доживающий на земле последний день своей жизни. Каждый нерв в ней дрожал. Слабая надежда найти в ленивом добродушном муже надежного друга и советника исчезла так же быстро, как появилась. Конечно, в этот тягостный момент ее жизни, когда судьба заставляла ее выбирать между любовью к брату и отвратительной ролью, навязанной ей Шовеленом, долг мужа – быть ее опорой. Но как обратиться к этому флегматичному человеку, равнодушному, несмотря на его добродушие, ко всему на свете, кроме, может быть, карт? Вот он стоит, окруженный пустоголовыми фатами, с восхищением повторяющими только что сочиненное им четверостишие. Что за глупые слова! Что находят люди в выходках и словечках ее мужа? Принц даже спросил ее, оценила ли она последнее поэтическое произведение своего супруга:

Алый Первоцвет мы ищем впопыхах, —

Где ж он? На земле? В аду? Иль в небесах?

Франция давно охотится за ним,

Но Цветок проклятый все ж неуловим!

Стихотворение сэра Перси облетело все залы. Принц был в восторге и божился, что без Блейкни его жизнь была бы лишена всякой радости. Взяв своего друга под руку, он увлек его в игорную комнату. На больших вечерах сэр Перси большей частью интересовался только карточным столом, предоставляя своей красавице жене веселиться или скучать, кокетничать или танцевать по ее усмотрению.

Вполне предоставленная и сегодня, как всегда, самой себе, Маргарита решилась ни о чем больше не думать и ждать приговора судьбы. Жизнь среди парижской богемы, полная непредвиденных случайностей и неожиданных поворотов, сделала ее отчасти фаталисткой. Она чувствовала, что остановить или направить ход событий не в ее власти: Шовелен назначил ей цену за голову ее брата, предоставив выбор – принять или не принять его условия. Так пусть же судьба решит вопрос и укажет ей выход! И, отгоняя страшную мысль, она кокетничала с толпой поклонников, которых сегодня окончательно сводила с ума ее яркая красота, одухотворенная душевной тревогой.

Лорд Энтони и сэр Эндрю появились только в середине вечера. Фоулкс тотчас же подошел к мадемуазель де Турнэ и, удалившись с нею в глубокую амбразуру окна, начал серьезный и, как заметила Маргарита, очень приятный для них обоих разговор. И Фоулкс, и Дьюхерст имели несколько озабоченный и смущенный вид, но в их манерах Маргарита не нашла ни малейшего намека на ожидание какой-либо катастрофы.

«Кто же из всех этих блестящих кавалеров загадочный вождь таинственной Лиги? – думала она, пристально вглядываясь в оживленную толпу. – Где герой, держащий в руках нити отважных заговоров и судьбу стольких человеческих жизней?»

Ей страстно хотелось теперь, когда ему грозила смертельная опасность, узнать этого человека, выразить ему восторг, возбуждаемый в ней его безумной отвагой. Если Дьюхерст и Фоулкс явились на бал, чтобы получить от него новый mot dordre [4] , то и он сам, конечно, здесь. Но ни в ком из всей этой толпы не могла она предположить железную энергию и смелый ум, благодаря которым кружок свободолюбивой аристократической молодежи беспрекословно подчинялся воле одного человека, любил, почитал, обожал его. В числе членов Лиги, по слухам, находился и наследник британского престола.

Который же? Неужели сэр Эндрю? Не может быть – с его добрыми голубыми глазами, которые с такой нежной любовью следят за каждым движением маленькой Сюзанны! Маргарита увидела, как молодой человек, медленно подойдя к малой гостиной, прислонился к двери, беспокойно оглядываясь, словно кого-то или чего-то поджидая. Удалив под каким-то предлогом своего кавалера, Маргарита приблизилась к Фоулксу и как раз вовремя, чтобы заметить, что молодой Гастингс, приятель ее мужа, быстро прошел мимо сэра Эндрю и еще быстрее сунул что-то в его руку. Сэр Эндрю немедленно вошел в малую гостиную. Так вот в чьих руках ключ к тайне! Маргарита забыла свое восхищение благородным незнакомцем и теперь сознавала лишь одно: в маленькой комнате, в двух шагах от нее, находился молодой Фоулкс, а в его руках талисман, который мог спасти ее брата.

Она вошла в комнату и, неслышно ступая по толстому ковру, подошла к молодому человеку. Он стоял спиной к дверям у низкого стола, на котором горели свечи в массивном серебряном канделябре, и читал записку. При легком шелесте ее платья он быстро оглянулся.

– Я задыхаюсь от духоты! Мне дурно! – простонала Маргарита, проводя рукой по лбу и почти падая ему на руки, так что он едва успел поддержать ее, но все же крепко зажал в левой руке бумажку.

– Боже, что с вами, леди Блейкни? – с тревогой спросил он, усаживая Маргариту в кресло, стоявшее у самого стола.

– Ничего… это сейчас пройдет, – слабым голосом ответила она, закрывая глаза и прислоняя голову к спинке кресла. – Не обращайте на меня внимания… мне уже лучше…

Сэр Эндрю молча стоял возле нее, ожидая, пока она придет в себя. Вдруг Маргарита, глаза которой были полузакрыты, скорее почувствовала, чем увидела, что он протянул руку с бумажкой к горящей свече – записка загорелась. Маргарита открыла глаза, схватила ее и, быстро погасив обгоревший конец, поднесла к носу и стала усиленно нюхать.

– Кто это научил вас, сэр Эндрю, что запах жженой бумаги – лучшее средство против дурноты? – невинным тоном спросила она, крепко сжимая в унизанных кольцами пальцах заветную бумажку. – Ваша бабушка?

Растерявшийся Фоулкс молчал, глядя на нее во все глаза, не отдавая себе отчета в том, что произошло.

Маргарита расхохоталась.

– Ну, что такое? Что вы на меня уставились? – весело спросила она. – Ваше средство помогло: видите – мне гораздо лучше… да и здесь так прохладно в сравнении с душным залом.

Сэр Эндрю вспомнил, что эта женщина – француженка, что невероятный слух о гибели маркиза де Сен-Сира мог иметь свое основание, и ломал себе голову, как бы завладеть клочком бумаги, зажатым в ее руке.

– Почему вы так смотрите на меня? – смеясь, воскликнула Маргарита. – Это нелюбезно, сэр Эндрю! Я начинаю думать, что мое присутствие не обрадовало вас, а смутило… Как вижу, не забота обо мне и не советы бабушки заставили вас зажечь бумажку: вы просто торопились уничтожить письмо от дамы вашего сердца. Ну, признавайтесь: в чем дело? Разрыв или примирение?

– Что бы ни заключалось в этой записке, – с улыбкой сказал сэр Эндрю, к которому уже вернулось самообладание, – она моя, и потому… – И не заботясь о том, что его поступок может показаться невежливым, он решительно протянул руку к злополучному клочку бумаги.

Маргарита отшатнулась и толкнула столик с канделябром, так что тот тяжело упал на пол.

– Ах! – испуганно крикнула она.

Хотя Фоулкс с невероятной скоростью поднял канделябр и водворил его на место, Маргарита все-таки успела пробежать содержание записки, написанной тем же измененным почерком, который она уже видела. В уголке стояло изображение Алого Первоцвета.

Взглянув на Маргариту, сэр Эндрю прочел на ее лице только искреннюю радость, что инцидент кончился благополучно. Обгорелая бумажка, оброненная как бы нечаянно, лежала на ковре, и он поднял ее.

– Стыдитесь, сэр Эндрю! – с шутливым упреком сказала Маргарита. – Вижу, вы губите сердце какой-то чувствительной герцогини, но это не мешает вам ухаживать за милой маленькой Сюзанной! Ну да хорошо уж, хорошо! Охотно верю, что сам Купидон покровительствует вам и готов был помочь вам спалить все министерство, лишь бы принудить меня выпустить из рук бедную записочку, прежде чем мой взор успеет осквернить ее. И подумать, что еще минута, и я, может быть, узнала бы тайну чьей-то любви!

– Вы меня простите, леди Блейкни, если я возвращусь к тому интересному занятию, которое было прервано вашим появлением? – сказал сэр Эндрю, очевидно, вполне успокоившийся.

– О, пожалуйста! Я уж больше не посмею бороться с богом любви! Бедное любовное послание!

Бумажка наконец сгорела.

– А теперь, сэр Эндрю, – сказала Маргарита с одной из самых чарующих своих улыбок, – не рискнете ли вы подвергнуться гневу вашей ревнивой красавицы, то есть не пригласите ли вы меня на менуэт?

Глава 13

Казалось, сама судьба послала Маргарите возможность прочесть слова, небрежно нацарапанные на обгорелом клочке бумаги: «Завтра еду сам; буду, если надо, в столовой ровно в час». И Алый Первоцвет вместо подписи. Ах, как близок стал ей теперь этот маленький цветочек!

Ровно в час! Теперь почти одиннадцать. Танцевали последний менуэт, причем леди Блейкни и сэр Эндрю были в первой паре.

Стрелки на часах двигались с безумной скоростью: еще два часа, и судьба Армана Сен-Жюста будет решена!

Меньше чем через два часа его сестра должна решить: сохранить ли про себя сведения, дарованные ей судьбой, предоставив брату идти его путем, вероятно, к гибели, или предать благородного борца за ближних, даже не подозревающего предательства. Как ужасно и то и другое!

Маргарита казалась такой веселой и беззаботной, что тревога сэра Эндрю совершенно рассеялась. Да, она великолепно играла свою роль, лучше, чем на подмостках «Комеди Франсез». Да и не мудрено: там от ее таланта не зависела жизнь брата. Сэр Эндрю никогда не узнал, чего стоило Маргарите поддерживать пустой и веселый разговор.

– Я должна идти к ужину с его высочеством, – сказала она, когда кончился менуэт. – Но прежде чем мы расстанемся, сэр Эндрю, скажите: ведь вы простили меня?

Он снова насторожился:

– За что, леди Блейкни?

– Чего же вы опять испугались? Ведь я не англичанка и не считаю грехом простой обмен billets doux [5] . Я ничего не скажу Сюзанне… А вас, сэр Эндрю, жду к себе в среду.

– В среду не обещаю, леди Блейкни: мне на днях придется ненадолго уехать из Лондона.

– На вашем месте я ни за что не уехала бы, – серьезно сказала Маргарита, и в ее глазах опять появилось тревожное выражение. – Но никто ведь не умеет лучше вас бросать мяч, – невинным тоном прибавила она. – Нам будет страшно вас недоставать!

Сэр Эндрю молча поклонился и проводил леди Блейкни к его высочеству.

– Ужин ждет нас, – сказал принц, подавая ей руку. – Я полон надежд, потому что имею полное право ждать милостивой улыбки от богини красоты: богиня счастья весь вечер упорно от меня отворачивалась.

– Значит, ваше высочество потерпели неудачу за карточным столом?

– Да еще какую! Блейкни, кажется, мало того, что он и так самый богатый из всех подданных моего отца, ему чертовски везет в карты! Да где же он, мой неподражаемый остряк? Чем была бы наша жизнь без ваших улыбок и его острот!

Глава 14

За ужином все очень веселились. Леди Блейкни казалась особенно очаровательной, а ее тупица муж особенно забавным. Его высочество до слез хохотал, слушая нелепые, но чрезвычайно смешные выходки Блейкни. Весь стол напевал под аккомпанемент стаканов: «Красного вождя мы ищем впопыхах».

Было далеко за полночь, принц уже собирался встать из-за стола, что должно было послужить сигналом к началу отъезда гостей.

Маргарита чувствовала, что разговор с Шовеленом неизбежен и что его лисьи глаза сразу заставят ее решить вопрос о предательстве в утвердительном смысле. Она еще смутно надеялась, что случится что-нибудь важное, что снимет с ее души бремя ответственности, слишком для нее тяжелое.

Самые солидные гости разъехались вслед за принцем, а неутомимая молодежь затеяла новый гавот, обещавший продлить бал еще на полчаса.

Маргарита не танцевала, но ей все-таки не удалось отделаться от кавалера, который провел ее по ее желанию в одну из дальних комнат. Она нарочно искала уединения, зная, что Шовелен непременно захочет говорить с нею. Неужели судьба не сохранит ей ее брата, ее друга, человека, заменявшего ей отца и мать? А тот, другой, что будет с ним?

Ей не верилось, что этот рыцарь без страха, в течение многих месяцев ускользавший от целой армии шпионов Шовелена, не сумеет и на этот раз избежать опасности.

Слушая остроумную болтовню своего кавалера, Маргарита вдруг заметила лисью физиономию агента, выглядывавшую из-за портьеры.

– Лорд Фэнкорт, – поспешно сказала она, – не могу ли я просить вас отыскать моего мужа? Он, вероятно, играет в карты. Пожалуйста, скажите ему, что я очень утомлена и хотела бы ехать домой.

– С удовольствием, миледи, но я затрудняюсь оставить вас одну.

– Не беспокойтесь, милорд, здесь мне никто не помешает.

Фэнкорт ушел, а Шовелен неслышно проскользнул в комнату.

– Есть у вас новости для меня? – нетерпеливо спросил он.

– Ничего важного… только мне удалось заметить, что сэр Эндрю Фоулкс собирался уничтожить какую-то записку. Я… завладела ею на несколько секунд…

– И что же вы прочли?

– Я увидела, что в углу записки было изображение красного цветка; затем… я могла разобрать только две строки, остальное же совсем обгорело.

Она говорила с большим трудом: предательские слова не шли у нее с языка.

– Счастье ваше, что не сгорела вся бумажка, – сурово сказал агент. – Это было бы слишком печально… для Сен-Жюста. Итак, что же вы узнали из уцелевших строк?

– Вот что я прочла: «Завтра еду сам; буду, если надо, в столовой ровно в час».

– Еще есть время, – сказал Шовелен, глядя на часы.

– Что вы хотите делать? – с испугом спросила Маргарита.

– Это зависит от того, кого я найду в столовой ровно в час.

– Конечно, предводителя Лиги, но ведь вы его не знаете!

– Ничего! Скоро узнаю!

– А если сэр Эндрю успел его предупредить?

– Не думаю. Я заметил, что он следил за вами, из чего заключил, что между вами что-то произошло. Тогда я принялся усердно развлекать его разговорами о музыке и значении Глюка, пока какая-то леди не увела его ужинать; а после ужина, за которым я не спускал с него взора, леди Портарль напала на него с расспросами насчет хорошенькой мадемуазель де Турнэ и, конечно, не выпустит его, пока не узнает всего, что ей интересно узнать. Это, конечно, займет не меньше четверти часа. Теперь же без четверти час, и я уверен, что найду в столовой того, кого… ожидаю.

– А если там будет несколько лиц?

– Пусть даже двое или трое, но один из тех, кого я найду, отправится завтра во Францию, где я и встречу вождя его, потому что, разумеется, поеду следом за ним и побываю во всех пунктах, назначенных Алым Первоцветом для встречи с изменником де Турнэ и другими беглецами; записная книжка Фоулкса снабдила меня подробными инструкциями. Пусть тот, кого я теперь найду в столовой, отправляется завтра в Кале, я от него не отстану!

– А Арман? Что будет с Арманом?

– Вы знаете, что я никогда не нарушаю данного обещания. В тот день, когда я и вдохновитель ненавистной Лиги отправимся во Францию, вы получите неосторожное письмо вашего брата. И клянусь моей родиной, как только Рыцарь Алого Первоцвета окажется в моей власти, Сен-Жюст отправится в объятия любящей сестры.

Отвесив Маргарите неестественно низкий насмешливый поклон, Шовелен оставил ее и поспешил в столовую.

Там было пусто, даже прислуга отсутствовала. Многие лампы были уже потушены; на неприбранных столах валялись скомканные салфетки, стояли в беспорядке недопитые стаканы; стулья были сдвинуты и частью опрокинуты. В пустой комнате было тихо, только из зала, где еще танцевали, доносились звуки музыки.

Шовелен, горевший нетерпением встретить наконец лицом к лицу таинственного врага, внимательно оглядел столовую, потирая по привычке свои тонкие руки, но он никого не видел. Как мог этот таинственный враг кровопролития так долго скрываться? Чем приобрел такую безграничную власть над девятнадцатью английскими джентльменами? И что за смелость! Что за поразительная дерзость! Какое откровенное презрение к беспощадным врагам, сторожившим его по ту сторону Ла-Манша! Нет ничего удивительного, что одно его имя вызывало в народе какой-то суеверный трепет. Сам Шовелен, ожидая с минуты на минуту появления загадочного героя, чувствовал безотчетный страх.

Вдруг он вздрогнул от неожиданности: в комнате раздалось чье-то спокойное, ровное дыхание. Вероятно, кто-нибудь из гостей лорда Гренвилла чересчур плотно поужинал и прилег отдохнуть вдали от шума, не беспокоя себя переездом домой. Шовелен всмотрелся: в темном углу на диване с закрытыми глазами и полуоткрытым ртом мирно похрапывал долговязый супруг умнейшей женщины Европы. Шовелен долго смотрел на его спокойное лицо, и его жесткие черты смягчились почти добродушной улыбкой. Этот соня ему не помешает! И, следуя примеру Блейкни, он улегся на другой диван, закрыл глаза, открыл рот, навострил уши и, стараясь как можно естественнее дышать, стал ждать…

Глава 15

Оставшись одна, Маргарита сидела в каком-то мрачном оцепенении, тупо глядя через полуоткрытую дверь в бальный зал, где молодежь заканчивала последний танец. Как хотела бы она очутиться теперь в столовой и увидеть своими глазами человека, создавшего Лигу противников кровопролития! Она не сомневалась, что ее женская проницательность сразу откроет в чертах незнакомца печать яркой индивидуальности, которой, несомненно, должен отличаться вождь-герой, могучий, высоко парящий орел, мощные крылья которого – увы! – скоро опутаются цепями! Лев попадет в сети жалкой крысы!

– Простите, миледи! Я замедлил с вашим поручением, – сказал, входя, лорд Фэнкорт. – Дело в том, что я долго не мог найти сэра Перси. Оказалось, что он преспокойно спал в столовой, и я еле его добудился. Он сказал, что сию минуту велит запрягать.

Маргарита машинально поблагодарила его.

– Пока экипаж не подан, не станцуем ли мы еще один контрданс?

– Простите, милорд, но я страшно устала, притом в зале ужасно душно.

– Так позвольте проводить вас в зимний сад: там тихо и довольно прохладно. Мне кажется, вы нездоровы, леди Блейкни?

– Я просто страшно устала, – томно ответила Маргарита, опираясь на его руку. – Пожалуй, пройдемте в сад.

Минуты ожидания казались ей просто невыносимыми. И отчего этот ужасный Шовелен так долго не возвращается?

– Лорд Фэнкорт, кто был в столовой, кроме Перси? – неожиданно спросила она.

– В столовой? – с изумлением переспросил он. – Никого, кроме французского агента, который тоже спал в другом углу комнаты… Почему это вас интересует, миледи?

– Н-не знаю… так!.. А заметили вы, который был час?

– Минут пять или десять второго, может быть, немного более. Я сейчас справлюсь, готов ли ваш экипаж, – озабоченно сказал Фэнкорт, все более убеждаясь, что леди Блейкни чем-то сильно расстроена или даже больна.

Он ушел, и Маргарита свободно вздохнула, оставшись одна. Но проходили минуты, а Шовелен все не являлся. Неужели он потерпел неудачу? В таком случае ей нечего ждать пощады от сурового террориста.

Лорд Фэнкорт вернулся с известием, что экипаж подан и Блейкни ждет у подъезда. Он проводил прекрасную леди Маргариту до лестницы – на нижней площадке ее ожидала толпа молодежи, а под массивным портиком нетерпеливо били копытами великолепные гнедые сэра Перси.

Только тут, уже прощаясь с гостеприимным хозяином, увидела Маргарита Шовелена, который медленно поднимался по лестнице, потирая худые бледные руки. Где он был? Что он делал внизу? Поравнявшись с леди Блейкни, он опять с притворным почтением низко поклонился ей.

– А, месье Шовелен! Дайте мне вашу руку! – сказала Маргарита, ухватившись за предлог поговорить с ним.

Он молча подставил свой острый локоть и повел ее вниз.

– Ну что? – тревожно спросила она. – Что вы узнали? Почему вы молчите? Мне ведь необходимо знать, что произошло!

– Что произошло, прекрасная леди? Где? Когда?

– Шовелен! – почти вскрикнула леди Блейкни. – Как можете вы так терзать меня! Я сделала для вас все, что могла, я поступилась… многим и имею право знать, что было в столовой в назначенный час.

– Там, прекрасная леди, не было решительно ничего необыкновенного: я спал в одном углу, а ваш супруг – в другом, кругом же царила мирная тишина.

– Как? И никто больше не входил в комнату?

– Ни одна душа!

– Значит, мы… вы потерпели неудачу?

– Может быть… впрочем, как знать! Во всяком случае, жизнь Сен-Жюста висит на волоске. Молите Бога, леди, чтобы этот волосок не оборвался.

– Но ведь я… искренне старалась… вам помочь! – пролепетала помертвевшая Маргарита.

– Я не изменю своему обещанию: в тот день, когда я встречу и… захвачу главу Лиги Алого Первоцвета во Франции, Сен-Жюст будет в безопасности.

– А на моей душе навек останется кровь благородного, отважного человека, – с дрожью прошептала Маргарита.

– Лучше его кровь, чем кровь брата, поэтому я совершенно уверен, гражданка, что и вы, как я, желаете, чтобы загадочный Алый Первоцвет отправился завтра в Кале.

– Я желаю только одного: чтобы прежде чем наступит завтрашний день, дьявол, которому вы служите, потребовал ваших услуг… где-нибудь подальше!

– О, прекрасная леди! Вы, кажется, чересчур высокого мнения о вашем покорном слуге! – насмешливо возразил Шовелен, и боязливые молящие глаза Маргариты ничего не прочли на его бесстрастном лице.

– Милый, милый Шовелен! – сказала она. – Утешьте же меня хоть намеком на надежду!

– Молите небо, чтобы волосок не оборвался, – бесстрастно повторил он, подсаживая ее в экипаж.

Глава 16

Ричмонд

Быстро неслись гнедые жеребцы по тихим улицам Лондона. Сэр Перси, по обыкновению, правил сам, Маргарита молча сидела рядом. Ночь была теплая, легкий ветерок ласкал ее разгоряченное лицо, тишина и свежий воздух несколько успокоили волнение.

Сонный город скоро остался далеко позади, и, переехав Гаммерсмитский мост, сэр Перси свернул на ричмондскую дорогу. По зеленым полям змеилась река, сверкая жидким серебром при лунном свете, на дорогу ложились черные тени от высоких, густо разросшихся деревьев; слабо шелестели листья. Горячие лошади, управляемые твердой рукой Блейк ни, быстро несли легкий экипаж. Зная любовь жены к этим поздним ночным поездкам, сэр Перси никогда не оставался после балов и праздников в своем городском доме и всегда возвращался ночевать в тихий Ричмонд.

Сэр Перси, как всегда, молчал. Маргарита несколько раз пытливо взглядывала на него: ей видны были только красивый профиль и равнодушный, с тонкой прямой бровью глаз, глядевший из-под тяжелого века.

Сегодня лицо мужа казалось Маргарите необыкновенно серьезным: на нем не было и следа обычной ленивой усмешки. Таким помнила она его в далекие счастливые – да, счастливые – дни его робкой, еще не высказанной любви, когда никто не назвал бы его простоватым ленивцем, все интересы которого сосредоточивались, по-видимому, на картах да на веселых ужинах.

Со своего места Маргарита не могла видеть, что выражали его впалые голубые глаза, но его несколько тяжелый подбородок, угол строгого, не улыбавшегося теперь рта и благородный лоб были ярко освещены луной, и она задумчиво всматривалась в знакомые черты, точно видела их сегодня в первый раз.

Да, природа была очень щедра к сэру Перси. Его недостатки – а у кого их нет? – были, конечно, наследием несчастной безумной матери и убитого горем, отвернувшегося от жизни отца. Эти несчастные родители не могли заботиться о развивавшейся около них юной жизни, так как были всецело поглощены своим горем, небрежность воспитания сказалась во взрослом мужчине, но можно ли обвинять его?

Только что пережитый нравственный кризис сделал Маргариту снисходительнее к чужим слабостям, и она почувствовала глубокую симпатию к мужу. Сегодня она смотрела на него не сверху вниз. Она не перестала думать, что в нем много недостатков, но не могла не признать, что его щепетильная честность и благородство были вне всякого сомнения. Да, вне всякого сомнения. А она, его жена?

Боже! Думала ли она неделю тому назад, что способна унизиться до шпионства, предать храброго, ничего не подозревающего человека его злейшему врагу! Жена Перси Блейкни сделала это, и отважный герой погибнет по ее вине так же, как погиб Сен-Сир. Но тогда она была только неосторожна и не имела оснований ожидать такой ужасной развязки. Теперь она совершила низкий поступок вполне намеренно, из побуждения, которое в глазах строгого моралиста не нашло бы извинения.

Твердая рука мужа касалась ее локтя – твердая рука, на которую ей так хотелось опереться. Но как быстро исчезнет последняя искра его любви к ней, как он будет презирать ее, если узнает, что она сделала сегодня вечером!

Лошади повернули в массивные ворота парка. В конце въездной аллеи показался загородный дом Блейкни – тяжелое здание из красного кирпича в стиле Тюдоров. Прекрасная лужайка с солнечными часами посредине украшала его фасад, спускаясь по другую сторону дома к реке, на которую выходила массивная терраса. Вокруг дома были со вкусом разбросаны группы деревьев и кустов – в эту теплую, ясную осеннюю ночь сад был поэтичен.

Сэр Перси осадил свою четверку у самого подъезда, ловко соскочил с козел и высадил Маргариту. Несколько грумов, выросших как из-под земли, приняли экипаж и лошадей.

Маргарита не вошла в дом, обогнув его, она спустилась к реке, посеребренной луной. Мирная тишина природы составляла резкий контраст с пережитыми ею волнениями. Она слышала, как провели лошадей в конюшни, как слуги закрывали двери. Скоро в доме стало совсем тихо.

В комнатах верхнего этажа горел огонь: это были собственные покои сэра Перси и его жены, но они были расположены на противоположных концах дома, почти так же далеко друг от друга, как две их жизни.

Ах, если Маргарита не имела поддержки и утешения, которых сегодня так жаждала ее душа, то, конечно, по своей собственной вине!

Она медленно пошла к дому, как вдруг услышала твердые шаги по песку, и из тени выступила крупная фигура ее мужа. Сэр Перси не видел ее. Постояв несколько минут в глубокой задумчивости, он быстро повернулся и направился к террасе.

– Сэр Перси!

Он остановился на нижней ступеньке лестницы, всматриваясь в тень под деревьями, откуда прозвучал голос жены. Маргарита торопливо вышла на озаренную луной дорожку.

– К вашим услугам, мадам, – сказал Блейкни тем галантным тоном, каким всегда говорил с женой, но с лестницы не сошел, и вся его поза говорила о нетерпеливом желании поскорее уйти.

– Почему вы так торопитесь? В саду так хорошо… И еще не поздно, – нерешительно сказала Маргарита. – Или вы спешите избавиться от моего общества?

– О нет, напротив! – спокойно возразил Блейкни. – Я боюсь, что мое общество помешает вам наслаждаться поэзией ночи, поэтому я удаляюсь.

– Вы очень ошибаетесь! – горячо возразила Маргарита. – Я прошу вас вспомнить, что отчужденность возникла между нами не по моей вине.

– Черт возьми! Вы и в самом деле правы! – самым сухим тоном ответил Блейкни. – Ну, простите меня в таком случае, у меня, как вы знаете, всегда была дурная память. – И он пристально посмотрел жене прямо в лицо с ленивой небрежностью, ставшей его второй натурой.

– Плохая память, сэр Перси? – с горечью возразила Маргарита и вплотную подошла к мужу. – Вероятно, она страшно ослабела? Было время, когда, увидев меня в Париже на один лишь час, вы так хорошо запомнили мое лицо, что с первого взгляда узнали после двух лет.

Какой дивной красавицей казалась Маргарита, озаренная ярким светом луны, в меховом плаще, небрежно падавшем с роскошных плеч, с горящими глазами, поднятыми на мужа! Блейкни опустил ресницы.

– Мне кажется, вы не для того потребовали моего присутствия, чтобы… предаваться нежным воспоминаниям, – сухо сказал он.

Маргарита вспыхнула, и ее женская гордость возмутилась. Ей захотелось ответить на холодность – почти дерзость – также холодностью и уйти с небрежным кивком, но инстинкт подсказал, что в эту минуту она не должна поддаваться чувству обиды. Она сдержалась и протянула мужу руку почти с мольбой.

– Почему же нет, сэр Перси? Настоящее вовсе не так хорошо, чтобы не стремиться вернуться к прошлому.

Блейкни склонился к протянутой руке и церемонно дотронулся губами до кончиков пальцев жены.

– Простите, но мой ленивый ум положительно отказывается возвращаться к прошлому.

– Сэр Перси?

– Миледи?

– Неужели любовь может умереть бесследно? – пылко воскликнула Маргарита. – Мне казалось, что чувство, которое вы когда-то выказывали мне, перейдет за пределы человеческой жизни. Неужели, Перси, от него не… не осталось ничего, что помогло бы вам преодолеть эту печальную холодность?

Блейкни выпрямился и казался теперь еще чопорнее. Около рта легла жесткая складка, а ленивые голубые глаза загорелись неумолимым упрямством.

– К чему все эти слова? – резко спросил он.

– Сэр Перси, я вас… не понимаю!

– Однако это так просто! – возразил он с неожиданно прорвавшейся горечью, которую не умел скрыть. – Так как мой неподвижный ум не способен понять неожиданную перемену в вашем настроении, то позволю себе спросить вас: может, вам угодно возобновить ту дьявольскую игру, которую вы вели со мной в прошлом году? Вы хотите снова увидеть меня у своих ног, чтобы потом опять оттолкнуть, как жалкую собачонку?

– Перси, Перси! Умоляю, забудьте прошлое! – пролепетала Маргарита.

– Простите, но из ваших слов я понял, что вы именно желали вернуться к нему.

– Не о том прошлом думаю я, Перси, но о счастливом времени, когда вы любили меня, а я… О, я знаю, я была пуста, тщеславна, меня прельщали ваше положение, ваше богатство. Но я вышла за вас, надеясь прежде всего, что ваша любовь, казавшаяся мне безграничной, возбудит и мою. Увы! Ваше чувство так быстро угасло!

Блейкни устремил на жену суровый взгляд.

– Через сутки после нашей свадьбы, – медленно сказал он, – маркиз Сен-Сир со всей семьей погиб на гильотине, и я узнал, что это произошло по вине жены Перси Блейкни.

– Но ведь я сама, сама рассказала вам правду!

– Да, после того, как я узнал ее от посторонних… со всеми ужасными подробностями.

– Как могли вы поверить им без доказательств, даже не расспросив меня? Как могли поверить, что женщина, которую вы боготворили тогда, способна на низкий поступок, что я хотела утаить от вас то, в чем действительно должна была откровенно признаться до свадьбы? Если бы вы только захотели выслушать меня, я рассказала бы вам, как до последнего момента напрягала все силы, чтобы спасти маркиза. Но я увидела, что ваша любовь умирает, словно и ее поразила гильотина, и… я не могла говорить. Ах, вы не знаете, как жестоко обманули меня люди, называвшие меня самой умной женщиной во Франции! Они знали мою любовь к брату, знали, какую струну моего сердца задеть, чтобы вовлечь меня в это страшное дело!

В голосе Маргариты звенели слезы, она замолчала, стараясь собраться с силами. Блейкни слушал ее, не прерывая ни единым вопросом, ни единым знаком сочувствия. При неверных тенях рассвета его лицо казалось Маргарите странно изменившимся: ленивая бесстрастность исчезла, в глазах вспыхнул гневный огонь, он даже закусил губы, стараясь овладеть собой. Несмотря на все свое расстройство, Маргарита не могла не заметить его волнения, и так как она прежде всего была женщина, то инстинкт подсказал ей, какое чувство скрывал сэр Перси в тайнике своей души: да ведь этот человек, застывший, словно холодная мраморная статуя, любит ее, как любил год назад – преданно, безгранично! Она целых пять месяцев ошибочно думала, что он разлюбил ее. Нет, причиной перемены в его отношениях к ней был не недостаток любви! Маргарита почувствовала странное желание опять покорить его и вместе с тем поняла, что единственным счастьем ее жизни будет снова ощутить на своих губах его жаркие поцелуи.

– Перси, умоляю вас терпеливо выслушать меня! – сказала она, и Блейкни встрепенулся от той глубокой нежности, которая внезапно зазвучала в ее голосе. – Вы знаете, что мы с братом росли сиротами и горячо любили друг друга. Арман заменял мне родителей. Он полюбил дочь маркиза де Сен-Сира, но не высказывал никаких притязаний на взаимность, он только позволил себе написать и посвятить ей поэму… кажется, в этом не было и намека на дерзость? Однако маркиза это возмутило: он приказал своим слугам подстеречь брата в уединенном месте и избить до полусмерти. Жизнь Армана долго висела на волоске. Я страдала вместе с ним – и от сочувствия, и от унижения. Вы не можете себе представить, что я чувствовала! Когда представился случай унизить гордого маркиза, я… Нет, сэр Перси, клянусь вам, я думала только об угрозе и унижении! Зная, что он затеял заговор с Австрией против своей родины, я упомянула об этом в нашем кружке, совершенно не подозревая, к чему это приведет. А когда увидела, что сделала, было уже невозможно спасти маркиза. Заговор погубил его.

Блейкни молчал несколько секунд, а затем медленно произнес:

– Теперь уже трудно восстановить прошлое именно так, как все было на самом деле, притом, повторяю, у меня плохая память, но мне помнится, что после смерти маркиза де Сен-Сира я умолял вас объяснить слухи, связывавшие его имя с вашим. Вы отказались от каких бы то ни было объяснений.

– Я хотела испытать вашу любовь, – слабым голосом прошептала Маргарита. – Вы видите, она не выдержала испытания… И вы еще говорили мне, что во мне вся ваша жизнь!

– А вы для своего опыта хотели, чтобы я поступился своей честью? – вспыхнув, воскликнул Блейкни. – Вы хотели, чтобы я ко всем поступкам любимой женщины относился как бессловесный раб, не ожидая разъяснений, ничего не требуя? Да, мое сердце действительно горело безграничной любовью, страстью, обожанием! Я не требовал оправданий, не просил разъяснений, но ждал, страстно ждал их от вашей доброй воли, от вашего сердца! Скажи вы одно слово – я поверил бы безусловно! Но вы гордо молчали, вы бросили меня и вернулись к своему брату. А я ждал неделю за неделей и не знал, чему же после этого верить… И мои иллюзии разлетелись как дым.

– Всему виной моя безумная гордость, – с тихой гру стью промолвила Маргарита. – Только что расставшись с вами, я уже раскаялась. Ах, Перси! Когда я вернулась, я не узнала вас! Как вы изменились! Какую надели равнодушную, холодную маску! До сегодня вы ее не снимали.

Она стояла так близко, что ее шелковистые локоны касались щеки мужа, полные слез глаза молили о сочувствии, нежный голос зажигал огонь в жилах Блейкни, он чувствовал, что теряет голову. Но нет, он не поддастся чарам женщины, которую безумно любил, но которая заставила его так ужасно страдать. Прошлого не воротишь! И он устоял. Но Маргарита уже знала теперь, что его холодность – маска и что этот любящий, да, любящий ее человек поможет ей в ее горе.

– Видит Бог, как мне трудно обращаться к вам, сэр Перси, – сказала она, решившись. – Но я чрезвычайно нуждаюсь в вашей помощи и поддержке.

– Я весь к вашим услугам.

– Какие холодные слова! А было время, когда вы не могли видеть моих слез… Я в страшном горе и обращаюсь к вам… Я…

– В чем дело, и как я могу помочь вам? – спросил Блейкни, и на этот раз его голос дрожал почти так же, как ее.

– Перси! Арман в страшной опасности! Его письмо к Фоулксу попалось революционерам, может быть, его уже завтра арестуют… а там эшафот, гильотина! Какой ужас! И мне неоткуда ждать не только помощи, даже сочувствия!

Маргарита прижалась лицом к каменной балюстраде и горько зарыдала.

Услышав об опасности, грозившей Сен-Жюсту, сэр Перси заметно побледнел, и на его лице появилось выражение мрачной решимости, но он не пошевельнулся и несколько времени молча смотрел на плачущую жену.

– Вот как! – с горечью промолвил он наконец. – Ненасытный революционный зверь готов уже растерзать вскормившую его грудь! Ну, перестаньте же плакать, – почти нежно обратился он к истерически всхлипывавшей Маргарите. – Черт возьми! Не могу я видеть слезы хорошенькой женщины! Я… – И он, поддаваясь порыву, уже раскрыл было объятия со страстным желанием прижать к своей груди эту беспомощно рыдавшую женщину, защитить ее от зла и горя, отдать ей свою жизнь до последней капли крови. Однако страшным усилием воли он поборол себя и глухо спросил: – Итак, что я могу для вас сделать?

Маргарита не глядя протянула ему руку и почувствовала, что его рука дрожит и горит, как огонь, а губы, на мгновение прикоснувшиеся к ее пальцам, холодны, как мрамор балюстрады, к которой она прислонилась.

– Помогите брату! – просто сказала она. – У вас много друзей, и вы имеете влияние при дворе.

– Но почему бы вам не обратиться к Шовелену? Он влиятелен у революционного трибунала и многого добьется.

– Это невозможно. Ах, Перси, если бы я могла сказать вам все! Но я… я… Перси! Он назначил за спасение моего брата цену, которая… которую…

Как могла она признаться мужу? Он, может быть, не поймет ее борьбы и силы искушения и будет помнить лишь одно: что в ее прошлом уже был прецедент. А тогда уже ничто не вернет ей его доверия и прежнего отношения. И Маргарита промолчала.

Между тем Блейкни, понимая, что происходит в ее душе, жадно ждал признания. На минуту его глаза обратились к ней со страстной мольбой, но она смотрела в землю. Он с невольным вздохом отвернулся.

– Не расстраивайте себя, и не будем больше говорить об этом, – сказал он. – За брата не бойтесь: даю вам слово, что для него все кончится благополучно. А теперь позвольте мне уйти – уже поздно.

– А мне позвольте от всей души поблагодарить вас, – кротко, с благодарностью ответила Маргарита.

Ах, как она искушала его сегодня, после стольких дней, недель, месяцев! Схватить ее в объятия, поцелуями осушить слезы на прелестных глазах… Но один раз она уже подразнила его таким же образом, а потом опять толкнула в бездну. Нет, сегодняшнее ее обращение – каприз, которому нельзя подчиниться.

– Пока вам еще не за что благодарить меня, – спокойно сказал Блейкни, отступая, чтобы дать жене дорогу.

Маргарита подняла на него взор. Увы! Ничто не изменилось, и перед нею был все тот же холодный, бесстрастный человек, устоявший перед ее нежностью, слезами, красотой.
Тусклый рассвет уступил место яркому сиянию зари. В парке начали щебетать птицы. Супруги Блейкни расстались. Маргарита печально поднималась по лестнице, замедляя шаги, с безумной надеждой, что муж позовет ее, раскроет ей объятия, но он не двигался и стоял на том же месте, как олицетворение гордости и упорства. Она со слезами вошла в дом и не видела, как сильный, гордый мужчина, едва захлопнулась за нею тяжелая дверь, приник к ступеням террасы, по которым только что прошли ее маленькие ножки, как он страстно целовал каменную балюстраду, еще хранившую следы ее горьких слез. Если бы леди Блейкни видела это, ее горести, вероятно, показались бы ей ничтожными.

Глава 17

Утомленная горничная ждала Маргариту в ее комнате.

– Ступай спать! У тебя совсем слипаются глаза, – кротко сказала ей Маргарита. – Я разденусь сама.

Горничная вышла, а Маргарита, сбросив с себя платье, распустила волосы, отдернула шторы и открыла окно. Над тихим садом и рекой алела яркая заря, переходя на востоке в расплавленное золото. Маргарита с чувством горькой обиды взглянула на пустую террасу – свидетельницу ее напрасных стараний вернуть нежность и покорность мужа. Ее сердце рвалось к нему, не ответившему на ее горячий призыв, несмотря на то что – она это чувствовала – его любовь не угасла. Страстная тоска по утраченному доверию мужа, по его обожанию, которое она когда-то принимала только как должное, вытеснила из ее сердца даже тревогу за брата. Оглянувшись на последние месяцы своей жизни, она впервые серьезно взвесила свои чувства. Да, она не переставала любить мужа, и теперь ей казалось, что она все время бессознательно чувствовала в нем сильного, страстного, твердого мужчину, скрывавшегося под маской беспечного, доброго малого. Сегодня она увидела, что он любит ее, но не умеет быть слепым к ее поступкам и никогда не будет ее рабом. Маргарита Сен-Жюст не могла любить глупца, а Перси Блейкни она любила, да, любила, и только гордость избалованной женщины мешала ей понять свое собственное сердце. Она должна снова завоевать его, без его любви она не может жить.

В сердце Маргариты кипели бурные, неясные чувства, но усталость и пережитые волнения взяли свое, и, прислонившись к спинке кресла, она незаметно погрузилась в тревожную дремоту.

Ее разбудили шаги, раздавшиеся за дверью. Она вскочила и тревожно прислушалась: кто-то тихо удалялся от ее дверей.

В открытое окно широкой волной лились яркие лучи утреннего солнца, часы показывали половину седьмого. Обыкновенно в это время весь дом еще спал, но Маргарите слышались сдержанные голоса и неопределенный шум. Она отворила дверь – никого, но на пороге лежало письмо. Она долго не решалась дотронуться до него, ее сердце громко стучало, а глаза не отрывались от конверта, белевшего на ковре. Наконец она решилась поднять его и вздрогнула, узнав крупный, размашистый почерк мужа.

О чем он мог ей писать? Они ведь только что расстались.

Она разорвала конверт и прочла:

...

«Совершенно непредвиденные обстоятельства принуждают меня немедленно отправиться на север. Прошу прощения, что не имел возможности проститься с Вами. Важные дела лишают меня удовольствия присутствовать в среду на празднике.

Ваш покорнейший слуга Перси Блейкни ».

Маргарита несколько раз перечла письмо, прежде чем поняла его содержание, и ее сердце сжалось предчувствием чего-то недоброго.

У сэра Перси были в северных графствах большие поместья, куда он часто уезжал на несколько дней и всегда один. Но сегодня ей показалось очень странным, что в шесть часов утра неожиданно явились обстоятельства, требовавшие такого спешного отъезда. Она решила, что должна видеть мужа сейчас, сию минуту!

Накинув легкий пеньюар, она, как была, с распущенными волосами сбежала вниз, в пустой холл и с трудом отворила тяжелую дверь. У крыльца грум держал двух оседланных лошадей – в одной из них она узнала Султана, любимую и самую резвую лошадь сэра Перси. В ту же минуту из-за угла дома вышел он сам в изящном дорожном костюме из тонкого сукна и высоких ботфортах. При виде жены он слегка нахмурился.

– Куда вы уезжаете? – тревожно спросила Маргарита.

– Я уже имел честь сообщить вам, что неотложные дела призывают меня на север, – ответил Блейкни, искоса поглядывая на грума.

– Но у нас завтра гости!

– Прошу вас представить мои почтительнейшие извинения его высочеству. Такая прекрасная хозяйка сумеет сделать мое отсутствие совершенно незаметным.

– Отложите вашу поездку! Я уверена, что эти дела вовсе не так важны!

– Я принужден вас просить не задерживать меня, так как они именно очень важны. Я скоро вернусь, хотя не могу назначить день.

– Неужели вы так и не скажете мне причины столь неожиданного отъезда? Я ваша жена и имею право знать, если случилось что-нибудь особенное. В последние сутки вы не получали известий из северных имений. Почему вы… скрываете? Ах, Перси! Вы едете не на север! Тут кроется какая-то тайна!

– Полно, никаких тайн нет! Если уж вам так хочется знать, то скажу, что мои дела связаны с делом вашего брата. Теперь, надеюсь, вы позволите мне уехать?

– Прежде скажите, не грозит ли вам какая-нибудь опасность?

– Мне? Опасность? – со смехом воскликнул Блейкни. – Ваши заботы обо мне очень лестны для меня! Но вы ведь говорили сегодня ночью, что я имею некоторое значение при дворе, имею связи, вот я и намерен воспользоваться ими, пока еще есть возможность. Вот и все, мадам!

– Я так благодарна вам, Перси!

– Не за что! – холодно возразил он. – Моя жизнь по праву принадлежит вам… и разве вы не заплатили мне за все сторицей?

– За все, что вы сделаете и делаете для Армана, – горячо воскликнула Маргарита, – я готова заплатить вам всей своей жизнью… если… только вы захотите взять ее. Поезжайте, друг мой! Сердцем я буду с вами. В добрый путь!

Блейкни молча поцеловал руку жены, поцелуй был горяч и наполнил сердце Маргариты радостной надеждой.

– Возвращайтесь скорее! – нежно сказала она.

Перси заглянул в самую глубину ее глаз со странным, непонятным ей выражением, потом вскочил на Султана, нетерпеливо бившего копытом, и галопом выехал на аллею. А Маргарита вернулась в свою комнату успокоенная и ободренная, твердо веря, что теперь все будет хорошо: когда муж возвратится, она, смирив свою гордость, во всем доверится ему, и опять вернутся счастливые дни, когда они вдвоем гуляли в рощах Фонтенбло, и она верила, что это благородное сердце даст ей счастье и покой. События последней ночи почти перестали тревожить Маргариту: ведь Шовелен в конце концов так и не узнал, кто создатель ненавистной ему Лиги, так как в столовой, кроме него самого и спящего сэра Перси, никого не было. Как жаль, что она не успела поговорить об этом с мужем! Во всяком случае, на этот раз Алый Первоцвет не попадет еще в сети Шовелена и его гибель не останется на ее совести, а Армана выручит Перси, и больше она не отпустит брата во Францию.

Маргарита бросилась в постель и сладко заснула.

Глава 18

Маргарита спала долго и сладко – тем сном, лишенным сновидений, который бодрит и успокаивает душу и тело, и проснулась очень поздно. От горничной, принесшей ей незатейливый завтрак – молоко, хлеб и фрукты, – она узнала, что, приехав в Лондон, сэр Перси отослал грума с Султаном обратно в Ричмонд, а сам отправился на свою шхуну, стоявшую на якоре у Лондонского моста.

Зачем сэру Перси понадобилось отправиться на «Мечту»? – недоумевала Маргарита, полагавшая, что муж намеревался хлопотать об Армане через наследника престола, но потом решила, что незачем ломать голову – ведь Перси скоро вернется и сам объяснит ей.

Сегодня Маргарита ждала Сюзанну, которую нарочно пригласила в присутствии принца: он очень советовал той погостить у леди Блейкни и даже обещал в самом скором времени навестить обеих дам в Ричмонде. Надменная графиня оказалась вынужденной отпустить дочь к Маргарите без всяких «но».

Одевшись для приема гостей, Маргарита вышла на лестницу, собираясь сойти в сад. Комнаты ее мужа находились по другую сторону площадки. В самом конце довольно длинной анфилады был расположен кабинет сэра Перси, куда имел доступ только старый верный камердинер Фрэнк. Сама Маргарита никогда не заглядывала на половину мужа, что не мешало ей подшучивать над его «таинственной» комнатой.

Сегодня ей ужасно захотелось взглянуть на его святилище. Все двери, кроме двери кабинета, были открыты настежь, Фрэнк, по-видимому, проветривал комнаты. Маргарита на цыпочках прошла ряд покоев, приготовив на всякий случай подходящий ответ слуге, которого рисковала встретить каждую минуту. Вот наконец и кабинет. Она остановилась на пороге, пораженная суровой простотой его убранства: тяжелые темные драпировки, старинная дубовая мебель, несколько географических карт на стенах. Неужели это комната модного щеголя, ленивца, любителя скачек, веселых ужинов и азартных игр?

Ничто в этом строгом кабинете не указывало на внезапный, неожиданный отъезд – все было прибрано и на своем месте. Занавеси были отдернуты, и в широко открытые окна веял живительный, бодрящий ветерок. На стене, против тяжелого бюро, занимавшего середину комнаты, висел в великолепной раме портрет матери сэра Перси работы Буше. Между красавицей матерью и сыном было поразительное сходство: те же прямые черты, те же блестящие и густые волосы, те же глубокие голубые глаза; и в них под маской кажущегося равнодушия она прочла ту же затаенную, может быть, не разделенную, страсть, какой сегодня опять вспыхнули глаза ее мужа, когда в голосе Маргариты зазвучала нежность. На бюро она увидела массу бумаг, все они были сложены в порядке, аккуратными пачками, и перевязаны узкой лентой. До этого дня Маргарите никогда не приходил в голову вопрос, занимался ли муж каким-нибудь серьезным делом, как он распоряжался огромными богатствами, завещанными отцом. Строгая, деловая обстановка кабинета навела Маргариту на мысль, что Перси Блейкни не только умеет, но и любит работать. Светские манеры, фатоватость и банальные разговоры – все, все только маска, и даже не маска, а вполне обдуманная и хорошо заученная роль. Но для чего? Для чего? Не для того же, чтобы скрыть любовь к жене, которая не сумела понять и оценить его? Такая жертва совершенно не соответствовала бы цели. В чем же дело?

Маргарита еще раз пытливо оглядела комнату, лишенную каких бы то ни было картин и украшений, и ей стало неуютно и холодно. На темных пустых стенах, кроме портрета умершей леди Блейкни, висели только две карты: одна изображала северный берег Франции, другая – окрестности Парижа.

Маргарита пошла к двери, недоумевая, для чего нужны мужу эти карты, и вдруг почувствовала, что наступила на что-то твердое. Она нагнулась и с удивлением увидела на ковре толстое золотое кольцо с плоским камнем, вероятно, оно лежало на столе, и она нечаянно смахнула его на пол. Она подняла его. На камне был четко вырезан маленький крестообразный алый первоцвет.

Глава 19

Страшное подозрение закралось в душу Маргариты. Крепко зажав в руке кольцо, она выбежала из комнаты и спустилась в сад, чтобы в полном уединении рассмотреть таинственную эмблему, которую она уже два раза мельком видела на двух записках. Роковая эмблема!

Возможно ли? Нет, не может быть! Это какой-то кошмар, ее нервы так расстроены, что она видит загадочное и таинственное в самых обыкновенных явлениях. Ведь весь Лондон носит эмблему таинственного героя, и сама она нередко украшала ею свои платья и прическу. Удивительно ли, что и муж выбрал себе модный девиз вместо печати на кольце? Да и разве великолепный аристократ, добродушный шутник похож хоть сколько-нибудь на дерзкого заговорщика, отважного борца с ужасами революции?

Мысли Маргариты путались, она ничего не могла понять. Вдруг в саду зазвенел веселый молодой голосок: «Сhеriе [6] ! Cherie! Где вы?» – и маленькая Сюзанна, с розами на щеках, с развевающимися кудрями, сбежала со ступеней террасы на зеленую лужайку.

– Я узнала, что вы в саду, и прибежала без доклада, чтобы сделать вам сюрприз, милая, дорогая моя Марго! – радостно щебетала она. – Я не слишком рано приехала к вам?

– Нет, милая! И оставайся подольше, мы ведь не надоедим друг другу? Как думаешь?

– О, Марго, как вы можете так думать! Помните, в монастыре я так любила быть с вами!

– Да, и поверять мне свои секреты.

– Все, все секреты! Но как у вас хорошо! – восторгалась Сюзанна, прогуливаясь с Маргаритой по парку. – Вы, должно быть, страшно счастливы, дорогая Марго?

– Да, конечно, – со вздохом ответила леди Блейкни, судорожно сжимая в кармане кольцо.

– Дорогая, отчего такой грустный тон? Вы молчите? Понимаю, вы теперь замужняя женщина и уже не хотите делить свое сердце с девочкой! А помните в монастыре?

– По всему вижу, что у тебя и теперь на душе ужасно важный секрет, – с наигранной веселостью прервала Маргарита. – И ты, конечно, сейчас же поделишься им со мной. Нечего краснеть, малышка! Не стыдись своего выбора, но гордись им: у него верное, благородное сердце.

– О да, cherie! Я очень горжусь… его любовью и чрезвычайно счастлива, что вы о нем такого мнения… И… я надеюсь, что моя мать согласится. Но об этом, разумеется, нечего и мечтать, пока наш дорогой отец в опасности.

Маргарита вздрогнула. Опять! Да, конечно, и графу де Турнэ грозит смерть, если Алый Первоцвет попадется в когти Шовелена.

Сюзанна продолжала болтать, а Маргарита с ужасом думала о том, какую роль она лично сыграла в этом деле – предательница! Она была предательницей! Вспомнив злобный, насмешливый взгляд Шовелена, она не могла не содрогнуться.

– Cherie, да вы меня вовсе не слушаете! – жалобно воскликнула Сюзанна.

– Да нет же, милочка, я все слышу! Я очень люблю слушать твою болтовню… – опомнившись, быстро заговорила Маргарита. – Ты не бойся: мы уговорим графиню, сэр Эндрю богат, знатен… его фамилия старая, благородная… притом он ваш спаситель. Но скажи, есть ли вести о твоем отце?

– О, есть. И они вполне благоприятные! – радостно воскликнула Сюзанна. – Сегодня рано утром к маман приезжал милорд Гастингс и сказал ей по секрету, что за отцом поехал сам начальник этой чудной Лиги. Сегодня утром он выехал из Лондона, завтра будет в Кале, где его встретит отец, и через четыре дня они, значит, уже будут в Англии. Милорд Гастингс сказал, что теперь мы можем не бояться за отца.

Гром разразился! «Он» был утром в Лондоне, «он» выехал в Кале… «он» – предводитель Лиги Алого Первоцвета, то есть ее муж, Перси Блейкни, преданный своей собственной женой злейшему врагу! О, как она была слепа! Только теперь поняла умнейшая женщина Европы роль, которую ее муж играл, чтобы не возбуждать подозрений. Может быть, он хотел поверить ей именно эту тайну в первый вечер после их свадьбы, но история с Сен-Сиром остановила его: ведь после этого она могла, пожалуй, выдать его друзей, если не его самого… Да, конечно, он не имел оснований доверять ей! И он обманывал ее, как всех, сотни людей были обязаны ему своей жизнью, а его жена даже не догадывалась об этом.

Добродушный, беспечный денди ввел в заблуждение даже шпионов Шовелена. А если… хитрый агент все-таки догадался? Боже, какой ужас! Значит, она сама послала мужа на смерть? Нет! Нет! Нет! Судьба не может быть такой жестокой, и рука невольной предательницы, наверное, онемела бы от прикосновения к роковому клочку бумаги, если бы ей суждено было нанести этот удар.

– Да что с вами, дорогая? Вы больны? – с тревогой спросила Сюзанна, заглядывая в бледное лицо Маргариты.

– Ничего, дитя… Постой… не говори со мной! Мне надо остаться одной и… обдумать.

– Вижу, что случилось что-то дурное, дорогая, и что я не должна мешать вам. Я поеду домой, моя камеристка здесь.

Сюзанна горячо поцеловала Маргариту и тихо пошла к дому. Поднимаясь на террасу, она увидела грума, бежавшего через лужайку с запечатанным конвертом. Чуткое сердце подсказало Сюзанне, что ее другу предстоят новые тяжелые испытания, и она вернулась.

– Письмо миледи, – сказал запыхавшийся грум. – Сию минуту прискакал гонец из Лондона.

Маргарита разорвала конверт – из него выпало письмо Армана Сен-Жюста к сэру Эндрю, похищенное Шовеленом в гостинице «Приют рыбака». Шовелен возвращает письмо, значит…

Маргарита пошатнулась, но подбежавшая Сюзанна поддержала ее.

– Позови посланного, – обратилась Маргарита к груму. – А ты, дитя, беги в дом и прикажи горничным поскорее приготовить мне дорожный костюм.

Сюзанна убежала.

Грум вернулся в сопровождении гонца.

– Кто дал тебе это письмо? – спросила Маргарита.

– Джентльмен из гостиницы «Роза и чертополох» на Черинг-Кросс. Он сказал, что леди уже знает. Слуга джентльмена сказал мне, что его господин сегодня же уезжает в Дувр.

– Хорошо, можешь идти!.. Карету и четверку самых резвых лошадей! – приказала Маргарита груму.

Гонец и грум удалились.

– Что делать? Где его найти? Создатель, научи меня! – твердила Маргарита, в отчаянии ломая руки.

Нельзя терять время в бесплодном раскаянии, надо быстрым решением, энергичным поступком искупить свое преступление. Прежде всего следует уяснить себе, каково в данную минуту положение вещей: сэр Перси отплыл во Францию от Лондонского моста, выбрав этот путь сообразно с направлением ветра, через сутки он будет в Кале, о преследовании он не подозревает. Шовелен едет через Дувр, где наймет шхуну и, таким образом, прибудет на место почти в одно время с Алым Первоцветом. В Кале он тотчас выследит ничего не подозревающего сэра Перси, дождется его свидания с эмигрантами и захватит их всех разом: Перси невольно выдаст не только себя, но и старого графа, и Армана, и всех, кто слепо вверился ему, человеку, который никогда не обманул ничьего доверия. От нее зависит теперь жизнь всех этих людей. Но что должна она предпринять? Если бы ей удалось предупредить мужа, он еще мог бы принять какие-нибудь меры и спасти все дело. Доверившихся ему людей он, конечно, ни в коем случае не покинет. Если ничего уже нельзя сделать и Шовелен победит, она хочет быть подле мужа, поддержать его своей любовью, если придется, то и умереть вместе с ним, в счастливом сознании взаимного доверия и любви. Если у нее хватит сил и разума, она сделает все возможное. Прежде всего надо ехать к сэру Эндрю; он близкий друг ее мужа, искренний, преданный. С каким восторгом говорит он всегда о таинственном вожде благородной Лиги! Да, сэр Эндрю поможет ей. Глаза Маргариты загорелись решимостью, между бровями легла глубокая складка, тотчас же придавшая ее красивому лицу выражение железной воли. Пора в путь!

И она быстро направилась к дому.

Глава 20

Не прошло и получаса, как леди Блейкни уже выехала в Лондон, послав вперед гонца подготовить подставу. Приглашенные на праздник были уведомлены, что по непредвиденным обстоятельствам его пришлось отложить.

Приехав в гостиницу «Корона», Маргарита приказала своим людям готовиться к дальнейшей поездке, а сама послала за наемным портшезом и одна отправилась к сэру Эндрю. На ее счастье, он оказался дома. Когда ему доложили о приезде Маргариты, он крайне изумился и встретил ее настороженным взглядом, в котором она прочла тайное недоверие.

– Не буду даром терять дорогое время, – почти спокойно обратилась к нему неожиданная гостья. – И начну прямо с дела: сэр Эндрю, вашему другу, главе Лиги Алого Первоцвета, то есть моему мужу, Перси Блейкни, грозит страшная опасность.

Сэр Эндрю вдруг побледнел.

– Как это сделалось мне известно – все равно, – торопливо продолжала Маргарита, стараясь избежать расспросов. – Благодарите Бога, что я об этом узнала, и, пока еще не поздно, можно спасти его. К вам, сэр Эндрю, обращаюсь я за помощью.

– Леди Блейкни! Леди Блейкни! – бормотал растерявшийся Фоулкс. – Я…

– Слушайте! – прервала его Маргарита. – План спасения графа де Турнэ и других попал в числе прочих важных документов в руки Шовелена, который, к несчастью, знает теперь, кто скрывается под эмблемой Алого Первоцвета. Шовелен уже отправился следом за ним в Кале. Вы сами знаете, на что способно в наши дни революционное французское правительство. Если вмешаются Англия и даже сам король Георг, то и это не спасет моего мужа, так как Робеспьер и его шайка хлопочут, чтобы это вмешательство запоздало. Не подозревая, что его уже выследили, сэр Перси не только погибнет сам, но и невольно откроет врагам убежище тех, кто ждал от него спасения.

– Леди Блейкни, как мне понять ваши слова? – сказал сэр Эндрю, колеблясь, следует ли верить француженке, и стараясь выгадать время, чтобы обдумать свой ответ.

– Вы должны верить мне! Сегодняшней ночью Шовелен переправится во Францию, чтобы напасть на моего мужа. Вы понимаете, чем это должно кончиться?

Сэр Эндрю молчал.

– Если мы будем медлить, – продолжала Маргарита, стискивая руки в бессильном отчаянии, – мышеловка захлопнется, и благороднейшая голова в мире падет под ножом гильотины. Ах, вы все еще мне не верите? Да разве ваше сердце не говорит вам, что все, что я говорю, – истинная правда? – Она схватила его за плечи и принудила смотреть ей прямо в глаза. – Разве я похожа на самое гнусное в мире существо – на женщину, умышленно предающую своего мужа?

– Избави Бог, чтобы я стал приписывать вам что-либо подобное, – сказал наконец сэр Эндрю, – но…

– Ради самого неба без всяких «но»! Каждая минута дорога!

– Я должен сперва узнать, кто дал Шовелену возможность получить такие важные сведения?

– Я, – храбро ответила Маргарита. – Видите, я ничего от вас не скрываю и прошу вас верить мне безусловно. Сэр Эндрю, я не знала, кто возглавляет Алый Первоцвет, а спасение моего брата зависело от… моего содействия.

– Содействия Шовелену?

– Да-да! Видите, не щажу себя, но умоляю, не будем терять время!

Сэр Эндрю чувствовал себя в очень двусмысленном положении: вступая в Лигу поклонников мирного цветка, он дал клятву безусловно повиноваться и хранить тайну; мог ли он теперь быть откровенным с этой женщиной, на которой уже лежала тень подозрения? Мог ли на свой риск, помимо вождя и товарищей, затеять опасное дело? А если он введен, хотя бы неумышленно, в заблуждение? Но вместе с тем если сэр Перси действительно в опасности…

– Леди Блейкни, – откровенно сказал он, – я так поражен, что не знаю, на что решиться, что предпринять.

– Да я ничего от вас не требую, кроме помощи и содействия моему собственному плану! Сэр Эндрю, я достаточно унизилась перед вами, признавшись в своей вине, но скажу вам больше: муж и я отдалились друг от друга в последние месяцы потому, что он не верил мне, а я была слепа и не понимала его. Только сегодня ночью, когда я узнала, что сама навлекла на него смертельную опасность, открылись мои глаза. Если вы не поможете мне спасти мужа, у вас на всю жизнь останутся угрызения совести, а у меня – разбитое сердце.

– Риск испортить все дело страшно велик, а шансы вовремя найти сэра Перси очень слабы, – печально сказал Фоулкс.

– Сэр Эндрю, что бы ни случилось, я в минуту опасности должна быть возле мужа: или вместе спастись, или вместе погибнуть. Я слишком многое должна искупить.

– Клянусь честью, я сделаю все, что в человеческих силах! – сказал наконец побежденный Фоулкс. – Итак, с чего мы начнем?

– Я сию минуту отправлюсь в Дувр и буду ждать вас в гостинице «Приют рыбака», куда вы приедете, сделав в Лондоне необходимые распоряжения. Ночью мы на наемной шхуне переплывем Ла-Манш. Меня в Кале никто не знает и ни в чем не заподозрит, а вас я просила бы переодеться и разыграть роль моего лакея. В «Приюте рыбака» Шовелена знают, поэтому там мы не встретим его, но в Кале вы не должны походить на товарища сэра Перси.

– На все согласен, но надеюсь только на одно: что мы нагоним «Мечту» до ее прибытия в Кале.

Через несколько минут резвые лошади уже мчали леди Блейкни по дороге в Дувр. Приобретение верного союзника снова зажгло слабую надежду в ее измученном сердце. Однообразный стук колес успокоительно действовал на нервы, и она наконец заснула тяжелым, беспокойным сном.

Глава 21

Была глубокая ночь, когда Маргарита приехала в Дувр, сделав весь путь менее чем за восемь часов. Приезд леди Блейк ни поздней ночью без мужа произвел в мирной гостинице страшный переполох. Салли опрометью вскочила с постели; Джеллибэнд засуетился, но, как хорошо воспитанные хозяева солидной гостиницы, ни тот, ни другая не выказали ни тени удивления. Джеллибэнд зажег лампы в пустом зале и растопил камин. Затем, подвинув к огню самое удобное кресло, он остановился перед леди Блейкни, ожидая приказаний.

Она с наслаждением подсела к огню.

– Миледи изволит остаться на ночь? – спросила Салли, накрывая стол белоснежной скатертью.

– Нет, мне не нужно спальни, я ведь могу посидеть здесь, у огня, часок-другой?

– Весь зал к услугам миледи, – почтительно ответил Джеллибэнд, тщетно стараясь отгадать, что привело леди Блейкни в его гостиницу при таких необычных обстоятельствах.

– Как только начнется прилив, я должна переправиться на континент, – продолжала Маргарита, – а мои люди будут ждать меня здесь. Вы позаботитесь о них.

– Слушаю, миледи! Прикажете Салли подавать ужин?

– Да, пусть даст чего-нибудь холодного. Скоро придет сэр Эндрю Фоулкс, немедленно проведите его ко мне!

– Слушаю, миледи! – повторил Джеллибэнд, не веря своим ушам.

На его добродушном лице выразилась искренняя печаль: он так глубоко почитал сэра Перси и вдруг узнает, что жена этого достойного джентльмена собирается бежать с молодым Фоулксом? Конечно, это дело его не касается и все-таки… Впрочем, чему же он удивляется? Ведь миледи – иностранка; почему ей и не оказаться безнравственной! Она еще прибавила, к его огорчению, приказав ему не дожидаться приезда сэра Эндрю и отослав спать Салли.

Поставив на стол холодный ужин на двоих, вино и фрукты, юная хозяйка почтительно присела в реверансе и ушла к себе, недоумевая, почему у миледи такое мрачное лицо, когда ей предстоит соединиться с возлюбленным.

А леди Блейкни томилась ожиданием, с тоской считая минуты и часы. Шовелен, наверное, значительно опередил ее, пожалуй, успел даже запастись шхуной и выйти в море? Она, может быть, уже опоздала?

При этой мысли ужас леденил ее душу.

В комнате царила жуткая тишина, нарушаемая только мерным стуком маятника старинных часов да потрескиванием дров в камине. Ночь была холодная, бурная, настоящая осенняя ночь, заставлявшая забыть предшествовавший ей прелестный теплый день. Ветер яростно выл за стенами гостиницы, волны с тяжким плеском бились об Адмиралтейскую дамбу, находившуюся всего в нескольких шагах от гостиницы «Приют рыбака». Но Маргарита не боялась бури, ничто не заставило бы ее отложить путешествие. Только бы ветер позволил выйти в море!

На дворе послышался конский топот, потом сонный голос Джеллибэнда, приветствовавшего сэра Эндрю, и в зал вошел лакей, в котором Маргарита с трудом узнала своего спутника.

– Я очень довольна вами, господин лакей, – улыбнулась леди Блейкни. – Вы просто неузнаваемы!

Удивлению Джеллибэнда не было границ, этот маскарад подтвердил самые худшие его опасения. Он с мрачным видом откупорил бутылку вина, пододвинул к столу кресло и молча остановился, ожидая, что еще может произойти.

– Благодарю вас, мой друг, – сказала леди Блейкни, протягивая ему несколько золотых. – Вы нам больше не нужны.

– Я сильно опасаюсь, миледи, что нам придется еще некоторое время пользоваться гостеприимством Джеллибэнда, – сказал сэр Эндрю. – Сегодня ночью нам ни в каком случае не удастся выйти в море.

– Как не удастся? Но мы должны! Шхуну надо достать хотя бы на все золото.

– Дело не в деньгах, леди Блейкни, – грустно возразил молодой человек. – Беда в том, что дует сильнейший ост, и пока он не переменится, мы не сможем переплыть Ла-Манш.

Маргарита в отчаянии стиснула руки: сама природа против нее.

– Я только что был на берегу, шкиперы уверяют, что сегодняшней ночью никто – понимаете? – никто не выйдет в море, – прибавил Фоулкс.

Это несколько успокоило Маргариту.

– Делать нечего, покоримся обстоятельствам, – со вздохом сказала она. – Джеллибэнд, есть у вас для меня комната?

– Конечно, ваша светлость! Для вас готова хорошая большая спальня. Миледи будет ею довольна. Комната для сэра Эндрю также приготовлена.

– Отлично, Джэлли! – сказал Фоулкс. – Оставьте наши свечи здесь, на буфете, и отправляйтесь спать. А вы, леди Блейкни, непременно должны поужинать! Ах да, Джеллибэнд! Вы, надеюсь, понимаете, что посещение миледи – в такой поздний час – большая честь для вашей гостиницы? Сэр Перси щедро наградит вас, если вы постараетесь, чтобы никто не узнал о пребывании миледи в Дувре.

Эти слова произвели на расстроенного Джеллибэнда самое благоприятное впечатление: он весь просиял, и его подозрения разъяснились.

– Итак, Шовелен еще в Дувре и находится в таком же положении, как и мы с вами, – сказал сэр Эндрю, когда они остались одни.

– Вы забываете, что он мог выехать до начала бури.

– Что же, дай Бог! Потому что в этом случае его, конечно, отнесло уже в открытый океан, и он лежит где-нибудь на дне морском. Но не будем основывать свои надежды на неудачах этого ловкого проныры: он не уехал. Шкиперы на берегу говорили мне, что несколько часов назад какой-то иностранец справлялся относительно возможности переезда во Францию. Как вы думаете, не пойти ли мне сейчас к нему и просто-напросто проткнуть шпагой? Этим путем мы сразу вышли бы из затруднений.

– Не шутите этим, сэр Эндрю! Признаюсь, мне и самой приходила в голову мысль о смерти этого беспощадного врага. Но в то время как моя дорогая Франция поощряет массовую резню во имя равенства и братства, Англия, к сожалению, строго преследует убийц, английские законы сурово карают их.

Сэр Эндрю настоял, чтобы Маргарита поужинала, и она покорно старалась есть и пить. Его влюбленное сердце чувствовало, что разговоры о муже в настоящее время для Маргариты бальзам на болящую рану, и он старался развлекать ее рассказами о смелых подвигах предводителя Лиги, о его хладнокровии и неиссякаемой изобретательности. Маргарита слушала с нескрываемым восторгом и даже от души смеялась, когда сэр Эндрю рассказывал об остроумных переодеваниях Блейкни, которому в этих случаях часто мешал его высокий рост.

Они очень поздно разошлись по своим комнатам, но Маргарита все-таки не могла спать. Буря все еще не унималась, море по-прежнему ревело. Где-то теперь Перси? Конечно, «Мечта» – надежная яхта, а Бриггз – старый опытный моряк, притом и сам Перси умеет справляться со своим утлым судном, как заправский шкипер. И все-таки невольный страх закрадывался в сердце Маргариты, когда до ее слуха особенно явственно доносился грозный шум валов.

Когда мы счастливы, однообразный шум моря, безостановочно стремящегося в бесконечные дали, гармонирует с нашими думами, и мы можем спокойно любоваться беспредельным водным пространством, но когда сердце полно заботы или печали, он еще удваивает грусть, потому что в нем всегда звучит унылая безнадежность, непонятная для слуха счастливых и напоминающая о ничтожестве земных радостей.

Глава 22

Кале

Все на свете в конце концов проходит, прошла и эта томительная, бессонная ночь. Маргарита рано спустилась в зал, готовясь услышать о новых затруднениях и препятствиях. Сэр Эндрю уже успел побывать на Адмиралтейской дамбе, где узнал, что ни одно судно не выходило из Дувра, так как буря продолжала бушевать. Вода стояла очень низко. Если ветер не переменится или не спадет, им придется ждать следующего прилива, то есть по крайней мере еще десять часов.

Маргарита изнывала от тоски, сэр Эндрю старался не выказывать своего нетерпения, но она видела, что он страшно тяготится вынужденным бездействием.

Так прошел целый день, который Фоулкс и леди Блейкни безвыходно провели в маленькой уютной комнате позади зала. Салли подавала им туда обед и чай, ни в зал, ни за пределы гостиницы они не выходили, боясь встречи с Шовеленом. Джеллибэнд позаботился, чтобы люди и лошади леди Блейкни не привлекали ничьего внимания.

Наконец настал желанный момент: нашелся шкипер, согласившийся доставить их во Францию, как только вода дойдет до известной высоты, и в пять часов второго дня Маргарита под густой вуалью сошла на пристань, сопровождаемая своим «слугою».

Ветер был еще очень свежим, когда шхуна с надувшимися парусами легко понеслась по водам Ла-Манша. Часы шли за часами. Наконец в дымке вечернего тумана обрисовались берега Франции, замелькали огни на берегу, путешествие кончилось.

Триста миль отделяли Кале от Парижа, но уже и здесь все мужчины носили красные шляпы с трехцветными кокардами. Настроение было не из приятных: вместо обычного веселья, присущего людным французским портам, Маргарита заметила на лицах печать подозрительности, недоверия и уныния: каждый боялся обвинения в шпионаже или в симпатии к аристократам. Всякое неосторожное слово могло привести на эшафот.

Постоянные торговые сношения с Англией приучили жителей Кале видеть у себя на улицах английских купцов, английские контрабандисты были желанными гостями во всех тавернах Кале и Булони. На Маргариту и сэра Эндрю смотрели довольно подозрительно ввиду того, что они сильно смахивали на презренных аристократов.

Фоулкс повел свою спутницу по узким грязным улицам, направляясь к жалкой гостинице «Серая кошка», где у сэра Перси бывали свидания с эмигрантами. Улицы были совершенно темны, лишь тут и там тянулись через дорогу полосы света, падавшего из окон. Идти по грязи было трудно, Маргарита поминутно попадала в лужи, ее тонкие башмачки быстро промокли, но она помнила, что через несколько часов, может быть, минут увидит мужа, а потому храбро шла по грязи.

Гостиница «Серая кошка» отстояла не особенно далеко от берега, так что до слуха путников все время доносился шум прибоя. Вероятно, эта близость к морю играла не последнюю роль в выборе сэром Перси пристанища, так как удобствами гостиница не могла похвалиться.

Сэр Эндрю энергично постучал в дверь, за нею немедленно послышались голоса, но она не отворилась и никто не вышел на стук. Он изо всей силы заколотил в нее кулаками, только тогда звякнул замок, и на пороге появился хозяин, пожилой, коренастый мужчина с лицом типичного крестьянина, одетый в синюю блузу, поношенные синие штаны и деревянные башмаки. На голове его красовался неизбежный колпак с трехцветной кокардой, свидетельством его политических воззрений. Он недоверчиво осмотрел путников с ног до головы и довольно явственно промычал: «Проклятые англичане!» – но все-таки посторонился, давая им дорогу, помня, что у этих «проклятых» карманы всегда туго набиты золотом.

Маргарита вошла и брезгливо огляделась. С грязных стен свешивались кусками оборванные обои, в комнате не было ни одного целого стула, угол хромого стола подпирался вместо ножки неуклюжим обрубком дерева. В боковой стене комнаты довольно высоко над полом виднелось какое-то подобие чердака, завешенное клетчатой занавеской. На голых стенах крупными буквами было начертано углем: «Свобода, равенство и братство». Все это неуютное грязное жилище, освещенное единственной масляной лампой, имело необыкновенно унылый и неприветливый вид и произвело на Маргариту удручающее впечатление.

– Английская путешественница, гражданин, – сказал сэр Эндрю, указывая хозяину на свою спутницу.

– Бог мой, какое ужасное место! – сказала Маргарита, зажимая надушенным носовым платком свой чувствительный носик. – Неужели здесь?

– Здесь, дорогая леди, – ответил сэр Эндрю, вытирая для нее стул.

– Место действительно скверное, вряд ли найдется что-либо хуже.

Впустив гостей, Брогар, хозяин гостиницы «Серая кошка», перестал обращать на них внимание: свободному гражданину не подобает быть слишком любезным с посетителями, особенно если они хорошо одеты. У камина сидела какая-то закутанная в тряпье фигура и что-то бормотала себе под нос, старательно размешивая суп, кипящий в котелке над огнем. От кушанья разносился довольно заманчивый запах.

– Эй, гражданин, послушайте! – окликнул сэр Эндрю хозяина. – Что это гражданка варит там, в котелке? Моя госпожа очень голодна и желала бы закусить.

– У-у, проклятые аристократы! – как заученный урок, повторил Брогар, но, хотя и неохотно, все-таки направился к шкафу с посудой и вынул оловянную миску и молча протянул ее своей жене.

Она сняла котелок с огня и вылила суп в миску.

– Надеюсь, суп окажется съедобным, – сказал Фоулкс. – Порядочное вино мы также, вероятно, получим: живут они здесь грязно, но едят большей частью сносно.

– Что касается меня, то я совершенно не хочу есть, не беспокойтесь обо мне, – сказала Маргарита. – До еды ли тут!

Брогар между тем достал два стакана, две ложки и положил их на стол. Сэр Эндрю вытер все это чистым носовым платком и, как подобало лакею, встал за стулом Маргариты.

– Вы должны поесть, – сказал он.

– Не могу, когда вы стоите! Сядьте, ради Бога, и разделите со мной это подобие ужина. Пусть хозяин подумает, что я эксцентричная англичанка, что я сбежала со своим лакеем, – не все ли равно?

Старуха Брогар тихонько выскользнула из комнаты, а ее супруг закурил трубку и невозмутимо принялся пускать облака вонючего дыма почти в лицо «английской аристократке».

Сэр Эндрю невольно сжал кулаки.

– Ради Бога, не обращайте внимания! – шепнула Маргарита. – Ведь мы во Франции и имеем дело с гражданами революционной республики, не забывайте этого.

– Помню, но мне все-таки ужасно хотелось бы поколотить эту скотину!

– Не трогайте его, а то он не станет отвечать на наши расспросы.

– Да, я знаю, – отозвался сэр Эндрю и, стараясь принять приветливый вид, обратился к хозяину: – Частенько ли заезжают к вам путешественники из Англии? – спросил он, похлопывая почтенного гражданина по плечу.

– Бывает!

– Ведь англичане-то знают, где можно получить доброе винцо, – продолжал Фоулкс, не смущаясь лаконизмом ответа. – Да! Я хотел спросить: не встречали ли вы одного англичанина очень высокого роста? Он родственник этой дамы. Она узнала, что он на этих днях был по делам в Кале, и надеялась встретить его здесь.

Маргарита жадно ждала ответа, не решаясь поднять глаза, чтобы не выдать своего волнения.

– Высокого англичанина? – медленно произнес Брогар. – Видели. Еще сегодня. Он тоже из проклятых аристократов!

– Боже мой, какое безумие: он даже не переоделся! – с ужасом прошептала Маргарита.

– А-а, значит, он был у вас и ушел? – равнодушно продолжал сэр Эндрю. – Странно! Куда же он девался?

– Он вернется… заказал ужин.

– Вернется? – почти вскрикнула Маргарита, с трудом сдержав радостный порыв: наконец-то! Он жив, невредим, и она скоро увидит его. – А куда же он пошел? – спросила она.

– За лошадью.

– Давно?

Но Брогару уже надоело отвечать на расспросы.

– Почем я знаю! – угрюмо промычал он. – Он вернется, чтобы съесть заказанный ужин, вот и все.
С этими любезными словами почтенный гражданин свободной республики покинул комнату, демонстративно хлопнув дверью.

Глава 23

– Мадам, – сказал сэр Эндрю, когда Маргарита собралась последовать за угрюмым хозяином, чтобы добиться от него новых сведений, – советую вам оставить его в покое: вы ничего больше от него не узнаете, но, пожалуй, возбудите его подозрения. Кто знает, какие шпионы рыщут теперь в этих Богом забытых местах!

– Ах, не все ли теперь равно! – возразила Маргарита. – Я знаю одно: мой муж здесь, и я скоро увижу его.

– Тише! – тревожно прервал ее Фоулкс. – Во Франции теперь все стены имеют уши.

Он встал и, внимательно прислушиваясь, осмотрел все двери.

– Ну что? Вы успокоились, мой верный слуга? – спросила Маргарита, которая со свойственной ее нации живостью и отчасти легкомыслием уже успела перейти от отчаяния к надежде, почти к уверенности.

– Кажется, нас действительно никто не подслушивает, но только, ради Бога, будьте осторожнее.

– Какой у вас мрачный вид! А я готова танцевать от радости. Подумайте: наша шлюпка у берега, «Мечта» всего в двух милях, мой муж через несколько минут будет здесь, а Шовелен еще не приехал.

– Мы этого не знаем. Я не хотел вас напрасно тревожить, но перед самым нашим отплытием из Дувра я видел его на берегу, одетого священником, он нанимал бриг до Кале. Я уверен, что ему удалось выйти в море не позже, как через два часа после нас.

Лицо Маргариты выразило печальное разочарование. Значит, ненавистный агент все-таки может захватить сегодня в хижине дяди Бланшара графа де Турнэ, Армана Сен-Жюста и… ее мужа: ведь Блейкни, конечно, захочет вырвать у своего врага добычу. Как предупредить его?

– В тех бумагах, которые похитил Шовелен, упоминалось об этой гостинице, – озабоченно сказал сэр Эндрю. – И я боюсь, что, сойдя на берег, Шовелен придет прямо сюда.

– Но мы отплыли из Дувра гораздо раньше его, а Перси должен сейчас прийти сюда! Мы будем на «Мечте», прежде чем Шовелен догадается, что мы ускользнули от него! – горячо проговорила Маргарита.

Она жаждала передать сэру Эндрю хоть маленькую частицу той надежды, которая горела в ее собственном сердце, но он только грустно покачал головой.

– Неужели вы считаете Блейкни способным покинуть Кале, прежде чем он исполнит данное обещание? – сказал он с упреком.

– Боже правый! – с рыданием воскликнула Маргарита. – Я совсем схожу с ума! Конечно, вы правы! Как могла я забыть!

– Недаром так сильна вера беглецов в предводителя нашей Лиги! – произнес сэр Эндрю с печальной гордостью. – Он никогда не покинет людей, доверившихся ему.

Из глаз Маргариты брызнули горячие слезы, она закрыла лицо руками.

– Да, – сказала она наконец, с трудом сдерживая глубокое волнение, – постыдно было бы стараться отклонить его от исполнения его долга, да и бесполезно. Да поможет ему Господь! А мы, сэр Эндрю, не должны даром терять время: для его спасения ему необходимо знать, что Шовелен уже напал на его след.

– Без сомнения! Его удивительная изобретательность всегда побеждает обстоятельства, если только ему известно, откуда грозит опасность.

– Я останусь здесь ждать Перси, а вы, сэр Эндрю, постарайтесь встретить его и предупредить, что враг следует за ним по пятам.

– Но как же я оставлю вас одну в этой ужасной норе?

– О, обо мне не беспокойтесь. Пусть только сердитый хозяин даст мне комнату, в которой я могла бы ждать, так чтобы меня никто не видел. Заплатите ему пощедрее, чтобы он тотчас же сказал мне, как только придет высокий англичанин.

Постучавшись к Брогару, сэр Эндрю услышал в ответ только проклятия, но он не обратил внимания на них и стал настойчиво говорить, не отходя от двери:

– Послушайте, дядя Брогар! Дама желает немного отдохнуть, нет ли у вас для нее отдельной комнаты?

Дверь отворилась, и из-за нее показалось недовольное лицо Брогара. Однако при виде золота, которым сэр Эндрю побрякивал перед самым его носом, глаза свободного гражданина засверкали.

– Дама может отдохнуть вот здесь, – сказал он, указывая на чердачное помещение над лестницей, – другой комнаты у меня нет.

– Мне больше ничего и не надо, – сказала по-английски Маргарита, в одну минуту сообразив все удобство помещения. – Там меня не разглядят ничьи глаза, а мне будет видно все, что происходит внизу.

Брогар простер свою любезность до того, что сам поднялся наверх и собственноручно взбил солому, устилавшую пол.

– Умоляю вас об одном: не принимайте никаких внезапных решений, – сказал сэр Эндрю, прощаясь с Маргаритой. – Помните, что здесь на каждом шагу шпионы. Не показывайтесь сэру Перси, пока не будете знать наверно, что, кроме вас и Блейкни, в комнате нет ни души.

– Не бойтесь, не стану же я подвергать новой опасности жизнь моего мужа, – бодро ответила Маргарита. – Напротив, я надеюсь, что сумею помочь ему в его планах.

Сэр Эндрю помог ей подняться по убогой лестнице.

– Не теряйте же присутствия духа, – сказал он Маргарите на прощание. – Жалею, что ваш лакей не может ни пожать, ни поцеловать вашу руку. Прощайте! Если в течение получаса я не встречу Блейкни, я вернусь сюда.

– С Богом, друг мой!

Маргарита уселась поудобнее на соломе и задернула занавеску, а Фоулкс, осмотрев ее убежище из всех углов комнаты и убедившись, что она спрятана довольно надежно от посторонних глаз, позвал Брогара и так щедро заплатил ему за импровизированное помещение путешественницы, что выдать ее ему было совсем не выгодно. В последний раз кивнув Маргарите, выглянувшей из-за занавески, сэр Эндрю поспешно вышел, и скоро его шаги замерли в отдалении.

Глава 24

Сидя за своей занавеской, Маргарита следила за Брогаром, прибиравшим на столе для нового посетителя. Он, видимо, старался придать и всей комнате более приличный вид, что очень насмешило Маргариту.

«Это увесистые кулаки и внушительная фигура Перси заставляют его так усердствовать, – подумала она, – иначе он не стал бы так хлопотать для sacrearisto [7] ».

Поставив прибор, Брогар окинул стол довольным, чуть не гордым взглядом, стер с кресла пыль рукавом своей грязной блузы, подбросил в камин охапку хвороста и вышел из комнаты.

По мере того как проходило время, волнение Маргариты все росло. Скоро ли он придет? И как они встретятся? На время ей снова придется с ним расстаться, но он уже будет знать, что она любит его всем сердцем, больше жизни. Скоро ли раздадутся его шаги?

Они раздались… Но кто это: неужели Перси? Или…

Чья-то рука порывисто рванула дверь, и жесткий, повелительный голос позвал хозяина:

– Хола, гражданин Брогар! Хола!

Застучали деревянные башмаки Брогара, который не мог удержаться от раздраженного восклицания:

– У-у, проклятая сутана!

Действительно, в зале был мужчина в одежде священника, но он тотчас распахнул одежду, и под ней оказался официальный трехцветный шарф [8] . Презрительное выражение на лице хозяина тотчас сменилось раболепной улыбкой, а Маргарита чуть не лишилась чувств от неожиданности и ужаса, так как в новоприбывшем узнала Шовелена.

– Тарелку горячего супа и бутылку вина! – приказал агент. – И я хочу быть один… Понимаешь?

Брогар без возражений подал ужин и вышел, а Шовелен спокойно уселся за прибор, приготовленный для высокого англичанина, и знаком подозвал человека, вошедшего вслед за ним в комнату и молча стоявшего у порога. Маргарита узнала Дега, доверенного секретаря Шовелена, которого встречала в Париже.

Прежде чем подойти к своему принципалу, Дега несколько минут прислушивался у двери в комнату хозяина.

– Что, не подслушивает? – спросил Шовелен.

– Нет, гражданин.

– Подойдите поближе! Где английская шхуна?

– Перед закатом вышла в море, держа курс на запад, по направлению к Серому мысу.

– Дальше?

– Все, что вы приказали, исполнено: за всем берегом установлен самый строгий надзор. Капитан Жютле спрашивает, какие будут дальнейшие распоряжения.

– Известно ему, где находится хижина какого-то дяди Бланшара?

– Навряд ли, гражданин: по всему берегу разбросаны рыбачьи хижины и…

– Ну, мы уж найдем то, что нам нужно. Идите сейчас же к капитану и велите еще усилить надзор. Пусть смотрит в оба!

Чтоб они мне не прозевали высокого англичанина! Может быть, он будет верхом, а может быть, и пешком. Описывать его костюм бесполезно, так как он постоянно переодевается и сегодня тоже, конечно, будет переряжен, но свой большой рост он уже никак не может скрыть. Как только его выследят, пусть немедленно известят меня, а с него глаз не спускают! Если его упустят – ответят мне головой. Поняли?

– Понял, гражданин!

– Так торопитесь! Да приведите мне с полдюжины молодцов и будьте здесь не позже как через десять минут. Марш!.. Да, вот что еще: скажите, чтобы в высокого англичанина ни в коем случае не стреляли, разве уж крайняя необходимость принудит… Он нужен мне живой.

Дега вышел, а Шовелен еще несколько мгновений после его ухода смеялся, сидя один в комнате: очевидно, его радовали какие-то приятные и веселые мысли. Этот молчаливый смех сказал Маргарите, что все испытанные ею страхи ничто в сравнении с тем, что еще ожидает ее. Вдруг до ее слуха долетел звук, от которого сердце перестало биться в ее груди, а между тем в нем не было ничего страшного: звучный, веселый, хорошо знакомый ей голос беззаботно напевал «Боже, храни короля», английский национальный гимн.

Глава 25

Шовелен также услышал пение и, схватив со стола свою широкополую шляпу, поспешно нахлобучил на голову. Маргарита заметила быстрый хищный взгляд, который он бросил на дверь, и на минуту у нее мелькнула мысль броситься навстречу мужу и предупредить его. Опомнившись, она поняла, что это совершенно бесполезно: Шовелен не выпустил бы ее из комнаты, и ее попытка только ускорила бы гибель сэра Перси, так как дом, наверное, окружен и шум, поднятый ею, послужил бы сигналом к нападению.

Все ближе и ближе раздавались звуки национального гимна.

«Царствуй долго над нами. Боже, храни короля!» – продолжал все тот же голос, и дверь быстро распахнулась.

На минуту в комнате воцарилось мертвое молчание. Блейк ни заметил фигуру в плаще, сидевшую за столом, и, казалось, колебался, но это продолжалось лишь мгновение.

– Эй, никого нет? – сказал он, входя и затворяя дверь. – Где же этот болван Брогар?

Сэр Перси был так же великолепен, как в момент отъезда из Ричмонда, его костюм был так свеж, точно он готовился не к смертельной борьбе с беспощадным и серьезным врагом, а к веселому празднику у принца Уэльского. Остановившись посреди комнаты, он окинул ее беглым, но внимательным взглядом, потом подошел к столу и дружески похлопал кюре по спине холеной рукой.

– Что за черт… э-э… месье Шовелен? Вот уж не ожидал-то встретить вас здесь!

Худощавое лицо Шовелена вспыхнуло от неожиданности, он вздрогнул и поперхнулся супом. Он долго кашлял, чтобы скрыть свое смущение, внутренне бесясь, что его люди не оцепили вовремя дома. Блейкни понял, что застал врага врасплох, и в его изобретательной голове быстро созрел план, построенный на этом важном упущении.

Маргарита на своем чердаке замерла от ужаса: уйдет ли сэр Перси, останется ли – он все равно попадет в руки республиканцев. Она не знала, сознавал ли он опасность, так как его лицо было безмятежно-спокойно, но Шовелен явно волновался. Маргарита понимала, что он боялся не за себя: ради своего дела он, конечно, без колебания пожертвовал бы собой, но его беспокоила мысль, что, если этот силач убьет его, его люди, потеряв руководителя, дадут врагу возможность спастись.

– Клянусь, я… э-э… страшно огорчен, что-о… помешал вам э… э… ужинать, – говорил Блейкни, лицо которого не выражало, впрочем, ни огорчения, ни сострадания. – Суп вообще штука неважная. Один из моих… э… э… друзей… э… э… вот так-то… подавился им, совсем как вы сейчас… и… умер. – И очевидно, желая предохранить Шовелена от такой грустной участи, он принялся усердно колотить его по спине, пока француз наконец не оправился. – Что за поганая нора! – сказал сэр Перси. – А? Не правда ли? Дело дрянь! И что это с болваном Брогаром? Спит он… э… э… или оглох?

Он уселся за стол, налил себе вина из бутылки Шовелена и спокойно принялся за суп.

Совершенно оправившийся Шовелен с любезной улыбкой протянул ему руку.

– Весьма рад встретить вас, сэр Перси! – сказал он. – Ваше неожиданное появление страшно поразило меня: ведь я полагал, что вы по ту сторону Ла-Манша. Я чуть не задохнулся от кашля.

– Да-а… вам так было неладно… месье… Шобертен.

– Извините, сэр, мое имя Шовелен!

– Тысячу извинений! Да-да, конечно, вас зовут Шовелен… э-э… всегда путаю иностранные имена. Простите, пожалуйста! – И беззаботный щеголь спокойно продолжал уплетать суп, как будто приехал в Кале специально с целью поужинать в этой грязной берлоге, в обществе своего злейшего врага. Затем он невинным тоном сказал: – А я, знаете, и не подозревал… э-э… что вы принадлежите к духовному званию.

– Гм! Гм!.. Я… – пробормотал растерявшийся Шовелен.

– Но я всегда и везде узнал бы вас, – невозмутимо продолжал Блейкни, наливая себе второй стакан вина, – хотя шляпа с париком, конечно, меняет вашу наружность.

– Надеюсь, леди Блейкни здорова? – прервал Шовелен, торопясь переменить разговор.

Блейкни не спеша доел суп и допил вино, потом, как показалось Маргарите, оглядел комнату быстрым и проницательным взглядом и наконец сухо ответил:

– Благодарю вас! Леди Блейкни совершенно здорова.

«Все мы готовы положить жизнь за вашего мужа!» – звучали в душе Маргариты слова сэра Эндрю, пока она, затаив дыхание, следила за разыгрывавшейся перед нею сценой. Глядя новыми глазами на упрямый широкий лоб, глубоко сидящие голубые глаза, выражавшие теперь непреклонную волю, на могучую фигуру, дышавшую силой и энергией, она поняла, почему так велико было его обаяние среди членов Лиги Алого Первоцвета: он рыцарь! Он герой!

Шовелен с тревогой поглядел на часы: где же запропастился Дега со своими людьми? Настал час дерзкого англичанина!

– Вы едете в Париж? – самым непринужденным тоном спросил он сэра Перси.

– Будь я проклят! Конечно, нет! – со смехом воскликнул Блейкни. – Я только в Лилль. Неудобное место теперь Париж, месье… э… э… Шобертен… простите, месье… Шовелен.

– Для вас, сэр Перси, Париж не может представлять никаких неудобств, – язвительно возразил Шовелен, – ведь вы не принимаете участия в современных волнениях.

– Да, это дело не мое… Но все-таки удивляюсь, как может наше проклятое правительство поддерживать вас! А все старый Питт, который трусит! Что, вы спешите, сэр? – прибавил Блейкни, видя, что Шовелен опять вынимает часы. – У вас, вероятно, назначено свидание? Не стесняйтесь, прошу вас! – Он встал из-за стола и придвинул свой стул к огню. – Мне тоже нет никакой охоты торчать в этой берлоге, хотя мне-то некуда спешить, – беспечно продолжал он. – Черт возьми, сэр! Вы опять смотрите на часы? Уж не думаете ли вы, что время от этого пойдет скорее? Что? Вы ждете друга?

– Д-да, м… м… друга.

– Надеюсь, не даму, месье аббат? – с громким хохотом воскликнул сэр Перси. – Этого, кажется, святая церковь вам не разрешает. Что? Садитесь поближе к огню: становится чертовски холодно.

Он ударом ноги поправил дрова, отчего те вспыхнули ярким пламенем, и подвинул к камину второй стул.

Шовелен, дрожащий от нетерпения, не мог отвести взгляд от входной двери, а потому уселся к ней лицом.

– А что, этот ваш «друг» очень красив? – лукаво осведомился Блейкни. – Эти маленькие француженки бывают дьявольски очаровательны! Впрочем, бесполезно спрашивать, дело известное: церковь не имеет соперников в вопросах эстетического вкуса… что?

Но Шовелен не слушал его, впиваясь взглядом в дверь. Его тонкий слух уловил мерный шум шагов целой группы людей, приближавшихся к дому.

Сэр Перси, по-видимому, также его услышал. Он встал, подошел к столу и, повернувшись спиной к Шовелену, незаметно высыпал в свою табакерку весь перец из стоявшей на столе перечницы.

– Что вы говорите, сэр? – громко обратился он к Шовелену, поглощенному предвкушением близкого торжества.

– Я? Извините, сэр Перси, я не совсем расслышал ваши слова.

– Я говорю, что жид на Пиккадилли достал мне дивного табака. Такого у меня никогда еще не бывало. Не желаете ли попробовать, господин аббат?

Он небрежно протянул табакерку, и ничего не подозревавший Шовелен машинально взял щепотку.

В то же мгновение Шовелен поднес «табак» к носу и ему показалось, что его голова разрывается на части. В глазах у него потемнело, и он почти задохнулся от страшного непрерывного чиханья, а пока он бессильно корчился на своем стуле, ослепший, оглохший, одуревший, Блейкни не торопясь надел шляпу, бросил на стол несколько монет и спокойно вышел из комнаты.

Глава 26

Когда Маргарита опомнилась от всего, что только что произошло на ее глазах, ее сердце наполнилось глубокой радостью, хотя она и сознавала, что беспомощное состояние Шовелена продлится лишь несколько минут и что сэр Перси все-таки не знает, какая страшная опасность ему грозит.

Где-то совсем близко раздалось бряцание оружия, потом голос Дега. Шовелен, шатаясь как пьяный, добрался до порога и распахнул дверь.

– Видели высокого… иностранца? – с трудом прохрипел он между двумя приступами кашля.

– Где, гражданин? – изумился Дега, входя в комнату.

– Здесь… тут… пять минут назад!

– Мы никого не встретили около дома, гражданин, и…

– И опоздали ровно на пять минут! – с бешенством прошипел Шовелен. – Где вы так долго пропадали? К счастью, дело поправимо, иначе вам пришлось бы плохо, гражданин Дега!

Лицо и голос Шовелена выражали такую угрозу, что Дега побледнел.

– Высокий англичанин… – начал он.

– Сейчас только сидел со мной за этим самым столом, – с яростью перебил Шовелен, – но так как я был один, то и не мог задержать этого нахала. Брогар – дурак из дураков, а проклятый англичанин и ловок, и силен как бык. Он выскользнул у нас из рук!

– Гражданин, он не мог уйти далеко: капитан Жютле ручается, что ни одной живой душе не позволит пробраться к берегу.

– Это мы увидим! Объяснили вы людям, что они должны делать?

– Да, гражданин.

– Но смотрите, не задерживайте англичанина, пока он не доберется до хижины этого Бланшара, где намерены собраться его сообщники, – мы заберем их всех разом!

– Гражданин, я получил еще новые сведения: около часа назад какой-то иностранец очень высокого роста нанимал у еврея Рюбена Гольдштейна лошадь с тележкой и заказывал ее к одиннадцати часам.

– К одиннадцати? Теперь уже больше! Узнайте поскорее, уехал ли англичанин в этой тележке?

– Сию минуту, гражданин!

Маргарита не пропустила ни одного слова из разговора своих соотечественников и, с грустью понимая, что не может оказать иную помощь своему мужу, решила по крайней мере неотступно следить за врагом.

Шовелен нетерпеливо ходил по комнате, ожидая Дега. Тот явился через несколько минут в сопровождении старого жида в грязном, лоснящемся плаще. Не чище плаща было и его лицо с рыжими, с сильной проседью, пейсами, как у польских евреев. Он робко вошел и, остановившись у самого порога, покорно опустил голову.

Как все французы той эпохи, Шовелен был глубоко предубежден против семитской расы и относился к ее представителям с откровенным презрением.

– Это и есть тот человек, о котором вы мне говорили? – спросил он, останавливаясь на почтительном расстоянии от еврея.

– Нет, Гольдштейна мы не нашли, гражданин: вероятно, он повез-таки англичанина туда, куда тот нанимал его. А это его товарищ, которому, по-видимому, что-то известно. За некоторое вознаграждение он, конечно, сообщит, что нас интересует.

– Знаешь ты что-нибудь о высоком англичанине? – спросил Шовелен, гадливо разглядывая еврея, который, понурив голову, смиренно ждал, чтобы благородный господин удостоил его вопросом. – Мне очень нужно его видеть… Нет, любезный, не подходи ко мне! – прибавил он, когда еврей выразил попытку приблизиться к нему. – Оставайся там, где стоишь!

– Слушаю, ваша милость! Английского господина мы с Рюбеном встретили сегодня вечером тут, недалеко, и он спросил, нет ли у нас лошади с тележкой, чтобы отвезти его на Сен-Мартенскую дорогу, а потом дальше, куда он велит. Я, ваша милость, и мигнуть не успел, как уже Рюбен, этот сын Вельзевула, этот обманщик…

– Довольно! – с гневом перебил Шовелен. – Что дальше?

– Дальше, ваша милость? Ну, Рюбен ухитрился навязать господину свою лошадь с тележкой. Лошадь – сущая дохлятина, да и тележка поломана, а англичанин вынул целую горсть золота и говорит Рюбену: «Я все это дам тебе, если к одиннадцати часам тележка и лошадь будут здесь». Что говорить, они были готовы к назначенному часу, только лошадка-то хромала и еле могла сдвинуться с места.

– Но ведь они все-таки уехали?

– Как же, ваша милость, уехали… уже несколько минут назад. Дивлюсь я на того господина! Как не разглядеть, что за лошадь у Рюбена? А еще англичанин!

– Он взял, что было под рукой.

– Как что было под рукой? Нет, ваша милость! Уж если господин торопился, ему надо было взять мою лошадь!

– А-а! У тебя есть лошадь и повозка?

– Как не быть! В том-то и дело, что есть! Если вашей милости угодно…

– По какой дороге поехал мой друг англичанин?

Еврей как бы в смущении опустил голову и не сразу решился ответить. Маргарита ждала его ответа, замирая от страха, и с горечью думала, что этот человек держит теперь судьбу ее мужа в своих длинных грязных руках.

Взглянув исподлобья на Шовелена, еврей прочел на его лице выражение нетерпения, заставившее его поторопиться с ответом.

– Вот, – робко сказал он, вытаскивая из кармана горсть серебряных монет, – это дал мне уезжая англичанин, чтобы я молчал.

– Сколько? – с раздражением спросил Шовелен.

– Двадцать франков, ваша милость. Я всю жизнь был честным человеком, я…

Шовелен протянул ему на ладони несколько золотых.

– Довольно этого, чтобы развязать твой честный язык? – презрительно спросил он.

Еврей более не колебался.

– Что угодно вашей милости?

– Знаешь ли ты дорогу к хижине Бланшара и можешь ли отвезти меня туда?

– Как ваша милость могли узнать? – воскликнул пораженный еврей.

– Молчи и слушай! Знаешь ты это место?

– Знаю: сперва надо ехать по Сен-Мартенской дороге, потом идти пешком по тропинке, ведущей через прибрежные скалы.

Шовелен брезгливо бросил еврею несколько золотых.

– Теперь слушай, – сказал он, когда золото перешло в карман еврея, – ты повезешь меня по следам англичанина. Если я найду своего друга, ты получишь в десять раз больше того, что уже получил; если же окажется, что ты обманул меня, мои люди так вздуют тебя, что твоей душе, может быть, придется навсегда покинуть твое грязное тело. А теперь ступай, запрягай свою лошадь и знай, что я всегда держу слово!

Еврей низко поклонился и выскользнул из комнаты.

– Мой плащ и сапоги! – крикнул Шовелен, со злорадной улыбкой потирая костлявые руки. – Дега, возьмите у Жютле еще парочку молодцов и отправляйтесь за мной – вы нагоните нас на Сен-Мартенской дороге. Нам, по-видимому, предстоит жаркое дело. Помните, что роялисты недурно управляются шпагой, а наш друг англичанин дьявольски хитер и силен как бык.

Он переоделся в свой обычный костюм и пришел, по-видимому, в прекрасное настроение, даже выказал несвойственную фамильярность, потрепав по плечу своего секретаря.

– Я даю вам шанс захватить очень важного пленника, – конфиденциальным тоном сказал он. – Действуйте осмотрительно и позаботьтесь о выборе людей. А интересно будет видеть, как побледнеет огненно-красный цветок! – со злобным хохотом прибавил он, сделав выразительный жест, заставивший Маргариту задрожать от ужаса.

Глава 27

На дороге

Маргарита быстро решилась: она будет следить за врагом и не допустит, чтобы он напал врасплох на ее мужа. Сэра Эндрю она ждать не будет. Оставшись одна после ухода Шовелена, она выглянула из-за занавески и прислушалась: в доме было совершенно тихо, старики Брогары, очевидно, улеглись спать. На дворе Дега отдавал приказания, потом послышались глухой голос еврея, понукавшего лошадь, и стук колес по неровной дороге. Когда эти звуки замерли, Маргарита сошла с чердака, закуталась в свой темный плащ и выскользнула из хижины. По обеим сторонам дороги, пролегавшей как раз за домом Брогара, тянулась живая изгородь из густого кустарника, и так как ночь была довольно темной, то Маргарита, прячась в тени, надеялась остаться незамеченной. На ее счастье, луна все время оставалась за облаками. Кругом царила мертвая тишина; лишь издалека, подобно протяжным стонам, доносился унылый шум океана.

Маргарита шла быстро, и скоро до ее слуха долетел стук колес, раздававшийся впереди. На дороге не было так грязно, как в городе, и Маргарита не отставала от тележки, ехавшей, по-видимому, совсем медленно. Где мог быть теперь Перси? Вероятно, недалеко, так как, по словам еврея, опередил Шовелена всего на четверть часа. Подозревал ли он, какая искусная сеть опутывала его и товарищей?

Шовелен, сидя в тряской телеге, все более предавался сладким надеждам: поклонник алого первоцвета наконец попался ему в руки. Пойманный с оружием в руках в ту минуту, когда готовился оказать помощь изменникам французской республики, англичанин лишится возможности рассчитывать на заступничество своей нации, да и всякое вмешательство явилось бы слишком поздно. Воспоминание о несчастной женщине, бессознательно выдавшей своего мужа, нисколько не тревожило совесть Шовелена: о ней он даже и не думал.

Повозка двигалась медленно частью из-за темноты, частью из-за отвратительного состояния дороги.

– Далеко еще до деревни? – поминутно спрашивал Шовелен и каждый раз получал неизменный ответ:

– Не очень далеко, ваша милость.

Вдруг еврей остановил лошадь и прислушался: издали доносился стук копыт по мягкой дороге.

– Стой! – приказал Шовелен, когда всадники поравнялись с тележкой.

Маргарита услышала оклик конных и ответ Шовелена:

– Свобода, равенство, братство… Что нового? Не встретили англичанина?

– Нет, гражданин, но напали на его след… По ту сторону деревни, на берегу, мы наткнулись на пустую хижину, в которой, однако, тлели уголья под очагом, а перед ним стояли рядом два стула, словно кого-то ожидая. Мы решили караулить, я остался на часах у входа. Через некоторое время с лильской дороги к хижине подошли два человека: старый и молодой. Я дал им войти в дом и, подкравшись к дверям, стал слушать. Старик сомневался, туда ли они пришли, а молодой развернул какую-то бумагу, показал ее старику при свете огня и говорит: «Вот план, который я получил от него самого перед отъездом из Лондона: видите, вот дорога, перекресток и тропинка на утес». Тут я неосторожно пошевелился, молодой подошел к двери и долго прислушивался, потом они уже разговаривали шепотом.

– Дальше! – торопил Шовелен.

– Я оставил четверых сторожить хижину, а мы с товарищами сели на лошадей и поехали доложить обо всем вам.

– Так нечего терять время. Далеко отсюда до хижины?

– Не более двух миль, гражданин.

– Ведите нас туда, ваш товарищ может отправляться с обеими лошадьми в Кале, так как они нам только помешают; у нас будут пешие солдаты. Когда до хижины останется четверть мили, велите еврею остановиться да смотрите, чтобы он не сбился с дороги.

Притаившись за деревом, Маргарита слышала весь разговор. Подождав, пока Дега с солдатами миновал ее, она опять пошла вслед за тележкой.

Ноги Маргариты страшно ныли, дрожащие колени подгибались от усталости после трех бессонных ночей и двухчасовой ходьбы по довольно грязной, скользкой дороге, но она все шла не останавливаясь, как во сне, почти не отдавая себе отчета, что происходит вокруг нее.

Услышав, что повозка остановилась, она поняла, что они достигли перекрестка и тропинки, ведущей на прибрежные утесы, к хижине Бланшара. Сквозь низкие кусты, окаймлявшие дорогу, она различила фигуру Шовелена, вылезшего из тележки.

– Далеко ли до хижины? – спросил он.

– Здесь совсем рядом, гражданин, она стоит как раз на половине спуска к морю.

– Потом нам уже не придется разговаривать, – продолжал Шовелен, – поэтому запомните каждое мое слово так, как будто от этого зависит ваша жизнь… может быть, оно так и есть, – добавил он с жестокой усмешкой.

– Солдат великой республики никогда не забывает данных ему приказаний, – быстро ответил Дега.

– Дойдя до хижины, узнайте осторожно, что делается внутри. Если высокий англичанин там, подайте знак товарищам и бросайтесь в хижину, чтобы перехватить всех, кто там будет, прежде чем они успеют взяться за оружие. Помните, англичанин очень силен: на него одного нужно по крайней мере четверых. Если изменники в хижине одни, стерегите их до прихода англичанина. Берегитесь, чтобы они ничего не заподозрили и не предупредили его криками или выстрелами. Ну, в путь! Да тише!

– А как быть с жидом, гражданин? – спросил Дега, когда солдаты, как безмолвные тени, гуськом потянулись по узкой тропинке.

– Я и забыл о нем. Эй ты, Аарон, Моисей или как там тебя звать! – презрительно обратился Шовелен к еврею, смиренно стоявшему около лошади.

– Бенджамин Розенбаум, ваша милость, – поспешил ответить тот.

– Будешь ждать нашего возвращения, не делая ни малейшего шума, не произнося ни единого звука… Понимаешь?

– Но, ваша милость… – умоляющим голосом начал еврей.

– Никаких «но»! – сказал Шовелен так грозно, что еврей весь затрясся от страха. – Если я не найду тебя здесь с твоим одром и тележкой, можешь быть уверен, что я всюду отыщу тебя, и ты немедленно получишь должное наказание. Слышишь?

– Да, ваша милость, – дрожащим голосом ответил еврей. – Клянусь Авраамом, Исааком и Иаковом, я исполню в точности ваше приказание… но я старый, слабый человек и… боюсь… Неужели же, если сюда без вас придут ночные мародеры и я стану звать на помощь, вы… захотите лишить меня жизни?

– Не отправить ли его обратно в Кале, гражданин? – вмешался Дега.

– Нет, лошадь может нам понадобиться под раненых, – многозначительно усмехнулся Шовелен. – Ты, старый негодный трус, отправишься с нами, – обратился он к еврею. – Дега, завяжите ему рот, да поплотнее, чтобы он как-нибудь не заорал некстати. Живо!
Лошадь свели с дороги и спрятали в кустах, затем все трое поодиночке двинулись вперед, и вскоре их шаги замерли в отдалении.

Глава 28

Маргарита осторожно шла за ними. Грязь, налипшая на ее башмаки, так затрудняла движения, что она решилась снять их и идти в одних чулках. На открытой тропинке было совсем сухо, колючая трава резала ей ноги, но она не чувствовала ни боли, ни усталости и думала только об одном: предупредить людей в хижине о надвигающейся опасности. Но будет ли ее крик услышан? До хижины, может быть, еще далеко.

Вдруг она остановилась и быстро нагнулась в тень убогого плетня: луна неожиданно вышла из-за быстро несущихся облаков и ярким светом озарила пустынную окрестность. Впереди, на расстоянии каких-нибудь двухсот метров, начинались прибрежные скалы; за ними, внизу, расстилалось море, катившее свои волны к берегам свободной Англии – увы! – такой далекой в данный момент. На серебристой водной поверхности мерно покачивалась стройная шхуна с легкими крылатыми парусами, по-видимому, готовая сняться с якоря: это «Мечта», любимая яхта сэра Перси, ждала своего владельца. Сердце Маргариты больно сжалось: да, шхуна тут, а за скалистым гребнем, в рыбачьей хижине, притаилась смерть, подстерегая свою жертву. Неужели невозможно попасть туда, предупредить, умереть вместе с ним?.. Так пусть же они по крайней мере дорого продадут свою жизнь.

Маргарита подобрала платье, спустилась в сухую канаву и побежала вперед, путаясь в высокой сухой траве. Вскоре она услышала шаги отряда Шовелена уже позади себя. Она не задумалась пробежать несколько шагов по открытому месту, не подозревая, что ее силуэт на короткое мгновение отчетливо вырисовывался на серебристом фоне моря, добралась до гребня и увидела, что берег в этом месте спускался довольно отлого. На пригорке возвышалось плохо сколоченное дощатое строение, сквозь щели которого пробивался красноватый свет. Маргарита почти бежала с горы, торопясь достигнуть хижины, прежде чем солдаты перевалят через гребень скалы, как вдруг за ее спиной послышались торопливые шаги и тяжелое дыхание запыхавшегося человека, кто-то схватил ее за платье, и она упала, не успев даже вскрикнуть. Проворные руки быстро завязали ей рот. Маргарита испуганно подняла глаза – над нею склонилась мужская фигура, и чьи-то мрачные, горевшие, как ей показалось, сверхъестественным зеленым блеском глаза злобно уставились на нее.

Тучи поминутно набегали на луну, и Шовелен не мог рассмотреть лицо пленницы, он провел по ней своей тонкой рукой.

– Клянусь небом, женщина! – с недоумением прошептал он. – Интересно знать…

Он вдруг умолк и засмеялся беззвучным смехом, а Маргарита с ужасом и омерзением почувствовала на своем лице прикосновение его костлявых пальцев.

– Что за очаровательный сюрприз! – саркастически прошептал он, целуя холодную руку Маргариты, но она уже ничего не слышала: она была в обмороке.

Сильные руки подняли и понесли ее к тому самому красноватому свету, который несколько минут назад призывал ее, подобно спасительному маяку.

Несколько минут Маргарита неподвижно лежала на толстом плаще, прислоненная к обломку скалы. Мало-помалу к ней вернулось сознание. Оглядевшись, она увидела, что тучи опять заволокли небо: наступивший после яркого лунного света мрак казался ей непроницаемым.

Из быстрых вопросов и ответов, произнесенных осторожным шепотом, Маргарита поняла, что цель путешествия достигнута, но красного путеводного огонька уже не было видно.

– Их четверо, гражданин, – шептал чей-то голос, – сидят у очага и кого-то ждут.

– Который час, и в каком положении прилив?

– Скоро два, и прилив быстро подымается.

– А что это за шхуна?

– Английская, в трех милях отсюда, но у берега нет шлюпки, мы искали.

– На местах ли все люди?

– Да, заняли все тропинки и ждут высокого англичанина.

– А где же дама?

– Да вот она, лежит сзади вас, гражданин, она еще не пришла в себя. Жиду мы также заткнули рот и на всякий случай связали уже и ноги.

– Подвигайтесь незаметно… за дамой я присмотрю.

Дега бесшумно пополз вдоль утеса, Маргарита следила за ним глазами, насколько позволяла темнота. Шовелен нагнулся и крепко сжал ей руку.

– Что, вам душно, прекрасная леди? Очень сожалею! Но я не могу снять платок с вашего прелестного ротика, прежде чем вы не дадите мне слова молчать и не двигаться, пока не получите моего разрешения. Не знаю, почему вы сделали мне честь последовать за мной через Ла-Манш, но вот что я знаю наверное: как только эта противная повязка будет снята, первый звук из ваших очаровательных уст будет сигналом для хитрой лисы, которую мне с таким трудом удалось наконец выследить. Я сильно подозреваю, что в этой хижине находятся и ваш брат, и старый изменник де Турнэ, и… еще два изменника, которых вы… не знаете. Если вы желаете, чтобы Сен-Жюст немедленно получил возможность уехать в Англию, помолчите, не то мои люди расстреляют тех, кто в хижине, тут же, на ваших глазах. Да и о чем вам беспокоиться? Вашего брата я приказал всячески беречь, ведь вы только о нем и хлопочете, не правда ли? А Алый Первоцвет для вас только миф. Что он для леди Блейкни? Да и спасти его уже совершенно невозможно. Вам дурно, миледи? Я сейчас сниму платок, а то, пожалуй, вы опять лишитесь чувств. Помните мои условия. Хотя, конечно, вы вполне свободны в выборе своего образа действия.

Маргарита не закричала. Да и как она могла закричать? Шовелен ведь сказал: молчать и не двигаться! Неужели судьба сделает ее убийцей брата, отца Сюзанны и… еще двоих, которых она не знает?

Рассвет все еще не наступил, и на пустынном берегу было тихо, как в могиле. Вдруг невдалеке послышался звучный голос, громко и весело напевавший: «Боже, храни короля!»

Глава 29

Шхуна

Маргарита задрожала всем телом. Она скорее почувствовала, чем сообразила, что притаившиеся в засаде люди встретят это пение, как сигнал к нападению. Голос раздавался совсем близко, но море шумело, утесы отражали звук, и невозможно было определить, где именно находился певец, так беззаботно стремившийся навстречу опасности.

Над головой Маргариты тихо звякнуло ружье: люди готовились стрелять. Она с трудом удержала крик ужаса, вскочила на ноги и, быстрее ветра обогнув скалу, очутилась перед хижиной.

– Арман! Арман! – закричала она, неистово колотя в дощатую стену. – Стреляй, ради всего святого! Вы вооружены, но ваш предводитель близко! Стреляйте! Защищайтесь!

Грубые руки схватили ее и бросили на землю.

– Перси, спасайся! Беги! Беги! – стонала Маргарита, вырываясь. – На помощь, Арман! На помощь!

– Угомоните женщину! – бешено кричал Шовелен, готовый ударить ее.

На лицо Маргариты тотчас набросили тяжелый плащ, и она почувствовала, что задыхается. Смелый певец также умолк, очевидно, предупрежденный ее криками. Солдаты бросились к домику Бланшара.

– Пусть ни один не выйдет оттуда живым! – яростно кричал Шовелен, в гневе забывший, что хотел захватить врага живьем и что обещал Маргарите беречь ее брата. Хижина оказалась незапертой, внутри не было огня, только от догоравших под очагом углей падал слабый красноватый свет. Шовелен, ожидавший упорного сопротивления, был поражен безмолвием, встретившим ворвавшихся солдат.

– Никого! – удивился Дега.

– Что-о? Вы им позволили уйти живыми? – загремел Шовелен.

– Обыскать каждый куст, каждый камешек!

Солдаты разделились и бросились вниз, к берегу.

– Вы мне заплатите за это! – прошипел Шовелен сержанту. – И вы также, уважаемый гражданин, – обратился он к Дега. – Как вы смели ослушаться моих приказаний?

– Гражданин, – бледнея, ответил Дега, – вы сами приказали ждать высокого англичанина и до его прихода не тревожить этих людей… он не входил в хижину, за это я ручаюсь.

Вдали прогремел оружейный выстрел, за ним другой, третий. После нескольких мгновений мертвой тишины послышался всплеск воды, потом равномерный шум весел.

Шовелен вынул платок и дрожащей рукой вытер пот со лба.

– Шлюпка… шхуна, – дрожащим голосом пробормотал он.

Запуганные его угрозами солдаты ждали только высокого англичанина и дали уйти остальным, которых он приказал не пугать, чтобы они не предупредили своего начальника. Это имело свое объяснение, хотя четверо бегущих или крадущихся людей все-таки должны были привлечь к себе внимание. Через несколько минут они, вероятно, доберутся и до шхуны… уже добрались, потому что с моря глухо прозвучал выстрел. Шовелен терялся в догадках, каким образом проклятый англичанин проскользнул через линию в тридцать солдат. Очевидно, сама судьба хранила его. Шовелен дрожал как в лихорадке – дьявольская Лига, дьявольский Алый Первоцвет! И какой позор для него, Шовелена!

Но не мог же певец в пять минут добраться до берега, а прошло не более пяти минут с момента, когда смолкло пение, до плеска воды под веслами шлюпки. Если сам сатана не перенес его на своих крыльях, он скрывается еще где-нибудь среди скал. Еще не все потеряно!

– Гражданин! – раздался за его спиной голос сержанта. – Мы стреляли по шлюпке, но она была слишком далеко. Ее, конечно, спрятали где-нибудь поблизости, в тайном месте, известном только этим разбойникам. Она отплыла еще до того, как закричала женщина.

– Огня! – не слушая, крикнул Шовелен.
Сержант принес свой фонарь, и они вдвоем внимательно осмотрели внутренность хижины; груда тлеющих углей, два опрокинутых стула, рыболовные принадлежности в углу – вот все, что они нашли. Но нет, не все! На полу, затоптанная ногами, валялась бумажка, на которую Шовелен набросился, как хищник на добычу. Он с трудом разобрал набросанные небрежным почерком слова:
...

«Не приду… боюсь повредить… выползайте по одному… спускайтесь левой стороной, за скалой-мысом шлюпка, сигнальный свисток, люди со шхуны. За мной пришлите лодку в Кале; бухта против «Серой кошки». Держаться в море, обычный сигнал. Не медлите!»

«Бухта против “Серой кошки”» – от этих слов Шовелен не мог оторвать взгляд. Наконец-то!

– Есть такая бухта? – с волнением спросил он сержанта.

– Есть, гражданин, мои люди знают это место.

– Так мы еще можем поймать англичанина. Тысяча франков тому, кто достигнет бухты раньше его!

Обещание такой крупной награды ободрило приунывших республиканцев. Несколько солдат, хорошо знавших берег, тотчас пустились в путь. Расстроенный неудачами Дега уныло ждал дальнейших приказаний. Двое солдат склонились над бесчувственной Маргаритой, на ее бледном лице застыло выражение глубокого страдания, но жалкий вид умнейшей и изящнейшей женщины Европы не тронул сердца Шовелена.

– Ну что вы торчите над полумертвой женщиной, когда сейчас только проворонили пятерых живых! – злобно прошипел он, все более и более раздражаясь. – Лучше поищите для меня кратчайшую дорогу и привезите мою тележку! Да, а где же жид?

– Здесь, гражданин!

Злосчастный сын Израиля оказался лежащим около самой женщины, на куче мусора. Его лицо было искажено ужасом, глаза выкатились из орбит.

– Помнишь ли ты наш уговор, жалкий трус? – медленно проговорил Шовелен.

– К-как не помнить, в-ваша милость? – чуть слышно ответил еврей, у которого зуб на зуб не попадал от страха.

– Что я обещал тебе, если ты догонишь Рюбена Гольдштейна с его седоком? Что же ты молчишь? Язык у тебя отнялся от страха? Ну, я напомню тебе свое обещание: я хотел дать тебе за это десять золотых. Де-ся-ть зо-ло-тых!

Еврей слабо застонал.

– В противном случае, – с нехорошей усмешкой продолжал Шовелен, – тебе предстояло получить здоровую порку.

– Клянусь Авраамом! – завопил еврей, но Шовелен гневно прервал его:

– Ты солгал мне, мерзавец! Мы не нашли никакой тележки, никакого англичанина! Погоди же! Я отучу тебя от лжи. Угостите-ка его ремнями, да так, чтобы он всю жизнь помнил этот урок… до смерти! Однако не убивайте. Ну, живее! А лошадью может править один из солдат. Женщина и жид отдохнут здесь до завтрашнего дня… бежать они не могут, а нам лишняя обуза.

Вопли Бенджамина Розенбаума нарушили гармонию погожей осенней ночи, вызвав злобную улыбку на лице Шовелена: все-таки не он один страдает сегодня, да и что значат физические страдания в сравнении с нравственными!

– Будет! – скомандовал он, заметив, что еврей, по-видимому, потерял сознание. – Бросьте его и скорее в тележку!

На минуту он остановился возле Маргариты. От криков еврея она пришла в себя и с бессильным состраданием остановила глаза на его жалкой фигуре.

Шовелен отвесил ей низкий насмешливый поклон:

– Очень сожалею, мадам, что обстоятельства заставляют меня покинуть вас; к счастью, вы не останетесь в одиночестве: наш друг Бенджамин позаботится о вас… хотя, к сожалению, нам все-таки придется связать его. Впрочем, утром я пришлю за вами людей, до тех пор вам уж придется довольствоваться обществом вашего товарища по несчастью.

Маргарита молча отвернулась, этот человек уже не мог увеличить ее страдания: не зная, что, пока она лежала без чувств, шлюпка с беглецами достигла шхуны, она была уверена, что все кончено, что участь дорогих ей людей уже решена.

– Надеюсь скоро увидеться с вами в Лондоне, – прибавил, насмехаясь, Шовелен, – мой привет сэру Перси!

Глава 30

Маргарита слышала, как удалялись шаги, потом ветер донес до нее стук колес и лошадиный топот. Враги ушли. Маргарита потеряла всякое представление о времени и не знала, часы или минуты прошли с тех пор, как она очутилась здесь, распростертая на земле, у подножия скалы. Морской ветер несколько освежил ее, но ужас неизвестности заставил ее невыносимо страдать.

Вдруг среди ночной тишины раздался страшный звук, который до сих пор навряд ли слышали эти скалы. Маргарита вздрогнула, она, наверное, бредит, ей ясно послышалось самое настоящее британское ругательство на чистейшем британском языке. Она с усилием приподнялась на локтях и прислушалась, испуганно вглядываясь в полумрак.

– Дело дрянь! – произнес кто-то около нее. – Будь я проклят! Эти храбрые воины могли бы выказать поменьше прыти! Я бессилен, как жалкий мышонок.

Маргарита мгновенно оказалась на ногах. Так это не сон, эти каменные глыбы оказались вратами рая!

– Перси! Перси! – истерично закричала она. – Ко мне, мой Перси! Я здесь!

– Слышу, слышу, дорогая! Но эти черти связали меня, как гуся в мешке, я не могу двинуться.

Милый голос звучал слабо, хрипло, в обычном небрежном тоне слышалось страдание. Но где же сам Перси? Маргарита растерянно взглянула на еврея, который катался по земле, стараясь освободиться от веревок. Неужели? Она бросилась к нему и, обхватив руками его голову, заглянула в его лицо. Из-под чужих бровей и всклоченных волос на нее взглянули добродушные голубые глаза, грязное лицо улыбалось знакомой небрежной усмешкой.

– Перси! Любимый муж мой! – в безумной радости закричала Маргарита. – Как мне благодарить милостивую судьбу!

– Что, дорогая? Общими силами мы как-нибудь и справимся? – с добродушным юмором проговорил Блейкни. – Ты, как вижу, намерена распутать эти проклятые веревки и избавить меня от этого неудобного и ужасного неэлегантного положения? Черт возьми! Дело нелегкое!

У Маргариты не было ножа, слабые пальцы плохо ей повиновались, она пустила в ход даже зубы. На милые связанные руки капали слезы – на этот раз не слезы горя.

– Будь я проклят! – сказал Блейкни, в изнеможении падая на камень, когда последний узел был развязан. – Виданное ли дело, чтобы английский джентльмен позволил каким-то иностранным чертям избить его и не пытался даже сопротивляться? Это, наверное, первый случай в истории Англии.

– Хоть бы каплю воды! – в отчаянии воскликнула Маргарита, беспомощно озираясь кругом.

– Лучше бы глоток бренди, дорогая, а не то, пожалуй, я упаду в обморок, как светская дама. Вот тут, в этом грязном кафтане, поищи, пожалуйста, мою… дорожную фляжку. Нашла? Чудесно! – Выпив бренди, Перси почувствовал себя лучше и заставил Маргариту последовать его примеру. – Теперь мы как будто окрепли, не так ли, милая? А как тебе нравится наряд, в котором Перси Блейкни принимает свою жену во Франции? И еще не бритый? Хорош я, должно быть, нечего сказать! А эти пейсы?

Он, смеясь, стащил с себя парик, тщательно вытер лицо носовым платком и, нагнувшись к Маргарите, посмотрел ей в глаза долгим пристальным взглядом.

Она вспыхнула ярким румянцем и невольно опустила веки.

– О, Перси! – прошептала она. – Если бы ты только знал!..

– Все знаю, дорогая! – с глубокой нежностью сказал он.

– И все-таки прощаешь меня?

– Мне нечего прощать… твой героизм, твое самообладание, которого я вовсе не заслуживаю, более чем искупили эпизод на балу.

– Как? Ты и это знаешь?

– Да, но, клянусь, если бы я мог представить себе, что за благородная и храбрая женщина моя Марго, я давно доверился бы ей и тем избавил бы и себя, и… ее от напрасных страданий.

Блейкни крепко обнял жену и положил голову на ее плечо. Теперь Маргарита почувствовала себя самой счастливой женщиной в Европе… нет! в целом мире!

– Мы с тобой вроде слепого, ухаживающего за хромым, – со своей обычной добродушно-ленивой усмешкой сказал сэр Перси, – не знаю, право, что больше пострадало: мои плечи или твои ножки. – Он наклонился поцеловать их: они так жалко выглядывали из разорванных чулок, красноречиво свидетельствуя о самоотверженности и преданности.

– А брат? – спохватилась вдруг Маргарита, с внезапным угрызением совести вспомнив об опасности, грозившей Сен-Жюсту.

– За него можешь быть спокойна: разве я не обещал тебе, что он будет спасен? И он, и граф де Турнэ уже на «Мечте».

– Но, Перси, ничего не понимаю!

– А дело совсем просто, дорогая: за мной следили, поэтому я и решил встретить Шовелена лицом к лицу. Узнав, что мне было нужно, я предоставил ему на свободе чихать в гостинице «Серая кошка», но стал неотступно следить за ним. Британская голова не хуже французской, дорогая. Черт возьми! Еще кто кого! Мой приятель, Рюбен Гольдштейн, за горсть монет уступил мне свой наряд… и тележку с лошадью. Все было приготовлено своевременно; также и пейсы, и эта чистенькая физиономия.

– А если бы Шовелен узнал тебя?

– Тысяча чертей! Дело было бы дрянь! Но во-первых, я только что перед маскарадом ему показался в своем настоящем виде, а во-вторых, француз так презирает жида, что без крайней необходимости ближе трех метров ни за что не подойдет к нему – французов я знаю как свои пять пальцев. Затем, дорогая, судьба мне благоприятствовала, а я положился на слепое, но неразумное повиновение солдат и, конечно, не ошибся. Когда Дега швырнул меня на мусорную кучу, около самой хижины, я воспользовался тем, что они связали мне только руки, а на ноги накинули второпях, и весьма не искусно простую петлю. А записку я просунул в щель барака. Беглецы в точности исполнили мои указания. Люди нашего доброго Шовелена не могли не видеть их, но им велено было не поднимать тревогу до появления англичанина, ну, они и ждали меня. Остроумно, не правда ли? – со смехом прибавил Перси. – Убедившись, что мои друзья в безопасности, я подал тот сигнал, который произвел такой переполох. Видишь, милая, манера этих людей затыкать человеку рот ни к чему не годится.

– О, Перси! Но ведь эти негодяи били тебя?

– Да, дело дрянь! Но пока участь моей жены не была решена, мое место было возле нее. Перед Шовеленом я, во всяком случае, в долгу не останусь, полагаю, он ничего не потеряет, если немножко подождет расплаты.

Ах, как хорошо было сидеть рядом с мужем, слушать его голос, чувствовать его голову на своем плече! Маргарита забыла о возможной опасности, да и чего ей было бояться, когда он, ее защитник, был с нею? Вдруг с вершины утеса скатился камень, и в тишине прозвучали легкие осторожные шаги.

– Кто это? – с ужасом спросила Маргарита.

– Не бойся, дорогая: это наш друг, сэр Эндрю. Ты так-таки и забыла о нем? Я виделся с ним близ гостиницы «Серая кошка» до своего веселого ужина с Шовеленом и назначил ему свидание здесь. Конечно, он пришел окольными путями.

Сэр Эндрю осторожно спускался со скалы, прислушиваясь на каждом шагу.

– Блейкни, – тихо позвал он, – вы здесь?

– Здесь, цел и почти невредим, но похож на воронье пугало.

Фоулкс вовремя заметил Маргариту и удержался от восклицания. Они крепко пожали друг другу руки.

– Ах да, мой милый, я еще не спросил вас, что вы делали во Франции, когда я приказал вам оставаться в Лондоне? Это называется непослушанием. Когда заживет моя спина, вы получите соответствующее наказание.

– Все, что хотите! Я так счастлив, что вижу вас живым!

– А теперь, – сказал сэр Перси, – пора и в путь, пока Шовелен и в самом деле не вздумал прислать за нами.

– Но как же мы вернемся в Кале? Ведь все дороги заняты, – сказала Маргарита.

– Зачем нам возвращаться в Кале? Мы спустимся к Серому мысу и переправимся на «Мечту». Старому Бриггзу приказано выйти в море, но ждать по ту сторону мыса: это наша обычная манера покидать эти негостеприимные берега Франции, когда мы везем «контрабанду». Шлюпка ждет нас в бухте, известной нам одним. А Шовелен, наивно поверивший моей записке, ждет нас возле «Серой кошки», пусть его ждет!

– Перси, я не в силах идти…

– Слепой понесет хромого. – И, отказавшись от помощи сэра Эндрю, Блейкни поднял Маргариту как перышко и бережно понес по крутой тропинке, вившейся между скал. Его избитые плечи ныли, но он не уставал нести дорогую ношу.

Заря занялась, когда они достигли бухты. Через полчаса они были уже на яхте, где Сен-Жюст и его друзья с нетерпением ждали своего спасителя. Избегая выражений благодарности, Блейкни под предлогом необходимости заняться своей спиной поспешил уйти в свою каюту, оставив счастливую Маргариту в объятиях брата.

Когда яхта пришла в Дувр, сэр Перси, верный своим привычкам, появился в роскошном костюме, нисколько не напоминавшем старого Бенджамина Розенбаума, но достать пару башмаков для леди Блейкни оказалось очень трудно, ей пришлось сойти на британский берег в праздничных сапогах маленького юнги, которого это невероятное событие привело в совершенный восторг.

На блестящей свадьбе сэра Эндрю Фоулкс и виконтессы Сюзанны де Турнэ де Бассерив присутствовало все лондонское общество с их высочествами во главе. Из всех присутствовавших дам леди была, бесспорно, самая красивая, а костюм Перси несколько дней служил темой для разговоров.

Что касается Шовелена, то ему не пришлось присутствовать ни на каком другом торжестве в Лондоне: после бала у лорда Гренвилла он больше не появился в лондонском высшем обществе.

Во имя любви

Пролог

1

– Подлец! Негодяй! Подлец! – разнеслось по залу одного из игорных домов Парижа.

Вскочив со стула, юный виконт де Марни, произнесший ругательство, собрал дрожащими от волнения руками разбросанные по столу карты и бросил их в лицо молодого человека, сидевшего напротив.

Более пожилые из присутствующих старались успокоить юношу, но его сверстники нетерпеливо ожидали обычной развязки подобных недоразумений. Они одобряли его поступок, разделяя его возмущение.

Как смел Дерулед так непочтительно отозваться об Адели де Моншери, когда страсть к ней виконта де Марни уже в течение нескольких месяцев служила темой для разговоров не только в Париже, но и в Версале! Виконту, переживавшему первый период влюбленности, хищная эгоистка Адель казалась идеалом добродетели, и за ее честь он готов был бросить вызов не только этому бестактному Деруледу, но и всей французской аристократии.

Не будь Дерулед так богат, ему никогда не удалось бы проникнуть в этот интимный кружок аристократической молодежи. О его сомнительных предках было известно очень мало, но все знали, что его отец неожиданно и внезапно сделался лучшим другом покойного короля Людовика XV и что его золото нередко пополняло опустевшие сокровищницы первого дворянина Франции.

Дерулед не искал ссоры с виконтом де Марни и ничего не знал о его личных делах, тем более о его близости к Адели, репутация которой ни для кого в Париже не была тайной. Поняв свою неловкость, он пожалел, что так глубоко оскорбил пылкого де Марни. Он охотно отдал бы половину сво его состояния, чтобы загладить свою невольную вину. Он извинился бы, но… закон так называемой чести не допускал такого простого логического поступка. Сцены, подобные только что разыгравшейся в игорном зале, были тогда – дело относится к 1783 году – довольно часты. Все присутствовавшие слепо повиновались рутине, а так как этикет дуэли требовал известных формальностей, то к выполнению их приступили немедленно.

Не прошло и нескольких минут, как Дерулед увидел себя совершенно одиноким у карточного стола. Быстрым взглядом окинул он зал, ища друга, и тут ему впервые пришло на ум, что льстецов и знакомых у него много, друзей же почти нет.

– Не угодно ли вам выбрать секундантов? – несколько надменно обратился молодой маркиз де Вилльфранш к богатому выскочке, которому выпала честь скрестить шпагу с одним из родовитейших аристократов Франции.

– Можете выбрать их сами, маркиз. У меня в Париже мало друзей.

Изящный маркиз поклонился в знак согласия и через несколько минут подвел к Деруледу полковника, предложившего свои услуги, и его адъютанта де Кеттара.

– Весьма признателен, – проговорил Дерулед – но, по-моему, вся эта история походит на фарс: молодой человек погорячился, но я признаю, что был не прав, и…

– Так вы желаете извиниться? – холодно перебил полковник, а де Кеттар высоко поднял свои аристократические брови в знак презрения к такому буржуазному страху дуэли.

– Полагаете, полковник, дуэль неизбежна?

– По-моему, вы должны или сегодня же драться с де Марни, или завтра оставить Париж, иначе ваше положение в обществе станет невыносимым.

– Преклоняюсь перед вашим знанием наших друзей и их обычаев, – ответил Дерулед, вынимая из ножен шпагу.

Центр зала мгновенно очистился. Измерив длину шпаг, секунданты стали позади противников: за ними столпились зрители – весь цвет французской молодежи той эпохи. Многие из них несколько лет спустя сложили свои головы на эшафоте. Все с интересом наблюдали за противниками.

Предки де Марни в течение многих веков отлично владели и мечом, и шпагой, и потому он не сомневался, что легко одолеет противника. Он был сильно возбужден от гнева и выпитого вина, в то время как Дерулед оставался совершенно спокоен. Шпагой он владел не хуже своего соперника и так удачно парировал удары, что вызвал восклицания одобрения. Через несколько минут шпага была выбита из руки де Марни. Дерулед отступил, боясь взглянуть на побежденного, но это еще больше раздражало уязвленное самолюбие виконта.

– Это не детская забава! – вспылил он. – Я требую полного удовлетворения!

– Разве вам этого недостаточно? – удивился Дерулед. – Вы постояли за честь своего дома, я со своей стороны…

– Вы должны публично извиниться за оскорбление благороднейшей женщины в мире! Сейчас же! На коленях!

Дерулед начал терять свое хладнокровие.

– Господа, – решительно проговорил он, – я вижу, что виконт де Марни желает получить новый урок, я к его услугам. Защищайтесь, виконт!

Снова раздалось бряцание шпаг, все почувствовали, что на этот раз поединок, кажется, окончится трагедией. Дерулед по-прежнему старался только обезоружить противника, который безумно наступал на него, забывая уклоняться от его ударов, так что в один из опасных моментов буквально бросился на шпагу. Легким движением кисти Дерулед поспешил отклонить этот роковой выпад, но было поздно: виконт де Марни выронил шпагу, и Дерулед едва успел подхватить раненого. Еще минута – и виконт уже лежал на полу, а кровь заливала его голубой костюм. Дерулед склонился над ним, однако по требованию этикета он должен был удалиться, а потому и вышел из зала в сопровождении полковника и де Кеттара. В дверях они встретились с вызванным на всякий случай врачом, помощь которого уже не понадобилась: единственный сын герцога де Марни испустил последний вздох.

2

Герцогу де Марни было семьдесят лет, и он уже почти впал в детство. С самой ранней юности, с тех пор как великий монарх Людовик XIV удостоил чести взять его к себе в пажи, он широко пользовался каждым часом, каждой минутой своей жизни, пока за десять лет до описываемого события беспощадная судьба не приковала его к постели. Его дочь Жюльетта, в то время почти девочка, была его любимицей. От своей красавицы матери, терпеливо перенесшей немало горя, она до известной степени унаследовала тихую грусть. Умирая, герцогиня поручила малютку-дочь попечениям своего блестящего и неизменно горячо любимого мужа, которому так бесконечно много прощала при жизни. В последние десять лет, которые герцог влачил как инвалид, Жюльетта сделалась его единственной радостью, единственным светлым лучом среди мучительных воспоминаний. На своего сына, юного виконта, старик возлагал большие надежды: он должен был воскресить былую славу своих предков и вновь заставить старое доблестное имя греметь и при дворе, и на поле брани. Виконт был гордостью отца.

В ту роковую ночь, когда привезли домой мертвого брата, Жюльетта томилась недобрым предчувствием. Услышав на лестнице тяжелые шаги, она наскоро накинула мантилью, сунула ноги в ночные туфельки и приотворила дверь: двое незнакомых людей подымались по лестнице, двое других нес ли что-то большое и тяжелое, позади, рыдая, шел старый Матье. Все пятеро исчезли в покоях виконта.

Через несколько минут стала известна ужасная истина. Старая няня Жюльетты, теперь ее верная раба, горько рыдала, но сама Жюльетта не плакала. Все случилось так внезапно! Ей, четырнадцатилетней девочке, еще никогда не приходила в голову мысль о смерти, и вот ее Филипп, ее дорогой брат, умер, убит, и об этом надо сообщить старому больному отцу. Но ведь это известие убьет его! Ее юная душа содрогнулась при этой мысли.

Нетерпеливый звонок герцога показал, что и он слышал шум и желает знать, что случилось. Резким движением вырвавшись из объятий верной няни Петронеллы, Жюльетта бросилась в комнату отца.

Старый герцог сидел на краю постели, тщетно стараясь встать на ноги. Он слышал шум, понял, что несли что-то тяжелое, и догадался. Когда Жюльетта почти ворвалась в его спальню и, бледная, дрожа всем телом, взглянула ему в лицо, она поняла, что ей нечего сообщать, что сам Бог сделал это за нее.

Старый герцог приказал подать себе парадный камзол из черного бархата, украшенный драгоценными кружевами и бриллиантовыми пуговицами, тот самый камзол, в котором он был на погребении Короля-Солнца. Когда туалет герцога был окончен, четыре лакея повезли его в кресле к постели сына.

Весь дом был на ногах. Траурные свечи в высоких подсвечниках освещали обширный зал, а во всех комнатах мерцали сотни маленьких свечек.

Кресло герцога стояло у самой постели сына. Многим из присутствовавших казалось, что герцог окончательно лишился рассудка, так как не издал ни вздоха, ни стона. Маркиз де Вильфранш, проводивший своего друга до самого траурного ложа, собрался уже уйти, когда герцог остановил его.

– Маркиз, – спокойно проговорил он, – вы еще не сказали, кто убийца моего сына.

– Но… он дрался на дуэли, – ответил потрясенный маркиз.

– Кто убил моего сына? – повторил герцог. – Я имею право знать это.

– Поль Дерулед.

Старый герцог облегченно вздохнул.

– Я не в силах выразить вам всю признательность за любовь к моему сыну. Не смею вас более удерживать… Прощайте!.. Удали слуг, Жюльетта: мне надо поговорить с тобой.

Жюльетта поспешила исполнить приказание отца.

– Дитя мое, – начал он, – тебе четырнадцать лет, и ты уже в состоянии понять, чего я от тебя потребую. Будь я здоров, я сам вступился бы за сына, но помни, что ты тоже де Марни и добрая католичка. Господь услышит тебя. Дай мне клятву, от которой только смерть сможет тебя избавить. Поклянись, что отомстишь убийце брата.

– Но, отец, как смогу я сделать это? Я не понимаю…

– Бог поможет тебе. Когда ты вырастешь, то сама поймешь. Итак, повторяй за мной: «Перед лицом Всемогущего клянусь, что отыщу Поля Деруледа и всеми путями, какие угодно будет Господу указать мне, буду вредить его жизни и чести в отмщении за смерть брата. Да пребудет душа брата в мучениях до страшного Судного дня, если я нарушу данную мной клятву».

Жюльетта дрожа повиновалась. Клятва была произнесена, и старый герцог успокоился.

Глава 1

Трудно, почти невозможно объяснить, откуда происходила популярность гражданина Деруледа, и уже совершенно непонятно, каким образом он остался невредим в тревожные дни Великой французской революции, когда преследовались то умеренные жирондисты, то пылкие монтаньяры и вся Франция представляла одну сплошную темницу, ежедневно поставлявшую новые и новые жертвы для ненасытной гильотины. Даже «Закон о подозрительных», изданный Мерленом, не коснулся Деруледа. И возможно, это потому, что когда-то Марат сказал о нем: «Он не опасен».

Дерулед был очень богат, но вовремя сумел раздать свои богатства, которых впоследствии все равно лишился бы. Как бы то ни было, народ смотрел на него как на равного себе и человека, который щедро давал, когда было, что давать. Дерулед жил тихо и скромно со старушкой-матерью и сиротой-кузиной Анной Ми. Кто не знал его дома на улице Эколь-де-Медисин, единственного каменного здания среди целого ряда мрачных, ветхих лачуг, обрамлявших узкую грязную улицу? Опрятное платье, чистая косынка на голове в этой части города, заполненной самыми неприглядными обывателями, считались почти небывалым явлением. Анна Ми выходила из дома очень редко, ее тетка Дерулед – почти никогда.

На перекрестке всегда можно было видеть кучку растрепанных, грязных женщин, глумившихся над всеми, кто был почище и поприличнее их самих. Особенно оживленной казалась улица после двенадцати часов, когда целые вереницы фур тянулись от тюрем к площади Революции. Прежде эти фуры возили принцев и принцесс крови, герцогов и аристократов со всей Франции, теперь – в 1793 году – представителей знати почти не осталось. Несчастная королева Мария Антуанетта все еще томилась с детьми в Тампле, а уцелевшие аристократы занимались каким-нибудь ремеслом в Англии или Германии, и многие из них были обязаны спасением таинственному Рыцарю Алого Первоцвета. За неимением аристократов теперь начались преследования членов национального конвента, литераторов, представителей науки и искусства, то есть тех людей, которые год назад сами посылали других на гильотину.

Вечером 19 августа 1793 года, а по преобразованному календарю – 2 фрюктидора 1 года новой эры, молоденькая девушка вышла из-за угла улицы Эколь-де-Медисин и, осторожно оглядевшись, быстрыми шагами направилась по ней, не обращая внимания на неприличные замечания старых мегер, только что вернувшихся с обычного зрелища на площади Революции. Все таверны были заняты мужчинами, и женщинам только и оставалось, что издеваться над прохожими.

На девушке было простое серое платье и большая, с развевающимися лентами, шляпа. Лицо ее было бы прекрасно, если бы не выражение твердой решимости, придававшее ему некоторую жестокость, отчего юная красавица казалась старше своих лет. Ее гибкий стан опоясывал трехцветный шарф; пока она шла, никто не смел дотронуться до нее. Если женщины преграждали ей путь, она шла посредине улицы, это было умно и осторожно, но, поравнявшись с каменным домом Деруледа, она с вызовом подняла свою хорошенькую головку и резко сказала, когда одна из мегер нагло преградила ей дорогу:

– Дайте же пройти!

Так как сначала в распоряжении девушки была целая улица, то было чистым безумием обращать на себя внимание страшных фурий, еще не пришедших в себя от кровавого зрелища у гильотины.

– Какова аристократка! – зашипели мегеры, окружая девушку.

Последняя инстинктивно отступила к ближайшему дому с левой стороны улицы, дому Деруледа. С черепичной крыши портика спускался железный фонарь, к массивной входной двери вели каменные ступени. Здесь и нашла себе девушка временное убежище. Гордо, надменно смотрела она на ревущую и наступавшую на нее чернь. Девушка отлично сознавала, что дикая развязка неминуема, и шаг за шагом медленно поднималась по ступенькам.

Вдруг одна из мегер с торжествующим хохотом сорвала с ее шеи кружевной шарфик. Это послужило сигналом для дальнейших оскорблений, посыпалась площадная брань. Закрыв руками уши, девушка неподвижно замерла: казалось, она не страшилась вызванного ею самой извержения вулкана, но вот жесткая, сильная рука одной из мегер ударила ее прямо по лицу. Эту наглую выходку приветствовал дружный взрыв одобрения. Тут молодая девушка, казалось, потеряла самообладание.

– Помогите! – закричала она. – Убивают! Убивают! Гражданин Дерулед, спасите!

С полдюжины рук ухватились за ее юбку, но в этот момент распахнулась дверь, и кто-то сильной рукой схватил девушку за руку и втащил на лестницу. Она слышала, как захлопнулась тяжелая дверь, за которой раздавались проклятия, подобные крикам из Дантова ада. Своего спасителя девушка не могла рассмотреть: комната, в которую он ее втолкнул, была едва освещена.

– Идите наверх, все прямо, там моя мать! – раздался над ней повелительный голос.

– А вы?

– Постараюсь удержать толпу, или она ворвется в дом.

Девушка повиновалась. Она поднялась наверх и, поспешно толкнув указанную дверь, вошла в комнату.

Все последовавшее затем показалось ей сном. Она слушала ласковые, успокаивающие слова старушки, которая что-то говорила о Деруледе, об Анне Ми, о конвенте, но более всего о Деруледе. Голова у нее сильно кружилась, в глазах стоял туман, и наконец она потеряла сознание.

Когда молодая девушка очнулась, на душе у нее было как-то особенно хорошо, она не сразу сообразила, что находится под кровом Деруледа и что он спас ей жизнь.

Итак, Жюльетта де Марни очутилась в доме человека, мстить которому она десять лет тому назад поклялась перед Богом и стариком отцом. Лежа на мягкой постели в уютной комнате гостеприимного дома, она вспоминала всю свою жизнь со смерти старого герцога, пережившего своего сына лишь на четыре года.

Какой одинокой она себя чувствовала, когда восемнадцати лет вступила в монастырь! О своей клятве она никогда никому не говорила, кроме своего духовника, который, несмотря на всю свою ученость, мало понимал условия мирской жизни и совершенно растерялся, не зная, что посоветовать своей духовной дочери. Пришлось прибегнуть к архиепископу: он один мог освободить Жюльетту от страшной клятвы. Архиепископ обещал всесторонне рассмотреть это «дело совести». Мадемуазель де Марни была богата, и щедрый дар на добрые дела, по его мнению, мог быть угоднее Богу, чем выполнение подобной клятвы, притом же вынужденной. Жюльетта нетерпеливо ожидала его решения, но архиепископ не торопился, а в это время во Франции вспыхнула революция. Тут уже архиепископу было не до Жюльетты: ему пришлось поддерживать развенчанного короля и напутствовать его перед смертью, а затем и самому готовиться к ней. Во время террора монастырь урсулинок был разрушен, сентябрьские убийства 1792 года ознаменовались казнью тридцати четырех монахинь, которые с радостью взошли на эшафот.

Жюльетта, каким-то чудом избежав этой участи, жила в уединении со своей старой кормилицей, верной Петронеллой. Смерть архиепископа она сочла указанием свыше, что ничто в мире не может снять с ее души ужасную клятву. Тем временем все ее приданое, все родовые поместья де Марни были захвачены революционным правительством, и ей пришлось жить на скромные сбережения преданной кормилицы.

Слабый, нерешительный король был заключен в тюрьму, через два года Жюльетта с ужасом услышала ликование цареубийц. Затем последовала гибель Марата от руки такой же молодой девушки, как сама Жюльетта. Это было убийство по убеждению. Со всею страстностью своей пылкой натуры следила Жюльетта за судом над Шарлоттой Корде и слышала, как эта бледная, с большими глазами девушка совершенно спокойно созналась в своем преступлении. Жюльетта внимательно наблюдала за Деруледом, сидевшим на одном из мест, отведенных гражданам депутатам, принадлежавшим к партии умеренных жирондистов. Он был очень смугл, его темные, но напудренные волосы были откинуты назад, открывая высокий красивый лоб. Он серьезно следил за каждым словом Шарлотты, и Жюльетта уловила в его обыкновенно жестком взгляде выражение глубокого сострадания. В защиту обвиняемой он произнес известную в истории речь. Всякому другому она стоила бы головы. Это была не защитительная речь, а воззвание к той едва тлеющей искре чувства, которая все еще теплилась в сердцах этих озверелых людей.

Жюльетта слышала, как во время его речи жалкие отребья человечества, кровожадные мегеры беспрестанно повторяли имя Поля Деруледа, но никто не восставал против него: большая, прекрасно оборудованная детская больница, дар гражданина Деруледа народу, была только что открыта и, без сомнения, давала ему право высказывать свое мнение. Даже суровые монтаньяры – Дантон, Мерлен, Сантерр – только пожимали плечами: ведь это Поль Дерулед! Пусть себе говорит: сам Марат сказал про него, что он не опасен!

Прекрасный голос Деруледа властно раздавался в зале суда, но все его красноречие было напрасно: Шарлотту Корде приговорили к смертной казни.

В сильном возбуждении вернулась Жюльетта домой. Боже! Что только ей пришлось видеть и пережить! Нет, скромная, полуобразованная провинциалка Шарлотта Корде не посрамит Жюльетту де Марни, считавшей в числе своих предков сотни герцогов, когда-то созидавших Францию. Надо только выждать удобный случай. Определенного плана у Жюль етты еще не было, но она твердо помнила, что должна исполнить долг, а долг далеко не такой быстрый вдохновитель, как ненависть или любовь.

Происшествие у дома Деруледа не было плодом заранее обдуманного намерения, но в последний месяц у Жюльетты вошло в обычай ежедневно проходить мимо дома ее врага. Несколько раз она видела, как он выходил из дома. Один раз ей даже удалось рассмотреть через открытую дверь одну из комнат, а в комнате – девушку в черном платье, прощавшуюся с Деруледом. В другой раз она заметила Деруледа на углу улицы: он поддерживал ту же девушку на скользкой мостовой, он даже взял из ее рук корзину с провизией и донес до дома. Какой рыцарь! И еще по отношению к горбатой девушке с грустными глазами и бледным, худым лицом!

Это произошло как раз накануне сцены, разыгравшейся у дома Деруледа, и побудил Жюльетту к решительному шагу, повлекшему за собой вмешательство Деруледа.

И вот она в доме своего врага. Пусть же Господь укажет ей, как поступать дальше!

Робкий стук в дверь прервал размышления Жюльетты: то Анна Ми пришла узнать, как чувствует себя гостья.

– Как вы добры! – прошептала растроганная Жюльетта. – Я сейчас встану и поблагодарю всех вас.

С помощью Анны Ми она стала приводить в порядок свой туалет. Пришлось попросить чистую косынку, затем они постарались уничтожить в костюме Жюльетты все следы неприятного приключения. В это короткое время Жюльетта успела узнать, что Анна Ми с детства живет в доме Деруледа, однако она не могла себе уяснить, какое положение занимала она в доме: родственницы или почти прислуги. Одно сразу поняла Жюльетта, видя, как преображалось лицо молодой горбуньи при одном имени Деруледа, – что бедная Анна влюблена в него.

Когда туалет Жюльетты был окончен, Анна Ми проводила ее в гостиную, где госпожа Дерулед и ее сын были заняты оживленным разговором. Поблагодарив старушку за гостеприимство, а Деруледа – за оказанную помощь, Жюльетта пожелала вернуться домой, но Дерулед энергично восстал против ее намерения. Для полной безопасности Жюльетта должна была остаться в его доме.

– Но мне необходимо вернуться и успокоить мою старую кормилицу Петронеллу! – возразила Жюльетта.

– Я сам успокою ее, пусть она знает, что вы в безопасности и через несколько дней вернетесь домой. Где живет ваша кормилица?

– На улице Тобу, в доме номер пятнадцать, но…

– От чьего имени должен я успокоить ее?

– Мое имя Жюльетта де Марни.

Сказав это, Жюльетта пристально посмотрела на своего собеседника; однако по его лицу она не поняла, помнил ли он это имя. Значит, она одна страдала все эти долгие десять лет, боролась со своей совестью, боролась с судьбой, а он… он даже не помнил имени человека, которого убил.

Дерулед ушел, а Жюльетта осталась со старушкой, вскоре к ним присоединилась и Анна Ми.

Раздражение Жюльетты скоро прошло, и она снова почувствовала себя почти счастливой. Она так давно жила с Петронеллой в убогой мансарде, что теперь просто отдыхала душой в благоустроенном доме Деруледа. Конечно, этот дом далеко не походил на дворец ее отца, но все же изящное убранство гостиной, серебро на обеденном столе – все говорило о привычках к комфорту и изяществу, даже к роскоши, искоренить которые не удалось ни равенству, ни анархии.

Скоро вернулся Дерулед в сопровождении Петронеллы: он охотно захватил бы под свой гостеприимный кров и весь домашний скарб Жюльетты, если бы было что брать.

Благодарные слезы старой Петронеллы растрогали его доброе сердце, и он предложил ей вместе с ее юной госпожой пережить в его доме тревожные дни, а затем они отправятся в Англию. Мадемуазель де Марни навлекла на себя гнев черни, и ничего нет удивительного, если на нее донесут как на неблагонадежную. Оставаться во Франции немыслимо: придется, пожалуй, прибегнуть к помощи Рыцаря Алого Первоцвета.

После ужина зашел разговор о Шарлотте Корде, во время которого Жюльетта жадно ловила каждое слово Деруледа. Она снова повторила, что она дочь герцога де Марни, сестра убитого на дуэли виконта, и почувствовала на себе долгий, пристальный взгляд Деруледа, которому, очевидно, хотелось узнать, все ли ей известно относительно дуэли, но она так просто и свободно ответила на этот взгляд, что он, по-видимому, успокоился. Она ничем не выдала себя, что касается матери Деруледа, то она, очевидно, ничего не знала.

Радушие Деруледа казалось Жюльетте более чем странным. Она не понимала, что он старался загладить свое невольное преступление и считал себя орудием, которое судьба избрала для спасения сестры убитого им виконта.

Анна Ми не принимала участия в разговоре, но время от времени ее печальные глаза почти с укором устремлялись на Жюльетту.

Когда Жюльетта и Петронелла ушли в отведенную им комнату, Дерулед обратился к кузине:

– Ты будешь добра к моей гостье, не правда ли? Она так одинока, и ей так много пришлось пережить.

– Не более моего! – невольно вырвалось у Анны Ми.

– Разве ты не счастлива? А я полагал, что…

– Разве может быть счастлива жалкая калека?

– Я никогда не считал тебя калекой, – с грустью проговорил Дерулед. – Ни я, ни моя мать никогда не смотрели на тебя как на калеку.

– Прости меня, – сжимая руку кузена, сказала Анна Ми, – я сама не понимаю, что со мной сегодня. Ты просишь меня быть доброй к мадемуазель де Марни? Но разве можно относиться иначе к молодому, прекрасному существу с большими глазами и шелковистыми локонами? О, как легка для некоторых жизнь!.. Что я должна делать, Поль? Ухаживать за ней? Быть ее служанкой? Успокаивать ее в минуты грусти? Я сделаю все, не боясь выглядеть в ее глазах верной собакой. – И, взяв свою свечу, она быстро вышла из комнаты. «Верной собакой, которая может сторожить и… кусаться, – прибавила она про себя. – Не доверяю я этой красавице, да и во всей сегодняшней комедии есть для меня что-то непонятное».

Глава 2

Хотя июнь, июль и август и получили новые названия – месидор, термидор и фрюктидор, они совершенно так же, как прежде, одаривали землю теми же плодами, теми же цветами, украшали луга той же травой, а деревья – теми же листьями.

Молодая, резвая и непоследовательная Жюльетта рвалась из города, ей хотелось побродить по лесу, послушать щебетание птиц, полюбоваться зелеными лужайками. В одно раннее утро она вышла из дома в сопровождении Петронеллы, они захватили с собой завтрак и проехались по реке до Сюреня, отсюда Жюльетта надеялась вернуться домой лесом. Разрушители Франции, казалось, случайно забыли старую деревушку. Жюльетта провела в ее окрестностях счастливый день и, когда пришло время возвращаться в город, собралась в обратный путь с глубоким сожалением, даже с грустью. Дорога шла лесом, кудрявый орешник и молодые клены давали достаточно прохлады, а царившая здесь тишина казалась особенно приятной после шумного Парижа.

Помня наставления госпожи Дерулед, Жюльетта опоясалась трехцветным шарфом, а ее кудрявую головку украшал фригийский колпак с неизбежной розеткой на боку.

Собрав огромный букет из маков, ромашек и синих лупинусов, Жюльетта, как сказочная фея, шла по лесу в сопровождении сказочной же старой волшебницы – Петронеллы. Вдруг шаги, раздавшиеся в чаще, заставили ее остановиться. Из чащи орешника показался Дерулед.

– Мы так беспокоились о вас, – начал он, как бы извиняясь.

– Что пришли сюда за мной! – засмеялась Жюльетта.

Хотя она и провела время очень приятно, но все же ей чего-то недоставало, было не с кем поделиться впечатлениями, и вот явился человек, с которым можно поговорить и даже посмеяться.

– Мне сказали, что вы отправились в Сюрень, намереваясь вернуться лесом, потому мне и удалось отыскать вас.

– Сожалею, что причинила вам новое беспокойство. Я уже и так доставляю вам немало забот.

– Забот? Нет, благодаря вашему безумному поступку с души моей снят тяжелый гнет.

– Почему?

– Я никогда не надеялся, что судьба поможет мне оказать услугу одному из членов вашей семьи.

– Я знаю только то, что вы спасли мне жизнь, что я все еще в опасности и что своим спасением обязана вам.

– А известно ли вам, что смертью вашего брата вы так же обязаны мне?

Жюльетта не ответила.

Как мог он так вдруг, неосторожно коснуться ее болезненной раны?

– Я не надеюсь, чтобы вы поняли, чего мне стоит это признание, но должен был сделать его: если бы вы узнали это через несколько лет, то пожалели бы о днях, проведенных под моей крышей. Ваш брат убит мною на дуэли, к которой он сам меня вынудил…

– К чему вы мне это говорите? Я ведь все равно не могу услышать эту историю из уст моего бедного брата.

Дерулед промолчал. Несмотря на слезы, застилавшие глаза, Жюльетта все-таки видела, как глубоко он страдал, и пожалела о своих жестоких словах; она чувствовала, что в ее душе борются два враждебных начала.

В лесу царила полная тишина, день клонился к вечеру, молодые люди уже приближались к шумному, бурному, страшному Парижу. Они были недалеко от заставы, когда в воздухе прогремел ружейный выстрел.

– Закрывают заставу, – сказал Дерулед. – Как я рад, что мне удалось найти вас в лесу!

– Вы очень добры… Я… не хотела говорить то, что только что сказала. Будет лучше, если я уйду из вашего дома: я так дурно отплатила вам за ваше гостеприимство.

– Ваш уход убил бы мою мать, – строго ответил Дерулед. – Она успела полюбить вас, притом она знает, что вам грозит опасность вне нашего дома. Мое присутствие не будет более оскорблять вас.

– Вы уезжаете?

– Нет, но я получил место смотрителя Консьержери.

– Тюрьмы, где бедная королева… – И Жюльетта вовремя опомнилась: такие слова означали измену нации.

– Не бойтесь, – успокоил ее Дерулед. – Я сам готов повторить ваши слова: бедная Мария Антуанетта!

– Вы ее жалеете? Но ведь вы член национального конвента, который будет ее судить, приговорит к смерти и казнит, как и бедного короля.

– Я член национального конвента, но я не приговорю ее к смерти. Я принял должность смотрителя Консьержери, чтобы помочь королеве, сколько хватит сил, – спокойно ответил Дерулед.

– Когда же вы покидаете дом?

– Завтра вечером.

Жюльетту охватило чувство глубокой грусти.

Они вышли на опушку леса, цветы один за другим падали из ее рук, вот и ярко-красные маки брошены в траву.

Через заставу благодаря паролю, сказанному Деруледом, Жюльетта с Петронеллой прошли беспрепятственно, сам же Дерулед, как гражданин депутат, мог входить и выходить когда угодно. Когда закрылась тяжелая застава, Жюльетте показалось, что даже само воспоминание о недолгом счастливом дне отрезано от нее навеки.

Проходя по мосту, Жюльетта узнавала очертания главных зданий: собор Парижской Богоматери, острый шпиль Сен-Шапель, потом Лувр во всем его историческом величии. И как ничтожна показалась ей собственная трагедия рядом с великой кровавой драмой, последний акт которой еще не начинался! Ей стало стыдно за радость, только что пережитую в лесу, стыдно за то, что она только что пожалела человека, причинившего зло ей и ее семье.

Могучая громада Лувра словно смеялась над ее слабостью. Конечно, ее спутник сделал ей больше зла, чем Бурбоны своему народу. Французы жестоко мстили своим тиранам, и ей самой в конце этого счастливого дня Бог снова указал, как довести начатое дело до конца.

Между тем к Деруледу после ужина пришел гость, с которым хозяин дома часа два сидел вдвоем в своем кабинете. Гость был очень высокого роста, белокурый, с несколько ленивым выражением добродушных голубых глаз. В его речи слегка замечался английский акцент.

– Но каким образом надеетесь вы выбраться из Парижа, дорогой мой Блейкни? – спросил Дерулед. – Ведь правительство еще не забыло Рыцаря Алого Первоцвета?

– Полагаю, что не забыло! Я об этом позаботился, послав в Комитет общественного спасения записочку с эмблемой Алого Первоцвета.

– Ну и что же?

– Результат очевиден. Робеспьер, Дантон, Мерлен, Тенвиль и вся их компания займутся мною, начнут искать иголку в стоге сена, а вы… впрочем, я только полагаю, – черт меня возьми! – что вы в это время могли бы выбраться из Франции на моей «Мечте» с помощью вашего покорного слуги.

– Но если вы попадетесь им в руки, они уж вас не выпустят.

– Друг мой, после неудачи Шовелена они ослепли от злости, а я сохранил свое хладнокровие. Кроме того, с некоторых пор собственная жизнь получила в моих глазах цену: если я не вернусь, в Англии одна пара глаз прольет много слез.

– Значит, вы не поможете нам спасти королеву?

– Напротив, сделаю все, кроме невозможного, – произнес Перси Блейкни и, близко подойдя к Деруледу, спросил: – Каковы же ваши планы?

– Нас немного, хотя за нас будет, конечно, половина Франции. У нас много денег, и есть все необходимое для переодевания королевы. Сам я получил место смотрителя тюрьмы и переезжаю туда завтра. Предварительно я должен вывезти из Парижа свою семью, затем можно будет приступить к приведению в исполнение нашего плана. День суда над королевой еще не назначен, еще есть надежда освободить ее. Как смотритель тюрьмы, я должен делать каждый вечер обход и следить за порядком по ночам. Двое сторожащих всю ночь в комнате рядом со спальней королевы обыкновенно играют в карты и пьют, я постараюсь подсыпать им сонного порошка.

– Прекрасно! Но что вы сделаете со стражей в двадцать пять человек, приставленной к тюрьме?

– Я выйду из тюрьмы в сопровождении одного из стражников. Как смотритель, я имею право идти, когда и куда мне заблагорассудится.

– Да, вы сами, но ваш «стражник»? Да еще в длинном плаще, чтобы скрыть женскую фигуру? В наше время даже воробьи на кровлях не остаются вне подозрения. «Стражника» захотят осмотреть.

– Но вы-то сами надеетесь же выйти из Парижа? Почему же королева…

– Потому что она прежде всего женщина и королева. Разве вы сможете грубо взять ее за плечи, бросить на дно телеги и покрыть мешками картофеля? Она первая воспротивилась бы этому и выдала бы и себя, и вас.

– Но ведь нельзя же предоставить ее судьбе! Наш план удастся, если нам поможет ваша Лига… Лига Алого Первоцвета.

– Все мы, двадцать человек, всей душой сочувствуем этому безумному плану, но что будет со всеми вами, если нашу Лигу откроют? Я должен все хорошенько обдумать.

Дерулед подошел к одной из стен и из вделанного в нее потайного шкафа вынул связку бумаг.

– Посмотрите: это все различные планы побега, если мой план не удастся.

– Сожгите их, друг мой, сожгите! Неужели вы все еще не разучились доверять тайны бумаге?

– Я очень осторожен, но ведь без них я не мог бы сообщить о своих намерениях королеве. Затем здесь целая коллекция паспортов, которые пригодятся ей и ее приближенным. Я целые месяцы их собирал.

Вдруг он остановился: его приятель делал ему знаки, очевидно, желая заставить его замолчать. Придерживая тяжелую портьеру, в дверях стояла Жюльетта, ее лицо казалось бледным, должно быть, от едва мерцавшей свечи. Дерулед бросил бумаги обратно в шкаф.

– Меня послала к вам госпожа Дерулед, – проговорила Жюльетта, – час поздний, и она беспокоится…

– Мы сейчас идем. Позвольте познакомить вас: сэр Перси Блейкни из Англии, мадемуазель Жюльетта де Марни, гостья моей матери.

Жюльетта ушла так же неслышно, как и пришла.

– Мне следовало бы просмотреть все эти бумаги, – сказал сэр Перси, продолжая прерванный разговор.

– Конечно! И мы прочтем их сейчас же вместе.

– Нет, ваша матушка ожидает нас, да и слишком поздно. Но отдайте их мне, черт возьми, я могу поклясться, что они будут в надежных руках.

Дерулед колебался.

– Я очень ценю вашу дружбу, – сказал он наконец, – но вижу, что вы не доверяете девушке, которую только что видели. Ах, как бы мне хотелось убедить вас, что это ангел, случайно попавший на землю!

– Ого, я так и думал! Вы ведь, кажется, до сих пор не любили? А теперь влюблены!

– Да, влюблен безумно и… безнадежно: она дочь герцога, роялистка до мозга костей.

– Так вот откуда ваше сочувствие королеве?

– Нет-нет! – с жаром возразил Дерулед. – Я старался бы освободить королеву, даже если никогда не видел Жюльетту. Но… теперь вы видите, как неосновательны ваши подозрения?

– Да, ведь у меня и не было никаких подозрений.

– Не отрицайте! Вы находили эти бумаги опасными, теперь же…

– Теперь я считаю их такими же опасными и очень желаю окончательно убедиться в справедливости своего мнения.

– Но если я отдам вам бумаги, это будет с моей стороны недоверием к Жюльетте.

– О, какой же вы идеалист!

– Но Жюльетта живет у нас уже три недели, а в это время я хорошо узнал ее.

– Погодите! Когда увидите, что ваш дом на глиняных ногах, только тогда вы действительно научитесь любить, – серьезно проговорил Блейкни. – Ваша святая не женщина, если она не страдала, а главное, если не грешила. А теперь идем к дамам. Пусть бумаги остаются у вас, но, если ваш идол опустится на землю, удостойте меня быть свидетелем вашего счастья.

– Опять недоверие, Блейкни! Если вы скажете еще хоть слово, я сегодня же вручу эти бумаги мадемуазель де Марни.

В тот же вечер, когда сэр Перси возвращался домой, его остановила Анна Ми. Она просила его предостеречь Поля Деруледа против козней Жюльетты де Марни, появление которой в их доме, по ее мнению, было крайне подозрительно.

Проводив Анну Ми до дверей ее дома, сэр Перси раскланялся с ней с такой же почтительностью, как если бы это была самая знатная леди его родины. Анна Ми открыла дверь и на лестнице столкнулась с Деруледом.

– Анна Ми! – радостно воскликнул он. – Я не находил себе покоя с тех пор, как узнал, что ты ушла так поздно и одна!

– Но как ты узнал, что меня нет дома?

– Мадемуазель де Марни постучала ко мне в комнату час назад. Она ходила к тебе и, узнав, что тебя нет, пришла предупредить меня. Я не спрашиваю, где ты была, но в другой раз помни, что улицы Парижа небезопасны и те, кто тебя любит, не могут не беспокоиться о тебе. Разве ты не могла сказать мне? Я проводил бы тебя.

– Я должна была идти одна: мне было необходимо переговорить с сэром Перси наедине.

– С Блейкни! – воскликнул Дерулед. – Но чего же ты от него хотела?

Не привыкшая лгать Анна Ми открыла Полю все свои опасения: он доверяет людям, которые не стоят его доверия! – твердила она.

Поль мрачно хмурился и кусал губы, удерживаясь от слов, которые могли бы обидеть кузину.

– Но разве сэр Перси принадлежит к тем людям, которым я не должен доверять? – как бы не понимая, спросил он наконец.

– Нет, – ответила Анна Ми.

– В таком случае, дитя, тебе нечего беспокоиться. Сэр Перси – единственный из близких мне людей, которого ты мало знаешь, остальные достойны полного твоего доверия… и любви, – многозначительно прибавил он.

Анна Ми увидела, что Дерулед понял ее, и почувствовала жгучий стыд за свой поступок. Она отдала бы полжизни, чтобы Поль не узнал о ее ревности, она надеялась, что он по крайней мере не догадывается о ее любви.

Поспешно пожелав ему спокойной ночи, Анна Ми заперлась в своей комнате, одна со своими грустными думами.

Глава 3

В этот вечер Жюльетта долго молилась перед тем, как легла спать. Чем труднее становилась предстоящая ей задача, тем яснее казалось ей, что сам Бог указывает способ мести. Недаром услышала она сегодня разговор между сэром Перси и Деруледом – ведь в эту эпоху малейшее подозрение стоило людям позорной смерти. Ее личные чувства к Деруледу должны молчать, она прежде всего обязана выполнить долг перед отцом и Богом.

Жюльетта слышала, как Дерулед разговаривал на площадке с Анной Ми, и ей стало жаль и эту девушку, и добрую старушку Дерулед, обе были так добры к ней и… будут так жестоко наказаны!

Едва занялся день, как Жюльетта, наскоро одевшись, села за письменный стол. Это была уже не прежняя Жюльетта, не ребенок, но страждущая, заблуждающаяся душа, готовая на большое преступление из-за ложной идеи! Твердой рукой написала она донос на гражданина Деруледа, до сих пор хранящийся во французских архивах. В музее Карнавале он сохраняется под стеклом, и его пожелтевшая от времени бумага и выцветшие чернила ничего не говорят о душевной драме юного автора этого исторического документа. Вот его содержание:

...

«Представителям народа, заседающим в национальном конвенте.

Вы доверяете гражданину депутату Полю Деруледу, но он изменил республике. Он занят планами освобождения Марии Антуанетты, вдовы изменника Людовика Капета. Спешите, представители народа! Улики измены – планы и бумаги – пока еще находятся в доме гражданина депутата Деруледа. Это донесение сделано лицом, которому известно все. 23 фрюктидора 1 года».

Написав донос, Жюльетта внимательно прочла его, сделав несколько поправок, которые и до сих пор видны на документе, и, накинув темную мантию, осторожно вышла из дома и направилась к реке.

На улицах уже началось движение. Позади Жюльетты, в Люксембургском саду и вдоль противоположного берега Сены, кузнецы уже принялись за работу, изготовляя оружие. Никто не задерживал виконтессы: по утрам женщины и дети стремились к палаткам Тюильри, где целый день щипалась корпия и изготовлялись бинты и вещи для солдат. На стенах почти всех домов красовались патриотические слова: «Свобода, равенство, братство». Более дипломатичные хозяева ограничивались плакатами, гласившими: «Республика единая и нераздельная». На стене Лувра, дворца великих королей, правителями республики было прибито объявление: «Закон о подозрительных», а под надписью стоял огромный ящик с щелью в верхней крышке.

Вынув свой пакет, Жюльетта твердой рукой опустила его в ящик.

Теперь уже ни ее собственные мольбы и слезы, никакое чудо не могли спасти Деруледа от суда и… гильотины.

Жюльетта направилась к своему временному дому, где уже не могла более оставаться. Надо уехать сегодня же! Она прекрасно понимала, что не имеет права есть хлеб человека, которого предала.

Зайдя в ближайшую лавку, она спросила молока и хлеба. Женщина, подававшая ей, смотрела на нее с изумлением: Жюльетта была так взволнована, что походила на помешанную, хотя все еще сознавала неблагородство своего поступка и не чувствовала раскаяния и угрызений совести. Все это еще ждало ее впереди.

Под предлогом головной боли Жюльетта не выходила из своей комнаты: вид милой, внимательной к ней Анны Ми терзал ей душу. Малейший шум в доме заставлял ее вздрагивать от мысли, что сейчас свершится то ужасное, чему она сама была причиной.

О Деруледе она старалась не думать, до сих пор ей не приходило на ум разобраться в своих чувствах к нему. Скорее всего она его ненавидела: ведь это он вторгся в ее жизнь, лишив ее любимого брата и отравив последние дни жизни отца, а тяжелее всего то, из-за него она сделалась слепым орудием судьбы. Ей больше не хотелось связывать свой поступок с волей Божьей: это была судьба, безжалостная языческая судьба, с которой она не в силах была бороться.

Молчание и одиночество становились невыносимы. Жюль етта позвала Петронеллу и приказала ей укладываться, объяснив удивленной старушке, что они сегодня же должны отправиться в Англию. Надо было добыть денег и два паспорта, и Жюльетта, накинув мантилью и капюшон, поспешила к сэру Блейкни, единственному человеку, который мог помочь ей в ее нелегком деле.

В доме все было тихо, только из кухни доносился грустный голосок Анны Ми, напевавшей:

От дружной ветки отлученный,

Скажи, листок уединенный,

Куда летишь?

Жюльетта приостановилась. Ей стало нестерпимо жаль эту бедную одинокую девушку. Что будет с ней без крова, без друзей? Совесть заговорила в ее душе. С сегодняшнего утра она лишилась душевного покоя, а впереди одиночество с вечным сознанием совершенного греха, искупить который не хватит целой жизни.

– Жюльетта! – послышалось за ее спиной.

Виконтесса быстро поднялась с колен, вытерла глаза и устыдилась своей слабости. Это Поль… он не должен знать, что она страдает.

– Вы уходите? – спросил Дерулед.

– Да, у меня есть маленькое дело.

– Не могу ли я попросить вас на минуту в свой кабинет, если ваше дело не очень спешно?

– Оно очень спешно, гражданин Дерулед, однако после своего возвращения я, может быть…

– Но я сейчас должен оставить этот дом, мадемуазель, и мне хотелось бы проститься с вами.

Дерулед посторонился, давая ей пройти. В его голосе не было ни малейшего упрека, и это смирило Жюльетту. Она вошла в комнату Деруледа, носившую отпечаток привычек энергичного, делового человека. На полу стоял чемодан, уже совершенно завязанный; на нем лежал кожаный портфель для писем и бумаг с маленьким стальным замком. Этот предмет приковал внимание Жюльетты. Очевидно, в нем-то и находились все документы, о которых Дерулед говорил накануне с Блейкни и которые подтверждали его донос.

– Вы очень добры, мадемуазель, что согласились на мою, может быть, самонадеянную просьбу, – мягко сказал Дерулед, – но сегодня я покидаю этот дом, и у меня явилось эгоистичное желание услышать, как вы своим милым голосом пожелаете мне счастливого пути.

Большие, лихорадочно горевшие глаза Жюльетты различили теперь в полумраке комнаты фигуру Деруледа, лицо и поза которого выражали безграничное уважение, почти благоговение. Какая жестокая ирония! Пожелать ему счастливого пути – на эшафот! Сделав над собой невероятное усилие, виконтесса слабым голосом проговорила:

– Вы уезжаете ненадолго, гражданин депутат?

– В наше время, мадемуазель, всякая разлука может оказаться вечной. Я уезжаю приблизительно на месяц для надзора за несчастными узниками в Консьержери.

– На месяц! – машинально повторила она.

– Да, на месяц, – улыбнулся Дерулед. – Правительство, видите ли, опасается, что ни один из заведующих тюрьмой не устоит против чар бедной Марии Антуанетты, если долго будет находиться вблизи нее, поэтому они меняются каждый месяц. Я пробуду там весь вандемьер. Надеюсь вернуться оттуда раньше осеннего равноденствия, но… кто знает?

– В таком случае, гражданин Дерулед, сегодня мне приходится пожелать вам счастливого пути надолго.

– Вдали от вас месяц покажется мне целым столетием, – серьезно сказал он. – Но… – Он остановился, пытливо вглядываясь в ее глаза. Он не узнавал веселой Жюльетты, внесшей столько света в его мрачный старый дом. – Но я не смею надеяться, что одна и та же причина могла бы заставить вас называть нашу разлуку долгой, – тихо закончил он.

– Вы не поняли меня, гражданин Дерулед, – поспешно сказала Жюльетта. – Вы все были так добры ко мне… однако мы с Петронеллой не можем больше злоупотреблять вашим гостеприимством. У нас есть в Англии друзья…

– Я знаю, – спокойно перебил он, – что с моей стороны было бы чересчур самонадеянно ожидать, чтобы вы остались здесь хоть часом больше необходимого, но боюсь, что с сегодняшнего вечера мой дом не будет служить вам надежной защитой. Разрешите мне устроить все для вашей безопасности, как я устраиваю это для своей матери и Анны Ми. У берегов Нормандии стоит готовая к отплытию яхта моего друга, сэра Перси Блейкни. Паспорта для вас готовы, и сэр Перси или один из его друзей доставит вас на яхту невредимыми, он обещал мне это, а ему я верю, как самому себе. С вами поедут моя мать и Анна Ми. Потом…

– Остановитесь! – взволнованно перебила виконтесса. – Простите меня, но я не могу допустить, чтобы вы что-нибудь решали за меня. Мы с Петронеллой должны устраиваться сами, как умеем, вы же должны заботится о тех, кто имеет на это право, тогда как я…

– Нет, мадемуазель, здесь не может быть речи о праве.

– А вы не должны думать… – со все возрастающим волнением начала Жюльетта, быстро выдергивая свою руку из руки Деруледа.

– Простите, но вы не правы, – серьезно сказал он. – Я имею полное право думать о вас и за вас. Это неотъемлемое право дает мне моя великая любовь к вам.

– Гражданин депутат!

– Жюльетта, я знаю, что я самонадеянный безумец, знаю гордость вашей касты и ваше презрение к приверженцу грязной французской черни. Разве я сказал, что надеюсь на взаимность с вашей стороны? Об этом я и не мечтаю! Я только знаю, Жюльетта, что для меня вы ангел, светлое, недосягаемое и, может быть, непонятное существо. И, сознавая свое безумие, я горжусь им, дорогая, и не хотел бы дать вам исчезнуть из моей жизни, не высказав вам того, что обращало для меня в рай каждый час, каждую минуту этих последних недель, – не высказав вам своей любви, Жюльетта!

В его выразительном голосе слышались те же мягкие, умоляющие звуки, как тогда, когда он защищал несчастную Шарлотту Корде. Теперь он защищал не себя, не свое счастье, а только свою любовь и молил об одном – чтобы Жюльетта, зная о его чувствах к ней, позволила ему до конца служить ей.

Дерулед тихо взял ее руку, которую она уже не отнимала, и покрыл ее горячими поцелуями.

– Не уходите сейчас, Жюльетта! – умолял он, чувствуя, что она старается вырваться. – Подумайте, я, может быть, никогда больше не увижу вас! Помянете ли вы когда-нибудь добром того, кто так страстно, так безумно любит вас?

Виконтессе захотелось заглушить биение сердца, страстно рвавшегося к этому человеку, с благоговением склонившему перед нею свою голову, каждое его слово находило отклик в ее сердце. Теперь она сознавала, что больше жизни любила человека, которого старалась ненавидеть и которого так жестоко, безумно предала. Она старалась вызвать в памяти образ убитого брата и старика отца. Ей хотелось снова увидеть во всем случившемся перст Бога-мстителя, указывающий ей путь к исполнению данной клятвы, и она призывала Его, чтобы Он поддержал ее в эту минуту тяжкого душевного страдания.

И она наконец услышала Его: с далеких, не ведающих жалости небес, до ее слуха донесся ясный, неумолимый, потрясший ее голос: «Мне отмщение и Аз воздам».

Глава 4

– Именем республики! – послышался голос.

Когда испуганная Анна Ми отворила дверь, перед ней оказалось пять человек. Четверо были в мундирах национальной гвардии, пятый был опоясан трехцветным, с золотой бахромой, шарфом, что указывало на принадлежность его к членам национального конвента. Анна Ми тотчас поняла грозившую дому опасность. Кто-нибудь донес на Деруледа в Комитет общественного спасения, и визит страшных гостей означал обыск в доме.

Человек с трехцветным шарфом прошел в гостиную, сделал знак своим четырем спутникам окружить Анну Ми и лишив ее таким образом возможности бежать в кабинет и предупредить Деруледа. У двери кабинета человек с трехцветным шарфом остановился:

– Именем республики!

Дерулед не сразу выпустил руку, которую только что осыпал поцелуями. Он еще раз поднес ее к своим губам, как бы прощаясь на вечную разлуку, затем направился к двери, из-за которой в третий раз, согласно обычаю, раздалось: «Во имя республики!»

Направляясь к двери, Дерулед бросил быстрый взгляд на портфель с документами. Пакет был слишком велик, чтобы его можно было спрятать, да и было уже поздно. В этот момент его взгляд встретился со взглядом Жюльетты, и в нем он прочел столько любви, что его минутная слабость исчезла бесследно. Так как на третий призыв все еще не было ответа, то дверь распахнулась, и Дерулед оказался лицом к лицу со страшным Мерленом. Да, это был сам Мерлен, автор «Закона о подозрительных», который восстановил человека против человека, отца против сына, друга против друга. В музее Карнавале сохраняется портрет Мерлена, написанный незадолго до того, как он сам искупил свои злодеяния под ножом гильотины, который точил для своих ближних. Художник удачно схватил его нескладно скроенную фигуру с длинными руками и ногами, узкой головой и змеиными глазами. Подобно Марату, своему идеалу и прототипу, Мерлен одевался неряшливо и даже носил рваное платье.

Увидев спокойного, хорошо одетого Деруледа, Мерлен злорадно усмехнулся. Он всегда ненавидел Деруледа и целых два года безуспешно старался возбудить против него подозрение: наконец-то Дерулед в его власти!

– Национальный конвент поручил мне отыскать улики возводимого на вас обвинения, – обратился к нему Мерлен.

– Я к вашим услугам, – спокойно проговорил Дерулед и, посторонившись, пропустил в комнату Мерлена и его спутников: сопротивляться было бесполезно.

Во все эти мгновения Жюльетта не издала ни звука, не двинулась с места. Если возможно минутой невыносимого страдания искупить тяжкий грех, то она, конечно, искупила теперь свой проступок. Пока Мерлен еще оставался за дверью, она схватила с чемодана портфель и, бросив его на диван, села подле, прикрыв его широкими складками платья.

– Да вы не один здесь, гражданин депутат? – воскликнул Мерлен, и его змеиные глазки уставились на Жюльетту.

– Это гостья моей матери, гражданка Жюльетта Марни. Прошу вас не забывать, что всем нам, французам, не чужды рыцарские чувства в отношении наших матерей, сестер или гостей.

Грубый по натуре Мерлен тотчас составил соответственное своим понятиям мнение об отношениях Деруледа к его «гостье».

«Разжалованная любовница, – решил он, – она ему надоела, и он ее бросил, из мести она предала его. Воображаю, какая тут сегодня разыгралась интересная сценка!»

– Откройте ставни! – приказал прозорливый представитель народа. – Здесь темно, как в склепе.

Когда яркий дневной свет ворвался в комнату, Дерулед увидел, что портфель исчез с чемодана, и сразу догадался, кто его спрятал. Его сердце наполнилось глубокой благодарностью за эту попытку спасти его, но в этот момент он отдал бы жизнь, чтобы исправить то, что сделала Жюльетта: решившись на этот поступок, она становилась его сообщницей, но теперь уже он не мог отказаться от ее помощи, не скомпрометировав ее. Он старался даже не смотреть на нее, отлично сознавая, что даже малейшее дрожание век может погубить их обоих.

– Итак, господин депутат, что же вы нам скажете? – злорадствовал Мерлен.

– Возводимое на меня обвинение не заслуживает ответа, – спокойно проговорил Дерулед. – Моя преданность республике всем хорошо известна, и мне кажется, что Комитет общественного спасения должен бы пренебречь анонимными доносами на верного слугу народа.

– Комитет общественного спасения прекрасно знает свои обязанности. Надеюсь, вы не окажете сопротивления обыску, к которому мы сейчас приступим?

Дерулед молча подал Мерлену связку ключей. Двое, принявшись за письменный стол, стали выбрасывать его содержимое. Среди разных бумаг и записок оказались наброски знаменитой речи в защиту Шарлотты Корде; Мерлен схватил их, как дорогую добычу. Но кроме этого не нашлось ничего. Так же тщетны оказались попытки найти что-нибудь в чемодане.

Мерлен сидел в глубоком кожаном кресле, его длинные, с грязными ногтями, пальцы нетерпеливо отбивали такт. Время от времени его глазки устремлялись на Жюльетту, как бы ища ее содействия. Виконтесса отлично поняла значение этих взглядов, ее глаза, казалось, указывали Мерлену, где искать улики.

Наконец люди Мерлена перебрали каждый клочок бумаги, осмотрели каждую вещь.

– Обыщите гражданина! – приказал он.

Дерулед не оказал ни малейшего сопротивления, но, когда и этот оскорбительный осмотр не привел ни к чему, Мерлен пришел в отчаяние. Он знал, что Дерулед не простит ему бесцеремонного обращения и может натравить на него чернь, кроме того, он был уверен в виновности Деруледа и сознавал, что улики существуют, но надо их найти. Он еще раз посмотрел на Жюльетту. Она пожала плечами, указывая глазами на дверь. «В доме есть еще другие комнаты», – как бы говорил ее взгляд.

Мерлен стоял между Жюльеттой и Деруледом, так что последний не видел, как они переглянулись.

– Надеюсь, вы ничего не имеете против обыска других комнат? – сказал Мерлен.

– Пожалуйста! – последовал короткий ответ.

– Прошу следовать за нами, – обратился к Деруледу Мерлен, а затем, приказав своим спутникам окружить Деруледа, повернулся к Жюльетте. – Что касается вас, гражданка Марни, – злобно прошипел он, – знайте, что, если вы призвали нас напрасно, с вами не поцеремонятся, запомните это! Не выходите из комнаты, пока я не вернусь. Мне нужно кое о чем побеседовать с вами.

Когда стихли шаги удалявшихся нежеланных посетителей, Жюльетта решилась было спрятать портфель в своем платье, но после минутного размышления поняла всю несостоятельность такого намерения. Нет, надо как можно скорей унести компрометирующие бумаги из кабинета.

Она приотворила дверь и прислушалась: все отправились в спальню Деруледа, находившуюся в самом конце нижнего коридора. Может, она успеет? Надо поставить на карту решительно все: если ее поймают, ничто не спасет их обоих. Спрятав портфель в складках своего платья, она тихо пробралась по мягкому ковру до площадки и незаметно проскользнула в свою комнату. Все это было делом одной минуты. Затворяя за собой дверь, она услышала громкое приказание Мерлена сторожить площадку лестницы.

В глубоком кресле мирно спала Петронелла. Очевидно, старушка утомилась сборами и спокойно заснула, не подозревая, какие события совершались в доме.

Быстрым и ловким движением ножниц Жюльетта разрезала портфель, собрала все бумаги и бросила в печь. К несчастью, стоял август, и печь не топилась. Нужно было во что бы то ни стало уничтожить бумаги.

На стене, над ее кроватью, висело изображение Мадонны с младенцем на руках, Жюльетта вылила на бумаги масло из теплившейся перед образом лампады и подожгла их.

Почувствовав запах гари, старая Петронелла проснулась и пришла в ужас, узнав, в чем дело, но получила от своей госпожи приказание сейчас же идти в кухню.

– Боже милостивый! Пресвятая Дева! Матерь Божия! – причитала растерянная старуха, спеша исполнить приказание.

Открыв дверь, Жюльетта впустила в комнату струю ветра, и последняя искра погасла в печке. Поспешно осмотрев уцелевшие клочки бумаги, Жюльетта убедилась, что не было ни малейшей возможности разобрать написанное. Все, что могло служить обвинением против Деруледа, уже обратилось в пепел. Остатки бумаги нечем было зажечь, так как лампада погасла. Что делать с кожаным портфелем? После минутного размышления Жюльетта бросила его в чемодан между платьями и вышла из своей комнаты.

Глава 5

Обыск спальни Деруледа оказался также бесплодным, но Мерлен не терял надежды, он несколько переменил тактику относительно Деруледа и даже разрешил ему пойти к матери, сам же занялся тщательным осмотром кухни.

Успокоив мать, которая тщетно старалась скрыть свой страх за любимого сына, Дерулед поспешил в кабинет, он горел нетерпением узнать, успела ли Жюльетта уйти и унести кожаный портфель. Не найдя девушки в кабинете, он бросился в ее комнату и столкнулся с ней в дверях.

– Бумаги сожжены! – шепнула она.

– И своим спасением я обязан вам!

При этих словах, выражавших безграничную благодарность, Жюльетта так побледнела, что Дерулед, думая, что она падает, поспешил поддержать ее. Забывая опасность, не помня ни о чем на свете, он усадил ее в кресло и опустился перед нею на колено, нежно гладя ее холодные руки. А она? Она тоже забыла действительность, свою клятву, преступление и заслуженное наказание и впервые почувствовала, что хорошо жить на свете, хорошо любить и видеть у своих ног единственного в мире человека, которого она сама горячо полюбила.

Скрип двери вернул их к действительности. В комнату вошла Анна Ми, бледная, дрожащая, с выражением ужаса в широко раскрытых глазах.

– Что с тобой, Анна Ми? Неужели они осмелились? – спросил Дерулед.

– Нет, они только разрыли всю кухню… они делали допрос мне и Петронелле.

– О ком они расспрашивали вас?

– О тебе, твоей матери, о… нашей гостье.

Дерулед видел, что кузина сильно взволнована: ее тонкие пальцы судорожно сжимали лист бумаги.

– Анна Ми, – ласково сказал он, – ты так взволнована, точно произошло что-то ужасное. Что означает эта бумага?

Анна Ми потупилась, стараясь, по-видимому, собрать все свое самообладание. При первом взгляде на нее Жюльетта замерла, ожидая своего смертного приговора.

– Эту бумагу дал мне гражданин Мерлен, – ответила Анна Ми. – Он долго выпытывал, не знаю ли я, кто написал анонимное письмо, оно было написано на листке бумаги и брошено в ящик с донесениями.

– Странно! Я не знал, что у меня есть тайный враг, но как же эта бумага попала в твои руки?

– Мерлен спросил меня, хочу ли я взглянуть на почерк, – внезапно оживившись, произнесла Анна Ми и в упор взглянула на Жюльетту. – Ну, и я, конечно, пожелала узнать, кто же это низкое создание, предавшее тебя в руки безжалостных негодяев? Кому ты сделал зло?.. Мерлен дал мне вот эту бумагу, полагая, что кто-нибудь из нас узнает почерк.

Дерулед протянул руку, чтобы взять листок, но в этот момент взглянул на Жюльетту и остолбенел: вскочив с кресла, она в мгновение ока очутилась подле Анны Ми. В комнате наступила мертвая тишина, и в эту страшную минуту Дерулед на лице Жюльетты прочел ее вину. Это была молния, пронизавшая его идеал, его счастье, божество. Его мадонна умерла. Перед ним стояла только прекрасная женщина, перед которой он готов был расточить все сокровища своей любви. Так вот награда за спасение жизни, за нежную любовь и гостеприимство!

Она уже не старалась скрыть свою вину и беспощадно смотрела на Деруледа, словно у него же молила защиты от дальнейших оскорблений. Может быть, она надеялась, что его любовь слишком велика, чтобы исчезнуть безвозвратно?

– Дай мне бумагу, Анна Ми. Может, мне удастся узнать почерк моего злейшего врага.

– Теперь это уже бесполезно, – медленно проговорила Анна Ми, бросая бумагу и не сводя взора с Жюльетты.

Дерулед поднял бумагу, развернул и… увидел, что это был чистый лист.

– Да на ней ничего не написано! – вырвалось у него.

– Ничего, кроме истории предательства, – с торжеством ответила Анна Ми.

Она уличила-таки предательницу, унизила ее в глазах любившего ее человека, идеал упал с пьедестала, но, подняв взор на Деруледа, Анна Ми поняла, что разбила и его жизнь. Его лицо как-то вдруг постарело, на нем выражалось глубокое отчаяние.

Жюльетта не отрывала от него взора, но в последнем не было ни надежды, ни отчаяния. Она ни о чем не думала, ничего не сознавала, только чувствовала в душе одну сплошную ужасную пустоту.

Дерулед невольно вспомнил спрятанный Жюльеттой портфель. Он не мог предположить возможности внезапного и полного перерождения Жюльетты, не мог угадать ее любовь к нему, ее отчаяние и желание спасти его. Он невольно пришел к заключению, что, вторгнувшись в его дом, Жюльетта издевалась над ним и над его любовью. Он еще раз взглянул на нее, и она в его глазах прочла такой глубокий укор, что, внезапно выйдя из своего оцепенения, бросилась перед ним на колени, и ее белокурая головка склонилась до земли под бременем вины и позора.

Дерулед не шевельнулся, не спешил поднять Жюльетту, и только раздавшиеся на лестнице шаги заставили ее быстро подняться.

Она исполнила свой долг. Раскаявшаяся, униженная, она теперь готова была к искуплению.

Приход Мерлена положил конец тяжелой сцене.

– Гражданин депутат, – обратился он к Деруледу, – могу сообщить вам приятное известие: мы не нашли ничего предосудительного, но я все-таки должен доставить вас в Комитет общественного спасения.

Дерулед достаточно владел собою, чтобы не выказать перед Мерленом ни удивления, ни удовлетворения, но не мог понять, каким образом не нашли его портфеля, он мог лишь радоваться, что опасность не грозила ни его матери, ни Анне Ми, ни гостье, имевшей право на его покровительство.

Обнимая на прощание мать и пожимая руку двоюродной сестры в присутствии Мерлена, Дерулед ничего не мог сказать им в утешение. Проходя мимо Жюльетты, он поклонился и едва слышно прошептал: «Прощайте!» Она молчала, только в ее глазах он прочитал ответ на свое прощальное приветствие.

Шаги Деруледа и его стражи гулко раздались на лестнице, затем открылась и захлопнулась входная дверь, и все стихло.

Весть, что сам Мерлен в доме Деруледа, сильно взволновала чернь.

– Самого его на фонарь, старую гадину! – кричали уличные мегеры, грозя Мерлену кулаками.

Одно слово Деруледа вызвало бы целый бунт, а самозащита против черни в то время считалась изменой народу. Но Дерулед молчал.

Отпустив его в сопровождении двух солдат следовать в заседание Комитета общественного спасения, Мерлен поспешно вернулся в дом ненавистного депутата.

– Это ваш портфель? – грубо спросил он Жюльетту, почти в лицо бросив ей портфель.

– Да.

– Надеюсь, вы знаете, где он найден?

– Знаю.

– Что вы жгли в своей печке?

– Любовные письма, которые мне хотелось уничтожить.

– Кто же ваш любовник? Дерулед? Это были его письма?

– Нет.

– Так у вас несколько возлюбленных? – И Мерлен с гадкой улыбкой близко-близко подошел к Жюльетте. Своей грубой рукой он взял Жюльетту за подбородок, стараясь заставить ее смотреть ему прямо в глаза. Она вся задрожала от этого противного прикосновения… И в руки такого негодяя она предала любимого человека! – Так у вас были еще любовники? И вы сами хотели избавиться от одного, чтобы дать дорогу другому? Не правда ли?.. Ну, правда это? – повторил он, хватая Жюльетту за руку, так что девушка чуть не вскрикнула от боли.

– Да, – решительно проговорила она.

– А известно ли вам, что гражданина депутата Деруледа нельзя послать на гильотину по одному только подозрению? А? Знали вы это, когда писали на него свой донос?

– Нет, не знала.

– А знали, что он невиновен?

– Да, знала.

– К чему же вы сожгли свои любовные письма?

– Я боялась, что их найдут и покажут гражданину Деруледу.

– Прекрасная комбинация! – обратился Мерлен к двум женщинам, которые, бледные и растерянные, сидели в углу комнаты, ничего не понимая из этого страшного допроса.

– Ну-с, а знаете ли вы, прелестная аристократка, что весьма неблагоразумно с вашей стороны смеяться над Комитетом общественного спасения или без основания доносить на одного из народных представителей?

– Знаю, что вам необходимо выместить на ком-нибудь свой неудачный день, – спокойно ответила Жюльетта, – и для этой цели вы избрали меня…

– Довольно! – грубо прервал ее Мерлен. – Мне некогда терять с вами время. Извольте следовать за солдатами.

– Я готова, но могу ли я сказать несколько слов друзьям?

– Нет!

Жюльетта надеялась перед разлукой смягчить сердца матери Деруледа и Анны Ми. Она не знала, верят ли они той лжи, которую она выдумала для ответов Мерлену, но догадывалась, что он все еще считает ее предательницей.

Спокойно направилась она к двери, у которой стояли два солдата. В ее лице было что-то трогательное, и Анна Ми почувствовала горькое раскаяние. Эта прекрасная девушка сейчас пройдет мимо нее, оставив гостеприимный кров, чтобы вынести жестокую муку революционного суда… Сердце Анны Ми сжалось от безграничной жалости.

Прежде чем Мерлен успел остановить ее, она бросилась к виконтессе и нежно поцеловала ее холодную руку.

Жюльетта словно от сна пробудилась. С надеждой, почти с радостью взглянула она на горбунью и прошептала:

– Это была клятва. Я поклялась отцу и покойному брату. Скажите ему…

Слезы душили Анну Ми, она могла только кивнуть. В дверях Жюльетта оглянулась.

– Позаботьтесь о Петронелле, – проговорила она и твердым шагом вышла из комнаты.

Глава 6

Когда Жюльетта под конвоем солдат и Мерлена вели по улицам, чернь осыпала ее всевозможными оскорблениями, в нее бросали грязью. Одна женщина даже старалась ударить ее в лицо, но Жюльетта словно не слышала ни оскорблений, ни насмешек. Она шла, погруженная в свои думы, она была счастлива: ей удалось спасти любимого человека от страшного последствия, и она бодро шла отдать за его спасение свою жизнь. Теперь он, конечно, считает ее предательницей, но, может быть, впоследствии узнает, что клочки уцелевшей от огня бумаги и разорванный портфель ей самой стоили позора и смерти, которую она добровольно приняла ради него.

Ее вели к Люксембургской тюрьме, бывшему дворцу Медичи, теперь же это была грязная, переполненная заключенными тюрьма. В это время в Париже было двенадцать тюрем, а во всей Франции – сорок тысяч, и все они были полны. Отдельных камер не существовало, не было самых элементарных удобств. Мужчины, женщины, дети – все сидели вместе.

Около шести часов вечера Жюльетту передали смотрителю тюрьмы, коренастому человеку в красном колпаке с трехцветной кокардой сбоку.

– Опасная? – спросил он Мерлена, окинув Жюльетту с ног до головы быстрым взглядом.

– Да, – последовал ответ. – За эту заключенную вам придется отвечать перед Комитетом общественного спасения.

– Посетителей допускать?

– Безусловно, нет, без особого разрешения.

Жюльетта слышала этот короткий разговор. К чему ей посетители? Ей страшно было встретиться с Деруледом и прочесть в его глазах историю его угасшей любви.

Между тем гражданин депутат Дерулед был неофициально допрошен Комитетом общественного спасения, после чего временно отпущен на свободу.

Однако Дерулед отлично понимал цену такой свободы: так как он все еще остается под подозрением, то за ним будут следить до того благоприятного момента, который даст возможность окончательно погубить его. Между тем необходимо было воспользоваться временем и вывезти из Франции мать, Анну Ми и… ее.

Мысль о Жюльетте заставила его сердце ныть от боли. Она мстила за смерть брата – больше он ничем не мог объяснить ее поступок. О, как он любил ее, как любил! Теперь эта любовь в прошлом, его Мадонна упала с пьедестала.

В дверях своего дома он встретился с Анной Ми, которая со слезами рассказала ему о том, что произошло в его отсутствие.

– Так она сказала этому негодяю, что клочки обгоревшей бумаги – ее любовные письма? – медленно повторил он.

– Да, – ответила Анна Ми, боясь поднять на него взор.

– И позволила ему предположить, что и я был одним из ее любовников?

– Да! И она беспрекословно пошла за ним в Комитет общественного спасения, обвиненная в том, что посмеялась над его представителями.

– Но она заплатит за это своей жизнью! – в отчаянии воскликнул Дерулед. – И моей тоже, – едва слышно прибавил он.

– На пороге ей удалось сказать мне несколько слов: «Это была клятва. Я поклялась отцу и покойному брату. Скажите ему».

Клятва? Теперь Дерулед понял все, и бесконечная жалость наполнила его сердце. Значит, своей жизнью она решила искупить измену ему и его семье, но причиненный ею вред уже нельзя исправить. Искупила измену… но его она никогда не любила.

Только теперь, когда все погибло безвозвратно, Дерулед почувствовал, как были велики ее устремления. День за днем искал он одного взгляда Жюльетты, жаждал одного слова. Как он был счастлив, когда она с грустью и сочувствием смотрела на него со своей скамьи на собраниях конвента! Тогда-то и зародилась в нем надежда…

И однако все это было только маской, за которой скрывался ее тяжелый душевный конфликт.

Как мужчина, он не мог понять эту вечную загадку – женское сердце: не мог понять те противоречия, которые часто кроются в природе женщины. По его мнению, если Жюльетта предала его, потому что должна была исполнить долг, – следовательно, она его не любила. Деруледу, человеку мысли и дела, никогда не приходилось ненавидеть то, что любишь, и любить то, что ненавидишь. В этом отношении чувства мужчины менее сложные, менее противоречивые.

Великодушие Жюльетты он приписывал скорее желанию спасти его мать и Анну Ми, чем его самого.

Теперь жизнь утратила для него всякую цену. Жюльетта потеряна для него, даже если бы удалось спасти ее от гильотины. Если бы!..

Оставив Деруледа, погруженного в тяжелые думы, Анна Ми тихонько вышла из комнаты, здравый смысл подсказывал ей, что Поль постарается увезти семью из Парижа, поэтому она тотчас же начала укладываться. Она также была уверена, что ничто уже не может спасти Жюльетту, и глубокая нежность наполнила ее душу, нежность к той, которую она считала своим врагом и даже соперницей.

Теперь и Анна Ми, в свою очередь, узнала, что отмщение принадлежит одному Богу.

Глава 7

Было около полуночи.

В гостинице «Кривая лошадь» стояла невыносимая жара, воздух был насыщен дымом плохого табака, запахом спирта и прогорклого масла. Главная комната уже лет пять служила местом сборища самых отъявленных санкюлотов «Великой Республики».

Здание, в котором помещалась гостиница «Кривая лошадь», было одним из самых жалких на улице, пользовавшейся к тому же весьма дурной репутацией. Штукатурка на нем потрескалась, стены покосились, балки, поддерживавшие низкий потолок, потемнели от времени и грязи, но в былые времена эта гостиница славилась прекрасным винным погребом и редкими сортами вин. В дни великого короля золотая молодежь часто ради попоек в гостинице «Кривая лошадь» оставляла веселые салоны и общество прекрасных дам. В старое время обширные погреба были свидетелями многих темных дел. Теперь в старом погребе скреблись крысы, а гостиница превратилась в клуб «Равенство и братство». Каждый прохожий мог свободно входить туда и принимать участие в дебатах, от членов клуба требовалась только любовь к гильотине.

Жалкий вид имел этот храм свободы, грязный дощатый пол, два прислоненных к стене стула, пустые винные бочки, заменявшие кресла, и еловые доски на козлах вместо столов. Обои, когда-то украшавшие стены, висели теперь клочьями, обнажая растрескавшуюся штукатурку. Вся комната имела желтовато-серый оттенок, на котором только ярким пятном выделялся красный республиканский колпак, подвешенный на подставке вроде гильотины.

В последние месяцы число действительных членов клуба значительно уменьшилось; они истребляли друг друга, ежедневно поставляя новые жертвы для гильотины.

После убийства Марата первое место в клубе принадлежало Мерлену и его молочному брату, Фукье-Тенвилю, самому кровожадному деятелю той эпохи. Молочные братья всегда действовали друг против друга. Стараясь подорвать популярность своего соперника, они неустанно обвиняли один другого в измене. В данный момент Фукье-Тенвиль одержал верх: Мерлену не удалось выполнить возложенное на него поручение. В последние недели члены клуба были заняты падением депутата Деруледа. Анонимный донос окрылил надеждой кровожадных патриотов, но… Мерлен вернулся с обыска с пустыми руками. Арест аристократки был лишь слабой наградой за неудачу.

Войдя в низкую, плохо освещенную комнату, Мерлен сразу понял враждебное настроение товарищей. Фукье-Тенвиль, окруженный приверженцами, восседал на одном из двух имевшихся в комнате стульев. На столе стояли стаканы, наполненные картофельным спиртом. На всех присутствующих были черные блузы и потертые штаны – характерный костюм санкюлотов. Головы членов клуба украшал неизменный фригийский колпак с трехцветной кокардой.

На приветствие вошедшего Мерлена отвечали насмешками и злобными взглядами. Один из патриотов, широкоплечий гигант, подкатив пустой бочонок к столику Мерлена, уселся против него.

– Берегись, гражданин Ленуар, – со злой усмешкой сказал Фукье-Тенвиль, – гражданин депутат Мерлен еще, чего доброго, арестует тебя вместо депутата Деруледа, которого упустил сегодня.

– Ничего! Я не боюсь! – ответил Ленуар. – Гражданин Мерлен для этого слишком большой аристократ. Его руки слишком чисты для грязной работы республики. Не так ли, господин Мерлен?

– Мой патриотизм слишком хорошо известен и не боится никаких нападок завистливых врагов, а что касается обыска в доме гражданина Деруледа, то мне было сказано, что имеются улики, тогда как их там не оказалось.

– Истинный патриотизм, как его понимает истый якобинец, сам измышляет необходимые улики.

Взрыв восклицания «Да здравствует свобода!» приветствовал замечание подстрекателя.

– И как вы не поняли, что женщина просто посмеялась над вами? – продолжал ободренный Ленуар.

Мерлен побагровел от злости.

– Как я не понял? – пробормотал он. – Да ведь эта женщина сама донесла на него.

Грубый хохот был ответом на эту слабую самозащиту.

– По вашему закону, гражданин депутат Мерлен, – саркастически заметил Фукье-Тенвиль, – подозрение в измене есть уже преступление против республики. Очевидно, издавать закон куда легче, чем повиноваться ему.

– Но что же я мог сделать?

Оттолкнув от себя пустой бочонок, гигант Ленуар встал, полный презрения к Мерлену.

– Он еще спрашивает, что ему было делать! Братья, друзья! Гражданин депутат находит в печке обгоревшую бумагу, разорванный портфель, в котором, очевидно, были документы, и все-таки еще спрашивает, что ему было делать!

– Девушка созналась, что это были ее письма.

– Да, настоящий патриот нашел бы бумаги в комнате Деруледа, а не у женщины! В руках преданного слуги республики не все документы были бы уничтожены, он нашел бы хоть одно письмо, адресованное вдове Капета [9] , и оно послужило бы достаточной уликой против Деруледа. Изменник тот, кто оставляет на свободе врагов отечества только из страха перед яростью черни.

Энтузиазм Ленуара нашел себе отклик, посыпались невообразимая брань и сквернословие.

Во время пылкой речи Ленуара один Фукье-Тенвиль не проронил ни слова. Он молча наблюдал за оратором, сумевшим привлечь на свою сторону слушателей. Наконец не выдержал:

– Говорить-то легко, гражданин Ленуар, – так, кажется, вас зовут? Однако среди нас вы почти чужой и еще ничем не доказали республике, что можете похвалиться не только словами, но и делами.

– Без слов не было бы и дела, гражданин Тенвиль, – вас так, кажется, зовут? – с усмешкой возразил Ленуар. – Вот все вы осуждаете гражданина Мерлена за то, что он дал себя одурачить, я, признаюсь, также разделяю ваше мнение, но…

– Черт возьми! В чем же в таком случае ваше «но»? – заметил Тенвиль, когда он сделал паузу, как бы желая собраться с мыслями.

Придвинув свой бочонок к столу, Ленуар уселся против Тенвиля и группы якобинцев. Нагоревшая сальная свеча отчетливо нарисовала на стене тень его большой головы во фригийском колпаке и широких плеч в рваной вязаной фуфайке с отложным воротником.

– Ведь всем нам известно, что гражданин Дерулед – изменник, не так ли? – обратился он к присутствующим.

– Да, да! – раздалось со всех сторон.

– Так решим по числу голосов: смерть или свобода.

– Смерть, смерть! – закричали все кругом, и двенадцать рук поднялись вверх, требуя смерти депутата Деруледа.

– Итак, остается только решить, как привести в исполнение наше решение.

Увидев такой счастливый для себя исход, Мерлен ободрился и тоже придвинул свой бочонок к столу.

– Что же вы нам посоветуете? – обратился он к Ленуару.

– Мы все, кажется, того мнения, что было бы неосторожно дозволить судить гражданина депутата Деруледа без ярких вещественных доказательств. Чернь боготворит его. Пока он свободный человек, притом, как я полагаю, он далеко не глуп; дня через два он улизнет из Франции, отлично понимая, что если останется, то вместе с его утерянной популярностью придет конец и его земному благополучию.

– Правильно! – раздались громкие одобрения.

– Есть хорошая пословица, которую любили наши прабабушки, – продолжал Ленуар, – если дать человеку веревку достаточной длины, то он непременно на ней повесится. Мы и дадим такую веревку нашему доброму гражданину Деруледу, и я ручаюсь за успех, если только наш «министр правосудия», – указал он на Мерлена, – поможет нам сыграть маленькую комедию.

– Да! Да! Продолжайте! – нетерпеливо проговорил Мерлен.

– Женщина, донесшая на Деруледа, будет нашей козырной картой, – продолжал Ленуар, воодушевляясь своим собственным планом и своим красноречием. – По-моему, она донесла на Деруледа не из-за отверженной любви, а затем, чтобы отделаться от него, так как он был слишком назойлив, а следовательно, он любил ее.

– Так что же из всего этого? – саркастически заметил Фукье-Тенвиль.

– А то, что влюбленный Дерулед захочет спасти ее от гильотины.

– Ну конечно!

– Ну-ну, пусть попытается, – спокойно продолжал Ленуар. – Дадим ему веревку, чтобы он мог повеситься.

– Что он хочет сказать? – недоумевали присутст вующие.

– Прошу вашего внимания еще на пять минут, граждане, и вы поймете. Предположим, что Жюльетта Марни предана суду. Ее судит Комитет общественного спасения. Гражданин Фукье-Тенвиль, один из наших величайших патриотов, будет читать ее обвинительный акт, если он упомянет о переписке с врагами республики, то последуют смертный приговор и гильотина. Министр правосудия, согласно статье девятой известного нам закона, не допускает защиты в случае такого прямого обвинения в измене. Но, – внушительно и веско продолжал гигант, – при обыкновенном гражданском обвинительном акте в случае оскорбления общественной нравственности или других нарушений, караемых законом, министр правосудия допускает подсудимую прибегнуть к общественной защите. Если гражданку Марни обвинят в измене, ее вместе с другими преступниками казнят рано утром, прежде чем Дерулед сможет защитить ее, да и если бы он решился на все для ее спасения, то, возможно, чернь встала бы на его сторону: французский народ все еще сохранил большую долю сентиментальности, чем ловкий Дерулед, конечно, воспользовался бы. Между тем если судить гражданку Марни за оскорбление республиканского правительства, то получится совершенно иная картина. Министр правосудия разрешит адвокату защищать ее. Неужели Дерулед не вступится за свою возлюбленную? Вот тут-то и является веревка, на которой он сам повесится. Ведь не признает же он перед официальным судом, что сожженные письма были от другого любовника Марни, и придется нашему главному прокурору заставить его сознаться, что письма были от него, что они доказывали его измену и что девушка сожгла их, чтобы спасти бывшего любовника.

Эта длинная речь была покрыта громом восторженных аплодисментов.

Оратор замолчал, отер лоб и принялся большими глотками пить воду, чтобы промочить уставшее горло.

Долго еще не расходились члены якобинского клуба. Каждому хотелось прибавить что-нибудь свое к речи Ленуара. Сам Ленуар первый оставил собрание. Пожелав присутствующим покойной ночи, он вышел на улицу.

– Кто этот человек? – обратился Фукье-Тенвиль к собранию патриотов.

– Провинциал с севера, – ответил кто-то. – Он приходит сюда уже не в первый раз, а в прошлом году был почти завсегдатаем, он, кажется, из Кале, а ввел его гражданин Брогар.

Тенвиль ушел один из последних.

– Мне кажется, что этот Ленуар уж чересчур красноречив, не так ли? – обратился он к самым ярым патриотам.

– Он опасен, – тотчас же ответил Мерлен, и все поспешили подтвердить его мнение.

– Но план все-таки хорош, мы им воспользуемся.

Когда вся компания вышла на улицу, сторож с фонарем в руке уже делал свой ночной обход, сопровождая его обычными выкриками:

– Спите спокойно, жители Парижа! Все тихо, все в порядке.

Между тем всю эту ночь Дерулед тщетно старался отыскать Жюльетту. Свой долг к матери и Анне Ми он исполнил и в этом отношении был спокоен.

Хотя и идеалист по природе, Поль Дерулед не создавал себе ни малейшей иллюзии относительно своей популярности, прекрасно сознавая, что при первом удобном случае любовь черни может смениться ненавистью. Вот почему он воспользовался тем временем, пока его любили, чтобы привести дом в порядок и приготовить все, что было нужно для бегства из Парижа близких ему людей.

Год тому назад он добыл необходимые паспорта и условился со своим английским приятелем о некоторых мерах предосторожности. Таким образом, через два часа после ареста Жюльетты де Марни госпожа Дерулед и Анна Ми беспрепятственно покинули Париж через Северную заставу, за которой их должны были встретить лорд Гастингс и Энтони Дьюхерст.

Старую Петронеллу не удалось уговорить выехать из Парижа без Жюльетты.

– Мы никогда не разлучались, – заявила она. – Когда освободят мою бедную голубку, она не будет знать, где ей приклонить голову.

Ни у кого не хватило духа разуверять ее в возможности возвращения Жюльетты, и Дерулед отвез старушку в тот дом, откуда несколько недель назад перебралась к нему Жюльетта де Марни.

Петронелла успокоилась, увидев свою прежнюю комнату, и решила дожидаться в ней юную госпожу. Дерулед снабдил ее деньгами и всем необходимым.

Только поздно вечером почувствовал он наконец себя вправе вполне отдаться единственной цели его жизни – поискам Жюльетты. Ему казалось, что при его популярности это будет не очень трудно, однако в министерстве юстиции он ничего не добился: списки вновь арестованных еще не были доставлены комендантом Парижа, гражданином Сантерром. Затем начались мытарства по всем двенадцати тюрьмам Парижа. И всюду Дерулед встречал одно и то же пожимание плеч и равнодушный ответ:

– Жюльетта Марни? У нас не значится.

Напрасно Дерулед умолял, убеждал и даже подкупал – никто ничего не знал. Но ему разрешили поискать самому. Его водили по большим сводчатым камерам Тампля, по огромным залам дворца Кондэ, где толпились и уже приговоренные, и ожидавшие еще суда. Ему даже позволили быть свидетелем того, как заключенные проводили последние часы своей жизни. Они забавлялись, представляя суд: кто-то прекрасно изображал Фукье-Тенвиля, на воображаемой площади Революции опрокинутые стулья играли роль гильотины. Дочери герцогов и принцев участвовали в этой страшной комедии, они становились на колени и подставляли шею под нож воображаемой гильотины.

Дерулед содрогнулся от одной мысли встретить Жюльетту среди этих смеющихся исполнительниц ужасной комедии. Но он и тут услышал тот же ответ: «Жюльетта Марни здесь не значится». Никто не сказал ему, что по строжайшему приказу Мерлена Жюльетта была занесена в список опасных и помещена в Люксембургскую тюрьму среди немногих заключенных, к которым никто не допускался.

Когда прозвонил колокол тушить огни и сторож начал свой ночной обход, Дерулед понял, что его поискам пришел конец.

О сне он и думать не мог и бродил по улицам в ожидании зари. Мало-помалу им овладело безнадежное отчаяние. Ночь уже близилась к концу, когда, бредя вдоль реки, он вдруг почувствовал, что кто-то дотронулся до его плеча.

– Пойдем-ка ко мне, – раздался над его ухом приятный протяжный голос.

Дерулед вздрогнул и очнулся от своих дум. Перед ним стоял сэр Перси Блейкни, один вид которого, казалось, способен был разогнать самые мрачные думы.

Они долго шли по улицам старого Парижа, наконец сэр Перси остановился у маленькой гостиницы, двери которой были открыты настежь.

– Моему хозяину нечего опасаться воров, – объяснил англичанин, провожая гостя по узкому коридору и по лестнице на верхний этаж, – внутренность дома так непривлекательна, что никому не хочется войти.

– Как вы можете жить в такой грязной норе? – невольно воскликнул Дерулед, переводя взгляд от изящно одетого сэра Перси на убогую обстановку его маленькой комнаты.

– Я останусь здесь, пока не увезу вас из Парижа.

– В таком случае уезжайте в Англию, я никогда не уеду…

– Без Жюльетты де Марни, не так ли?

– Неужели мы ничего не можем сделать для ее спасения? – печально промолвил Дерулед.

– А вам известно, что она в Люксембургской тюрьме?

– Я об этом догадывался.

– Итак, вы все еще любите ее, несмотря на то что она донесла на вас?

– Но за это она готова поплатиться жизнью ради меня.

– И вы готовы простить ее?

– Я люблю ее со всеми ее слабостями, со всеми поступками, за нее я готов отдать душу!

– А она?

– Она меня не любит… Иначе не предала бы.

Сэр Перси не возразил, но его подвижный рот искривился странной улыбкой. Он подумал о прекрасной Маргарите, так горячо любившей его и, несмотря на это, сделавшей ему так много зла. Он пожал своими широкими плечами, и этот жест вместе с усмешкой словно говорили: «Предоставим все времени и… счастью».

– Теперь, когда вы знаете, как я люблю Жюльетту, – обратился к нему Дерулед, – обещайте мне позаботиться о ней, когда меня казнят! Спасите ее!

Загадочная улыбка осветила лицо сэра Перси.

– Спасти ее? Кому же вы приписываете сверхъестественную силу, необходимую для этого: мне или Лиге Алого Первоцвета?

– Вам, – серьезно ответил Дерулед.

– Ну, сделаю что могу: постараюсь… по мере сил, – с той же улыбкой ответил Блейкни.

Глава 8

Наступил день, необычайно трудный для Фукье-Тенви-ля. Целых восемь часов ушло на суд по обвинению тридцати пяти лиц в измене республике. Тенвиль был неутомим и положительно превзошел себя: из тридцати пяти подсудимых тридцати был вынесен смертный приговор.

Жаркий августовский день уже склонялся к закату, и вечерние тени начали окутывать длинный неуютный зал, где заседало это подобие суда. В самом конце зала, на грубой деревянной скамье, перед пюпитром, заваленным бумагами, восседал гражданин председатель суда. Над его головой на голой стене красовались слова: «Республика, единая и нераздельная», под ним девиз: «Свобода, равенство, братство». Четыре чиновника вносили в объемистую книгу «Протоколы революционного трибунала», запись гнуснейших в мире преступлений. Против председателя на более низкой скамье уселся гражданин Фукье-Тенвиль, успевший отдохнуть и освежиться. На каждом пюпитре, бросая причудливые тени на лица чиновников и на белые стены со зловещими девизами, горела сальная свеча. Окруженный решеткой помост в центре зала дожидался подсудимых, против него спускалась с потолка медная, с зеленым абажуром, лампа.

Вдоль длинных стен зала стояли в три ряда прекрасные дубовые скамьи, захваченные из собора Парижской Богоматери и других церквей. Вместо благочестивых молельщиков на них восседали зрители страшной комедии несчастных, которых через несколько часов ждал эшафот. Первый ряд предназначался для граждан депутатов, желающих присутствовать на суде, обязанностью их было следить за правильным ведением дела. Почти все скамьи были заняты. Тут находились гражданин Мерлен, министр «правосудия», против него – гражданин министр Лебрен, далее Робеспьер, все еще в полной силе своей власти, и много других известных лиц. На конце скамьи отчетливо выделялась фигура Деруледа со скрещенными на груди руками.

Гражданин председатель позвонил в колокольчик, и двери для публики открылись. О, что это были за подонки общества! Женщины растрепанные, едва одетые, с ужасными испитыми лицами, все они устремились занять места поближе к несчастным жертвам. Были здесь и дети с бледными, исхудалыми от голода личиками. Эти дети видели смерть во всем ее ужасе, теперь они нетерпеливо ожидали интересного зрелища.

– Введите подсудимых! – раздался голос председателя.

Подсудимые входили по одному, в сопровождении солдат национальной гвардии: их вводили на помост, где они выслушивали обвинительный акт, который читал Фукье-Тенвиль.

После того как двое были приговорены к смерти, несколько человек – к галерам и три женщины – к заключению в исправительном доме, наступила очередь Жюльетты. Она вышла совершенно спокойно, необыкновенно прекрасная в своем простеньком сером платье, опоясанном черной лентой, с мягкой белой косынкой на груди. Из-под белого чепчика выбивались роскошные золотистые волосы, детское личико было очень бледно, но вполне спокойно. Как бы не сознавая окружающей обстановки, она твердой поступью взошла на помост, не глядя по сторонам, и потому не видела Деруледа.

«Приговор над Жюльеттой Марни был произнесен 25 фрюк тидора, в семь часов, гражданином Фукье-Тенвилем, и подсудимая выслушала его совершенно спокойно, почти равнодушно», – гласит исторический документ.

Дерулед делал над собой страшные усилия, чтобы не вскочить с места, не наброситься с животной яростью на Фукье-Тенвиля и ударом сильного кулака не положить конец его лживой речи. Но для блага любимой девушки он должен был молча слушать, пока Фукье-Тенвиль читал:

– Гражданка Жюльетта Марни, вы обвиняетесь в ложном доносе на народного представителя; этим актом вы побудили революционный суд обвинить этого народного представителя, сделать обыск в его доме и потратить даром драгоценное время, которое должно быть употребляемо на служение республике. Такой ваш поступок был вызван желанием освободиться от человека, который препятствовал вам вести безнравственный образ жизни, что и привело вас на скамью подсудимых. Вы признались, что несколько граждан состояло с вами в безнравственной связи, что ваше обвинение гражданина Деруледа было ложно и злонамеренно, наконец, вы старались уничтожить какие-то предосудительные письма. Принимая все это во внимание, я именем французского народа требую, чтобы из зала суда вас отвели на площадь Революции, где из рук гражданина Самсона вы получите публичное наказание плетью. Оттуда вас отправят в тюрьму Сальпетриер, где вы останетесь столько времени, сколько будет назначено по усмотрению Комитета общественного спасения. Итак, Жюльетта Марни, вы слышали ваш приговор, что вы желаете сказать в свою защиту?

Во время чтения обвинительного акта Жюльетта была совершенно спокойна, но, когда услышала приговор, ее бледные щеки побледнели еще более. Она ни разу не повернула головы к оскорблявшей ее черни, спокойно выжидая, когда прекратятся дикие, злорадные крики, только кончики ее пальцев нетерпеливо барабанили по решетке. В «Протоколах» упомянуто, что она вынула носовой платок и отерла им лицо, покрытое потом. Впрочем, это могло быть следствием невыносимой жары, царившей в зале. Воздух был пропитан зловонием, исходившим от грязной одежды публики. Сальные свечи едва мерцали, масляная лампа чадила.

– Жюльетта Марни, – повторил Фукье-Тенвиль, – желаете ли вы что-то возразить?

– Нет, не желаю.

– Не желаете ли вы защитника? Это ваше право, гражданка, дозволенное законом, – торжественно прибавил Тенвиль.

Жюльетта уже готова была произнести «нет», но теперь настала минута, которой Дерулед ждал двое суток, с самого момента ареста любимой девушки.

– Гражданка Жюльетта Марни поручила свою защиту мне, – громко произнес он. – Я здесь, чтобы отвергнуть возводимые на нее обвинения и именем французского народа просить о ее полном оправдании.

Громкие рукоплескания приветствовали выступление Деруледа. Утомленные депутаты встрепенулись и напрягли свое внимание. На самом верху, на одной из последних скамеек, восседал Ленуар, автор разыгравшейся драмы, и с нескрываемым удовольствием следил за происходившим.

При первых словах Деруледа яркая краска залила лицо Жюльетты. Переждав, пока зрители немного успокоятся, Фукье-Тенвиль обратился к Деруледу:

– Что же вы можете сказать в защиту обвиняемой, гражданин Дерулед?

– Что подсудимая невиновна во всех возводимых на нее обвинениях, – твердо ответил тот.

– Чем вы докажете свое утверждение ее невиновности? – с деланной учтивостью проговорил Тенвиль.

– Очень просто, гражданин Тенвиль: письма, на которые вы ссылаетесь, принадлежат не обвиняемой, а мне. Донося на меня, гражданка Марни служила интересам республики, так как эти письма имели отношение к вдове Луи Капета: в них излагались планы к ее освобождению.

По мере того как Дерулед говорил, в толпе, особенно на верхних скамьях, начал подниматься глухой ропот, к концу речи превратившийся в могучий рев ужаса и негодования. В один миг наивная любовь толпы к Деруледу обратилась в неукротимую ненависть.

Все сбылось, как предсказывал Ленуар, и даже гораздо скорее, чем можно было ожидать: Деруледу дали веревку, и он уже висел на ней. Жюльетта была поражена, краска снова сбежала с ее лица. Она страшно страдала: то, что она услышала, было мучительнее всего пережитого.

– Должны ли мы понять, гражданин депутат Дерулед, что предательские письма принадлежали лично вам и что вы старались уничтожить их и тот портфель, в котором они находились? – снова заговорил Тенвиль.

– Письма были мои, и уничтожил я их сам.

– Но подсудимая призналась гражданину Мерлену, что она сама хотела уничтожить любовные письма, обличавшие ее связь не с вами, а с другим? – вкрадчиво произнес Тенвиль.

Не отвечая ему, Дерулед обратился к зрителям.

– Граждане! Друзья! Братья! – горячо начал он. – Обвиняемая – молодая невинная девушка. У всех вас есть матери, дочери, сестры, разве вы не знаете, на что способно женское изменчивое сердце, так легко поддающееся всякому настроению? Граждане, взгляните на подсудимую: она любит республику, любит родной народ. Она боялась, что я, недостойный сын Франции, таил в душе измену против нашей великой матери. Вот что ею руководило. Она не раздумывала, она поступила, как подсказывало ей сердце, рассудок проснулся, когда дело было уже сделано. Тогда наступило раскаяние. Граждане! Разве это преступление? Когда она увидела, что мне грозит опасность, чувство дружбы взяло верх: она любила мою мать, которой пришлось бы, может быть, потерять сына; любила и мою молочную сестру и ради них, не ради меня послушалась голоса сердца и решилась спасти меня от последствий моего безумия. Разве это – преступление, граждане? Чтобы утешить тех, кто помог ей в тяжком горе, она приняла на себя мою вину, жестоко страдает за свою благородную ложь и готова принять смерть и даже то, что в десять тысяч раз хуже смерти. Но вы, граждане Франции, вы прежде всего стоите за благородство, правдивость и рыцарство мысли и чувства, вы не дозволите карать за благородное побуждение, как за тяжелое преступление. К вам, женщины Франции, обращаюсь я во имя вашего детства, юности и материнства! Примите эту девушку в свои объятия: она достойна этого более, чем кто-либо из героинь, которыми гордится Франция!

Деруледа слушали не прерывая, несмотря на вспыхнувшую среди черни ненависть, все сердца снова обратились к старому другу, магический голос которого ясно раздавался в большом неуютном зале суда. Если бы в этот момент судьба Жюльетты зависела только от толпы, она была бы единогласно оправдана.

Во время благородной речи Деруледа ни один мускул не дрогнул на лице Фукье-Тенвиля. Он сидел за своим пюпитром, опершись на руки подбородком, и смотрел куда-то вдаль с видом полного равнодушия, почти скуки. При последних словах речи он медленно поднялся с места и спросил:

– Так вы утверждаете, что гражданка Марни чистая и непорочная девушка, несправедливо обвиненная в безнравственности?

– Утверждаю, – громко и отчетливо ответил Дерулед.

– А вы все-таки имели обыкновение посещать спальню этой чистой и непорочной девушки, проживавшей под вашей кровлей?

– Это неправда!

– Если это неправда, гражданин Дерулед, каким же образом попали ваши предосудительные письма в ее спальню, а разорванный портфель оказался между ее платьями в чемодане?

– Это неправда!

– Министр юстиции, гражданин депутат Мерлен отвечает за то, что это правда.

– Да, это правда, – спокойно подтвердила Жюльетта.

Этот простой факт не был известен Деруледу: Анна Ми забыла упомянуть о нем. Дерулед не успел приготовить для него возражения или объяснения, так как в эту минуту раздался торжественный голос Тенвиля:

– Граждане! Вот как злоупотребляют вашим доверием! Господин Дерулед…

Но его голос затерялся среди поднявшихся гама и криков разъяренной черни. Все, что таилось животного, дикого в этой ужасной парижской черни, все это вылилось в одно безумное желание жестокой мести. Все повскакали со своих скамей и, прыгая друг через друга, давя упавших детей, устремились вперед – может быть, чтобы разорвать на клочки своего прежнего идола и его бледную возлюбленную. Женщины кричали, дети громко плакали, и национальным гвардейцам стоило большого труда сдержать этот дикий порыв ненависти. Напрасно председатель звонил, призывая очистить зал суда, – народ и не думал выходить.

– На фонарь изменников! На фонарь! Смерть Деруледу! На фонарь аристо!

И над всей этой ревущей толпой возвышался широкоплечий гигант Ленуар. Сначала его резкий, с провинциальным акцентом, голос как бы подстрекал толпу, но, когда ярость черни достигла своего апогея, Ленуар переменил тактику:

– Черт возьми! Да ведь это глупо! Мы гораздо лучше расправимся с изменниками, если выйдем из зала. Что вы на это скажете, граждане? – прокричал он, но ему пришлось несколько раз повторить свое предложение, прежде чем его услышали. – На улице свободнее, – продолжал он, – там по крайней мере не вмешиваются эти обезьяны – национальные гвардейцы. Тысяча чертей! – прибавил он, проталкиваясь к дверям сквозь толпу. – Пойду посмотрю, где стоит ближайший фонарь.

Все, как стадо баранов, потянулись за ним, громко крича:

– К ближайшему фонарю! К ближайшему фонарю!

Немногие остались посмотреть, чем закончится этот фарс.

Глава 9

Когда в зале суда воцарилась полная тишина, Деруледу было предложено оставить почетное место члена национального конвента и сесть позади подсудимых, между двумя национальными гвардейцами. С этого момента он обратился в преступника, обвиняемого в измене республике.

В зале царило гробовое молчание, только Тенвиль что-то поспешно шептал ближайшему чиновнику, и скрип гусиного пера, набрасывавшего его слова на бумагу, был единственным звуком, нарушавшим тягостную тишину. Оставшиеся в зале депутаты замерли в ожидании.

В несколько минут Фукье-Тенвиль, очевидно, успел пополнить и исправить два обвинительных акта. Теперь Жюльетта Марни обвинялась в сообщничестве с Деруледом, посягавшем на устои французской республики, в укрывательстве преступной переписки с узницей – бывшей королевой. Основываясь на этих обвинениях, Жюльетту спросили, может ли она что-нибудь сказать по этому поводу.

– Нет, – громко ответила она, – я молю Бога о спасении нашей королевы Марии Антуанетты и об уничтожении анархии и террора.

Эти слова, занесенные в «Протоколы революционного трибунала», были приняты как окончательное, неоспоримое доказательство виновности гражданки Марни, и ей был прочитан смертный приговор. Ее увели, а ее место на скамье подсудимых занял Поль Дерулед.

Спокойно слушал он длинный акт, еще накануне составленный Тенвилем – на всякий случай. Так как Дерулед сам обвинил себя в измене, то его даже не спросили, может ли он что-нибудь сказать в свое оправдание. За чтением акта последовал смертный приговор, после чего Поля Деруледа и Жюльетту де Марни под стражей вывели на улицу.

Их судили последними из всех обвиняемых этого дня. Арестантские каретки, развозившие осужденных по тюрьмам, были все в деле, а потому на долю Жюльетты и Деруледа досталась ветхая некрытая повозка. Было уже девять часов вечера. Слабо освещенные улицы Парижа имели жалкий вид: моросил дождь, и плохо вымощенные дороги представляли собою болота вязкой грязи. Толпы пьяной, озверелой черни тянулись вдоль Сены до Люксембургского дворца, превращенного в тюрьму, к которому и лежал путь осужденных.

Вдоль набережной, на столбах вроде виселиц, на расстоянии ста метров один от другого, на высоте семи-восьми футов от земли, висели чадившие масляные лампы. Одна из таких ламп была сброшена, и со столба спускалась веревка с петлей на конце.

Вокруг этих импровизированных виселиц толпились грязные, оборванные женщины. Мужчины нетерпеливо ходили взад и вперед, боясь прозевать добычу, не успев насытить свою месть. О, как они ненавидели теперь своего прежнего идола! Широкоплечий Ленуар занимал среди них первое место, он то кричал резким голосом на женщин, то подстрекал мужчин, стараясь возбудить народную ярость там, где она, казалось, готова была остыть.

Как только на улице показался Дерулед, свет от фонаря упал ему на лицо, и толпа узнала его. Снова раздались проклятия и крики:

– На фонарь! Вздернем изменника на фонарь!

Дерулед слегка вздрогнул, словно на него пахнуло холодом, затем спокойно сел в тележку рядом с Жюльеттой.

Коменданту Парижа Сантерру и конвою национальных гвардейцев с трудом удалось оттеснить толпу. Он приказал без всякой жалости пускать в дело оружие, а чтобы помешать Деруледу говорить с народом, барабанщикам было велено громко бить в барабаны. Но Деруледу было не до речей: стараясь защитить Жюльетту от холода и пронизывавшего дождя, он снял свой плащ и укутал ее.

Пока повозка ехала вдоль стены здания суда, гвардейцы довольно легко отстраняли ревущую толпу, когда же она выехала на открытое место, ее буквально осадили со всех сторон. Казалось, ничто не могло спасти осужденных от моментальной и ужасной смерти. Сам Сантерр растерялся. Послав в кавалерийские бараки за подкреплением, он со своим маленьким отрядом выбивался из сил, окружив тележку плотным кольцом солдат, – чернь могла каждую минуту прорвать это кольцо. Сантерр охотно предоставил бы народу расправиться самому с требуемой добычей, но твердо помнил данный ему приказ и потому ограждал осужденных.

В эту минуту кто-то почтительно прикоснулся к его руке. Позади него стоял национальный гвардеец, но не из его подчиненных, протягивавший руку со сложенным листом бумаги.

– От министра юстиции, – поспешно проговорил он, – граждане депутаты наблюдали за народным бунтом из зала суда: они советуют не терять ни минуты.

При свете фонаря Сантерр быстро пробежал бумагу.

– С вами еще двое? – спросил он.

– Да, гражданин, – ответил солдат, указывая куда-то вправо. – Гражданин министр сказал, что вы дадите мне еще двоих.

– Вы конвоируете преступников до самого Тампля, понимаете?

– Да, гражданин! Гражданин Мерлен дал мне все инструкции. Как только тележка доедет вот до тех ворот, можно будет воспользоваться темнотой, чтобы высадить преступников, затем они перейдут под мою охрану, а вы со своим отрядом окружите пустую тележку и будете дожидаться подкрепления, которое не замедлит подойти. Тогда вы направитесь к Люксембургской тюрьме. Этот маневр даст нам возможность беспрепятственно доставить осужденных в Тампль.

Солдат проговорил все это отчетливо и быстро, передавая устный приказ министра. Сантерру оставалось только повиноваться.

Благодаря густому туману маневр удался как нельзя лучше, и, когда тележка поравнялась с указанными воротами, Жюльетте и Деруледу было приказано поскорее сойти. Никто этого не заметил.

– Вперед, или, согласно приказу, я застрелю вас на месте! – прошептал грубый голос им на ухо.

Но они не думали сопротивляться. Прозябшая Жюльетта молча оперлась на руку Деруледа.

По приказу Сантерра подошли еще двое гвардейцев, и маленький конвой быстро зашагал, удаляясь от арены бунта.

Осужденные недоумевали: куда же их ведут? Может, в какую-нибудь отдаленную тюрьму, подальше от разъяренной черни? Оба они уже чувствовали близость смерти. До сих пор они не обменялись ни словом, ни вздохом, но рука Жюльетты доверчиво сжала руку Деруледа, и он понял все, что эта рука хотела дать понять ему. В один миг позабылось все, кроме этого прикосновения. Ни ожидания смерти, ни страха как не было. Настоящее стало прекрасным.

Дерулед уже не думал: «Она меня не любит, иначе не предала бы меня». Жюльетта же поняла, что он простил, и они шли рука об руку вперед, не спрашивая себя куда.

Им пришлось проходить мимо маленькой дрянной гостиницы «Кривая лошадь» – той самой, где останавливался сэр Перси Блейкни. Дерулед узнал ее и невольно подумал о своем друге.

– Стой! – внезапно раздалась громкая команда. Конвой остановился. В темноте брякнули ружья – уж не собираются ли стрелять?

– За мной, Дерулед! С вами Рыцарь Алого Первоцвета! – послышался возглас, а вслед за тем чья-то сильная рука сбросила и погасила соседний фонарь.

Дерулед и Жюльетта почувствовали, что их толкают в ближайшую дверь, тогда как голос сэра Перси раздавался еще на улице.

Послышался шум борьбы, сопровождавшейся здоровой английской бранью, благодаря которой Жюльетта и Дерулед поняли, в чем дело.

– Молодчина Тони! Черт возьми! Чисто сделано, Фоулкс!

Двое гвардейцев из отряда Сантерра лежали без движения на земле, а трое других связывали их веревками.

– Что, друг Дерулед? Вы не ожидали, что я привезу мадемуазель де Марни в такую проклятую нору? – И высокая широкоплечая фигура якобинского оратора, кровожадного гражданина Ленуара, предстала перед пораженными Жюльеттой и Деруледом. – Тысяча извинений, мадемуазель, что пришлось заставить вас пережить столько ужасов, но это был единственный способ спасти вас. Теперь вы среди друзей.

– Блейкни… – начал Дерулед.

– Тише! Не забывайте, что мы в Париже, и еще не известно, как из него выберемся. Клянусь всеми дьяволами, моему другу Тенвилю не очень-то понравится, что гражданин Ленуар натянул нос гражданам депутатам.

Все пошли в темную узкую комнату нижнего этажа.

Блейкни громко позвал Брогара, содержателя гостиницы.

– Где вы изволите скрываться? – обратился он к лебезившему перед ним Брогару, в карманах которого позвякивало английское золото. – Живо веревку для солдат! Внести их и влить им в глотки то, что я велел приготовить. Проклятие! Лучше бы с ними не связываться, но иначе этот дьявол Сантерр не поверил бы нам. Впрочем, большого вреда не будет от этого ни гвардейцам, ни нам.

Связанных внесли, и на улице водворилась полная тишина.

– Итак, друзья, сегодня мы должны выбраться из Парижа, – продолжал Блейкни, – или все угодим на гильотину.

Хотя сэр Перси говорил весело, но в его голосе звучала тревожная нотка, и его друзья, понимая, что опасность далеко не миновала, готовы были беспрекословно повиноваться ему. Лорд Энтони Дьюхерст, сэр Эндрю Фоулкс и лорд Гастингс великолепно исполнили свои роли. Лорд Гастингс сообщил приказ Сантерру, и все трое по команде сэра Перси обезоружили национальных гвардейцев.

– Мадемуазель де Марни, – обратился Блейкни к Жюльетте, – позвольте проводить вас в комнату, которая хоть и плохонькая, но все же в ней вы сможете немного отдохнуть, а пока мы побеседуем о дальнейшем с нашим другом Деруледом. В комнате вы найдете платье, которое попрошу надеть как можно скорее. Это гадкие тряпки, но ваша и наша жизни зависят от вашего содействия. – Поцеловав кончики пальцев Жюльетты, он открыл перед ней дверь в соседнюю комнату и, когда она скрылась, повернулся к товарищам: – Вот целые узлы всякого тряпья. Мы все должны составить банду самых настоящих санкюлотов.

Через десять минут все было готово, и четыре грязных, жалких тела предстали перед своим предводителем.

– Прекрасно! – с восхищением воскликнул Блейкни.

В эту минуту из соседней комнаты появилось какое-то ужасное подобие женщины, и приветствовали ее крики восторга. В дверях стояла настоящая оборванка «вязальщица», с удачно загримированным лицом, с прядями седых волос, выбивавшихся из-под грязного чепца. Сознавая всю важность своей роли, Жюльетта не пожалела своего хорошенького личика. Хорош был и Дерулед – босой, в потертых штанах и рваной блузе.

– Все мы смешаемся с толпой и будем делать все то, что делает она, – обратился сэр Перси к новоиспеченным санкюлотам. – Вы, мадемуазель де Марни, ни под каким видом не отпускайте руки Деруледа. Это, кажется, нетрудная обязанность? – прибавил он со своей обычной добродушной улыбкой. – А вы, Дерулед, будете заботиться о мадемуазель Жюльетте, пока мы не покинем Парижа. Помните, мы можем находить друг друга по трижды повторенному крику морской чайки. Итак, вперед, вон из Парижа, и помогай всем нам Бог!

– Мы готовы, – проговорил Дерулед, беря Жюльетту за руку. – И Бог да благословит славного Рыцаря Алого Первоцвета.

Глава 10

Нетрудно было угадать, куда направилась толпа: крики и гиканье раздавались с самого отдаленного берега реки. До прибытия подкрепления Сантерру так и не удалось удержать мятежников, которые в конце концов прорвали цепь солдат и обступили… пустую тележку.

– Они уже в Тампле! – со злорадным торжеством кричал Сантерр, забавляясь общим недоумением.

В эту минуту Сантерру грозила серьезная опасность, так как гнев обманутой черни готов был обрушиться на него и на его отряд, но вдруг в толпе раздался громкий призыв:

– В Тампль! В Тампль!

Не прошло двух минут, как вся местность по соседству со зданием суда очистилась от народа, устремившегося к улице Тампль с криками «На фонарь их, на фонарь!».

Сэр Перси со своими санкюлотами нашел ближайшие улицы совсем пустыми, только несколько бунтовщиков, отделившись от толпы, измученные и промокшие, возвращались по домам. Маленькая группа санкюлотов не привлекала ничьего внимания, и сэр Перси храбро обращался к прохожим с вопросами:

– Эй, гражданин, как пройти на улицу Тампль? Что, гражданка, уже повесили этих изменников?

На эти вопросы обыкновенно отвечали только бранью, и никто не обращал внимания ни на «Ленуара», ни на его друзей.

На одном из перекрестков Блейкни обратился к своим спутникам:

– Мы приближаемся к толпе, старайтесь проникнуть в самую глубь ее, за тюрьмой мы опять сойдемся. Помните крик морской чайки.

И он исчез в тумане.

– Вы не боитесь, дорогая? – обратился к своей спутнице Дерулед.

– Нет, пока вы со мной, – ответила Жюльетта.

Через несколько минут они присоединились к ревущей толпе, горя страстным желанием жизни и свободы. Они также пели и кричали, стараясь ничем не отличаться от других.

Когда трое англичан, Дерулед и Жюльетта вышли на площадь перед Тамплем, где-то в стороне послышался пронзительный крик морской чайки, затем в толпе чей-то резкий голос закричал:

– Будь я проклят, если арестованные действительно уже в Тампле! Граждане, нас опять провели!

Это предложение не замедлило найти себе сторонников и было встречено с дикой яростью, толпа буквально обрушилась на громадную мрачную тюрьму. Казалось, что страшный день 14 июля 1789 года повторится и что Тампль разделит судьбу Бастилии. Передовая часть толпы уже достигла портика и, громко крича, требовала смотрителя тюрьмы. Никто не появлялся. Положение становилось опасным.

– Черт возьми, – кричал во всю глотку тот же пронзительный голос, – их нет в Тампле! Им позволили бежать и теперь боятся народного гнева!

Эта новая мысль была также успешно воспринята толпой.

– Арестованные бежали! Арестованные бежали! – подхватили голоса с новым озлоблением.

– И вероятно, уже успели перебраться за заставу! – снова подсказал тот же самый голос.

– К заставе! К заставе! – вопила чернь.

Как табун диких лошадей, понеслась она по городу, не отдавая себе отчета в своих действиях, почти забыв о первоначальной причине своего гнева. Англичане, Дерулед и Жюль етта не пристали к бегущим, бросившимся кто куда. С восточной стороны раздался крик чайки, и маленькая группа санкюлотов направилась туда, откуда доносился призыв ее вождя. Огромная толпа собралась уже у Менильмонтанской заставы, за которой лежит кладбище Пер-Лашез. К этой толпе и присоединились переряженные беглецы.

Ворота Парижа охранялись отрядами национальных гвардейцев, во главе каждого стоял офицер. Но что это могло значить в сравнении с такой могучей толпой? У каждой из парижских застав собралась теперь по крайней мере пятитысячная толпа, осадившая охрану и с криками «Четырнадцатого июля!» требовавшая, чтобы открыли заставу.

Между тем мелкий дождь превратился в настоящий ливень, то и дело раздавались удары грома, и яркая молния озаряла жалких, промокших людей.

Через какие-нибудь полчаса толпа была уже за заставой. Победа была полная: и офицеры, и солдаты должны были уступить силе.

А дождь все лил. За торжеством победы последовала реакция. Мокрое платье, усталость, охрипшее горло – все это подавляло энтузиазм. Да и что же в конце концов было достигнуто?

Величавыми рядами тянулись темные памятники безмолвного кладбища, громадные кедры, как бесчисленные привидения, расстилали над ними свои причудливые ветки, производя жуткое впечатление на толпу отбросов человечества. Молчаливое величие этого города мертвых как бы издевалось застывшей улыбкой над страстями города живых.

Мрачный вид кладбища заставил утомленную чернь остановиться; содрогаясь, повернула она прочь от этого места вечного упокоения.

Тогда за воротами кладбища раздался пронзительный крик морской чайки, и пять темных фигур, постепенно отделяясь от удалявшейся толпы, пробрались поодиночке через узкое отверстие в стене, недалеко от главных ворот. А те из убегавших, кто услышал крик, так дерзко нарушивший покой мертвых, позабыв пять лет безбожия и глумления над религией, набожно крестились, призывая Пресвятую Деву Марию.

Еще не было полуночи, когда сэр Перси Блейкни и его спутники достигли маленькой таверны у самых отдаленных ворот кладбища. Английское золото легко подкупило голодного содержателя харчевни, карета уже стояла наготове, и четверка здоровых лошадей нетерпеливо била копытами о землю. Из окна выглядывала заплаканная Петронелла. Жюльетта и Дерулед вскрикнули от радости, и их взоры почти с благоговением обратились на удивительного человека, так чудесно спасшего их жизнь.

– Друг мой, – сказал сэр Перси Деруледу, – если бы вы знали, как все это было просто! Деньги могут сделать так много! Моя единственная заслуга в том, что я богат. Что касается Петронеллы, то мне удалось вывезти ее сегодня утром на простой рыночной фуре. Каждый из моих английских друзей имеет надлежащий паспорт, мадемуазель де Марни будет путешествовать под именем английской леди со своей няней Петронеллой. В этой гостинице вы найдете приличное платье. Торопитесь! Через четверть часа мы уже должны пуститься в путь, так как завтра ваши враги уже узнают, что вы от них ускользнули.

Через четверть часа все общество обратилось в семью выезжающих в провинцию парижских буржуа. Сэр Перси сидел на козлах в костюме кучера зажиточного дома. Лорд Энтони Дьюхерст был переодет лакеем.

Сэр Перси правил сам. Им предстояло восемь часов пути, но в дороге благодаря предусмотрительности Лиги Алого Первоцвета не было никаких затруднений.

В Гавре общество село на яхту Блейкни «Мечта», где их ожидали госпожа Дерулед и Анна Ми.

Встреча горбуньи с Жюльеттой была очень трогательна. Пока почтовая карета увозила ее из Парижа, бедная Анна Ми все время мучилась угрызениями совести, она думала, что Жюль етту уже казнили, и считала себя виновницей ее смерти.

Над морем разливалась чудная розовая заря одного из последних дней достопамятного фрюктидора. На палубе яхты «Мечта» Жюльетта и Поль Дерулед смотрели на постепенно удалявшиеся берега Франции. Дерулед обнял тонкую талию своей невесты, утренний ветерок играл ее золотистыми локонами, и они слегка задевали щеку молодого человека.

– Мадонна! – прошептал он.

Она повернула к нему свое зардевшееся личико. В первый раз они были совершенно одни, в первый раз мысль о пережитой опасности отошла в область воспоминаний.
Что готовит им будущее в этой прекрасной чужой стране, куда быстро уносила их легкая, грациозная яхта? Англия, страна свободы, укроет их, даст приют их счастью и любви. И они с надеждой смотрели на север, где за далеким горизонтом еще скрывались белые утесы Альбиона, между тем как туман постепенно окутывал берега страны, где оба они так много страдали и где оба научились любить.

Тревоги любви

Глава 1

Увлекаемая бурным потоком анархии, всюду сея на своем пути ненависть и жажду крови, Франция, презирая весь мир, бросая вызов самому Богу, слепо, безумно стремилась вперед по пути разрушения и ужаса, невзирая на могущественную коалицию, составленную из Австрии, Англии, Испании и Пруссии, соединившихся с целью остановить братоубийственную резню. В сентябре 1793 года (или, если хотите, в вандемьере 1 года республики!) Париж был городом кровопролитий, приютом подонков человечества. Лион почти сровняли с землей. Тулон и Марсель представляли собой массу обгорелых развалин. Лучшие сыны великой Франции превратились или в ненасытных животных, или в презренных трусов, не брезгавших никаким унижением ради спасения собственной жизни. Пять недель прошло с того дня, как Марат, кровожадный «друг народа», пал под ножом девушки-патриотки, а сама она через несколько дней гордо подставила свою голову под нож гильотины. Король Людовик XVI кончил дни на эшафоте, развенчанная, униженная королева Мария Антуанетта в ожидании смерти томилась в позорном заточении. Восемьсот отпрысков древнейших фамилий, создавших историю Франции, храбрые генералы Кюстин, Ушар, Богарне, доблестные патриоты, женщины с мужественным сердцем толпами всходили на деревянные ступени, ведшие к гильотине, а безумная страна, как тигр, почуявший кровь, требовала все новых и новых жертв.

Теперь у Франции были новое государственное устройство, новые законы, просвещенному Парижу оставалось еще подарить стране новую религию. Христианство устарело, богатое духовенство заодно с аристократами угнетало народ, и церковь являлась только одной из форм недостойной тирании. Необходимо было создать нового бога, так как человек от природы идолопоклонник, но идея о Боге воплощала в себе понятие о величии, о могуществе, присущем царской власти, о всем том, за уничтожение чего французский народ вел такую беспощадную войну. Нет, представительницей новой религии должна быть богиня! Солидные люди, пылкие патриоты, безумные фанатики – все одинаково серьезно обсуждали этот вопрос на заседании конвента.

Первое решение трудной задачи предложил прокурор Шометт, глава парижского муниципалитета, приказавший остановить перед дворцом Тюильри тележку, на которой везли в грязную тюрьму Консьержери лишенную трона королеву, чтобы несчастная женщина глубже осознала, чем была прежде и чем стала теперь по воле народа.

– Пусть будет у нас богиня Разума, – предложил Шометт, – и пусть ее изображает первая красавица Парижа. Надо устроить празднество в честь богини Разума, надо сложить костер из блестящих украшений, в которых веками щеголяло высокомерное духовенство на глазах голодающей толпы, пусть народ пляшет вокруг этого погребального костра, а над всем будет возвышаться улыбающаяся, торжествующая богиня Разума, единственное божество, которое наша возрожденная, обновленная Франция станет признавать в грядущие века!..

Эти слова вызвали громкое одобрение почтенных членов национального собрания.

– Женщина, изображающая эту богиню, – продолжал Шометт, – должна быть не первой молодости – ведь разум идет рука об руку лишь со зрелым возрастом. Ее костюм должен быть классический, строгий, но соответствующий обстоятельствам. В качестве идола она будет набелена и нарумянена.

Шометт сам увлекся развитием своего проекта, но французское революционное правительство никогда не отличалось терпением, и членам национального собрания скоро надоело его слушать. Дантон уже громко зевал, напоминая при этом какого-то хищного зверя. Одобряя, в общем, идею Шометта, Анрио предложил устроить вокруг новой богини торжественное шествие, в котором примут участие священники-ренегаты, олицетворяющие уничтожение древнецерковной иерархии, мулы, нагруженные награбленными в церквях священными предметами, и балетные танцовщицы в костюмах вакханок, танцующих карманьолу.

Фукье-Тенвиль находил все эти предложения вялыми, бесцветными и считал необходимым присоединить к национальному празднику апофеоз гильотины: он брался найти десять тысяч изменников, которых следовало обезглавить в этот достопамятный день, а по окончании тяжелой работы гильотины головы казненных должны украсить собой площадь Революции.

Колло д\'Эрбуа, недавно вернувшийся с юга, пользовался репутацией человека, по жестокости не имевшего себе равного на протяжении всего этого ужасного десятилетия. Кровожадные планы Фукье-Тенвиля не испугали его: ему принадлежало изобретение жестокой казни, известной под именем «нуаяд», которую он с успехом применял в Лионе и Марселе.

– Отчего не доставить и парижанам такого увеселительного зрелища? – спросил он с грубым, хриплым смехом, после чего принялся объяснять сущность своего проекта: две-три сотни предателей – мужчин, женщин, детей, – прочно связанных по нескольку человек веревками, вывозились в барках на середину реки. В дне баржи проделывалась небольшая дыра, достаточная для того, чтобы вызвать крайне медленное погружение барки в воду на глазах восхищенных зрителей под отчаянные крики женщин, детей и даже мужчин. Гражданин Колло уверял, что в Лионе подобные спектакли доставляли большое удовольствие сердцам истинных патриотов.

Обсуждение празднества продолжалось в том же духе. Каждый старался превзойти другого в зверстве и жестокости, заботясь лишь о том, чтобы уберечь свою голову за счет головы соседа. Только двое не принимали никакого участия в разговорах – это был Дантон и Робеспьер. Первый уже давно выказывал все признаки нетерпения и ворчал что-то о новой форме тирании. Робеспьер, в неизменно безукоризненном костюме цвета морской волны, спокойно полировал себе ногти, до мелочей замечая все происходящее вокруг него. Одни ненавидели его, другие завидовали, третьи боялись, но он равнодушно управлял всеми благодаря своему холодному деспотизму и беспощадной жестокости. Невозмутимый, всегда готовый к спокойному, обдуманному ответу, когда вокруг него бушевали страсти, самый честолюбивый из демагогов того времени, он приобрел репутацию неподкупного слуги республики. Мысленно взвесив все высказанные мнения, он сделал из них вывод, целью которого было укрепить еще более свое положение. Готовящееся блестящее празднество заставит народ почувствовать, что во Франции все направляет и всем руководит одна голова, утвердившая новые законы и создавшая новую религию, с богиней Разума во главе, и что эта голова принадлежит Робеспьеру.

Глава 2

Маленькая темная комната была пропитана запахом гари от дымившего камина. Прежде это был изящный будуар надменной Марии Антуанетты, но теперь на всем лежали следы губительной руки великой революции. По углам валялись сломанные стулья с парчовой обивкой, из стола работы Буля была грубо выломана серебряная инкрустация, поперек картины Буше, изображавшей Диану, окруженную нимфами, чья-то неумелая рука нацарапала углем девиз революции: «Свобода, равенство, братство или смерть». И как бы для того чтобы подчеркнуть значение этого девиза, кто-то украсил портрет Марии Антуанетты красным фригийским колпаком и провел по шее королевы отвратительную красную полосу. Стоявшая на столе единственная сильно нагоревшая свеча выводила на стенах причудливые узоры, бросая неверный свет на лица сидевших за столом мужчин.

Один из них, с выдающимися скулами, с чувственным ртом, с тщательно напудренными волосами, был Робеспьер, безжалостный и неподкупный демагог; другой – бледный, с тонкими губами, с хитрыми лисьими глазками, высоким умным лбом и блестящими, откинутыми назад темными волосами – гражданин Шовелен, бывший полномочный агент революционного правительства при английском дворе.

Два дня назад Поль Дерулед и Жюльетта Марни, приговоренные к смерти, таинственно исчезли из тележки, которая должна была доставить их из зала суда в Люксембургскую тюрьму, а сегодня Комитет общественного спасения получил из Лиона известие, что из Северной тюрьмы непонятным образом бежали бывший шевалье д\'Эгремон с семьей и аббат дю Мениль. Кроме того, когда армия революционного правительства овладела Аррасом и учредила вокруг города кордон, чтобы ни одному изменнику-роялисту не удалось бежать за границу, около шестидесяти женщин и детей, двенадцать священников, старые аристократы Шермейль, Деллевилль и Галино и многие другие проскользнули через заставы, навсегда избегнув преследования.

В Париже были произведены обыски во всех подозрительных домах, где могли скрываться если не сами бежавшие, то их сообщники. Обысками руководил правительственный прокурор Фукье-Тенвиль в сопровождении кровожадного Мерлена, до слуха которых дошло, что в одном из таких домов два дня прожил какой-то англичанин. Грязная беззубая старуха показала им комнаты, в которых жил англичанин. Она еще не привела их в порядок, так как не знала точно, вернется ее жилец или нет. Он уплатил ей за неделю вперед, объясняла она гражданину Тенвилю. С ним не было никаких хлопот, так как он не обедал дома. Она даже не знала, что он англичанин, и по его акценту принимала его за француза-южанина.

– В последний раз он ушел, когда был бунт, – говорила она, – и я не советовала ему показываться на улицу: на нем всегда было такое нарядное платье, и голодные могли просто все стащить с него. Но он только засмеялся, дал мне клочок бумаги и сказал, что, если не вернется, значит, его убили, а если Комитет общественного спасения станет расспрашивать меня про него, так мне стоит показать эту бумажку, и меня оставят в покое.

Не смущаясь тем, что Мерлен и Фукье-Тенвиль были известны строгостью, с какой преследовали всякие упущения и недосмотры, словоохотливая старуха с гордостью уверяла, что у нее, гражданки Брогар, совесть была чиста, что ее деверь держал маленькую таверну недалеко от Кале, и она всегда сообщала Комитету о прибытии и отъезде новых жильцов. Однако она умолчала о том, что об особенно щедрых постояльцах сообщала сведения позднее требуемого, сообразуясь с их личными указаниями. Так было и в последнем случае с англичанином, но этого она не пояснила почтенным гражданам.

Фукье-Тенвиль вырвал у нее протянутый ему клочок бумаги и не глядя смял его, но Мерлен аккуратно расправил его на колене и с минуту разглядывал четыре строки, написанные в виде стихов на непонятном Мерлену языке. Единственно понятным для каждого оказалось сделанное в углу красными чернилами изображение маленького цветка с венчиком в форме звездочки. Тут оба гражданина разразились проклятиями и ушли с сопровождавшими их людьми, оставив старуху рассыпаться в уверениях, что она предана республиканскому правительству.

Клочок бумаги был представлен Робеспьеру. Тот со свирепой улыбкой смял его холеной рукой и, не сказав ни слова, спрятал в двойную крышку серебряной табакерки, после чего отдал приказ послать за Шовеленом.

И вот теперь, в половине одиннадцатого, Шовелен и Робеспьер сидели друг против друга, а между ними лежал грязный клочок бумаги, прошедший через много неопрятных рук, пока безукоризненные руки гражданина Робеспьера аккуратно не расправили его перед глазами бывшего уполномоченного агента республики при английском дворе.

Но Шовелен не видел ни грязного клочка бумаги, ни бледного, желтого лица сидевшего против него человека. Закрыв глаза, он мысленно перенесся в Лондон, в роскошно освещенные залы лорда Гренвилла, по которым величественно прогуливалась красавица Маргарита Блейкни под руку с принцем Уэльским, и в его ушах звучал ненавистный, деланный голос, повторявший те самые стихи, которые были записаны на лежавшем перед ним листке:

Алого вождя мы ищем впопыхах;

Где же он? На земле? В аду иль в небесах?

Франция давно охотится за ним;

Но цветок проклятый все ж неуловим.

В следующую минуту в памяти Шовелена воскресли уединенные скалы на берегу Кале, он вспомнил, как тот же ненавистный голос пел «Боже, храни короля», услышал ружейные выстрелы, крик отчаяния Маргариты Блейкни, и в глубине его души снова проснулось горькое чувство обиды от сознания постигшего его унизительного поражения.

Робеспьер спокойно ждал, пока Шовелен покончит со своими воспоминаниями. Ничто не могло так восхищать Неподкупного, как вид человека в безвыходном положении, чувствующего, как его все теснее опутывают сети интриг. Заметив тревожное выражение на лице Шовелена, он откинулся на спинку стула, сочувственно вздохнул и спросил с любезной улыбкой:

– Так вы согласны со мной гражданин, что положение сделалось невыносимым?

Шовелен продолжал молчать.

– И как неприятно думать, – уже более резко продолжал Робеспьер, – что в данную минуту этот человек уже мог сложить голову под ножом гильотины, если бы вы так ужасно не сплоховали в прошлом году!

Его голос резал, как нож, о котором он упомянул, но Шовелен продолжал хранить упорное молчание. Да и что мог бы он возразить?

– Как вы должны ненавидеть этого человека! – воскликнул Робеспьер.

– Смертельно ненавижу! – вырвалось у Шовелена.

– Так отчего же вы не стараетесь исправить прошлогодние ошибки? – мягко сказал Робеспьер. – Республика отнеслась к вам с необыкновенным терпением, принимая во внимание ваши прежние заслуги и всем известный патриотизм, но вы знаете, что негодные орудия ей не нужны, – прибавил он с ударением. – Будь я на вашем месте, я, не теряя ни минуты, постарался бы отомстить за свое унижение.

– А где для этого средства? – вспылил наконец Шовелен. – После объявления войны я не могу отправиться в Англию без официального назначения от правительства. У нас очень недовольны удачами проклятой Лиги Алого Первоцвета, но дальше скрежета зубного и бесполезных проклятий дело не идет; не было сделано ни одного серьезного шага, чтобы раздавить этих наглых мух, которые продолжают назойливо жужжать нам в самое ухо.

– Вы забываете, гражданин, что мы, члены Комитета общественного спасения, гораздо беспомощнее вас, – возразил Робеспьер. – Вы знаете язык страны, характер и привычки народа, его образ мыслей, у нас этих знаний нет. Вы видели и говорили в Англии с членами этой проклятой Лиги, вы, наконец, знаете в лицо их вождя. – Он наклонился через стол, пытливо всматриваясь в худое, бледное лицо своего собеседника. – Если бы вы сказали мне имя вождя Лиги и описали его наружность, нам было бы гораздо легче действовать. Только вы этого не захотите!

– Я не могу! – упрямо повторил Шовелен.

– А я думаю, можете. Но я не осуждаю вас – вы хотите сами насладиться мщением, это вполне естественно. Но ради вашей безопасности советую вам поскорее найти его, гражданин, и успокоить этим Францию. Он нужен нам, необходим народу, а если народ не получает желаемого, его неудовольствие обращается против тех, кто упустил добычу.

– Я понимаю, гражданин, что захватить Алого Первоцвета крайне важно для безопасности правительства и вашей собственной, – сухо заметил Шовелен.

– И для целости вашей головы, – резко докончил Робеспьер.

– Знаю, но об этом я меньше всего забочусь, поверьте! Вопрос заключается в следующем: если мне надо заманить этого человека во Францию, то как и чем вы и ваше правительство поможете мне? Что вы для этого сделаете?

– Решительно все, – ответил Робеспьер, – если только у вас будут определенный план и определенные средства.

– У меня есть и то и другое, но я должен ехать в Англию не иначе как в качестве официального лица; я не смогу ничего сделать, если мне придется постоянно скрываться.

– Это очень легко устроить. С британским правительством уже начаты переговоры относительно безопасности мирных французских граждан, поселившихся в Англии, и в ближайшем будущем нам предстоит послать туда полуофициального представителя для защиты торговых интересов наших соотечественников. Если это отвечает вашим намерениям, мы можем послать вас.

– Прекрасно! Мне ведь нужен только подходящий предлог. У меня в голове несколько планов, для выполнения которых мне необходимы вполне определенные обширные полномочия! – закончил Шовелен, ударив кулаком по столу.

Робеспьер не сразу ответил, пытливо вглядываясь в его лицо и стараясь угадать, не скрывалось ли какой-нибудь тайной мысли в этом решительном требовании безусловной власти. Шовелен смело выдержал этот взгляд, заставлявший бледнеть от необъяснимого страха.

– Во Франции вы будете повсюду пользоваться властью военного диктатора, – спокойно начал Робеспьер после короткой паузы. – Перед вашим отъездом в Англию революционное правительство назначит вас главным начальником всех отделений Комитета общественного спасения; это значит, что всякий отданный вами приказ должен быть слепо исполнен под угрозой обвинения в государственной измене.

Шовелен с облегчением вздохнул.

– Мне понадобятся агенты, – сказал он, – или, если хотите, шпионы и, разумеется, деньги.

– У вас будет то и другое. В Англии у нас есть очень деятельные тайные разведчики. Через них мы знаем, что во внутренних графствах много недовольных, – вспомните мятеж в Бирмингеме – это главным образом было делом рук наших шпионов. Вы знаете актрису Кандейль? Она сумела проникнуть в либеральные лондонские кружки, кажется, таких людей там называют вигами. Странное название, не правда ли? Ведь это, кажется, значит парик? Кандейль устраивала благотворительные спектакли в пользу парижских бедных в некоторых из клубов вот этих самых вигов, и ей удалось оказать нам серьезные услуги.

– В таких случаях женщины всегда бывают полезны, я непременно разыщу гражданку Кандейль.

– Если она будет вам хорошо помогать, то я на этот случай могу предложить вам для нее заманчивую награду. Женщины ведь так тщеславны! Мы еще не выбрали богиню Разума для предполагаемого национального празднества, и если для выполнения ваших планов вам понадобится помощь женщины, то для возбуждения ее энергии вы можете предложить ей эту роль.

– Благодарю вас, гражданин, – спокойно сказал Шовелен. – Я всегда надеялся, что революционному правительству еще понадобятся мои услуги, и теперь вполне готов загладить свою прошлогоднюю неудачу. Мы уже обо всем переговорили, и мне пора уходить.

Он поправил галстук и взялся за шляпу, но Робеспьер еще недостаточно насладился его нравственными терзаниями и желал на прощание дать ему почувствовать, что новое поручение дается ему только для испытания и что всем делом за него руководит опытный и сведущий человек.

– Вы еще не сказали, сколько вам нужно будет денег, гражданин Шовелен, – проговорил Неподкупный, ободрительно улыбаясь. – Правительство не будет вас ни в чем стеснять – и власти, и денег у вас будет достаточно.

– Приятно слышать, что правительство обладает несметными сокровищами, – насмешливо заметил Шовелен.

– Последние недели оказались для нас очень выгодны, – парировал Робеспьер. – Мы на несколько миллионов франков конфисковали денег и драгоценностей после эмигрировавших роялистов. Вы помните недавно бежавшую в Англию изменницу Жюльетту Марни? Ну, один из наших лучших шпионов открыл, что все драгоценности ее матери и изрядное количество золота находились на хранении у некоего аббата Фуке, попа из окрестностей Булони, по-видимому, очень преданного их семье. Наши люди отобрали и золото, и все драгоценности. Мы еще не решили, что делать со священником. Булонские рыбаки что-то уж очень привязаны к нему, но мы в любую минуту можем захватить его, если нам понадобится лишняя голова для гильотины. Между драгоценностями есть историческое ожерелье, стоящее по крайней мере полмиллиона франков.

– Могу я получить его? – спросил Шовелен.

Робеспьер с улыбкой пожал плечами.

– Вы сказали, что оно принадлежит фамилии Марни, – продолжал Шовелен. – Жюльетта Марни в Англии, и я легко могу встретиться с ней. Никто не знает, что может случиться, но я предчувствую, что это ожерелье окажется нам очень полезным. Впрочем, делайте, как вам будет угодно, – равнодушно прибавил он, – это мне так только пришло в голову.

– А чтобы показать, с каким доверием относится к вам правительство, я сам прикажу немедленно передать вам ожерелье и пятьдесят тысяч на ваши расходы в Англии. Как видите, в случае новой неудачи для вас не будет никакого извинения.

– Мне и не понадобится никакого, – сухо произнес Шовелен, вставая.

Робеспьер также встал и подошел к нему. Неприятная дрожь пробежала по телу Шовелена, когда на его плечо опустилась длинная костлявая рука Неподкупного.

– Гражданин Шовелен, – торжественно начал Робеспьер, – по вашим словам, вы всегда надеялись, что правительство даст вам возможность поправить ошибку, я также на это рассчитывал, только я лучше своих товарищей читаю в вашем сердце и знаю, что, кроме страстного желания защищать правое дело французского народа, кроме отвращения к каждому врагу нашей страны, в нем живет еще смертельная ненависть к таинственному англичанину, перехитрившему вас в прошлом году, а ненависть – более сильный двигатель, чем бескорыстный патриотизм. Вот почему я настоял, чтобы Комитет общественного спасения дал вам возможность отомстить за себя. Но какие бы чувства ни руководили вами, Франция требует, чтобы вы передали в ее руки человека, известного у нас и в Англии под именем Рыцаря Алого Первоцвета. Нам необходимо получить его, если возможно, живым, необходимо захватить побольше его сообщников, которые все отправятся на гильотину. Дайте их Франции, а мы уж сумеем расправиться с ними, чтобы ни говорила вся Европа, будь она проклята!

Робеспьер с минуту подождал ответа, но Шовелен молчал, без малейшего смущения ожидая конца его речи.

– Вы, вероятно, уже догадались, гражданин Шовелен, – снова заговорил Робеспьер, – что мне еще остается сказать вам, но я не хочу, чтобы между нами осталось что-нибудь недоговоренное. Революционное правительство дает вам единственную возможность исправить вашу ошибку. Если же вы и на этот раз потерпите неудачу, то у вашей оскорбленной родины не будет для вас ни прощения, ни жалости, и, куда бы вы ни бежали, вас везде настигнет мстительная рука обманутого народа. Новая неудача будет наказана смертью, где бы вы ни были: оставаясь во Франции, вы погибнете от ножа гильотины, а если вздумаете искать убежища в других странах, то падете от руки тайного убийцы. Запомните это, гражданин Шовелен! На этот раз вас ничто не спасет, даже заступничество самых могущественных властителей мира!

Шовелен молчал – ему нечего было возражать. Ему опять вспомнилась Маргарита Блейкни. Не прошло и года с того дня, как он поставил ее в безвыходное положение, предложив на выбор или предать благородного человека, самоотверженно жертвовавшего жизнью для спасения невинных от гильотины, или подписать смертный приговор любимому брату. Теперь сам Шовелен оказался в таком положении.

Он решил рискнуть. На этот раз он был уверен в успехе: теперь он отправлялся в Англию при более благоприятных условиях и, кроме того, знал, кто был тот человек, которого ему предстояло заманить во Францию и предать смерти.

Глава 3

В этом году сентябрь стоял на редкость ясный даже для Англии, где лето на прощание часто дарит людям чудные золотые дни. Погода вполне благоприятствовала осеннему празднику, который всегда бывал в Ричмонде в конце сентября. На открытом берегу реки, освещенном еще жаркими лучами солнца, на сухом и твердом грунте были раскинуты многочисленные палатки и балаганы. Тут были паяцы и фокусники со всех концов земли, собаки всех мастей и величины, выделывавшие самые удивительные вещи, и какой-то чудный старик, заставлявший трости, монеты, кружевные платки на глазах у всех исчезать в воздухе. Благодаря ясной и теплой погоде можно было сидеть среди зелени на открытом воздухе и, слушая незатейливую музыку, следить за веселящейся молодежью.

Из местной аристократии пока еще не было никого, тогда как публика попроще нарочно пообедала раньше, чтобы успеть получить максимум удовольствий за шесть пенсов, составлявших входную плату. А развлечений было много, было на что посмотреть: наряженные обезьяны, пляшущие медведи; женщина такой необыкновенной толщины, что трое мужчин, взявшись за руки, не могли охватить ее, и в противоположность ей такой худой мужчина, что дамский браслет мог служить ему ожерельем, а дамская подвязка – поясом; были смешные крошечные карлики и страшный гигант, как говорили, привезенные все из России. Многих привлекали механические танцующие куклы, но больше всего народу толпилось около того места, где можно было видеть в миниатюре то, что в данное время происходило в соседней Франции. На заднем плане был изображен ряд домов под низким багряным небом, что должно было представлять солнечный закат. Ближе к зрителям толпились небольшие деревянные фигурки с поднятыми вверх руками, большей частью в лохмотьях, в деревянных башмаках. В центре сцены, на высоком помосте, у подножия небольших деревянных столбов была укреплена длинная прямоугольная доска, выкрашенная, как и весь помост и столбы, в ярко-красный цвет. По одну сторону доски стояла маленькая корзина, а между двумя столбами был укреплен небольшой нож, ходивший вверх и вниз по блоку. Знающие люди объясняли, что это была модель гильотины. Стоило опустить пенни в отверстие под деревянной сценой, и маленькие фигурки приходили в движение, размахивая руками, еще одна кукла поднималась на помост и опускала голову на красную доску между столбами, фигура в блестящей ярко-красной одежде поднимала руку, как будто приводя блок в движение, и острый нож отрубал бедной куколке голову, которая падала в стоявшую рядом корзину. Тут слышался стук колес внутри механизма, и все фигурки оставались стоять с поднятыми руками, а обезглавленная куколка катилась прочь с доски и исчезала из виду, вероятно, для приготовления к новому такому же представлению. Страшное зрелище вызывало невольную дрожь, и внутри палатки постоянно царила какая-то благоговейная тишина. Сама палатка стояла поодаль, так что до нее не доходил веселый шум из прочих балаганов. На ее стенах по черному фону было выведено огромными красными буквами: «Пожертвуйте на голодных парижских бедняков!»

Временами в палатке появлялась дама в сером платье с черными полосками, с вышитым ридикюлем, который она всем протягивала, однообразно повторяя: «Для голодных парижских бедняков!» У нее были красивые темные глаза, чуть-чуть приподнятые к вискам, что придавало ее лицу не очень приятное выражение. Тем не менее эти глаза производили впечатление, и мужчины невольно опускали руку в карман, чтобы положить в ридикюль посильную лепту. Судя по ее произношению, решили, что она француженка и, вероятно, собирает на своих бедных сестер. Через определенные промежутки времени весь механизм страшной гильотины отодвигался в угол, и дама в сером выходила на подмостки и пела странные маленькие песенки на не понятном никому языке. Слов песни никто не понимал, но она производила грустное впечатление и так угнетающе действовала на почтенных ричмондцев, приходивших повеселиться с женами или возлюбленными, что они с облегчением выходили из палатки на солнечный свет и с удовольствием прислушивались к оживленному разговору вокруг.

Было около трех часов, когда начала съезжаться местная аристократия. Из первых явился лорд Энтони Дьюхерст, не пропускавший ни одной миловидной девушки без того, чтобы ласково не потрепать ее по подбородку, к неудовольствию ее спутника. Беспрестанно слышался французский разговор, так как из Франции наехало много герцогов и графов с семьями, покинувших родину из боязни погибнуть на эшафоте. Ричмонд был ими полон, так как многие из них воспользовались радушным приглашением погостить в роскошном доме сэра Перси и леди Блейкни.

Сэр Эндрю Фоулкс приехал со своей молодой женой, изящной, хорошенькой, напоминавшей фарфоровую куколку, в модном платье с короткой талией. В устремленных на мужа больших карих глазах всякий мог прочесть искреннее восхищение.

– Неудивительно, что она его до безумия любит, – сказала хорошенькая миссис Полли, буфетчица из соседней таверны, сделав миледи почтительный реверанс. – Он ведь спас ее от безбожных французских убийц, привез в Англию и сделал все это один, без всякой помощи, только из любви к ней: по крайней мере так говорят. Вы слышали это, мистер Томас?

– Ну, вы прекрасно знаете, миссис Полли, что не он все это проделал, – отозвался ее кавалер, добродушное лицо которого вспыхнуло гневом от ее насмешливого взгляда. – Сэр Эндрю Фоулкс – прекрасный джентльмен – в этом я готов поклясться на Библии! – но борется-то с проклятыми пожирателями лягушек не он, а тот, кого зовут Алым Первоцветом, самый храбрый джентльмен во всем мире! Говорят только, будто этот Алый Первоцвет так безобразен, что никому не решается показаться, – быстро добавил мистер Томас, заметив в глазах миссис Полли восхищение, которое, к сожалению, не мог принять на свой собственный счет. – Говорят, это такое воронье пугало, что ни один француз не может дважды посмотреть на него, они скорее согласны выпустить его из своей страны, чем еще раз взглянуть на него.

– Какие глупости! – воскликнула миссис Полли, презрительно пожав плечами. – Если же это правда, так отчего бы вам не поехать во Францию на помощь Алому Первоцвету? Бьюсь об заклад, что ни один француз не захочет во второй раз взглянуть на вас.

Эта грубая шутка вызвала взрыв смеха у окружающих, между которыми было немало вздыхателей по тем двум стам фунтам, которые миссис Полли получила в наследство от бабушки, но, увидев огорченное лицо своего преданного кавалера, добродушная миссис Полли поспешила его утешить.

– Ну, мистер Томас, – воскликнула она, – вы должны сознаться, что про Алый Первоцвет говорят глупости, которым нельзя верить! Ведь есть же люди, которые его постоянно видят. Мне говорила Люси, горничная миледи, что две недели назад к ним приехали из Франции молоденькая барышня и джентльмен, которого зовут месье Дерулед. Оба они видели Алого Первоцвета и говорили с ним, и он же привез их из Франции. Отчего же они не расскажут, кто он такой?

– Может быть, его вовсе нет на свете, – вмешался старый Клеттербек, причетчик из соседней церкви.

– Как нет? Что вы хотите этим сказать? – раздались голоса.

– Я хочу сказать, что мы должны спрашивать, не кто есть Алый Первоцвет, а кто был Алый Первоцвет. Мне достоверно известно, что во время последнего подвига его схватили французы, и, выражаясь словами поэта, о нем больше ни кто не слышал.

– Думаете, эти ужасные французы убили его, мистер Клеттербек? – с грустью спросила миссис Полли.

Клеттербек только что собрался сделать новую ссылку на таинственного поэта, как невдалеке раздался чей-то громкий продолжительный смех, далеко разнесшийся по всему берегу. Все невольно оглянулись в ту сторону, откуда доносился этот заразительный смех. На полголовы выше окружающих, в центре нарядной группы стоял сэр Перси, спокойно разглядывая теснившуюся около него пеструю публику.

– Вот настоящий мужчина! – послышалось в толпе.

– А вот и миледи! – шепнула одна из девиц. – Господи, как она сегодня хороша!

Сияя красотой, молодостью и счастьем, Маргарита Блейк ни шла по зеленой лужайке, направляясь к тому месту, где играла музыка. На ней было платье из блестящей зеленой ткани, с короткой талией, придававшее особенное изящество ее грациозной фигуре. Большая бархатная шляпа одного цвета с платьем мягко оттеняла нежное лицо. Ее руки были в длинных кружевных перчатках, а на плечи был небрежно наброшен прозрачный шарф, вышитый по краям золотом. В эту минуту она оживленно разговаривала с молодой девушкой, которая шла рядом.

– Не бойтесь, мы сейчас найдем вашего Поля! – говорила она, весело смеясь. – Боже мой, вы забываете, дитя мое, что он теперь в Англии и не может исчезнуть средь бела дня!

Юная особа вздрогнула и слегка побледнела. Маргарита дружески пожала ей руку. Жюльетта де Марни только что приехала в Англию, едва спасшись от гильотины, и ей с трудом верилось, что ей и ею любимому человеку не грозит никакая опасность.

– А вот и месье Дерулед, – произнесла Маргарита, дав своей спутнице время оправиться. – Видите, он среди друзей.

Вскоре к ним присоединилась группа молодых людей, среди которых были и сэр Эндрю с леди Фоулкс, Поль Дерулед и стройный, широкоплечий, в безукоризненном костюме, с драгоценными кружевами у ворота и манжет, сам неподражаемый сэр Перси Блейкни.

По внешности сэр Перси мало изменился с тех пор, как его молодая жена появилась в лондонском обществе, поражая всех остроумием и красотой, а он вместе с многочисленными ее поклонниками только способствовал тому, чтобы еще подчеркивать и выставлять на вид обаяние ее личности.

Однако близкие его друзья знали, что теперь его сердце было полно нежной и страстной любви, не остававшейся в настоящее время без ответа.

– По правде сказать, это просто чудовищно! Светская женщина, обожающая своего мужа! – говорили насмешники.

Действительно, в противоположность прежнему Маргарита редко показывалась теперь где-нибудь без мужа, а на одном балу – о, ужас! – даже танцевала с ним гавот.

Присутствие Блейкни на ричмондском празднике было для всех сюрпризом: все были уверены, что он уехал в Шотландию на рыбную ловлю или охотиться в Йоркшир. Он и сам отлично понимал, насколько неожиданно было его появление на этом празднике, и, пока он, раскланиваясь направо и налево, направлялся к тому месту, где стояла его жена с Жюльеттой де Марни, на его добродушном лице появилось какое-то сконфуженное выражение, словно он извинялся за свое присутствие, а губы сложились в детски-застенчивую улыбку.

– Посмотрите, сэр Перси, – со счастливой улыбкой сказала Маргарита, – какая оживленная толпа! Я давно не видела такого веселья. Если бы не тяжелые вздохи и волнения бедной маленькой Жюльетты, я могла бы вполне наслаждаться сегодняшним днем, одним из самых приятных в моей жизни. – И она ласково погладила Жюльетту по руке.

– Не конфузьте меня перед сэром Перси! – прошептала юная француженка, застенчиво глядя на стоявшего перед ней изящного светского щеголя, в котором она тщетно старалась признать энергичного смельчака, выхватившего ее и ее жениха из тележки, которая везла их на казнь. – Я знаю, что мне нет причины печалиться, – продолжала Жюльетта со слабой улыбкой, – я должна все забыть, кроме того, чем я обязана…

Ее прервал беззаботный смех сэра Перси.

– Боже! А сколько есть вещей, которые я не должен забывать! – воскликнул он. – Вот Тони требовал замороженного пунша, и я обещал ему найти палатку, где продавали бы этот благородный напиток. А через полчаса сюда прибудет его королевское высочество, и с этого времени, мадемуазель Жюльетта, мне придется адски страдать, уверяю вас, так как наследник великобританского престола всегда испытывает жажду, когда мне не хочется больше пить, а это в тысячу раз хуже мук Тантала! И наоборот, он уже чувствует полное удовлетворение, когда мое пересохшее горло жаждет освежиться. В обоих случаях я, безусловно, достоин сожаления.

– Во всяком случае, вы говорите нелепости, сэр Перси, – весело перебила его жена.

– Чего же другого может миледи ожидать от меня в такую жаркую погоду?

– Пойдемте посмотрим балаганы, – предложила Маргарита. – Я горю нетерпением видеть толстую женщину и тощего мужчину, карликов и гигантов. Месье Дерулед, – обратилась она к подошедшему молодому французу, – проводите Жюльетту туда, где играют на клавесине. Бьюсь об заклад, что она устала от моего общества.

Влюбленные охотно воспользовались этим предложением.

– Когда ты вернулся, Перси? – спросила Маргарита, оставшись наедине с мужем.

– Сегодня рано утром, дорогая.

– Отчего ты не предупредил меня?

– Я не мог сделать это, дорогая. Ты не можешь себе представить, в каком виде я явился в наш городской дом. Не мог же я показаться тебе, не смыв с себя французской грязи! Затем меня потребовал к себе его высочество, желавший узнать последние новости о герцоге де Вернейле, которого я имел честь сопровождать сюда из Франции. Пока я рассказал ему обо всем, чем он интересовался, прошло столько времени, что я уже не мог застать тебя дома. Тогда я подумал, что встречу тебя здесь.

Маргарита молчала, только нетерпеливо постукивала по земле маленькой ножкой да нервно перебирала тонкими пальчиками золотую бахрому шарфа. С ее лица исчезло счастливое выражение, а между бровей появилась глубокая складка. Она вздохнула и бросила быстрый взгляд на мужа. Он смотрел на нее сверху вниз со своей добродушной, немного насмешливой улыбкой, и лицо Маргариты помрачнело еще сильнее.

– Перси, все эти тревоги невыносимо тяжелы, – резко произнесла она. – В этом месяце ты два раза ездил во Францию, рискуя жизнью с такой легкостью, будто она вовсе не принадлежит мне. Когда наконец покончишь ты с этими безумными предприятиями, предоставив людям самим бороться за себя и защищать свою жизнь, как каждый из них сумеет?

Она говорила со все возрастающим волнением, но не повышая голоса: при всей своей душевной тревоге она все время думала, как бы не выдать тайны мужа. Он не сразу ответил, внимательно вглядываясь в ее прекрасное лицо, на котором ясно отражалось глубокое сердечное страдание. Потом он отвернулся, устремив взгляд на стоявшую в стороне от других палатку с только что прибитой вывеской «Войдите взглянуть на точное изображение гильотины!». Перед палаткой мужчина в поношенных штанах и в украшенном трехцветной кокардой фригийском колпаке громко бил в барабан, выкрикивая:

– Войдите посмотреть! Единственное точное воспроизведение гильотины! Каждый день в Париже гибнут тысячи! Войдите посмотреть, что теперь ежечасно происходит в Париже!

Следя за направлением взгляда своего мужа, Маргарита увидела палатку, привлекшую его внимание, и невольно содрогнулась. Лицо ее мужа сохраняло обычное спокойствие, только у рта пролегли жесткие линии, да красивая рука, настоящая рука аристократа, привыкшая метать карты и кости и изящно парировать удары шпаги, невольно сжалась в кулак. Но все это продолжалось одно мгновение. Через минуту он уже снова овладел собой, суровое выражение исчезло с лица, и он с изысканным поклоном поднес к губам хорошенькую ручку жены и произнес, отвечая на ее вопрос:

– Тогда, когда ваша светлость не будет больше самой очаровательной женщиной в Европе, когда я буду в могиле.

Глава 4

Супругам Блейкни не пришлось больше разговаривать, так как в это время к ним подошли друзья, и Маргарита, постоянно бывшая настороже, не подала и виду, что у нее с мужем только что был серьезный разговор. Строже всех членов Лиги хранила она тайну мужа, благородной деятельностью которого страстно гордилась. Она знала, что в сердце Перси Блейкни у нее была могущественная соперница – его страстная, безумная любовь к опасным приключениям, ради которой он готов был всем пожертвовать, даже собственной жизнью. Она не решалась задать себе вопрос: пожертвовал ли бы он и ее любовью?

Провожая его во Францию, она никогда не знала, увидит ли его снова. Ей было непонятно, каким образом ему до сих пор удавалось ускользать от ненавидевшего его французского Комитета общественного спасения. Однако она никогда не пыталась отговаривать его от опасных поездок. Когда он привез из Франции Поля Деруледа и Жюльетту де Марни, Маргарита сразу почувствовала симпатию к обоим молодым людям, ради которых муж рисковал жизнью.

Теперь она инстинктивно направилась к палатке, привлекшей внимание сэра Перси, а вслед за ней туда же двинулись и все окружавшие ее, кроме мужа, остановившегося поговорить с недавно приехавшим лордом Гастингсом.

– Я уверен, леди Блейкни, что вы не захотите поощрять подобные жестокие зрелища, – сказал лорд Энтони Дьюхерст, видя, что Маргарита остановилась, не доходя до палатки.

– Право, не знаю, – ответила она с деланным смехом. – До самого зрелища мне нет дела, – многозначительно прибавила она, указывая на надпись при входе: «В пользу голодных парижских бедных».

– Там поет хорошенькая женщина, и заводится отвратительная механическая игрушка, – вмешался один из сопровождавших Маргариту молодых людей. – Я попал туда в наказание за грехи и поспешил как можно скорее выбраться оттуда.

– Вероятно, меня туда манят также мои грехи, – весело сказала Маргарита. – Хочу послушать пение хорошенькой женщины, даже если отвратительная игрушка и не будет заведена.

– Разрешите проводить вас туда, леди Блейкни? – спросил лорд Тони.

– О нет, я хочу пойти одна, – возразила она с легким нетерпением. – Пожалуйста, не обращайте внимания на мою маленькую прихоть и подождите меня там, где играет самая веселая музыка. – И, сделав легкий общий поклон, Маргарита быстро вошла в палатку.

У самого входа стоял человек в театральных лохмотьях и неизменном фригийском колпаке, потряхивая временами небольшой копилкой.

– Для голодных парижских бедняков, – монотонно затянул он, завидев даму в богатом платье. Маргарита мимоходом опустила в копилку немного золота.

Внутри казалось особенно темно и неуютно после яркого сияния жаркого сентябрьского дня. По-видимому, представление только что окончилось, механизм был остановлен, и Маргарита подошла ближе к игрушке, чтобы лучше осмотреть ее. В эту минуту в противоположной стороне палатки появилась тоненькая молодая девушка в темном костюме, в черном кружевном шарфе, небрежно наброшенном на голову, с большим вышитым ридикюлем в руках. Ее лицо показалось Маргарите знакомым. Появление девушки разогнало последних замешкавшихся посетителей, испугавшихся новых требований денег.

– Для парижских бедных, мадам, – равнодушно произнесла молодая девушка, протягивая ридикюль.

Маргарита старалась припомнить, где она видела ее. Девушка была миловидна, а печальное выражение темных миндалевидных глаз было рассчитано на возбуждение участия и сострадания. Какое-то инстинктивное чувство говорило леди Блейкни, что следует остерегаться этой девушки, что ее печаль была неискренна, что призыв помочь бедным шел не от чистого сердца. Тем не менее она положила несколько соверенов в объемистый ридикюль.

– Надеюсь, вы довольны сегодняшним днем, – ласково сказала она. – Боюсь, что в настоящее время английский народ не очень охотно развязывает свои кошельки.

– О, мадам, – со вздохом сказала девушка, – всякий делает, что может, хотя, конечно, очень трудно вызвать здесь симпатии к нашим дорогим беднякам.

– Вы, конечно, француженка? – спросила Маргарита.

– Как и сама леди Блейкни, – был ответ.

– Откуда вы меня знаете?

– Разве можно быть в Ричмонде и не знать леди Блейкни?

– Но почему вы для своих благотворительных целей приехали в Ричмонд?

– Я иду всюду, где только надеюсь что-нибудь заработать для своей заветной цели, – с грустью ответила девушка.

Ее слова дышали благородством и бескорыстным участием к обездоленным соотечественникам, но, несмотря на это, Маргарита никак не могла отделаться от какого-то необъяснимого недоверия к ней.

– Это в высшей степени похвально с вашей стороны, мадам, – сказала она, стараясь быть любезной. – Мадам?.. – вопросительно прибавила она.

– Мое имя Кандейль, Дезире Кандейль.

– Кандейль? – с живостью воскликнула Маргарита. – Из…

– Из театра варьете.

– Теперь я понимаю, почему ваше лицо показалось мне знакомым, – сказала Маргарита. – В былое время я не раз аплодировала вам. Ведь мы с вами коллеги. Мое прежнее имя Сен-Жюст, и до брака я играла в «Комеди Франсез».

– Я знаю, – ответила Кандейль, – но не ожидала, что вы меня вспомните. Это было так давно!

– Всего четыре года назад.

– Упавшую звезду скоро теряют из виду.

– Почему же упавшую?

– Мне пришлось выбирать между изгнанием из Франции и гильотиной, – просто ответила Кандейль.

– Неужели? – с искренним участием воскликнула Маргарита, взяв за руку Кандейль и стараясь отогнать не покидавшее ее чувство недоверия к соотечественнице. – Как же это случилось?

– Зачем печалить вас рассказом о моих несчастьях? – произнесла та после небольшой паузы, делая вид, что старается побороть волнение. – К тому же история неинтересна. Сотни страдали, подобно мне. Я никогда никому не делала зла, но, по-видимому, у меня в Париже нашлись враги. Был сделан донос, потом следствие… меня обвинили. Затем бегство из Парижа, фальшивый паспорт, переодевание, подкупы, грязные тайные убежища. Через что только мне не пришлось пройти! Если бы я была какая-нибудь герцогиня или обедневшая графиня, то моей судьбой мог бы заинтересоваться английский кавалер, которого в народе называют Рыцарем Алого Первоцвета. Но я только бедная актриса: вот мне и пришлось самой хлопотать о том, как выбраться из Франции.

– Расскажите, как вы устроились в Англии, – спросила Маргарита, когда Кандейль замолчала, словно погруженная в тяжелые думы.

– Сначала я играла в театре «Ковент-Гарден», но это продолжалось недолго. Потом я не могла найти никаких занятий. У меня были кое-какие драгоценности, я продала их и на это пока живу. Раньше, когда я была в «Ковент-Гардене», мне удавалось посылать немного денег в Париж для тех несчастных, голодных бедняков, которых эгоистичные демагоги вводят в заблуждение и совращают на ложный путь. Мне больно, что я ничем не могу помочь им, я только отчасти нахожу утешение себе тогда, когда мне удается заработать своими песенками несколько франков, чтобы послать их тем, кто еще беднее меня.

Кандейль говорила со все возрастающим волнением, но Маргарита не замечала, сколько деланного и театрального было в ее словах. Сама честная и правдивая по природе, она и в других редко видела фальшь или лицемерие. Она с горечью упрекала себя за свое первоначальное недоверие к этой благородной девушке, страдавшей от несправедливого преследования и простившей своим преследователям.

– Мадемуазель, – горячо заговорила Маргарита, – я ведь также француженка, и вы совсем пристыдили меня жертвами, которые приносите людям, имеющим безусловное право на мое сочувствие. Верьте, если я не сделала всего, что обязана была сделать для своих голодающих соотечественников, то это происходило не от недостатка доброй воли. Скажите, чем я могу быть вам полезной, кроме денежной помощи?

– Вы очень добры, леди Блейкни, – нерешительно начала Кандейль.

– В чем дело? Говорите! Я вижу, что вы уже что-то придумали.

– Не знаю, как это сделать. Говорят, у меня хороший голос. Я знаю несколько французских песенок, которые в Англии будут новинкой. Если бы я могла спеть их в каких-нибудь аристократических гостиных, то, может быть…

– Ну, вы будете петь в аристократических гостиных, – с живостью прервала ее Маргарита. – Вы войдете в моду, и я уверена, что принц Уэльский пригласит вас петь в Карлтон-Хаусе. Да-да, и вы составите целое состояние для парижских бедняков! В подтверждение моих слов вы завтра же вечером вступите на этот победоносный путь – в моем собственном доме и в присутствии его королевского высочества споете самые хорошенькие из своих песенок, а в награду вы должны принять сто гиней, которые пошлете самому бедному клубу рабочих в Париже от имени сэра Перси и леди Блейкни.

– Я горячо благодарю вашу светлость, но… я еще молода, – нерешительно начала Кандейль, – я беззащитная артистка…

– Понимаю, – ласково сказала Маргарита, – вы такая хорошенькая, что вам неудобно появляться в обществе одной, без матери или без сестры, например, не так ли?

– У меня нет ни матери, ни сестры, – с заметной горечью произнесла Кандейль, – но наше революционное правительство, желая выказать запоздалое сочувствие тем, кто был безжалостно изгнан из Франции, отправило в Англию своего представителя для защиты интересов французских подданных.

– Так что же?

– В Париже теперь сделалось известно, что моя жизнь здесь посвящена благополучию французских бедняков, и теперешнему представителю нашего правительства поручено поддерживать и защищать меня в случае каких-либо недоразумений или оскорблений, которым нередко подвергается одинокая женщина даже со стороны так называемых джентльменов. Официальный представитель моей родины, конечно, является моим естественным покровителем. Вы согласны принять его?

– Разумеется!

– Значит, я могу представить его вашей светлости?

– Когда угодно.

– Благодарю. Да вот и он сам, к услугам вашей светлости.

Темные глаза Дезире Кандейль были устремлены к главному входу, и когда Маргарита, следя за ее взором, медленно обернулась, желая узнать, кого ей придется завтра вечером принимать в своем салоне, в дверях палатки, ярко освещенной солнцем, в неизменном темном, почти траурном костюме, стоял… Шовелен.

Маргарите понадобилась вся сила воли, чтобы не выдать ужаса, наполнившего ее душу при виде Шовелена. Сделав низкий почтительный поклон, он направился к ней с видом впавшего в немилость царедворца, вымаливающего у своей королевы аудиенцию. При его приближении Маргарита невольно отступила.

– Вы, может быть, предпочли бы не говорить со мной, леди Блейкни? – смиренно произнес он.

Маргарита едва верила своим глазам – до того поразительна была происшедшая в нем с прошлого года перемена: весь он как-то съежился, точно ссохся, а в ненапудренных волосах появилась заметная седина.

– Прикажете мне удалиться? – спросил Шовелен после короткого молчания, видя, что Маргарита не ответила на его поклон.

– Может быть, это было бы лучше, – холодно сказала она. – Нам с вами не о чем беседовать, месье Шовелен.

– Совершенно верно, – спокойно подтвердил он. – Торжествующим счастливцам нечего сказать тому, кто потерпел унизительное поражение. Но я надеялся, что у леди Блейкни, сознающей свою победу, найдется слово сострадания и… прощения.

– Я не знала, что вам нужно от меня то или другое, месье.

– Сострадание, пожалуй, не нужно, но прощение, конечно, необходимо!

– Если вы так желаете прощения, то я даю вам его.

– Так как меня постигла неудача, то вы, пожалуй, сумеете забыть все старое.

– Это не в моей власти, но верьте, что я уже перестала думать о том зле, которое вы хотели мне причинить.

– Но ведь я промахнулся, да и кроме того, вовсе не был намерен вредить именно вам, – защищался Шовелен.

– Вы хотели сделать зло тем, кого я люблю!

– Я обязан всеми силами служить своей стране. Вашему брату я не хотел повредить – он теперь в Англии, в полной безопасности, – а Рыцарь Алого Первоцвета вас не интересует.

Маргарите хотелось на его лице прочесть тайный смысл его слов. Она инстинктивно почувствовала, что этот человек всегда был и будет ее врагом, но теперь он казался ей таким жалким, что презрение к нему и к его неудаче изгнало из ее сердца последний страх.

– Мне даже не удалось нанести ни малейшего вреда этому таинственному человеку, – продолжал Шовелен с прежним самоуничижением. – Вы помните, что мои планы были расстроены сэром Перси, разумеется, совсем нечаянно. Я потерпел поражение там, где вы одержали победу. Наше правительство предложило мне скромный пост вне пределов Франции. Я слежу за интересами французских подданных, основавшихся в Англии. Дни моего могущества миновали… Я не жалуюсь на свою неудачу – ведь мой противник был очень умен, но все же я в совершенной немилости. Вот и вся моя история, леди Блейкни, – заключил он, делая шаг вперед, – и вы поймете, что для меня было бы утешением, если бы именно вы теперь протянули мне руку, подав надежду, что женская мягкость побудит вас склониться к прощению и состраданию.

Маргарита колебалась. Инстинктивное чувство, побуждавшее ее сторониться Шовелена, как ядовитой змеи, было не страхом – она ненавидела его, всем сердцем ненавидела этого человека за все, что выстрадала по его милости. Но разве можно ненавидеть противную, но безвредную жабу или укусившую вас муху? Просто смешно соединять ненависть с понятием о жалком интригане, понесшем поражение.

Он продолжал стоять с протянутой рукой, и Маргарита знала, что, если дотронется до этой руки хотя бы кончиками пальцев, он примет это как знак сострадания и прощения. Она вдруг почувствовала тупую злобу против Дезире Кандейль, фальшивой, театральной, очевидно, бывшей в заговоре с Шовеленом и подготовившей эту нежелательную встречу. Маргарита смотрела по очереди на своих соотечественников, стараясь скрыть свое презрение под маской холодного равнодушия. Молодой артистке она обещала свое покровительство и пригласила ее в свой дом. Теперь гордость не позволила бы ей отступить, поддавшись беспричинному страху. Что касается Шовелена, то она согласилась только принять его как официального покровителя девушки, но это вовсе не обязывало ее быть любезной со смертельным врагом ее и ее мужа. Тем не менее она уже готова была протянуть ему руку, чтобы отделаться от него, в надежде, что ей недолго придется с ним встречаться, как вдруг до ее слуха долетел знакомый смех.

– Клянусь, этим воздухом можно отравиться! – протяжно говорил кто-то. – Умоляю вас, ваше высочество, удалимся от врат этого ада, где погибшие души чувствуют себя гораздо лучше, чем ваш покорный слуга.

В ту же минуту в сопровождении сэра Перси Блейкни в палатку вошел принц Уэльский.

Глава 5

Маргарита быстро взглянула на мужа. Он с добродушной улыбкой пожал плечами, глядя сверху вниз на съежившуюся фигуру француза. Слова, с которыми Маргарита намеревалась протянуть Шовелену руку, замерли на ее губах, и она молча ожидала, что скажут друг другу эти два человека. Это не помешало ей, как женщине, привыкшей вращаться в свете, тотчас сделать низкий реверанс перед принцем, который на этот раз почти забыл свою обычную любезность, с любопытством следя за разыгравшейся перед его глазами сценой.

Из пяти лиц, находившихся в темной, душной палатке, сэр Перси казался наименее смущенным. Дождавшись, когда Шовелен дойдет до высшей степени раздражения от чувства неловкости при неожиданной встрече, он, любезно улыбаясь, направился к бывшему уполномоченному французского правительства и с лукавой улыбкой произнес, протягивая ему руку:

– О, мой любезный, предупредительный друг пожаловал к нам! Надеюсь, сэр, что ваше здоровье не страдает от нашего проклятого климата?

Этот веселый голос положил конец общей натянутости. У Маргариты вырвался вздох облегчения. Даже Шовелен, привыкший к всегдашнему хладнокровию своего врага, не мог скрыть некоторое изумление. Он низко поклонился его высочеству, который, искренне забавляясь выходкой своего любимца, готов был в эту минуту оказать благосклонность всякому, даже Шовелену, ненавистному представителю цареубийственного правительства. Кроме того, принц всегда был рад присутствовать при поражении врагов Рыцаря Алого Первоцвета.

– Я уже давно не видел месье Шовелена, – с явной иронией произнес принц. – Если не ошибаюсь, сэр, вы в прошлом году совершенно неожиданно покинули двор моего отца?

– Нет, ваше высочество, – весело вмешался сэр Перси, – нам с месье… э… Шобертеном предстояло обсудить один серьезный вопрос, а это можно было сделать только во Франции… Не правда ли, месье?

– Совершенно верно, сэр Перси, – коротко ответил Шовелен.

– Нам надо было разобрать вопрос об отвратительной похлебке в Кале, – продолжал Блейкни тем же шутливым тоном, – и о вине, похожем на уксус. Месье… э-э… Шобертен… ах нет, простите: Шовелен… да, месье Шовелен вполне разделяет мое мнение. Мы только немного разошлись в мнении относительно нюхательного табака. У месье Шовелена вкус, если мне будет позволено так выразиться, очень в этом отношении испорчен, и он предпочитает табак с небольшой примесью перца. Не правда ли, месье… Шобертен?

– Шовелен, сэр Перси, – сухо поправил его бывший уполномоченный, твердо решившийся не терять хладнокровия.

Молча и не сводя взгляда с тонкого, проницательного лица Шовелена, наблюдала Маргарита за этой сценой, и ей вдруг стало ясно, что все это было заранее подстроено: и палатка с бросавшейся в глаза вывеской, и мадемуазель Кандейль, ищущая покровительства и получившая приглашение в салон леди Блейкни, и внезапное появление Шовелена – все это было задумано и решено во Франции, в мрачном собрании кровожадных злодеев, придумавших последнюю ловушку для их смелого врага, Рыцаря Алого Первоцвета. И сама она являлась только куклой, исполнившей предназначенную ей роль. Словно во сне, слышала Маргарита, как принц осведомился об имени молодой артистки, собиравшей деньги для помощи парижским бедным, и совершенно машинально представила его высочеству свою соотечественницу.

– С разрешения вашего высочества, – сказала при этом Маргарита, – мадемуазель Кандейль споет завтра на моем рауте некоторые из очаровательных старых французских песен.

– Конечно-конечно! – воскликнул принц. – Я в детстве знал несколько таких песенок. Они очаровательны и поэтичны!.. Знаю-знаю. Мы будем очень рады послушать пение мадемуазель… Блейкни, разве вы не пригласите на завтрашний раут месье Шовелена?

– Ну, это само собой разумеется, ваше высочество, – приветливо отозвался сэр Перси, обращаясь к своему смертельному врагу с самым изысканным поклоном. – Мы будем ожидать месье Шовелена. Мы так давно с ним не виделись, и в Блейкни-Мэноре он будет желанным гостем.

Но кем же на самом деле была Дезире Кандейль, кандидатка на роль богини Разума?

Ее мать была судомойкой в доме герцога де Марни, но, несмотря на это, Дезире получила кое-какое воспитание и, начав карьеру в качестве горничной при уборных артисток в маленьком парижском театре, вскоре сделалась одной из самых популярных звезд театрального небосклона. Она была небольшого роста, смуглая, с изящными манерами, гибкая и грациозная, с крошечными руками и ногами, она никогда не пудрила свои блестящие волосы, из которых умела создавать красивые прически. Женщины не считали ее красивой, находя, что у нее грубая кожа, что губы слишком красные, а глаза чересчур близко расположены друг к другу, но среди мужчин она пользовалась огромным успехом.

Однажды ей захотелось поехать в Лондон и показать торгашам-англичанам, какое тонкое удовольствие можно получить в театре, так как она была уверена, что этот тупой народ не имел никакого понятия о настоящей артистической игре. Получить разрешение на выезд из Парижа оказалось очень легко, да и прекрасная Дезире всегда добивалась того, чего хотела. В то время у нее было много добрых друзей в высших сферах: Марат был большим любителем театра, Тальен состоял в числе личных поклонников Дезире, а депутат Дюпон делал все, что она хотела. Она намерена была играть пьесы Мольера на французском языке в театре «Друри-Лейн», для чего подговорила нескольких товарищей ехать в Англию. Она сильно рассчитывала на поддержку некоторых лондонских клубов с революционным направлением, будучи уверена, что их члены не откажутся содействовать сбору в пользу голодающего населения Франции. Вспоминая о Маргарите Сен-Жюст, пленившей сердце богатого английского лорда, мадемуазель Кандейль не прочь была и сама привести к своим ногам какого-нибудь лорда, который осыпал бы ее золотом с ног до головы.

Лондон не оправдал ее ожиданий. Сначала ее маленькая труппа получила приглашение сыграть несколько классических французских пьес в одном из второстепенных театров, но лояльные англичане были слишком возмущены происходившим в то время во Франции, чтобы увлечься талантом Дезире Кандейль, а проживающие в Англии французы оказывали своим соотечественникам лишь крайне скудную помощь. Аристократы-эмигранты были очень невысокого мнения об актрисе, находившейся в дружбе с якобинцами, игнорировали ее присутствие в Англии и при любой возможности бранили ее. Остальные ее соотечественники принадлежали к агентам и шпионам революционного правительства, и этих она сама охотно игнорировала бы. Они так злоупотребляли кошельком и временем Дезире, что она сама старалась отдалиться от них. Ей была неприятна мысль, что ее могут смешивать с членами кружков, не пользовавшихся благосклонностью в глазах той «золотой молодежи», которой она так желала понравиться. На родине Дезире была искренней республиканкой, но в Лондоне было неудобно вести знакомство с теми самыми писателями политических памфлетов, которые являлись главными организаторами мятежных сборищ и недозволенных союзов, причинявших столько тревог и беспокойств мистеру Питту и его коллегам.

Мало-помалу все товарищи Дезире по сцене возвратились на родину, но она осталась в Англии, так как ее старые парижские друзья предупредили, что ее возвращение во Францию нежелательно. Это была месть со стороны беспринципных санкюлотов, агентов и шпионов революционного правительства, которых часто и без всякого стеснения она бранила. Тогда Дезире попыталась снова завязать дружеские отношения с якобинцами, но ее близость с существовавшими в Лондоне мятежными клубами скоро сделалась известна в официальных кругах, и в один из вечеров она получила от британского правительства предложение покинуть Англию в течение недели; в противном случае ей грозило тюремное заключение и даже ссылка.

Это случилось за три дня до ричмондского праздника и через сутки после прибытия Шовелена в Англию. Результатом его встречи с Кандейль в «Клубе французских якобинцев» было приглашение обоих на раут леди Блейкни.
Дезире уже оканчивала свой туалет, собираясь на раут, как вдруг ей принесли в сафьяновом футляре чудное бриллиантовое ожерелье с запиской от Шовелена:
...

«Гражданку Кандейль просят любезно принять этот подарок от французского правительства в вознаграждение за ее услуги – прежние и будущие».

Тщеславие актрисы было вполне удовлетворено. Сколько раз видела она эти чудные камни на шее герцогини де Марни, у которой служила ее мать! А сегодня дочь этой аристократки увидит на ней это самое ожерелье.

В это время раздался стук в наружную дверь.

– Это месье Шовелен приехал за мной, – сказала Дезире. – Крепко ли застегнуто ожерелье, Фаншон?

– Крепко, мадемуазель, – ответила горничная. – О, как вы сегодня красивы!

– Леди Блейкни также очень красива, Фаншон, – самодовольно произнесла Дезире, – только вряд ли у нее найдется такое ожерелье.

Глава 6

В великосветских хрониках того времени сохранились рассказы о великолепном рауте, данном в тот достопамятный вечер в Блейкни-Мэноре. На нем присутствовало все высшее лондонское общество с принцем Уэльским во главе.

После неожиданной встречи с Шовеленом Маргарита не могла отделаться от тяжелого предчувствия, ей казалось, что ее мужу грозит серьезная опасность. Она даже попыталась предостеречь Перси против Шовелена, но это ни к чему не привело. Она даже не добилась от него обещания не участвовать в ближайшей поездке во Францию.

– Я знаю, как ты страдаешь и тревожишься, дорогая, – сказал сэр Перси, – но могу лишь постараться как можно скорее покончить с этим делом и вернуться домой. Я не могу отрывать Фоулкса от молодой жены, а Тони и все прочие так ужасно медлительны во всем!

Таким образом Маргарита осталась в прежней тревоге, которая не уменьшилась даже от забот, вызванных раутом.

– Ваши гости уже начали съезжаться, леди Блейкни, – сказала Жюльетта, входя в комнату.

– Вы сегодня очаровательны, мадемуазель, – улыбнулась ей Маргарита. – Не правда ли, сэр Перси?

– Благодаря вашей доброте, – ответила Жюльетта с оттенком печали в голосе. – Как бы мне было приятно надеть сегодня драгоценности, которыми гордилась моя дорогая мать!

– Будем надеяться, что они когда-нибудь опять вернутся к вам, – ответила Маргарита, направляясь с Жюльеттой в приемный зал.

– Надеюсь, – со вздохом произнесла Жюльетта. – Когда во Франции начались смуты, аббат Фуке, духовник и верный друг моего покойного отца, взялся сберечь для меня все драгоценности матери, говоря, что им всего безопаснее быть вместе с церковными принадлежностями в ризнице его маленькой церкви в Булоне. Он думает, что никто не решится на святотатство и что никому и в голову не придет искать в его ризнице бриллианты герцогов де Марни… Милый мой аббат! Он готов был отдать жизнь за нас с отцом, и я знаю, что не расстанется с моими драгоценностями, пока будет иметь силы защищать их.

Разговаривая, дамы дошли до длинного ряда пышно убранных комнат. Маргарита, попросив Жюльетту остаться в бальном зале, вышла для приема гостей на площадку лестницы, где намеревалась встречать каждого приветливым словом.

Обширные покои быстро наполнялись избранным обществом. С минуты на минуту ожидали появления его королевского высочества, который приехал в лодке по реке, прямо из Карлтон-Хауса. Всюду слышался веселый говор, струнный оркестр уже наигрывал прелюдию к гавоту. В эту минуту стоявший внизу лестницы ливрейный слуга громогласно доложил:

– Мадемуазель Дезире Кандейль и месье Шовелен!

У Маргариты сильно забилось сердце при виде Шовелена, медленно поднимавшегося по широкой лестнице между двумя рядами кавалеров и дам в блестящих костюмах, с любопытством оглядывающих посланника революционной Франции. На площадке Кандейль остановилась, чтобы сделать изящный реверанс перед хозяйкой дома. Она вся сияла в пышном бальном платье, с маленькой веточкой из золотых листьев в волосах и с чудным бриллиантовым ожерельем на точеной шейке.

Гости все прибывали. Появился и принц Уэльский. Вскоре раут стал очень оживленным. Наконец время стало приближаться к полуночи. Танцы еще продолжались, но многие из гостей разбрелись по саду, ища прохлады. Говорили, что какая-то восхитительная французская артистка будет петь очаровательные песни, которых в Англии еще никто не слышал. В роскошно освещенном концертном зале были расставлены кресла для слушателей. В сопровождении Жюльетты Маргарита, покинув на минуту высоких гостей, пошла отыскивать Дезире, чтобы просить ее начать импровизированный концерт. Артистка оказалась в маленьком будуаре и немедленно поднялась навстречу дамам.

– Я готова начать, когда вы пожелаете, – любезно сказала она, – и уже составила маленькую программу. С каких песен начинать – с веселых или чувствительных?

Но прежде чем Маргарита успела произнести слово, Жюль етта в волнении шепнула ей:

– Кто эта женщина?

Жюльетта была страшно бледна, а ее большие глаза с нескрываемым гневом смотрели на артистку.

– Это мадемуазель Кандейль, милая, – ответила удивленная Маргарита, – мадемуазель Дезире Кандейль, которая сейчас споет нам наши милые французские песенки.

Под влиянием своего предчувствия Маргарита сразу насторожилась и постаралась успокоить Жюльетту, но та ее уже не слушала. Под наглым, торжествующим взором Дезире она совершенно потеряла самообладание.

– В самом деле? – гневно спросила она. – Вы полагаете, что это Дезире Кандейль? Вы ошибаетесь, леди Блейкни. Это дочь нашей бывшей судомойки, бесстыдно щеголяющая в бриллиантах моей дорогой матери, которые она, может быть, украла…

– Жюльетта, умоляю, успокойтесь, – промолвила Маргарита. – Овладейте собой! Мадемуазель Кандейль, прошу вас удалиться…

Но, помня строгие наставления Шовелена, Дезире не намеревалась покинуть поле сражения. В ней громко заговорила ненависть к богатым классам, ярко характеризовавшая революционную Францию. В эту минуту она забыла все на свете, кроме того, что ей еще раз было нанесено оскорбление одной из представительниц той самой обнищавшей аристократии, которая совершенно отравила ей пребывание в Лондоне.

– Скажите на милость! – рассмеялась она, глядя на Жюль етту, которая от гневных слез не могла говорить. – Посмотрите на эту дрянь!

– Спросите у нее, как попали к ней эти бриллианты? – сквозь слезы проговорила наконец Жюльетта, обращаясь к леди Блейкни. – Помните, я вам рассказывала, что их спрятал аббат Фуке? Он никому бы их не отдал!

Голос Жюльетты прерывался от рыданий. Маргарита употребляла все усилия, чтобы увести ее из комнаты и положить этим конец неприятной сцене. Она готова была рассердиться на Жюльетту за ее детскую вспышку, если бы в глубине души у нее не таилось убеждение, что вся эта сцена была придумана и подстроена заранее опытным интриганом. Поэтому она даже не удивилась, увидев Шовелена в дверях, через которые она намеревалась увести Жюльетту. Проникнуть в его планы она не могла, но в его маленьких хитрых глазках прочла торжество.

Его присутствие придало Дезире еще больше смелости.

– Вашего аббата заставили расстаться с его добычей, – сказала она, презрительно пожимая обнаженными плечиками. – Вся Франция голодала в последние годы, и правительство, заботящееся о народе, брало везде, где можно было что-то взять, чтобы награждать тех, кто ему хорошо служит, а бесстыжие изменники умели только жадно прятать все то, на что можно было купить хлеба и мяса для голодных бедняков.

Жюльетта при этом оскорблении могла только простонать.

– Я принуждена напомнить вам, мадемуазель, – внушительно заговорила Маргарита, – что мадемуазель де Марни мой друг и что вы гостья в моем доме.

– Я и стараюсь не забывать этого, – парировала Кандейль, – но, сказать по правде, и у святого лопнуло бы терпение от наглости этой нищей дряни, которую еще недавно привлекли к суду за безнравственное поведение.

Наступило минутное молчание, и Маргарита явственно расслышала вырвавшийся у Шовелена вздох облегчения.

Вдруг до ушей участников этой сцены долетел приятный смех, и в будуар вошел сэр Перси, как всегда в пышном, безукоризненном костюме, и с грациозным поклоном приблизился к Дезире.

– Позвольте мне иметь честь проводить вас до вашей кареты, – сказал он, с изысканной вежливостью предлагая ей руку.

Позади него в дверях стоял принц Уэльский, по-видимому, беспечно болтавший с Фоулксом и Дьюхерстом, но на их присутствие никто не обратил внимания.

– Значит, я должна переносить оскорбления в доме, в который меня пригласили как гостью? – с притворным спокойствием заговорила Кандейль. – И мне, чужой в этой стране, приходится убедиться, что между всеми этими блестящими английскими джентльменами нет ни одного честного человека! Месье Шовелен, наша прекрасная родина, кажется, поручила вам оберегать честь ваших беззащитных соотечественников, и я ради чести Франции прошу вас отплатить за нанесенные мне сегодня оскорбления.

В комнате на минуту воцарилось молчание.

– Я вполне в вашем распоряжении, гражданка, – напыщенно обратился к ней Шовелен, – однако в данном случае совершенно бессилен: ведь вам было нанесено грубое оскорбление представительницей вашего собственного прекрасного, но… безответственного пола.

До сих пор сэр Перси все еще стоял, вежливо склонившись перед Кандейль, теперь он сразу выпрямился во весь рост.

– Как, опять мой предупредительный друг из Кале? – весело произнес он. – Нам, кажется, суждено всегда любезно рассуждать о приятных предметах. Угодно стакан пунша, месье… э… Шовелен?

– Я должен просить вас, сэр Перси, отнестись к делу с соответствующей серьезностью, – строго произнес Шовелен.

– Серьезность всегда неуместна, сэр, – сказал Блейкни, вежливо подавляя зевоту, – особенно в присутствии дам.

– Могу ли я из этого заключить, сэр Перси, – настаивал Шовелен, – что вы намерены извиниться перед мадемуазель Кандейль за то, что леди Блейкни оскорбила ее?

– Видели вы, сэр, последний фасон галстуков? – с добродушнейшей улыбкой спросил сэр Перси, пряча красивые руки в широкие карманы белого атласного костюма. – Я хотел бы обратить ваше внимание.

– Сэр Перси, – твердо сказал Шовелен, – если вы не желаете принести мадемуазель Кандейль извинение, которого она вправе ожидать, то согласны ли вы, чтобы мы с вами скрестили шпаги, как два честных джентльмена?

– Это еще вопрос, сэр, – медленно произнес Блейкни, глядя сверху вниз на маленького француза, – действительно ли мы будем представлять двух честных джентльменов, скрещивающих шпаги?

– Сэр Перси!..

– Что угодно, сэр?

– Разумеется, если один из нас окажется трусом и захочет уклониться от поединка… – Шовелен не докончил начатой фразы, презрительно пожав плечами.

– Остановитесь, любезный! – с нетерпением заговорил вдруг принц Уэльский, до сих пор не вмешивавшийся в разговор. – Вы говорите, не думая. Сэр Перси Блейкни – английский джентльмен, а законы этой страны запрещают дуэль, и я со своей стороны не могу, конечно, позволить…

– Простите, ваше королевское высочество, – перебил его сэр Перси с невозмутимым добродушием, – ваше высочество не уяснили себе положения вещей. Мой предупредительный друг вовсе не предполагает, что я стану нарушать английские законы, он думает, что я отправлюсь с ним во Францию, где разрешаются дуэли и… э… прочие подобные мелочи.

– Ну да, я понимаю желание месье Шовелена, – согласился принц, – но каково ваше мнение, Блейкни?

– О, я, разумеется, принимаю вызов! – беззаботно ответил сэр Перси.

Трудно объяснить, почему за этими словами, сказанными так беззаботно, последовало гробовое молчание. Такие сцены были не редкостью в лондонских гостиных, и английские джентльмены не раз переплывали Ла-Манш для решения подобных недоразумений по континентальному способу. На этот раз каждый из присутствовавших чувствовал, что здесь разговор шел не об обыкновенной дуэли.

– Джентльмены! – раздался вдруг голос его высочества. – Мы забыли о дамах. Милорд Гастингс, исправьте, пожалуйста, эту непростительную оплошность. Ссоры между мужчинами не для нежных дамских ушей.

Маргарите хотелось крикнуть: «Не допускайте этой чудовищной дуэли! Рыцарь Алого Первоцвета, мужеству которого вы удивляетесь, которого так любите за его отвагу, стоит лицом к лицу со своим смертельным врагом, явившимся сюда, чтобы погубить благородного друга несчастных!»

Сэр Перси угадал, какая буря происходила в сердце жены, и в его устремленном на нее взоре было столько любви и спокойной уверенности, что Маргарита невольно повиновалась ему и, взяв за руку Жюльетту и сделав низкий реверанс принцу, вышла из комнаты. В дверях она еще раз оглянулась на мужа, и ее взгляд говорил ему, что она не выдаст его тайны в час грозившей ему серьезной опасности, как не выдала ни разу в счастливые времена его успехов. Затем она с улыбкой удалилась, пропустив вперед Дезире Кандейль, ставшую вдруг молчаливой и сосредоточенной.

– Черт возьми, месье, – обратился принц к Шовелену, – мне кажется, мы присутствуем при шутке, которая ничем серь езным не кончится. Я не могу позволить моему другу Блейкни ехать по вашему желанию во Францию, куда ваше правительство не пускает подданных моего отца без специальных паспортов и без указания определенной цели.

– В этом отношении вам нечего за меня бояться, ваше высочество, – вмешался сэр Перси. – Если не ошибаюсь, в карманах мрачного одеяния моего предусмотрительного друга уже есть для меня готовый паспорт, да и определенная цель налицо, черт побери! Не правда ли, сэр, – неожиданно обратился он к Шовелену, – в одном из ваших карманов уже есть предназначенный для меня паспорт, хотя имя еще не вписано?

Это было сказано так беспечно, что никто не понял истинного значения слов Блейкни. Один только Шовелен догадался, на что намекал сэр Перси: для него было ясно, что вся происшедшая сцена была подстроена, и все-таки он добровольно и с открытыми глазами шел в ловушку, так заботливо приготовленную для него фанатиком-патриотом.

– Паспорт будет налицо в надлежащее время, – уклончиво ответил Шовелен, – когда наши секунданты покончат со всякими формальностями.

– На кой черт нам секунданты, сэр? – возразил сэр Перси. – Неужели вы думаете, что мы поедем во Францию целым караваном?

– Но время, место и условия должны быть непременно точно определены, сэр Перси, – настаивал Шовелен. – Вы так хорошо воспитаны, что не захотите, я уверен, один решать все эти вопросы.

– Разумеется, ни один из нас не может единолично все решить, месье… э-э… Шовелен! – спокойно ответил сэр Перси. – Но с позволения его высочества, предоставим все воле случая. Вы сказали: время, место, условия? Мы три раза бросим кости, и решение в каждом случае предоставляется выигравшему. Идет?

Шовелен колебался.

– Разумеется, бросайте кости! – сказал принц.

– Как угодно, – согласился Шовелен, которому ничего больше не оставалось.

Все столпились вокруг маленького столика, с интересом следя за результатами игры.

– Прежде всего место, месье? – спросил сэр Перси.

– Как хотите, – согласился Шовелен.

– Я выиграл, – беспечно произнес Блейкни, – и должен решить, где произойдет историческая встреча самого деятельного человека целой Франции и самого праздного щеголя, какой когда-либо отягощал своим присутствием наше Соединенное Королевство. Какое место предложили бы вы?

– Вся Франция в вашем распоряжении, – холодно отозвался Шовелен.

– Признаюсь, я не ожидал такого безграничного гостеприимства, – невозмутимо сказал Блейкни.

– Что вы думаете о лесах, окружающих Париж?

– Слишком далеко от моря. Может, при переезде через Па-де-Кале я буду страдать морской болезнью, и мне будет приятно как можно скорее покончить с этим делом. Нет, уж лучше выберем Булонь. Вы не находите, что это прелестное местечко?

– Вполне согласен с вами, сэр Перси!

– Значит, в Булони, на южном крепостном валу.

– Как хотите, – сухо сказал Шовелен. – Можно бросать дальше?

– На этот раз ваша взяла, месье Шовелен, – проговорил Блейкни, бросив беглый взгляд на кости. – Вам выбирать время. На южном крепостном валу в Булони – когда?

– Через четыре дня от сегодняшнего числа, в тот час, когда в соборе зазвонят к вечерней молитве, – быстро ответил Шовелен.

– Но мне кажется, ваше проклятое правительство упразднило католическую религию, а вместе с ней и колокольный звон. Французскому народу предоставлено собственными силами добираться до ада – в рай-то ему дорогу загородил национальный конвент, не так ли? Я думаю, что и к вечерней молитве звонить запрещено.

– Только не в Булони, сэр Перси, – с прежней сухостью возразил Шовелен. – Ручаюсь вам, что в этот вечер к вечерней молитве звонить будут.

– А в котором это будет часу?

– Через час после захода солнца.

– Почему вы назначили срок через четыре дня? Почему не через два или три?

– Я также мог бы спросить, почему вы выбрали южный крепостной вал, а не северный. Вам неудобно, что я выбрал четвертый день? – насмешливо спросил Шовелен.

– Неудобно? Напротив, очень удобно, – смеясь ответил сэр Перси. – Но что заставило вас вспомнить о вечерней молитве? – ласково спросил он.

Вокруг них раздался несколько непочтительный смех.

– Понимаю! – вдруг сказал Блейкни. – Я чуть не забыл, что, когда мы с вами в последний раз встретились, вы собирались принять духовный сан. Воспоминание о вечерней молитве так соответствует духовной одежде, которая, насколько помню, очень вам шла…

– Не определить ли нам теперь условия дуэли, сэр Перси? – прервал его Шовелен, с трудом сохранявший хладнокровие.

– Вы подразумеваете выбор оружия? – вмешался принц.

– Но ведь уже решено биться на шпагах.

– Совершенно верно, ваше высочество, – подтвердил Блейкни, – но при этом есть много мелочей, имеющих важное значение, не правда ли, месье Шовелен? Мой предусмотрительный противник может пожелать, чтобы я выступил против него в зеленых башмаках, а я могу потребовать, чтобы в его петлицу был вдет красный цветок… Он очень красиво выделялся бы на темном фоне вашей сутаны, которую вы иногда носите во Франции… а когда цветок окончательно увянет, вы сможете почувствовать сильный запах, гораздо сильнее запаха ладана.

Все присутствующие громко расхохотались, зная, какую ненависть каждый член революционного французского правительства, включая и Шовелена, питал к любимому национальному английскому вождю.

– Итак, мы переходим к условиям, – сказал Шовелен, делая вид, что не замечает насмешки, звучавшей в последних словах Блейкни. – Бросайте кости.

– После вас, – любезно ответил сэр Перси.

Мысли Шовелена быстро перенеслись на север Франции, где было сосредоточено много войска, которым можно было окружить все валы Булони, чтобы не дать смелому Алому Первоцвету ни малейшей возможности скрыться. Его размышления были прерваны веселым голосом Блейкни.

– Кажется, счастье изменило вам, месье Шовелен, – говорил он. – Выиграл опять я.

– Значит, вам назначить условия, при которых мы будем драться, – промолвил Шовелен.

– Ну, я недолго буду затруднять вас, – сказал Блейкни. – В случае холодной погоды мы останемся в верхнем платье, если будет жарко, мы снимем его. Оружие мы выберем современное… Фоулкс, – прибавил он, обращаясь к своему другу, – принеси, пожалуйста, те две шпаги, что лежат у меня на бюро. Я нарочно не посылаю за ними слугу, месье, чтобы не поднимать излишнего шума. Я уверен, что вы одобрите мои шпаги; выбирайте любую и решите, насколько серьезна должна быть рана, которую можно бы считать достигнутой для того, чтобы отомстить за оскорбленное самолюбие мадемуазель Кандейль.

Вернувшийся Фоулкс положил на столик две совершенно ровные шпаги в кожаных ножнах.

– Как вы находите это оружие, месье? – спросил Блейкни, беззаботно опираясь на спинку кресла.

– Они немного старомодны, – ответил Шовелен, – и тяжелее французских, но тем не менее это чудесная сталь.

– В этом отношении вы можете быть совершенно спокойны, – отозвался Блейкни. – Клинки были изготовлены в Толедо двести лет назад.

– Тут написано имя, – заметил Шовелен, поднося шпагу ближе к глазам.

– Это имя ее первоначального владельца. Во время своего путешествия по Италии я купил шпаги у одного из потомков первого владельца.

– Лоренцо Джиованни Ченчи, – произнес Шовелен, медленно прочитывая итальянскую надпись.

– Величайший негодяй, когда-либо живший на земле. Вам, конечно, хорошо известна его история, месье. Его ничто не останавливало – даже отравленный кинжал.

При последних словах сэра Перси Шовелен заметно вздрогнул и быстро положил шпагу на стол, бросив беглый взгляд на Блейкни, лениво проделывавшего разные движения другой шпагой.

– Удовлетворяет ли вас мое оружие? – спросил сэр Перси. – Которую из шпаг вы выбираете и какую оставляете мне?

– Откровенно говоря, сэр Перси… – нерешительно начал Шовелен.

– Я знаю, что вы хотите сказать, – перебил его Блейкни. – Откровенно говоря, обе шпаги совершенно одинаковы? Не так ли?.. Тем не менее вы должны выбрать одну из них, с которой и можете упражняться дома до того самого дня, как выступите с ней против моей недостойной особы – на южном крепостном валу Булони, через четыре дня, когда в соборе станут звонить к вечерней молитве… Прошу вас выбрать.

Шовелен готов был отдать несколько лет жизни за возможность прочесть в эту минуту мысли сэра Перси, с ласковой улыбкой протягивавшего ему обе шпаги. Неужели этот благовоспитанный джентльмен хотел воспользоваться отравленным оружием? Конечно, нет!

– Вы берете эту? – спросил Блейкни, видя, что Шовелен тонкими пальцами постукивает по одному из клинков.

– Нет! – с притворной беззаботностью ответил француз. – Как вы полагаете, на котором из клинков сохранился еще яд Ченчи?

Блейкни громко расхохотался.

– Черт возьми! Вы замечательно остроумны, чертовски остроумны! Что вы об этом думаете, ваше высочество? Не правда ли, у моего друга удивительно оригинальный ум? Мне никогда не пришло бы в голову ничего подобного… Так которую же шпагу вы выбираете, месье? Надо с этим покончить, чтобы не злоупотреблять терпением наших друзей. Вот эту?.. А теперь надо выпить пунша. Но как дьявольски остроумно ваше предположение! Подобные шутки не забываются… А после пунша мы можем присоединиться к дамам, не так ли? – прибавил он, обращаясь к присутствующим.

Глава 7

Беззаботность Блейкни привела всех в хорошее расположение духа. Сам он, по-видимому, не смотрел на вызов как на нечто серьезное, поэтому и его друзьям не было причины тревожиться, и более юные из свидетелей предыдущей сцены охотно приняли предложение сэра Перси промочить горло пуншем, а затем присоединиться к дамам, тем более что из бального зала доносились звуки музыки.

Лишь очень немногие не приняли участия в общем веселье. Принц Уэльский, имевший крайне смущенный вид, отозвал Блейкни в сторону и о чем-то серьезно говорил с ним; лорд Энтони Дьюхерст и лорд Гастингс тоже о чем-то совещались в отдаленном углу, между тем как Эндрю Фоулкс, как ближайший друг хозяина дома, счел своей обязанностью заменить его и обменяться несколькими словами с Шовеленом, который горел нетерпением поскорее уехать домой, избегнув встречи с леди Блейкни.

Отыскав Дезире Кандейль, он проводил ее до дома, дав ей при этом последние инструкции. В общем, он был вполне доволен сегодняшним вечером: актриса с поразительным искусством и хладнокровием исполнила предназначенную ей роль, а сэр Перси бессознательно или намеренно прямо шел в расставленную для него ловушку. Последнее обстоятельство несколько смущало Шовелена. Алый Первоцвет не мог сомневаться в горячем желании революционного правительства возвести на эшафот смелого англичанина, вырвавшего у республики столько жертв, предназначенных гильотине. При своем тонком уме он в вызове Шовелена должен был неминуемо почуять опасность, и если он так неосторожно шел в приготовленную ему западню, то в его находчивом мозгу, вероятно, уже созрел план, как привести врагов к унизительной неудаче.

Все эти соображения очень тревожили Шовелена, и он немедленно написал Робеспьеру длинное и обстоятельное письмо, в котором старался свалить значительную долю ответственности со своих плеч на Комитет общественного спасения.

«Ручаюсь Вам, гражданин Робеспьер, – написал он, – и членам революционного правительства, доверившим мне щекотливое поручение, что через четыре дня от сегодняшнего числа, спустя час после захода солнца, человек, известный под таинственным названием Алый Первоцвет, будет находиться на южном крепостном валу в Булони. Я исполнил все, что от меня требовалось. В назначенный день и час я передам интригана в руки правительства, осмеянного и оскорбленного им. Теперь вы все, граждане, должны следить за тем, чтобы плоды моего дипломатического искусства не были еще раз потеряны для Франции. Этот человек явится туда по моему требованию, от Вас будет зависеть, чтобы он опять не ускользнул».

Отправив письмо с курьером, предоставленным в его распоряжение национальным конвентом, Шовелен совсем успокоился, сожалея лишь о том, что желанная встреча отложена еще на четыре дня.

Между тем после отъезда Шовелена раут у супругов Блейкни еще продолжался некоторое время, гости мало-помалу все разъехались, и в великолепном Блейкни-Мэноре наступила тишина. Последним удалился сэр Эндрю Фоулкс, долго беседовавший с сэром Перси, который провожал его до самых ворот парка. Леди Фоулкс уехала раньше, и сэр Эндрю отправился домой пешком, так как его дом находился очень недалеко от Блейкни-Мэнора.

Все находили, что после женитьбы сэр Эндрю значительно изменился, по-видимому, совершенно утратив прежнюю любовь к опасному спорту. Тревожась за безопасность мужа, Сюзанна умела держать его дома, когда прочие члены храброй маленькой Лиги Алого Первоцвета с безумной отвагой следовали за своим вождем. Маргарита, вначале подсмеивавшаяся над Сюзанной, кончила тем, что начала немного завидовать ей. Как различны были эти два супружества! Перси искренне и горячо любил Маргариту, было бы преступлением в этом сомневаться, но иногда ей казалось, что и сама она, и его любовь к ней стояли для него на втором плане, что ее грусть при разлуке с ним, ее страх за его собственную безопасность были лишь небольшими эпизодами в той великой программе жизни, которую он предначертал себе.

Она ненавидела себя за такие мысли. Неужели кто-нибудь мог так любить женщину, как Перси любил ее, свою жену? – спрашивала она себя. Может, он все еще не вполне доверял ей, помня ее, хотя и невольную, измену? Может, он боялся, что она опять сделает то же самое?

Сегодня вечером, оставшись одна, Маргарита предалась грустным мыслям. О, как ненавидела она рискованные поездки, разлучавшие ее с любимым мужем! Как часто подвергал он опасности свою жизнь, которая для нее была дороже собственной жизни, и все это делалось для других, чужих людей!

Маргарита вышла из дома и стала ходить по уединенной площадке над самой рекой, где так часто гуляла рука об руку с мужем в счастливые дни их любви. Уверенная, что он непременно придет сюда после всех треволнений, она зорко всматривалась в темноту. Вдруг ей послышались чьи-то осторожные шаги, и при слабом свете звезд она различила какую-то закутанную фигуру, боязливо приближающуюся к ней.

– Кто здесь? – спросила она.

– Это я, Дезире Кандейль, – отозвался робкий голос.

– Мадемуазель Кандейль? – с изумлением воскликнула Маргарита. – Что вам здесь нужно, да еще в такое время?

– Тише! – быстро прошептала Кандейль, подходя к Маргарите и еще ниже надвигая на глаза капюшон. – Я хотела видеть вас наедине, леди Блейкни. Я так тревожусь! Мне так хочется знать, что случилось!

– Что случилось? Когда? Я вас не понимаю!

– Что произошло между гражданином Шовеленом и вашим мужем?

– Разве это вас касается? – надменно спросила Маргарита.

– Умоляю вас не истолковывать моих слов в дурную сторону! Я знаю, что вызванная мною ссора наполнила ваше сердце ненавистью ко мне, но уверяю вас, что я была только игрушкой в руках того человека. Боже! Если бы вы знали, какому деспотизму подвергаются беспомощные мужчины и женщины, попадающие в безжалостные лапы французского правительства! – И артистка вдруг зарыдала.

Маргарита не знала, что думать. Продолжая относиться к Кандейль с прежним недоверием, она в то же время вспомнила, как сама была доведена представителем этого правительства до унизительного поступка – до предательства Алого Первоцвета.

– Но я все-таки не понимаю, для чего вы пришли сюда? – воскликнула она. – От своего наставника вы должны были узнать обо всем, что произошло.

– Я смутно надеялась предостеречь вас.

– Я не нуждаюсь ни в каких предостережениях.

– Или слишком горды для этого. Но знаете ли вы, леди Блейкни, что гражданин Шовелен ненавидит вашего мужа?

– Откуда вам это известно? – спросила Маргарита, в которой прежнее недоверие пробудилось с новой силой.

– Разве я не видела ненависти в жестоких глазах Шовелена? – быстро заговорила Кандейль с мольбой в голосе. – Я не знаю почему, но он ненавидит сэра Перси. О, леди Блейк ни, удержите мужа от этой ужасной дуэли! Умоляю вас!

– Вы напрасно хлопочете, мадемуазель, – холодно произнесла Маргарита. – Поверьте, мне не нужны ни ваши мольбы, ни ваши предостережения. Я благодарю вас за ваше доброе намерение, но – простите – нахожу, что все это дело вовсе не касается вас. Уже поздно, – мягко прибавила она, как будто желая изгладить неприятное впечатление от своих резких слов. – Я прикажу горничной проводить вас. Это скромная и верная девушка.

– Да я вовсе не стыжусь, что пришла к вам ночью! – печально проговорила Кандейль. – Вы очень горды, и я молю Бога, чтобы он избавил вас от горя и унижения. Мы, вероятно, никогда больше не встретимся с вами, леди Блейкни. Но меня заставило прийти к вам еще одно обстоятельство. Если сэр Перси отправится во Францию – дуэль должна происходить около Булони, – то вы, вероятно, захотите ехать с ним?

– Еще раз повторяю вам…

– Что это меня не касается? Знаю. Но я надеялась, что сумею тронуть ваше сердце. Сама я скоро уеду во Францию: гражданин Шовелен снабдил меня паспортами для меня и для моей горничной, но я могу ехать и одна. Вот ее паспорт. О, вам не придется брать его из моих рук! – с горечью воскликнула она. – Вот, смотрите, я положу его на розовый куст. Теперь вы мне не доверяете – это даже понятно. Со временем, может быть, вы убедитесь в моем бескорыстном желании быть полезной вам и вашему мужу.

Положив сложенный лист бумаги в розовый куст, артистка исчезла.

Кругом опять воцарилась тишина. Легкий полуночный ветерок шумел в вершинах старых дубов и вязов. Маргарита вздрогнула от внезапного ощущения холода. От дуновения ветерка белевшая на розовом кусте бумага вдруг упала на землю. Повинуясь какому-то безотчетному побуждению, Маргарита нагнулась, подняла ее и, крепко зажав в руке, быстрыми шагами направилась к дому.

Приближаясь к террасе, она увидела какие-то темные движущиеся фигуры и мелькавшие на некотором расстоянии фонари, потом до ее слуха долетели неясный шепот и плеск воды. Внезапно в нескольких шагах от нее быстро прошел нагруженный вещами человек, в котором она узнала Бень она, доверенного камердинера мужа. Ни минуты не колеблясь, Маргарита бросилась к тому флигелю, где жил сэр Перси, и в следующую минуту уже увидела высокую фигуру мужа в дорожном плаще.

– Перси, ты не можешь ехать. Ты не должен ехать! – стала умолять она, крепко прижимаясь к мужу.

Он сжал ее в своих сильных объятиях, осыпая страстными поцелуями ее лицо, волосы, руки.

– Если ты меня действительно любишь, Перси, ты не уедешь! – шептала Маргарита. – Я не могу тебя отпустить!

Ее голос звучал слабо от сдерживаемых слез, и когда сэр Перси с трудом произнес: «Не настаивай! Сжалься!» – она почти была уверена в своей победе.

– Не уезжай, Перси! – молила она. – Не покидай меня! Нет, ты не уедешь! – с силой воскликнула она. – Посмотри мне прямо в глаза и скажи, можешь ли ты бросить меня?

Блейкни взглянул в затуманенные слезами глаза, с мольбой обращенные к нему, и на один миг его суровое мужество готово было уступить очарованию ее любви. На один короткий миг он забыл и ужасы гильотины, и мольбы беспомощных жертв террора, и все приключения, когда он и его друзья бывали на волосок от смерти, в этот миг он думал только о любимой жене и о ее нежных мольбах. Но это была только минутная слабость, он снова овладел собой и, когда Маргарита хотела возобновить свои горячие убеждения, запечатал ей рот долгим прощальным поцелуем.

– Пора ехать, – решительно произнес он, – иначе мы пропустим прилив.

– Неужели ты уедешь, Перси? – прошептала Маргарита, словно пробуждаясь от чудного сна. – Если бы ты любил меня, ты бы остался!

– Если бы я любил тебя!

В голосе Блейкни звучало столько нежной любви, что из сердца Маргариты исчезла всякая горечь, и она залилась слезами. Он молча поцеловал ее руку, и на ней остался след слезы.

– Я должен ехать, дорогая, – сказал Блейкни после короткого молчания.

– Зачем? Зачем? – простонала она. – Разве я для тебя ничего не значу? Разве ты недостаточно сделал для чужого народа? Разве твоя жизнь в тысячу раз не дороже мне жизни тысячи других людей?

– Сегодня, дорогая, от меня ожидают спасения не тысячи других жизней, а всего одна. Вспомни о бедном старом священнике, у которого отняли вверенные ему драгоценности и который, может быть, томится ожиданием, что эти звери поведут его на казнь. Я только хочу попросить его переплыть со мной Па-де-Кале в надежде, что английский воздух будет ему полезен.

– Перси! – начала Маргарита.

– Знаю, знаю, дорогая, ты думаешь об этой глупой дуэли? Но в присутствии его высочества и дам я не мог не принять вызова Шовелена, с которым я еще не рассчитался за то, что меня тогда поколотили на скалах Кале. Разумеется, он придумал все это раньше, составил целый план, но граждане, правители Франции, должны быть очень зорки и дальновидны, чтобы опередить меня. Не бойся ничего, моя маленькая женка, – прибавил он с бесконечной нежностью, – я еще не в руках проклятых злодеев!

Маргарита больше не настаивала, чувствуя в глубине души гнев на собственную слабость и свое полное бессилие перед тем, что грозило разрушить счастье ее жизни. Она начала терять сознание, фигура мужа казалась ей окруженной каким-то туманом, его голос словно доносился откуда-то издалека. Она закрыла глаза, чувствуя, что умирает.

Заметив, что она лишается сознания, сэр Перси почувствовал искреннюю благодарность судьбе, облегчившей последние тяжелые минуты разлуки. Подняв жену своими сильными руками, он осторожно опустил ее на мшистое возвышение, служившее скамьей, поцеловал милые заплаканные глаза и нежные руки и быстро удалился.

Шум весел привел Маргариту в чувство. Она прислушалась: судя по долетевшим до нее звукам, гребцов было не меньше шести, значит, лодка была больших размеров, приспособленная к дальним переходам. Не могло быть сомнения, что сэр Перси направился не в Дувр, а в форт Тилбери, где стояла яхта «Мечта», готовая отплыть с первым приливом.

В сердце Маргариты поселилась какая-то страшная пустота, но мозг лихорадочно работал. Чем больше думала она, тем все больше убеждалась, что муж отправился прямо рекой на яхту, чтобы немедленно отплыть в Булонь. И Кандейль предположила, что Маргарита захочет за ним последовать? Да, ей ничего больше не оставалось, как также ехать в Булонь, отыскать там мужа и следить за каждым шагом Шовелена, стараясь проникнуть в его намерения. На груди у себя она ощутила бумагу, оставленную ее соотечественницей. Каковы бы ни были побуждения актрисы, Маргарита в душе благословила ее, сознавая в то же время, что высшим счастьем своей жизни будет обязана женщине, к которой отнеслась с таким недоверием.

Обогнув дом, она прошла к конюшням, где не все еще отправились спать. Отдав приказания приготовить для себя экипаж и четверку лошадей, она вернулась домой. Проходя по коридору мимо комнаты Жюльетты, она после минутного колебания постучала в дверь. Жюльетта еще не ложилась и встретила ее с печатью серьезной тревоги на лице.

– Жюльетта, – быстро заговорила Маргарита, понижая голос до шепота, – я еду во Францию, чтобы быть около своего мужа. Он встретится там с врагом, который хочет заманить его в ловушку и предать смерти. Помогите мне здесь во время моего отсутствия!

– Я готова отдать за вас жизнь, леди Блейкни, – просто сказала Жюльетта.

– Я прошу у вас только немного терпения и присутствия духа, – продолжала Маргарита. – Вы, конечно, знаете, кто был вашим спасителем, и не удивитесь моей тревоге. До сегодняшнего вечера я еще сомневалась относительно Шовелена, но теперь всякие сомнения исчезли. Как ему, так и французскому правительству известно, что Рыцарь Алого Первоцвета и Перси Блейкни – одно и то же лицо. Сегодняшняя сцена была заранее приготовлена, и вы, и я, и все зрители, и сама Кандейль были только простыми марионетками, действовавшими по плану этого дьявола. Дуэль также была предрешена им. Если бы вы не вызвали на ссору эту женщину, надевшую бриллианты вашей матери, вышла бы ссора между нею и мной или кем-нибудь еще из моих гостей. Это я говорю вам для того, чтобы вы не считали себя ответственной за все произошедшее. Все устроил Шовелен, а вы были только игрушкой в его руках, так же как и я. Вы должны мне верить. Сэр Перси не мог бы примириться с мыслью, что вы считаете себя виновной. Вызов на дуэль состоялся бы и помимо вашего участия. Верите ли вы мне?

– Я верю, что вы ангел доброты, – проговорила Жюльетта, стараясь сдержать слезы, – и что вы единственная женщина, достойная быть его женой!

– И что бы ни случилось, – твердо продолжала Маргарита, между тем как Жюльетта взяла ее руку и покрыла поцелуями, – вы всегда будете верить, что были только… слепым орудием в руках других?

– Да благословит вас Бог за эти слова!.. Я вам верю.

– А теперь вот моя к вам просьба, – продолжала Маргарита уже спокойнее. – Будьте здесь хозяйкой в мое отсутствие, объясните всем, что я хочу провести несколько дней с мужем на его яхте. Моя горничная Люси безгранично предана мне и сумеет остановить нежелательные разговоры среди прислуги. Кто бы обо мне ни спрашивал, всем можете повторять одно и то же. Что касается сэра Эндрю, – с особенной серьезностью прибавила она, – скажите ему всю правду: он поймет, в чем дело, и поступит, как найдет лучше.

– Я сделаю все, как вы сказали, леди Блейкни, и горжусь тем, что могу хоть в чем-нибудь быть вам полезной. Когда вы едете?

– Сейчас. Прощайте, Жюльетта!

Нежно поцеловав Жюльетту в лоб, Маргарита выскользнула из комнаты так же быстро, как и пришла.
В своей комнате Маргарита уже застала Люси, которая по лицу госпожи догадалась, что случилось какое-то несчастье. Переодевшись в темное суконное платье и накинув сверху черный плащ с капюшоном, Маргарита внимательно прочла приписываемые ей в паспорте приметы: высокий рост, голубые глаза, светлые волосы, двадцать пять лет – все это прекрасно подходило к ее наружности. Пока Люси укладывала в ручной чемодан необходимые дорожные принадлежности, Маргарита достала крупную сумму денег, французских и английских, и спрятала в карманах платья, затем, простившись с Люси, с трудом сдерживавшей слезы, быстро вышла из комнаты.

Глава 8

Во время путешествия Маргарита не имела времени думать о том, что ее ожидало. Через Па-де-Кале ей пришлось переправляться в обществе бедных палубных пассажиров, ютившихся на жалких ящиках и узелках. Неудобства дороги заставляли ее забыть о тяжелом душевном состоянии. Среди этой серой публики, сидя на скромном черном чемодане, Маргарита чувствовала себя в безопасности от нежелательных наблюдений. Ее невзрачный плащ не привлекал к Маргарите ничьего внимания. Она чувствовала страшную усталость после долгого переезда на лошадях и с нетерпением ждала конца путешествия. Солнце уже закатилось и на землю спустилась мягкая ночная тень, когда на вечернем небе вырисовались очертания круглого купола церкви в Булони.

Когда пакетбот пристал к берегу, беднейших пассажиров, среди которых находилась и Маргарита, оттеснили в одну сторону, чтобы дать пассажирам первого класса свободный проход. Маргарита в темноте разглядела маленький деревянный мостик, по которому все пассажиры направились к небольшой, слабо освещенной палатке, где за столом сидел человек в форменном платье, опоясанный трехцветным шарфом. Возле стола стояли двое часовых в мундирах национальных гвардейцев. Каждый пассажир передавал свой паспорт человеку с шарфом, а он после долгого внимательного изучения или возвращал документ его владельцу, или требовал разъяснений. При удовлетворительном ответе пассажир получал обратно паспорт и уходил; если же паспорт возбуждал сомнения, предъявителя задерживали до представления удовлетворительных рекомендаций в комнате общественной безопасности.

Маргарите было очень жаль тех несчастных, которых солдаты уводили куда-то в темноту и которых, по всей вероятности, ожидала тюрьма, а может быть, и смерть. Самой ей нечего было бояться: паспорт, выданный Шовеленом своей сообщнице, очевидно, должен был быть в полном порядке.

Едва держась на ногах от усталости, Маргарита машинально следила издали за проходившими пассажирами, как вдруг ее сердце совсем перестало биться: в одном из проходивших мимо палатки мужчин она узнала Шовелена. Он не предъявил никакого паспорта, но его, очевидно, здесь хорошо знали, так как при его появлении чиновник встал и, вежливо раскланявшись с ним, стал почтительно выслушивать передаваемые ему инструкции. Маргарите почему-то показалось, что слова Шовелена относились к двум женщинам, которые шли следом за ними и которых пропустили без соблюдения обычных формальностей. Однако она не была в этом уверена, так как ее внимание было все поглощено неожиданным появлением ее смертельного врага.

Вслед за Шовеленом прошел человек выше всех ростом. Неужели это был Перси? Это невероятно! Он отправился по воде и не мог прибыть в Булонь раньше следующего утра.

Вот дошла очередь и до пассажиров второго класса. Как во сне, последовала Маргарита за своими спутниками по пакетботу, почти не сознавая, что делает, и даже про паспорт вспомнила только тогда, когда ей крикнули:

– Ваш паспорт, мамаша!

– Ваше имя? – строго спросил чиновник, глядя в поданный ею документ.

– Селина Дюмон, – без малейшего колебания ответила Маргарита и прибавила: – В услужении у гражданки Кандейль.

– Селина Дюмон? Эге-ге, мамаша! Вы хотите нас надуть! Дельце обделано недурно, но, к несчастью, Селина Дюмон, состоящая в услужении у гражданки Кандейль, только что прошла вместе со своей госпожой.

Говоря это, чиновник большим грязным пальцем указывал на записи в лежавшей перед ним книге, где отмечал прибывших путешественников.

Кровь отлила от лица Маргариты.

– Вы ошибаетесь, гражданин, – сказала она как могла спокойнее. – Я горничная гражданки Кандейль, и она сама дала мне этот паспорт перед моим отъездом из Англии. Если вы спросите ее, она подтвердит мои слова.

– Если правда все, что вы говорите, – решительно проговорил чиновник, – и вам нечего скрывать, то вам завтра же возвратят свободу, после того как вы все объясните гражданину губернатору. Следующий! Живо!

Только теперь поняла Маргарита, что попала в ловушку и вся история с паспортом и с раскаянием Кандейль была гнусной комедией.

– Однако нам нельзя терять время, – сурово проговорил чиновник. – Отведите эту обманщицу в камеру номер шесть и оставьте там до дальнейших приказаний гражданина губернатора… Уберите же эту дрянь! – крикнул он, видя, что Маргарита с отчаянием отбивается от солдат.

Наконец один из них, потерял терпение и с силой ударил ее. Руки Маргариты опустились, и она потеряла сознание.

Только под утро пришла Маргарита в себя, и первым ее ощущением было страдание от невыносимой головной боли. С трудом различила она пробивавшуюся откуда-то узкую полоску света, падавшего прямо на ее лицо и от которого головная боль усиливалась еще больше. Маргарита снова закрыла глаза.

Она лежала на спине на жестком соломенном тюфяке, укрытая собственным плащом, под головой у нее была грубая подушка. Сознание еще не окончательно вернулось к ней, пока она только чувствовала сильную боль и безграничную усталость.

Когда она снова открыла глаза, то прежде всего увидела окно с грязными стеклами, сквозь которые лился солнечный свет, и выбеленные известью стены с надписью «Свобода, равенство, братство или смерть!». Над другим соломенным матрацем Маргарита разглядела очертания темного распятия.

– Как вы думаете, дитя мое, вы теперь могли бы это выпить? – произнес над ней мягкий, дрожащий голос с певучим акцентом нормандских крестьян.

Открыв глаза, Маргарита увидела, что возле нее стоит какой-то человек.

– Мне дали это для вас, – продолжил он, – и я думаю, вам это будет полезно.

К губам леди Блейкни поднесли стакан, и она что-то выпила.

– Ну вот и хорошо! Я уверен, что вам будет лучше. Закройте глаза и постарайтесь заснуть.

Маргарита так и сделала, слыша сквозь сон, как возле нее кто-то все время однообразно повторял молитвы.

Так пролежала она большую часть дня. Временами те же ласковые, дрожащие руки приподнимали ее, и Маргарита съедала немного супа или выпивала молока. Кроме головы, у Маргариты ничего не болело. Однообразный голос действовал на нее как снотворное лекарство, и после полудня она заснула крепким, благотворным сном.

Когда она совсем проснулась и вспомнила все случившееся, ее охватил ужас. Она поняла, что оказалась заложницей в руках врагов своего мужа, что теперь ему будет предложено купить ее жизнь и свободу ценой его собственной жизни, и ни минуты не сомневалась относительно решения, которое примет Блейкни. О своих собственных страданиях, опасности и предстоявшем, может быть, унижении она не заботилась, помня одно – что, повинуясь страстному, безумному побуждению, она подвергла смертельной опасности жизнь любимого человека. В эту минуту ей самой страстно хотелось умереть тут же, в этой мрачной, одинокой тюрьме, чтобы совсем исчезнуть с дороги любимого человека, вместо того чтобы вынуждать его своей драгоценной жизнью купить ее жизнь и свободу.

Но может быть, дело обстояло не так уже плохо? И в сущности, имела ли она право отчаиваться и желать смерти? Как могла она, жена и друг человека, удивившего мир своими смелыми подвигами и поразительными удачами, как могла она вообразить, что в самый критический момент своей полной опасных приключений деятельности Алый Первоцвет потерпит неудачу? Сколько мужчин, женщин и детей в Англии было обязано спасением его изобретательному уму и находчивости, хотя они находились в таких же безнадежных условиях, как она сама! Неужели эта светлая голова не употребит всех усилий для спасения той, которая была ему ближе и дороже всех, кого ему приходилось освобождать от гильотины?

Чем больше думала Маргарита, тем сильнее становилась в ней уверенность, что Перси уже в Булони и что ему известна печальная участь, постигшая его жену. От этой радостной уверенности она сразу почувствовала себя бодрее и даже попробовала приподняться, опираясь на локоть, но была еще очень слаба, и от малейшего движения у нее кружилась голова.

– Я вижу, что вам лучше, дитя мое, – произнес тот же певучий голос, – но вы не должны так рисковать. Доктор сказал, что вы получили страшный удар, который может дурно отозваться на вашем мозге. Вам надо весь день спокойно лежать, если вы не хотите, чтобы у вас опять заболела голова.

Маргарита повернула голову в сторону говорившего и, несмотря на все свое горе, не могла удержаться от улыбки. Против нее, на расшатанном стуле, усердно чистя старые башмаки, сидел высокий худощавый седой человек, с лицом, изрезанным глубокими морщинами, с кроткими голубыми глазами; его одежда была когда-то черной суконной сутаной, а теперь состояла из одних заплат, хотя поражала безукоризненной чистотой. Так как башмаки были в чистке, то на ногах остались только грубые черные, много раз штопанные чулки.

– Кто вы? – спросила Маргарита, чувствуя невольное уважение к этому человеку.

– Служитель алтаря, дитя мое, – с глубоким вздохом ответил старик, – безобидный и беспомощный человек, которому велели сторожить вас. Но вы не должны смотреть на меня как на тюремщика. То, что я сказал вам, сделалось против моего желания, я стар и слаб и не мог сопротивляться, когда меня сюда заперли… Но так, вероятно, было угодно Богу – он лучше все знает, дитя мое. – С грустью осмотрев башмаки, не поддававшиеся чистке, старик с сожалением поставил их на пол и всунул в них худые ноги в черных чулках. – Простите, дочь моя, что я при вас занимался своим туалетом, – застенчиво произнес он, – но я надеялся кончить его до вашего пробуждения, меня задержали башмаки – так трудно добиться, чтобы они были чисты! Тюремное начальство ничего не дает нам для поддержания чистоты, кроме воды и мыла, а Господь любит и душевную, и телесную чистоту… Вы также, вероятно, захотите встать и освежиться холодной водой, я устрою так, что вы вовсе не увидите меня.

В комнате было четыре стула. Два из них старик поставил рядом, два других – на них, а соломенный матрац прислонил к ним стоймя, к этой импровизированной ширме он придвинул стол, на котором стояли умывальная чашка и треснувший кувшин.

– Теперь вы можете умыться, – сказал он, любуясь своим произведением. – Я же пойду читать молитвы. Постарайтесь забыть, что в комнате старый священник, он не идет в счет!

Спокойный сон и холодная вода освежили Маргариту, в ее сердце росла надежда на освобождение, и, причесывая волосы, она поймала себя на том, что весело напевала какую-то песенку.

– Святой отец, – серьезно начала она, – вы сказали, что вас заставили меня стеречь?

– Да, дитя мое, – ответил аббат, положив в карман молитвенник.

– Заставили члены Комитета общественного спасения? Это они приставили вас следить за мной? Откровенно говоря, я совершенно этого не понимаю. Вы так не похожи на них!

– Я сам был узником в этой самой камере. Со мной были дети моей сестры, Франсуа и бедная, слепая Фелисите. Вчера вечером их увели отсюда, но принесли вас и положили на тот матрац, где спала Фелисите. Вы были страшно бледны и без сознания. Меня позвали к начальнику тюрьмы и сказали, чтобы я сторожил вас день и ночь, иначе…

Старик остановился, видимо, ему тяжело было продолжать.

– Иначе что, святой отец? – мягко спросила Маргарита.

– Мне сказали, что если я хорошо буду стеречь вас, то освободят Франсуа и Фелисите, – продолжал старик, с трудом сдерживая волнение. – Если же вам удастся бежать – и детей, и меня в тот же день казнят.

В комнате воцарилось молчание. Маргарита с трудом поняла сказанное старым священником. Значит, если даже Перси узнает, где она, если ему даже удастся добраться до нее, он никогда не сможет освободить ее, пока за ее свободу должны будут заплатить жизнью двое невинных детей и этот бедный, простодушный старик.

– Конечно, я не о себе забочусь, – продолжил священник, – моя жизнь прожита, но Франсуа – единственный помощник матери, а слабенькая, слепая Фелисите…

– Ради Бога, не продолжайте, святой отец! – простонала Маргарита. – Я все поняла, и… не бойтесь за ваших детей, я не буду виновницей их несчастья.

– На все воля Божья! – спокойно сказал старик.

Долго ходила Маргарита по узкой, тесной комнате, не будучи в состоянии произнести ни слова. Наконец она заставила себя заговорить и спросила священника, как его зовут.

– Жан Батист Мари Фуке, – ответил он. – Я был последним приходским священником в церкви Святого Иосифа, патрона Булони.

«Отец Фуке, верный друг семьи Марни!» – подумала Маргарита, и ей вспомнились слова ее мужа перед его отъездом: «Я только хочу попросить его переплыть со мной Па-де-Кале в надежде, что английский воздух будет ему полезен».

Она рассказала старому священнику о судьбе Жюльетты. Он очень обрадовался известию о ней, так как не знал, что она благополучно перебралась в Англию. В свою очередь, он рассказал Маргарите историю драгоценностей герцогини де Марни, которые он берег в ризнице старой церкви, пока Конвент не приказал запереть все церкви, а священникам предоставил на выбор вероотступничество или смерть.

– Со мной дело ограничилось заключением в тюрьму, – простодушно сказал старик, – но здесь я так же беспомощен, как если бы был казнен. Враги Господа Бога ограбили церковь Святого Иосифа и украли бриллианты, которые я берег пуще жизни.

Для старика священника было радостью говорить о счастье Жюльетты. В тихом провинциальном приходе до него все-таки доходили слухи об отважном Рыцаре Алого Первоцвета, и ему приятно было знать, что именно этому человеку Жюльетта обязана своим спасением.

– Милосердный Господь наградит его и его близких, – прибавил он с непоколебимой верой.

Маргарита вздохнула и в первый раз во все последние мучительные часы почувствовала в глазах благодатные слезы. Натянутые нервы не выдержали, и, опустившись на колени перед священником, она с горькими рыданиями приникла головой к его худой, морщинистой руке.

Глава 9

Письмо Шовелена с известием о том, что ненавистный Алый Первоцвет через четыре дня будет в руках французского правительства, бесконечно обрадовало всех.

Робеспьер саркастически улыбался, читая письмо. Гражданин Шовелен, оказывается, умел цветисто выражаться! Слова «доверившим мне щекотливое поручение» не вполне соответствовали понятию о приказе, исполнить который надлежало под угрозой смерти.

– Через четыре дня от сегодняшнего числа, а письмо помечено девятнадцатым сентября! Слишком пахнет аристократом – маркизом де Шовеленом! – фыркнул якобинец Мерлен. – Он не знает, что всякий добрый гражданин называет этот день двадцать восьмым фрюктидора первого года Республики.

– Не все ли равно! – нетерпеливо вмешался Робеспьер. – Важно то, что через двое суток проклятый англичанин попадет в силки, из которых ему уже не удастся выбраться.

– А вы верите в то, что гражданин Шовелен не сомневается в успехе? – спросил Дантон.

– Верю только потому, что он просит помощи, – сухо ответил Робеспьер. – Он уверен, что тот человек придет, но не уверен, что его захватят.

Большинство членов Комитета общественного спасения были склонны считать письмо Шовелена пустым хвастовством, но, как бы там ни было, он требовал помощи, и в ней нельзя было ему отказать. Решили послать в Булонь Колло д\'Эрбуа, только что вернувшегося из Лиона. Этот человек сумеет обратить всю Булонь в одну гигантскую тюрьму, из которой англичанину уже невозможно будет бежать.

Пока шли эти переговоры, от Шовелена привезли второе письмо, и Робеспьер немедленно прочел его товарищам:

– «Мы захватили женщину, его жену. Возможно покушение на мою жизнь. Немедленно пришлите кого-нибудь, кто мог бы выполнить мои инструкции в случае моей смерти».

Всем присутствовавшим стало ясно, что английский искатель приключений может решиться на какой-нибудь отчаянный шаг, чтобы спасти себя и жену, и что в то же время нельзя отказать Шовелену в помощи. Колло д\'Эрбуа будет в этом случае крайне ему полезен.

Поимка проклятого англичанина будет радостью для всей Франции, и Булонь должна иметь в этом отношении первенство. В тот день, когда Алый Первоцвет будет заключен в тюрьму, объявят всеобщую амнистию всем заключенным. Всем без исключения уроженцам Булони, которым грозит смерть, будет разрешено уехать на любом из английских судов, всегда стоящих на рейде. По этому поводу была немедленно составлена прокламация, подписанная Робеспьером и кровожадным Советом десяти; Колло д\'Эрбуа должен был взять ее с собой и приказать прочесть в Булони на всех перекрестках. Англичанин и его жена будут немедленно же доставлены в Париж, обвинены в заговоре против республики и казнены как английские шпионы.

Снабженный великодушными прокламациями, Колло д\'Эрбуа тотчас же отправился в путь, не жалея ни себя, ни лошадей, и через сутки, изнемогая от усталости, но не утратив своей свирепости, уже стоял у ворот Булони, громко требуя «именем республики», чтобы его впустили.

Между тем вечером 22 сентября Шовелен отдал приказ, чтобы к нему привели в нижний этаж форта Гайоль женщину, содержащуюся в камере номер шесть.

Перед дверью комнаты, где ее ждал Шовелен, Маргарите пришлось несколько минут простоять в ожидании, пока один из сопровождавших ее солдат ходил с докладом, затем изнутри послышалась какая-то команда, и Маргариту грубо втолкнули в комнату. Где-то, по-видимому, было открыто окно, и свежий осенний воздух приятно освежил ее пылающее лицо. За столом, низко наклонив голову, сидел Шовелен. Когда Маргарита вошла, он встал и посмотрел на нее своими маленькими хитрыми глазами. Удалив солдат с приказом быть наготове явиться по первому зову, Шовелен несколько минут молчал, пытливо глядя на Маргариту, и наконец сказал:

– Вам должно было показаться странным мое желание видеть вас сегодня вечером, но я хотел предупредить вас о тех неприятных новостях, которые вы можете услышать завтра, и по возможности смягчить передачу вам этих сведений, к чему меня побуждает мое искреннее дружеское чувство к вам.

– Прошу вас, оставьте эти уверения в дружбе, – холодно сказала Маргарита, – здесь некому их слушать. Говорите прямо, для чего вы меня позвали.

Шовелен не сразу приступил к объяснениям. Для него было удовольствием заставить страдать человека, находившегося от него в полной зависимости. Долго играл он с Маргаритой как кошка с мышкой, пока она наконец не потеряла терпение.

– Бросьте свою дипломатию, месье Шовелен! – воскликнула она. – Нам не к чему притворяться. Ни для кого не секрет, для чего вы ехали в Англию. Для чего было устраивать комедию в моем доме, припутав к ней еще Кандейль? Для чего подстраивать вызов на дуэль, если не для того только, чтобы заманить сэра Перси Блейкни во Францию?

– И также его очаровательную супругу, – докончил Шовелен с насмешливым поклоном.

Маргарита ничего не возразила.

– Хорошо, не будем притворяться! – продолжал он. – Вы в Булони, и вскоре сюда явится и сэр Перси и будет стараться освободить вас, но верьте мне, прекрасная леди, что для обратного путешествия в Англию ему понадобится нечто побольше смелости и находчивости Алого Первоцвета, если только…

– Если только?..

У Маргариты захватило дыхание. Шовелен некоторое время молчал, наслаждаясь ее тревогой, и наконец добавил с любезной улыбкой:

– Ваша милость слишком серьезно относитесь к моим словам. Вы так трагично повторяете мое невинное «если только», как будто я приставил кинжал к вашему очаровательному горлу. Разве я не сказал вам, что я ваш друг? Дайте мне возможность доказать это!

– Вы убедитесь, что это нелегкая задача, – сухо сказала Маргарита.

– Все-таки я хочу попытаться и позволю себе идти прямо к делу. Если не ошибаюсь, вы думаете, что я стремлюсь послать на гильотину английского джентльмена, которого, поверьте, я глубоко уважаю? Не правда ли, это ваше мнение?

– Разумеется!

– Ни одна женщина не заблуждалась еще так сильно. Ваша милость должны верить, что эшафот – последнее место в целом мире, где мне было бы приятно видеть эту загадочную и неуловимую личность.

– Вы хотите дурачить меня? Если да, то ради чего? Зачем так лгать?

– Простите, это сама правда, клянусь честью! В мои расчеты вовсе не входит смерть сэра Перси Блейкни, мне лишь нужно уничтожить его. Верьте мне, я очень уважаю сэра Перси. Это такой настоящий джентльмен, остроумный, блестящий, неподражаемый щеголь. Отчего бы ему не украшать своим присутствием светские гостиные Лондона и Брайтона еще долгие-долгие годы?

Маргарита смотрела на него с нескрываемым изумлением. Неужели он усомнился в тождественности Перси с Алым Первоцветом?

– Мои слова кажутся вам загадкой, – продолжал Шовелен. – Однако такая умная женщина должна понимать, что, кроме смерти, есть еще другие способы уничтожить человека.

– Например, месье Шовелен?

– Отнять у него честь, – медленно произнес он.

В ответ ему раздался громкий горький смех.

– Отнять честь!.. Ха-ха-ха! Поистине ваша изобретательность превосходит самые смелые мечты! Ха-ха-ха! Сэра Перси Блейкни нельзя лишить чести!

Дождавшись, пока ее смех стихнет, Шовелен спокойно произнес:

– Может быть, – а затем добавил: – Не разрешит ли ваша милость проводить вас к тому окну? Вечер свежий, и то, чего я еще не договорил, лучше сказать ввиду этого уснувшего города.

Тон француза был вежливый, даже почтительный, без малейшей насмешки, и Маргарита, будучи заинтересована его намеками и не чувствуя никакого страха, молча поднялась со стула, подошла к окну и устремила взгляд в темноту. Шовелен молча протянул руку по направлению к городу, как бы приглашая Маргариту взглянуть на него. Она не отдала себе отчета во времени, но, по-видимому, было уже поздно, так как городок был погружен в глубокий сон. Мягкий свет луны серебрил крыши зданий. Направо Маргарита увидела угрюмую башню Беффруа, с которой как раз в эту минуту раздались глухие удары колокола, возвестившие десять часов вечера. Затем снова настала мертвая тишина.

Окно находилось в нижнем этаже крепости и выходило прямо на широкую тенистую дорогу, тянувшуюся вдоль городских стен. С того места, где стояла Маргарита, ей были видны крепостные валы, достигавшие здесь значительной ширины, метров в тридцать; по обеим их сторонам шла гранитная ограда, осененная двумя рядами старых вязов.

– Эти широкие валы составляют особенность Булони, – раздался рядом с Маргаритой голос. – В мирное время это прекрасное место для прогулки в тени деревьев; здесь назначают свидания возлюбленные… или враги.

Маргарита молча кивнула.

Немного помолчав, Шовелен спросил, приходилось ли ей слышать публичных глашатаев на городских улицах, и, получив утвердительный ответ, добавил:

– Для вашей милости крайне важно то, что теперь будут кричать на улицах.

– Почему это?

– Ваша милость представляете драгоценный залог, и мы принимаем все меры для вашей охраны.

Маргарите пришел на память отец Фуке, которого, вероятно, обеспокоило ее долгое отсутствие.

– Кажется, вами и вашими товарищами для этого сделано уже все возможное, – сказала она.

– Но не в такой мере, как было бы желательно. Нам известна смелость Алого Первоцвета, и мы не стыдимся признаться, что нас пугают его удачи, наглость и поразительная находчивость. Этому загадочному джентльмену ничего не стоит похитить старого священника и двоих детей, между тем как леди Блейкни на наших глазах может исчезнуть неизвестно куда. Не примите моих слов за признание собственного бессилия, – быстро оговорился он, заметив на ее лице слабый проблеск надежды, – ведь подобное признание есть первый признак силы. Наша заложница под надежной охраной, и Алый Первоцвет непременно попадет в наши руки, хотя в настоящую минуту еще находится на свободе.

– Ага, еще на свободе! – повторила Маргарита. – Неужели вы думаете, что вы и ваши товарищи, при всей вашей изобретательности, при помощи даже самого дьявола, можете помешать Алому Первоцвету, если он захочет освободить меня из ваших когтей?

– Может быть, и нет! – насмешливо произнес Шовелен. – Все будет зависеть от ваших личных чувств и от того, захочет ли английский джентльмен спасать свою собственную шкуру за счет других.

Маргарита невольно вздрогнула.

– Я знаю, – спокойно продолжал Шовелен, – что освободить и переправить в Англию леди Блейкни и священника Фуке с двумя детьми – пустяки для могущественного заговорщика, который только еще недавно вырвал из лионской тюрьмы целых двадцать аристократов. Не их имел я в виду, когда говорил о спасении собственной шкуры за счет других.

– Так кого же, месье Шовелен?

– Всю Булонь.

– Я вас не понимаю!

– Я сейчас все объясню. На долю Булони выпало большое счастье: ей приходится охранять важную заложницу, леди Блейкни, и захватить ее мужа. При неблагоприятном исходе дела Булонь должна понести наказание, в случае успеха – получить награду не в пример прочим. Слышите вы крик глашатая? Он объявляет о награде и наказании. Если Алый Первоцвет попадет в руки Комитета общественного спасения, объявляется общая амнистия всем уроженцам Булони, находящимся в настоящее время под арестом, и прощение всем булонцам, которым уже подписан смертный приговор. Мудрено ли, что каждый горожанин и каждая горожанка заинтересованы в поимке Алого Первоцвета? Здесь, – он указал на стол, – у меня есть сведения, что булонских уроженцев, заключенных в тюрьмах или осужденных на смерть, много и в здешних тюрьмах, и в парижских, и все они с нетерпением ожидают поимки Алого Первоцвета. Если же в тот день, когда этот заведомый английский шпион будет арестован, его жене удастся покинуть Булонь, Комитет общественного спасения сочтет этот город гнездом изменников и в наказание расстреляет в каждой семье ее кормильца!

– Только дьявол мог придумать такое! – с ужасом и отвращением воскликнула Маргарита.

– Между нами есть и дьяволы, – сухо подтвердил Шовелен, – но ведь от вас и этого неуловимого Алого Первоцвета зависит, чтобы эта угроза не была приведена в исполнение.

– Вы не посмеете этого сделать! – медленно произнесла Маргарита.

– Не обманывайте себя, прекрасная леди. Я допускаю, что эта прокламация звучит как простая угроза, но позвольте вас уверить, что если Алый Первоцвет не попадет к нам в руки, а вы будете похищены этим таинственным рыцарем и исчезнете из крепости, то мы, несомненно, расстреляем или гильотинируем всякого булонца, способного к работе, будь то мужчина или женщина.

Шовелен говорил со спокойной уверенностью, без малейшей напыщенности, и на его лице Маргарита читала холодную решимость, наполнявшую ее душу ужасом. Однако она старалась не показать ему охватившего ее безнадежного отчаяния: она знала, что от него нельзя ждать пощады.

– Думаю, леди Блейкни, – сказал он с усмешкой, – что ваш покорный слуга наконец перехитрил неуловимого до сих пор героя.

Шовелен спокойно отошел к столу, а Маргарита, измученная разговором, осталась у окна, прислушиваясь к крикам глашатая, раздававшимся все ближе; теперь она ясно различала, что он говорил об амнистии и прощении в награду за поимку Алого Первоцвета.

– Спите, граждане Булони! Все спокойно! – Это возглашал ночной сторож, сменивший умолкшего глашатая.

В городе настала тишина, только в некоторых окнах виднелся еще свет, и недалеко от окна, у которого стояла Маргарита, скрытая от ее взора углом дома, собралась небольшая кучка людей около ворот, ведущих во двор форта Гайоль. До Маргариты долетел неясный шум голосов, большей частью сердитых и угрожающих, а один раз она явственно расслышала слова «Английские шпионы!» и «На фонарь!».

– Булонские граждане охраняют сокровища Франции! – сухо заметил Шовелен с прежним жестким смехом.

– Наше свидание окончено? – с наружным спокойствием спросила Маргарита. – Могу я удалиться?

– Когда вам будет угодно, – насмешливо ответил он, видимо, любуясь ее красотой. – Неужели вы все-таки не верите, леди Блейкни, что у меня на сердце нет никакой вражды к вам или к вашему супругу? Ведь я сказал вам, что не хочу его смерти!

– И однако, отправите его на эшафот, как только он попадет в ваши руки.

– Я уже объяснил вам, что хочу лишь захватить его, а там уже от него будет зависеть, куда отправиться: под нож гильотины или вместе с вами на свою яхту.

– Вы хотите предложить сэру Перси на выбор: сохранить свою жизнь… взамен чего?

– Взамен его чести.

– Вы получите отказ!

– Посмотрим!

На звонок Шовелена явился солдат, который привел Маргариту. Шовелен встал со своего места и низко поклонился ей, когда она с гордо поднятой головой проходила мимо.

Как только Маргарита скрылась за дверью, из глубины комнаты послышалось громкое зевание, за которым последовал целый поток самых грубых ругательств, и из темного угла вылезла нескладная, с ног до головы покрытая еще пылью фигура и грузно уселась в кресло, на котором недавно сидела Маргарита.

– Ушла наконец проклятая аристократка? – хриплым голосом спросил этот человек.

– Ушла, – коротко ответил Шовелен.

– А вы чертовски много времени потратили на эту дрянь, – проворчал его собеседник. – Еще немного, и я пустил бы в ход свои кулаки.

– И сделали бы то, на что не имеете никакого права, гражданин Колло, – спокойно заметил Шовелен.

– Если бы со мной посоветовались, я при первой возможности свернул бы ей шею, – свирепо проворчал Колло.

– И Алый Первоцвет не попал бы в ваши руки, – ответил Шовелен. – Если бы его жены здесь не было, англичанин ни за что не сунул бы голову в ту западню, которую я ему так заботливо подготовил.

– Оттого-то я и настаивал на принятии всевозможных мер, чтобы эта женщина не убежала.

– Вам нечего опасаться, гражданин Колло: она отлично поняла, что наша угроза не пустая шутка.

– Не шутка? Вы правы, гражданин! Если эта женщина сбежит, клянусь, я сам стану управлять гильотиной и собственноручно отрублю головы всем мужчинам и женщинам Булони. А что касается проклятого англичанина, то – попади он только в мои руки – я застрелю его как бешеную собаку и освобожу Францию от поганого шпиона.

– Этим вы ничего не достигнете, так как он действует не один, а своим убийством вы только создадите ему славу героя, погибшего за свои благородные поступки.

– А все-таки вы до сих пор не поймали его, – фыркнул Колло.

– Это будет сделано завтра, после заката.

– Каким образом?

– Я приказал звонить к вечерней молитве в одной из запертых церквей, а он принял вызов на дуэль со мной на южном крепостном валу как раз в это время.

– Вы, вероятно, принимаете его за дурака? – сказал Колло.

– Нет, за безумно смелого искателя приключений. Он обязательно придет.

– И что будет дальше?

– На валу будут ждать двенадцать вооруженных людей, готовых схватить его при первом появлении.

– Чтобы немедленно расстрелять?

– Я предпочитаю получить его жизнь, имея в виду оружие, которое для него гораздо действеннее смерти.

– Что это за оружие, гражданин Шовелен?

– Бесчестье и осмеяние – взамен его жизни и жизни его жены.

– Вы, кажется, с ума сошли, гражданин, и оказываете республике плохую услугу, щадя жизнь ее величайшего врага.

– Щадя его жизнь? – расхохотался Шовелен. – Нет, гражданин, после всего этого в Англии этот человек, обожаемый, как какой-то бог, в один момент сделается посмешищем и предметом всеобщего презрения. Только тогда будем мы в безопасности от этой шайки английских шпионов, когда ее предводитель будет принужден в самоубийстве искать спасения от губительного презрения целого мира. А теперь не пойти ли нам спать? – предложил Шовелен, желавший поскорее остаться наедине с собой.

К его удовольствию, Колло что-то проворчал себе под нос, что выражало согласие, и, кивнув, вышел из комнаты.

Удобно усевшись в кресле, Шовелен предался приятным размышлениям.

– Ну, мой неуловимый герой, – шептал он, – мне сдается, что мы с тобой теперь расквитаемся! Бесчестье и осмеяние! – почти вслух повторял он, с наслаждением лакомки произнося эти слова, как вдруг до его слуха долетел знакомый беззаботный смех.

– Ради Бога, скажите, месье Шобертен, как намерены вы привести в исполнение эти приятные вещи?

В одно мгновение Шовелен был на ногах и с широко раскрытыми от изумления глазами смотрел на ярко освещенного луной сэра Перси, который в широком плаще, накинутом поверх его обычного элегантного костюма, спокойно сидел на окне.

– Услышав, как вы повторяли такие интересные слова, я не мог устоять от искушения заглянуть сюда, – хладнокровно пояснил сэр Перси. – Человек, разговаривающий сам с собой, находится в незавидном положении: он или дурак, или сумасшедший. Разумеется, эти эпитеты к вам не могут относиться, месье Шобертен… э… э… простите… Шовелен!

Одна его рука покоилась на рукоятке шпаги Лоренцо Ченчи, в другой он держал золотой лорнет.

Шовелен так растерялся, что даже не подумал позвать вооруженную стражу. Наконец, рассердившись на себя за собственное замешательство, он попытался подражать хладнокровию своего врага и прямо подошел к сэру Перси, причем, протянув руку, почти коснулся его плеча.

– Может, вы хотите завладеть моей ногой? – весело спросил Блейкни, протягивая ему ногу в изящном башмаке. – Это средство вернее, чем брать за плечо. А за другую ногу могут держать ваши шесть гвардейцев. Да не смотрите так на меня, я не призрак.

– Нет, сэр Перси, я вовсе не думаю, что вы собираетесь сбежать. Вы, вероятно, желали говорить со мной, если решились на такой поздний визит?

– Нет, я просто шел вдоль валов, думая о нашей завтрашней встрече, как вдруг увидел открытое окно. Подумав, что сбился с пути, я зашел сюда, чтобы узнать дорогу.

– К ближайшей камере, сэр Перси? – сухо спросил Шовелен.

– Все равно куда, лишь бы мне сесть удобнее, чем на этом жестком торчке. Здесь чертовски неудобно!

– Полагаю, сэр Перси, что вы сделали мне и моему товарищу честь, подслушав наши разговоры? Впрочем, у нас не было секретов. Мы говорили о том, о чем толкует весь город. Но кроме того, я беседовал и с леди Блейкни. Вы и этот разговор слышали?

По-видимому, сэр Перси не обратил внимания на вопрос: он был усердно занят чисткой своей шляпы.

– По таким шляпам вся Англия сходит теперь с ума, – проговорил он, – но мне они уже надоели. Когда вернусь в Лондон, употреблю все старания, чтобы придумать новый фасон.

– А когда вы думаете вернуться в Англию, сэр Перси? – с насмешкой спросил Шовелен.

– Завтра вечером, как только начнется прилив.

– Вместе с леди Блейкни?

– Разумеется! И с вами, если вам будет угодно удостоить нас своим обществом.

– Боюсь, леди Блейкни не будет в состоянии сопровождать вас.

– Вы меня поражаете, сэр! Кто же может ей помешать?

– Все те, чья смерть явится следствием бегства миледи из Булони… Разве вы не слышали о мерах, принятых для того, чтобы помешать миледи покинуть этот город без нашего разрешения?

– Нет, месье Шобертен, – спокойно ответил сэр Перси, – ничего не слышал. За границей я веду очень уединенную жизнь.

– Желаете узнать это теперь?

– Уверяю вас, это бесполезно, да и становится поздно.

– Сэр Перси, если вы не выслушаете меня, то через сутки ваша жена будет доставлена в Париж на суд Комитета общественного спасения, – твердо заявил Шовелен.

– Однако какая у вас быстрая лошадь! – любезно сказал сэр Перси. – А я всегда слышал, что французские лошади не в состоянии побить наших.

– Сегодня вечером я объяснил леди Блейкни, – продолжал Шовелен, – что, если она покинет Булонь, прежде чем Алый Первоцвет будет в наших руках, мы расстреляем по одному человеку из каждой семьи, и это обязательно будет кормилец семьи. Поэтому мы крепко сторожим леди Блейкни. Что касается Алого Первоцвета…

– То вам стоит лишь позвонить – и через минуту он уже будет под замком, не так ли?.. Но вам, как я вижу, ужасно хочется что-то сказать мне. Продолжайте, пожалуйста: ваше любезное внимание своей серьезностью начинает меня интересовать.

– Я хочу предложить вам сделку, сэр Перси. Желаете узнать условия?

– Я еще не знаю, что могу выиграть, но предположим, я интересуюсь лишь тем, что выигрываете вы… В чем же дело?

– Леди Блейкни в сопровождении вас и некоторых из ваших друзей, которые окажутся в Булони, будет завтра вечером отправлена в Париж и водворена в Тампль, в освободившееся помещение Марии Антуанетты; обращаться с нею будут совершенно так же, как с Марией Антуанеттой. Вы понимаете, что это значит? Дни, недели, может быть, месяцы нищеты и унижений. Подобно Марии Антуанетте, она ни на минуту не будет оставаться одна ни днем, ни ночью, будет постоянно в обществе солдат… Оскорбления, насмешки…

– Ах ты, поганый пес!.. Собака!.. Ведь я тебя за это убью!

Нападение было так неожиданно, что Шовелен не успел позвать на помощь.

– Грязный пес! – повторял Блейкни, сдавливая ему горло. – Я убью тебя, если ты не возьмешь назад своих слов!

Но Блейкни быстро опомнился, к бледным от гнева щекам снова прилила кровь, и он отшвырнул от себя француза, как надоедливое животное, и провел рукой по лбу.

Шовелен быстро оправился и принялся приводить в порядок помятый галстук.

– Вы ничего не выиграли бы, убив меня, сэр Перси, – проговорил он. – Судьба леди Блейкни совершилась бы бесповоротно, так как она в нашей власти, и никто из моих товарищей не знает, какое средство я хочу предложить вам для ее спасения.

Блейкни стоял теперь посреди комнаты, спокойно заложив руки в карманы.

– Я чуть не забыл, – сказал он, – ведь вы говорили о какой-то сделке?

– Предупреждаю вас, сэр Перси, я вовсе не желаю вашей смерти…

– Как странно! А я очень желаю вашей. По крайней мере одним гадом на земле будет меньше… Простите, я вас перебил!

– Постараюсь быть кратким, – начал Шовелен, не обращая внимания на слова Блейкни. – Но не угодно ли сесть? Что касается меня, то я всегда чувствую себя спокойнее, когда меня защищает стол с бумагами. Я не атлет, сэр Перси, и служу своей родине чаще пером, нежели кулаками.

Сказав несколько слов о том, что строгие меры, которые предполагалось применять в тюрьме к леди Блейкни, придуманы не им, Шовелен удивился, не услышав возражений, и, подняв глаза на Блейкни, увидел, что тот спит. С губ Шовелена сорвалось ругательство, и он крепко ударил кулаком по столу.

– Тысячу извинений, – сказал Блейкни зевая, – но я чертовски устал, а ваше предисловие было так страшно длинно! Признаю, спать во время проповеди неприлично, но я так устал!

Шовелен не знал, что ему делать, наконец он встал, подошел к двери, не теряя Блейкни из виду, бесшумно отворил дверь и быстро шепнул сержанту:

– Пошлите двух солдат немедленно привести сюда заключенную из камеры номер шесть.

Глава 10

Как только Маргарита вошла в комнату, сэр Перси встал и низко поклонился ей. Она сразу увидела мужа и поняла, что несчастье разразилось.

– Леди Блейкни, – начал Шовелен, отпустив солдат, – расставаясь с вами, я не ожидал, что так скоро буду иметь удовольствие видеть сэра Перси. Через двадцать четыре часа вы можете быть на вашей яхте, сэр Перси может сопровождать вас, так как не одобряет вашего пребывания в Париже. Я почти уверен, что он примет те условия, которые должен будет исполнить, прежде чем я подпишу приказ о вашем освобождении.

– Ты очень устала, дорогая, – сказал Блейкни, – не хочешь ли сесть?

Опускаясь в придвинутое им кресло, Маргарита тщетно старалась прочесть что-нибудь на лице мужа.

– Это просто обмен подписей, – продолжал Шовелен. – Вот здесь приказ о разрешении сэру Перси Блейкни и его жене беспрепятственно покинуть Булонь. Можете быть спокойны, – прибавил он, – все в порядке, недостает только моей подписи. Эта бумага вступит в действие немедленно после того, как сэр Перси собственноручно подпишет письмо по тому образцу, который я ему дам. Документ будет в виде письма. Вот оно:

«Гражданин Шовелен! При условии получения мною суммы в миллион франков и прекращения начатого против меня странного обвинения в заговоре против Французской республики, я готов сообщить Вам имена и намерения лиц, которые входят в Лигу Алого Первоцвета и которые даже теперь составили заговор с целью освобождения гражданки Марии Антуанетты и ее сына и возведения их на французский престол. Вам известно, что, считаясь вождем кружка англичан, не сделавших ни Французской республике, ни французскому народу никакого существенного вреда, я в действительности открыл Вам несколько роялистских заговоров и довел наиболее упорных заговорщиков до гильотины. Меня удивляет, что Вы не соглашаетесь на ту сумму, которую я прошу на этот раз за очень важное сообщение, тогда как Вы платили более крупные суммы за дела, не представлявшие для меня таких затруднений. Для того чтобы приносить существенную пользу Вашему правительству как в Англии, так и во Франции, я должен располагать большими деньгами для придания моему дому блеска, соответствующего моему званию. Если бы я оказался вынужденным вести иной образ жизни, я не мог бы вращаться в той среде, к которой принадлежат все мои друзья и в которой, как Вам известно, получают начало все роялистские заговоры. Надеясь через сутки получить благоприятный ответ на свою справедливую просьбу, я немедленно сообщу Вам требуемые имена.

Имею честь остаться Вашим, гражданин, покорным слугой»…

Не успел Шовелен кончить чтение, как в комнате раздался громкий веселый смех: это сэр Перси от души хохотал, откинув назад голову.

– Чудное письмо! – воскликнул он. – Клянусь, что если бы я подписал такое письмо, да еще по-французски, то никто не поверил бы, что я могу так великолепно объясняться.

– Я и это все обдумал, сэр Перси, – сухо заметил Шовелен, – и во избежание всяких сомнений в подлинности письма ставлю условием, чтобы каждое слово было вами собственноручно написано при мне, в этой самой комнате, в присутствии леди Блейкни, моего товарища и по крайней мере еще полдюжины лиц по моему выбору.

– Это чудесно придумано, – подтвердил сэр Перси, – но хотелось бы знать, что будет дальше с этим интересным посланием? Простите мое любопытство, но я вполне естественно тревожусь об этом… А ваша изобретательность превосходна!

– Дальнейшая судьба этого письма очень незатейлива… Копия с него будет помещена в «Газетт де Пари» с интересными заглавиями. Я думаю, вам, сэр, нельзя опасаться забвения, мы постараемся, чтобы письмо получило заслуженную известность.

– Я не сомневаюсь, месье… э-э… Шобертен, в вашем замечательном умении с любезным видом обливать людей грязью, – сказал Блейкни. – Но… я перебил вас – простите! Продолжайте, прошу вас!

– Я уже почти все сказал. Все меры будут приняты, чтобы вы не могли впоследствии отречься от своего письма. Вы напишете его в присутствии свидетелей и получите деньги из рук одного из моих товарищей, на глазах у всех… И все будут знать, что ваша роль предводителя известного кружка служила только для прикрытия вашей настоящей деятельности – оплачиваемого шпиона французского правительства.

– Замечательно остроумно придумано! – повторил сэр Перси.

– Прибавлю еще, – заговорил опять Шовелен, стараясь казаться спокойным, хотя его голос слегка дрожал от сознания удачи, – что теперь во всей Франции предполагаются торжества в честь новой религии. Эти празднества начнутся в Булони, имевший счастье захватить Алый Первоцвет, причем богиню новой религии – Разума – будет изображать известная вам мадемуазель Кандейль…

– У вас тут будет очень весело, черт возьми!

– Да, весело, – воскликнул Шовелен с каким-то диким торжеством, – потому что мы своими глазами увидим то, что должно наполнить радостью сердце каждого честного патриота. Не смерти Алого Первоцвета добивались мы, а его унизительного поражения и бесчестия! Вы спросили меня, каким образом намерен я осуществить это, теперь вы это знаете: заставив вас написать письмо и взять из наших рук деньги, которые навсегда опозорят вас как лжеца и доносчика и покроют вас несмываемым бесчестьем…

– Черт побери, – любезно прервал его сэр Перси, – как вы удивительно владеете английским языком! Если бы я наполовину так хорошо владел французским!

В эту минуту Маргарита медленно, как автомат, поднялась со своего места, чувствуя, что не в силах больше выдержать.

– Кажется, наш разговор немного утомил вас, – с вежливым поклоном произнес сэр Перси. – Будьте так добры, месье, прикажите проводить миледи в ее комнату.

– Перси! – невольно воскликнула Маргарита, и в этом скорбном призыве выразилось все, что она выстрадала в последнее время.

На губах Шовелена промелькнула довольная улыбка. Блейкни быстро сделал шаг назад, и это движение привело Маргариту в себя. Устыдившись, что на минуту выдала свои чувства, она гордо подняла голову и с нескрываемым презрением взглянула на своего непримиримого врага. Сэр Перси позвонил в стоявший на столе колокольчик.

– Простите за самовольство, – вежливо произнес он, – но миледи слишком утомлена и нуждается в отдыхе.

Маргарита бросила ему благодарный взгляд и, проходя к двери в сопровождении солдата, протянула мужу холодную как лед руку. Перси поцеловал ее, низко склонившись перед женой. Только теперь почувствовала она, как дрожала эта красивая аристократическая рука.

Как только Маргарита скрылась за дверью, сэр Перси обратился к Шовелену:

– Что вы хотели еще сказать?

– Мне больше нечего говорить, – отозвался Шовелен. – Мои условия вам вполне ясны, не так ли? Если письмо не будет написано, вашей жене предстоит долгое, унизительное заключение в Тампле и как счастливый исход – гильотина. Я прибавил бы то же самое и для вас, но, должен отдать вам справедливость, вы об этом вовсе не заботитесь.

– Вы ошибаетесь – это меня очень интересует. Я вовсе не желаю кончить жизнь под ножом гильотины. Скверная, неудобная вещь – ваша проклятая гильотина! Мне говорили, что волосы стрижет неумелый цирюльник. Брр!.. А мысль о национальном празднестве мне очень нравится. Кстати, к какому времени должно быть готово мое письмо?

– Когда вам будет угодно, сэр Перси.

– «Мечта» должна сняться с якоря в восемь часов. Вам удобно будет получить письмо за час до этого?

– Разумеется, сэр Перси, если вы пожелаете воспользоваться моим гостеприимством в этом неудобном помещении до завтрашнего вечера.

– Благодарю вас!

– Должен ли я понять, что вы…

– Что я принимаю ваши условия, любезный? – ответил Блейкни, звонко смеясь. – Черт возьми, говорят вам – я согласен! Я напишу и подпишу письмо, а вы позаботьтесь, чтобы паспорта и деньги были готовы. В семь часов, вы сказали? Чему вы изумляетесь, любезный? А теперь, ради всех демонов ада, дайте мне ужин и постель, признаюсь, я чертовски устал!

Сэр Перси без дальнейших разговоров позвонил, продолжая громко смеяться, затем его смех внезапно перешел в страшную зевоту, и, бросившись на стул и вытянув свои длинные ноги, он положил руки в карманы, после чего через минуту уже крепко спал.

Глава 11

На улицах Булони собирались толпы недовольного, угрюмого народа. Прокламация была прочтена как раз в то время, когда мужчины покидали таверны, намереваясь идти по домам. Принесенные ими известия произвели удручающее впечатление. О сне никто и не думал. В каждой семье дрожали за жизнь того, кто заботился о ее питании. Сопротивление жестокому приказу было бы бесполезно, да об этом и не подумал никто из смиренных, невежественных рыбаков, изнуренных вечной борьбой за существование. Кроме того, отовсюду доходили слухи о жестоком подавлении всякого сопротивления правительственной власти, и никто из жителей Булони не решился бы поднять голос против варварского наказания за неудачу правительственных чиновников.

Однако все мужское население отправилось к форту Гайоль убедиться, что за заложницей учрежден надежный надзор. Внутри здания все было темно, только одно окно было освещено, и из него слышался чей-то веселый голос, говоривший на непонятном языке, похожем на английский. На дубовых воротах, ведущих на тюремный двор, была прибита прокламация, тускло освещаемая соседним фонарем.

Против этих ворот и остановились пришедшие и простояли всю ночь, не надеясь на приставленных от города часовых. Перед рассветом пошел частый дождь, до костей вымочивший добровольных сторожей, но они не обращали на него внимания, будучи заняты мыслью: «Нельзя спать, а то узница сбежит».

Вдруг тяжелые ворота отворились, и из тюремного двора вышли несколько солдат, все рослые и сильные как на подбор, и прошли мимо часового, который отдал им честь. Они окружали какого-то худощавого человека во всем черном, с трехцветным шарфом на поясе.

– Кто это? – шепотом спросил кто-то.

– Это тот человек, которого прислали из Парижа, – ответил старшина рыбаков, – друг Робеспьера, его сам губернатор должен слушаться.

– Что делают здесь эти люди? – спросил Шовелен, проходя мимо собравшихся булонцев.

– Они сторожат, чтобы женщина не сбежала, гражданин, – ответил тот, к кому Шовелен обратился с вопросом.

Этот ответ заставил Шовелена самодовольно улыбнуться.

Когда он со своей стражей удалился, толпа продолжила напряженно следить за зданием тюрьмы. На старой башне Беффруа пробила полночь, последний свет в башне погас, и все погрузилось в глубокий мрак.

За немногими исключениями в эту ночь никто не ложился спать: мужчины сторожили у тюрьмы, а женщины, сидя дома, с тревогой прислушивались к каждому звуку, нарушавшему тишину.

Под утро Огюст Моле, городской глашатай, с колокольчиком в руках стал ходить по улицам в сопровождении двух солдат, крича:

– Граждане Булони, просыпайтесь! Просыпайтесь и слушайте! Правительство повелело, чтобы сегодня был день всеобщего веселья и радости! Нечего бояться, что женщина убежит из тюрьмы. Вчера вечером сам Алый Первоцвет был заключен в тюрьму.

– Кто это – Алый Первоцвет? – спросил кто-то.

– Английский шпион, друг аристократов, – пояснил Огюст. – И Комитет общественного спасения так рад этому, что объявляет прощение всем заключенным в тюрьмах жителям Булони, помилование всем приговоренным к смерти уроженцам Булони и разрешает всем желающим покинуть город и отправиться куда кому угодно, без паспортов и каких бы то ни было формальностей!

Объявление было встречено молчанием, никому не верилось в такое счастье, особенно так скоро после предыдущего жестокого приказа.

Затем Огюст Моле объявил об упразднении Бога, который, как аристократ и тиран, должен быть низложен, и напомнил о том, что народ должен быть благодарен Робеспьеру, приславшему из Парижа такой милостивый приказ.

Прокричав «ура» гражданину Робеспьеру и Французской республике, граждане, забыв недавние тревоги, тут же начали составлять план праздника с костюмированными процессиями, музыкой и танцами.

Как только на башне Беффруа пробило шесть часов, улицы наполнились пестрой толпой, которая, предшествуемая барабанщиком и трубачами, с пением «Марсельезы», отправилась вокруг города, причем не была забыта и торжественная красная колесница, на которой восседала богиня Разума, гражданка Дезире Кандейль, вся в белом, с чудным бриллиантовым ожерельем на шее.

А вдоль крепостных валов понемногу собирались немногочисленные молчаливые группы в ожидании обещанного пушечного выстрела со старой башни Беффруа. Это были матери, сестры и невесты заключенных, явившиеся встретить освобожденных узников, которым ради поимки английского шпиона было обещано прощение и которые сегодня вечером могли покинуть родной город и без всяких задержек и затруднений имели право отправиться на все четыре стороны.

Что касается Шовелена, то весь этот день он провел в большой тревоге. Он перевел Маргариту в комнату рядом с той, где должен был разыграться последний акт задуманной им драмы. Приказав обставить новое помещение как можно удобнее, он два раза приходил справляться, не нужно ли Маргарите чего-нибудь, причем сообщал ей, что сэр Перси чувствует себя хорошо.

Расставаясь со священником Фуке, верным товарищем ее в течение долгих мучительных часов заключения, леди Блейкни с рыданиями упала перед ним на колени.

– Если бы я могла хоть на одну минуту увидеть его! – рыдала она. – Если бы я только могла что-нибудь узнать!

– Богу все известно, – тихо проговорил старик. – И может быть, он все устроит к лучшему.

Призвав к себе сержанта Эбера, своего верного друга, Шовелен приказал ему отворить запертую по приказанию Конвента церковь Святого Иосифа и осмотреть, в порядке ли веревки у колоколов, чтобы можно было в назначенное время подать условный сигнал. Отца Фуке приказано было привести в комнату, где сэр Перси будет писать свое знаменитое письмо, и внушить ему, чтобы он наблюдал за всем происходящим, а когда Шовелен подаст знак, поспешил в церковь Святого Иосифа и звонил к вечерней молитве.

И священник, и леди Блейкни должны были явиться незадолго до семи часов.

Около них все время должна была находиться стража с самим Эбером во главе.

Отдав эти приказания, Шовелен не мог отказать себе в удовольствии взглянуть на сэра Перси, о котором он уже не раз справлялся в течение дня, причем ему каждый раз неизменно отвечали, что узник здоров, мало ест, но много пьет: по крайней мере он несколько раз посылал за вином.

Шовелен нашел Блейкни дремлющим на постели. В воздухе чувствовался винный запах, на столе рядом с пустыми бутылками лежало несколько листов бумаги, на одном из которых было написано начало письма.

Шовелен взял в руки бумагу, как вдруг позади него раздался сонный голос:

– На кой черт с этим спешить, месье… э… э… Шобертен? Еще успеется! Я, право, не так пьян, как вы думаете!

Шовелен от такой неожиданности даже выронил из рук бумагу.

– Когда же это письмо будет готово, сэр Перси? – спросил он.

– А когда «Мечта» должна поднять якорь? – спросил, в свою очередь, сэр Перси, с трудом шевеля языком.

– На закате, сэр Перси!

– На закате… – пробормотал сэр Перси, снова растягиваясь на постели и громко зевая. – Я не… опоздаю… я вовсе не так пьян… как вы думаете.

И он заснул, а Шовелен, выйдя от него, приказал, чтобы ни под каким видом ему не приносили больше вина.

«За два часа он проспится, – рассуждал Шовелен, – и тогда будет в состоянии написать письмо твердой рукой».

Наступил темный вечер. В большой комнате нижнего этажа царило тягостное молчание. Хотя окно было открыто, в комнате было душно и пахло нагаром от горевших на столе сальных свечей.

Вдоль стен неподвижно стоял ряд солдат в темно-синих мундирах, с примкнутыми штыками, а недалеко от стола пятеро человек в таких же мундирах, с сержантом Эбером во главе, охраняли Маргариту и старого священника. Отец Фуке не вполне ясно понял наскоро данные ему указания, но обрадовался возможности еще раз позвонить к вечерней молитве в своей любимой церкви. Когда его грубо втолкнули в комнату, он спокойно вынул из кармана четки и принялся читать про себя молитвы. Возле него сидела Маргарита, неподвижная, в длинном плаще, с накинутым на голову капюшоном, отчасти скрывавшим ее лицо.

– Если женщина двинется с места или закричит, – сказал Колло д\'Эрбуа, – заткните ей рот!

Эбер стоял рядом с леди Блейкни, держа наготове кляп и тяжелый плащ, а двое солдат держали ее за плечи.

За столом в своем широком плаще, из-под которого виднелся щегольской костюм, сидел сэр Перси, старательно перелистывая черновик, данный ему Шовеленом. По одну его сторону стоял Шовелен, по другую – Колло д\'Эрбуа, с жадностью следившие за его работой.

Вдруг среди мертвой тишины послышался отдаленный шум и гул, как будто от раскатов грома: это приближались веселящиеся граждане Булони с пением, музыкой и барабанным боем.

Услышав этот шум, сэр Перси на мгновение остановился и сказал, обращаясь к Шовелену:

– Я почти кончил!

Всеобщее напряжение становилось невыносимым. Маргарита не сводила глаз с лица мужа, чувствуя, что наступает решительный момент. Старый священник, закончив читать молитвы, дружески пожал ее холодную руку.

Между тем пестрая толпа в самых разнообразных костюмах уже собралась под самым окном, требуя, чтобы ей показали английского шпиона. Шум и гам стояли невообразимые.

Колло приказал запереть окна и оттеснить толпу, но та не подавалась, а когда солдаты хотели запереть окно, двадцать дюжих кулаков разбили стекла.

– Я не могу писать при таком шуме, – сказал сэр Перси. – Прогоните этих дьяволов!

– Они не уйдут… Они хотят видеть вас…

– Хотят видеть меня? – со смехом повторил сэр Перси. – Что же, пусть посмотрят!

Он быстро дописал письмо, сделал смелый росчерк под своим именем и, слегка придерживая рукой бумагу, на которой писал, отодвинулся от стола.

У Шовелена сердце готово было разорваться от сильного волнения.

– Черт побери! Ну, пусть посмотрят на меня! – И сэр Перси, выпрямившись во весь свой огромный рост, схватил в каждую руку по тяжелому оловянному подсвечнику и высоко поднял их над головой.

– Письмо! – хрипло прошептал Шовелен. Но прежде чем он успел протянуть за письмом руку, Блейкни с размаху кинул оба подсвечника на пол. Те с грохотом покатились в разные стороны, свечи погасли, и комната в одно мгновение погрузилась во мрак.

В толпе раздался крик. Все только на один миг увидели какую-то гигантскую фигуру, которая, стоя с вытянутыми руками, показалась неестественно огромной, а в следующий миг все уже исчезло в темноте. Охваченные суеверным страхом, пьеро и пьеретты, паяцы и коломбины, вместе с барабанщиками и трубачами пустились бежать куда глаза глядят.

В темной комнате воцарилась страшная суматоха. Кто-то крикнул: «К окну!» – и все не долго думая бросились через окно преследовать – но кого? Преследователи и сами не знали, однако в одну минуту комната почти опустела.

– Где письмо? – кричал Шовелен. – Ко мне, Колло! Письмо в его руках!

В темной комнате послышался шум борьбы, затем раздался торжествующий голос Колло:

– Письмо у меня! В Париж!

– Победа! – отозвался ликующий голос Шовелена. – Скорее звонить к вечерней молитве! Эбер, отправляйте священника звонить!

Колло д\'Эрбуа инстинктивно нашел дверь, кликнул своих спутников и вышел во двор, откуда вскоре послышались шум и бряцание оружия, затем стук копыт быстро удалявшихся лошадей показал, что отряд понесся к Парижу.

Шовелен со вздохом облегчения опустился в кресло, нисколько не заботясь о судьбе сэра Перси и его жены – ведь письмо было уже по дороге в Париж. Вдруг его слух был поражен каким-то странным звуком. Не различая ничего в окружающей темноте, Шовелен по стене добрался до двери в коридор, возле которой слабо мерцала маленькая масляная лампа, снял ее со стены и вернулся в комнату. Из темноты перед ним выступила огромная фигура сэра Перси. Он с улыбкой смотрел на Шовелена, держа в руке одну из шпаг Лоренцо Ченчи.

– Наступили день и час, назначенные для нашей дуэли, – произнес он. – А вот и южный крепостной вал, если не ошибаюсь. Угодно вам будет приступить?

При виде этого человека Шовелен почувствовал в душе смертельный холод и побледнел как полотно. В наступившей тишине отчетливо донеслись звуки церковного колокола, призывавшие к молитве.

Шовелен с трудом овладел собой.

– Довольно, сэр Перси! – резко сказал он. – Вы прекрасно знаете, что я никогда не имел намерения драться с вами этими отравленными шпагами, и…

– Да, я это знал, месье Шовелен! Но знаете ли вы, что я имею намерение убить вас… как собаку? – И, отбросив шпагу, Блейкни наклонился над маленькой фигуркой Шовелена, которого мог отправить на тот свет одним ударом своего могучего кулака.

Однако Шовелен не испытывал больше ни малейшего страха.

– Если даже вы убьете теперь меня, сэр Перси, – спокойно сказал он, – вы не сможете уничтожить письмо, которое гражданин Колло д\'Эрбуа в настоящую минуту везет в Париж!

От этих слов настроение сэра Перси мгновенно изменилось, и он разразился самым добродушным смехом.

– Ну, месье… э-э… Шобертен, – весело воскликнул он. – Это всего остроумнее! Вы слышите, дорогая? Черт возьми! Да я просто умру от смеха!.. Месье думает… нет, это чертовски остроумно! Месье думает, что английский джентльмен станет бороться, валяясь на полу, для того чтобы отдать злополучное письмо!

– Сэр Перси! – прошептал Шовелен, томимый страшным предчувствием.

– Вы положительно меня изумляете, – продолжил сэр Перси, вынимая из кармана смятую бумагу и показывая ее Шовелену. – Вот письмо, которое я писал, чтобы выиграть время. Однако вы гораздо глупее, чем я думал, если предполагали, что я могу дать бумаге какое-нибудь иное назначение, кроме вот этого! – И он резким движением ударил Шовелена бумагой по лицу. – Хотите знать, месье… э-э… Шобертен, какое письмо везет в Париж ваш друг гражданин Колло? Оно короткое и написано стихами – я написал его сегодня, пока вы думали, что я пьян. Нет, вино было все вылито за окно, я недаром сказал, что не так пьян, как вы думаете… Так вот содержание парижского письма:

Алый Первоцвет мы ищем впопыхах —

Где ж он? На земле? В аду? Иль в небесах?

Франция давно охотится за ним,

Но Цветок проклятый все ж неуловим!

– Стихи недурны и в переводе, вероятно, доставят большое удовольствие вашему другу, гражданину Робеспьеру.

Пока Блейкни говорил, послышался в третий раз звон к вечерней молитве, а в гавани прогремела пушка. Теперь каждую минуту мог вернуться Эбер или кто-нибудь из солдат, и сэру Перси пора было подумать о бегстве. Схватив Шовелена за плечи, он быстро оттащил его в ту сторону, где незадолго перед тем сидели Маргарита и отец Фуке. При помощи веревки, плаща и кляпа, приготовленных для леди Блейкни, сэр Перси, хорошо отдохнувший в этот день, в одну минуту сделал из бывшего французского уполномоченного при английском дворе бесформенный узел, не способный ни двигаться, ни звать на помощь, а затем отнес его в ту комнату, где целый день страдала Маргарита. Уложив Шовелена на постель, он несколько мгновений смотрел на него с какой-то смесью сострадания и презрения, а перед уходом невозмутимо вынул из кармана клочок бумаги и вложил его в дрожащие пальцы своего врага. На бумаге были нацарапаны четыре строки стихов, которые через сутки должны были прочесть Робеспьер и его товарищи. Затем Блейкни не спеша вышел из комнаты.

Когда он вернулся в комнату, где писал письмо, Маргарита стояла у окна, опершись изящной рукой на спинку стула, вся ее фигура выражала страстное ожидание. С той минуты как ее муж схватил подсвечники, она уже поняла его намерения и все время была наготове помочь ему в случае нужды. Мужество ни на минуту не изменило ей. Стоя в стороне, она чутко прислушивалась к тому, что происходило в окружавшей ее темноте. Только тогда, когда смертельный враг ушел с ее пути, она появилась из своего темного угла и подошла к столу, освещенному лампой.

Войдя в комнату, Блейкни в дверях остановился, как будто радость видеть любимую женщину была ему не под силу. В следующую минуту Маргарита уже была в его сильных объятиях, все тревоги вмиг забылись. Перси помнил одно – она его любит, а он ее боготворит.

Вдруг в окно послышался трижды повторенный крик морской чайки.

– Это, должно быть, Тони, – сказал сэр Перси, осторожно поправляя капюшон на голове жены.

– Лорд Тони? – прошептала она, словно пробуждаясь от сна.

– Ну да, Тони, и с ним еще кое-кто, я велел им быть наготове сегодня вечером, как только в крепости все успокоится.

– Значит, ты был так уверен в успехе? – с изумлением спросила Маргарита.

– Да, – просто ответил сэр Перси.

Затем он подвел жену к окну и поднял над подоконником, окно было невысоко над землей, и две пары сильных рук осторожно помогли Маргарите встать на ноги. Потом Блейкни сам спокойно вылез из окна, и все отправились к воротам крепости. На крепостных валах никого уже не было, веселящиеся граждане были далеко, лишь изредка попадались одинокие пешеходы с узлами, спешившие воспользоваться разрешением покинуть город, где гильотина поглотила уже немало жертв.

Вдруг маленькая группа наткнулась на кучку солдат, в нерешимости стоявших возле открытых ворот форта.

– Смотри-ка, англичанин! – тревожно сказал один из солдат.

– Должно быть, едет домой, в Англию, – лениво ответил товарищ.

Все ворота были отворены при первых звуках церковного колокола, и всем было известно, что всякий желающий мог беспрепятственно ехать куда желал, а о постигшей планы Шовелена неудаче не знал никто в Булони, поэтому маленькая группа, состоявшая из сэра Перси, Маргариты, лорда Энтони Дьюхерста и милорда Гастингса, спокойно миновала городские ворота. Там их ожидали лорд Эверингем и сэр Филипп Глайнд, встретившие отца Фуке около церкви и проводившие его из города, между тем как Франсуа и Фелисите со своей матерью находились под охраной других членов Лиги.

– Мы все участвовали в процессии, наряженные в разные лохмотья, – объяснил лорд Тони Маргарите, пока все они быстро направлялись к гавани. – Мы сами не знали, что нам придется делать, знали только, что нам надо смешаться с толпой и около времени, назначенного для дуэли, быть недалеко от южного крепостного вала. Увидев Блейкни с подсвечниками, мы догадались, в чем дело, и каждый отправился на назначенное ему место. Все это было весьма и весьма просто.

Сэр Тони говорил весело и как бы шутя, но сквозь эту шутливость проглядывали восторг и гордость солдата, восхищающегося смелостью и заслуженной славой своего вождя.

Шлюпки с яхты «Мечта» уже ожидали их в гавани, и, когда они отчалили и гребцы налегли на весла, старый аббат Фуке принялся читать свои молитвы под мягкий аккомпанемент морских волн. Спасение свое и своих близких, их радость и счастье он принял с такой же смиренной кротостью и покорностью, с какой готовился встретить смерть, но тонкое, любящее ухо Маргариты уловило, что в конце молитвы он просил милосердного Бога принять под свой покров нашего английского спасителя…

Только один раз вернулась Маргарита к этому ужасному периоду своей жизни. Она бродила с мужем по каштановой аллее в чудном Ричмондском парке. Был вечер, воздух был наполнен запахом мокрой земли, облетевших роз и увядающей резеды. Положив дрожащую руку на руку мужа, Маргарита полными слез глазами взглянула ему прямо в лицо и прошептала:

– Ты простил, Перси?

– Что, дорогая?

– Тот ужасный вечер в Булони. Выбор, предложенный тебе врагом. Его страшное «или – или». Ведь это я все навлекла на тебя. Это было по моей вине.

– За это, дорогая, я должен благодарить тебя.

– Меня благодарить?

– Без этого вечера в Булони, – сказал Блейкни, сделавшись вдруг серьезным, – без предложенного мне этим дьяволом выбора я никогда не узнал бы, как ты для меня дорога.

При одном воспоминании о той тревоге, о пережитом в тот вечер унижении его голос сделался резок, и он невольно сжал кулаки.

Маргарита еще теснее прижалась к нему и, положив голову ему на грудь, мягко спросила:

– А теперь?

– Теперь я это знаю, – еще серьезнее ответил Алый Первоцвет, крепко прижимая любимую жену к своей груди.

Примечания

1

Бывшие, прежние ( фр .).

2

Пимпернел – английское название цветка из семейства розоцветных; все разновидности пимпернелы имеют ярко-красные цветы и обладают свойством останавливать кровь. Таковы кровохлебка, красноголовник и др. Автор романа избрал красную пимпернелу эмблемой борьбы с кровопролитием.

3

Incroyable – «невероятный» – прозвище франтов времен Директории.

4

Пароль; здесь – в смысле «указания».

5

Любовными записочками ( фр .).

6

Дорогая, любимая ( фр .).

7

Проклятый аристократ ( фр. ).

8

Знак полицейской власти.

9

Так называли после казни Людовика XVI Марию Антуанетту.

Content

Баронесса Эмма Орчи
Рыцарь любви (сборник)

Рыцарь любви

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 1 2

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Во имя любви

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Тревоги любви

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11